КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 419946 томов
Объем библиотеки - 567 Гб.
Всего авторов - 200472
Пользователей - 95473

Впечатления

кирилл789 про Стриковская: Воплощение (СИ) (Фэнтези)

класс. других слов нет.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Блесс: Подружка невесты или... ветеринара вызывали? (Любовная фантастика)

ну, в общем "неплохо".
после ужасов снежной сашки и ирки успенской, очень даже неплохо. на "отлично" не тянет, извините.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Бегом за неприятностями 2 (Фэнтези)

вторая книга понравилась чуть больше первой.)
как-то здесь всё законченно и удачнее для героев.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
greysed про Назимов: Охранитель (Альтернативная история)

бред сумасшедшего

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
greysed про Малыгин: Лётчик (Альтернативная история)

хреновина лютая

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
каркуша про Звездная: Долг Ранмарна (Любовная фантастика)

Похоже, что это не вторая книга, а ее маленький кусочек. Или зарисовка... Потому что внятного сюжета не видно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про серию Дети Великого шторма

Прекрасная истинно фэнтезийная серия. Явно женское фэнтези, но ничего общего с современным широко распространённым жанром ЛФР не имеет. Очень эмоциональные мощные произведения. Стиль изложения не простой, рваный, с поэтической составляющей. Язык красивый, богатый, насыщенный. По стилю изложения (не по содержанию) творчество Осояну напомнило мне книги Анастасии Парфёновой и Вероники Ивановой. По содержанию немного перекликается с творчеством Робин Хобб.
Прочитал с большим удовольствием, но огульно рекомендовать не буду, поскольку, повторюсь, повествование не простое, многоплановое. Возможно, не каждому хватит терпения вчитаться, почувствовать внутреннюю симфонию рассказанной истории. Но рискнуть попробовать настоящим любителям полноценного фэнтези всё же рекомендую. однако, если после прочтения четверти первого тома цикла Вы так и не ощутите прелесть поэтики этого эпоса, вероятно, имеет смысл отложить книгу на время или навсегда.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Переворот [сборник] (fb2)

- Переворот [сборник] (а.с. Черная кошка) 1.99 Мб, 471с. (скачать fb2) - Александр Александрович Щелоков

Настройки текста:



Щелоков А. А. Переворот: Повести




(Серия «Черная кошка »)



Переворот Повесть




Весна. Свежая зелень лесов. Утренние туманы над тихой рекой. Звенящие табуны комаров. И соловьиное пение — праздник птичьей любви.

Биолог Валерий Синицын выбрал позицию в пойме Истры. Сюда он приехал засветло. Прилег на траву, осторожно подполз к зарослям тальника и ольхи. Стараясь не шелохнуть листву, подсунул магнитофон к корневищу разлапистого куста. Сделав это, стал отползать, разматывая за собой тонкий провод управления.

Удалившись от куста метров на десять, Синицын встал, отряхнул колени и, чуть сгибаясь, двинулся к берегу. Спрыгнул с небольшого обрывчика на прибрежный песок, облегченно вздохнул. Подготовка охоты за соловьиной песней прошла удачно. Теперь оставалось дождаться сумерек, чтобы записать певуна.

Присев на раскладной стульчик, Синицын отщелкнул замок-«молнию» вместительной спортивной сумки, достал белую пластмассовую коробочку, в которой лежали бутерброды, и принялся есть. Жевал медленно, с чувством, толком и расстановкой, наслаждаясь на свежем воздухе духмяным пшеничным хлебом и вареной колбасой, в меру приправленной чесночком.

Медленно темнело. Стих ветерок, и откуда-то сразу появились комары. Они гнусно зудели над ухом, не обращая внимания на прицельные шлепки ладонью, садились на лоб, щеки, на шею. Чертыхнувшись несколько раз, Синицын достал из сумки накомарник и надел его на голову.

За леском, который гребенкой чернел вдали, поднималась ранняя луна — бледный серпик, с острым нижним рожком, на который можно было повесить ведро с водой — к хорошей погоде.

Дожевывая хлеб, Синицын вдруг замер. В кустах, где он установил магнитофон, пробуя голос, щелкнул соловей. Должно быть, остался собой доволен, на мгновенье умолк и начал песню с начала. Над тишиной реки и полей разнесся громкий ликующий перелив: «фьюить, трр-юп-юп-трр, фить-фить, трр…»

* * *

Два черных «мерседеса» на сумасшедшей скорости по «зеленой улице», открытой постами автоинспекции, — и какой государственный деятель не любит быстрой езды на казенной машине? — пронеслись по Кутузовскому проспекту. В районе станции «Кунцево» свернули на Рублевское шоссе и вылетели по нему за городскую черту. Промчавшись через поселок Жу-ковку, машины свернули на север в сторону Ильинского, миновали высокий красивый мост через реку Москву и покатили в сторону Петрова-Дальнего. Прокатив мимо глухих зеленых заборов барских дач, машины оказались в долине Истры, хорошо просматриваемой во все стороны. Взяв чуть вправо от асфальтовой ленты, один из «мерседесов» съехал на обочину и остановился. Второй автомобиль проехал дальше и исчез в темноте.

Хлопнули дверцы, и из первого «мерседеса» вышли двое. Один — высокий, плечистый, в черном плаще с теплой подстежкой и без головного убора. Второй ростом пониже, в синей синтетической куртке, в черном берете, сдвинутом на глаза. Худое нервное лицо, делавшее его похожим на хитрого лиса, в синеве сумерек казалось мрачно-суровым.

Оба неторопливо спустились в пойму и, не сговариваясь, остановились возле кустов. Высокий молчал, предоставив право начать беседу лисьелицему, и тот ее начал:

— Разговор длительный, генерал. Если вы к нему не готовы, вернемся к машине и уедем. Но, если начнем его…

— Простите, депутат, всего один вопрос.

— Какой?

— Кто надоумил вас обратиться ко мне с просьбой о встрече?

— Я…

— Не надо, не объясняйте. Я просил назвать фамилию, вы этого не хотите. Значит, нам лучше расстаться. И, знаете ли, хотя это неприличная просьба, забудьте на всякий случай мой адрес. Договорились?

— Минутку, генерал. Я изложу обстоятельства. Как теперь модно говорить, дам информацию к размышлению.

Любопытно, чего я, по вашему мнению, не знаю сам.

— Прежде всего скажу, что встретиться с вами посоветовал генерал Дронов.

— Так, дальше.

— Вас испугало мое желание побеседовать с вами?

— Я не боюсь разговоров.

— Генерал, речь идет не о том: «боюсь», «не боюсь». Зачастую в жизни случаются обстоятельства, когда открываешь какую-то дверь, заведомо зная, что через нее назад выхода нет…

— Вы словно меня пугаете.

— Помилуй Бог! — лисьелицый поднял обе ладони на уровень груди, будто прикрывался щитом. — Мы знаем вашу смелость, генерал. Между прочим, именно это качество и заставило нас обратиться к вам.

— Я еще человек прямой, — сказал генерал, не отвергая комплимента своей смелости. — К чему ходить вокруг да около. Давайте, как говорят, кидайте кости на стол.

— Прежде чем я их кину, вы должны дать слово офицера, что разговор при любом исходе останется между нами.

— Можно ли верить слову, даже если оно офицерское? — в голосе генерала прозвучала насмешка. — В наш-то продажный век?

— Вашему — можно.

— Спасибо, я его даю.

— Генерал, — лисьелицый произнес фразу холодно, с ноткой угрозы. — Вы сделали выбор сами.

— Говорите.

— В стране пора наводить порядок. Для этого нужен диктатор. Умный, влиятельный и сильный человек. Лучше всего генерал. Мы решили обратиться к вам.

— Кто «мы»? Я хочу знать точно. Если «мы» — это труженики артели «Красный инвалид» — одно. Если…

— Я понял. Мы — это группа трезвомыслящих и влиятельных политиков, промышленников и банкиров.

— Группа — это уже несколько человек. Сколько из них посвящено в наш разговор?

— Знают трое — знает свинья. Вы это имеете в виду?

— Точно.

— Тогда двое — вы и я.

— Охрана?

— О том, кто вы, в известность она не поставлена. Я провожу десятки закрытых встреч, и утечек информации о них еще не было.

— Хорошо. Объясните, что позволяет думать, о необходимости переворота?

— Вы это знаете сами.

— Может быть, но хочу услышать ваше мнение.

— Все просто, генерал. Президент страны не оправдывает надежд. Он непредсказуем, импульсивен, делает одну глупость за другой. Авторитет России упал. Армия развалена. Экономика умирает. Такого правителя пора срочно менять.

— До выборов очень недолго. Я уверен, на второй срок президента не выберут.

— Выборов скорее всего не будет. Окружение президента готовит собственный переворот. Делается все, чтобы спровоцировать общество ца волнения, ввести чрезвычайное положение, разогнать выборную власть и установить диктатуру. Мы обязаны это предотвратить.

— Диктатура против диктатуры, не круто ли?

— Нет. Это единственный способ спасти страну от окончательного экономического и политического развала.

— Еще вопрос. Совершенно очевидно, что для осуществления планов, о которых вы говорите, одного генерала и группы влиятельных лиц крайне мало. Чем вы располагаете еще?

— Зачем сразу о деталях?

— Простите, депутат. Я привык знать расстановку сил и лишь потом принимать решение. Давайте играть в открытую. Темнить принято с противником. Нет правды — нет доверия.

— Вы правы, генерал. Спрашивайте.

— Что дает вам уверенность в моей полезности для дела? Армия, которой я командую, стоит за две тысячи километров от столицы. Вам скорее надо искать генерала, который постоянно находится в двух шагах от президентского кресла. Какой смысл делать ставку на меня?

Депутат засмеялся.

— Вы играете в шахматы? Есть такое понятие — проходная пешка. В наших глазах — вы проходной генерал. С блестящей карьерой.

— Без меня меня жените?

— Вы холостой? Тогда можем и это, если попросите. Невесту найдем — будьте уверены! А пока ждем назначения, ради которого вас сюда вызвали. Главное — не отказывайтесь от него.

— Вопрос о средствах массовой информации. У вас есть выходы на них?

— Да.

— Телевидение?

— Это в первую очередь. В силу обстоятельств мы вынуждены… Скажем так, вынуждены жертвовать деньги, и немалые, некоторым сотрудникам и даже программам. Вы понимаете, что благотворительность в таких делах позволяет надеяться на понимание телевидением наших проблем?

— Вы их купили?

— Фу! — депутат не скрыл недовольства. — Убежденность не покупается, но оплачиваться должна. Если вы заметили, ваше появление на экранах стало регулярным. Думаете, из одного интереса к неординарному генералу?

— Теперь не думаю. Вы их все же купили.

Депутат засмеялся.

— Знаменитая генеральская прямота? Так? Ответ такой же честный: да, черт возьми! Мы их купили. С потрохами, с мозгами. Хотите иначе: с умными головами и злыми языками, больше того, со всей аппаратурой. Короче — они наши.

— Газеты?

— Здесь картина пестрее. Газетный мир необъятен. Но мы тоже надеемся на те, которые хлебают из нашей кормушки.

— Какие же?

— Вас интересуют названия? Пожалуйста. «Московские вести», «Нынче», «Новости». Этого хватит?

— Серьезно, — сказал генерал.

— Иначе не играем, — подтвердил депутат не без дозы самолюбования.

— Как учтено наличие у президента секретных служб?

— В них есть наши люди.

— Каким образом уберут президента? Он уйдет сам, его арестуют или убьют?

— Вас это не должно беспокоить, генерал. Во всяком случае, вам его убивать не придется. Ваша задача — без промедления занять его место.

— С целью?

— Цель одна: навести в стране порядок. Генеральской рукой. Не дать развалиться государству, рухнуть экономике. Пресечь преступность.

— Какие силы будут противостоять перевороту?

— Опасней всего служба охраны президента, правительство и аппарат Кремля. Все они прекрасно понимают, что не только потеряют теплые кресла, но и понесут ответственность за злоупотребления и пролитую кровь. Эти силы будут бороться за сохранение власти яростно и беспощадно.

— Думаю, с этими можно сладить. Короче, я готов рискнуть.

— Только-то? Нас это мало устроит. Рисковать можно, если проигрыш грозит только потерей денег. А у нас на кону не последний рубль, а наши головы.

— Давайте поправлюсь и скажу: я готов.

— Отлично, генерал. В таком случае мне поручено вручить вам кредитную карточку на три миллиона долларов.

Генерал засмеялся.

— Депутат, вы слыхали анекдот об одесском портном? Он однажды сказал приятелям: «Был бы я русский царь, то жил бы лучше царя». — «Как так?» — «Очень просто. Я бы имел деньги как царь, но еще бы немного шил». Так вот, вы предлагаете мне державу и к ней шитье…

— Не то, генерал, не то… Мы решили…

— Давайте договоримся еще об одном. Решения, касающиеся меня, принимать буду сам.

— Конечно, конечно.

— Тогда так. Я считаю, что нынешнее правительство — шайка уголовников. Их надо убирать. Ваше предложение принято. Без кредитной карточки.

Генерал протянул руку.

Депутат ее пожал.

* * *

Синицын видел, как на дороге остановилась машина, как погасли фары и двое мужиков спустились к кустам. Потревоженный соловей сбился с мелодии, булькнул несколько раз свое «фьють-фьють» и замолк рассерженно. Возникло злое желание встать, подойти поближе и пугануть мужиков отнюдь не по-соловьиному, но предусмотрительная осторожность взяла верх. Черт знает, кто в нынешние лихие времена мог забраться в столь глухое место на тайное тол-ковище. Подойдешь, того и гляди нарвешься на нож или на пулю. Тем, кто сегодня раскатывает на «мерседесах», зарезать или застрелить постороннего проще, чем обмочить два пальца. Лучше уж не связываться и ждать. Конечно, охота за песней испорчена, но не портить же из-за этого жизнь.

И все же, вопреки мудрой предусмотрительности, биолог Синицын свою жизнь испортил.

* * *

Окончив разговор, двое вернулись к машине.

— Едем! — приказал депутат водителю.

Тот взял микрофон.

— «Сова», «Сова», мы тронулись, — сообщил он машине сопровождения, — вы задержитесь. Приглядитесь вокруг.

— «Орел», вас понял, — ответил ему высокий голос с «р», перекатывавшимся, словно камень по другим камням.

Предосторожность оказалась не лишней. В прибор ночного видения удалось разглядеть человека, который почти следом за уехавшей машиной вышел из кустов. Он тяжело волок большую сумку спортивного типа.

— Возьмем? — спросил один из охранников старшего.

— Нет, — ответил тот твердо. — Сперва приглядимся. Может, он не один.

Синицын добрался до своего «жигуля», оставленного за поворотом на лесной дороге, запустил двигатель и, ругаясь на чем свет стоит на тех, кто сорвал ему охоту, двинулся в город.

Черный «мерседес», не зажигая фар, мрачной тенью потянулся за ним.

Минут через сорок Синицын подъехал к пятиэтажке в Мневниках. Загнал машину в железный гараж, включил сигнализацию, проверил, хорошо ли закрыл дверь, и вошел в дом. Проходя под аркой, заметил, как во двор въехала шикарная иномарка, скорее всего «мерседес». Различать зарубежные машины по силуэтам Синицын еще не научился.

Проехав внутрь двора, машина остановилась у детской площадки и погасила фары. Синицын сразу обратил на нее внимание, потому что у домов, где жили работяги с соседнего завода, такие шикарные иномарки появлялись редко. Впрочем, ничем другим, кроме новизны и дороговизны, «мерседес» внимания Синицына не привлек. Он взбежал на третий этаж, открыл дверь и, помахивая тяжеленной сумкой, ввалился в квартиру. После неудачной охоты хотелось спать, и он завалился в постель.

Утром надо было ехать в институт. Побрившись и наскоро перекусив, Синицын прошел к гаражу, открыл ворота и выгнал машину наружу. Не выключая двигатель, вылез наружу и пошел закрывать ворота сарая. Как уже нередко бывало, левая створка просела в петлях и закрывалась трудно. Войдя в гараж, Синицын взял ломик-«фомку», стоявший в углу, подсунул его под створку ворот, чтобы приподнять ее.

Именно в этот момент за воротами тяжело ухнул раскатистый взрыв. Створку захлопнуло с такой силой, что Синицын с ломом в руке отлетел к верстаку, больно проехав задницей по деревянному настилу. По металлу — воротам и крыше гаража — забарабанили летевшие во все стороны и падавшие с высоты осколки.

Поднявшись с пола и по привычке отряхнув брюки, Синицын выглянул наружу. Там, где только что стоял «жигуль», теперь лежал его закопченный, безобразно развороченный остов. Дымное желтое пламя дожирало металл, смоченный горючим. Густо чадили горевшие шины.

Интуиция человека бывает порой удивительно точной. В последнее время машины в городе взрывались часто. Обычно взлетали в воздух нечистые на руку коммерсанты, враждующие между собой криминальные авторитеты, отказавшиеся платить мзду рэкетирам предприниматели. Ни к одной из этих категорий Синицын отнести себя не мог, тем не менее он сразу понял: убить собирались именно его. Четко работавший мозг ученого подсказал: все это таинственным образом связано со вчерашним случаем в пойме Истры.

Словно подтверждая его догадку, из двора медленно выехал зловещий, лоснившийся черной эмалью «мерседес», который впервые Синицын увидел вчера ночью.

Озаренный внезапной догадкой, Синицын быстро запер гараж на висячий замок и бросился в дом. Из окон и с лоджий на него смотрели потревоженные взрывом люди. Звонить в милицию Синицын не стал. Он схватил магнитофон и включил его.

Глухую тишину комнаты разбила заливистая трель: «фью-ить, трр-юп-юп…» И вдруг, заглушая пение соловья, сильный мужской голос сказал:

— Разговор длительный, генерал…

Слушая беседу, Синицын все больше испытывал чувство страха. Он даже вздрогнул и оглянулся: не слышит ли кто еще, когда магнитофон выдал слова: «Для этого нужен диктатор».

Было ясно: он случайно прикоснулся к тайне и это не прошло мимо внимания тех, кто ее охранял. А тайна такая, что стоит жизни.

Магнитофонная запись окончилась. Теперь было слышна только шипение пустой ленты, а Синицын все сидел, бессильно свесив руки вдоль тела, и скорбно думал: «Вот и отпели для меня соловьи». Фраза была явно чужая, где-то когда-то прочитанная, но он ощущал ее как свою, выстраданную, пережитую.

Нужно было искать помощь и поддержку, но где и у кого? Внезапная мысль сразу принесла облегчение. Надо звонить Жоре Климову. Они вместе учились в школе, не прерывали дружбы, хотя занимались разными делами: Синицын — наукой, Климов служил в ОМОНе.

Звонок оказался удачным: Климов был дома и снял трубку сам.

— Жора, привет! — сказал Синицын. — Ты не на службе? Мне повезло.

— А мне нет, — сообщил Климов унылым голосом. — Царапнуло тут меня при последнем выезде. В руку. Сижу дома. Лечусь.

— Я к тебе приеду?

— Валяй, Валер, буду рад.

В Отрадное, где жил Климов, Синицын добрался без приключений. Ехал, все время оглядывался: нет ли хвоста. Ничего подозрительного не заметил. По дороге не вынимал руки из кармана — сжимал кассету.

Климов встретил его у двери. Правой рукой он поддерживал левую, перевязанную бинтами.

— Ты весь какой-то взъерошенный, профессор, — сказал Климов. — Что случилось?

— Сейчас узнаешь.

Они прошли в комнату.

— Дай магнитофон.

Вставив кассету в приемник, Синицын нажал клавишу.

— Слушай.

Комнату заполнили радостные захлебывающиеся звуки соловьиного пения: «юп-юп-еп-еп!»

Климов вскинул брови и улыбнулся:

— Разыгрываешь?

— Ты слушай, слушай.

И снова, заглушая пение соловья, громкий голос произнес фразу, уже знакомую Синицыну:

— Разговор доверительный, генерал. Если вы к нему не готовы, вернемся к машине и уедем…

Они прослушали пленку до конца. Климов за время, пока работал магнитофон, несколько раз вставал, прохаживался по комнате, снова садился. Тер рукой шею, морщился, словно в квартире воняло чем-то нехорошим. Когда запись окончилась, он посмотрел на Синицына в упор.

— Надеюсь, это не все?

— Еще бы.

Синицын рассказал о черном «мерседесе», о взрыве, который уничтожил его машину, о воротах сарая, спасших ему жизнь…

— Ну, профессор, скажу прямо: влип ты в дерьмовое дело.

— Может, пойти с ним в милицию?

— Лучшего не придумал?

— Нет. Или на Лубянку? В федеральную контрразведку?

— Ты даешь, Валера! — Климов хотел ткнуть его кулаком в плечо, но тут же опустил руку и сморщился. На резкое движение рана отозвалась мучительной болью. Климов сдержал стон, стискивая зубы.

— Мати мити их всех разом!

Отдышавшись, уже спокойно, без резких движений, заключил:

— Какая милиция? Какая Лубянка? Милый мой, это все одна лавочка! Куда ни сунешься — одна беда. По такому случаю белоруссы говорят так: хоть сову об пень, хоть пень об сову — все равно сове больно.

Он встал.

— Погоди, сейчас соберу на стол. Все равно дет у тебя издох, так что посидим, поговорим. Гости у меня не часто. Да и пока жена уехала к теще…

Вскоре на столе появилась бутылка «Столичной», закуска домашнего приготовления: соленые огурчики прошлогоднего засола, патиссоны, колбаска, неизменный хлеб — белый и черный.

Они сели за стол. Выпили по первой рюмке молча. Без тостов и слов, только чокнулись, услаждая слух тонким звоном стекла.

— Так почему ты не советуешь искать помощи у органов? — спросил Синицын, отойдя от переживаний первого глотка.

— Потому, Валер, что ты плохо разбираешься в колбасных обрезках.

— Тогда просвети неученого. — Синицын не скрыл обиды.

— Ты в бутылку не лезь, — успокоил его Климов. — Я не собираюсь тебя учить, как отличить воробья от галки. Не сомневаюсь, в этом дашь сто очков вперед. А вот в государственных переворотах ты, мой дорогой профессор, как теленок на льду: копыта врозь и пузом о землю.

— Я серьезно: просвети.

— В любом заговоре, если его организуют не студенты, должны принять участие военные, и не солдатики, а генералы. Это раз. Должны быть люди из органов безопасности. Не обойдешься без политиков, близких к нынешней власти. И, наконец, нужны те, кто обладает деньгами. Не нашими с тобой, Валера, а миллиончиками. Долларов.

— Что из этого вытекает?

— Очень многое. Ты несешь сообщение на Лубянку. Там его фиксирует старательный клерк и пускает к начальству бюрократическим путем — снизу вверх. На какой-то ступеньке, может, даже на самой верхней, сидит человек, причастный к этому заговору. Как он поступит с твоей информацией? Не знаю. А вот что будет с тобой, даже гадать не надо.

— А если передать в охрану президента?

— Ты считаешь, там только и думают о том, как сберечь пупок нашего Медведя?

— Почему пупок?

— Потому что в нашем президенте ничего лучшего нет — ни его голова, ни мозги пупка не стоят. Вот и не уверен, что и в охране нет причастных к заговору. Медведь не вечен, уйдет, свалится — всю его челядь сметут с арены сраной метлой. А никому из них уходить не хочется.

— Ты так говоришь, словно вхож в эти кухни.

— Я знаю одно — страсть к власти нисколько не слабее секса. Почему? А все очень просто, — Климов налил водку, но уже не в рюмку, а в фужер, взял его за тонкую ножку (сожми пальцами посильнее — разом хрустнет), приподнял, посмотрел на просвет, выпил со вкусом, плотоядно крякнул и на миг блаженно прижмурился. — Ты думаешь, когда от мужика уходит жена или любовница, он страдает от любви? Как бы не так, профессор. Всему виной уязвленное мужское самолюбие: меня, такого сильного, умного, крепкого, красивого, такого/ лихого в постели, она вдруг променяла на сморчка в очках] которого я могу одной левой… Кто знает, может быть, он бы эту бабу через месяц бросил, и она уже догадывалась об этом и ушла сама, чтобы не терпеть унижения, но в его глазах это ничего не меняет. Он страдает, он полон желания мести…

— Жора, — сказал Синицын и наполнил фужер клюквенным морсом. — Ты ушел от темы. Мужики, бабы — это отно-| шения ниже пояса. Вернись к политике.

— Я и говорю о политике. Любой, кто оказывается у власти, вступает в сексуальные отношения с обществом — насилует его, ставит то в одну, то в другую позу, валит на спину, переворачивает на живот. При этом верит, что народу нравится, когда его насилуют, катают со спины на брюхо, зажимают в углы и тискают… А теперь, Валера, давай лучше выпьем. Разбередил ты мне душу вопросами.

Климов взял бутылку «Столичной» и стал наполнять рюмки. Он сидел за столом массивный, уверенный в правильности своих суждений, но Синицын угадывал невысказанную тоску в его глубоких голубых глазах.

Они чокнулись, выпили. Огурчики на закусь Синицыну нравились. Подсобное хозяйство у Климовых велось на хорошем уровне и в обществе развитой торговли иностранными сладостями не позволяло русской семье сгинуть от бескормицы.

— Ты все же закончи: почему вчерашние демократы сегодня возжелали диктатуры?

— Потому, профессор, что люди — не стая пернатых. Это в твоем хозяйстве орел жрет мясо и не станет клевать пшенной каши. Или наоборот: воробей, ищущий червяка, не станет когтить барана. Люди потому и люди, что живут не по убеждениям, а по обстоятельствам. Медведь тоже начинал демократом. Теперь сам мечтает о диктатуре.

— Почему?

— Потому, что насилуемым при диктатуре запрещено орать. Демократия пусть самая поганенькая, вроде нашей воровской вольницы, дает возможность прессе пищать: «Насилуют!» Медведю это уже не нравится. Сегодня у него на подозрении все. Его ближайшие друзья, соратники, помощники, даже челядь — от повара до говночиста. Одни могут питать надежды в какой-то момент воткнуть шефу нож в спину, чтобы самим занять его место. Челядь способна переметнуть-ся на чужую сторону. И не с пустыми руками. Потому служба безопасности следит за всеми, даже самыми-самыми. Если то бывает выгодно, подкидывает компромат на того или иного соратника.

— Это же пауки в банке! — воскликнул Синицын.

— Ты что, раньше не догадывался? Я тебе сейчас расскажу, как завоевывается доверие вождей, ты ахнешь. В сорок первом году, в самый разгар войны, когда немцы стояли под Москвой, ребята из ведомства Берии отобрали двух солдат-зенитчиков. Их батарея стояла на крыше правительственного дома рядом с кинотеатром «Ударник». Естественно, для особого задания комиссар батареи назначил самых лучших, самых надежных. Их увезли на Лубянку. Там объяснили задачу: надо проверить бдительность охраны Кремля. Будете под видом военного патруля слоняться по Красной площади. У вас винтовки и холостые патроны. Обстреляйте первую же машину, которая выедет из ворот на площадь. Что могли ответить красноармейцы? Угадал: сунули копыто под козырь и рявкнули: «Есть!» В тот же день охрану Кремля предупредили: «Возможен террористический акт. С бандитами не церемониться. Живыми не брать!» Дальше пошло как по нотам. Из Спасских ворот выехала машина Микояна. Исполнительные зенитчики шмальнули по ней из двух винторезов. Из ворот вылетел усиленный отряд автоматчиков. Открыли огонь на поражение. Загнали «террористов» в Лобное место и закидали гранатами…

— Жуть, — сказал Синицын. — И для чего все это делалось?

— Как для чего? В тот же день товарищ Берия доложил лично товарищу Сталину, что на его товарища Микояна напали террористы. Но служба охраны товарища Сталина действовала решительно и жестко. «Харашо, Лаврэнтий, — верняком сказал отец народов. — И впрэдь крэпи бдытелност на порученном тэбэ участке. Я думаю, целились в Микояна, хотели попасть в мэня. Верно?» Щедрой рукой отличившимся вождь отсыпал награды — ордена и медали. Ты думаешь, профессор, сегодня служба охраны президента не способна на такое?

— Слушай, Жора, а если заговор…

— Кончай. Ты задаешь мне вопросы так, будто я только и занимаюсь, что расследую заговоры. На это есть другие. Мое дело — подставляться под пули.

— Но ты же ОМОН…

Климов засмеялся.

— Знаешь, как моя теща Ирина Тимофеевна говорит об, этом? «Ой, Егор, Спаситель завещал нам служить господу, а, не Мамону. А ты-то, ты!»

Теперь засмеялся Синицын.

— Лыбишься? — спросил Климов. — Ну-ну. А я Мамоне служу из нужды. После того, как вышибли из армии по сокращению, торгую жизнью, потому что делать иного не умею.

— Может, я выскажу банальную мысль, но вы делаете большое дело. Кто еще защитит общество от бандитов?

— Не надо так однозначно, Валера. Вот мне прострелили клешню. Метили в сердце, попали в руку. Ты скажешь: зато ликвидирована банда. Верно, но для чего? Скорее всего для того, чтобы освободить место другим, более опасным бандитам. И я не уверен, что это не позволило моему начальству сорвать солидный куш:

— Как же так?! — Синицын не скрыл растерянности. — Куда же смотрят наши…

— Брось, профессор. Туда и смотрят. Ты слыхал, кто такой Резо Шарадзенишвили? Верно, предприниматель, миллионер, меценат, друг милиции. Отсидел восемь лет. Стал преступным авторитетом. Это знают все, тем не менее его в коридорах нашего управления можно встретить чаще, чем меня.

— И не могут взять?

— Могут, но не возьмут. До тех пор, пока его не подставит кто-то другой, более богатый и способный дать на лапу больше, чем дает Резо.

— Выходит, это правда, что власть у нас криминальная?

— Что мне делать?! Нанесло этого чертова соловья на твою голову!

— Я-то при чем?

— При том! Черт дернул птичек слушать! Я узнал один голос. Второй мне не знаком. Но и того одного достаточно, чтобы любому, кто подслушал беседу, повернуть башку на сто восемьдесят градусов.

— А чей голос ты узнал?

— Иди ты знаешь куда? Меньше знать будешь, дольше проживешь. Хотя петлю на тебя уже свили, это точно. Влип ты, профессор, крепко.

— Что теперь делать?

— Залезь в нору. Забейся в угол и сиди там тихо.

— Где я такую нору найду?

— Уезжай в Сибирь. В экспедицию или еще куда…

— Исключено. Мне что, квартиру продать и билет купить?

Климов задумался.

— Хорошо, я тебя спрячу. Уедешь ко мне в деревню. Там тебя не найдут. Глядишь, все само собой рассосется…

* * *

Президент страны Борис Иванович Елкин все ощутимее терял почву под ногами. Каждый его шаг подвергался общественной критике. Критиковали свои и чужие. Стоило ему вышвырнуть из своей команды кого-то, кто был умнее его, возрастал ропот в своем же стане. Возвышал он кого-то из близких, вой поднимала оппозиция. Приближал человека со стороны, люди ближайшего окружения мрачнели, ходили с хмурыми лицами и что-то между собой говорили. Нет, конечно, в присутствии президента хмуриться не рисковал никто, но без него, без него… В этом Елкин был уверен, и это его страшно бесило. Разве он не президент? И почему он должен быть вечно обязан тем, кто стоял рядом, когда шла борьба за власть? Постояли, и хватит.

Молчание и скрытность ближайших сотрудников или их пустая болтовня, предназначенная, чтобы его развеселить, все больше настораживала президента. Что от него пытаются скрыть? Ведь это заметно по глазам, по поведению, но как заставить их сказать правду? Только четырехлетний внук, насмотревшись телевидения, иногда бесхитростно сообщал деду:

— Про тебя опять рожу показывали. Такую гадкую!

Президент понимал — малец видел сатирическое шоу с масками-куклами. Под видом свободы слова их показывали народу и издевались над существующим строем и властью. Память услужливо подсказывала: «При Сталине за такое, голубчики, давно бы шагали по этапу в Сибирь. Без права переписки».

По характеру Елкин был прирожденный вождь, ибо только прирожденные вожди — будь то поджарый глава племени амба-ямба, носящийся по веткам новогвинейских джунглей, или благообразный пузатый старец с отпадающей челюстью, дни и ночи коротающий за Кремлевской стеной — могут верить в то, что они неутомимо пекутся о благе своего народа, дарят ему счастье видеть себя, трудятся во благо других, не жалея времени и живота своего.

Прирожденных вождей, как малых детей, обижает неблагодарность соплеменников. В своих хижинах или нетоплен-ных на зиму квартирах они кричат громко и постоянно: «Долой вождя!» И это вместо того, чтобы провозглашать благодарность: «Да здравствует!» А находятся такие, что собирают вокруг себя недовольных, выходят на площади, стучат ложками по пустым мискам и вопят: «Джамбу Тумбу в костер!» или хуже того: «Елкин — подонок!», «Елкин — убийца!», имея в виду факт расстрела несчастной жилищно-коммунальной конторы на Красной Пресне в Москве. А ведь, этот расстрел президент приказал произвести не для своего возвышения. Он просто хотел радй народного блага проучить тех, кто обещал не повышать квартплату. Иначе как обеспечить доходами шатающийся бюджет?

«Ничего, — думал Елкин. — Мы еще посмотрим, кто кого: вы, поганая оппозиция, или я, ваш законный и добрый вождь».

В последнее время Елкина стала пугать даже личная охрана. Слишком много она взяла себе в руки, многое себе позволяла. Надо было создать надежный противовес, хорошо вооруженный и подчиняющийся лично ему, президенту. Для этой цели в Москву с периферии Елкин вызвал генерала Щукина, известного ему с давних времен.

Генерал Щукин давно не видел президента так близко и теперь замечал, как последние годы изменили его облик. Отечное желтоватое лицо человека, страдающего печенью. Мешки под глазами. Тусклый взгляд. Неточные, неуверенные движения рук. Дрожащие пальцы. Мягкая, дряблая в пожатии рука.

— Здравствуй, генерал, — сказал президент, фамильярностью подчеркивая, что знает Щукина, помнит его по дням, когда нуждался в поддержке военных и незаметный комбат десантников явился к нему на подмогу.

— Здравия желаю, — произнес Щукин трубным басом.

Он был крайне доволен, что сумел уйти от необходимости хоть как-то назвать президента. Слово «товарищ» для этого в сегодняшней обстановке не подходило, назвать «высокопревосходительством» или даже «величеством» не поворачивался язык.

— Садись, есть разговор, — президент указал рукой на низкое кресло и сам тут же рухнул в свое, словно ноги не могли удержать массивное дряблое тело.

Щукин опустился в кресло легко и упруго.

Президент потер руку об руку, посмотрел на гостя в упор и, как показалось Щукину, с некоторой долей подозрения.

— Хотел бы с тобой посоветоваться, генерал. Между нами, советникам полностью не доверяю. Они глядят в глаза и пытаются угадать, что я думаю. А о тебе идет слава, что ты до сих пор режешь правду матку без стеснения, без оглядки на должности и личности.

— Я тоже режу ее порциями, — признался Щукин. — Помногу кто выдержит?

Президент натянуто улыбнулся.

— Как ты думаешь, чего нам сейчас не хватает больше всего?

— Правду?

— Для того и позвал.

— Стране нужен порядок. Жесткий, — Щукин даже сжал кулак, словно схватил кого-то за горло, и потряс. — Общество разболталось. Хороводят у нас трепачи, пустозвоны. Надо всех зажать…

Глаза президента сузились, в них блеснуло удовлетворение.

— А как к этому отнесется парламент? Как отнесутся партии?

— Главная партия президента — народ. А народу надоела неопределенность.

— Что-то я не гостеприимен, — сказал президент с кривой улыбкой. — Может, выпьешь? У меня можно. Блюстителей коммунистической нравственности здесь больше нет. Виски? Коньяк? Может, кофе? Я прикажу.

— Благодарю, не надо.

Щукин так и не понял, что президенту хочется выпить и самому. Поэтому в его голосе прозвучало разочарование:

— Как желаешь, у меня с этим просто. Хочу спросить…

— Слушаю, — подтянулся Щукин.

— Мне подсказывают, что необходимо создать группу элитных войск. Со специальными функциями. Сам понимаешь, когда вокруг развелось столько экстремистов, надо иметь силу…

Можно было сказать, что есть армия, есть войска МВД, но Щукин уже понял, что президент ищет противовес даже этим, подчиненным ему структурам. Он готовился к чему-то или опасался каких-то событий.

— Разумная мысль.

— Как бы ты представил себе такое формирование? Общие контуры… Ты же специалист…

Щукин подался вперед, нахмурился.

— Думаю, надо иметь пять-шесть полков. Мобильных, хорошо вооруженных. Боевые машины пехоты. Танки. Вертолетный транспортный полк. Штурмовой вертолетный полк. Несколько подразделений с ракетами лазерного наведения. Для точечных ударов. Отдельный батальон быстрого реагирования…

Щукин сразу заметил, как ослабела настороженность, которую он все время ощущал в поведении президента. Тот вдруг вздохнул, лицо его осветило подобие улыбки, которую можно было принять и за гримасу боли.

— Как ты все сразу схватил. Мои стратеги предложили почти то же самое. Штурмовой вертолетный полк — это хорошо. — И сразу без перехода: — Возьмешься командовать? — Елкин взял из красной папки, лежавшей по правую руку, плотный лист бумаги. — Это проект указа. Надо только вписать фамилию…

— Для меня высокая честь.

— Видишь, мы и договорились, — в голосе президента прозвучало явное облегчение. — Теперь ты не отвертишься.

Он нажал невидимую кнопку под столешницей и возбужденно приказал:

— Внесите поднос с шампанским!

* * *

Президент «Ростбанка» Леопольд Яковлевич Васинский не любил особой роскоши. Его офис в старинном особняке на одной из тихих улиц центра столицы дизайнеры и архитекторы по специальному заказу сделали предельно простым и строгим. Через пуленепробиваемые тонированные стекла с улицы в кабинет не долетало ни звука. Васинский ценил строгую внушительную тишину, которая позволяла даже в его шепоте расслышать мощную энергию воли.

Приемная президента, залитая солнечным светом, поражала своими размерами и внешне походила на оранжерею. Вделанный в стену огромный аквариум выглядел сказочным подводным царством, в котором среди зеленых водяных джунглей скользили тени экзотических рыб — черных, красных, серебристо-платиновых. Здесь не стучали пишущие машинки, не звенели надоедливо телефоны. Если и раздавался вызов, то голос его звучал приглушенно, мелодично.

К шефу вели двойные дубовые двери с золочеными витыми ручками.

Кабинет Васинского напоминал гостиную в богатом аристократическом дворце: полукруглые розовые диваны по углам, несколько абстрактных скульптур из натурального камня. Светильники, умело расположенные дизайнером, подчеркивали дорогую фактуру розового мрамора, нефрита, яшмы. В солнечные дни на стенах, обтянутых серым натуральным шелком, играли муаровые разводы. Широкий стол, выполненный финскими мастерами всего за двадцать пять тысяч долларов, высился в кабинете, как редут, за которым хозяин держал оборону. Куда дешевле — всего по пять тысяч долларов обошлись фирме четыре кресла с натуральной кожаной обтяжкой. Васинский считал, что больше чем трем приглашенным сразу в его кабинете делать нечего.

За спиной президента стоял российский флаг, свернутый так, что была видна одна синяя полоса. На столе помещался персональный компьютер и стоял телефонный аппарат со скремблером — устройством, засекречивающим разговоры по обычным городским линиям. Подчиненная правительству служба связи предлагала Васинскому свои услуги, но он от них отказался. Было предельно ясно, что, обещая защиту от подслушивания, правительственная связь сама же и будет этим заниматься. ч

В приемной президента помимо миловидной секретарши всегда находились два костолома, прошедшие спецподготовку за границей мастера боевого карате и тейквандо.

В среду с утра у Васинского намечались три важные встречи, и для каждой было отведено точное время. Свои рабочие часы Леопольд Яковлевич очень ценил и не уставал учить тому же своих сотрудников. Он им раз за разом повторял: «Тайм из мани» — время деньги. Впрочем, по-английски Васинский произносил не только эту фразу. Он пять лет осваивал в Лондоне тайны финансового бизнеса, прекрасно знал язык и при любом случае старался это продемонстрировать.

Россию Васинский рассматривал как территорию, которая в век строго разграниченных зон влияния и рынков давала возможность заново себя освоить и превратить в источник огромных доходов. Само слово «Россия», Леопольду Яковлевичу не очень нравилось, и в разговорах он предпочитал называть ее просто: «эта страна».

Не отказываясь относить себя к числу «демократов», Ва-синский тем не менее считал, что выход у «этой страны» один — установление твердой власти в форме диктатуры. Для этого в первую очередь надо было столкнуть с места Елкина и заменить его человеком если и не совсем своим, то хотя бы поддающимся влиянию.

Войдя утром в кабинет, Васинский включил видеозапись последних известий, которая ежедневно делалась для него помощниками.

Вспыхнул экран, и всю его ширь сразу заняло блинообразное, лоснящееся жиром лицо с заплывшими поросячьими глазками. Речь перед репортерами держал главный «демократический» оракул «этой страны» Юрий Тимурычев. Сыто причмокивая толстыми губами (как гоголевский Пасюк, глотавший вареники), он произносил такие же скользкие, гладкие фразы: «Мы понимаем, президент давно утратил уважение народа. Руки его в крови, поступки отвратительны. Тем не менее, мы — демократы — политические прагматики. Мы против того, чтобы президента устранили от власти до выборов…»

Чертыхнувшись, Васинский выключил программу. Болтуны, а к ним он относил и Тимурычева, уже надоели. Садясь за стол, подумал: «Надо действовать без промедления».

Первым Васинский принял Резо Георгиевича Шарадзени-швили. Тот, несмотря на массивность своей фигуры, вошел в кабинет упругим энергичным шагом.

— Здравствуй, Леопольд! — Резо протянул банкиру руку и сжал его ладонь, непочтительно демонстрируя свою силу.

Резо говорил по-русски абсолютно чисто и грамотно. Кавказский акцент, от которого до конца жизни так и не сумел избавиться даже Сталин, у Резо совершенно отсутствовал. Шарадзенишвили родился и вырос в Москве на задворках Марьиной рощи, прекрасно знал город и общество — от финансовых воротил новой волны до криминальных авторитетов страны и столицы. Это позволяло ему выступать в роли связующего звена между структурами, которые делали деньги противозаконными методами, и теми, которые так же обирали население легальным путем. Оттого и был вхож Резо в офисы крупных банков и на тайные малины московской мафии.

— Садись, — предложил Васинский. — Виски, коньяк?

— Пиво, — не стыдясь далеко не аристократического пристрастия, объявил Резо.

— «Скол», «Гессер», «Голдстар»? — показал незаурядное знание предмета Васинский.

Открыв банку «Пилса» и с жадностью глотнув холодную жидкость, Резо облегченно вздохнул. Вчера вечером в дружеской компании с банькой он слегка перебрал и сейчас изнывал от сухости во рту.

— Слушаю тебя, Леопольд.

— Дорогой Резо, — начал Васинский задумчиво, — скажи по чести, ты не зарвался?

— Что ты имеешь в виду? — Шарадзенишвили нахмурился, наливаясь злостью. Он не терпел, когда лезли в его деда, осуждали его поступки. Да, он делает ошибки, промахивается, но судить за это может только сам себя, а не кто-то со стороны.

— Скоро президентские выборы. Судя по некоторым признакам, ты собираешься выставить свою кандидатуру. Не ошибся?

Резо засмеялся с облегчением.

— Есть такая мысль, не скрываю.

— Но делать этого ты не будешь, — слова Васинского прозвучали с предельной жесткостью. — Забудь, будто никогда и не думал.

— Почему?! — Резо снова помрачнел. Удар пришелся ему в поддых. — Разве у меня шансов меньше, чем у дурака Тиму-рычева? Или ты сам решил баллотироваться?

— Нет.

— В чем же дело? Объясни.

— Тебя не выберут, а деньги ты потратишь.

— Почему не выберут? Это как еще повести дело.

— Почему? Да потому, что патриоты поднимут шум, что ты снова присоединишь Россию к Грузии. Перекрестят тебя в Джугашвили. Ты над таким ходом своих конкурентов задумывался?

— Нет, — меняясь в лице, растерянно признался Резо. — А ты сам почему не хочешь?

— Я, дорогой мой, еврей. Мало мне этого? Нужно, чтобы газеты начали копать, сколько у меня родни В' Израиле и кто они там?

— Что же делать?

— Главное — никаких выборов, — губы Васинского сомкнулись в узкую жесткую складку. — Только переворот и диктатура.

— По-моему, Медведь сам такой переворот готовит. Он боится вьїборов. Если слетит с трона, его будут судить. Слыхал, он создает элитную дивизию?

— Пусть создает. Это ему не поможет. Медведь — битая карта. Нам нужен свой, если на то пошло, карманный диктатор. И чем мы его крепче свяжем, чем ближе сойдемся, тем больше шансов заполучить все.

— Где такого найти?

— Не твоя забота. Нужны только деньги. Много денег, Резо. Свой вклад в это дело должен сделать и ты.

— Только я?

— Испугался? Тогда можешь не беспокоиться.

— Я понял. Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Нельзя упускать время.

— Одно, — Резо поднял палец, — деньги будут немного грязные, сам понимаешь…

— Отмыть — моя проблема. Важно иметь эту «капусту».

Васинский позволил себе перейти на блатной жаргон, чтобы подчеркнуть свою близость к делам Шарадзенишвили.

В десять утра в кабинет Васинского проследовал его двоюродный дядя, гражданин Израиля Давид Шнапсштоф, приехавший из Вены. Он представлял круги, которые своим капиталом помогли Васинскому создать в «этой стране» крупный банк и были заинтересованы в его процветании.

Маленький, юркий как живчик, лысый, как бильярдный шар, в больших прямоугольных роговых очках, Шнапсштоф выглядел карикатурой на банкира в исполнении советского карикатуриста Бориса Ефимова. Едва войдя в кабинет, он приступил к делу.

— Ой, Леопольд, я тебя не узнаю! Прочитал досье твоего генерала и пришел в ужас. Он же умный, как два еврея! И ты доверился этому гою? Пхе! Ты вляпаешься! Во всяком случае, наши друзья там, — Шнапсштоф махнул рукой в сторону, — этого опасаются очень сильно. Они в ваш альянс не верят.

— Оставь, Давид. Если хочешь знать, я и тебе не верю, хотя веду с тобой дела. Даже такие тонкие. Я знаю, как ты прикарманил часть средств, которые я отпустил на…

— Леопольд! — Шнапсштоф схватился за сердце. — Неужели до сих пор ты этого не забыл?! То были издержки молодости. За последние годы я все вернул даже с лихвой. А тогда все вышло потому, что я сидел на мели с пробитым днищем.

Шнапсштоф для убедительности оторвал зад от кресла и ткнул пальцем в седалище, туда, где, по его мнению, могла быть пробоина.

— Сядь, Давид. И не тычь себя пальцем в тухес. Это неприлично. Что касается генерала, он необходим только на первом этапе. Перевороты, как ты знаешь, одним туром не оканчиваются. Для второго у нас есть свой генерал. Мы им и заменим первого.

— У тебя есть еще генерал?!

— У денег бывает все, Давид.

— Ой, Леопольд! Кормить двух генералов — не еврейское это дело. Ты сильно тратишься.

— Это не траты, а инвестиции. В Вене должны понимать разницу, если она не ясна тебе.

— И все же рубли печатаешь не ты.

— Зато я их делаю.

— Это хорошо. Герр Гольдман просил передать тебе, чтобы ты действовал быстро и решительно. Пока у вас, в этой стране, не разобрались, что можно, чего нельзя. Не знаю точно, но говорят, будто какой-то мавр вроде или негр сорвал миллиардный куш, пообещав простакам быстрое обогащение.

— Было, — кивнул головой Васинский. — Рванул мавр и угас. Мне такое не подойдет. Есть другие варианты. Можно брать деньги честно, но не менее круто.

— Например?

— Стоит ли раскрываться, идучи на рать? Лучше уж, идя с рати.

Шнапсштоф не понял русского юмора.

— Нет, давай изложи. Обсудим вместе. Иначе, если дело сорвется, твои акции там, — большой палец указал за окно в неопределенную даль, — сильно упадут.

— Комбинация простая. Я подскажу своим мужикам в Центробанке, как им уменьшить дефицит бюджета. Без дополнительной эмиссии. Они сыграют на понижение курса рубля на бирже. Я под шумок продам миллионов двадцать баксов. Через пару дней правительство вернет курс на прежний уровень. Это даст мне двадцать миллиардов рублей…

— Ой, Леопольд, а если курс не вернут?

— Вернут. Не сидеть же им самим в дерьме по уши? Как иначе подправить дефицит?

— Дай-то Бог, Леопольд. Ты — голова! Только будь осторожен.

Третьим собеседником Васинского в тот день стал начальник его личной охраны Арнольд Шапиро, крутой вояка, прошедший выучку в войсках спецназа и закрепивший навыки в Афганистане. Мускулистый, сосредоточенный, не улыбающийся по пустякам, Шапиро относился к шефу с большим почтением. Ко всему они были двоюродными братьями, и это их особо сближало.

— Что там произошло на встрече депутата и генерала? — спросил Васинский озабоченно. — Прежде чем говорить о главном, ты должен изложить мало-мальски приемлемую версию. Я ведь тоже отчитываюсь. Как могло выйти, что в пустынном месте, где заведомо никого Не должно быть, оказался человек?

— Это чистая случайность. Нелепое совпадение.

Васинский внимательно посмотрел на Шапиро, пытаясь определить, в какой мере тот говорит правду, в какой покрывает свой промах.

— Кто, кроме тебя, знал о предстоящей встрече?

— Никто. Я не делюсь информацией, которую получаю от вас, даже со своим замом. Дело сотрудников сопровождать и охранять тех, кого приказано.

— Сколько шансов, что произошла утечка сведений?

— Ни одного.

— Как бы я возрадовался, если бы это было правдой. Вы установили, кто там был?

— Да.

— Почему его…

— Пытались, но ничего не вышло. Машина взорвалась раньше, чем он в нее сел.

— Фу, Арнольд! Избавь меня от таких подробностей. И все же, почему не вышло? Опять случайность?

— Думаю, так.

— Две случайности подряд у меня вызывают сомнения. Может, вы имеете дело с высоким профессионалом?

— Мы навели о нем справки. Это Синицын Валерий Алексеевич. Кандидат биологических наук. Занимается орнитологией. Со спецслужбами не связан.

— Твоими бы устами да мед пить, Арнольд. Почему же вам, таким ушлым, не удается схватить этого птицевода? Не связан со спецслужбами… А ты уверен, что не сегодня, так завтра он может туда обратиться? За защитой от твоих ищеек? И у него есть с чем прийти. Вы хоть нашли кассету?

— Нет. Обыскали всю квартиру от антресоли до лоджии…

— Значит, он знает ценность материала. Где он сам сейчас?

— Выясняем.

— Он что, ушел от твоих специалистов?

— Да.

— Может, им перестать платить?

— Они постараются, Леопольд Яковлевич.

— Я надеюсь только на тебя. Понял? А теперь перейдем к главному.

— Слушаю.

— В нашей игре, Арнольд, все фигуры уже расставлены. Пора объявлять шах королю.

— Объявлять шах или ставить мат?

— Ты торопишь события, мой дорогой. Сперва на доске создается нужная комбинация и объявляется шах…

— Я понял. Для Создания такой комбинации у меня все готово.

— Какой фигурой ты намерен объявить шах?

— Пойду с ферзя.

— И такой есть?

— Да.

— Русский?

— Да.

— Кто давал рекомендации?

— Ребята из «Моссада» делали ему заказ на двух арабов. — И?

— Все было сработано чисто. В Париже. Главное — никаких следов специалиста полиции не удалось обнаружить.

— Хорошо, начинай. Но учти, ответственность на тебе.

— Она на мне все время, Леопольд Яковлевич. Будьте спокойны.

Шапиро встретился с Ферзем, обговорив заранее место и время рандеву по телефону. Ферзь согласился на встречу лишь после того, как ему был назван пароль, действовавший в отношениях с клиентами по последнему «парижскому» делу.

Шапиро, сказав водителю, куда подъехать, отправился в путь на метро. Доехав до станции «Улица 1905 года», поднялся по эскалатору и вышел на площадь к тесным рядам ларьков. В руке он держал дамский цветастый зонтик.

Светило солнце. Площадь переполняла толпа торгующих, покупающих и просто праздно толкущихся здесь людей. Кого тут было больше — приезжих или москвичей, определить на глаз не смог бы даже опытный социолог.

Обойдя скульптурную группу борцов революции, сделанную во всем блеске казенной бездарности, Шапиро остановился у постамента. К нему тут же подошел мужчина в строгом костюме, с ярким галстуком и дорогой золотой заколкой на нем. На вид ему было лет пятьдесят — пятьдесят пять. Круглое, чисто выбритое лицо не несло на себе никаких запоминающихся черт. Такое могло в одинаковой мере принадлежать и Ваньк^, не осилившему начальной школы, и профессору, возглавляющему режимный оборонный институт.

Посмотрев на Шапиро проницательными глазами, подошедший спросил:

— Это вы мне звонили?

— Вы часовщик?

— Да.

— Мне нужен мастер, способный отремонтировать старый «Мозер».

— Надо посмотреть. Может быть, и смогу. Моя машина рядом. Поехали?

— Моя тоже. Может, лучше на ней?

— Вам необходимо, чтобы кто-то знал, где вы ремонтируете золотые коллекционные часы? Пожалуйста.

— Вы правы.

Разговор в машине начался со взаимной проверки.

— Вы, помнится, — произнес часовщик, — сказали мне, что знаете господина Бергмана.

— Моше Бергмана, — поправил его Шапиро. — Мы отдыхали вместе на Лазурном берегу.

— О! И он посоветовал вам обратиться ко мне?

— Да. Моше сказал: это ювелирный мастер. Мне именно такой и нужен.

— Меня зовут Василий Васильевич, — только теперь представился часовщик. — Фамилия Штанько. Полковник Штанько, к вашим услугам.

— Очень приятно. Я Алексей Михайлович Ремезов. Вас устроит?

Основная часть беседы проходила в квартире, которую снимал Штанько. Они устроились рядом с большим письменным столом, заваленным книгами и газетами.

— Вы, насколько я понимаю, — начал Штанько, — хотите сделать заказ?

— Да, такое желание есть.

— В таком случае я буду называть вас «генерал». Каждый, кто делает заказы полковнику Штанько — г- генерал. Это вас не обидит? Мне так проще.

Шапиро пожал плечами, показывая, что ему все равно.

— Вы знаете, что в часовом деле я занимаюсь только тем, что требует радикальной технологии?

— Да, именно поэтому мы обращаемся к вам.

— «Мы» — это означает, что за вами кто-то стоит?

— Мои работодатели.

— Хорошо, о них мы поговорим позже. Теперь назовите мне…

— Значит, вы беретесь?

— Дорогой генерал, я готов выполнить любую по сложности работу. Важно договориться о цене.

— Надо убрать президента.

— Компаний? Банка? Фирмы?

— Страны, — сказал Шапиро.

На лице Штанько не проявилось ни удивления, ни испуга.

— Вы знаете, во что это обойдется, генерал?

— Представляю.

— И вы готовы платить?

— Готов.

— Я вас уважаю, генерал. Вы нужный человек на нужном месте. Такой заказ делает вам честь. Уточним детали, — Штанько потер руки, как это делают люди, согревающие прихваченные морозом пальцы. — Я вижу три возможных метода. У каждого свои достоинства и недостатки. Выбрать вариант — право заказчика.

— Слушаю, — Шапиро устало прикрыл глаза. На лице его при этом не дрогнула ни одна жилка.

— Первое — террористический акт. Выстрел снайпера или добровольца-смертника. Представьте, большой митинг, толпа и… Нужно только ваше согласие. Преимущество — акт будет совершен на глазах огромной толпы.

— Какая разница между снайпером и добровольцем-смертником?

— Снайпер — это специалист из моего резерва. Добровольца, если потребуется, мы подберем в другом месте, а смертником его сделает мой человек.

— Ясно. Давайте дальше.

— Второй вариант — автокатастрофа. Есть разные способы ее организации. Мы в состоянии опрокинуть машину через крышу, с нужным числом оборотов. Можем поставить ее на дыбы, перевернуть через капот. У автокатастрофы свои преимущества…

— Не надо оценок, полковник. Продолжайте. Мы все оценим сами.

— Третий вариант — внезапная смерть. Можно даже выбрать место — в постели любовницы, за дружеским столом в беседе с приятелями. Вы знаете, президент не чужд забавам…

— Все?

— Разве этого мало?

— Вы забыли о взрыве. Ваш клиент должен уйти в иной мир под грохот в дымном пламени. Так, чтобы его преемник мог сразу потребовать введения жесткого порядка в стране.

— Отлично, будет взрыв и дымное пламя, — голос Штань-ко звучал совершенно спокойно. — И это обойдется вам в одиннадцать миллионов долларов.

— Вы в своем уме?! — воскликнул Шапиро, пораженный аппетитом полковника. — И почему именно одиннадцать?

— Дорогой генерал, речь все-таки идет о президенте. Я получаю деньги — вы страну. Разве не так? Что касается цифры одиннадцать, уверен — она не испугает ваших работодателей. Да, и еще одно. Когда для вашего человека настанет время требовать жесткого порядка для страны, моя фамилия не должна фигурировать ни в каких списках. Я ведь прекрасно знаю, что у вас возникнет мысль о том, как за меня решить мою судьбу.

Штанько произнес последнюю фразу тихим, вкрадчивым голосом, каким обычно врачи сообщают родственникам тяжело больных о близости печального исхода.

— Не понимаю вас, — сказал Шапиро отчужденно и нервно забарабанил пальцами по деревянному подлокотнику кресла.

— Давайте, генерал, не испытывать друг друга на здравый смысл. Если вас мало заботит моя дальнейшая судьба, я разочаруюсь в вас, как в партнере. Но коли она вас волнует, спешу предупредить: оставьте опасные мысли. Я достаточно искушен в подобных делах, чтобы позволить обыграть себя каким-то образом. Учтите, ваша личная безопасность, честь, репутация — все теперь тесно связано с моей жизнью.

— Это похоже на шантаж, — сказал Шапиро недовольно. — Или я ошибаюсь?

Он оставлял полковнику шанс для почетного отступления. Но тот его не принял.

— Ошибаетесь, — сказал он. — Шантаж — это желание заработать за счет угрозы разоблачения. Мой заработок в полной мере будет зависеть от сохранения нашего договора в тайне. В данном случае я просто предостерегаю вас, генерал, от неверных решений. Надеюсь, с этим предупреждением вы познакомите и своих работодателей.

— В отношении вас никто ничего че замышляет, — сказал Шапиро после некоторого раздумья. — Все ваши опасения беспочвенны. Впрочем, если у кого-то такие замыслы против вас возникнут, что я смогу сделать?

Штанько улыбнулся, тряхнул седой головой. Добрая лучистая улыбка осветила его круглое лицо.

— Мой генерал! — воскликнул он с юным энтузиазмом. — Даже странно слышать от вас такое! Вы должны, более того, вы сделаете все, чтобы ни у кого такой мысли не возникало. Меня нельзя убрать, не задев вас и ваших работодателей. Система возмездия сработает автоматически, будьте уверены. И она вне ваших возможностей предотвратить ответ. В один миг миру станет известно все. Даже этот наш разговор…

Штанько протянул руку в сторону. Шапиро проследил за направлением этого движения и увидел, что полковник снял газету, прикрывавшую снятую с телефонного аппарата трубку. Она лежала на толстой книге телефонного справочника «Вся Москва», развернутая микрофоном к беседующим. Шапиро сделал движение рукой, но полковник опередил его и положил трубку на аппарат. Теперь он уже не улыбался.

— Вы опасно играете, Василий Васильевич, — сказал Шапиро жестко и властно. — Существует масса методов борьбы с шантажом…

— В данном случае таким методами вы не располагаете. — Штанько говорил в том же жестком и властном стиле. — Либо мы равные партнеры, либо потеряем все вместе. Вам, учтите, терять больше, нежели мне. Кстати, если кто-то вздумает взять меня и горячим утюгом будет гладить по пузу, эффекта не будет.

Полковник вынул из пластмассового пенала, лежавшего рядом с ним, большую иглу, поднял левую руку, развел пальцы в стороны и проткнул ткань между большим и указательным.

— Это в опровержение ваших слов о существовании разных методов заставить человека изменить мнение.

Штанько покрутил ладонью, демонстрируя иглу, пронзившую руку насквозь.

— Будьте добры, генерал, помогите вынуть…

— Увольте, — сказал Шапиро сухо.

Штанько улыбнулся.

— Как угодно, ваше высокопревосходительство. — Он двумя пальцами резко потянул иглу, вынул из тела и небрежно швырнул в пенал. Падая, игла тихо звякнула. — Как вы считаете, мы договорились?

— Да, конечно, полковник.

— Дата?

— Вам ее назовут дополнительно. Но вы торопитесь.

* * *

Демократическая вольница способствовала появлению в России уникального явления: на президентских выборах избиратели не столько голосуют за достоинства нового кандидата, сколько выражают недоверие уже отсидевшему срок на троне предшественнику. Именно на волне такого протеста избирателей и всплыл к президентскому креслу Елкин Борис Иванович, политик беспринципный, недалекий, наделенный сполна одним качеством: ради собственного возвышения обещать избирателям златые горы, молочные реки и самые низкие цены в мире на самую дорогую водку.

Вознесясь над обществом и обштопав всех своих конкурентов, Елкин быстро понял: в кандидатов избиратели швыряют тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. В неугодного президента могут швырнуть нечто более увесистое, например, противотанковую гранату. Поэтому одним из первых деяний президента стало учреждение корпуса личной стражи, которому в лучших демократических традициях он присвоил наименование «Службы охраны президента» — СОП. Во главе организации, сразу вознесшейся над остальными федеральными силовыми структурами — контрразведкой, разведкой, армией и органами внутренних дел, встал доверенный человек президента, его второе «я» генерал-майор Иван Афанасьевич Дружков.

С лицом овальным, широкоскулый, с ехидными узкими губами, с глазами проницательными и пройдошистыми, в зависимости от точки зрения его можно было назвать и честным служакой, и авантюристом. Особо сильно последнее качество подчеркивал его властный подбородок. А крепкая бычья шея к тому же свидетельствовала о незаурядных резервах физической силы генерала.

В воинском звании Дружков не преуспел, но должность начальника СОП давала ему возможность ощущать себя выше всех многозвездных генералов армии и внутренних войск, вместе взятых. Это его превосходство выражалось хотя бы в том, что при встречах не Дружков первым протягивал руку многозвездным, а они сами старались поймать и пожать раньше других его цепкие твердые пальцы.

Ежедневно, ежечасно общаясь с президентом, Дружков быстро разобрался в том, что посвятил себя служению человеку мелочному, недалекому, но в то же время властолюбивому, упрямому и крайне мстительному. Ко всему его шеф был тугодумом, который не мог оценить и принять точку зрения советников, если она шла вразрез с тем, что втемяшилось в его голову ранее.

К тому же президент пил. И еще как. На водку он был крепок. Мог запросто высадить бутылку, вторую, не проявляя заметных признаков опьянения. В какой-то неожиданный момент его самоконтроль ослабевал, и очередная, самая малая рюмка, казалось бы, ничего не значащая для бугая, каким президент выглядел со стороны, враз сбивала его с ног. Он не шатался, не качался на ходу, не двигался пьяной походкой, а сразу падал, как подрубленное дерево, грохаясь огромным телом о землю, о пол — в зависимости от того, где его настигала отключка. Главное в таких случаях для охранников было не пропустить момент, когда сознание начинало выключаться. Протяни они руки к драгоценному телу чуть раньше, президент мог яростно рявкнуть: «Я что, на ногах не держусь?! Уберите руки, поганцы!» Слегка опоздаешь, падающую камнем тушу уже не удержишь. Ловкость подхвата считалась высшим достоинством тех, кто сопровождал президента по пятам.

В целях конспирации службы охраны всегда именуют своих подопечных кличками или номерами. Конечно, властителю во всем и всегда быть Первым или Хозяином, но если идти навстречу такому желанию, то вся конспирация летела бы к чертовой матери. Говорят, что в царской охранке император Николай Второй проходил под седьмым номером. Это больно задевало императорское самолюбие, но царь вынужден был терпеть. Когда Чехов написал знаменитую фразу в книге жалоб: «Хоть ты и седьмой, а дурак», знавшие истинную причину люди перемигивались и посмеивались. А предмет насмешки вынужден был хранить молчание.

Над тем, как назвать президента, Дружков немало поломал голову. Шеф был крайне обидчив и рассматривал любую неосторожную фразу как скрытый выпад против своей персоны.

После долгих раздумий и примерок остановились на псевдониме Бизон. Недавно кто-то из завистников капнул шефу, как его называют в охране. Капнул и промахнулся. В подпитии шеф терял нюх.

— А вы что, — сказал он с улыбкой, — могли бы назвать меня Телком?

В этом случае вся суть политики: стараться заранее угадать, где найдешь, где потеряешь, и на все заранее иметь правдоподобный ответ.

* * *

Дружков оглядел свой кабинет — одну из главнейших крепостей. Бизона в мире окружавшей его вражды, зависти, коварства.

На столе мелодично тренькнул телефон прямой связи. Выход на этот аппарат имели немногие, в первую очередь, конечно, сам президент.

— Слушаю, — сняв трубку, настороженно произнес Дружков.

— Здравствуйте, Иван Афанасьевич, — голос звонившего звучал вкрадчиво, почти ласково, даже, если уточнять, с нотками заискивания. Звонил Сергей Пилатов, начальник бюрократического президентского аппарата. Его Дружков узнал сразу. — Хотел бы поговорить с вами.

— Я загляну, — сказал Дружков, проверяя, насколько серьезны намерения одного из наиболее сильных людей в окружении президента, чье влияние насколько велико, настолько же тайно.

— Что вы, Иван Афанасьевич, я зайду сам. Вы свободны?

Дружков улыбнулся. Пилатов хорошо знал, а если нет, то догадывался, что его кабинет в Кремле, равно как и все другие, прослушивался службой охраны. Исключил из списка подозреваемых лиц Дружков только президента и себя. Чем ближе к Бизону стоял чиновник, чем он был доверенней, тем с большей вероятностью и выгодой для себя он мог продать шефа его конкурентам. Значит, Пилатов собирался поговорить о таком, что не должно дойти до ушей слухачей.

— Заходите, Сергей Владимирович.

Пилатов появился сияющий, жизнерадостный.

— Вы прекрасно выглядите, Иван Афанасьевич. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. — Сказав это, он улыбнулся.

В арсенале Пилатова имелось десять разных улыбок, отработанных перед зеркалом и намертво закрепленных в памяти: брезгливая, презрительная, саркастическая, недоуменная, одобрительная, поощряющая, застенчивая, веселая, угодливая и заискивающая. Последняя легко переходила в смех, который подтверждал остроумие того, перед кем Пилатов считал необходимым подчеркнуть свою вторичность и полную зависимость.

— Садитесь, — предложил Дружков. — Чай или кофе?

Боже мой, Иван Афанасьевич! Какие могут быть церемонии? Спасибо, ничего не надо.

— Тогда я слушаю.

— Разговор серьезный и доверительный, — стирая заискивающую улыбку и принимая озабоченный вид, сказал Пилатов. — Вы читали последнюю сводку ФСК?

— Что вы имеете в виду? Я столько читаю, что трудно вспомнить.

— О росте антипрезидентских настроений в обществе.

— Да, читал.

— Она вас не пугает?

— Меня давно ничто не пугает, Сергей Владимирович. Меня это только настораживает.

— Простите, может, не так выразился, — Пилатов улыбнулся угодливо. — И все же надеюсь, вы понимаете, насколько опасна тенденция этой по-дурацки развивающейся демократии. Во всяком случае, для нас с вами.

«Крыса, — подумал Дружков. — Учуял, что корабль дал течь. Но крыса умная: не пытается бежать с борта, а ищет способа заткнуть дыру».

Вслух сказал:

— Я внимательно отслеживаю ситуацию.

— Простите, Иван Афанасьевич, отслеживать — сегодня мало. Нужны действия. И очень решительные.

— Что вы подразумеваете под словами «решительные действия»?

— Диктатуру, Иван Афанасьевич. Пора кончать с этой детской болезнью демократизма. Только жесткость и решительность сегодня могут спасти реформы.

— Вы уверены, что условия для такого шага созрели? Ведь любое неверное движение может нарушить хрупкое равновесие сил.

— Все условия для установления диктатуры есть. Вспомните, на чем пришел к единовластию Сталин. Он обещал народу, что жить станет лучше и веселее, если партия уберет с политической сцены лишние фигуры болтунов. Что надо работать и работать, а не трепать языками. А народ в то же время видел перед собой болтающего Бухарина, разглагольствующего Каменева, треплющегося Зиновьева. В том, что те говорили об опасности сталинской диктатуры, была сплошная правда, но их уже не слушали — всем эта болтовня надоела. Люди желали твердой власти. Твердых цен. Товаров в магазинах. Вот почему, когда народ встал перед выбором — деловой Сталин или разговорчивые демократы, успех связали с именем вождя. Диктатура.

— Это прошлое, — махнул рукой Дружков. — Давно прошедшее время, как говорят немцы.

— Э, нет, Иван Афанасьевич! У любого прошлого всегда прямые связи с настоящим. Прямые, я подчеркиваю. Сложилась ситуация, когда конкретные дела делает исполнительная власть. Мы с вами. А в Думе и Федеральном собрании только болтают, делят видимость власти.

— Да и за вами особых дел нет, — скептически возразил Дружков. — Жить людям лучше не стало.

— Пегому, что люди меньше работают, чем болтают. Это так называемая оппозиция.

— В народе есть немало таких, кто понимает: законодатели поставлены в условия бесправия. С одной стороны, у них все атрибуты власти — выборность, размах обсуждаемых проблем, высокая материальная обеспеченность, с другой — минимальные возможности влиять на правительство.

Пилатов весело засмеялся.

— Трудно представить, сколько усилий от меня потребовало создание такой ситуации. А коль скоро она создана, наша с вами задача — ее использовать. Я не обладаю всей информацией, как вы, но мне кажется, против президента существуют разного рода заговоры. Больше всего меня настораживает в окружении президента генерал Щукин. Он не с самого начала в команде, а в его распоряжении пять элитных полков. В старые времена сказали бы— лейб-гвардейских. Ты посмотри, как он набирает самостоятельность. Интервью по телевидению, высказывания о политиках, за которые даже нам шеф надавал бы по заднице. Весьма заметно, что к Щукину неравнодушна группа Васинского. Во всяком случае, в ее изданиях фамилия генерала за месяц упоминалась двадцать три раза. Представь, если в самом деле Щукин уйдет к ним…

— Я посмотрю за ним, хотя один генерал у Васинского уже есть. Не много ли ему двух сразу?

— Кто там еще?

— Дронов, заместитель министра обороны.

— Вы предполагаете или утверждаете?

— Это установлено точно. Дронова пестует сам Васин-ский.

— Хорошо, считай, что Дронов с должности уже снят. Я это ему обеспечу. Генерал без войска, такое не страшно, верно?

— Когда как.

— И все же в первую очередь — Щукин.

— Ты что-то крутишь, Сергей, — вдруг перейдя на «ты», сказал Дружков. — Насколько я помню, господин Пилатов был одним из первых, кто поддержал идею президента об элитных полках.

— Верно, но учти, — Пилатов без труда принял предложенное ему «ты», — мысль о них шеф высказал сам. Решил проверить на мне. Теперь представь, что случилось бы, начни я его отговаривать. Он в последнее время стал крайне подозрителен. Не думай, что ты сам в полной безопасности. Черт знает, какие мысли в отношении каждого из нас роятся в голове самого. Поэтому с так называемой демократией и пора кончать. При ней шеф любого из нас вышибет из окружения, либо всех разом, либо поодиночке. И ничего с ним не поделаешь. Снять его самого без серьезных последствий нам не по плечу. У демократии свои порядки. Значит, надо возвести его на трон. Ликвидировать болтающие инстанции. Законопроекты сумеем готовить и мы с тобой, без всяких выборных органов. Год, два таким образом окажутся у нас в запасе. Как известно, на переправе коней не меняют.

— Что-то ты сильно раскрылся, Сергей, — сказал Дружков с удивлением. — Я тебя спрашиваю: почему? На тебя такое мало похоже.

— Ты мне не веришь?

— Естественно.

— Между тем, сейчас я с тобой искренен, как ни с кем другим. Подумай сам: кто был и остается самыми преданными Бизону? Ты и я. Мы при нем приобрели положение, нас с тобой в равной мере забрызгала кровь, которую он успел пустить соперникам. Сегодня и ты и я не зеленые новички в политике, а зрелые государственные деятели… Не улыбайся, Иван, я говорю, что думаю…

— Я не улыбаюсь, — сказал Дружков. — Что-то не до веселья.

— Фактически это мы с тобой создали систему, на которую опирается Бизон: структуру безопасности, связи, управления. Но человек не вечен. Ты сам видишь — Бизон сдал. Выиграть выборы у нас шансов нет. Полный ноль, Иван, на то, чтобы усидеть наверху. А падать — высоко.

Дружков задумчиво качнул головой: об отсутствии шансов на продолжение карьеры в условиях поганой демократии, когда власть зависит от прихоти пьяного обывателя, он уже думал. Искал союз с некоторыми перспективными политиками, но где гарантия, что его оставят в связке?

Пилатов тем временем продолжал:

— Если все так, как я говорю, тебе не страшно оказаться у разбитого корыта? Придут другие, нас обязательно смешают с говном. Ты об этом думаешь?

— Как же ты видишь перспективу?

— Честно? Подлинного диктатора я вижу в твоем лице. Ты — и никто больше. Потому что ты умный, волевой, которому по плечу сжать в кулаке разболтанное племя русских ланцепупов и держать его в повиновении. Так! — Пилатов сжал кулак и показал наглядно, что он имеет в виду.

«Врет, собака, — подумал Дружков. — Врет и не краснеет. Диктатором он видит себя самого. Ишь, как уверенно трясет кулаком. А на меня рассчитывает спихнуть грязное дело: убрать все помехи на пути к его диктатуре. Я, конечно, их уберу. Но вот кто воспользуется плодами, еще посмотрим. Во всяком случае, Сережу к верховной власти не допущу. Хорошая пенсия, и пусть мемуары пишет. Совести у него ни на грош. Скольких уже продал. Потому даже мемуары должен прочитать цензор».

Вслух сказал:

— Какой я диктатор. Ты — другое дело. Я тебя охранять буду.

Пилатов потупил взор.

— Не будем об этом пока. Время все по местам расставит. Но за Щукиным — пригляди. Ты или я, он обоим помеха.

— Спасибо, Сергей, ты заставил меня о многом задуматься…

Фраза прозвучала с подтекстом скрытой угрозы. Подлый холодок пробежал по спине Пилатова. Он улыбнулся новой, отсутствовавшей до сих пор в его арсенале одиннадцатой улыбкой — жалкой. Хотя в глубине души жила надежда, основанная на тонком расчете: у Дружкова сейчас не так много союзников, чтобы отвергать поддержку его, Пилатова. Короче, бог не выдаст, свинья не съест.

* * *

Вдоль тротуара одной из московских улиц, сузив и без того тесный проход, с благословения архитектурного надзора строители сляпали из толстых досок торговый ряд. Прилавки и навес вымазали темно-зеленой краской, и еще до того как краска высохла, ряд заселили чернобровые смуглые мужики с физиономиями потенциальных абреков. На прилавках появились груды бананов всех сортов — от зеленоватых, до черных, тронутых точками гнили. Здесь же лежали шишки ананасов, киви, агавы. За лотком, украшенным ярко-оранжевыми, явно не кавказскими мандаринами, сунув руки в карманы, стоял

Аслан Тамиров, славившийся на базаре тем, что весы его были опечатаны пломбами пробирного надзора и показывали точный вес — до грамма. На обвесе свой бизнес Тамиров не строил. Был он к тому же добрым и покладистым. Порой, увидев старушку победнее, он брал из горки самый красивый мандарин и протягивал милостиво со словами: «Возмы, мамаша. От всэй души».

Тем не менее именно доброго и спокойного Аслана боялось и уважало все племя абреков, толкавшихся за прилавком. Они-то хорошо знали, что деньги Тамирова сделаны в черной маске с пистолетом в руках. Знали, но режь ножом — никому об этом не сказали бы. В мире мандаринов свои законы.

В один из дней к прилавку Аслана сквозь толпу покупателей протиснулся щеголеватый черноусый грузин в темных очках на горбатом носу.

— Здравствуй, Атос! — увидев его, воскликнул Тамиров с непривычным для базарных абреков подобострастием в голосе.

Атос, не снисходя до рукопожатия, лишь щелкнул пальцами по протянутой ему ладони.

— Дело есть, — сказал он, глядя в упор на Аслана. — Надо товар принять.

— Э, Руслан! — позвал Тамиров одного из торговцев. — Погляди за весами. Я поехал по делу.

Обтерев руки тряпкой, лежавшей под прилавком, Аслан вместе с тем, кого называл Атосом, прошел к Ярко-красному «москвичу», стоявшему у обочины.

Час спустя они подъехали к серому зданию на одной из окраинных улиц столицы. На железной двери, к которой вело крыльцо с тремя ступеньками, висело объявление: «ОБМЕН ВАЛЮТЫ».

Гоги Кудидзе по кличке Атос вынул из кейса листок самоклеящейся бумаги, на котором по трафарету была сделана надпись: «ЗАКРЫТО». Одним движением руки, затянутой в серую нитяную перчатку, раскатал по металлу этот плакатик и для верности еще раз провел по нему ребром ладони.

Сзади к Атосу подошел мужчина в легком пиджачке, по виду мелкий владелец рублей, при возможности покупающий доллар, от силы — пять. Увидев плакатик, растерянно остановился.

— Проходы мымо, — сказал Атос сурово. — Выдыш, закрыто?

— А вы? — вопрос прозвучал предельно наивно.

— Нэ выдыш? Мы — инкассаторы.

Взглянув на трех лбов в одинаковой камуфлированной форме, в военных кепках, надвинутых на глаза, мужчина пожал плечами и недовольно удалился.

Открылась дверь обменного пункта. На крыльцо вышла худенькая женщина с густо подсиненными веками, ярко-красным ртом.

— Пожалуйста, — вежливо посторонился Атос. — Прохо-дыте.

— По одному, — предупредил охранник, увидев очередь.

— Харашо, — согласился Атос, шагнул в открытую дверь и плечом отбросил грузного охранника к стене. Тот пытался дернуться, но в живот ему уперся ствол пистолета.

— Сыды тыхо, жыв будэш, — предупредил Атос, отбирая у охранника автомат.

Следом, не дав двери закрыться, в тесную каморку ворвались Михо Целкаламидзе, находившийся во всероссийском розыске, и Аслан Тамиров, честный торговец фруктами.

— Налот! — прохрипел Михо, носивший кличку Целка. Вскинул пистолет и нажал на курок. Красный телефон с кнопочным нумератором, стоявший на столе кассира, с хрустом разлетелся на куски. — Дэнги, дарагая! Дэнги! Всэ!

— Вы, — пыталась что-то сказать испуганная кассирша, девчонка лет двадцати, но Целка оборвал ее:

— Эслы мэна лубиш — потом скажеш, сейчас — дэнги! Доллары, деревянные — всо. Ну!

Аслан перебросил через стойку инкассаторский мешок.

— Давай!

Дрожащими руками кассирша стала выгружать содержимое сейфа. Целка внимательно наблюдал за ней. Когда кассирша передавала сумку, он ехидно заметил:

— Другой раз, дарагой, надо соблудат правила инкассации. Дэржать столко дэнег в сэйфе — прэступно.

Он повернулся к Атосу, что-то сказал по-грузински. Что именно, охранник не понял. Он сидел в углу на полу под пистолетом и бледными губами шептал:

— Не убивайте, ребята!

— Жывы, лопоухий! — сказал Атос и тут же ударил его по макушке рукояткой пистолета. Охранник раскинул руки.

Атос повернулся к кассирше:

— Нэ боис, подруга! У нэго все пройдет. Минут через пять. Он крепкий джигит.

Все трое быстро вышли из обменного пункта, плотно захлопнув за собой дверь. Клацнул, закрываясь, внутренний замок. Народу у крыльца не было: все шибко грамотные теперь и верят всему, что написано.

Только пять секунд ушло на то, чтобы захлопнуть дверцы «москвича». Машина, взвизгнув шинами по асфальту, рванулась вперед.

* * *

Житель Красногорска пенсионер Талгат Рахманов, измученный бессонницей и старческими воспоминаниями о временах, когда проезд в московском метро стоил пять копеек (любят же старики вспоминать всяческую хреновину!), после мучительной ночи пришел в милицию с жалобой. Рахманова принял участковый инспектор лейтенант Базаров, хмурый немолодой мент с усталым лицом, с мешками под глазами и грустью в опущенных уголках губ.

— Так что у вас? — спросил Базаров, заранее зная, что жалобщики — люди нудные, а часто просто-напросто чокнутые.

— Соседи замучили, — скорбно сказал Рахманов. — Как ночь, так они молотком стучат. Понимаешь? Тук-тук! Спать нельзя. Как по башке бьют.

— Кто соседи? — спросил Базаров.

— Э, — махнул рукой Рахманов. — Проститутка!

— Не следует оскорблять, гражданин Рахманов, — пытался выговорить жалобщику Базаров.

— Разве профессия оскорбление? — удивился тот искренне. — Я слесарь — работал руками. Жена счетовод. Работала головой. Соседка проститутка. Работает нижним этажом.

— Постой, — оживился Базаров, что-то припомнив. — Это не Даша — Вырви Глаз?

— Ну, — оживился Рахманов. — Она самая.

— Говоришь, стучит по ночам?

— Ну.

— Как стучит?

— Обычно: тук-тук. Спать нельзя.

— Постой, Рахманов. Давай подробности. Стучат по железу, гвозди забивают. Может, просто в трудовом порыве кровать скрипит?

Кровать я не слышу. А стучат не по железу. Глухо стучат. Как по доске.

— Глухо? Это хорошо, Рахманов. Ты потерпи денек, я этим делом займусь. Стучат глухо — это хорошо…

Базаров не сказал, что он догадался, откуда могут возникать еженощные стуки. Уже давно до него доходили слухи, Что Максимова Дарья Семеновна, ублажавшая на дому искателей платных удовольствий, приторговывала наркотиками. Подтвердить подозрения фактами милиции не удавалось. А вот стук по ночам… Так обычно, завернув прессованный брикет наркоты в тряпицу, еґо измельчают до состояния порошка, стуча молотком. Тук-тук… Это следовало проверить.

Пообедав, участковый переоделся в гражданское и уселся на лавочке возле дома, где проживала гражданка Максимова. Базарову повезло. Недаром говорят: терпение — половина удачи. Уже вечерело, когда в подъезд прошагали двое. Обоих Базаров опознал без большого труда. Яков Батура и Семен Козолуп были объявлены во всероссийский розыск, как опасные убийцы-рецидивисты.

Поднимать тревогу Базаров не спешил. Он понимал: раз друзья закатились к Даше — это серьезно. Ночь будет угарной, с телом и наркотой, потом день уйдет на отсыпку. Не меньше.

Начальник отделения майор Пискунов выслушал участкового и тоскливо взялся за щеку: болел зуб, настроение — по нулям.

— Будем брать? — спросил Базаров.

— Ага, конечно. Три калеки и я с больным зубом, так? — майор почти простонал эту фразу. — Эти козолупы мне штат из автомата ополовинят, кто служить будет?

— Что же делать?

— Гости московские? Последний раз по столице проходили?

— Московские, — подтвердил Базаров.

— Вот и позвони в Москву. У них на этих волков найдутся медведи.

Из Москвы в Красногорск выехала группа захвата во главе с капитаном милиции Николаем Шакуровым. Ее выслали туда, поскольку задержание грозило перестрелкой, могли быть жертвы. Группа работала слаженно, четко планируя операции, и потерь ей до сих пор удавалось избежать.

Капитан Шабуров, несмотря на взрывной характер и удивительную агрессивность в действиях, к изумлению впервые узнававших его, внешне выглядел человеком вялым, медли-' тельным и, что самое интересное, никогда не матерился. Жил этаким чистоплюем, постоянно общаясь с общественной гнилью, а словами ее перемазаться не пожелал. Самым неприличным в его словаре было выражение: «Ай Би Эм!» Он его произносил энергично, наступательно, а уже потом мог спокойно добавить: «Вашу пи-си!»

Эта безобидная фраза из мира современной электроники, как выяснил сам Шабуров, в минуты нервных перегрузок хорошо снимала стресс, понижала содержание адреналина в крови даже лучше, нежели профессиональный мат. Во-вторых, на преступников, привыкших к определенному набору стандартных выражений, она действовала ошеломляюще и позволяла Шабурову выигрывать столь необходимые в злой схватке секунды. В-третьих, это давало дружному боевому коллективу постоянную пищу для острот и шуток, на которые Шабуров никогда не обижался.

— Ты бы с Ай Би Эм потребовал за рекламу, — посоветовал ему однажды начальник, подполковник Елизаренко, на что Шабуров с достоинством ответил:

— В порядке заботы о благе подчиненных вам, товарищ подполковник, этот вопрос перед фирмой поставить сподручней. Да и с Интерполом вы крепче связаны, чем я. А уж доходы поделим пополам:

За глаза без всякой озлобленности в коллективе Шабурова называли «Ай Би Эм». Самым остроумным в этой связи был признан случай, когда Елизаренко спросил дежурного:

— Где Ай Би Эм?

Дежурный, которому положено знать все, доложил:

— В данный момент он пи-си.

— Закончит, пусть зайдет ко мне, — распорядился Елизаренко как ни в чем не бывало.

Этот случай вошел в изустные анналы группы, и о нем рассказывали всем новичкам.

Получив разрешение на захват Батуры и Козолупа, Шабуров расположил своих ребят на лестничной клетке так, чтобы выстрел, произведенный через дверь, никого не мог задеть. Квартира труженицы половой индустрии Максимовой располагалась на пятом этаже. Предположить, что кто-то решится прыгать с такой высоты в окно, было трудно. Тем не менее двух работников местного уголовного розыска Шабуров поместил внизу, под балконом. Он знал: проигрывает тот, кто слепо верит, что невозможное не может произойти.

Где-то около двадцати четырех часов, когда большинство обитателей дома спало, в жилище Максимовой глухо застучал молоток.

В три часа ночи за дверью стихло.

— Пошли! — подал команду Шабуров.

Мощный удар кувалды вынес дверь вместе с замком.

— Всем лежать! — громко крикнул Шабуров и швырнул внутрь световую гранату. Первым ворвался в коридор.

Взрыв оглушил и ослепил всех, кто был в квартире. Батуру и Козолупа взяли без сопротивления. Раздетые догола, они лежали на ковре в гостиной и в кайфе балдели от наркоты и отдыхали от активного обшения с женщинами. Хозяйка, дородная Даша, женщина лет сорока пяти, с грудью, отвисшей до пупка, тоже абсолютно голая, спала на кухне, положив руки на стол. Ее подруга, сверх меры употребленная, уже давно дошла до кондиции и лежала на диване, свесив с него тощие ноги.

Обошлось без кровопролития и стрельбы. Обыск, проведенный в квартире, позволил изъять запас наркотиков, предназначавшихся для потребления и продажи. В кухне на столе лежал молоток и кусок джинсовой ткани, в котором долбили брикеты анаши. В туалете за стенкой, прикрывавшей трубы канализации, обнаружили автомат Калашникова с боеприпасами, а в одежде Батуры и Козолупа нашли револьвер «маг-нум» с полным барабаном патронов и пистолет «ТТ» со снаряженным магазином.

Рутинные хлопоты задержали Шабурова с товарищами в Красногорске до полудня следующего дня. Оставив задержанных в КПЗ, они возвращались в город на «мерседесе» стального цвета с синей отличительной полосой на борту и с красной мигалкой на крыше. Перед ними, занимая вес полосы кольцевой дороги, лился поток машин.

— Включи сигнал, — сказал Шабуров водителю. — Пусть потеснятся.

Пронзительно взвыла сирена. Поток стал уплотняться, освобождая полосу для обгона.

Перед милицейской машиной двигалась черная «вольво». Группа Гоги Кудидзе, поменяв в условленном месте «москвич» на иномарку, рассчитывала вернуться в город с направления, откуда их появления никто ожидать не мог. Операция прошла успешно. Деньги, переложенные из мешка в чемодан, стояли в ногах Аслана. И вот вдруг сзади завопила истошным голосом пронзительная сирена.

— Менты! — выкрикнул Атос. Нервы, бывшие все эти часы в напряжении, неожиданно для него сдали. Испуг, прозвучавший в крике, передался товарищам по делу. — Они сели на хвост!

— Уйдем, — сказал сквозь сжатые зубы Целка, сидевший за рулем. Он резко прибавил скорость. Машина вывернула из общего потока на освободившуюся полосу обгона и пошла с ускорением. Этот маневр, проделанный прямо у знака, ограничивавшего скорость шестьюдесятью километрами, вызвал у Шабурова удивление.

— Ну, нахалы! — воскликнул он. — Смотри, что делают! Не нравится мне это.

— Догоним, можно пощупать, — сказал лейтенант Иван Обухов, сидевший за рулем.

Оживленный разговор, который до этого шел в машине, прекратился. Все теперь внимательно следили за уносящимся вперед «ВОЛЬВО».

— Коля, — сказал Шабурову через плечо сидевший позади него капитан Веденеев, — возьми матюгальник, предупреди, чтобы взяли вправо и остановились. Номер — Галина 24–20 МН.

Шабуров поднес микрофон к губам.

— «Вольво» 24–20, возьмите вправо и остановитесь!

Усиленный динамиком голос пугающе прозвучал над дорогой. Грузовики, чередой тянувшиеся на подъем, стали сильнее жаться к обочине.

— Собаки! — выругался Атос. — Что будем делать? Как они нас вычислили?!

— Уйдем, — пообещал уверенный в себе Целка. В молодые годы он принимал участие в авторалли и обрел опыт гонщика. Одно ему не приходило в голову: кольцевая дорога не место для соревнований в скорости.

— Давай! — подбодрил Атос.

— Не таких делали, — вдохновляя себя, похвалился Целка.

— Догоняй! — приказал Шабуров и включил рацию на волну ГАИ. Он знал позывные постов по трассе и хорошо представлял их расположение.

— «Клин», «Валдай», «Тула», я ОМОН-десятый. Преследую «вольво» Галина 24–20 Мария Николай. Цвет черный. Идем по кольцевой дороге к Ленинградской развязке.

В наушники ворвался шум эфира и голоса инспекторов с постов, названных Шабуровым.

— ОМОН-десятый, я «Клин», принимаю меры.

— Если не прорвутся на Дмитровку, задержим на кольце. Я «Валдай», как поняли?

Служба на трассе бдела.

— Я «Тула», — спросил озабоченный голос. — Сколько их в машине? Оружие?

Шабуров почувствовал: спрашивает человек тертый, не желающий опрометчиво сунуться под автомат. В этот момент в наушниках прозвучал молодой взволнованный голос:

— ОМОН-десятый! «Вольво» проскочила Ленинградскую развязку. Посту у Химок задержать машину не удалось. Уходят к Дмитровскому шоссе.

Несмотря на старания Обухова, «вольво» уходила в отрыв. Расстояние между машинами увеличивалось. Пронзительный вой сирены давил на психику. Шабуров не любил этот завывающий звук, но опасность, что кто-то выскочит из ряда перед самым носом, была велика, приходилось терпеть гнусный стон, звеневший над самой головой.

Они проскочили мимо поста ГАИ у Химок, выскочили на мост через канал имени Москвы.

— Обухов, брат, прибавь! — не повышая голоса, приказал Шабуров. — Постараемся взять их. Здесь дорога прямая.

«Вольво» с натужным ревом неслась вперед. Целка выжимал все, на что был способен мощный двигатель иномарки. Поддув воздуха под передние крылья опасно разгружал рулевые колеса, и машина все слабее слушалась руля. Стрелка спидометра слабо покачивалась, приближаясь к цифре сто сорок. Два раза от столкновения с ними ловко увертывались грузовики, двигавшиеся в правом ряду. Их водители вовремя замечали машину психа, гнавшего на обгон, и отворачивали к обочине от греха подальше.

С третьей машиной — огромным панелевозом, груженным бетонными плитами, Целка разминуться не смог. Он пытался взять левее, но «вольво» не подчинилась рулю. С огромной силой легковушка вмазалась бортом в двутавровую балку, служившую панелевозу задним бампером. Удар был ужасный. «Вольво» развернуло вокруг оси и швырнуло на встречную полосу. «КамАЗ» с прицепом, мчавшийся навстречу, остановиться уже не мог. Получив удар в багажник, «вольво» встала на капот, перевернулась, упала на крышу и поползла по бетону, высекая из него снопы искр. Вспыхнул бензин. Гудящее пламя охватило машину еще до того, как она влетела в канаву.

Аслан Тамиров, державший чемодан с деньгами между ног, умер еще до того, как превратился в пылающую свечку.

От сильного удара передние дверцы машины распахнулись. Находившиеся на переднем сиденье Атос и Михо Целкаламидзе вылетели наружу.

Михо упал плашмя, грохнувшись спиной о твердую землю. В шоке он пытался встать на ноги, но взрыв остатков горючего плеснул на него свистящую спираль огня. Михо снова подбросило и перевернуло. Одежда вспыхнула на нем вся сразу — от брюк до куртки. Уже мертвый, обгоревший до неузнаваемости, он рухнул в куст цветущего шиповника.

Атос лежал на спине с залитым кровью лицом. Осколок стекла сидел в левом глазу, из-под него вытекала струйка крови. Правый глаз был открыт.

Шабуров, первым подскочив к Атосу, взял его руку, пытаясь нащупать пульс. Тот ощутил прикосновение и шевельнулся, силясь подняться. Это ему не удалось. И тогда, на исходе дыхания, он сказал:

— Резо, мы все сделали. Резо, прости, не получилось…

Второй раз за день Шабурову пришлось принимать участие в составлении протокола. Начальник отделения ГАИ майор Монахов задавал вопросы, а один из инспекторов писал.

— Мы шли вплотную за ними, — объяснял Шабуров, — когда панелевоз втиснулся в поток справа и «вольво» вмазалось в грузовую платформу…

Монахов сидел, опустив глаза, и рисовал на лежавшем перед ним листке заковыристые спирали.

— Что вас заставило погнаться за ними?

— Инстинкт. Когда от гончей убегают, она бросается догонять.

— Когда вы поняли, что они убегают?

— Разве трудно догадаться? Они заметили мигалку и рванули под сто прямо от ограничительного знака.

Раздался стук в дверь, и вошел старший лейтенант с обветренным лицом и лупящимся носом.

— Что, Никонов?

— Удалось установить личность только одного человека. Это Гоги Кудидзе. Кличка Атос. Тянул два срока. Первый за угон автомобилей. Второй — за попытку ограбления сберкассы. Оба раза освобождали досрочно за примерное поведение.

Монахов задумался, потом потянулся к телефону. Набрал номер. Дождался ответа.

— Кочнев? Здравствуй, это Монахов. Ты не поможешь? С кем в последнее время работал Гоги Кудидзе? Точно, Атос. Терся в компании Шарадзенишвили? Все ясно. У тебя на него ничего нет? Есть? Куча дел? Тогда можешь их закрывать. Не можешь?

Монахов несколько минут слушал молча, потом попрощался и повесил трубку.

— Черт возьми! Это же те ребята, которые взяли обменный пункт. Сегодня их объявили в розыск. Только искали красный «москвич», а они уже гнали в черном «вольво».

— Кто они, известно?

— Один, как установлено, это Михо Целкаламидзе. Кличка Целка. О третьем пока сведений нет.

— И много они хапнули?

— Полтора миллиона долларов и три миллиона рублей.

Шабуров присвистнул:

— То-то все это так жарко горело! А как зовут Шарадзенишвили?

— Резо Иосифович, — ответил Монахов.

— Теперь мне все ясно. В бреду этот Атос сказал мне: «Резо, мы все сделали. Резо, прости, не получилось…»

— Включи это в протокол, Абузаров, — подсказал Монахов инспектору. — Глядишь, пригодится.

* * *

Два дня Синицын безвылазно жил в квартире Климова. Ни опытный омоновец, ни биолог с дилетантским опытом жертвы преследования за это время вокруг себя ничего подозрительного не заметили. На третий день Климов сказал:

— Сегодня, профессор, я тебя отправлю в деревню. Возьмем билет, доедешь на электричке до Телищева. Дальше десять верст на одиннадцатом номере до Мартыновки… Остановишься у полковника Лазарева…

— Где там одиннадцатый останавливается? — деловито спросил Синицын.

Климов расхохотался.

— Ты даешь, профессор! Одиннадцатый — это по-нашенски ать-два, по-пехотному!

— Я смотрю, — обиженно сказал Синицын, — тебе бы меня побыстрей спровадить отсюда. По-твоему, мне ехать в таком виде, как есть? Без смены белья, без бритвы, без зубной щетки? Ну, нет. Хочешь ты или нет, я заеду домой.

— Валяй, я погляжу, как тебе отвернут голову.

— Жора, не боись! Мы теперь тоже кое-чему научены. На рожон не полезу. Сперва проверю и, если что-то замечу, домой не сунусь.

Климов мрачно покачал головой. Затея ему не нравилась, но он знал, что убеждать Синицына значило не уважать себя. Биолог был упрям не только в постижении наук, но и в обычных житейских делах. Его дикое упрямство вынудило уйти из дому жену, которую он любил. Оно же не позволило ему защитить докторскую диссертацию. А уж если вопрос касался бритвы и зубной щетки, переубедить упрямца не смогли бы и десять тысяч братьев.

— Черт с тобой! — сказал Климов расстроенно. — Только будь осторожен. Голова у тебя одна…

Чтобы добраться до Мневников, Синицын сделал дикий круг. Он сперва доехал до станции метро «Молодежная» и оттуда автобусом двинулся к дому. Это походило на поездку из Москвы в Рязань через Курск, но такой маневр, по его мнению, вряд ли кто-то мог предугадать.

Последние две остановки перед домом Синицын шел дворами по противоположной стороне улицы. Прежде чем двинуться к дому, решил понаблюдать за обстановкой.

Прекрасным наблюдательным пунктом оказалась телефонная будка. Делая вид, что пытается дозвониться по номеру, который все время занят, Синицын достаточно быстро убедился: путь к собственному жилищу отрезан. На дороге стоял черный «мерседес», который уже был ему известен. Возле «Гастронома» без видимого занятия топтался крепыш в сером костюме. Он то смотрел на голубей, бродивших по газону, то поднимал голову и глядел на облака. Устав бездельничать, неторопливо пересек улицу, подошел к «мерседесу», перекинулся словами с водителем и опять вернулся на сдое место. Минуту спустя откуда-то со стороны к той же машине приблизился еще один человек. Он не просто поговорил с водителем, а взял у него пластмассовую бутылку и начал пить прямо из горлышка. Утолив жажду, вытер губы рукой и побрел на свой пост.

Не раздумывая, Синицын повесил трубку, приоткрыл дверь и выскользнул из будки. Пешком дошел до проспекта Маршала Жукова, сел в троллейбус двадцатого маршрута, доехал до «Полежаевской» и направился в метро.

Слежку Синицын заметил уже на «Беговой». Не чувствуя никакой угрозы, он тем не менее внимательно вглядывался в тех, кто ехал в вагоне… Лицо одного из пассажиров, стоявшего у самой двери, было прикрыто развернутым журналом. «Сокол», — прочитал на обложке Синицын и тут же обратил внимание на серый костюм. Точно такой же был на «топтуне», слонявшемся у «Гастронома».

Сердце екнуло и упало. Перейдя по вагону к последней двери, Синицын встал так, чтобы выскочить на перрон в любой момент.

Уйти от «хвоста» сразу не удалось. Несмотря на все ухищрения, «серый костюм» не отстал ни при пересадке на кольцевую линию на «Баррикадной», ни на «Киевской», где Синицын перешел на радиальную линию. Держа в поле зрения своего сопровождающего, Синицын доехал до «Арбатской». Делая вид, будто не собирается выходить, придержал ботинком дверь. В момент, когда все остальные захлопнулись, выпрыгнул на платформу. Из последней двери того же вагона столь же стремительно выскочил «хвост».

Синицын быстро обогнул портальную колонну и взбежал по лестнице к переходу, который вел на станцию «Боровицкая». Он торопился, спиной ощущая преследователя. Вниз по эскалатору бежал, семеня ногами. На его счастье, к платформе сразу подошел поезд, следовавший в сторону Серпуховки. Он втиснулся в ближайший вагон и остановился у двери. Когда она захлопнулась, увидел преследователя в сером костюме. Тот стоял и растерянно озирался, как бывает в случаях, когда теряют из виду что-то нужное. Было желание помахать рукой, но благоразумие взяло верх, и Синицын прикрыл лицо газетой.

Доехав до «Полянки», он стремительно выскочил из вагона, лавируя в толпе, пересек платформу и сел в хвостовой вагон поезда, который шел к «Боровицкой». Когда состав прибыл туда, Синицын, чуть пригибаясь, чтобы быть менее заметным, бросился к переходу на станцию «Библиотека Ленина». На эскалаторе огляделся. Знакомого серого костюма за ним не маячило.

Через час с рюкзачком за плечами Синицын вошел в зал ожидания Казанского вокзала. Здесь пахло густым перебродившим запахом общественного сортира, табаком и потом. Поморщившись с непривычки, смешался с толпой. Нашел свободное место в ряду стульев с продавленными сиденьями. Снял рюкзак, уселся, поставил поклажу на колени. Никто не обратил на него внимания. Осмотревшись, вынул из кармана газету и погрузился в чтение, в то же время не забывая внимательно поглядывать по сторонам.

За пять минут до отхода поезда Синицын вышел на пригородный перрон. Две электрички, готовые к отправлению, стояли рядом. Он подошел к той, которая ему не была нужна. Стоял и ждал, когда объявят отправление той, что была за его спиной.

Он вскочил в электричку в момент, когда двери закрывались. Створка с сорванной резиновой прокладкой больно саданула по левому плечу. Он продрался в тамбур. Здесь также воняло табачным дымом и какой-то едкой химией. Теснясь друг к другу, стояли бабы с огромными мешками, приготовившиеся сходить на первой остановке. Но все это уже не волновало Синицына. Он оторвался от «хвостов» и ехал, ехал.

Призрак внезапной опасности остался там, в затянутой дымкой Москве.

От Телищева до Мартыновки дорога шла по опушке леса. Справа лежали поля пшеницы, плохо ухоженные, замусоренные пыреем. «Агропиррум», — вспомнил Синицын латинское название пырея. — «Огонь полей». Вспомнил и остановился. Поля пшеницы — кормилицы великой страны горели огнем беды, и никто не стоял на меже, не кричал криком, не бил тревогу.

Видимо, нет в мире существ, которые живут в большем разладе с природой, чем люди. Не потому ли, что большинство из нас перестало ходить по земле пешком? Не потому ли, что от постоянного сидения за столами в конторах и Думах, на мягких подушках в автомобилях задница человека разумного оказалась боле? развитой, чем его голова?

Что видит чиновник — выборный или назначенный, — проезжая в машине мимо березовых лесов и зеленых полей, на которых пасутся буренки? Думаете, природу, попранную в правах? Как бы не так!

Тренированный мозг дельца-экономиста сразу переводит живое в кубометры древесины и тонны мяса, которые еще не проданы за границу. Властителей судеб страны сегодня волну-егне будущее живого, а комиссионные от распродажи национальных богатств.

Горькие времена, горькие мысли! Безвременье.

Плесень цивилизации «перестройки», растекающаяся по нашей земле, все заметнее пожирает и себя и природу. И следы этого пожирания видны на каждом шагу.

Умелый мелиоратор — черт его побери! — спрямил петли рек, прирезав к площади посевных земель изрядный клин. А речка — это-то в среднерусской благодатной полосе! — перестала течь и высыхает еще до середины лета. Спасая положение, ревнители прогресса построили огромную запруду: без воды селу жить нельзя. Сразу поднялся уровень грунтовых вод в округе. Подтопило все погреба в деревнях, а пруд затянуло ряской и зелеными водорослями…

Звеня на рытвинах разболтанными железными суставами, Синицына догнал велосипед. Поравнявшись, седок поздоровался и спросил:

— В Мартыновку, аль куда?

— В Мартыновку.

— Простите, что-то ваше обличье мне не знакомо. Вы к кому?

— Я друг Георгия Климова. Знаете такого?

— Жору-то? Кто ж его тут не знает! Наш человек, мартыновский. Сейчас в Москве. Голова! И вы из Москвы, выходит?

— Оттуда.

Велосипедист соскочил с седла.

— Не возражаете, если пройдусь рядом?

— Это я вас должен спросить, — улыбнулся Синицын. — Вы здесь хозяева.

— Ага, — согласился мужчина. — Хозяева, пока пашем и сеем.

— А потом?

— Потом распорядиться нашим добром хозяев хватает и без нас. Одно слово — рэкет.

— Бандиты?

— Все тут — господа-товарищи из налоговой инспекции, городские грабители… А мы что можем? Не мудрено отдать, мудрено: где взять.

— Что, до перестройки лучше жилось?

— Не в пример! Конечно, советская власть деревню не миловала. Что произведено по госпоставкам, под гребло выметали. Но жить было можно. Тащили по дойам колхозное и не гибли. А теперь фермеру у кого утащить? У себя? Так с нас и без того шерсть с кожей стригут.

— Зато говорят, фермер знает, что работает на себя.

— А хрена мне с этого? В колхозе я по восемь часов ишачил и свое получал. На ферме нужно себя круглые сутки силь-ничать. И чего ради?

— Где же выход?

— Вот заново колхоз думаем сладить. Только справедливый. Чтобы и работать и отдыхать. А кто не желает — под зад коленом. Еще оружие покупаем. Патрончики снаряжаем. Придет пора стрелять — за нами не станет. Авось нас сразу услышат..

Они шли по дороге, местами сохранившей асфальтовое покрытие. Слева миролюбиво шумел пронизанный солнцем лес-березняк. Справа ветер катил зеленые волны по хлебному полю. Где-то вдалеке играл на сухой лесине дятел: оттянет щепу, отпустит и слушает, как по лесу дробью разливается треск. Вроде бы мир и благодать царили во Вселенной. Ан нет, рядом шел человек и криком кричал о своих неизбывных бедах.

Кричал, а кто его слушал?

Власти в столицах больших и малых? Если и так, то слушали и не понимали, хотя считают себя русскоязычными.

Вокруг крики ужаса и озлобления, а в Москве удивляются — от чего они и почему?

Наши власти быстро становятся понятливыми, когда доведенный до отчаянья человек берет в руки топор. Куда же дальше?

Не отсюда ли тот заговор, к которому прикоснулся он, никому не нужный биолог, и теперь стал фазаном, на которого зарядили ружья охотники?

* * *

Тима Жаров, двадцатидвухлетний корреспондент «Московских вестей», настырный парень, всерьез мечтавший о всероссийской известности, брился у зеркала, водя электрической бритвой по розовым щекам. Встал он пораньше, потому что в последнее время добираться до редакции стало делом хлопотным — плохо ходили автобусы, увеличились интервалы движения поездов метро, а опаздывать не хотелось, в свежем номере «Вестей» должна была выйти его статья «Петя Камаз» об участии министра обороны в спекуляции грузовиками, которые принадлежали армии.

Материалы об этих фактах к Жарову поначалу попали случайно и даже показались малозначительными. Но когда Тима копнул дело поглубже, то сказать что он ужаснулся, было бы очень слабо. В армии, которую разваливал министр обороны Петр Сергеевич Хрычев, шло повальное воровство. То, что раньше могли утащить все прапорщики, вместе взятые, ни в какое сравнение не шло с тем, сколько разворовывали генералы. Особенно усердствовал генерал Степан Батраков, любимец и фаворит министра. Во славу России и ее армии он готов был продать даже Царь-пушку, Окажись она в одном из его арсеналов.

Петр Сергеевич Хрычев, вознесенный президентом на высокий государственный пост, был человеком недалеким, хамоватым и самоуверенным. Он верил в три весьма сомнительные вещи: в бесконечность доверия к нему президента, в свою непотопляемость и, самое страшное, — в свой полководческий гений.

Стать министром в мирное время — разве это карьера для честолюбивого генерала? Спроси сейчас любого полковника, кто был министром обороны в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, и он вряд ли вспомнит. Зато кто такие Суворов, Кутузов, Жуков, знают даже солдаты. Что надобно для того, чтобы войти в историю? Всего одна война: небольшая, но победоносная. Его, Хрычева, война. Пока такой войны не было, Хрычев обогащался.

Воров неудачливых в России не любят. Ворам удачливым — завидуют. Не повезло и Хрычеву. Какой-то чудак из военной прокуратуры, веря в идеалы добра и справедливости, узнав о повальном воровстве в армии, начал проводить следствие и даже открыл уголовное дело о хищении и преступной растрате крупными военными чинами боевого имущества Российской армии. Поскольку расследование вышло на людей с большими звездами на погонах, высшие власти его прекратили. В ответ чудак, все еще уверенный в том, что справедливость восторжествует, передал ксерокопии некоторых следственных документов в руки журналистов. На основе собранных фактов Тима Жаров опубликовал две убийственные статьи, «долбавших» министра обороны и начальника главного управления военной разведки генерала Лыкова.

Появление разоблачительных статей вызвало в обществе большой скандал. В него вмешался сам президент. Он нисколько не усомнился в точности публикаций, а только сказал, что «министра обороны чернить не следует». В обществе это поняли, что свыше дана индульгенция всем крупным ворюгам и аферистам. Оба генерала — Хрычев и Лыков — отрицали причастность к казнокрадству, но доказать свою моральную чистоту фактами не могли.

Имя Тимы Жарова получило широкую известность. Хрычев при слове «корреспондент» теперь приходил в неудержимую ярость. Да и как можно было относиться к тому, кто ляпал грязь на его новенькие погоны и мундир, разработке которых Хрычев уделил внимания куда больше, чем обеспечению жильем и бытовыми удобствами офицеров хиреющей армии.

Как любой вороватый самодур, Хрычер вынашивал мстительные планы в отношении Жарова. Мешало скорой и праведной расправе с блудным газетчиком то, что он уже отслужил в армии, и не в силах министра было призвать его в строй, чтобы там отдать в руки лихого прапорщика, сломать, стереть в порошок.

Тима Жаров брился новенькой бритвой «Браун» с двойной сеткой и не знал, что именно в этот момент министр, разъяренный его статьей в утренней газете, говорил по телефону с Лыковым. Министр выговаривал начальнику разведки:

— Нас помоями поливают, а ты сложил руки и посиживаешь.

— Почему посиживаю? Я готовлюсь подать в суд…

— Другое нужно, другое, Лыков. У тебя целая куча дармоедов в управлении и в академии. Их учат, учат, а куда потом девать, даже я не знаю. Вот и заставь кого-то поработать. В порядке учебной практики…

Лыков был искушен в подобных разговорах и министру возражал редко. Он знал — любое сопротивление разозлит Хрычева, он перейдет на мат и упреков придется выслушать в два раза больше. Поэтому, дождавшись паузы, сразу задал вопрос:

— Что прикажете сделать?

Слово «прикажете» он вставил в фразу совершенно сознательно. В случае чего можно будет сказать: мне приказал министр.

— Прицепи этому писаке «хвост». Пусть вцепятся в задницу и держат днем и ночью. И все на учет. Абсолютно все. С кем встречается, как проводит время. Особое внимание на контакты с военными. Надо выяснить его источники информации. Кто из наших под нас копает? Фотографии. Адреса — все! Пусть обратят внимание на женщин. С кем и где встречается. Когда. Если сумеете, сделайте фотографии с голым задом. Короче, собери какой можно компромат. Соберешь, мы этого Жарова без суда по стенке размажем.

— Не смогу, — сказал Лыков после раздумья.

— Почему?! — в голосе Хрычева звучали злость и растерянность одновременно.

— Слежка за гражданами в стране — не наше дело. Если что-то соскользнет, грянет грандиозный скандал.

— Уже соскользнуло! — Хрычев ко всему и выругался. — Уже скандал. Впрочем, ладно. Я понял. Собрать компромат, не засыпавшись, твоя разведка не может.

— Так точно.

— А ты собери! И так, чтобы не поскользнуться. Это приказ, понял?

* * *

В кабинет генерала Дружкова вошла молодая женщина. Подошла к столу, мило улыбнулась. Она была высокого роста, со стройными ногами, узкой талией и красивой высокой грудью. Строгое темно-вишневое платье из дорогой шерсти облегало фигуру, прекрасно подчеркивая ее достоинства. Светлые волосы с легким золотистым отливом с удивительной контрастностью подчеркивали красивость карих глаз под черными стрелками бровей. Проходя мимо таких женщин, мужчины обязательно оглядываются и провожают их взглядами. И каждый втайне сожалеет, что не может пойти рядом, повести ее за собой.

— Садись, Маргаритка, — предложил Дружков. Он встал и подвинул ей стул. Выждав, когда гостья сядет, опустился в кресло, взял бутылку «Кока-колы» и золоченой открывалкой отщелкнул пробку. Налил в высокий стакан кофейную пенящуюся жидкость.

— Спиртного не предлагаю, — сказал генерал игриво и придвинул к гостье стакан. — Охлаждайся. Сегодня не в меру жарко.

Она протянула руку с тонкими изящными пальцами. Ногти ее светились нежно-розовым перламутровым блеском. Взяла стакан, отпила глоток. Поставила на место.

— Ты прекрасно выглядишь, Маргаритка!

— Спасибо, Иван Афанасьевич. Надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы дарить комплименты?

— А если только для этого?

Он взглянул на нее, стараясь угадать, что она сейчас думает. Но ее темные глаза смотрели спокойно, бесстрастно: ни волнения, ни любопытства.

— Милая девочка, — голос Дружкова звучал спокойно и ласково. — Ты уже обратила внимание, я тебе не поручаю пустячных дел. Как на моем месте сказал бы любой маршал: ты артиллерия резерва верховного главнокомандования.

— Артиллерия резерва вас слушает, — сказала она ровным голосом, но даже не улыбнулась при этом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он заботливо.

— Я в форме.

Он улыбнулся.

— Я бы сказал иначе: в расцвете своей красоты.

— Это плохо?

— Наоборот, замечательно. В красоте твоя сила.

— Не в уме?

— В красоте и в уме, — поправился генерал. — Этими достоинствами надо будет сбить с ног мужика и заставить его благоговеть перед тобой.

— Мужик серьезный?

— Не только. Ко всему умный, подозрительный, скрытный.

— Цель? — она ставила вопрос по-мужски прямо и тем самым требовала такой же точности в ответе.

— Плетется заговор против президента…

— Только один? — спросила она серьезно. — Очень странно.

— Не надо здесь так шутить, Маргаритка.

— Разве можно назвать шуткой трезвую оценку происходящего в государстве?

— Оставим это, — голос Дружкова стал суше, отчужденней. — Плетется заговор, и надо узнать, не причастен ли к нему человек, с которым тебя познакомят.

— Кто он?

— Все инструкции и детали, когда ты будешь готова.

— Я готова.

— Не совсем. Начнем с внешнего вида. Надо обновить гардероб. Все самое модное, дорогое. Ты должна бросаться в глаза. Сразу. Вот, — он осторожным движением подтолкнул к ней по столу белый узкий конверт из плотной бумаги, — здесь двадцать тысяч…

Выражение ее лица нисколько не изменилось, и тогда он не выдержал, добавил:

— Долларов, Маргаритка.

Она взяла конверт тонкими музыкальными пальцами и спокойно положила в сумочку. Он бросил взгляд на ее руку.

— Да, вот еще что. Купи перстень. Изумруд, бриллианты. Тебе пойдет.

— Все? — спросила она.

— Если нет вопросов, то все.

— Вопросов нет.

Она поднялась легко и спокойно. Повернулась и пошла к двери, подтянутая, строгая.

Он проводил ее взглядом, оценив красоту точеной фигуры, прямые стройные ноги.

Она ушла, унося с собой обаяние, предназначенное для дела, которое он ей поручил.

* * *

Человеком, которому Дружков поручал дела особо секретные и деликатные, был генерал-майор Алексей Алексеевич Крымов, крупный мужчина с элегантной серебристой сединой хорошо сохранившейся шевелюры. Его загорелое волевое лицо несло на себе печать недюжинного интеллекта: тонкие аристократические черты, высокий лоб, проницательные глаза под седыми бровями. Его запросто можно было принять за крупного ученого, профессора или даже академика. Но кто-кто, а Дружков знал — витрина обманчива. Это становилось ясным, едва Крымов начинал говорить. До того, как пойти в гору, Крымов служил в спецназе, был отчаянным головорезом, смелым и безрассудным в схватке, жестким в обращении с подчиненными. Все его разговоры в дружеской компании начинались с воспоминаний: «Вот, помню, у нас в бригаде…»

Выбрав Крымова своим поверенным, Дружков руководствовался только одним соображением: Крымов был предан ему и на него можно было положиться, не боясь подставки, тем более прямой измены. Поэтому и приходилось Крымову быть исполнителем самых точных и тонких операций, которые проводил шеф охраны президента.

Вдвоем они шли по парку президентской дачи. Обычный осмотр территории, проверка охраны и безопасности вокруг жилища Бизона.

— Нам надо кое-что обсудить, Алексей, — сказал Дружков задумчиво. — И учти, кроме тебя, о нашей беседе никто не знает.

Крымов наклонил благородную голову, показывая, что понимает меру доверия шефа.

— Мне, Алексей, нужно, чтобы ты всерьез понял: вокруг нас с тобой не так много людей, которым можно довериться полностью. Мы оба карты из распечатанной колоды. А в политике для каждой новой партии берут только что купленную колоду. Нами уже сыграли. И бездарно.

— Почему сыграли? Еще не вечер.

— Это так, но ты приглядись — Бизон все чаще проигрывает ставки. И главное — по мелочам. Больших выигрышей в последнее время он не имеет, а мелкие у него растаскивают из-под пальцев.

— Разве мы одни в таком положении? Возьми Петю Хры-чева, Колю Мерина, Семена Бескозырного — все одной ниткой повязаны. Или Сережа Пилатов, разве он не в нашей команде?

— Все так, в команде мы одной, но когда убирают тренера, команду под себя подбирает уже другой. Это как в старинной усадьбе, которую продают после смерти хозяина. Старого дворника новый может и оставить. Садовника — тоже. А дворецкого и сторожевых псов непременно меняют. Псы должны быть свои…

— Значит, мы с тобой псы?

— Ты в этом когда-то сомневался? Или не нравится определение? Стерпи. Только тот, кто видит и понимает правду, может рассчитывать на успех.

Крымов мрачно качнул головой и выматерился:

— Мать его! Ну, политика! Вот, помню, у нас в бригаде…

Дружков улыбнулся.

— Потом воспоминания, потом. Сейчас надо заглянуть в будущее.

Крымов подошел к скамейке.

— Присядем?

Они устроились рядом, придвинувшись плечом к плечу.

— Ты должен ясно представить расклад сил, — начал Дружков. — Скоро выборы, и уже началась возня вокруг президентского места. Есть два вида сил. Внутренние и внешние. Внутренние — это команда Бизона. Она себе изрядно подмочила репутацию, и шансов у нее мало. Все вроде бы это понимают, но действуют каждый сам по себе. Они моложе Бизона и рассчитывают выплыть поодиночке. Случись что с Бизоном, начнется такое… Короче, все надо предвидеть.

— Надо, — эхом откликнулся глубокомысленный Крымов.

— Рассмотрим своих. Кто может нас с тобой поддержать? Начнем с Хрычева. Он весь в дерьме, и на него делать ставку неразумно. Было бы желательно вообще убрать его с доски. Теперь Мерин. Внутренние дела. Ты ему доверяешь?

— Доверять никому нельзя, — глубокомысленно изрек Крымов.

— Здраво мыслишь. Пойдем дальше. Федеральная контрразведка. Спору нет, они нас информируют. Но ты уверен, что обо всем и в полной мере? Лично я сомневаюсь. Играют как и все. Рубль на кону, два — в заначке. Именно их надо остерегаться больше всего.

— Что же делать?

— Почаще всех макать в дерьмо. Поодиночке. Пусть от них пованивает. В конце концов Бизон учует. Теперь о силах внешних. Они для нас куда опаснее внутренних.

Дружков взял с газона прутик и нарисовал на песке дорожки три кружка.

— Представим, это оппозиция. Первый кружок — патриоты. Так называемые, поскольку незаслуженна презрительность, которую в это слово вкладывают демократы. Если разобраться, Алексей, мы с тобой разве не патриоты? Впрочем, не станем отвлекаться. На первый кружок внимания обращать не будем. Это для нас — ноль. Отсутствие лидера, единства во взглядах, слабость финансовой базы, готовность многих функционеров в любой момент переметнуться на сторону сильных делают патриотов на этом этапе безопасными. Второй кружок посильнее. Юрий Тимурычев со товарищи. Может, со господа, не знаю, как точнее. Это все демократы проамериканской ориентации. Они вышколены долларом, имеют пути отступления на случай неудачи. Для них приготовлены тепленькие места за рубежами. И, конечно, деньги.

— Ты это всерьез, Иван Афанасьевич? Насчет тепленьких местечек?

— Более чем всерьез. Обрати внимание, как американцы строят тактику. Все деятели первой волны так называемой «перестройки» — коротичи, евтушенки, которые сделали свое дело, поливая дерьмом Россию, уже укрылись в Штатах. Точно так же в случае неудачи туда уйдет и вторая волна. Состав ее пока что отрабатывает чаевые и потому знает: в лидеры без разрешения лезть нельзя, затевать свару между собой тоже.

— Понял, — сказал Крымов. — Но эти для нас не очень опасны.

— Почему? — вскинул брови Дружков, дивясь проницательности Крымова.

— Слишком уж они обделались с обещаниями скорого наступления благоденствия. А взять прихватизацию? Народ чует — от них плохо пахнет.

— Если народ чует, ладно. Но трогать их мы пока не станем по иной причине. Затевать войну, даже тайную, со всеми сразу нельзя. Поэтому сосредоточимся на третьем кружке. Это группа деятелей произраильской ориентации. Она сейчас наиболее активна и собрала вокруг себя все компоненты, нужные для переворота.

— Что ты имеешь в виду? — высокомудро спросил Крымов.

— Любой заговор, Алексей, если он серьезен, бывает подвешен на четырех ниточках. Это влиятельные армейские генералы. Это пресса, служба безопасности и деньги, деньги, деньги. Если говорить о группе Васинского, то все четыре нитки просматриваются отчетливо. Генерал — это Володя Дронов, заместитель Хрычева. Пресса — это «Московские вести», «Нынче», «Новости». Безопасность — генерал Касьянов. Деньги — сами Васинский и Шарадзенишвили.

— Не понимаю, что их связывает? — удивился Крымов. — Васинский — русский…

— А Шарадзенишвили — грузинский, — Дружков засмеялся.

Крымов широко раскрыл глаза и вскинул брови:

— Вот уж не думал!

Вообще-то Крымов Шарадзенишвили знал хорошо. Это был человек, щедро соривший деньгами и умело использовавший их для дела. Ловко раскинув по столице сеть грузинских рэкетиров, Резо Иосифович контролировал сферу интимных услуг, подпольный игорный бизнес — рулетку, собачьи бои, зрелищные учреждения. Все это давало Резо доходы, которые не снились даже налоговой службе. Щедрой рукой часть из них Резо отстёгивал чинам столичной власти (чем выше чин, тем крупнее куш обламывался ему от рук мецената), дарил деньги обедневшим артистам, сошедшим с круга спортсменам. В желании получить «на лапу» вокруг Резо крутились журналисты газет и телевидения, и потому фамилия «мецената» всегда была на виду и на слуху. При этом лишь немногие интересовались, куда идет львиная доля доходов Шарадзенишвили. А шла она в тайный фонд поддержки политиков партии Васинского.

— Выходит, будем бить по банкиру? — спросил Крымов.

— Не надо. Знаешь, есть хорошее правило: хочешь предупредить хозяина, застрели для начала его собаку.

— Кого назначим собакой?

Дружков засмеялся.

— Хороший вопрос, Алексей. Только назначать не придется. Собаки уже определились. И мы их поодиночке начнем выбивать. Васинский мужик с головой, он поймет намеки.

— А если нет?

— Найдем другие методы вразумления.

— С кого начнем? — спросил Крымов, показывая, что теория вопроса ему ясна. — Мне самому выбрать?

— Давай так. Первый — Резо. В последнее время у соратников на него появился зуб. Дело об ограблении обменного пункта. Смотрел в сводке происшествий? Погибло три боевика. Это кое-кому не понравилось. Убирать Резо надо так, чтобы все выглядело разборкой. У Васинского люди умные. Они намек поймут.

— Это сделаем. Исполнителя придется убрать?

— Как ты сам думаешь?

— Дело в исполнителях. Если убирать, придется долго искать. Если оставим, у меня есть мастер…

Дружков мрачно усмехнулся. Затер ногой кружки, которые рисовал на песке.

— Разве потом нельзя убрать мастера?

— Этого нельзя. Тертый калач. Крепко страхуется.

— Такому доверяться опасно.

— Нисколько. Он такими делами живет уже лет десять, а вы о нем и не слыхали.

— Кто такой?

— Один приятель по спецназу. Вместе в бригаде служили…

Дружков поднял руки, сдаваясь.

— Решай сам, Алексей. Промахнешься — я тебя в упор не узнаю.

Крымов пожал плечами.

— А как иначе? Закон службы. Кто второй?

— Писака из «Московских вестей». Мальчике пальчик, но там за него держатся.

— Попугать?

— Удивляешь, Алексей. Если резать нитки, так резать. Их заговор надо сломать.

— Неужели писака в курсе их дел?

— Ни в малой вере. Он служит правде, как ему кажется. А эта правда бьет по Бизону.

— С писакой будет сложнее, чем с Резо. Я этих газетчиков знаю. Вон их сколько в последнее время перещелкали. В зонах конфликтов, в других местах. А они все не унимаются, лезут туда и лезут.

— Все зависит от того, как убирать. Когда человека убьют в боевой обстановке — это случайность. Каждый новый думает — а я проскочу, меня так просто не возьмешь, я ловкий. Вон, пропали двое в Югославии, что там теперь меньше корреспондентов стало? Зато, если ударить прицельно, так, чтобы все вокруг поняли: есть запретные зоны, куда нос совать небезопасно, дрогнут многие. И это важно. Строй, в котором солдаты дрожат, это уже не строй. Поэтому, Алексей, потребуется побольше грохота.

— Понял.

— И еще. Фигура Щукина рядом с Бизоном новая. Он сам его выбрал, без нас. Поэтому генерала надо пустить под рентген. Возможно, он готовит свою игру. Надо к нему подвести нашего человека.

— Имеется кандидатура? — спросил Крымов, заранее уверенный, что Дружков не начнет разговора, не имея козырей.

— Есть, но поработать придется. Тебе.

Дружков подал Крымову фотографию, которую вынул из внутреннего кармана. Крымов внимательно рассмотрел ее.

— Красивая бабенка, но кто она — не знаю.

— Вера Николаевна Самохвалова. Журналистка. Уже неделю сидит в штабе Щукина. Готовит для редакции статью о нем. По-моему, у них с генералом наметилось, — Дружков пощелкал пальцами, — как бы это лучше сформулировать…

— Секс? — подсказал Крымов.

— Лучше скажем — сближение.

— Понял.

— Тебе надо найти в контрразведке человека, которым, — Дружков снова пощелкал пальцами, — короче, которым в случае провала не жалко пожертвовать. Сумеешь найти такого?

— Непросто, Иван Афанасьевич. ФСК вряд ли позволит нам делать подставки за их счет.

— А ты придумай что-нибудь. Ради крупного выигрыша. С кем ты в ФСК можешь быть открытым?

— Могу с Колотовкиным. Мы с ним в одной бригаде служили.

— Хорошо, поработай с ним.

— А если что сорвется? С него голову снимут.

— Не бойся. Твой Колотовкин явно засиделся в полковниках. Если он для нас провернет дело, я его возьму на генеральскую должность.

* * *

Деревня Мартыновка красиво располагалась на крутогоре, под которым протекал ручей. От каждого дома по склону вниз была протоптана тропинка: из ручья люди брали воду на домашние нужды.

С попутчиком Синицын распрощался у околицы. Протянув руку, тот впервые назвал себя:

— Козлов Федор Сидорович. Будет время — загляните. Чайку попьем. Из сахара.

— Гоните? — спросил Синицын напрямую.

— Не пить же нам спирт «Рояль», да еще покупной. Нехай его городские жрут…

Красивый кирпичный дом Лазарева с остроконечной крышей и мансардой выделялся на улице своей ухоженностью и даже какой-то неуловимой аристократичностью. От калитки в зеленом заборчике к зданию вела дорожка, посыпанная желтым сеяным песком и тщательно подметенная. По сторонам ее росли цветы самых разных оттенков — красные, оранжевые, розовые, желтые, белые. В теплом воздухе плавал пьянящий медовый запах. Гудели пчелы. За домом высились огромные сосны с золотистыми стволами, возле которых Синицын увидел раскладушку и гамак, подвешенный к столбам, врытым в землю.

Ни сада, ни огорода в усадьбе Синицын на первый взгляд не обнаружил, но то, что они должны были быть, догадался сразу. Стол на веранде с открытыми настежь окнами был завален зеленью, овощами и ягодами. На блюде лежали пучки сочной петрушки, кориандра, эстрагона, укропа. В хрустальной вазе пламенели ягоды садовой земляники — крупные, ноздреватые.

Хозяин встретил гостя на крыльце. Это был сухощавый благообразный старик с ярко выраженными кавказскими чертами лица, с сединой в волосах и небольшими седыми усиками над верхней губой. Одет он был в белые брюки и легкую цветастую рубашку-безрукавку.

Когда Синицын приблизился, хозяин протянул ему руку и прищелкнул (а может, это только показалось) каблуками сандалей.

— Давайте знакомиться. Я Гарегин Тигранович Мелик-Лазарян. Вас, Валерий Алексеевич, мне по телефону представил Георгий Петрович Климов.

Они пожали друг другу руки.

— Хороший гость, — сказал хозяин, — приходит вовремя. Вы пожаловали к обеду. Милости прошу разделить со мной трапезу.

Обед был вкусный — острый суп с фасолью и травами, долма — мясо с рисом, завернутым в листья смородины, белое сухое вино, в меру терпкое и приятное.

Жена хозяина, худая молчаливая женщина, в обеде участия не принимала. Она появлялась у стола только тогда, когда требовалось что-то принести и унести.

Хозяин оказался человеком общительным и разговорчивым. Обед прошел в интересной застольной беседе.

Уже после первого бокала, выпитого за знакомство, Мелик-Лазарян сказал:

— Я вас, молодой человек, сразу поставлю в известность о двух фактах. Чтобы между нами не было непонимания. По национальности я армянин. Это первое. По социальному статусу — русский дворянин и русский офицер. Это второе.

Синицын с удивлением посмотрел на старика, не понимая, к чему тот завел этот разговор.

— Пусть вас не смущает, что я именно русский дворянин. Подчеркиваю это потому, что мои корни идут от знаменитого рода Лазарянов. От рода, который посвятил себя укреплению дружбы Армении с Россией. Моя дядя имел честь быть командиром гусарского полка русской армии. Я, как принято говорить, прошел путь от курсанта до полковника. И считаю себя русским офицером без малейших изъятий. Иначе не служил бы в Нерчинске, в Чирчике, в Виннице…

— Понимаю вас, товарищ полковник.

— Можно и проще, молодой человек. Я — Гарегин Тигранович. По убеждениям сторонник социализма и твердой власти. Все, что произошло с отделением Армении от России, я глубоко и болезненно переживаю. Маленький народ, даже если он предельно горд, не должен себя вести так, как повел. Армянами много сделано обидного для русского сердца, хотя русские ни в чем не виноваты перед Арменией. Больше того, Баграмян, Бабаджанян — это русские полководцы…

— Давайте лучше уйдем от национальной темы? Я не специалист, вопрос этот деликатный. Скажите, вы назвали себя сторонником социализма. Как это понимать?

— Для меня социализм — это идеал. Он вдохновлял и вдохновляет христиан, мусульман, коммунистов. Однако любой идеал — во все времена розовая мечта. Любые попытки ввести принципы социализма в практику нарушают законы природы. В диком мире главный закон — выживает сильнейший. Когда в лесу исчезают волки, то зайцы начинают хиреть и вымирать. И знаете почему? Косые жиреют, перестают бегать, становятся домоседами и спариваются с самками своего же помета. Это ведет к вырождению. Есть русская пословица: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал». Народ инстинктивно или по другим каким-то причинам понимал — щука не просто хищник. Она — регулятор карасиного благополучия. Социализм нарушил законы естественной смены власти в обществе. Волки, оказавшиеся наверху, окружали себя баранами, лишь бы не ощущать присутствия молодых и опасных конкурентов. Так постепенно власть переходила в руки социально пассивных элементов общества. К брежне-вым, Черненкам. Они заботились только о том, как самим посытнее поесть, поспать, выслушивать здравицы и аплодисменты в свой адрес. Наличие баранов на руководящих постах не отрицало права волков рождаться и существовать. Отсюда и переворот. Волки никогда никому не позволяют держать себя долгое время в униженном состоянии. Конечно, в силу долгого пребывания в низах они вынуждены были рядиться в зайцев-демократов. Но зубы в конце концов никуда не спрячешь.

— Вы говорите об этом так, словно вам нравятся те, кто позубастей.

— А почему нет? Законы природы отменить невозможно. И не обойдешь их при всем желании. Куда правильнее знать и понимать: волк — это волк, баран — это баран. И, если родился пескарем, то не хозяином страны должен себя ощущать, а обычным мальком, хамсой…

— Разве у общества, у цивилизации не иные законы, чем у дикой природы?

— В этом нас долгое время старались убедить. Хамсе говорили, что она и есть правящая сила моря, его гегемон. Хамса в это уверовала. Стала требовать себе благ и привилегий, которые ей природой не отмерены. Что вышло? Думаете, шахтерские забастовки помогли шахтерам сравняться с предпринимателями? Получить жилье? Обрести социальное благополучие? Нисколько. Все их трепыхания играли на руку только интересам акул. Чем больше сил теряет хамса в попытке скрыться от хищного окуня, тем проще для хищника слопать весь косяк.

— Что же тогда дал обществу переворот, совершенный в годы перестройки?

— Он восстановил естественные законы на нашей земле. Каждый оказался в своей экологической нише: волк будет жрать баранов, бараны — жрать сено.

— Печально, но что-то в вашей теории есть реальное.

— Только что-то? В ней реально все.

— Значит, социализм — это мечта практически недостижимая?

— Вполне достижимая. Когда Земля начнет угасать, когда люди поймут, что цивилизация с ее неумеренными аппетитами постоянно возрастающих потребностей догорает и что человечество может выжить только по правилам муравейника: кто не работает, тот не ест. Настанет социализм. Уравнительный, полный ограничений и запретов. Только кто-то подумает: хочу собственную машину, его посадят на кол. И настанет порядок, против которого сегодня выступают даже те, кому наш бедный, уравнительный строй что-то сулил и давал.

— Почему же народ выступил против социализма так резко и нетерпимо?

— Вы не правы. Что обещали демагоги типа Горбачева? Обещали: «больше социализма, больше демократии». И общество верило: именно к этому стремится правительство.

— Как вы думаете, есть у Горбачева шанс вернуться?

— Дорогой мой! Вы знаете случаи, когда бы на Руси покойников носили назад с погоста?

— Какой же выход вы видите в нынешней ситуации, Гарегин Тигранович? Когда страна раздрызгана, разорвана, больше того, трагически унижена демократической бесправностью? Насколько я понимаю, Елкин и его команда выборов не допустят. Они попытаются установить диктатуру.

— Да, это возможно. Однако я думаю, есть силы, которые будут противодействовать.

— Кто?! Какие силы?! — Синицын даже не пытался скрывать свой скептицизм. — Кто сумеет остановить медведя с красными глазами?

— Военные, — сказал полковник и пристукнул кулаком по столу. — Нужен военный переворот и военная диктатура. Власть должна перейти в чистые руки.

— У военных чистые руки?! Да вы что?! У Хрычева они в крови и дерьме.

— Неверное обобщение, — спокойно парировал полковник. — Оно, между прочим, задевает и вашего покорного слугу…

— Простите, я не подумал…

— Я не обижен, это так, кстати. Что касается военных, те, у кого руки в крови и дерьме, на переворот не пойдут. Переворот в обществе начнется с переворота в армии. С восстания людей чести против тех, кто погряз в коррупции.

— Признаться, Гарегин Тигранович, я боюсь диктатуры военных. Они не допустят демократии…

— А вы, Валерий Алексеевич, уверены, что сейчас у нас в стране демократия? Если так, то глубоко ошибаетесь.

— Ко всему военные — это война, — упрямо твердил биолог.

— Война, дорогой, это продолжение политики иными, вооруженными методами. Так? Тогда надо помнить, что все войны — дело рук политиков и дипломатов. Военные поливают своей кровью землю и дожинают кровавые плоды бездарности своих правителей. Военные знают цену миру куда лучше, чем те, кто нами сегодня правит.

В ту ночь, несмотря на усталость, Синицын долго не мог уснуть. В который уже раз за последнее время он прикасался к словам «диктатор» и «диктатура». Не значило ли это, что общество уже в самом деле готово принять нового, твердого властителя, который будет честен в обещаниях навести в стране порядок, обеспечить законность и уверенность в завтрашнем дне?

* * *

Крымов позвонил Штанько около полуночи.

— Вася, привет! Я тебя не разбудил?

Полковник сразу узнал голос старого товарища по бригаде спецназа.

— Привет, мой генерал! Я — сова. Мне в такое время не спать только в пользу. Вот если ты мне в двенадцать дня брякнешь…

— Пошлешь?

— Тебя? Скорее нет, но радости от звонка не испытаю.

— Можно я к тебе подскочу?

— Валяй, только прошу — без мигалки. Иначе ты мне репутацию у соседей подмочишь. Я гражданин законопослушный, тихий и вдруг…

— Договорились. Приеду тихо. Ты все в той же берлоге?

— Я же не генерал, чтобы каждый год хату менять.

— Ладно, давай без выпадов. Еду.

Они встретились в той же комнате, где Штанько недавно принимал заказчика, назвавшегося Алексеем Михайловичем Ремезовым. Полковнику потребовалось ровно два дня, чтобы установить: его гостем был начальник личной охраны банкира Васинского Арнольд Шапиро — спецназовец и афганец с боевым опытом. Фирма, что и говорить, солидная. Ей средств на оплату заказа хватит. Это главное.

Визит Крымова несколько встревожил полковника: не пронюхали чего-то в президентской охране? Но первые же фразы Крымова успокоили.

— Ты, Вася, мужик занятой, верно?

Штанько качнул головой, подтверждая.

— Есть дела.

— И я к тебе по делу. Надо бы дырку просверлить, ты в этом мастер.

Штанько вздохнул с облегчением, ощутив, что с плеч свалился свинцовый груз. Конкурирующая фирма искала его услуг. Это всегда пожалуйста. Отказывать нет причин.

— Материал? — спросил полковник. — В чем и когда нужна дырка?

— Ты его знаешь.

Крымов вынул блокнот, достал оттуда фотографию. Положил на стол.

Штанько удивленно вскинул брови.

— Это же…

Крымов положил палец поперек губ. Штанько понимающе кивнул.

— Так ты согласен?

— Почему нет? — Штанько ерничал. — Нам, краснодеревщикам, что буфет сколотить, что старый шкаф сломать… Мы завсегда, абы гроши платили.

— Сколько?

— Сперва несколько вопросов. Как должно выглядеть происшествие: несчастный случай, дело рук конкурентов, может, внутренняя разборка?

— Последнее. Ты знаешь, объект связан с уголовными авторитетами. И сам к ним относился.

— Понял. Теперь о сроках.

— На все про все — неделя. Не больше.

— Ваша наружка его пасла?

Крымов замялся.

— Тебе-то что?

— Вот те, бабушка, и Юрьев день! Мне что, за неделю выяснять его пристрастия, привычки, маршруты передвижения?

— Ты прав, об этом я не подумал.

— Тогда мне нужно проглядеть материалы.

— Проглядишь.

— Все ясно. Я прошу триста тысяч.

— Сколько?!

— Триста зелеными. Сюда войдет цена оружия, экипировки и, конечно, самой работы.

— Забито, — сказал Крымов, не сумев скрыть удовлетворения. Он боялся, что Штанько заломит куда большую цену.

Крымов встал.

— Теперь еще, — остановил его Штанько. — Никаких финтов, мой генерал. Я краснодеревщик, работаю чисто. Всегда со страховкой. Если со мной после работы что-то случится, заказчикам не поздоровится. Береги меня, мой генерал.

— Вася! — Крымов картинно развел руками. — Видит бог, с тобой я играю честно.

— Мое дело предупредить.

— Считай, ты это сделал. А теперь верни фотографию… Отсчет времени жизни Резо Иосифовича Шарадзенишвили пошел с минуты, когда твердый листок фотобумаги вернулся в блокнот Крымова.

* * *

После потери главной своей колонии — России Великая Грузия утратила имперский статус и стала жить свободой и воспоминаниями о русском хлебе с маслом. Именно в это время Георгий Пагава из кахетинского городка Сагареджо, который не на каждой карте найдешь, открыл в Москве шикарный ресторан «Табака» и сразу стал считаться «новым русским». Конечно, злые языки болтали, что и ресторан-то принадлежит не Пагаве, и денег у того, кроме грузинских купонов, не было, что дело фактически финансировал другой «новый русский», Резо Шарадзенишвили, но Георгий Пагава опровергал сплетни.

— Кланус, — говорил он. — Бладь буду, хозяин здэс я. Резо мой друг, мой рэсторан лубит и суда ездит, да. Часто ездит. А хозяин — я.

Достоверно известно одно; название ресторану выбрал сам Пагава. Родилось оно в творческих муках поиска.

— Как зват будэм? — спросил Пагава своего приятеля, знатока русского языка из тбилисского района Сабуртало Гуревича- Кобалию.

— Жар-птица, — предложил тот. — Это звучит красиво и очень по-русски.

— Жарэный птис? — усомнился Пагава. — Это плохо. На-вэрно, лутше «Жареный куриц».

— Тогда уж «Цыпленок табака», — подсказал знаток грузинской кухни Гуревич-Кобалия.

— Ва! — согласился Пагава. — «Табака» — это замэчателно!

Ресторан Пагавы с морем грузинских вин московского розлива, дагестанского коньяка с этикетками грузинского «Самтреста» и цыплятами табака из подмосковного совхоза «Птичное» стал излюбленным местом тусовки черноусых крутых парней, носивших как форму длинные черные пиджаки, и их боссов, щеголявших в бордовых пиджаках с золотыми пуговицами. Над этой армией полууголовной и уголовной вольницы глыбой возвышался Резо Шарадзенишвили, босс боссов московской Грузии.

Когда Резо в плотном окружении телохранителей появлялся в ресторане и шел к любимому столику, который не смел занимать никто другой, ресторанная публика прекращала разговоры. Все всячески старались обратить на себя внимание босса, кланялись ему, приветственно махали руками, плыли улыбками. Здесь Резо величали не иначе как «батоно», что эквивалентно русскому «мой господин».

У входа в ресторан Резо всегда встречал сам Пагава, высокий жилистый мужчина с носом, чуть меньшим, чем у североморской птицы тупика. Распахивая руки для объятий, Пагава неизменно говорил:

— Когда вы приезжаете, батоно Резо, наступает праздник моей души.

Он сам помогал официанткам обслуживать высокого гостя, а после трапезы провожал его до самого выхода.

За день до выбранного срока Штанько с видом фланирующего бездельника прошелся по улице мимо ресторана «Табака». Возвращаясь, вошел в телефонную будку, снял трубку, огляделся, подсунул руку под металлическую полочку и закрепил под ней петарду на магнитной держалке. Теперь стоило подать радиоимпульс, безобидная хлопушка должна была взорваться с громким пугающим звуком.

В день акции полковник приехал к месту работы за два часа. Вошел в заранее избранный дом. Лифтом поднялся на десятый этаж. Прошел по лестнице к чердачной двери, открыл отмычкой тяжелый висячий замок. Из масленки, предназначенной для швейной машины, обильно полил дверные петли — чтобы не скрипели. Подождав немного, пока масло протечет на всю длину шкворней, потянул металлическую створку на себя и, пригнувшись, вошел на чердак.

Оглядевшись, он подошел к слуховому окошку, выходившему на улицу. Обзор отсюда был прекрасный. Дорога просматривалась до следующего перекрестка. Вход в ресторан виднелся как на ладони.

Штанько натянул на руки тонкие прозрачные хирургические перчатки. Раскрыл большую черную сумку, в которых торговцы-челноки таскают по базарам товары, достал оттуда аккуратно свернутую в рулончик полиэтиленовую пленку. Размотал ее и постелил у окна. Вынул разобранный на части малокалиберный карабин. Достал отвертку. Встав на пленку коленями, ловкими и в то же время неторопливыми движениями стал собирать оружие. Плотно закрутил хвостовой винт, добившись совмещения прорези с риской на металле прилива хвостовика. Надел на ствол кольца, подтянул стяжные винты. Вытащил глушитель, завернутый в обрывок газеты «Волжская трибуна» за минувший год. Детективы, которые пойдут по его следам, любят подобного рода улики, и не подбросить им их просто нечестно.

Навернув глушитель до отказа, Штанько осмотрел карабин со всех сторон и вдвинул в пазы основания полозки оптического прицела. Совместил контрольные риски, затянул винты крепления. Осторожным движением открыл затвор и вынул его из ствольной коробки. Достал из сумки патрон, за которым тянулись два проводка — систему лазерного контроля.

Улегся поудобнее на полиэтиленовой подстилке, взял оружие, вставил патрон в патронник и прицелился в доску кинообъявлений, висевшую на стене дома в конце улицы. Красный глазок лазерного луча хорошо просматривался в прицеле. Подведя световую точку к центру буквы «о» в слове «ОНА», анонсировавшем новый кинобоевик, совместил с той же буквой перекрестие прицела.

Сделав дело, отложил карабин, достал два патрона с золотистыми пулями. Вложил их в магазин. Нажимая пальцем на гильзы, проверил, хорошо ли работает пружина подавателя. Остался доволен. Взглянул на часы. Ждать оставалось немного.

Резо вышел из ресторана, окруженный охраной. Четыре крутых прикрывали его своими телами со всех сторон. Когда группа двинулась к стоянке машин, позади нее раздался взрыв. Это сработала петарда, установленная Штанько. Четыре настороженных боевика разом обернулись на звук. Их руки привычно рванулись за пазухи пиджаков.

Плотный заслон телохранителей сломался. Перекрестие прицела легло на переносицу Шарадзенишвили, в точку, где сходились две черные линии густых красивых бровей.

Палец ласково потянул спуск. Затыльник приклада привычно толкнул в плечо. Быстро передернув затвор, Штанько выкинул стреляную гильзу, вогнал в патронник новый патрон.

— Резо не ощутил боли, но лицо его перекосила гримаса: углы рта растянулись в стороны, нос словно сплюснулся, глаза закатились в подлобье и мертво уставились на мир белками, подернутыми мелкими красными прожилками.

Перекрестие прицела опустилось на уровень золотой пуговицы, придерживающей полы модного клубного пиджака. Тело мертвого Резо еще падало, когда вторая пуля вошла ему в живот.

Штанько встал, взял карабин за ствол и что было сил хряснул прикладом о бетонную балку. «Шейка ложа переломилась, и обломок отлетел далеко в сторону. Собрав полиэтиленовую подстилку, Штанько сложил ее в сумку. Оглядевшись, подхватил ее и, осторожно ступая, ушел с чердака.

Первый же следователь, увидевший сломанный карабин, сказал уверенно:

— Оружие разбито. Это знак, что убийство заказное. Типичная мафиозная разборка.

* * *

Неделю спустя после приезда Синицын знал почти всех мужиков Мартыновки. Жители здесь были гостеприимны и общительны, не по городскому интересные.

— Ты случаем не артист? — спросил Иван Тимофеевич Кузьмин, однажды вечером пригласивший Синицына на чай.

— Нет, а почему такой вопрос?

— Не обожаю я эту публику. Вот жена моя, та млеет…

Они сидели в просторной светелке сухого деревянного дома, сохранявшей следы былой колхозной зажиточности: цветной телевизор в красном углу, туркменский ковер на стене, тульская двустволка на ковре. На другой стороне — обычный сельский иконостас фотографий родных, близких и знакомых, как постоянное напоминание о любви и дружбе. Здесь же в аккуратных рамках висели Грамоты за ударный труд.

Сам Кузьмин, крепкий, кряжистый, пил чай по-старинному из блюдца, держа его на растопыренных пальцах, и складывал губы трубочкой, отчего его рыжеватые усы смешно топорщились.

— Чем же вам артисты не нравятся? — спросил Синицын. — Люди как люди…

— Во! — сказал Кузьмин и поставил блюдце на стол. — Золотые слова! Именно обычные люди. Повара, на мой прикид, и только. Каждодневно готовят варево для зрителей. Кто кладет больше соли, кто перцу, а в целом обычный супчик. Мужик нынче без ящика, как без хлебова. Даже детей строгать перестали — вечера у них заняты.

— Но при чем здесь артисты? — пытался возразить Синицын. — Они только удовлетворяют потребности зрителя.

— Во! Золотые слова! Удовлетворяют потребности. Зачем же их тогда во все дыры суют? Вы видели, чтобы повара интервью давали? И чтобы они говорили: «Ах, в этом борще я хотел выразить широкую душу народа. А в пельменах отразил свое понимание демократии»? Не видел такого? Нет. Зато режиссеры и артисты лепят такое почти каждый день. Сам поганенький, вроде Лени Голубкова, а все^ уже учит жить, на все события имеет мнение, все комментирует.

— Сел на свово конька, — осуждающе сказала Варвара Ивановна, жена Кузьмина. Высокая, дородная, она в свои пятьдесят все еще сохраняла следы былой красоты. — Ты, Ваня, не любишь телевидения, а я от него таю. Особенно обожаю сериалы. Душевно все и просто. Почти в каждом красивый сыкс. Че ты лыбишься? Сам всякий раз сидишь, как кобель, слюну роняешь, а все вроде тебе неладно.

— Видите, граждане, — оживился Кузьмин. — Вот и выходит их разврат наружу. Старуха, а туда же!

— Какой разврат?! Олух ты недоношенный! — и уже обращаясь к Синицыну, Варвара Ивановна стала рассказывать: — Хоть на старости лет посмотрим, как настоящая любовь случается. Я ведь красавицей была в свое время. Иной раз только в бане и посмотришь на себя, полюбуешься. А какая любовь? Повалит тебя, бывало, Иван в чем есть на солому, в ватнике ты, так в ватнике, в полушубке — так прямо в ем, и вся-то радость. А чтобы грудь поцеловать, поласкать всю — такого и во сне ни разу не привиделось. Только теперь, на старости лет, узнаю, как это у нормальных людей деется. Думаете, Иван не смотрит? Еще как! А все ворчит: сыкс, сыкс, буржуазная отрыжка…

Она встала, одернула юбку, зло махнула рукой:

— А ну вас, к дьяволу. Мне лично сыкс нравится…

Спор супругов прервало появление плотника Андрея Удалова, соседа Кузьминых.

— Хлеб-соль, — сказал он, увидев хозяев и гостя, пьющих чай. — Гость у вас, а где же бутылочка? Не по обычаю…

— У нас нонеча день трезвости, — объяснил Кузьмин. — Тридцатое февраля. — И тут же спросил: — Мне как, господин Удалов, встать и запеть: «Боже, царя храни»? Или еще не свершилась для вас благая радость?

— Вот, послушайте, — обратился Удалов к Синицыну. — Одно слово — коммунист. Вместо того, чтобы предложить чаю, он запел «Интернационал». Где ты, Иван, свой партбилет хранишь? Красные корочки, а?

— Садись, Андрей Андреевич, — предложила хозяйка и принесла чашку. — Надоели вы мне со своей политикой. Про любовь у нас уже и не говорят.

— Нет, Варвара, — возразил Удалов. — Политика — это стержень. Без политики и любви не будет. Пока нет в стране хозяина, порядка не ждите. Без хозяина и бардак — не бардак.

— Поехал, — засмеялся Кузьмин. — Оседлал конька. Он у нас — монархист.

— Ты бы помалкивал, коммунар, пока тебя народный гнев не коснулся! Глянь, на твоих руках кровь. Это вы, большевики, расстреляли государя. Это вы совершили неслыханное в истории преступление.

Удалов достал из кармана красную бумажную салфетку и вытер губы.

— Простите, — сказал Синицын. — Если вы ведете серьезный разговор, то нельзя игнорировать факты. Это ведет к ошибкам.

— В чем ошибки-то? — ощетинился Удалов.

— Во-первых, тот, кого вы называете государем, еще до прихода большевиков отрекся от прав на престол. Временное правительство, отправляя Романовых в ссылку, имело дело с семьей обычных граждан России. Граждан, лишенных каких бы то ни было прерогатив.

— Так, — сказал Удалов мрачно. Обычно это слово таким тоном и с таким выражением лица произносят, когда предупреждают: еще немного и последует расправа.

Синицын не обратил внимания на зловещий вид и грозный тон собеседника.

— Во-вторых, преступление большевиков имело немало исторических прецедентов. Борьба за власть во все времена была жестокой и кровавой. Побеждал тот, кто меньше боялся отрубить конкуренту голову, даже если тот брат или отец. Вспомните князя Святополка. Ради власти он поубивал своих братьев Бориса, Глеба и Святослава. Было это? Да, было. В любезном вам, Андрей Андреевич, роду Романовых в восемнадцатом веке был убит император, я это хочу подчеркнуть — император Иван Антонович. Кто это сделал, напоминать не стану. Скажу одно: большевиков рядом и в помине не было. Далее, божьей милостью император Павел Первый. Убит для того, чтобы освободить трон сыну Александру…

Удалов слушал молча, на его щеках двигались мощные желваки. Маленькие глаза под лохматыми бровями светились лютой ненавистью. До сих пор здесь, в Мартыновке, никто так не задевал его монархических убеждений. Удалов знал историю плохо и полемики не терпел.

— Я думал, в душе вы русский, — сказал Удалов мрачно и швырнул на стол обрывки салфетки. Они рассыпались по белой скатерти каплями крови. — Жаль. Если русский человек не воспринимает идею монархии, он теряет право считаться русским. А истинно русские сегодня понимают — стране нужна твердая рука. Нужен царь…

Не допив чаю, Удалов поднялся.

— Бывайте, хозяева, я пойду…

— Зря вы его обидели, — сказал Кузьмин, когда гость ушел. В целом он мужик безобидный. Как говорят, чем бы дитя ни тешилось. А, да ладно. Как там Жора Климов? Вы ему вроде звонили?

— Спасибо, у Жоры все нормально. Обещал приехать.

В Москву Синицын позвонил от Мелик-Лазаряна прошлым вечером.' И нарвался на выговор.

— Я ж тебя предупреждал, — взорвался Жора, услыхав знакомый голос. — Сиди, не высовывайся!

— Но это же телефон, — пытался оправдаться Синицын.

— Телефон! — возмутился Жора. — Да это один хрен, что через площадь кричать мне: вот он, я тут!

Синицын так и не понял его тревоги, но разговор оставил мутный осадок.

От Кузьминых биолог возвращался по дороге, накатанной позади огородов. Отсюда открывался прекрасный вид на поля и далекий лес. На дороге стояла черная «волга». Синицын на нее особого внимания не обратил: ну, стоит и пусть.

— Валера? — произнес вкрадчивый голос за его спиной. Синицын инстинктивно обернулся. В лицо ему ударила струя вонючей аэрозоли. Перехватило дыхание. Очертания предметов, незнакомое лицо — все поплыло, теряя четкость линий. Ноги обмякли… Чужие крепкие руки подхватили его, и он воспринял это как благо. Его поволокли к машине. Оттуда на подмогу выскочил лоб в кожаной куртке.

Мычащего Синицына загрузили в салон, и «волга» сорвалась с места.

Первым, что услышал биолог, придя в себя, были слова:

— Смотри, уже ожил.

— Заделай ему глаза, — предложил голос с переднего сиденья.

В кино Синицыну приходилось видеть, как пленникам завязывают глаза, чтобы отвезти их в место, которое нельзя засвечивать. Но вот он попал в такое же положение сам. Правда, глаз ему не завязали: просто натянули на голову до самого рта колпак, сшитый из черного сатина, и затянули завязки на шее. И мир вторично погас. Ощущения сузились. Он ощущал только крепкие плечи охранников, сжавшие его с двух сторон, слышал звук работающего мотора. Нос улавливал непривычные запахи: от одного из громил пахло дешевым одеколоном, от второго табаком и пивным перегаром. Все. В этом теперь заключался весь его мир.

Машину трясло и подбрасывало на ухабах. Должно быть, они все еще ехали по проселку. Синицын весь обратился в слух. Вот они приостановились и снова тронулись. Машина пошла ровно, прибавила скорость. Значит, выехали на магистральное шоссе. Слева от них, громко просигналив, промчалась какая-то машина. Некоторое время спустя, какое именно, Синицын определить не мог даже с точностью до десятка минут, гонка с завязанными глазами кажется нескончаемо долгой, его прижало к левому охраннику. Они, должно быть, повернули направо. И опять езда по тряской дороге. Потом остановка. Водитель кому-то прокричал:

— Да отворяй ты, свои.

— Пропуск, — потребовал простуженный голос снаружи.

— Ты что, не узнаешь? — снова спросил водитель.

Машина тронулась. Их пропустили в ворота…

Полковник Штанько начал подготовку к операции «Охота на Медведя», едва получив аванс — пять «зеленых лимонов» наличными. Как в лучших американских боевиках деньги были туго уложены в большой «атташе-кейс». Его привез лично господин Ремезов-Шапиро. Полковник взял кейс в руку и почувствовал приятную весомость груза. Он тянул килограммов на десять, не меньше.

В тот же день группа доверенных людей полковника выехала на разведку в район президентской дачи. Как ни смешно, расположиться возле логова Бизона оказалось не так уж трудно. Группа появилась там под видом рабочих, ремонтирующих дорогу. Чтобы не вызвать подозрений у охраны, ремонт начали метрах в трехстах от главных ворот и повели в сторону, уходившую отдачи. Окажись рабочие ближе, у них бы наверняка проверили документы, но отдаленность от охраняемого объекта ни у кого настороженности не вызвала.

Всего два дня ушло на определение радиочастот, которыми пользовалась охрана президента в своих переговорах, За ночь люди Штанько расположили по наружному периметру забора подслушивающие устройства и уже к концу недели имели записи непрекращавшейся болтовни охраны между собой и своими командирами. Материала вполне хватило для того, чтобы установить места расположения постов внутри охраняемой зоны, определить маршруты движения и график смены нарядов. Но главное, что особо интересовало полковника, — был изучен распорядок выездов и приездов Бизона.

Сам Штанько взял на себя изучение маршрута, по которому Бизон ездил из дому и с дачи в город.

Темно-зеленый фургончик военного образца проехал от Филей по Минской улице, миновал круговую развязку на пересечении с Кастанаевской и вкатился под путепровод, по которому шло Можайское шоссе. Одно время эту старинную московскую дорогу переименовали в проспект Маршала Гречко. Посредственный военачальник, по таланту сравнимый разве что с Хрычевым, выбился при Брежневе в военные министры. За сей подвиг после смерти его, как и других высокопоставленных чиновников, удостоили чести стать названием столичной улицы. Среди москвичей, особенно среди военного люда, получил хождение такой анекдот: «Как доказать истину, что от великого до смешного всего один шаг? Очень просто. Надо встать в том месте, где Кутузовский проспект переходит в проспект Маршала Гречко».

Штанько этот анекдот знал, посмеивался, когда слышал его, но в данный момент его целиком поглощало изучение путепровода.

Въехав под его сень, Штанько прижал машину к ряду опорных бетонных столбов, зажег мигающие огни аварийной остановки. Вылез из машины, достал из нее ведро с краской и кисть. Не торопясь, оглядел ближайший столб и стал его красить.

Проезжавшие мимо машины, заметив моргающие огни и работягу в комбинезоне, который неторопливо красил столб, сбавляли ход и осторожно проезжали мимо опасного места.

Штанько знал — наверху у развилки, которая вела к бывшей сталинской даче в Давыдково, рядом с еловой рощицей расположен милицейский пост. Там всегда дежурят сотрудники спецдивизиона ГАИ, обслуживающие правительственную автомобильную трассу.

За десять минут Штанько окрасил два столба, но никто не проявил к нему интереса. За это время он успел осмотреть конструкцию путепровода и с удовлетворением отметил, что между откосом и бетонным перекрытием есть широкая щель, похожая на полку. Если туда загрузить десяток тротиловых шашек, замаскированных под обычные кирпичи, то ни одна собака не догадается посмотреть, что же это. Таким образом, взрывчатку можно заложить за неделю или даже полторы до акции.

Бросив кисть в ведро, Штанько вернулся к фургончику, уложил имущество, погасил мигающие огни и тронулся в сторону Ломоносовского проспекта.

Главный пункт проведения акции был выбран. Оставалось узнать от заказчика назначенную им дату.

* * *

Вера Николаевна Самохвалова появилась в штабе элитной дивизии генерала Щукина с мандатом одной из центральных московских газет. Генерал, закормленный вниманием прессы, наверняка не придал бы значения появлению у него очередного журналиста, если бы не сумасшедшая красота женщины, посетившей его. Она буквально потрясла Щукина с первого взгляда. Точеная фигура, спокойное милое лицо, проникновенный грудной голос, величественная простота в общении…

Генерал Щукин уже третий год был в разводе. Женился он курсантом-выпускником воздушно-десантного военного училища на смазливой официантке из военторговской столовой. Маленькая разбитная красотка-куколка Диночка Быстрова пользовалась вниманием офицеров, знала и ценила это. Потому курсант Щукин был горд, что сумел увести ее из-под носа у многих других соискателей.

То, что Диночка набитая дура, вертихвостка и хамка, Щукин понял уже в первый год лейтенантской жизни. Его супруга считала, что офицерской жене подобает жить на широкую ногу, постоянно принимать гостей, танцевать и веселиться. Лейтенантской зарплаты на такую жизнь не хватало. Начались раздоры, потом скандалы. Щукину приходилось их стойко терпеть: политотделы строго следили за моралью командиров и развод соизмеряли с изменой Родине. Менять жен удавалось только генералам. Не каждый политотдел рисковал учить тех, на чьих погонах блестели большие звезды.

Появление Самохваловой подействовало на Щукина как допинг. Это заметили даже работники штаба.

Генерал и журналистка, чувствуя взаимное влечение, быстро сблизились. Произошло это в субботний вечер на даче Щукина.

Не зажигая света, они сидели в плетеных креслах на просторной террасе. На круглом столе в зыбком свете луны поблескивала бутылка шампанского, стояли широкогорлые фужеры и ваза, полная фруктов.

С веранды открывался вид на пойму небольшой речушки, протекавшей под косогором. Помаргивали далекие огни села Воздвиженское, которое еще сохраняло название, но уже давно превратилось в скопище шикарных особняков, в которых жили люди, никогда не пахавшие, тем не менее пожинавшие богатые урожаи. Изредка со стороны Воздвиженского шоссе темноту пропарывали лучи автомобильных фар и тут же исчезали за кромкой леса.

Белая колоннада отделяла террасу от сада. Было тепло и тихо. Где-то в поле поскрипывал коростель. В садовом кустарнике пробовал голос соловей.

Щукин встал с кресла и подошел к Вере со спины. Она тоже встала.

— Пройдем в гостиную, здесь уже прохладно, — сказал он, не скрывая нетерпения.

Она легкими шагами прошла по веранде в просторную светлую гостиную, в которую сквозь широкие окна заглядывало нахальное око луны. Ее свет лежал на пушистом ковре, покрывавшем пол, на диване, просторном и мягком.

Щукин обнял Веру за плечи, прижал к себе с явным намерением опустить на диван.

— Постой, мы не дети, — сказала она укоризненно. — И здесь нет скирды, чтобы валить в нее наивную колхозную девушку.

Щукин в смущении разжал объятия и отпустил ее. Он не знал, как вести себя в подобных случаях. Весь его опыт держался на случайных встречах, когда именно атака, напористая, уверенная, приносила успех. Правда, удовольствие, добытое с легким применением силы, не всегда бывало полным и радостным. Часто на душе после этого оставался мутноватый осадок, который долго не рассасывался.

— Я… — сказал он в замешательстве.

— Знаю, — перебила она его и открыла в улыбке зубы, блеснувшие жемчугом в лунном свете. — Я тоже. Подожди меня здесь.

Она ушла в ванную комнату. Он сидел на диване, крутя в пальцах сигарету, не решаясь ее зажечь, и слушал, как зашумела вода в душе, как потом стихла. Сидел и мысленно проклинал себя за то, что не умеет обращаться с женщинами красивыми и умными, самостоятельными и волевыми, что его опыт накоплен в мимолетных общениях с официантками Военторга и медсестрами армейского госпиталя.

Она вернулась в гостиную босоногая, в белых полупрозрачных трусиках, сквозь которые ошеломляюще темнел треугольник волос; с открытой грудью, на которой виднелись возбужденные соски.

— Ты одет? — спросила она.

Щукин притянул ее за руку к себе и ласковым движением погладил мягкие тонкие пальцы. В зыбком свете зеленой звездой блеснул изумруд на ее перстне.

— Прости, — сказал он, словно извиняясь. — Хуже всего я умею ухаживать за женщинами. Хотел бы тебе что-то сказать, да слова застревают.

— Тогда помолчи.

Она склонилась к нему и запустила пальцы в густые, удивительно жесткие упрямые волосы. Он замер от внезапно нахлынувшей нежности.

— Мне можно сказать, что я тебя люблю? — спросил он неожиданно слинявшим голосом. Куда только делся командирский бас и властность интонаций.

— Я это знаю, — сказала она и прижала его голову к своей груди, — Только не говори, что ты счастлив.

— Почему? — спросил он, упрямясь. — Возьму и скажу.

— Не надо, Сережа. Что бы ты ни сказал, я знаю — твое счастье не в любви.

— В чем же?

— Во власти. Ты для нее создан, ей служишь, к ней стремишься. И уйди от тебя власть, право стоять выше других, ни я, ни кто-то другой не сделает тебя счастливым. Я знаю это и помогу тебе обрести еще большую власть, чем сейчас…

Не вставая, он обнял ее за талию, прижал к себе и вобрал губами сосок, как малыш, изголодавшийся по материнской груди…

* * *

Синицына небрежно вытолкнули из машины, взяли под руки и куда-то повели. Он не чувствовал страха. В нем просто все погасло, закаменело, и даже звуки доносились откуда-то издалека, словно пропущенные сквозь вату.

Неожиданно чья-то рука подтолкнула его в спину. Раздалась команда:

— Руки на стену!

Он поднял руки и уперся в холодную металлическую поверхность. Чужие ладони старательно охлопали его грудь, бока, ноги, влезли даже в промежность.

— Пять минут стой так. Не поворачивайся, — приказал обыскивавший и сдернул с него черную маску. — И потерпи. Жрать у нас с тобой ничего нет.

Хлопнула тяжелая металлическая дверь.

Синицын оглянулся и увидел, что его заперли в помещении огромного склада, забитого пустыми железными бочками, бухтами проволоки, какими-то металлическими конструкциями. Железные стены выглядели неприступно. Крышу подпирали высоченные бетонные столбы. Метрах в десяти от пола под самой крышей лежал деревянный настил вроде чердака.

За стеной заурчала отъехавшая машина, и стало тихо, только звенело в ушах.

Еще ни о чем не думая, Синицын начал осматривать склад. Сколько раз он видел, как птицы, посаженные в клетку, мгновенно начинают искать из нее выход. Ему, человеку, не сделать того же было бы позорно.

Синицын подошел к столбу, потрогал его. Поверхность бетона хранила следы деревянной опалубки, была шероховатой, неровной. Обойдя склад, в дальнем углу он обнаружил моток не слишком толстой проволоки. Подумав, отмерил нужную длину и стал методично перегибать железо в месте, которое намеревался переломить. Проволока поддавалась плохо. Синицын положил конец ее на пол, наступил ногой и взялся за дело двумя руками.

Вскоре он добился своего: перемазав ладони ржавчиной, оцарапав пальцы, отломил кусок нужной длины.

Со вторым отрезком удалось справиться быстрее.

Периодически он бросал работу, подходил к воротам хранилища и прислушивался. Снаружи было тихо. Тогда он снова возвращался к делу.

После изрядных мучений в руках Синицына оказались три отрезка проволоки разной длины. Он подтащил их к центральному столбу и принялся за работу. Сперва обогнул столб проволокой и образовавшуюся петлю закрутил на три оборота прочным узлом. Оставшуюся часть согнул и связал в петлю поменьше по ширине своей ступни. Так же поступил со вторым отрезком. Две «кошки» позволяли ему взобраться на столб. Что-что, а лазить по деревьям с помощью примитивных проволочных петель орнитолог был обучен и имел достаточный опыт.

Третий, самый длинный отрезок, Синицын пустил на изготовление большой петли, которая должна была служить ему страховочным поясом.

Проделав подготовительную работу, Синицын начал восхождение. Поочередно передвигая петли по стержню столба, опираясь спиной на страхующую петлю, он шаг за шагом поднимался все выше и выше. Высота Синицына не пугала. Ему приходилось взбираться на высоченные сосны, чтобы посмотреть гнезда птиц, не любивших селиться близко к земле.

На подъем ушло минут пятнадцать, и все это время Синицын дрожал: как бы не появились в хранилище его тюремщики.

Достигнув потолочных балок, он перебрался на деревянный настил и затянул туда свое подъемное устройство. По настилу, постоянно проверяя его прочность, подполз к мутному узкому окну. Перед его взором открылась панорама огромного лесосклада. На всем протяжении, которое охватывал взор, громоздились штабели аккуратно сложенных досок и бревен.

Неожиданно внизу загремел отодвигаемый засов. Дверь распахнулась. На чердак пахнуло свежим воздухом. Синицын, припав глазом к узкой щели, смотрел вниз.

Под ним, растерянно оглядывая склад, топтались двое мужчин.

— Куда он делся? — спросил один, и его голос эхом разнесся в пустом пространстве склада.

— Убежал? — спросил второй встревоженно.

— Не бери в голову, Крокодил, — тут же успокоил его первый. — Отсюда и мышь не выскочит.

— Где же он?

— Залез со страху в бочки, где ему еще быть?

— Как его будем искать?

— Зачем? Запрем и уйдем. Понадобится — пустим сюда собаку. Она его быстро выволочет наружу. За «жопие».

Загремели запираемые ворота. Грохнул засов. Щелкнул замок.

Синицын с облегчением вздохнул.

На бетонном подоконнике он обнаружил длинный костыль, брошенный строителями. Пользуясь им как рычагом, стал отгибать гвозди. Повозиться пришлось немало, но в конце концов с окном удалось справиться.

Он выставил раму и, стараясь не загреметь, положил ее на полати. Осторожно, чтобы не заметили, выглянул наружу. Метрах в четырех ниже подоконника, прижавшись вплотную к стене склада, громоздился огромный штабель досок. Прыгать на него было высоко и опасно. А если уцепиться руками за подоконник? Останется более двух метров. Все равно не компот.

Синицын вытащил из настила чердака четырехметровую доску. Держа ее за конец, осторожно пропихнул в окошко. Под собственным весом доска опустилась вниз, концом уперлась в штабель. Поплотнее прижав верхний торец к стене, Синицын протиснулся в окошко и, держась руками за края, на пузе сполз вниз. Оказавшись на штабеле, аккуратно стянул доску за собой и уложил ее рядом с другими.

Едва закончил возиться, внизу послышались шаги и разговор. Плашмя улегшись на штабель, он искоса глянул во двор. Вдоль склада шагали Два охранника в камуфляже с короткоствольными автоматами и огромной овчаркой на поводке. Они проследовали мимо, даже не глянув вверх.

Быстро наступали сумерки, а Синицын все еще не мог придумать, как ему спуститься со штабеля. Пугала его и собака. Нужно было что-то предпринять, чтобы она не схватила его «за жопие», как пообещал один из тюремщиков.

Выручил случай. Откуда-то из глубины территории лесо-склада послышался визгливый гудок тепловоза. Синицын повернул голову и стал наблюдать. Вскоре появился и сам поезд.

Грузно стуча колесами на разболтанных стыках, маневровый тепловоз тащил за собой несколько полувагонов с деловой древесиной. Когда он проходил под штабелем, Синицын, не раздумывая, прыгнул вниз. Он больно ударился коленом о доски, попал ногой в щель и ободрал косточку голеностопа. Сквозь зубы процедил нечто неопределенное в адрес незнакомой ему матери, юркнул в глубокий провал между торцами досок и стенкой полувагона и затаился там.

У выездных ворот тепловоз начал притормаживать. Синицын с ужасом понял, что по инерции пакет пиломатериалов сдвинулся с места и ползет на него. Прогал между досками и стеной полувагона стал сужаться. Его должно было раздавить как муху…

Повезло ему и на этот раз. Тепловозик резким толчком прибавил ход, пакет древесины снова отполз назад. Синицын единым махом вылетел из укрытия и растянулся поверх пахучих смолистых плах. Так-то будет вернее!

Охрану, сторожившую склад лесоматериалов, должно быть, не поставили в известность о пленнике, которого содержали на складе. Поезд не досматривали.

Выкатившись из охраняемой зоны, тепловоз наподдал ходу и весело потянул за собой состав. Прожектора, стоявшие у ворот лесосклада и на углах ограды, сперва потускнели в тумане, поднимавшемся с мокрых полей, потом исчезли совсем.

Полчаса спустя, когда поезд по мосту пересек какую-то речушку и замедлил ход, Синицын поспешил с ним расстаться. Он перелез через борт и спрыгнул на землю. Толчок был несильным. Ему удалось устоять на ногах, пробежав вперед несколько метров.

Пропустив состав мимо себя, Синицын посмотрел на не-бо. Звезды сверкали в вышине холодными льдышками. Он без труда нашел Большую Медведицу, затем Полярную звезду, определил направление на север и двинулся на юго-восток.

Идти пришлось через поля пшеницы и луга, засеянные колосистой тимофеевкой. Брюки вымокли сразу почти до бедер. В ботинках влажно хлюпали промокшие носки, но он шел. и шел, держась избранного курса.

В предрассветных сумерках он увидел линию деревьев и кустов, росших вдоль шоссе. Добравшись до них, с опаской выглянул на дорогу. Увидел на противоположной обочине синий «жигуль-девятку». Капот был открыт, и возле машины, зябко поеживаясь, топталась одинокая женщина в накинутом на плечи стареньком ватнике. Скорее всего она ждала, когда на дороге покажется машина, к водителю которой можно обратиться за помощью.

Синицын перепрыгнул кювет, подошел поближе. Вскинул руку в приветствии:

— Здравствуйте!

— Доброе утро.

Женщина нисколько не испугалась. Должно быть, здравый смысл подсказал ей, что в ста километрах от города среди полей пшеницы и клевера вряд ли скрывается разбойник, надеющийся ограбить одинокую путницу.

— Что с машиной?

— А вы разбираетесь?

— Боже мой, какой вопрос! Эти автомобили я сам изобрел, и каждый раз мне стыдно, что они ломаются. Потому хожу пешком.

Она засмеялась с облегчением.

— Вот уже два час стою. Продрогла, — увидев, как он смотрит на ее ватник, пояснила: — Это мужнин. Для охоты.

— Так что у вас?

Синицын склонился над раскрытым двигателем. Неисправность сразу бросилась ему в глаза: одна из свечей зажигания не только лопнула, но даже обсыпалась крошками фарфора.

— Где у вас инструменты?

Он взял торцовый ключ, вывернул свечу и показал хозяйке:

— Так вот где таилась погибель его… Такой новой штуки у вас не найдется?

Женщина показала плоскую металлическую коробку.

— Поищите, если же нет…

— Все ясно. Я тогда пойду дальше, а вы еще посидите здесь.

— Ради Бога, не бросайте меня одну! — в ее голосе прозвучало искреннее разочарование.

Свеча нашлась. Двигатель заработал ровно, напористо.

— Готово.

Синицын убрал ключ, посмотрел на руки. Они лоснились масляной чернотой.

— Спасибо вам, — сказала женщина. — Вы появились как добрый гном. Чем я могу отплатить вам?

— Подбросить до города.

— Я еду в другую сторону.

— Подвезите меня в другую сторону. Лишь бы к цивилизации.

Она засмеялась.

— Садитесь.

Он открыл заднюю дверцу.

— Нет, — сказала она, — лучше рядом. Меня зовут Ольга Михайловна. А вас?

— Валерий Алексеевич, — представился он и склонил голову в полупоклоне. — Синицын. — Подумав, чтобы успокоить возможные подозрения, добавил: — Кандидат биологических наук.

Она оказалась хорошей водительницей: гнала машину быстро, но, как он чувствовал, осторожно.

— Извините за нескромный вопрос. — Она спрашивала мягко, и в то же время в ее голосе звучала твердая волевая нотка. — Откуда счастливый случай привел вас ко мне на помощь?

— Да вот, — Синицын взглянул на брюки, промокшие до колен от ходьбы через густотравье, — бродил по полям…

— Боже, как романтично! И чего ради? От кого-то убегали?

Сердце екнуло. Он нервно засмеялся: надо же, так легко попала в самую точку. Объяснил как можно беспечнее:

— Я орнитолог. Изучаю птиц.

— И кого же вы изучали этой ночью?

— Коростылей. Дергачей, по-русски. Может, слыхали?

Голос у птицы, честно скажу, довольно гнусный: «крэк-крэк!» — он воспроизвел крик с такой точностью, что она засмеялась.

— Слыхала. В поле неподалеку от дачи. Вы, должно быть, счастливый человек, Валерий Алексеевич. Вокруг суета, масса неустроенности, преступность, а вы ночью по полям, со своим увлечением…

— Странное увлечение, вам не кажется?

— Увлечения всегда кажутся странными. Но я завидую увлеченным людям. Бродить по полям ради птички…

— Я вышел засветло, — оправдываясь, сказал он. — Да вот дергачи особо активны только в темное время…

— И откуда вы вышли? — в ее вопросе, как ему показалось, снова прозвучала нотка подозрительности.

— Из Воскресенки, — сказал он наугад, не зная, где сейчас находится.

— Из Воскресенки?! — она задумалась. — Боже! Да это же километров тридцать отсюда! И все пешком?

— Как видите.

Она взглянула на него внимательно.

Тридцать километров пешком! И не скажу, что на вас это отразилось. В своем кругу я не знаю мужчин, которые способны на такое даже на спор…

Они приехали в красивый дачный поселок, раскинувшийся на краю сосновой рощи. Остановились возле дачи, обнесенной новым зеленым забором из штакетника.

— Откройте ворота, пожалуйста, — попросила Ольга Михайловна.

Он вылез из машины, просунул руку в полукруглый вырез в глухой калитке, нащупал задвижку. Вошел внутрь двора, развел створки ворот в стороны.

Она завела машину внутрь, проехала к даче. Выключив двигатель, поднялась на крыльцо. Отперла дверь.

— Проходите, Валерий Алексеевич. В цивилизацию, как вы просили. Вам стоит умыться.

Они вошли в гостиную.

— Я пойду включу подогрев воды, — сказала хозяйка и, постукивая каблуками по чистому деревянному полу, ушла.

Он остался в гостиной, с интересом оглядываясь, куда же попал. В просторной комнате было светло, уютно. На подставках по углам стояли цветы в горшках, яркие, зеленолистые. Он пощупал один из них и удивился — цветок был искусственный. Круглый стол в центре комнаты покрывала белая холщовая скатерть. Плетеная качалка стояла у окна. Напольные часы показывали время с отставанием на десять минут… И все же здесь витал достаточно хорошо ощутимый Дух казенщины — на гнутых венских стульях вокруг стола он заметил металлические инвентарные бирки. Цветные фотографии на стенах были окованы узкими металлическими рамками, явно не соответствовавшими вкусу хозяйки. Учрежденческая ковровая дорожка лежала в прихожей. На высоком трюмо также красовался криво прибитый инвентарный ярлык. Короче, все здесь оставляло впечатление домашнего уюта и холодности провинциальной гостиницы.

Осмотревшись, Синицын оглядел в зеркале и себя. Осунувшееся за два дня небритое лицо, черная маслянистая полоса на щеке, помятый костюм, промокшие от росы ботинки. Конечно, не бомж, ночующий на вокзалах, но уже и не кандидат наук, привыкший регулярно бриться, носить яркие цветные галстуки и белые воротнички. Поверила ли его объяснениям Ольга Михайловна?

Вода в душе была горячей. Он мылся, с яростью натирая себя вехоткой, словно старался отмыться от чего-то липкого.

— Я возьму ваши брюки, — послышался голос хозяйки, — и поглажу их. Не ходить же вам в мокрых.

Дверь душевой приоткрылась.

— Фу, сколько пару напустили!

Сняв его брюки с вешалки, рука хозяйки исчезла.

— Можно я побреюсь? — набравшись нахальства, крикнул он ей вдогонку. — Бритва здесь есть.

— Брейтесь, — последовало милостивое разрешение.

Потом они пили на веранде чай. Теплый утренний свет пятнами лежал на чисто вымытом некрашеном полу. За окнами чирикали воробьи. Ольга Михайловна с цветастой чашкой в руке уселась напротив Синицына в кресло, сплетенное из тонких пластин бамбука. Ее пышные волосы, пронизанные солнцем, падавшим со спины, казались сияющим золотым нимбом. Лицо хозяйки было серьезным, но глаза ее светились мягкой иронией. Держалась она свободно, словно была знакома с Синицыным сотню лет.

Синицын глядел на нее и ощущал, что пришедший внезапно покой лишает его последних сил. Хотелось закрыть глаза и отключиться. Все пережитое в последние сутки навалилось на плечи грузом душевной и физической усталости.

Хозяйка заметила это.

— Идите-ка поспите, народный ученый, — сказала она, и голос ее прорвался в его сознание издалека, и он, отключаясь, вдруг уронил голову на грудь…

* * *

Корреспондент Самохвалова вошла в служебный кабинет Щукина, и он сразу же ощутил: она взвинчена, расстроена чем-то до крайности. Бросив сумочку на подоконник и сняв шляпу, она подошла к столу.

— Здравствуй, моя Вера, моя любовь, — сказал Щукин и протянул к ней руку, чтобы поцеловать нежные, дорогие ему пальцы. Большего на службе он себе позволить не мог. Но Вера не протянула ему руку навстречу. Остановилась в удалении. Сказала каким-то сухим незнакомым голосом:

— Я хотела бы сделать вам, генерал, важное заявление.

Щукин от неожиданности растерялся.

— Ты не выспалась, Вера? — спросил он и потянулся к ней. — Что с тобой, девочка?

— Сергей Павлович, — отстраняясь от него, сказала Вера. — Я прошу пригласить сюда офицера, которому вы безусловно доверяете, и начальника разведки дивизии.

Щукин от изумления не сразу мог прийти в себя.

— Ты не перегрелась? — Он все еще сохранял шутливый тон и коснулся рукой ее лба.

— Сергей! — она резко оттолкнула его от себя. — Я не шучу.

— Надеюсь, ты не собираешься сообщить, что я тебе сделал предложение?

— Дурак!

Это слово решило все. Щукин повернулся к столу, нажал кнопку вызова. Дверь распахнулась, на пороге появился дежурный офицер — капитан со шрамом во всю левую щеку.

— Слушаю, товарищ генерал-лейтенант.

— Срочно ко мне полковника Яшина и капитана Егорова. Придут, ко мне никого не пропускать. Да, даже начальника штаба.

Вызванные офицеры явились почти мгновенно. В недоумении остановились у двери. Срочность вызова и женщина в кабинете комдива не вязались с привычным порядком и армейскими канонами.

— Проходите, садитесь, — предложил Щукин трубным басом. — Вера Николаевна, вы ее, надеюсь, знаете, желает сделать заявление мне при свидетелях. Вера Николаевна, вы готовы?

— Товарищ генерал, — голос Веры дрогнул от волнения. — Вчера поздно ночью, когда я вернулась в гостиницу, у меня побывал майор Бунтик из контрразведки. Во всяком случае, он так представился.

— Майор Буртик, — уточнил полковник Яшин. — Есть такой, знаем.

— Так вот он предложил мне стать осведомительницей и сообщать ему о том, какие разговоры в неслужебной обстановке ведут генерал Щукин и офицеры его ближнего окружения. Надо выяснить, не причастны ли они к заговору против президента. За осведомительство мне обещано материальное вознаграждение. Назначено и второе свидание уже в городе.

В кабинете повисло тягостное молчание. Щукин сидел, сцепив пальцы, и мрачно глядел в одну точку. Прервал молчание полковник Яшин.

— Сволочь, — сказал он. — Пьянь поганая. Не знаю, товарищ генерал, какое решение примете вы, но я бы этого подонка раздавил без жалости.

— Где он назначил повторное свидание? — спросил Щукин. — Когда?

— Завтра. В девять.

— Мы что-нибудь придумаем, Вера Николаевна, — сказал Яшин. — Вы готовы нам помочь?

* * *

В девять утра, как и было условлено, Самохвалова с книжкой в руках сидела на скамеечке в городском сквере. Подошел Буртик. Огляделся. Устроился рядом. Достал их кармана газету, развернул ее на весь распах. Голосом монотонным, негромким, не отрывая глаз от страницы, спросил:

— Вы обдумали мое предложение, Вера Николаевна?

— Такие решения в один миг не принимаются.

— Вы имели возможность подумать более суток. А время не терпит. Мое начальство срочно требует информацию.

— Меня смущают сложности…

— Какие сложности! — Буртик насмешливо хмыкнул. — Для вас-то?! Журналистика — это постоянный сбор информации. Контрразведка ее собирает в той же самой мере. Разница лишь в методах приобретения материала. В одном случае он открытый. В другом — тайный.

— Это слова. Жизнь, я думаю, сложнее.

— Конечно, но трудности далеко не такие, как вам кажется.

— Извините, как вас зовут?

— Павел Леонидович, а что?

— Не обращаться же мне к вам «товарищ майор».

— Это верно, — согласился Буртик.

На время разговор прервался.

Бульвар, засаженный каштанами, тенистый и тихий, в эти утренние часы бывал пустынен. По внешней стороне за чугунной оградой катился беспрерывный поток машин. В боковой аллее гуляла молодая женщина с коляской. Старик пенсионер вел на поводке кривоногую таксу. В песке копошились жирные, лоснящиеся сизыми перьями голуби. Стайка воробьев перепархивала с куста на куст, громкими криками выясняя отношения.

Светило утреннее нежаркое солнце. Желтые пятна его лучей, просеянные через резные листья каштанов, как живые пошевеливались на земле. Мир жил своей жизнью, и не было ему дел до забот, которые свели двух людей на бульварной скамейке.

— Так вы соглашаетесь? — спросил наконец Буртик.

Самохвалова встрепенулась.

— Если можно, повторите мне суть задания. Я привыкла знать свои обязанности точно.

— Хорошее качество, — похвалил Буртик. Он интуитивно чувствовал, что воля женщины уже гнется. Стоит нажать осторожно, но понастойчивей, и дело будет сделано.

Нажимать Буртик умел. Одной из первых женщин, которых он согнул и позже сломал, была Тина Иосифовна Разина, жена начальника штаба дивизии в подмосковном гарнизоне.

Внешне Тина Иосифовна выглядела высокомерной и неприступной красавицей. Многие офицеры гарнизона — женатые и особенно холостые — при встречах поглядывали на нее с надеждой заметить хотя бы маленький намек на ее расположение. Но голубые глаза Тины Иосифовны смотрели на мужчин, в том числе и на мужа, с равной мерой безразличия и плохо скрываемой насмешки.

Среднего роста, полногрудая, с идеальной фигурой голливудской актрисы, Тина Иосифовна была подчеркнуто холодной, строгой, одевалась в костюмы английского покроя и носила широкополую мужскую шляпу. На работу в соседний городов, отстоявший от гарнизона на двадцать девять километров, она ездила на собственной «ладе» серебристого цвета.

В городе Тина Иосифовна работала директором мебельного магазина. В условиях постоянного дефицита торговая точка была поистине золотой шахтой для предприимчивых торговцев. Именно такой предприимчивостью, унаследованной от отца Иосифа Моисеевича Брянцева, Тина Иосифовна обладала в полной мере.

То, что ее отец Брянцев провел пять лет в местах отдаленных, осужденный по статье за хищение государственной собственности в особо крупных размерах, позволило Буртику зажать неприступную красавицу в жесткие тиски. Он пообещал, что если она не станет добровольным информатором, то ей придется проститься с хлебной должностью директора магазина, а ее мужа — полковника Разина, ждут немалые неприятности.

Буртик блефовал, но зажатая в угол женщина дала согласие информировать его обо всем, что происходило в семьях высшего начальствующего состава дивизии, в которые на правах семейной дружбы она входила.

С помощью новой осведомительницы Буртик узнал много интересного. Например, то, что комдив Ребриков влюблен в Лизу — жену капитана Кудрина. Лиза работала машинисткой в штабе дивизии, и Ребриков, задерживаясь вечерами на службе, диктовал ей нечто секретное, для чего они запирались в его кабинете. После диктовок Лизочка выходила от генерала раскрасневшаяся, расслабленная и со смущенной улыбкой садилась за машинку, которую в кабинет генерала никогда с собой не брала.

Эти и другие подобные сообщения входили в отчеты Буртика. А он их составлял для начальства с поразительной регулярностью. Знание того, что происходит за закрытыми дверями офицерских квартир, а в квартирах под одеялами, было одной из любимых тем армейской контрразведки.

Буртик встречался с осведомительницей в городе в рабочие дни на квартире ее подруги. Обычно это происходило в одиннадцать часов дня. Но однажды Буртик явился к месту встречи раньше — ровно в десять. Осторожно (он был во всем осторожен, этот любитель чужих тайн) открыл своим ключом дверь чужой квартиры и замер, ошеломленный.

Через распахнутую дверь из прихожей он увидел Тину Иосифовну. Неприступная красавица совершенно голая стояла на четвереньках на лисьей шубе, небрежно брошенной на пол. Ее обезумевшие, широко раскрытые глаза ничего не видели.

Обычно аккуратная, шикарная прическа рассыпалась, и волосы упали на лоб. А со спины над ней нависла огромная волосатая фигура грузчика Терентия, одного из самых рослых и отчаянных мужиков мебельного магазина.

Терентий держал Тину за плечи и мощными движениями равномерно дергал ее на себя. При каждом таком рывке Тина заходилась сдавленным криком, в котором звучало все — мучение, восторг, желание продлить наслаждение.

Ситуация была пикантной, но она не смутила пару, отдававшуюся легкому флирту. Они не вскочили, как нашкодившие школьники, которых родители застукали целующимися в темной комнате, а продолжали заниматься тем, чем занимались. Такой всепоглощающей, животной страсти Буртику до того наблюдать не приходилось. Он прошел в угол, сел на кресло и дрожащими пальцами закурил.

В тот же день Тина сделалась любовницей Буртика. Но он с мучительной ревностью понимал, что никогда не станет для нее тем, кем был Терентий, лохматый неотесанный грузчик. Связь эта быстро угасла. Но с той поры Буртик старался всех женщин, которых вербовал, пропустить через свою постель.

За пятнадцать лет службы в контрразведке Буртик так и не выявил ни одного шпионского следа, который бы вел в воинские части, им опекаемые. Ближе всего к настоящей удаче, украшающей карьеру ловца шпионов, он оказался в дни, когда служил в Южной группе войск в Венгрии. Однажды к нему пришло тревожное сообщение, что в батальоне аэродромного обслуживания в Веспреме пропал офицер — капитан-инженер Белотелов. Был и пропал. Как корова языком слизнула.

Главных версий Буртик выдвинул две: капитана либо похитили, либо он сам сбежал из гарнизона в надежде уйти за границу.

Контрразведка, войдя в контакт с госбезопасностью Венгрии, забросила мелкоячеистую сеть на западные приграничные районы. И вскоре получила сообщение из Сомбат-хея, городка, где некогда проходил срочную службу бравый солдат Иосиф Швейк. Там в гостинице «Сабария» на ночь женщина мадьярка заказала номер для себя и советского офицера.

Получив разрешение властей, контрразведка нашпиговала номер, ожидавший постояльцев, всем имевшимся в ее арсенале набором подслушивающих и фотографирующих средств.

Вечером русский в летной кожаной куртке, в фуражке с авиационной кокардой и в брюках с голубым кантом вместе с черноволосой красавицей мадьяркой занял номер.

Офицера сфотографировали. Карточку сравнили с такой же, но взятой из личного дела пропавшего капитана Белоте-лова и ахнули. Федот оказался не тот. Срочно начали проводить опознание. Однако сразу выяснить, кто приехал в Сом-батхей, не удалось. Контрразведка, как говорят, встала на уши.

Тем временем наступила ночь. Офицер с красавицей мадьяркой заперли дверь и легли в постель. Слухачи припали к наушникам. Заработали магнитофоны. Звуки, которые записывались, были довольно однообразными. Скрипела старая деревянная кровать. Раздавалось пыхтенье. Иногда оно прерывалось женскими вскриками: «Милая моя, давай, давай!», на которые мужской голос отвечал: «О, кедвеш Илонка! О, кедвеш…» («О, дорогая Илона, о, дорогая!») Явно шел обмен секретной информацией, но какой именно, без экспертов установить не удавалось.

За ночь усилиями контрразведки удалось выяснить, что офицер, обнаруженный в Сомбатхее, это начальник штаба ВВС Южной группы войск полковник Лебедев. Позвонили полковнику в Будапешт, домой. Заспанная жена ответила, что муж в отпуске в Советском Союзе и еще не вернулся. Контрольно-пропускной пункт в Чопе дал справку, что Лебедев проследовал в Венгрию к месту службы два дня назад…

Полковник попался. Его в двадцать четыре часа вместе с семьей выслали на родину. Доказать, что фразы «Милая моя, давай, давай» и «О, кедвеш Илонка» были шифром, экспертам не удалось.

А капитан-инженер Белотелой нашелся сам. Три дня и три ночи он провел у вдовы Эржики Сабо в деревне Пискошпуста. Ему объявили только выговор. Расправиться со всей авиацией группы не позволил командующий войсками. Контрразведка удовлетворилась одной жертвой — полковником.

Так и в тот раз шпионская история обернулась заурядным альковным скандалом…

Воспоминания не оторвали Буртика отдела. Он продолжил разговор с Самохваловой:

— Я хочу подчеркнуть, Вера Николаевна, все наши усилия будут напрасны, если не удастся обнаружить следы заговора. Вы понимаете, о чем я?

— Не совсем.

— Милая моя!.. Можно я вас так назову? Важно обнаружить тенденцию, намерение совершить измену. Не только у Щукина, но и у его присных — Яшина, Терентьева… В вопросах государственной безопасности любое подозрение мы трактуем в пользу обвинения.

— Короче, если я обвиню генерала Щукина…

— Да, именно. И учтите, вам самой это ничем не грозит. Мы никому не сообщаем имена наших друзей. Тех, кто обнаружил предательство. В деле вы будете фигурировать под псевдонимом. Допустим, «Астра». Красивый цветок. Вас устроит?

* * *

Зеленый «уазик», покрытый тканевым тентом, стоял во дворе дома напротив скамейки, где сидели Буртик и Самохвалова. Магнитофон, закрепленный на кронштейнах, медленно мотал ленту. Два слухача — сам полковник Яшин и капитан Егоров, надев наушники, слушали разговор, происходивший на скамейке в сквере.

— Ну, подонок! — сквозь зубы процедил Яшин, услыхав фразу «Важно обнаружить тенденцию. Не только у Щукина, но и у его присных — Яшина, Терентьева…» — Вот мразь!

— Что? — спросил капитан Егоров и сдвинул наушник, чтобы лучше слышать полковника.

— Ты следишь? У тебя хорошо пишется?

— Так точно.

— Ой, смотри, Егоров! Сейчас эта запись для нас на вес золота!

* * *

Синицын жил на чужой даче уже четвертый день. Ольга Михайловна оставила ему ключи и даже показала, где в особом тайнике хранится ружье мужа — «винчестер» с вертикальными стволами. А сама в тот же вечер уехала в Москву. Всему этому предшествовали интересные обстоятельства.

После того как Синицын продрых на кушетке шесть часов, хозяйка спросила его:

— Вы поедете в город? Я уже собираюсь туда.

— Нет, останусь, — сказал Синицын, шкурой ощущая опасность возвращения.

— Что так? Вы же спешили в город, — сказала хозяйка. — Или я вас неправильно поняла?

Он смущенно замялся, не зная, что сказать. Потом объяснил:

— Мельком видел зеленого дятла. Не редкость, но все же…

— Где собираетесь жить?

— Перебьюсь.

— Зачем перебиваться? — сказала она. — Живите здесь. У нас.

Синицын широко раскрыл глаза.

— Вы же меня не знаете и вот просто так…

— Почему не знаю? Вы — биолог Синицын…

— Но я мог запросто соврать?

— Не соврали. Пока вы спали, я звонила мужу в Москву. Он проверил. Биолог Синицын — настоящий ученый. Сейчас его в городе нет. Как говорят соседи — он на выезде…

— Кто же ваш муж? У нас ведь так просто о людях справок не дают.

Ольга Михайловна улыбнулась.

— Он генерал. Служит в ФСК.

— И вы ему звонили?! Сказали, что у вас в доме посторонний мужчина?!

— Вы видите в этом нечто неприличное? — И вдруг, словно прозрев: — Неужели вы рассчитывали на роль моего любовника?!

Они посмеялись вместе.

— Ключи завезете к нам, на Кутузовский. Адрес я дам. На всякий случай, здесь на даче есть ружье.

Она повела его в кладовку и показала, где искать оружие и патроны.

* * *

Черный «мерседес» медленно въехал на улицу дачного поселка, раскинувшегося на краю красивой сосновой рощи. Проехав в глубину улицы, машина остановилась. Сергей Кремер, наиболее доверенный костолом из команды Шапиро, прошел к сторожке. Второй боевик — Костырин — прошел к даче, где, по их сведениям, был замечен Синицын.

Биолог только что вернулся с лесной прогулки и сидел на крыльце, отдыхая. Рядом, прислоненный к стенке, стоял «винчестер».

Через несколько минут к Костырину быстрым шагом подошел Кремер. Он взглянул на эмалированную табличку с номером дачи, закрепленную справа от калитки, и помрачнел. Сдвинув кепку на лоб, подтолкнул локтем в бок Костырина.

— Уходим.

— Куда?

— К чертовой матери! Давай!

— Что такое? Объясни. Разве не будем брать?

— Прокололись мы с треском, вот что. Я когда говорил: этот птицелюб — профессионал-чекист. А вы мне вместе с шефом лапшу на уши вешали: нет, нет, простак-дилетант, взять его за задницу и раздавить — пара пустяков. Вот и раздавили!

— Да в чем дело? Скажи толком.

— Ты знаешь, чья это дача? Генерала Максимова из ФСК. Иногда он сам здесь живет. Иногда крыша используется для конспиративных целей. Как в данный момент.

— Не-е мо-о-жет бы-ыть, — слегка заикаясь; протянул Костырин.

— Может. Ты знаешь, кто сюда привез Птицелюба? Жена Максимова. Он ушел с лесосклада, она его подобрала по дороге.

— Как они связались? Его же обыскивали. Я сам…

— Как и что, я не знаю, тем не менее он сумел ее вызвать.

— Что же делать?

— Линять побыстрее.

— А как насчет того, чтобы его убрать?

Кремер саркастически рассмеялся.

— Глупей ничего не придумал? Ты считаешь, он таскает записи с собой? Да они уже давно в ФСК. Для нас сейчас главное — уйти на дно. Нам они за своего человека такой бэмс устроят — будь здоров!

— Почему же до сих пор не устроили?

— Иди ты в задницу! Иногда трудно понять игры, которые ведут спецслужбы. Мы пасем его, а сами уже на чьем-то прицеле… Надо отсюда уматывать подобру-поздорову. И доложить Шапиро.

Черный «мерседес» промчался по улице дачного поселка в сторону магистрального шоссе словно кот, которого гнали собаки.

* * *

Дружков сидел в кабинете, задумчиво барабаня пальцами по столу. Крымов, расположившийся рядом с шефом, молчал, ожидая.

— Итак, Алексей, — начал Дружков, освобождаясь от мрачных мыслей, обуревавших его весь день, — давай подведем итоги. Как ты думаешь, понял что-то Васинский после нашего предупреждения?

— А черт его знает, — честно признался Крымов. — Но скорее нет, чем да.

— Думаю, ты угадал. Мои аналитики полагают, что и он отнес это событие к внутренним разборкам. Слишком нечист был этот Резо. Теперь Васинский усиливает активность. Стоит только посмотреть, какой тон взяла его пресса. Пора тебе заняться мальчиком.

— Может, все-таки начнем с кого-то посолидней? Прижмем главного редактора «Нынче» или другого. Все же фигуры? Мальчик — это пешка.

— Именно поэтому он нам и нужен. Без пешек любой король — просто ноль. Убери главного редактора, Васинский найдет другого. А вот разгребателя грязи ему найти труднее. Опыт одного предупредит других. Задумаются многие. Уверен, в их числе и главные редакторы.

— Начинать операцию?

— Начинай, но осторожно. Главное — никаких следов. В нашу сторону, разумеется. Если обнаружится хоть одна ниточка, я тебе, Алексей, башку сниму самолично.

— Без следов не обойдешься.

— Безусловно. А вот вести они должны в другую сторону. Допустим, в направлении Хрычева. Мальчик его общипал? Это известно всем. На встрече с журналистами Хрычев в сторону мальчика кулаком тряс? Тряс.

— Это нам обыграть?

— Зачем? Пресса сама обыграет. Им нужен только свершившийся факт.

— Пуля? — спросил Крымов.

— Нет, — жестко возразил Дружков. — На армейцев это не будет похоже. Они даже в Чечне вокруг одного дома грохот на весь мир подняли, помнишь? Вот и надо все делать в их стиле. Нужен взрыв, и погромче.

— Будет погромче.

— Исполнителя подобрал?

— Есть человек. Квасов Егор Фомич. Майор в отставке. Работал в наружке. Нуждается в деньгах.

— Пьет?

Крымов замялся.

— Да как сказать…

— Значит, пьет. Это недостаток, Алексей. Он у тебя и пиротехник?

— Нет.

— Кто подготовит заряд? Не у нас же его собирать?

— Есть человек. Женя Чекан. Помню, в нашей бригаде…

— Обоим заплатишь. Договорились?

* * *

В строгом генеральском кабинете — стол, пульт переговорного устройства, массивный сейф, флаг России о правую руку. Ни телевизора, ни обязательного для верноподданного служаки портрета президента за спиной. За столом, положив перед собой крепкие мужицкие руки, сидел Щукин с лицом сосредоточенным, хмурым. Рядом с ним стоял — руки по швам — полковник Яшин, такой же хмурый, хотя в глазах его поблескивали хитринки. Полковник знал способности своего генерала и ожидал, что представление будет разыграно в лучшем виде. Что-что, а подставки противников генерал Щукин умел использовать сполна.

Слева у торца стола на стуле с прямой спинкой, скромно положив руки на колени, в зеленом, облегающем красивую фигуру платье, блистая очарованием простоты, устроилась Вера Николаевна.

Взглянув на часы, полковник Яшин подал знак телевизионщикам. Ярко вспыхнули софиты. Операторы взвалили на плечи тяжелые камеры. Застрекотал киноаппарат.

— Введите задержанного, — приказал Щукин.

Отворилась боковая дверь, и в кабинет вошел Буртик, небритый, растерянный. В спину его слегка подталкивал плечистый конвоир в камуфлированном костюме с автоматом на груди.

Не доходя двух шагов до генеральского стола, Буртик остановился.

— Назовите себя, — обращаясь к нему, приказал Щукин.

— Товарищ генерал, — смущенно промямлил Буртик. — Вы меня…

— Отвечайте на вопрос, — оборвал его Щукин. — Здесь присутствуют люди, которым вы незнакомы.

Оказавшись под светом софитов, перед телевизионными камерами и окруженный микрофонами, кадровый контрразведчик, должно быть, чувствовал себя, как монашка, появившаяся голой в храме божьем.

— Майор Буртик.

— Должность?

— Но…

— Должность?

— Офицер контрразведки.

— Вера Николаевна, — уже иным тоном обратился Щукин к Самохваловой, — вы можете рассказать, что произошло между вами, корреспондентом центральной газеты, и майором Буртиком?

— Да, конечно. Майор Буртик пытался завербовать меня для слежки за вами, товарищ генерал.

Буртик стоял на дрожащих ногах, мокрый от пота, то и дело отирая лицо ладонью.

— Майор Буртик, это правда?

Буртик обреченно опустил голову и пробормотал что-то невнятное.

— Включите магнитофон, — попросил Щукин.

Полковник нагнулся, открыл ящик генеральского стола и вынул из него портативный магнитофон. Поставил на стол. Нажал клавишу. В комнате зазвучал женский голос: «Короче, если я обвиню генерала Щукина…»

— Это ваш голос, Вера Николаевна? — спросил генерал. 

— Да.

«Вам самой это ничем не грозит. Мы никому не сообщаем имена наших друзей… В деле будет фигурировать только псевдоним. Допустим, «Астра».

— Это ваш голос, майор?

— Да…

— Кто поручил вам организовать слежку за генералом Щукиным? — задал вопрос полковник Яшин. — На каком основании вы собирали на него компромат?

— Никто не поручал. Это моя личная инициатива.

— Молодец! — иронически заметил генерал. — Прикрываешь начальство? Ай, молодец! Только суд вряд ли примет такую верность долгу во внимание. А судить вас будут за попрание Конституции. У вас было разрешение прокуратуры на организацию слежки за мной?

Стрекотала кинокамера. Светили софиты. Суетились телевизионщики. Сенсация вызревала на глазах…

* * *

Генерал Ивашин, директор Федеральной службы контрразведки, сидел за столом красный от злости и негодования, душивших его. Телевизионное шоу, проведенное генералом Щукиным, видели миллионы граждан России, его наверняка записали все иностранные информационные агентства и соответствующие службы зарубежных посольств. Теперь весь мир будет смаковать историю о том, как макнули Ивашина и подчиненную ему тайную службу в вонючую лужу гласности.

— Вы хоть понимаете, чем теперь от нас воняет?

Два генерала, стоявшие перед шефом навытяжку, опустили глаза. Они не смели словами высказать свое отношение к происшедшему.

— Матвей Васильевич, — спросил Ивашин после паузы, — ты выяснил, кто поручил этому засранцу Буртику кадрить журналистку?

— Он публично заявил, что это его личная инициатива.

— Он как солдат прикрывал грудью свое начальство. Но мне мозги пудрить не надо. С каких пор у тебя, Матвей, поощряется такая инициатива?

— Задание майору Буртику дано от нас. Из Москвы.

— Кто?! Кто посмел?! Что за бардак в твоем хозяйстве? С тобой это согласовано?

— Нет. Этим самолично распорядился полковник Колото вкин.

— Где он?! Почему не вызван сюда?

— Андрей Васильевич, я думал, вы в курсе…

— В курсе чего?

— Два дня назад Колотовкина отозвала администрация президента. Он получил генеральскую должность в хозяйстве Дружкова.

Несколько мгновений Ивашин сидел и растерянно молчал, тупо уставившись на генералов. Потом уже без всякой злости, просто устало и обреченно спросил:

— Вы, хреновы аналитики, теперь понимаете, кто нас поимел всех разом?

— Что делать?

— Буртика уволить из кадров к чертовой матери! Чтоб им у нас и не пахло!

— Что еще?

— Пусть юристы подумают, как мне все это объяснить прессе. Вы понимаете, что уйти от ответа теперь нельзя?

* * *

— Ну? — спросил Дружков Крымова, едва тот переступил порог начальственного кабинета. — Видел?

— Что именно, Иван Афанасьевич? — Крымова всегда ставили в тупик вопросы шефа.

— Телевизор смотришь?

— Помилуй Бог, когда? — не пытаясь увильнуть, сказал Крымов. — А что сучилось?

— Не забудь пожать руку Колотовкину. Он свое дело с этим дураком Буртиком провернул что надо.

— Значит, передача получилась?

— Шикарная, скажу тебе. Щукин этого майора вывернул наизнанку, как старую перчатку. Мне доложили, что сегодня Ивашин уже снимал со своих стружку.

— А Бизон?

— Он психанул. Ему не понравилось, что поставили под рентген Щукина. Но еще больше, что провалились так бездарно.

— Ивашин догадался?

— Думаю, да. Не дурак же. Но ваш виноград для него зелен.

— Око видит, а зуб неймет? — уточнил Крымов. И оба они засмеялись.

* * *

К дому на Вятской улице, где жил отставной майор Егор Фомич Квасов, Крымов приехал сам. Оставил машину за квартал и прошел остальное расстояние пешком. Дом был старым, давно требовавшим ремонта. В подъезде пахло помоями. Лифт не работал.

На четвертый этаж Крымову пришлось подниматься своим ходом. На звонок открыл дверь Квасов, массивный, уже начинавший оплывать мужчина, одетый по-домашнему в махровый, давно не стиранный халат. Сквозь редкие волосы Квасова просвечивала белая блестящая кожа головы. Красный мясистый нос выглядел созревшей ягодой клубники.

Увидев нежданного гостя, Квасов удивленно раскрыл глаза и прогудел баритоном:

— Генерал! Собственной персоной. Вот удивил, так удивил. Где-то собака сдохнет, не иначе.

— Ты мне нужен, Егор Фомич, — ответил Крымов, не поддержав шуток хозяина квартиры.

— Входи.

Квасов плотно притворил за гостем дверь и даже набросил на нее цепочку. Они прошли в комнату. Здесь все открыто свидетельствовало об одиночестве и крайней неряшливости хозяина. Грязные занавески на окне. Неубранный стол с остатками обеда. Мухи, ползавшие по цветастой клеенке.

Смахнув со стула прямо на пол старые газеты, Квасов предложил:

— Прошу, генерал! И слушаю тебя внимательно.

Крымов вынул из кармана пачку денег. По фиолетовым линиям на банковской упаковке Квасов определил — купюры тысячные. Штук сто. Спросил удивленно:

— Что это? Ты мне вроде ничего не должен.

— Аванс, — пояснил Крымов. — За небольшую услугу. Остальные деньги, — генерал помолчал, стараясь паузой придать своим словам особую весомость, — еще девятьсот тысяч, получишь по исполнении. Устраивает?

— Не слабо, — сказал Квасов и посерьезнел. — Такой куш за просто так не отваливают. Верно?

— Верно, но работа простая. Ни риска, ни чего-то противозаконного.

— За что же бабки?

— За срочность и качество.

Они проговорили больше часа. Крымов уехал только тогда, когда убедился, что Квасов понял абсолютно все и запомнил главное, не делая никаких записей.

Уже на другой день Квасов взялся за работу. Первым делом ему нужно было дозвониться до корреспондента «Московских вестей» Тимофея Жарова. Для этого Квасов вынужден был обойти четыре телефонные будки. Рывок к вершинам технической цивилизации, начатый горбачевской перестройкой, вывел московские таксофоны из зоны плохой работы в прошлом, и теперь они работали отвратительно. На одном аппарате трубка была с корнем вырвана руками неизвестного умельца. Другой автомат сглотнул пластмассовый жетон, утробно ухнув железным нутром, даже не сказав спасибо, связи не дал. Третий — вроде бы честь по чести послал вызов, но после того, как на противоположном конце сняли трубку, глотать жетон отказался. Квасов пытался силой протолкнуть кругляш в прорезь, но какая-то заслонка не позволила это сделать. Лишь четвертый автомат исполнил обязанность, ради которой его поставили на городской улице. Он исправно послал вызов, проглотил жетон и соединил Квасова с абонентом.

— Слушаю, Жаров, — раздался в трубке молодой звонкий голос.

— Тимофей Викторович, — не меняя голоса, сказал Квасов. — С вами говорит полковник юстиции. — Он на миг замялся и добавил смущенно: — В отставке. У меня есть документы, которые вас несомненно заинтересуют. Это продолжение темы о коррупции в армии. Если хотите, можем встретиться. Когда? Через полчаса, устроит? Метро «Арбатская». В центре подземного вестибюля. Узнать меня просто. Высокий, солидный. Без формы. В руке буду держать красную папку с тиснением «Для доклада». Я сделаю так, что вы ее увидите. Только не надо магнитофонов. И никаких других хитростей. Я работаю на вас, и играть будем честно. Договорились? Жду.

Квасов повесил трубку и улыбнулся: рыбка, кажется, клюнула.

Жаров подъехал в точно назначенное время без всяких задержек. Квасов, прибывший на место встречи загодя, успел хорошо осмотреться.

Даже в толпе пассажиров он легко узнал Жарова. Тот приехал со стороны «Площади Революции» в последнем вагоне поезда. Вышел на платформу, огляделся и прошел в центральную часть вестибюля. Шел к центру зала, ритмично постукивая по ладони свернутой в трубочку газетой. Невысокий парень с невыразительными глазами, в легкой курточке защитного цвета и серых нейлоновых брюках, с безразличным видом вышел из-за портала и, прислонившись к стенке, остановился. Жаров шел не оборачиваясь, и парень без опаски смотрел ему вслед.

Слежке за Жаровым Квасов не придал значения. Коль скоро дело ему поручил Крымов, он наверняка дал своим архаровцам задание проверить, насколько точно Квасов выполнит поручение. Старая школа — нормалек!

Быстро вышагнув из-под лестницы, которая вела на станцию «Боровицкая», Квасов приблизился к Жарову, демонстративно держа ярко-красную сафьяновую папку перед собой, как щит.

Журналист подошел к нему без колебаний.

— Здравствуйте, я — Жаров. Где мы можем поговорить?

— Здравствуйте, Тима, — сказал Квасов негромко. — Можно я вас так назову? Только не оборачивайтесь резко. За мной, похоже, следят.

Жаров понимающе кивнул. Предложил:

— Я буду показывать вам, как перейти на станцию «Библиотека Ленина», а вы говорите.

— Добро.

Квасов раскрыл папку, вынул оттуда две бумажки и передал журналисту. Затем махнул рукой в сторону эскалатора, показывая, что понял, куда ему идти. Сказал:

— Просмотрите бумаги. Только, ради бога, не здесь. Если вас заинтересует — все остальное передам через день в условленном месте. Идет? Договоримся по телефону. Я вам позвоню сам.

Жаров кивнул, соглашаясь. Они тут же разошлись. Журналист двинулся к выходу в сторону Воздвиженки. Лениво отвалившись от стены, парень в защитной куртке потянулся за ним.

Квасову пришла в голову озорная мысль: пусть Крымов знает, что и он, старый наружник Квасов, не лыком шит. Когда парень проходил мимо, он властно и крепко взял его за предплечье:

— Передай привет Алексею Алексеевичу, дружок!

Парень ошеломленно, будто карманник, схваченный за руку на месте преступления, посмотрел на Квасова.

— Вы ошиблись, товарищ! Какой Алексей Алексеевич? — спросил он с неподдельным удивлением. — Я такого не знаю.

— Алексей Алексеевич Крымов, — сказал Квасов. — Вам это что-нибудь говорит?

Он отпустил руку парня и посоветовал:

— А теперь бегом, догоняй!

* * *

В тот вечер Квасов лег спать в добром подпитии» В последний год, после того как умерла жена, он изучал богатства мировой культуры по цветным этикеткам книг в стеклянных обложках. На кухне в углу за месяц образовывался огромный завал пустых бутылок, именуемых в просторечии «тарой». Их приходилось периодически складывать в мешок и выносить на помойку: в магазинах тару больше не брали.

Хмель еще не выветрился из головы, когда длинной трелью залился будильник, стоявший на тумбочке под ухом. Квасов перепуганно вскочил, уставился глазами на окно, за которым светлело чистое утреннее небо. Однако поначалу он так и не мог понять, почему вскочил и для чего ему это надо.

Некоторое время сидел, тупо уставившись на прикроватный коврик, который не вытряхивал уже полгода. С удивлением обнаружил, насколько грязна подстилка, куда он ставит босые ноги: на ней лежал пепел от сигарет, клубки пушистой пыли, несколько окурков, выгоревших до фильтров.

Трещала голова, во рту стоял подлестничный кошачий запах, а глотку жгла жаркая сухость. Взяв со стола бутылку, которую он на ночь наполнял водой из-под крана, припал к горлышку и стал глотать крупными глотками пахнущую хлоркой жидкость.

Окончательно придя в себя, Квасов оделся и пошел к облюбованному таксофону, который без обмана соединял его с абонентами. Позвонил по номеру, который дал ему Крымов.

— Встреча состоялась, — доложил Квасов по-военному. — Рыбка клюнула.

— Прошло нормально? — спросил Крымов с привычным подозрением. Служба давно приучила его к чрезвычайной осторожности в ведении самых пустяковых дел.

— Нормально. Кстати, тебе мой привет не передали?

— Какой привет? — в голосе генерала прозвучало нескрываемое удивление. — И кто его должен был передать?

— «Хвост», который ты приклеил к заднице газетчика.

— Ты уверен, что он был? — теперь Крымов не сумел скрыть беспокойства.

Квасов понял: генерал досадует, что его агента удалось расколоть так быстро и просто.

— Даю руку на отсечение.

— Верю, старик. У тебя глаз — алмаз. Вторую часть акции на некоторое время задержим. Понял?

— Аванс? — спросил Квасов заинтересованно.

— Он твой.

— Лады, командир.

Не откладывая дела в долгий ящик, Крымов пошел с докладом к Дружкову.

— С газетчиком не все ладно, — сообщил он шефу озабоченно.

Дружков насторожился.

— Что именно?

— Квасов засек, что за мальчиком следят.

Дружков посмотрел на Крымова с пристальным вниманием.

— Ты за ним своих не цеплял?

— Боже упаси, Иван Афанасьевич.

— Тогда кто? ФСК — отпадает. Им Жаров перо в зад не вставлял. А вот Петяше Хрычу он насолил крепко. Может, это его люди?

— Похоже, — согласился Крымов. — Только где он взял исполнителей?

— ГРУ, — высказал соображение Дружков. — У них своя кузница кадров. Вот и сшибают куски для Петяши.

Дружков со злостью махнул рукой, словно хотел что-то срубить саблей.

— Этот дурень Квасов подумал, что «хвост» наш?

— Да, и просил агента передать мне привет.

— Он назвал твою фамилию?

— Само собой.

— Вот дурак! Остается надеяться, что о проколе агент своему шефу не доложит.

— В этом не сомневаюсь, Иван Афанасьевич. Но меры надо принять.

— Что предлагаешь?

— Выяснить, кто пасет мальчонку. Квасова списать после выполнения задания. Он тіік глупо засветился.

— Хорошо. Завтра приклей к Жарову своего водилу. Лучше двух. Кровь из носа, но узнать, кто его пасет. А насчет Квасова — решай сам. Тебе с ним виднее. Главное — не засветись ни в том, ни в другом деле.

Крымов улыбнулся.

— За нами такое не водится.

* * *

Выяснить, кто и почему пасет Жарова, Крымов поручил двум своим лучшим специалистам наружного наблюдения — капитанам Бабкину и Гудимову. Вычислить тех, кто сел на хвост журналисту, не составило большого труда. Его прямо с утра от самого дома повел невысокий серый мужчина малоприметной наружности. Увлекшись слежкой, он совершенно не заботился о своей безопасности. Это был либо дилетант, либо чрезвычайно самоуверенный человек, убедивший себя, что контрслежка за ним невозможна.

Во второй половине дня, когда Жаров был в редакции, произошла смена «хвостов». Бабкин повел утреннего трудягу, чтобы выяснить, кто он и откуда, а Гудимов остался, чтобы вычислить сменщика.

В шесть вечера, когда Жаров был в редакции, Бабкин по рации вышел на Гудимова.

— Довел до дому, — доложил он. — Живет на Дмитровском шоссе. Адрес есть.

— Вызови машину и приезжай ко мне, — приказал Гудимов, бывший старшим группы. — Второго будем отлавливать и потрошить.

— Понял, — доложил Бабкин и отключился.

Стоял тихий, по-летнему чудесный вечер. Пресненскую площадь переполняли автомобильные потоки. Над перекрестком стояло облако синевы бензинового перегара.

Жаров вышел из редакции рука об руку с маленькой черноволосой женщиной. Гудимов сразу обратил внимание на ее несоразмерно широкие бедра. Подумал язвительно: «На такую мужу со шкафа прыгать можно — не промахнется». Улыбнулся озорной мысли и двинулся за «хвостом», который быстро пересек улицу и приклеился к парочке.

Гудимов вел беспечного наблюдателя до тех пор, пока тот не проводил Жарова до дому и, посчитав свою миссию оконченной, дал себе отбой.

Взял Гудимов провожатого Жарова в тихом вечернем Чапаевском переулке. Окончивший работу «хвост» беспечно шел по улице, даже не оглядываясь назад. Гудимов прибавил шагу, быстро нагнал его. Было уже темно.

Точным, многократно отработанным на тренировках движением Гудимов схватил «хвоста» за горло, надавив одновременно на подбородок, чтобы зажать ему рот, и нанес сокрушительный удар — сперва в солнечное сплетение, затем в челюсть. Человек обмяк и стал оседать на землю. Гудимов отволок безвольное тело к железным гаражам в глубине чужого двора и положил на мокрую после дождя землю. Вынув из кармана шнурок, связал пленнику ноги в коленях, прихватил запястья и запихнул в рот туго свернутую тряпку. Затем, слегка поднатужившись, затащил его за мусорный контейнер.

По договоренности заранее вызванный Бабкин должен был ждать с машиной неподалеку — у кинотеатра «Ленинград».

Справившись со своим делом, Гудимов включил рацию и сказал напарнику, куда подогнать машину. Вдвоем они втащили связанного пленника в машину и бросили на заднее сиденье. Захлопнув дверцу, Гудимов сам сел за руль. Напарник устроился для страховки рядом с пленником.

Через несколько минут они подъехали к тихой улочке, носившей имя Академика Ильюшина. Гудимов прижал машину к тротуару, заглушил двигатель, погасил огни. Вдвоем они быстро и тщательно обыскали пленника, прощупав даже швы на костюме и рубашке. В руках Гудимова оказалось удостоверение личности офицера, металлический личный знак, записная книжка. Чтобы прочитать документы, пришлось зажечь свет в салоне. Закончив чтение, Гудимов присвистнул. Пленник оказался слушателем академии военной разведки Министерства обороны России.

— Ну, молоток! — сказал Гудимов с удивлением, когда пленник пришел в себя. — Значит, капитан Тужилкин. Виктор Федорович. Очень приятно. Будем знакомы.

Гудимов подхватил капитана за плечи и посадил на сиденье поудобнее. Вынул кляп изо рта. Погасил свет.

— Теперь давайте поговорим, Виктор Федорович.

— Я ни о чем с вами говорить не буду, — упрямо, по инерции приверженности к офицерскому кодексу чести сказал Тужилкин.

— А вот это уже глупо, — объявил Гудимов. — Тем более что от откровенности зависит ваша судьба. Не к лицу вам изображать из себя Зою Космодемьянскую. Да и вешать я вас публично не собираюсь. Вон на той стороне деревья. Утром вас найдут под забором холодным, с сильным запахом алкоголя. Да, Виктор Федорович, я забыл представиться — мы из службы федеральной контрразведки. Журналист Жаров — вам что-нибудь говорит эта фамилия? — обратился к нам за помощью. Ему показалось, что за ним следит мафия. Оказалось, это военная разведка…

— Нельзя оставлять капитана без альтернативы, — сказал Бабкин задумчиво. — Можно оставить его живым, но тогда придется сообщить министру обороны, что мы застукали офицера армии на деле, которое противоречит Конституции России. Так ведь обстоит дело, капитан?

— Я выполнял приказ.

— Нет, все же его надо убрать. Меньше хлопот. И начальству его будет легче списать — что возьмешь с алкаша?

— Что вы хотите? — спросил Тужилкин. От волнения у него сел голос.

— Это я скажу чуть позже, — ответил Гудимов. — Сейчас важнее рассказать вам о перспективах сотрудничества с нами. Ваши документы у меня. Сегодня я сниму с них ксерокопии. Завтра вы все получите назад. Начальству докладывать о происшедшем не надо. Если вы себе враг — доложите. Уверен, вас катапультируют из академии и из армии в двадцать четыре часа. Вам никто не поверит, что вы говорите правду о том, с кем имели дело. Мы, конечно, откажемся от контакта с вами. Только откровенность, Виктор Федорович, обеспечит безопасность и продолжение службы…

— Что вас интересует? Я скажу.

— Совсем немногое. Почем ГРУ заинтересовалось Жаровым?

— Точные мотивы мне неизвестны.

— И не догадываетесь? Не верю. Офицер разведки по самым малым признакам способен угадать, что интересует его шефов.

— Я думаю, нужен компромат на Жарова. Он несколько раз остро критиковал министра обороны и нашего шефа в своей газете…

— Логично, — согласился Гудимов. — Кто перед вами ставил задачу?

— Начальник академии лично.

— В обязанности слушателей входит слежка за гражданами внутри страны?

— Не думаю.

— «Не думаю» — не ответ. Вы знаете законы?

— В какой-то мере.

— И все же вели слежку?

— В порядке практики. Это предусматривается программой.

— Слежка без санкции прокурора? Интересная, я вам скажу, программа.

— Мне приказали.

— И у вас не возникло вопросов?

— Возникли.

— Вы их задали?

— Нет.

— Удивительная скромность, капитан Тужилкин! И давно вы водите Жарова?

— Уже неделю.

— На что обращаете внимание?

— На его контакты. Особенно с военными. Сказано, что желательно также выявить сексуальные связи на стороне, порочные наклонности…

— Выявили?

— Нет. По-моему, Жаров нормальный парень.

— Докладывали об этом начальству?

— Нет. Своих соображений от нас не требуют. Только факты. Контакты. Время. И все такое. Выводы делают там, наверху.

— Сколько человек работает по Жарову?

— Двое.

— Кто второй?

— Не знаю. Я отрабатываю смену, кто принимает объект — не знаю. Конспирация…

— Хороший ты парень, Витя, — сказал Гудимов сочувственно, — но в говне. И помочь отмыться я тебе не могу. Документы завтра утром найдешь в почтовом ящике. Давай я тебя развяжу. И еще, в случае нужды наша служба будет обращать-ся к тебе за информацией. Я надеюсь, ты это понимаешь. Подписки о неразглашении не беру. Ты и так будешь молчать… Давай развяжу.

* * *

Легким пружинящим шагом, чувствуя свою ловкость и силу, Тима Жаров взбежал на третий этаж и вошел в комнату, где уже более года работал как репортер «Московских новостей». В комнате пахло острыми французскими духами. За своим столом уже сидела Галочка Бергер, маленькая подвижная девица с пышной грудью, узкой талией и непропорционально широкими бедрами. Веселая и общительная, она быстро сумела связать себя прочной дружбой с Тимой. Однажды вечером они засиделись в редакции. Тима помогал Галочке подготовить к печати ее информацию. Галочка стояла за его спиной и через правое плечо смотрела на рукопись, которую правило острое перо талантливого коллеги.

— Вот и все, — сказал Тима, отодвигая бумагу. — Перепечатай, и маленькая жемчужина украсит серую полосу.

— Ой, Тимочка! — Галочка совершенно естественно вскочила на колени Жарова, охватила руками шею и прижалась к его рту горячими пухлыми губами…

К чему приводят такие вольности, объяснять не надо. Они заперли дверь изнутри. Галочка смела со своего стола лишние предметы, и он стал ложем пылкой любви.

— А ты ничего, — отдышавшись от бурных ласк, оценила усердие коллеги Галочка. — Мужчина… Но подучиться кое-чему тебе не мешает…

Курсы были краткосрочными, но результативными. Галочка оказалась способным учителем. Она научила Тиму такому, о чем тот даже в мужских откровенных разговорах не слыхал никогда.

Тиме в Галочке нравилось многое, кроме ее запахов. В восторге тесного общения она сильно потела, и от этого не спасали самые патентованные дезодоранты. Усугубляло положение пристрастие подруги к крепким французским духам. Смешиваясь с горячим потом, они образовывали убойную смесь, которой, как думалось Тиме, можно было морить тараканов. Иногда это начисто отбивало у него всякие желания. Но мужчина потому и мужчина, что его желания возвращаются…

— Привет, Галка! Мне не звонили?

Она вскинула на него глаза и посмотрела с подозрением: не ждет ли он звонка от какой-то другой? Он понял и уточнил:

— Мужик не звонил? Здоровый такой…

Она задорно засмеялась.

— Разве по телефону видно, здоровый он или тощий?

Приступ ревности был исчерпан, и они занялись делами.

Звонки начались где-то около одиннадцати. Два раза звонили читатели, потом, наконец, позвонил ион. Спросил:

— Вас заинтересовали мои бумаги?

— Да, — сказал Тима. — Интересные документы. Взрывной силы.

— Эт-точно, — хмыкнул полковник юстиции в отставке. — На Казанском вокзале, в автоматической камере хранения. Ячейка 82. Код 1881. Найдете черный «кейс». В нем все, чем я располагаю.

— Я должен заплатить?

— Не надо. За справедливость не платят.

— А «кейс»?

— Сохраните, я за ним загляну.

В трубке прозвучали сигналы отбоя.

Жаров поднялся с места.

— Галочка, я на часик сорвусь. По делу.

Он светился рыбацкой радостью, которую рождает неожиданно крупный улов.

«Кейс» оказался небольшим, но весьма увесистым. Тяжесть его рождала приятное чувство прикосновения к тайне. Несколько раз — еще на вокзале, потом в метро Жарова подмывало нестерпимое желание раскрыть и взглянуть на содержимое. Однако усилием воли он удерживал себя от искуса. Бумажки, которые лежали в «кейсе», требовали отношения бережного и осторожного. Он понимал — выдавать публике свое любопытство не стоит. А вдруг — не приведи господь, за ним кто-то присматривает?

Как и утром, Тима взбежал на третий этаж по лестнице. Вихрем ворвался в комнату. Галочка подняла на него глаза, оторвавшись от бумаг. Тима жестом туземца-победителя, за волосы ухватившего башку врага, поднял «кейс» над головой и улюлкжнул негромко, по-киношному:

— Йя-я хоу!

Удача бодрила, как доброе вино. Свежий, совсем не резкий, утренний запах Галочки пробудил сладострастные желания. Посмотрев на нее, Тима улыбнулся.

— Сейчас закончу с бумажками, закроем дверь. Идет?

— Главное решить — стоит или нет, — озорно засмеялась Галочка, всегда готовая к легкому флирту. Весело и торопливо она стала убирать со стола все лишнее, что могло им помешать. Случайно задела авторучку, и та скатилась на пол.

Галочка отодвинула стул, нагнулась, стараясь разглядеть, куда закатилась потеря.

Тима в этот момент открыл крышку «кейса»…

Взрыв был ужасающий. В кабинете, вспухшем от вырвавшихся наружу газов тротила, наружу вылетели оконные стекла. Дверь сорвало с запора, и она с грохотом ударилась о коридорную стену.

Здание вздрогнуло до фундамента.

Жарова разнесло на куски. Кровь забрызгала потолок и стены.

Оглушенная, заикающаяся от пережитого ужаса, Галочка выбралась из-под стола. Ручка, ценой не превышающая тысячу рублей, спасла ей жизнь: оказавшись в центре взрывного ада, Галочка отделалась шоком и несколькими царапинами…

* * *

С Казанского вокзала Квасов возвращался в приподнятом настроении. В смутное время «лимон» в кармане совсем не пустяк. «И всего делов-то, — думал Квасов с удовольствием. — Раз-два — и гроши в кармане».

Он проходил мимо киоска, в котором торговали всякой всячиной — от водки и шоколада до презервативов и воздушных шариков. Позади послышался звук мотора. По переулку шла машина.

Подскочив на крышке канализационного люка, самосвал грохнул всеми своими железными сочленениями. Квасов инстинктивно повернул голову и в последнее мгновение жизни увидел над собой капот машины с надписью «ЗИЛ». Бампер ударил его по бедрам, придавил к углу киоска, размазал по стенке и отшвырнул изуродованное тело на асфальт.

Освобождая бренную душу от обязанности носить обувь, с ног Квасова сорвались и разлетелись в разные стороны ботинки со стоптанными каблуками.

Испуганно вскрикнула женщина, стоявшая у столба, заклеенного объявлениями. С матом выскочил из палатки перепуганный и разъяренный продавец.

Взревев двигателем, самосвал рванулся вперед, заскрипел тормозами у поворота, круто свернул направо, подрезав нос «жигулю», который резко вильнул и выскочил на тротуар…

* * *

На следующий день в «Московской правде» появилась обычная для последних лет информация:

«Всего за минувшие сутки в городе зарегистрировано 183 преступления, 114 из них уже раскрыты. Из шести убийств расследованы два, из разбоев — один, из девяти грабежей — пять. Из пяти случаев нанесения тяжких телесных повреждений расследованы четыре. Два раза изымались наркотики. Произошло 37-краж — 23 из них раскрыты по горячим следам. В 10 крупных ДТП пострадали 12 человек. Произошло два самоубийства, три человека пропали без вести. За сутки угнано 46 автомобилей, нашли пока 27».

Фамилии Квасова нигде не упоминалось. Был человек — стал простой статистической единицей, войдя в число двенадцати лиц, пострадавших в дорожно-транспортных происшествиях. В графу «убийства» эта единица не попала.

* * *

Общественный скандал с убийством журналиста набирал силу. Каждый день секретарь клал на стол Дружкову кипу газет с гневными и скорбными заголовками. Четвертая власть испугалась и переполошилась. Заранее было трудно угадать, что джинн, выпущенный из бутылки, окажется столь огромным. Надо было усиливать меры безопасности, прикрывавшие операцию.

Днем Дружков по закрытой линии связи вышел на шефа военной разведки.

— Слушай, Лыков. Прежде чем что-то сделать, ты всегда думаешь?

— Странный вопрос.

— Нисколько. Мне вот кажется, что, бывает, ты не думаешь.

— Почему?

— По кочану, господин генерал. Я слышал, ты собрался подавать в суд на «Московские вести». Так?

— Так. Никому непозволительно клеветать на армию и ее министра, не имея доказательств их вины. За подобное положено давать по рогам.

— Значит, военное ведомство в споре с газетой правб?

— Естественно.

— Ты слыхал, что сам президент заинтересовался этим делом? Особенно после этого страшного взрыва. Его волнует вопрос, кто подставляет авторитет властей под такие удары.

— Во всяком случае, не военные.

— Отлично, Лыков. Тогда я ему со спокойной совестью доложу, что твои лихие орлы водили Жарова по Москве. Вопреки закону, без разрешения прокуратуры. И приложу фотографии. Я чувствую, ты уже думаешь, куда тебе упрятать исполнителей. Я угадал? Так вот, трогать их не советую. И не во мне дело, Лыков. Если до происходившего дознается пресса — твоя песенка спета, господин генерал. Так что ты решил?

Лыков долго молчал, тяжело дыша в трубку. Наконец собрался с силами.

— Я должен посоветоваться с Хрычевым.

— Э, нет. Крайний в этом деле только ты. Тебе и отвечать. Президент Хрычева не сдаст. А тебя раздавят.

— Что от меня надо?

— Уже мужской разговор. Отзови заявление из суда, раз. Уничтожь материал слежки за Жаровым, два. И никому эти дела не поручай. Сделай сам. В случае чего не отрицай, что имел зуб на мальчишку. Ты ведь и в самом деле его ненавидел, верно?

— Я…

— Не надо объяснений, Лыков. Пока служи. И помни: я не терплю, когда финтят. Короче, если мне понадобится твоя услуга, ты ее окажешь.

Лыков еще держал трубку возле уха, а в ней, словно подчеркивая решительность последней фразы Дружкова, запихали частые сигналы отбоя.

Лыков несколько минут сидел ошеломленный неожиданным поворотом событий. Он понимал, перед какой бездной остановился и что любой неверный шаг станет в его карьере последним. Вынув из кармана большой чистый платок, отер лицо и шею. Платок сразу стал влажным. Нажал кнопку аппарата внутренней связи.

— Слушаю, товарищ генерал, — отозвался готовый на подвиг порученец.

— Заявление в суд не отправили?

— Пока нет. Оно вами не подписано.

— Текст моего протеста в прессу?

— Тоже у меня.

— Принеси мне всю папку. Надо над ней еще подумать…

* * *

— Слушай, Алексей, — голос Дружкова был мрачен и холоден, — ты беспокоился, что пресса не обыграет случай с Жаровым. Так?

— Ну.

— А вот она уже переигрывает. Прошла неделя, а звон идет. Всполошились, козявки! Я понимаю, скоро все это уляжется. Будут другие события. Но меня беспокоит одно слабое место.

— Какое?

— Пиротехник. Как ты его называл? Чекан?

— Да, Женя Чекан, а что?

— Не догадываешься?

— Зачем, Иван Афанасьевич? Борзые рванули по следу Хрычева…

— Это так, но в целом сложилась не очень хорошая обстановка. Вся истерия с похоронами, с почестями… В такие моменты в людях возникает психоз покаяния. Уверен, твой Чекан уже догадался, для кого он готовил тот чемоданчик…

— Может, все же не надо? Мы с ним в одной бригаде…

— Надо, Федя, надо. Теперь в одной бригаде мы с тобой.

* * *

— В торговом зале у нас бомба, — голос заведующей магазином Зинаиды Петровны Кошкиной дрожал от волнения. Дежурный по отделению милиции сразу почувствовал — это не розыгрыш. Записав адрес магазина, он посоветовал:

— Закройте магазин. Бомбу не трогайте. Эвакуируйте людей из торгового зала. К вам скоро приедут минеры.

В тот день дежурную группу специальной службы по разминированию возглавлял майор Евгений Васильевич Чекан, специалист высшего класса. Как никто другой он умел обезвреживать самые хитроумные взрывные устройства, в то же время был способен соорудить еще более изощренные мины-ловушки.

Торговый зал магазина к приезду сапера был уже пуст. Бомба лежала в углу под прилавком и выглядела примитивно. Коробка из-под ботинок с надписью «Саламандер» на крышке. В крышке круглая прорезь, через которую был виден циферблат большого круглого будильника старого образца. Вырез захватил три буквы, и потому надпись читалась как «Сала…дер». Звонковая стрелка будильника стояла на делении «10». Значит, замыкание контактов произойдет только через двадцать минут. Чтобы обезопасить устройство, времени оставалось навалом. Таких примитивных «адских машин» Чекан за свою службу видел-перевидел.

Он присел на четвереньки, уверенный и спокойный. Ему и в голову не приходило, что будильник и обувная коробка — это только маскировочная оболочка мощного радиозаряда.

Когда Чекан протянул руку к коробке, водитель машины, припаркованной неподалеку от магазина, нажал кнопку радиопривода.

Гул взрыва прокатился над улицей. Дождем посыпались на асфальт зеркальные витрины.

Машина, не привлекая ничьего внимания, медленно отъехала со стоянки, свернула в ближайший переулок и спустя несколько минут влилась в беспрерывный поток транспорта.

* * *

В воскресенье с утра небо обложили серые плотные тучи. К обеду пошел дождь. Мелкий, нудный, он сеял и сеял, и не было видно ему конца.

В гостиной на даче Щукина уютно потрескивал камин. Сидя перед огнем на небольшой деревянной скамеечке, генерал помешивал поленья кованой кочергой и о чем-то сосредоточенно думал. Отблески пламени делали его меднолицым. Вера Николаевна устроилась в кресле рядом с книжкой в руках.

— Ты как индеец, — вдруг сказала она.

— Почему? — спросил он, с трудом отрываясь от мыслей.

— Отсвет огня, — объяснила она, и он улыбнулся. Она спросила: — О чем ты думал?

— Если честно, обо всем сразу. По-моему, мы летим со страной в бездонную пропасть. И у всех сразу пропала решимость остановить это падение. Все знают, все видят, все кричат об одном и том же, но делать никто ничего не делает.

— Что же, по-твоему, надо делать?

— Это, моя милая, я хотел бы спросить у тебя.

— У меня?! — она воскликнула это совершенно искренне. — Почему?

— Ты хороший аналитик, я убедился.

— Льстишь? — она радостно засмеялась. Должно быть, сколь ни очевидна лесть, все равно даже самым скромным людям слышать ее приятно.

— Нет, просто внимательно прочитал все, что ты писала. У тебя трезвый взгляд на события.

— Спасибо, — сказала она, — но, думаю, ты не хуже меня во всем разбираешься.

— И все же я хочу услышать твои суждения.

— Хорошо, что тебя интересует конкретно?

— Мое положение обязывает меня служить укреплению государственности. Как ты считаешь, что сегодня больше всего угрожает ей?

— Тебя интересует мое мнение? Пожалуйста: президент. Тебя это шокирует?

— Нисколько, но объясни, почему главное зло ты видишь в нем?

— Меня пугает то, что он уже познал вкус крови.

— И что?

— Я была девочкой, когда у нас во дворе кошка задавила курицу. Отец тут же схватил ее за шкирку, взял топор и с маху отсек голову. Я в истерику: кошка была ласковая, мы с ней мило играли. Заорала: «Ты зачем так сделал?! Она больше не будет!» — «Будет, — сказал отец. — Коли познала вкус крови, теперь всех кур передавит». Мне кажется, так и у людей. Президент испил кровушки, и теперь ему беда не беда.

— Что предлагаешь?

Она засмеялась громко, заразительно.

— Зачем мне что-то предлагать? Дело журналиста вопросы ставить. Отвечать на них должны специалисты. Такие, как ты.

— Я военный, а не политик.

— Не обманывай себя. Когда тебе хотели вверить армию, которую направляли против народа, чтобы солдаты познали вкус крови, ты отказался от назначения. Это было высокой и честной политикой. Вот и скажи так же честно, как тогда — что может спасти страну?

Щукин нахмурился. Помолчал.

— Ты в самом деле хочешь знать мое мнение?

— Да.

— Чтобы сейчас спасти страну, нужна диктатура. Перехваченная военным поясом, затянутым на последнюю дырку, государство не развалится на удельные княжества.

— Странно, мой любимый генерал, но о диктатуре сегодня думают и демократы.

— У них причины иные.

— Какие же?

— Им на судьбу России плевать. Важно сохранить за собой хлебные места, не потерять влияние во властных структурах. Скоро президентские выборы. Демократы утратили в обществе все, на чем держался их авторитет. Они развалили экономику. Они фактически уничтожили парламентаризм. Их обещания народу остались пустой болтовней. Появление жирных морд на экранах телевизоров вызывает ненависть у тех, кто не получает зарплаты, кто платит невыносимо высокие налоги, кто ждал к концу века отдельную квартиру и лишился надежд на нее. Ненавидят их и те, кто к родственникам в Брест из Смоленска или в Харьков из Орла должны ехать как в иностранные государства. Демократы выборы проиграют. Это они понимают, этого они боятся. Им тоже нужна диктатура. И они установить ее не побоятся, потому что, говоря твоими словами, познали вкус крови.

— И после этого ты говоришь, что я хороший аналитик? Ты сам можешь дать сто очков вперед кому захочешь. Теперь вопрос. Если начнется борьба, на чьей стороне ты окажешься? Насколько я понимаю — элитная дивизия — это самая мощная опора президента…

— Пока я здесь командир, это опора государственности.

— Такое можно понимать как…

— Понимай как сказано. Не ищи ничего между строк. И давай займемся другим. В этот вечер и так произнесено слишком много слов.

Он охватил ее рукой за шею и притянул к себе…

Партия, в которой карты сдавал Дружков, несмотря на его старания, скорого выигрыша не сулила. Васинский продолжал повышать ставки, будто ничего особенного вокруг не происходило. Большие деньги вселяют в людей уверенность и надежды, хотя известно, что в России надежды еще более зыбки, нежели миражи в пустыне Сахара.

Безрезультатность стараний вывела из себя даже толстокожего Крымова. Когда в разговоре всплыла фамилия Васинского, Крымов выругался и спросил:

— Неужели он так ничего и не понимает?

— Он понимает все, но уверенно показывает, что ему на нас плевать. Так делают бывалые игроки в преферанс, когда у них на руках крупные козыри.

— Какие у него козыри? Мы вроде бы его изрядно пооб-щипали.

— Значит, что-то такое он сумел придержать в рукаве.

— Как быть?

— Надо ему намекнуть более ясно. Чтобы понял: теперь уже не швейки, а он сам, великий босс, под нашим прожектором. Готовь спецгруппу. Отбери в нее ребят покруче.

— Задание?

— Несложное, но важное. Провести его надо с шумом. Васинский в свой офис ездит по президентской трассе. В его сопровождении вооруженные мальчики. Между тем любое появление вооруженных людей возле объектов, которые мы охраняем, надо воспринимать как вызов. Давай так и воспримем.

— Может, свои проезды Васинский согласовал с кем-то в ФСК?

— Скорее всего так, но юридически это дело находится исключительно в нашем ведении. Любое отступление от правил дает нам право на задержание. Как это сделать, ты знаешь лучше меня. Главное, чтобы все происходило открыто, демонстративно. Было бы неплохо, чтобы с их стороны прозвучали выстрелы.

— Как брать, понятно. Но где? На трассе?

— Ни в коем разе! Только там, где побольше зрителей и куда быстро может слететься пресса.

— Это нужно?

— Дорогой Алексей, если мы хотим, чтобы услышали все, то не надо шуметь под кроватью.

— Понял. Что делать, если пресса запоздает?

— Положи всю их команду, пусть отдохнут до ее прибытия.

— Васинского тоже?

— Не надо. Иначе кто вызовет прессу на подмогу? А нам надо точно установить, кто к нему бросится на помощь и с другой стороны.

— Что имеешь в виду?

— ФСК, МВД.

— Съемки телевизионщикам разрешать?

— Пусть делают, что хотят.

— Они засветят моих ребят.

— А ты приведи их в масочках. В масочках.

— Понял, готовлюсь.

— Да, вот еще что. Сам будь рядом, но на глазах у прессы не маячь. Надо точно выяснить, кто явится выручать кота Леопольда. Я сегодня же получу карт-бланш у Бизона на освобождение от должности того, кто влезет в наши дела. Ты увидишь, кто туда явится, и доложишь фамилию мне немедленно. Я впечатаю ее в указ и тут же сообщу решение Бизона Ивашину.

— Обрежем еще одну ниточку?

— Точно так.

* * *

Рублевское шоссе, пересекая Московскую кольцевую автодорогу, узкой лентой вливается в жилые районы Крылатского, фешенебельного района Москвы. Трасса испокон веков считается «правительственной». По ней следовали и следуют на свои дачи бесконечно сменяющиеся вожди страны и партий, другие очень важные и просто важные персоны, которых в потоке машин всегда выделяли длинные черные лимузины и обязательное сопровождение охраны. Простым автовладельцам дорога эта во все времена грозила неприятностями. Сотрудники специального дивизиона Госавтоинспекции бдят здесь со страшной силой. Они хищно вылавливают владельцев хилых «москвичей» или «жигулей» и лупят с них штрафы под любым благовидным предлогом. И делается это для того, чтобы в другой раз наивные чудаки не совались со своими таратайками туда, где дорога расчищена для благородных лимузинов и их сиятельных хозяев. Даже в нашем демократическом государстве по некоторым дорогам ездят только те, у кого демократических прав больше, чем у других.

С появлением в России президентства трассу в народе стали именовать «президентской», а опеку над ней взяла на себя служба охраны.

Проносясь ежедневно по Рублевскому шоссе в черном «мерседесе» в сопровождении такой же машины, забитой вооруженной охраной, Васинский искренне верил в свое величие и значимость, причисляя себя не к пешкам, а к фигурам на шахматной доске российской политики. Ангажированные им газеты регулярно вносили фамилию шефа в списки первой десятки наиболее влиятельных политиков страны. Блажен, кто верует!

В то утро у поста ГАИ на пересечении кольцевой дороги и шоссе вышедший на середину проезжей части инспектор движением жезла остановил кортеж Васинского. Шофер спросил газ и притормозил. Васинский негромко выругался. Его-то здесь знали! Этот болван в шлеме с кокардой мог его пропустить и лишь потом перекрывать движение.

В момент, когда кортеж президента «Ростбанка» остановился, с двух сторон попарно выехали и пристроились к нему по бокам четыре другие машины. И сразу инспектор махнул жезлом, показывая — путь открыт.

Все шесть машин сорвались с места одновременно. Васинский сразу заметил, что произошло нечто странное: его кортеж зажали в клещи. Шапиро спросил:

— Что случилось?

— Понять не могу, — смущенно ответил верный страж.

— Прибавь скорость, попробуй от них оторваться, — через плечо подсказал Васинский водителю.

Стрелка спидометра качнулась за цифру «сто». С такой же скоростью пошел и странный эскорт. Теперь было видно — вели именно их.

Шесть машин неслись по шоссе плотным ядром с устрашающей силой. И ни один инспектор не пытался помешать противоестественной гонке в городской черте.

— Сбавь скорость! — крикнул водителю Шапиро. Он уже просчитал в уме все возможные опасности и осложнения. Взяв микрофон, приказал сидевшим в машине сопровождения охранникам:

— Ни в коем случае оружие не доставать! Что бы ни случилось!

Васинский, еще не понимая, в чем дело, скосил глаза на чужую машину, которая шла справа, и увидел — она набита людьми в черных масках с оружием в руках. Сидевший ближе других к стеклу задней двери держал гранатомет, заряженный зеленой гранатой.

— Кто они, ты понимаешь? — спросил Васинский Шапиро.

— Во всяком случае, не бандиты. Это спецслужба, но какая — понять не могу.

— Что делать?

— Главное — не спровоцировать их на стрельбу. У них тяжелое оружие.

Машины мчались к центру города. И у всех светофоров им открывали «зеленую улицу». Когда Васинский ездил один, светофоры работали в обычном режиме.

Банкир, давно привыкший носить маску спокойного веселого человека, которому все происходящее вокруг — трын-трава, заметно скис. Исчез обычный маслянистый блеск глаз, опустились углы губ, отчего лицо приняло скорбное и одновременно растерянное выражение. Тронув рукой Шапиро, спросил тусклым голосом:

— Что им надо? Чего добиваются?

Спроси Шапиро об этом кто-то другой, ответ последовал бы без задержек. Сочная грязь нецензурного мата уже давно висела на языке, но уронить ее в ответ на вопрос шефа он не рискнул.

— Пугают, а для чего — не пойму. И главное — кто? Вот вопрос.

— Что будем делать?

— Важно добраться до места. Позвоните Касьянову. У него в подчинении мощная спецгруппа. И, главное, надо поднять на ноги прессу. Свою и чужую. Особенно телевизионщиков.

— Поднять я их подниму, — оживился Васинский. — Но придут они к шапочному разбору.

— Я с этим хамьем постараюсь выяснить отношения, — пообещал Шапиро. — Затяну время.

Однако выяснять отношения с «хамьем» Шапиро не пришлось. Когда странный кортеж въехал на просторную площадку перед «Ростбанком», сопровождающие развернулись широкой подковой. Две первые машины подкатили вплотную к ступеням подъезда, две другие словно пробкой заткнули выезд на магистраль. Из распахнувшихся разом дверей высыпали рослые мужики в камуфляже, черных масках с прорезями для глаз, с автоматами на изготовку.

— Всем лечь! — громко прокричал невысокий крепыш в такой же черной маске, как все остальные, но по поведению старший в группе. Он же первым подскочил к Васинскому. — Вы можете уйти!

Поспешным семенящим шагом банкир взбежал по ступенькам к стеклянной двери. Миновав почтительно расступившихся стражей ворот денежной крепости, подбежал к первому же телефону, снял трубку. Надо было торопиться, пока банда неизвестных, нарушивших гражданские права одного из лучших граждан бесправной республики, не смылась, не оторвалась или, как там еще говорят уголовники, не рванула когти с места позорного происшествия.

Первыми Васинский всполошид телевизионщиков. Как молния проскочила весть между редакциями конкурирующих программ о зле, чинимом неизвестными у «Ростбанка». Клич шефа «Сарынь на кичку!» заставил отбросить вскормленную им группу вестей право приоритета. Рассказать о событии было велено всем.

Вторым звонком был удостоен генерал-майор федеральной контрразведки Петр Севастьянович Касьянов, король в козырной колоде Васинского.

К месту представления не опоздал никто.

Упакованные в камуфляж и бронежилеты ребята действовали нерасторопно, лениво. Они положили охрану Васинского на асфальт, отобрали у нее оружие, обыскали и стали неторопливо расхаживать среди распростертых тел, как охотники-чукчи по лежбищу тюленей. Изредка кто-нибудь подходил к особо беспокойному, не привыкшему тереть носом асфальт самбисту, легонько пинал его носком ботинка в бок, под ребра и говорил сквозь зубы:

— Ноги! Раздвинь ноги пошире, ну!

Касьянов подлетел к банку на машине с сиреной и красной мигалкой. С ним приехал микроавтобус, набитый мужиками его подручной спецгруппы. Двое из команды Крымова тут же взяли его под прицел двух гранатометов.

— Кто такие?! — стараясь придать сугубо штатскому голосу командирское звучание, крикнул Касьянов. — Что тут происходит?

— Генерал! — просипел командир группы. — Прикажите убраться отсюда своим воякам! Да и вам лучше отсюда уехать. И побыстрее!

Ощутив неприятный холодок угрозы, Касьянов все же прошел в банк. Его не задерживали. Васинский стоял в холле серый, растерянный.

В это время Крымов взял микрофон и послал в эфир сообщение:

— «Двина, «Двина», я «Крым». Спектакль состоялся. Клоуны на местах. Кто именно? Четвертый по нашему списку. Все понял. Операцию завершаю.

По сигналу старшего команда Крымова собралась и уехала, оставив на асфальте лежащих охранников банкира и прихватив их оружие.

— Что думаешь по этому поводу? — спросил Васинский Касьянова. Стоя у стеклянной двери банка, они изнутри наблюдали за тем, что происходило снаружи.

— Думаю, это служба охраны. Но вот зачем им понадобился этот цирк, ума не приложу. Погоди немного, все уляжется, разберемся. Кое-кому, я думаю, зад надерем.

В это время к беседующим неслышным шагом приблизился вышколенный банковский клерк. Негромко сказал, обращаясь к Касьянову:

— Товарищ генерал, вас к телефону.

Две минуты спустя Касьянов вернулся к Васинскому бледный, растерянный. Пальцы его, державшие незажженную сигарету, дрожали.

— Что? — спросил Васинский.

— Меня освободили от должности, Леопольд, — упавшим голосом сообщил он банкиру.

— За что? Какие мотивы?

— Я тоже спросил Ивашина. Он сказал: без мотивов. Есть указ президента…

Только теперь, глядя на потерявшего форс генерала, Васинский до конца понял — игра проиграна. Конечно, можно пересдать карты и начать новую партию, но этот кон у него взяли чужие руки.

Проводив Касьянова, Васинский вызвал Шапиро. Говорил устало, почти обреченно.

— У тебя с часовым мастером надежная связь?

— Да, конечно.

— Срочно свяжись с ним и отмени заказ. Он уже не ко времени.

Шапиро наклонил голову, показывая, что приказ понят, хотя в душе его все противостояло такому решению шефа. Пять «зеленых лимонов», переданных с рук на руки полковнику Штанько, криком кричали: «Заберите меня обратно!» Разве можно бросать деньги на ветер?

Васинский слишком хорошо знал двоюродного брата. Он посмотрел на него пристально и предупредил:

— Не вздумай напоминать ему о задатке. Я его уже списал. Есть другие ценности, которые нам сохранить важнее. Сделай так, чтобы уже завтра семья уехала за границу. Да, в Австрию. Да, к Шнапсштофу…

* * *

Пришел октябрь, пасмурный и дождливый. Таяли надежды оптимистов на хороший урожай. В Сибири бастовали шахтеры. На севере прорвало нефтепровод и тысячи тонн нефти пролились на нежные мхи приполярной тундры. В который уже раз подскочили цены на все — от спичек до хлеба. Роптала армия, униженная, попранная в правах, но вооруженная.

Пришел октябрь… Традиционный месяц великих потрясений на Руси двадцатого века.

В одном из зданий Кремля до поздней ночи не гас свет в кабинете начальника службы охраны. Дружков часто засиживался один, мысленно подводя итоги проделанного, размышляя о будущем. Бизон все больше терял форму, нервничал, допускал один за другим невосполнимые промахи. Думая о том, чтобы усидеть на месте, он почти ничего не делал для упрочения своих позиций. Давал распоряжения, которые могли подготовить нужную обстановку, и на другой день отменял их, испугавшись дружно осуждавшей его оппозиции.

Планы, которые Дружков вынашивал на будущее, ветшали, рассыпались в прах на глазах. Было над чем задумываться.

Стрелки на часах показывали двадцать три двадцать. Уже давно хотелось прилечь. Однако чувство неясной тревоги не позволяло Дружкову расслабиться. С беспокойством он поглядывал на телефон, соединявший его напрямую с дачей Бизона. Раздумывал — не позвонить ли туда? И все не решался. Там и без его звонков все должно идти по заведенному порядку. Оснований выказывать недоверие дежурной смене охраны не было.

Посидев еще пять минут, Дружков встал, взял из стенного шкафа шляпу, в последний раз оглядел кабинет — не забыл ли чего — и протянул руку к выключателю. Именно в этот миг длинным тревожным звонком залился телефон.

Быстро шагнув к столу, Дружков снял трубку. Срывающимся голосом полковник Кесарев, старший смены, охранявшей дачу Бизона, доложил:

— Иван Афанасьевич. У нас… погас свет…

Не отвечая, но и не отнимая трубку от уха, Дружков тяжело опустился на стул. Он готов был услышать что угодно, кроме этой фразы. «Погас свет» — означало внезапную смерть Бизона. Придумать что-либо хуже в данный момент было трудно.

— Иван Афанасьевич, — снова заговорил Кесарев. — Я повторяю…

— Не надо, — оборвал его Дружков. — Не повторяй. Я сейчас выезжаю. До моего приезда никому ни слова. Ты понял?

— Прошу прощения, Иван Афанасьевич, мне тут подсказывают, — Кесарев замялся. — Вам приезжать не обязательно. Во всяком случае сразу…

— Кто это тебе подсказывает, Кесарев? — в голосе Дружкова зазвенела крутая злоба. — Я приеду и выдам тебе и подсказывальщикам.

— Иван Афанасьевич, — теперь Кесарев говорил твердо. — Подождите немного на месте. К вам выехала Маргаритка. Дождитесь ее. Она будет с минуты на минуту.

Слово «Маргаритка» сбило Дружкова с толку. Это имя кроме него не мог знать никто. В лексиконе Кесарева оно не могло возникнуть случайно. Значит, стоило подождать.

Неожиданно отворилась дверь. Вошел не знавший усталости Крымов.

— Ты еще не уехал? — спросил он удивленно.

— Да вот, — Дружков замялся, не сразу приняв решение, умолчать ему о сигнале «погас свет» или сказать о нем. Решил подождать. — Жду Маргаритку.

— Ты мне ее покажешь? — спросил Крымов. — Второй раз слышу имя, а кто она, не знаю. Ты все темнишь.

— Познакомишься. Это мой агент. Капитан. Окончила высшую школу КГБ. Работала за границами корреспондентом. Потом я подвел ее к Щукину…

— И получилось?! — удивление Крымова было искренним. — Я думал, эта история с Буртиком у него отбила охоту к бабам. Он ведь тогда сошелся с Самохваловой?

Дружков, озабоченный совсех другими проблемами, мрачно усмехнулся.

— Буртик был подставкой. Самохвалова — это и есть Маргаритка.

— Почему я не знал? — обиженно, как показалось Дружкову, спросил Крымов.

— Эх, Алексей, — тяжело вздохнул Дружков. — В этом деле даже я не все знаю. А теперь иди. Побудь у себя. Возможно, я тебе свистну.

Томиться в одиночестве Дружкову пришлось недолго. В кабинет, спокойно миновав дежурного офицера, легким и в то же время решительным шагом вошла женщина. Дорогое зеленое платье облегало фигуру, подчеркивая ее достоинства — узкую талию, высокую грудь, округлые, слегка покачивающиеся бедра. Она протянула генералу руку, и в свете настольной лампы блеснул крупный изумруд на ее перстне.

— Что за номер? — спросил Дружков. — Почему ты здесь?

— Иван Афанасьевич, чтобы разговор пошел проще, сообщу: у вас, — она нажала на это слово, придавая ему особый смысл, — у вас погас свет…

Страшная догадка поразила Дружкова настолько, что пересохло горло. Он взял со стола бутылку кока-колы, сдернул пробку, налил стакан и выпил. Посмотрел на гостью.

— Тебе налить, Маргаритка?

— Милый шеф, кока-кола прекрасна, но я пришла сюда не пить. Мне придется испортить вам настроение.

Дружков деланно засмеялся.

— Ты его уже испортила.

— Не спешите, это только начало.

— Ты дерзишь, Маргаритка.

— Оставьте этот тон, генерал. Я сюда пришла не как Маргаритка. Мне поручено представлять генерала Щукина, изложить его предложения.

— Звучит как угроза. Только учти, пока что хозяин здесь я.

— Вы правильно сказали, Иван Афанасьевич — здесь. Но не там, — она указала за окно. — В игре, которую вы вели, было две ставки — пан или пропал. Паном вы уже не станете.

— Ты сдала меня Щукину?

— Иван Афанасьевич, дорогой мой шеф. Еще недавно вы хотели, чтобы я сдала вам Щукина. После истории с Буртиком стало ясно, что мне уготовано попасть под колеса грузовика. Или я должна была утонуть в ванне?

— Вера Николаевна, как вы могли такое подумать?!

— Почему подумать? Этим неизбежно должна была закончиться моя миссия.

Тугие желваки заходили по щекам Дружкова. Лицо нітилось нездоровой краснотой. Он машинально положил руку на затылок и помассировал его.

— Когда это пришло тебе в голову?

— К счастью, не сегодня. И я сразу сделала ставку на Щукина. За то время, что мы были рядом, я сделала его настоящим политиком. Без комплексов и иллюзий. Кем он был, когда принял элитную дивизию? Генералом. Честным служакой. Верным присяге и долгу. Я объяснила ему, что и присяга и долг в годы смуты — понятия зыбкие. Скажите, был ли верен присяге и долгу господин Горбачев? Были ли верны своим обязательствам президенты Ельцин и Елкин? Сколько раз они лгали народу только потому, что так им было выгодно. Посмотрите на других политиков. Все они готовы в любой момент подскочить, перевернуться в воздухе и стать лицом уже в другую сторону.

— Никогда не прыгал, не переворачивался, ты это знаешь, — обиделся Дружков. — Может, и ошибался, но служил Бизону без лицемерия. Для меня он был воплощением государства.

— Генерал Щукин это ваше качество ценит, Иван Афанасьевич. Потому предлагает вам стать министром внутренних дел.

— И даст мне танки, чтобы успокоить народ?

— Никаких танков, Иван Афанасьевич!

— А если люди выйдут на улицы?

— Это замечательно! Они будут поддерживать генерала Щукина.

— Откуда такая уверенность?

— Утром будет широко объявлена программа генерала: снижение налогов на прибыль производителей, решительное сокращение числа чиновников, улучшение материального положения военнослужащих…

— Вы считаете, пресса опубликует это и будет дудеть с вами в одну дуду?

— Не считаю. Поэтому Министерство внутренних дел к утру закроет все, что может печатать, истошно кричать с экранов, картаво вещать по радио.

— Кем Щукин объявляет себя?

— Только временным председателем комитета национального спасения.

— Временное в России всегда самое постоянное.

— Нет. Свободные выборы пройдут через два месяца.

— Щукин уверен, что ему хватит этого срока, чтобы при встрече с ним люди кричали «ура!»?

— Да, вполне. За это время народ узнает, кто и как превратил приватизацию общественного достояния в форму легального воровства. Узнает, кто сколько награбил.

— Это все?

— За два месяца будут расстреляны все рецидивисты, имеющие более трех судимостей. Старые приговоры для них отменяются. Мы разоружим все незаконные вооруженные группы и отряды частной охраны. С бандитами борьбы не будет. Они просто подлежат уничтожению. Для этого в каждую спецгруппу будет включаться судья…

— Все это хорошо, но есть немало влиятельных лиц, которые станут центрами рритяжения недовольных. Генерал это учитывал?

— Конечно. Поэтому он предлагает собрать недовольных вместе, пока они не собрались сами.

— М-да, — задумчиво произнес Дружков и поскреб подбородок.

— Что вас смущает?

— Куда девать столько народу?

— Милый Иван Афанасьевич! Мировой опыт… Один стадион вмещает до ста тысяч людей. У вас их два — Лужники и «Динамо». Вы при всем старании их не заполните.

— Я могу просить о назначении Крымова моим заместителем?

— Это заложено в указ.

— Кто примет службу охраны?

— Генерал-лейтенант Кесарев.

— Вот как! — воскликнул Дружков, делая неожиданное открытие. — Сразу из полковников!..

— Помилуй Бог, Иван Афанасьевич! А сами-то из майоров в полковники, это как?

Дружков предпочел оставить разговоры о чинах и звездах. Спросил:

— Что с Бизоном? Он сам или?..

— Я думаю, это установят врачи. Нам-то с вами зачем в это лезть?

Дружков нажал клавишу внутреннего переговорника.

— Дежурный? Крымова ко мне. Срочно!

— Начните с подготовки стадионов, Иван Афанасьевич, — предложила его собеседница. — Щукин принял меры, и первая клиентура начнет поступать к вам через два часа.

Дружков взглянул на часы.

— Успеем.

Маргаритка открыла сумочку и вынула пачку листов, скрепленных металлической скрепкой.

— Это списки тех, кого вам придется собирать по городу своими силами…

Дружков мельком взглянул на первую страницу. Сразу заметил две знакомые фамилии: Гурвич, депутат Государственной Думы, и Васинский, президент «Ростбанка».

Усмехнувшись, спросил:

— Если я внесу в список пару фамилий?

— Чьи?

— Допустим, Пилатова.

— Его фамилия в списках уже есть. Они готовились не впопыхах.

— Круто, — Дружков не скрыл удивления.

— Ваша школа, генерал-полковник, — усмехнулась и Самохвалова.

* * *

Спала Москва. Близилось утро на Урале. Проснулся Дальний Восток. Вечное вращение неудержимо гнало землю навстречу восходу. По стране от Камчатки и Приморья на запад шел свет нового дня. И никто, кроме ограниченного круга лиц, не знал, каким он будет. В этом отличие мирских дел от круговорота природы. Просыпаясь, мы знаем: день наступил. А вот каким он будет, знать никому не дано.

* * *

Два старательных дворника Саид и Муса Билялетдиновы, шваркая старыми метлами по асфальту, подметали тротуар.

Из Боровицких ворот Кремля на огромной скорости вырвались и пронеслись мимо них несколько черных машин.

Озаряя сумерки сполохами красных мигалок, они рванулись на спящие проспекты Москвы.

Дворники на минуту перестали мести. Проводили взглядом машины.

— Опять ба-альшую жо-о-опу повезли, — сказал Саид, вздохнув.

— Куда, как думаешь? — спросил Муса.

— На нашу голову, брат, куда еще, — ответил Саид и яростнее, чем прежде, заскребыхал метлой.

На востоке вставало солнце. Страна-мученица вступала на новую стезю, ведущую к очередному светлому будущему.

Вперед, навстречу солнцу, друзья!

Стреляющие камни Повесть


Эдик заступил на пост в два часа ночи. Некоторое время ходил и поглядывалпо сторонам спокойно и бодро. Потом вдруг что-то сорвалось, надломилось в нем. Ватная мягкость потекла в ноги, наполнила их слабостью. Отяжелели веки. Густая липкая муть стала затягивать сознание непрозрачной пленкой. Пение цикад, истошно верещавших в чахлых кустиках полыни, медленно тупело, глохло, уплывало куда-то вдаль, и Эдик временами переставал его слышать вообще.

Спроси его в тот момент: «Спишь?» — он бы ответил: «Нет», но слышать мир переставал, это точно.

Борясь со сном, Эдик стал массировать шею, до боли разминая загривок. Это хваленое средство борьбы с дремотой на него не подействовало.

Эдик устал растирать шею и бросил бесполезное занятие.

Прошло некоторое время, и звон цикад снова стал уплывать, меркнуть. Сон, сладкий, медовый, втянул в блаженные объятия, утопил, убаюкал в дреме…

Эдик пришел в себя так неожиданно, что поначалу не понял, что случилось. Лишь мгновение спустя догадался — в тишину ночи ворвались звуки стрельбы. Он резко обернулся и увидел внизу за склоном росчерки автоматных трасс. В памяти мгновенно ожила картина недавнего ночного налета. Все повторялось смешно и глупо. То ли у моджахедов много лишних патронов, то ли они просто не понимают: такие диверсии им ничего не дадут.

Эдик с интересом стал смотреть в сторону, где завязался огневой бой. Неожиданно внизу ударило орудие. Над горой, унося в долину резкий, стонущий звук, прокатился выстрел. На какую-то долю секунды мутная красноватая вспышка осветила мир и погасла. Тьма сразу сделалась плотнее и гуще.

От выстрела Эдик вздрогнул. Первой мыслью было спуститься в окоп, но сделать это он не успел. Чьи-то крепкие руки сжали его в объятия со спины, а у горла он почувствовал острие ножа…

1

День уже с утра походил на вечер.

Гнилая морось окутала Лондон серой мглой: не понять — то ли дождь сочился из грязных туч, то ли к небу с земли устремлялась холодная водяная пыль. Город потерял нарядность, стал казаться приземистым, скучным, унылым.

В ущельях улиц царил неумолчный шелест. Плющили и разгоняли шинами черные лужи машины. Шаркали по тротуарам тысячи мокрых ног. Над головами людей туго звенели крыши зонтов.

Свернув с площади в узкую улочку, такси остановилось. Щелкнув зонтом, полковник Шортленд прикрылся легкой крышей и растворился в толпе, сразу став похожим на тысячи других лондонцев, спешивших по делам в тот час.

Выбираясь из офиса по делам, Шортленд предпочитал пользоваться такси. Деликатные обязанности, которые исполнял старший офицер военной разведки Соединенных Штатов, аккредитованный при одном из учреждений в столице Британии, не нуждались в огласке. Да и дела такие лучше всего обделывать в непогоду, когда есть возможность прикрываться от любопытных глаз широким зонтом. Вот как сейчас.

Шортленд шел, бросая взгляды по сторонам. Неожиданно над самой головой увидел почерневшую от влаги киноафишу.

На огромном щите был изображен здоровенный детина в пятнистых брюках. Он стоял по колено в болотной жиже, ноги врозь, в руках пистолет-пулемет. Выше пояса вояка оказался голым (то ли жарко ему, то ли вскочил заполошно с постели, не успев натянуть на плечи рубаху). Загорелый до цвета меди торс перевивали бугорчатые жгуты мышц. Не человек — анатомическое пособие для начинающих медиков.

В глазах супермена сверкала неуемная ярость. Руки, сжимавшие пистолет-пулемет, демонстрировали нерастраченную кулачную силу. Ствол, бивший кинжальным огнем, был нацелен прямо в толпу.

Но зонты прохожих, как щиты гладиаторов — круглы и непробиваемы. Люди текли мимо афиши без видимых потерь. Толпа хлюпала по лужам мимо, мимо…

У Шортленда не было причин скрывать дело, по которому он в данный момент шел, и все же он осматривался. Привычка не позволяла поступать иначе. Даже в дружеской стране кто-то все же должен был приглядывать за коллегами-американцами. Таковы правила большой игры…

Мок над входом в кинозал бравый фанерный вояка. Мирная жизнь, отгородившись от автоматного огня зонтами, спешила по своим житейским делам. Но война то там, то здесь заглядывала в лица людей из самых различных мест.

Вот в витрине книжного магазина толстенный том. С лощеной суперобложки в прохожих, бешено сжав рукоятки пулемета, целил длиннолицый эсэсовец в фуражке с черепом на околыше.

Чуть дальше, с полок газетного киоска, в упор на прохожих глядела череда журналов. И на каждой обложке либо группа «коммандос» в пятнистых костюмах с автоматами и гранатами, либо ночные диверсанты с ножами в руках, с лицами, натертыми сажей.

Шортленд жил войной, служил ей верой и правдой, и обилие изображений вояк, прорвавшихся в город, его не удивляло. Это только близоруким кажется, что в Европе царят мир и покой. Что войны, ведущиеся в отдаленных краях земли, дело лишь азиатов, латиноамериканцов или жителей Черной Африки. Едва в Афганистане раздались первые выстрелы советских автоматов Калашникова, американские полковники сразу включились в; свою, полную тайн войну.

Приходя на службу, Шортленд погружался в изучение сводок, попадавших к нему на стол. Дело это было непростое и, как он считал, достаточно ответственное. Эти русские — великие хитрецы. Они только прикидываются простаками, у которых все написано на открытых, круглых лицах. А приглядись, и в глубине глаз увидишь другое — угловатые мысли, закрытые души.

Объем дел, которыми занимался Шортленд, возрастал по мере того, как Советы втягивались в афганскую войну. Множился поток информации, распухали досье. И все больше слабых мест обнаруживалось в стратегии русских политиков.

Миновав газетный киоск, Шортленд замедлил шаги и задержался у входа в небольшой магазинчик. Открыл стеклянную дверь на себя. Огромная зеркальная поверхность позволила обозреть улицу, находившуюся за его спиной. Не заметив настораживающего, Шортленд пропустил в магазин молодую женщину, закрыл дверь и двинулся дальше.

Полутемный пассаж был пустынен. По сторонам светлыми пятнами поблескивали витрины мелких лавочек — бутиков.

Вот за стеклом на черных бархатных планшетах, умело подсвеченные, лежат почтовые марки. Названия экзотических стран. Различные формы — треугольные, ромбические, фигурные. Броские цвета и разные расцветки — от горячих люминесцентных до сверкающей золотой фольги, — способные заворожить самого притязательного коллекционера.

Следующая витрина принадлежала лавочке нумизматических товаров. Разглядывание денег для настоящего мужчины; занятие достойное и вполне одобряемое. Ведь сколько их, этих настоящих мужчин, отдали свою жизнь за то, чтобы на тусклых, прошедших сквозь время кружках монет красовались венценосные профили королей и королев.

На дорогом бархате темнели покрытые патиной крупные пенни монетного двора Кинггз Норт с изображением Британии на лицевой стороне. Монеты обычные, но в то же время символичные. Ими можно было спокойно расплачиваться на рынках доброго десятка стран по обе стороны океана. Рядом светился серебряный тестон — старинная монета с унылым и злымпрофилем короля Эдуарда VI. Мерцали серебряные полкроны с надменным профилем Елизаветы Первой — век семнадцатый, расцвет Империи.

Бросив взгляд на витрину, Шортленд потянул за ручку едва заметную дверь, спрятавшуюся за выступом стены, и скрылся за ней.

Он очутился в небольшом помещении, оборудованном под контору. Комнату на две части делил высокий прилавок, обшитый коричневым пластиком. За прилавком на высоком стуле сидел хозяин. Место, оставленное посетителям, занимали удобные кожаные кресла и журнальные столики.

Хозяин встал и, приветствуя посетителя, поднял вверх правую руку:

— Хэллоу, мистер Джексон! А я, признаться, стал думать, что чем-то прогневал вас. Вы не заходили два месяца. Точнее, два месяца и три дня. Верно?

— Абсолютно, — согласился Шортленд, снимая плащ. В этой конторе его знали как Гарри Джексона. — Здравствуйте, мистер Деррик!

Хозяин вышел из-за конторки.

— Искренне рад видеть вас, сэр!

— У меня дело, — сказал Шортленд, опускаясь в кресло, способное вместить слона. В конторе Деррика вся мебель была рассчитана на гигантов. Закинул ногу на ногу, достал трубку, щелкнул зажигалкой.

Рядом с креслом на. столике лежали журналы в пестрых обложках. Шортленд окинул их взглядом: «Солджер оф форчун» — «Солдат удачи», «Ле мерсенер» — «Наемник». Несколько брошюр: «Учитесь метко стрелять», «Граната — ключ к любой двери», «Как пользоваться боевым ножом»…

Настоящая литература для настоящих мужчин.

На стене за конторкой красовался яркий плакат. Огромный бурый медведь поднялся на задние лапы, вскинув передние высоко вверх, подвернись — ударит, расшибет, не пощадит. Пасть у медведя с клыками, обагренными кровью. Хищный оскал ничего хорошего не обещал. Во весь лоб зверя яркой люминесцентной краской намалеваны серп и молот.

Шортленд взглянул на плакат и сел так, чтобы он оставался перед ним. Плакат звучал как пароль. Не всякий повесит в своей конторе такое. А уж кто повесил — тот свой.

— У вас все по-старому, — сказал Шортленд, оглядевшись.

— Доволен, что вам здесь нравится. Хозяин уже вернулся за конторку, влез на высокий стул, как на боевого коня.

— Рад, когда ко мне приходят хорошие люди.

— Разве бывают и другие?

— Случается, сэр. Лезут разные любопытные.

— И давно они у вас были?

— Два дня назад, мистер Джексон. Журналисты.

— И что?

— Мы демократическая страна, сэр, — сказал Деррик и хохотнул довольно. — Мои мальчики выкинули гостей отсюда за шкирку. Жаль, нельзя преподать настоящего урока. А то бы…

Он умолк, стер с лица улыбку и, наклоняясь к гостю, сказал:

— Рад служить вам, сэр. Что интересует наших друзей сегодня? Сколько попросите «деревяшек»?

О Сэме Деррике Шортленд знал немало. Двадцатилетним парнем он завербовался в наемный батальон Южно-Африканской Республики белых. В одном из рейдов по джунглям бравый Сэм неосмотрительно швырнул гранату. Та ударилась о ствол дерева и отлетела назад, к бросавшему. Осколки освежевали Деррика по всем правилам мясницкого искусства.

После выздоровления Сэм стал негодным к активной строевой службе. Он вернулся в родной Лондон и открыл небольшую лавочку. Поначалу приторговывал оружием и военным снаряжением, затем организовал при своем бюро службу особых услуг. По желанию заказчика к проданному оружию он мог предложить отъявленных наемных головорезов, готовых за деньги воевать в любой точке земного шара. Вокруг Сэма постоянно крутились наемники, оставшиеся без дела и искавшие выгодных контрактов.

Возраст и увлечение сытными трапезами округлили телеса Деррика. Теперь это был человек малоподвижный, угнетаемый разными недугами, из которых больше всего его мучила астма. Недостаток живых военных впечатлений Деррик компенсировал посещением кино, где смотрел все, лишь бы там были стрельба и кровопролитие. В результате он стал, как и все ветераны, путать реальность с киношным вымыслом. Он блистал военным жаргоном, вспоминал в деталях события, в которых сам никогда не участвовал.

Мир военщины — мир сленга. Его Деррик знал в совершенстве. Подчеркивая свою бывалость и тертость, он никогда не называл столовую иначе, как «грязюка», каптерку — «свалкой», о солдатах пехоты говорил «потертые ноги», о сержанте — «большой пинок», о солдатских головах — «деревяшки». Деррик знал — это нравится его клиентам и собеседникам, поднимает в глазах профи — профессиональных наемников.

Скрипнула дверь. В контору пахнуло сыростью улицы. В помещение вошел высокий парень в кожаной, блестевшей от дождя тужурке, в черной шляпе с большими полями. Челюсти его мерно двигались, переминая жвачку. Оглядев контору, он вскинул руку вперед и вверх и сипато пробасил: «Хайль!»

— Салют, Джонни, — ответил Деррик из-за своей стойки и таким же манером, как вошедший, бросил руку вперед.

Посасывая трубку, Шортленд с интересом наблюдал неожиданную сцену. Джонни прошел мимо посетителя, будто не замечая его, сел в кресло, стоявшее у конторки, и снял шляпу. Открылась голова, бритая до синеватого оттенка.

— Хороша «деревяшка», сэр? — спросил Деррик весело. — Уверяю вас, Джонни великолепный «золотой кирпич» — сачок высшего сорта. Но на него можно положиться в деле, которое пахнет порохом.

— Благодарю, мистер Деррик. Я положусь на него, когда мне потребуются сачки высшего сорта. А теперь я хотел бы, чтобы Джонни оставил нас.

Парень перестал жевать и бросил взгляд на Шортленда. Но Деррик стукнул ладонью по конторке и небрежно махнул рукой, показывая на внутренний выход из конторы.

Джонни поднялся и молча, сверкая бритой башкой, удалился.

— Дело к концу лета, мистер Деррик, — сказал Шортленд, передвинув трубку в угол рта. — Скоро полетят гуси. Вот и я собираю небольшую стаю.

— Охотно вам помогу. У меня на примете есть лихие крылья.

— Мне нужны головы. Не «деревяшки», а думающие. Крыльями я их обеспечу сам. Короче, нужны не костоломы, а стратеги. Хоть один, но способный специалист. Такой, чтобы умел оценить сложную обстановку и на месте спланировать операцию.

— Такие у меня именуются полковниками, сэр, — доложил Деррик.

— Мне бы хотелось иметь людей помоложе. Во всяком случае, не старше сорока пяти. Регион будет сложный, бегать придется достаточно.

— Вы не совсем меня поняли, сэр. Картотека полковников собрана не по возрасту. Она учитывает командный опыт людей.

— Итак?

— Два ваших условия, сэр: возраст и национальность. Если потребуется, могу предложить даже израильтянина. Большая бестия, скажу вам. И умник…

Шортленд усмехнулся.

— Даже так?

— Фирма гарантирует качество. У нас есть все, на выбор.

— На бумажках?

— Я понимаю, сэр. С бумажной картотекой Сэм Деррик выглядит старомодным. Но, доложу вам, именно старомодность привлекает ко мне людей вооруженной руки. Тех, кто живет своим умом, не устраивает машинный учет. В мои бумажки, смею уверить вас, не воткнет глаз тот, кому не следует. Все компьютеры в равной мере служат каждому, кто знает код. А его могут узнать и красные и зеленые…

Деррик не зря гордился своей картотекой. В ней не было солдат в полном смысле этого слова — рядовых, слабо обученных. Набирать неквалифицированную военную силу и учить ее позволяют себе только великие государства. Они измеряютсвои силы тысячами штыков и сабель. Наемники, или, как их называют англичане, «мерченери солджерс», никогда не были простыми солдатами. Это художники войны, артисты насилия, архитекторы тайных операций. Среди них нет генералов. Эти слишком стары, ленивы и достаточно богаты, чтобы становиться вольными служителями войны. Деррик мог добавить, что генералы непригодны для осмысления и планирования тонких дел, требующих учета многих факторов.

Не имелось в его списках и ветеранов-рядовых. Они профессионально непригодны для тонких и сложных дел. Наемнику нужны глубокие знания тактики, классное умение владеть оружием разных марок и назначений.

В картотеке Деррика высшая категория контингента «мер-ченери солджерс» звалась полковниками. В нее входили люди, которые могли самостоятельно, не втягивая в дело большого числа людей, разработать операцию и осуществить ее при нужде от начала до конца.

Майоры и капитаны Деррика были в оперативном опыте поменьше полковников, но зато достигали совершенства в исполнительских ролях. Штурм президентского дворца в банановой республике, захват автомобиля с премьер-министром, похищение неугодного политика — сфера майорских дел.

Взрывы мостов, заводов, газопроводов, диверсии на железной дороге, штурм автопоезда, перевозящего государственную казну, налеты на другие политико-экономические объекты — такое отводилось на долю лейтенантов — забойных мальчиков всех возрастов.

Шортленд прекрасно знал достоинства картотеки Деррика и его незримого войска, которое собиралось воедино и в нужном количестве лишь там, где приглашающе звенели монеты.

— Итак? — повторил Деррик.

— Национальность — европейская, — сказал Шортленд. — По качествам — полковники.

Деррик набрал код, достал ключ и открыл массивную дверцу стального хранилища тайн. Вынув из сейфа ящичек, он с силой прихлопнул дверцу и защелкнул замок. Вернулся к конторке. Натренированными пальцами игрока в бридж выбрал несколько карточек бледно-желтого цвета. Передал их Шортленду.

Тот взял первую, лежащую сверху.

«Анри Леблан. Француз. Родился в 1953 году в Алжире. Отец Пьер Леблан, землевладелец. Член ОАС и организации „Красная рука“. Участник уничтожения шхуны капитана Морриса…»

— Что-то не помню истории со шхуной? — вопросительно сказал Шортленд.

— Это случилось в пятьдесят седьмом, — откликнулся Деррик. — Когда алжирцы выкручивались из-под Франции. Шла резкая борьба. «Красная рука» решила наказать капитана Морриса. Он помогал алжирцам в их делах. В Танжере его шхуну рванули. Позже во Франкфурте-на-Майне подорвали и самого Морриса. Руководил операцией Жан Виари. Вы эту фамилию, надеюсь, знаете?

— Эту знаю, — усмехаясь, сказал Шортленд и углубился в карточку.

«Анри окончил военное училище. Получил звание лейтенанта. Уволен из армии за участие в незаконной торговле оружием. Имеет опыт планирования операций. Инструктор стрелкового дела. Первое участие в боевых действиях — Ангола, декабрь 1975 — январь 1976. Ранен в бедро. Поручитель для включения в картотеку Мэд Майк, он же полковник армии ЮАР в отставке Майкл Хорт. Последующее участие в операциях — январь 1977 в Котону (Бенин). Кличка — Француз…»

— О'кей! — Шортленд шлепнул карточку о стол, словно выбрасывал на кон козырь. Начал читать вторую.

«Курт Шварцкопф. Клички: Дедхед — Мертвоголовый, Курт-Пуля. Родился в 1952 году в Аргентине. Три брата — Фриц (1921 г.), Герман (1923 г.) и Вернер (1925 г.) — погибли на Восточном фронте в России. Отец — участник оккупации Франции, воевал на Восточном фронте против СССР. Офицер СС. Звание — гауптштурмфюрер. Взят в плен в 1945 г. армией США. Содержался в сборном лагере в Глазенбахе. При помощи тайной нацистской организации ОДЕССА бежал в Южную Америку. Контактировал с Эйхманом, Гансом Руделем, Федерико Швендом. Член нацистского союза „Камераденверк“. (Союз организовал в странах Латинской Америки полковник Ганс Ульрих Рудель, летчик, ас, любимец Адольфа Гитлера.) Умер в 1970 г. в Чили. Курт окончил военное училище в ФРГ. Работал в Гватемале, Сальвадоре, Гондурасе. Первые боевые операции — Кисангани (бывш. Стенливиль), июль 1966 г. Лето 1967 г. — участие в боевых действиях спецотряда Марка Гоозенса в Биафре. Первый поручитель для включения в картотеку — Конго-Мюллер…»

Конго-Мюллер… Это прекрасно. Шортленд еле заметно улыбнулся. Если бы где-то провели конкурс на звание «Мистер — наемник мира», то за тридцать последних лет первым на премию мог претендовать герр Мюллер.

Прочитанная карточка с треском легла на стол. Шортленд взял последнюю.

«Стивен Роджерс. Англичанин. Родился в 1947 году в Бенбери. Отец — офицер разведки. Стивен окончил военное училище сухопутных войск в Сандерхерсте. В звании лейтенанта служил в Ольстере. Без разрешения отдал приказ открыть огонь по демонстрации. Вышел в отставку после возникшего в прессе скандала. Служил во Вьетнаме…»

— Значит, — сказал Шортленд, — вы считаете, что эти ребята подойдут?

— Сэр, — ответил Деррик с ноткой торжественности в голосе, — даже не зная сути вашего дела, могу ручаться: они его провернут без труда.

Шортленд собрал карточки в колоду, развернул их в руке веером, как карты.

— Кого из троих мне взять?

— Стива Роджерса, сэр, в первую очередь.

— Почему?

— Он работал с Макмагоном. И тот его рекомендовал мне.

— Беру Роджерса, — сказал Шортленд, помедлив для приличия.

— Я его вызову на завтра, сэр, — доложил Деррик. — Заодно и двух остальных.

— Мне нужен один полковник.

— Но вы просили команду из трех человек, не так ли?

— Да, но полковник требуется один.

— Тогда все в порядке, сэр. Эти трое работают вместе. Малая объединенная Европа: Англия, Бундесреспублика — мини-НАТО и свободная Франция. У них такой тандем. Если одного берут полковником, другие идут к нему майорами или лейтенантами, как вам будет угодно их называть.

— Что же, мистер Деррик, — усмехнулся Шортленд, — давайте мне мини-НАТО и вольную Францию в одном пакете. Я их беру.

— Кстати, мистер Джексон, это дорогие специалисты. Минимум их оплаты…

Шортленд выбросил ладонь вперед, отгораживаясь от денежных проблем.

— Нет вопроса. Мы заплатим по максимуму. Завтра жду ваших людей.

— Да, сэр1

Деррик вскочил со стула и вытянулся как генерал, принимающий парад, стоял ровно, а брюхо выпирало вперед.

— В атаку, сэр! Мы готовы!

2

Черны и длинны афганские летние ночи. Но их не хватает, когда человека гнетут заботы. А забот у начальника штаба войсковой группировки всегда бывает невпроворот.

Генерал Буслаев пробудился внезапно. Голова казалась чистой, мысль работала с удивительной ясностью. Маленький будильник, стоявший в изголовье на простенькой тумбочке, тикал негромко, успокаивающе. Протянув руку, Буслаев нажал кнопку и заблокировал уже ненужный звонок. Вот уже два года он просыпался в то время, которое сам себе назначал.

С минуту генерал лежал, распрямившись и вытянувшись. Потом сел, опустил ноги на коврик, вырезанный из полы старой армейской шинели, и встал. Сделал два энергичных приседания, развел широко руки, глубоко вздохнул, круто выдохнул. Затем напористо, с усилием потер загривок. Так он подгонял кровоток перед тем, как заняться работой.

Размявшись, Буслаев неторопливо оделся. Было душновато, но взяться за дело, сесть за стол, не приведя себя в порядок, он не мог даже ночью.

Пройдя к столу, Буслаев бросил взгляд на часы. Было ровно четыре. В помещении штаба царила тишина. Только из коридора изредка слышались шаркающие звуки. Это переминался часовой, стоявший на посту у знамени.

Открыв сейф, Буслаев взял с полки синюю папку. Положил перед собой, придвинул поближе зеленый пластмассовый стаканчик, наполненный карандашами разных цветов. Они стояли один к одному, острые, как казачьи пики.

Генерал взял со стола желтый фломастер и принялся за дело. Он читал разведсводки и отчеркивал куски текста, на которые хотел обратить внимание тех, к кому документ попадет от него. Сообщения звучали тревожно. Войска афганской антиправительственной оппозиции усиливали боевой натиск по всем направлениям:

«Руководство пешаварского „альянса семи“ принимает меры по увеличению численности формирований, перебрасываемых на территорию Афганистана. Ведется широкая вербовка добровольцев и наемников. Каждому, кто дает согласие вступить в ряды моджахедов — „борцов за веру“, установлено вознаграждение в размере от 10 до 14 тысяч афгани в месяц. Эта сумма примерно равна месячному окладу министра в нынешнем афганском правительстве. Иностранным наемникам платят в долларах еще более значительные суммы».

Желтым фломастером генерал раскрасил последние строки. Каждое сообщение заставляло задумываться. Генерал откладывал фломастер, подходил к столу, на котором была расстелена карта, находил нужные пункты, хмурился, возвращался и снова читал.

В пять часов, просмотрев разведсводки и несколько документов, присланных штабом армии, Буслаев достал из тумбочки старенький термос, налил стакан чаю, сохранившего за ночь тепло и аромат, выложил из полиэтиленового пакета три ванильных сухарика и с удовольствием принял свой первый, столь ранний завтрак. В шесть часов штаб стал оживать. В коридоре послышалось шарканье ног, оттуда потянуло табачным дымом. В половине седьмого, постучавшись, вошел начальник разведки полковник Хохлов. Спросил: «Можно?», хотя твердо знал, что отказа не последует.

— Садись, — сразу предложил ему Буслаев и показал на стул. — Что у тебя?

Хохлов стоял, тяжело отдуваясь и пыхтя. Вполне здоровый и крепкий человек, он с трудом переносил климат чужойстраны, хотя и не высказывал на него жалоб. Отдышавшись, подошел к столу, на котором лежала оперативная карта.

— Назревает хитрое дело, Василий Митрофанович. Вот, взгляни сюда.

Хохлов согнутым пальцем постучал по бумаге, указывая какое-то место. Буслаев подошел и нагнулся. Увидел тугое переплетение горизонталей, вязавших узлы горных кряжей, простор долины — «зеленки», крутые извивы небольшой речки, ее орошавшей.

— И что?

— Здесь — гора Маман. — Хохлов снова постучал пальцем по карте. — Склад боеприпасов и техническая база группировки.

— Знаю. Она нас никогда не беспокоила.

— Точно, — согласился Хохлов. — Но иные времена, иные песни.

Буслаев насторожился. Начальник разведки всегда приходил с известиями, которые при самом снисходительном отношении назвать подарками было трудно.

— Так что за песни?

— Пока вроде бы не поют, но, судя по всему, собираются.

— Откуда такая информация?

— В министерство иностранных дел в Кабуле обратился корреспондент Юнайтед Пресс Интернэшнл Гарри Шелдон. Он просил разрешить группе иностранных журналистов посетить район горы Маман. Предлог обычный — исторические достопримечательности, в зоне боевых действий активно не ведется, ну и все подобные аргументы.

— Что тебя тревожит?

— Факт самого желания Шелдона попасть в район нашей базы. Мы у себя провели анализ трех разных поездок, которые организовал Шелдон через афганцев. И всякий раз журналисты оказывались там, где наши доблестные войска попадали впросак…

— Не остри, — одернул Хохлова генерал. Он не любил ни намеков, ни шуток в адрес войск, поскольку все, что с ними случалось, касалось в первую очередь его — начальника штаба.

Хохлов, не придавая значения недовольству начальника, продолжал:

— Шелдон выезжал на Пандшер. Там двигавшийся по трассе батальон попал в засаду. Газетчики подъехали, когда наших уже потрепали…

— Не рассказывай мне эпизодов, — сказал Буслаев, хмурясь. — Я их знаю. Лучше скажи, чем объяснить появление Шелдона в неожиданных местах, где назревают неприятности.

— Шелдон связан с разведкой. Она ему подсказывает, где могут произойти события. Это используется в интересах американской пропаганды.

— Можно отложить поездку?

— Трудно. Афганцы уже дали разрешение на правительственном уровне. Но даже если поездку отложить, саму операцию, что задумана, моджахеды вряд ли отложат.

— Что делать?

— Надо предупредить командира роты охраны, которая стоит на Мамане.

— И что? — спросил Буслаев. — Думаешь, поможет? ^Ты знаешь, кто сидит, а вернее, лежит на Мамане? Капитан Макарчук шестого года службы на роте. Тупой и бесперспективный.

— Тогда его надо срочно заменить толковым, энергичным командиром.

— У тебя такой есть на примете?

— Почему, я должен отдавать своих офицеров? — Хохлов сразу же ощетинился. — В твоем резерве хороших ротных — человек десять, не меньше.

— Хороших — да, отличных — не знаю.

— У меня отличных тоже нет.

— Не лукавь. Что ты писал о капитане Куркове, когда представлял к ордену? Представление еще не отослали. Хочешь, сейчас принесут и мы прочитаем его вместе?

— Курков в рейде, с ротой.

— Отзови, и ко мне. Кстати, давно он у тебя?

— С осени. Ты был в отпуске, приказ подписывали без тебя.

— Откуда прибыл?

— Я его взял у пограничников. У него со своим начальством возникла конфликтная ситуация.

— Склочник, что ли? Теперь на начальство бочки катить стало модно.

— Я твоего вопроса не слышал, Василий Митрофанович. Его просто не было, потому что уже стало модой для начальства подозревать подчиненных во всех грехах без оснований.

— Так в чем там дело?

— Курков мужик честный, достойный. Он командовал заставой и держал перевал. В августе неподалеку от заставы попала в засаду моя разведрота. Командир обратился к Куркову за подмогой. Тот доложил по команде, попросил разрешения выйти с заставы двумя взводами и помочь мотострельцам. Начальник штаба отряда запретил. Тогда Курков напрямую связался с командиром отряда. Тот продублировал запрет. Мотив был один: ты — застава и сиди, где посадили. У тебя свои задачи, свое начальство. Чужих, хотя они в принципе и свои, бьют, ну и ладно. Поступишь по правилам, никто не упрекнет. А влипнешь — вольют по всем статьям сразу. Этот принцип у пограничников исповедуется железно. Только Курков счел, что бьют все же своих, хотя они и не пограничники. Он передал командование заставы заму, а сам с двумя взводами на броне ударил по духам…

Буслаев сидел, насупившись. Откровенно злился. Он уже вспомнил историю, о которой ему доложили через час после того, как она благополучно завершилась. Он сам тогда позвонил командиру погранотряда и поблагодарил за боевую солидарность и дружескую поддержку. Помнится, полковник-пограничник тогда весело смеялся в трубку и повторял:

— Как же иначе? Одно дело делаем.

— И чем для Куркова все это кончилось?

— Ему влепили служебное несоответствие с формулировкой:

«За самочинные, обусловленные крайней недисциплинированностью действия».

— Урок боевого братства, — сказал Буслаев угрюмо. — Чтобы другим неповадно было. — И уже другим тоном: — Чтобы завтра же Курков был здесь.

— Есть! — с официальной сухостью произнес Хохлов. — Могу быть свободным?

3

Стивен Роджерс прибыл в контору Деррика по телефонному вызову к точно указанному времени. Он вошел в помещение, и сразу кресла, предназначенные для великанов, показались совсем небольшими.

Высокий — метр восемьдесят восемь сантиметров, плотный — девяносто два килограмма, Роджерс двигался энергично, напористо, словно собирался взять разгон и с ходу таранить препятствия, стоящие на пути.

— Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя, — с порога поздоровался он с хозяином конторы на звонкой латыни.

— По когтям узнаю льва, — с такой же энергичностью, на том же языке ответил ему Деррик. — Милости прошу, Стив!

Старые дружеские связи позволяли воякам обходиться без светских условностей.

— Я надеюсь, ты пригласил меня не просто на кружку пива? — спросил Роджерс.

— Так-то ты меня ценишь! — воскликнул Деррик с притворным возмущением. — Я отхватил для вас доброе дело, а ты… Можешь декламировать: «Звенят монеты, седлай коня, герой!»

Деррик выбрался из-за конторки и уселся в кресло напротив гостя.

Роджерс спросил, понизив голос:

— Ходят слухи о Дюке Кэмпене…

— Это не слухи, Стив, — расстроенно ответил Деррик. — Он умер.

— Жаль его, — сказал Роджерс и опустил голову. — А начинал свои маршруты отсюда, из твоей конторы. — Что с тобой, Стив? Ты прекрасно понимаешь — это рок. Обычная невезуха. Дюк еще мог побегать рядом с тобой и пострелять в желтых и черных. Но судьба распорядилась иначе. Кто из нас от этого застрахован?

— Спасибо, утешил, — тяжело вздохнув, сказал Роджерс. — И все же на смерть он ушел отсюда?

— Если ты так ставишь вопрос, старина, я приведу другой факт. Ты знаешь Лоуренса Брайана? Он тоже ушел отсюда, чтобы стать телохранителем у нефтяного шейха из Дубаи. Шейх много ездит в Европу и Штаты, поэтому ему нужен крепкий парень с оружием. И я такого парня нашел. Теперь Брайан гребет денежки лопатой.

— Хорошо, старина, — сказал Роджерс примирительно. — Давай не будем об этом. Сам не знаю, что на меня нашло. Старею, должно быть.

— Нет, Стив. Просто Кэмпен был хороший парень, а ты — верный друг. Поэтому его судьбу мысленно опрокинул на себя. Я это сразу понял. Только в этом вся причина.

Потом они подробно обсуждали предложение, которое сделал некий мистер Джексон для полковника и двух майоров. Условия, предложенные нанимателем, вполне устраивали Роджерса. Единственное, что его смущало, — неясность задач, которые предстояло решать, и государственная принадлежность фирмы, сделавшей предложение.

— Это скорее всего ЦРУ, — высказал мнение Деррик. — Что Джексон янки — у меня нет сомнения. Кладу на кон сто против одного.

— ЦРУ? — спросил Роджерс задумчиво. — Тогда есть один момент в этой истории. Он меня настораживает.

— Валяй, Стив, слушаю.

— Когда предложения к нам поступают от старых африканских друзей — дело ясное. Но вот янки… Что-то заставляет сомневаться… У них своих мастеров на подобные дела найдется сколько угодно. А?

— Успокойся, Стив, — сказал Деррик. — Существует одна закавыка для янки. Это восьмой раздел свода законов США. Постой-ка…

Деррик встал, сходил к конторке, взял гроссбух. Заглянул в него и продолжил:

— Да, вот статья четырнадцать восемьдесят один, пункт «а».

— Что в ней?

— Предусматривает, что любой гражданин США, поступивший в иностранную военную службу, должен иметь письменное разрешение госсекретаря или министра обороны. Без такого разрешения человека могут лишить гражданства. Обычно правило обходят. Но здесь, должно быть, дело щепетильное. Как я думаю, вся суть в горячей точке, где янки не хотят оставлять видимых следов. Вот и весь секрет. — А в какой точке, не знаешь?

— Увы, — пожал плечами Деррик. — Могу только догадываться.

— И о чем ты догадываешься, если не секрет?

— О том, что горячих точек у янки сегодня больше, чем блох у шелудивого пса. Оба засмеялись.

— Я соглашаюсь, — сказал Роджерс, приняв окончательное решение.

— О'кей, старина! — одобрил Деррик. Потом, немного помявшись, задал нелепый вопрос: — Стив, мы старые друзья, не так ли?

— К чему ты об этом? Я всегда верил в наши отношения. Деррик довольно засиял.

— Тогда хочу тебя предупредить. Этот Джексон, или черт его разберет кто, — крупная рыба в нашем море. Ко всему большой сукин сын. Держись с ним потверже. Не прогадай. Ты ему нужен, так возьми все, что нужно тебе.

— Спасибо, старина, за совет.

Прямо от Деррика Роджерс поехал в отель, где он должен был встретиться со своими майорами — Французом и Мертво-головым.

Леблана Роджерс заметил сразу. Тот сидел в холле гостиницы, утонув по самые плечи в огромном кресле, дымил сигаретой и деловито стряхивал пепел в керамическую плошку, которую поставил под руку на широкий, как спина пони, подлокотник.

Завидев Роджерса, едва тот вошел в стеклянные двери, распахнутые при его приближении фотоэлементом, Леблан поднялся, пожал руку приятелю. Сказал, что рад видеть его, что прилетел, едва получив телеграмму с вызовом, потому что уже устал от безделья и пустого времяпрепровождения.

Роджерс придвинул такое же кресло поближе к Леблану, и они уселись рядом. Молчали. Разглядывали один другого. Оба считали, что даже здесь, в мирном с виду отеле, в креслах могут сидеть «клопы», которые вслушиваются в чужие речи и передают их тем, кого в этом мире интересует все, о чем только говорят люди. Курили. Ждали, когда появится третий — Курт Мертвая Голова.

За те полтора года, которые они не виделись, Леблан мало изменился. Он был одет в безукоризненно скроенный по фигуре пиджак, в белоснежную рубашку, которая оттеняла его загорелое лицо. Невысокий, плотный, спортивно сложенный, он выглядел очень сильным, пружинисто подвижным, полным скрытой энергии.

Роджерс знал, что'Леблан не имел ни жены, ни детей и, по существу, был человеком глубоко одиноким. Ежедневную тоску, которая обычно с особой остротой обозначалась к вечеру, он заливал спиртным и толкался там, где людей было побольше, — в ресторанах, барах, бистро. Театр и кино Леблан не любил. Боевики, на которые народ валил валом, он обходил стороной: не хотел, чтобы его обманывали киногерои со смазливыми физиономиями.

Глядя на их подчеркнуто волевые лица, напряженно посматривавшие на зрителей, Леблан с презрением думал, что большинство из них наложили бы в штаны, попав на деле в переплеты, в которые ему, не грозному с виду и не весьма красивому мужчине, приходилось попадать.

Свои деньги Леблан зарабатывал страшным риском. Однажды, после удачной акции в небольшой африканской стране, где они с приятелем по найму по заказу одной европейской фирмы взорвали национализированный черным правительством заводик, он уходил через джунгли к месту посадки вертолета. И там, на берегу травянистого болота, подвергся нападению крокодила.

Леблан заметил хищника вовремя. Надо сказать, он умел наблюдать и многие беды замечал заранее. Это часто давало ему преимущество над противником.

Огромный как бревно хищник с удивительной стремительностью ринулся наперехват человеку. Он уже распахнул пасть, когда Леблан пружинисто подпрыгнул, выкрутился в воздухе, как фигурист-спортсмен, опустился на спину животного, успев на лету всадить ему из кольта две пули в голову. Со вторым зубастым бревном все обстояло проще. Зверь, должно быть, понадеялся целиком на успех собрата и не поддержал его броска. Это промедление стоило ему жизни.

Но Леблан никогда не вспоминал своих приключений, не рассказывал о них, как Тартарен из Тараскона. Воспоминания — удел ветеранов, у которых достаточно времени, чтобы раздавленную сапогом лягушку подавать-как пораженного насмерть трехглавого дракона.

Заработав сумму, достаточную другому для обеспеченной жизни в течение десяти лет, Леблан тратил ее за год-два и вновь начинал поиски дела. К счастью, существовали конторы, дающие наемникам возможность хорошо заработать, выставив на кон свою жизнь и боевой опыт.

Вскоре в отель прибыл Шварцкопф. Ожидавшие его поднялись и пошли навстречу.

Внешне Курт Шварцкопф выглядел заурядно и блекло. На удлиненном белобровом лице размещался массивный нос, холодно светились водянистые, немного вытаращенные глаза. Широкоплечий, высокий, он был одет в черный строгий костюм, трикотажную тонкую водолазку стального цвета и походил на учителя провинциального колледжа — такой же унылый, постный и скучный.

В минуты, когда шел неинтересный для него разговор, Курт словно бы погружался в анабиоз — цепенел, полуприкрываяглаза. От этого он приобретал пугающий облик живого трупа. Должно быть, именно отсюда, а не от переиначенной фамилии пошла его мрачная кличка — Дедхед — Мертвоголовый.

Оживлялся Курт только в минуты, когда разговор заходил об оружии. В этой теме он был настолько сведущ, что удивлял своими познаниями даже профессиональных торговцев оружи-8М. Он мог, например, объяснить, в чем отличия английского пистолета-пулемета «стерлинг МК-5», от израильского «узи»; описать преимущества бельгийской пули 88-109 над многими другими; сравнить удобства и недостатки пистолетов «вальтера», «браунинга» и японского «пятьдесят семь».

Дедхед знал такие подробности о различных видах оружия, хранить в памяти которые может разве что вычислительная машина.

— «Беретта АР 70/223»? Дрянь винтовка! — мог сказать, прислушавшись к беседе коллег, Мертвоголовый Курт. — Типичная итальянская недоделка. Ствольная коробка слабая. Рычаг переводчика огня слева. Для левши сплошное мучение. Направляющие при долгой стрельбе быстро изнашиваются. Из-за этого оружие становится небезопасным. Может, хватит болтать о барахле?

В бою Мертвоголовый не терялся и не дрожал. Он лишь наливался необузданной яростью, и часто успех предприятия, в котором участвовал Курт, определялся именно его решительностью и напором. Длиннорукий, увертливый, он прекрасно владел ножом: наносил удары с любой руки, метал его в цель удивительно метко и со страшной силой.

В мирной жизни немец отдавал свободное время спорту: бегал, накачивал мышцы в «жиме» — гимнастичском зале, боксировал и ежедневно посещал тир. Стрельба увлекала его до самозабвения.

Общение с опасностями — а Курт повидал их немало: продирался с автоматом сквозь джунгли после операций в Конго, Мозамбике, Анголе, доставлял тайные грузы с оружием бандам «контрас» в Никарагуа — отточило в нем изощренную хитрость, довело до крайней степени безжалостность. Однажды, уходя от преследования, он зарезал женщину с двумя детьми, чтобы не навели на него погоню. Этот человек сеял смерть повсюду, где остались следы его широкостопых и быстрых ног, и ни дерева, ни цветка, посаженного им, не выросло на земле.

Он знал всего одну песню, которой его научил отец, и часто мурлыкал ее под нос: «Если ты настоящий солдат, если ты со смертью на ты, улыбаясь пройди через ад, сапогом растопчи цветы».

Завидев партнеров по многим тайным опасностям, Мертвоголовый заулыбался, раскинул руки:

— Хэллоу, джентльмены!

— Хэллоу, Курт! — сказал Роджерс и тоже широко улыбнулся. — Рад тебя видеть, Большое Ружье!

— Стив! — воскликнул немец. — Разрази меня гром, если это не Маэстро собственной персоной! Как ты жив, старина? Что нового в этой стране? Биг Бен все звонит?

— Не попал, — ответил Роджерс. — Биг Бен взял отпуск и спокойно помалкивает. А об остальном позже. Сейчас надо в спешить.

— Попойка? — спросил Курт и хмыкнул. — Можешь представить: я с утра ничего не пил.

— Потерпишь, — сказал Роджерс. — Сперва поедем по делам.

— Сафари? — спросил Курт и потер руки. — Недурно, ребята. Буш или джунгли? — Он понизил голос и сказал: — Парни, до меня дошли слухи о Дюке Кэмпене. Что вы знаете о нем?

— Он умер, — сказал Роджерс. — Какая-то болячка из Черной Африки. Обычная награда наемникам…

— Нет, — вмешался в разговор Леблан. — Говорят, Дюка видели в прошлом месяце в Брюсселе на рю Марше-о-Шаброн.

— Все верно. Он там был. А умер, как говорят, всего неделю назад.

— С каких пор ты веришь слухам? Сколько раз тебя самого хоронили?

— Но не Толстый Деррик, — пояснил Роджерс.

— Деррик знает о нас правду, — мрачно согласился Леблан. — Мир праху твоему, дружище Кэмпен!

Они помолчали, не глядя друг на друга. Первым снова заговорил Француз.

— Теперь мы все вместе, — произнес он. — Ты можешь сказать, ради чего большой сбор?

— Джентльмены! — сказал Роджерс тоном профессионального чиновника, который открывает пресс-конференцию для иностранных журналистов. — Есть хорошее дело. Вопрос: войдете ли вы в него?

Леблан плавным движением швырнул сигарету прямо в пепельницу, стоявшую в шаге от него на-тонком никелированном стержне. Сосредоточенно выпустил остатки дыма. Спросил:

— Условия?

— Условия хорошие, джентльмены. На задание дается три недели. Оплата по выполнении. Проезд к месту работы и возвращение — за счет нанимателя. Десять тысяч на человека.

— Фунтов? — спросил Леблан.

— Долларов. И как всегда, десять тысяч страховки на случай невозвращения, пять на случай потери конечности или другого увечья.

— Долларов? — спросил Леблан.

— Фунтов.

— Недурно, — заметил Француз. Он достал пачку «Мальборо», ударом снизу выбил сигарету, зацепил ее зубами. — Я согласен.

Роджерс посмотрел на немца. До той минуты он стоял с отсутствующим выражением лица, словно присутствовал при разговоре, который его не интересовал. Это не удивило Роджерса. Они знали друг друга достаточно долго и одинаково спокойно воспринимали как экспансивность Леблана, так и заторможеность Шварцкопфа.

— Твое слово, Курт, — сказал Роджерс. — Мы ждем.

— Где? — спросил немец. — Когда?

— География прояснится на переговорах, — сообщил Роджерс. — Я и сам ничего не знаю.

— Когда переговоры? — задал вопрос Шварцкопф.

— Мы едем туда сейчас.

— Вы едете, джентльмены, — поправил Леблан и улыбнулся.

— Как это понять, Анри? — поинтересовался Роджерс.

— Все очень просто, — ответил Француз. — Я согласен вступить в дело и даю вам карт-бланш от своего имени. Только разрешите мне не принимать участия в переговорах. У меня сегодня на это время назначено важное дело. Пусть ваше решение определит и мою судьбу…

Роджерс был взбешен, но долг дружбы заставил его принять условие. Стараясь выглядеть как можно спокойнее, он сказал:

— Что поделать, Анри. Мы уступаем.

С нанимателем они встретились в заранее оговоренном месте. Американец ждал их возле темно-вишневой «тойоты».

— Прекрасная машина, — произнес Роджерс заранее условленную похвалу. — Много на спидометре?

— Всего пятьсот миль, — ответил американец. — Здравствуйте, джентльмены.

Роджерс с интересом смотрел на янки, стараясь понять, кто он и что собой представляет. Ему определенно понравился этот сухопарый, без килограмма лишнего веса, подтянутый энергичный мужчина. «Майор, — подумал Роджерс, — волевой, уверенный в себе, жесткий, скрытный. Делает карьеру». И тут же подвел итог: «Человек серьезный, как и фирма, стоящая за ним. Скорее всего, не РУМО, а ЦРУ. Иметь с таким дело опасно, но выгодно».

Шортленд пожал руки обоим наемникам и пригласил:

— Пожалуйста в машину, джентльмены.

«Значит, разговор будет записываться», — подумал Роджерс, зная, с кем имеет дело.

Усевшись, он внимательно оглядел салон, но признаков присутствия микрофонов не заметил. И все же знал — они есть, непременно есть.

Не заводя мотор, янки повернулся к пассажирам.

— Моя фамилия Джексон, джентльмены, — сказал он, хоть Роджерс мог тут же подставить палец под нож, если этот тип в самом деле был Джексоном.

— Разрешите вопрос, мистер Джексон, — сказал Курт хрипато. Губы американца поджались, лицо посуровело.

— Джентльмены, — сказал он внушающе, — я не буду в обиде, если вы станете называть меня «сэр».

«Полковник, — мысленно повысил янки в чине Роджерс. — Твердый. Знает свою власть и цену. — И решил: — Это даже хорошо. Такой знает цену и чужой твердости».

— Сэр, — повторил Курт, — нас интересует район приложения сил. Это немаловажно.

— Джентльмены! — сказал Джексон, всем видом и своим тоном подчеркивая свое начальственное положение. — Контракт связан с одним условием. Оно таково: география только после согласия. Это желание генерального заказчика.

— Мы пришли на встречу, сэр, — сказал Роджерс с той же степенью жесткости, которая звучала в голосе Джексона. Он постарался сразу показать, что не намерен заискивать. — Это уже означает наше согласие.

— Тем не менее, джентльмены, я связан формальностями. Притом вас только двое. Где же третий?

— Мы одна команда, сэр, — сказал Роджерс. — Я старший. Месье Леблан передал мне право решать за него. Я ему, в свою очередь, позволил отсутствовать.

— Убедительно, — согласился Шортленд. — Остается подписать предварительные условия.

Он взял с переднего сиденья атташе-кейс, положил его на колени, открыл.

— Вот здесь, джентльмены.

Он подал Роджерсу лист бумаги с аккуратным машинописным текстом. Роджерс пробежал его глазами, достал авторучку. Размашисто черкнул в двух местах — за себя и Леблана. Потом расписался Шварцкопф.

Шортленд мельком взглянул на подписи, убрал лист и отложил кейс в сторону.

— Теперь можно о географии, — сказал он умиротворенно. — Место действия называется Афганистаном.

Роджерс чуть не поперхнулся. Он предполагал всякое, но так далеко в предположениях не заходил.

— Афганистан?! — воскликнул он ошеломленно. — Забавное местечко, скажу вам.

— Испугало? — спросил Шортленд и в усмешке открыл ровные белые зубы.

— Нет, сэр, — ответил Курт. — Нас это несколько удивило, и все.

Американец запустил мотор, затем аккуратно вывел машину на проезжую часть.

— Удивляться нечему, — сказал он, уже не оборачиваясь к пассажирам. — Сейчас для свободного мира нужны острые победы в Афганистане. Запланирована специальная акция. Вы понимаете, мистер Роджерс? Такая, чтобы о ней заговорили повсюду. Надо задеть амбиции красных. Прижать их к стене и не дать возможности оправдаться.

4

Получив приказ перехватить на марше отряд моджахедов амера Рахматуллы, командир разведроты капитан Курков выбрал для засады место в узком ущелье-желобе, сжатом горами. До условной точки подразделение доставили вертолетами. Затем, совершив пятикилометровый марш, рота вышла к каменистому логу в холодный предрассветный час. Осторожно осматриваясь, взводы потекли между крутых скатов и заняли их, охватив лощину от края до края.

Стараясь не поднимать шума, солдаты складывали плитняк в большие подковы, устраивая огневые точки. Потом хриплым шепотом Курков передал по цепи команду: «Ложись!» Все залегли на холодный камень склона.

Сам Курков лежал третьим с правого фланга, устроившись рядом с большим чешуйчатым обломком скалы. Время текло медленно, лениво.

Сперва у Куркова занемела нога. Он шевельнулся, потянул ее, и тогда будто тысячи мурашей поползли из штанов к ботинку. Полезли они, зло кусаясь.

Курков скрипнул зубами, но больше шевелиться не стал. Впереди, метрах в пятидесяти от них, по караванной тропе плыли бестелесно-зеленые полупрозрачные тени, шла разведка Рахматуллы — десять отчаянных кашшафов, следопытов и головорезов, — три боевые тройки, в любой момент готовые раскинуться веером и драться во славу аллаха до последнего патрона. Они плыли беззвучно, быстро, как кадры плохо снятого любительского фильма.

Через полчаса после разведки в желоб втянулось ядро отряда. Уже рассвело, когда моджахеды вышли к середине лощины и изменили порядок движения. Колонна, проходившая горловину ущелья довольно плотным строем, распалась на несколько групп и рассредоточилась. Теперь моджахеды просматривали лощину во все стороны.

Курков лежал, прижимаясь к камням, стараясь распластаться так, чтобы вдавить тело в грунт, слиться с ним, будто под ним был зыбучий песок. Ему казалось, что на этой бесплодной, голой земле он виден со всех сторон, как танк на шоссе.

Где— то чуть ниже и впереди его убежища что-то тихо шо-рохнулось. Курков замер и опять услышал легкое потрескивание сдвинутых с места камешков. Костенея от напряжения, он стал вслушиваться. Пытался угадать, что означает это потрескивание. Вот прошуршало снова. Ему даже показалось, что звук приблизился.

Курков осторожно приподнял голову. И вдруг менее чем в метре от себя увидел толстую — буквально в руку — большую змею. Она передвигалась толчками, сжимаясь втугую и броском откидывая тело в сторону. Потом замирала и смотрела на мирхолодными немигающими глазами, и чуткий быстрый ее язык то и дело мелькал в воздухе.

Курков смотрел на гада и ощущал растущий страх. Холодный пот выступил на лбу.

Змея двигалась странным боковым ходом. Курков сперва подумал, что она увечная, но, приглядевшись, понял — это особый вид движения, ему еще незнакомый. Пресмыкающееся броском выкидывало голову вбок, затем туда же отбрасывало хвостовую часть и уже потом резким мускулистым толчком подтягивало к голове перевитое мышцами тело. При трении друг о друга чешуйки кожи скрежетали особым звуком, как будто на сковородке, разогретой для жарки, шкворчало обильное сало.

Где— то в первом классе Виталик Курков нашел однажды на улице черную, блестевшую маслом трубочку. Долго крутил в руках, не зная, для чего она, но то, что находка должна пригодиться, понимал по-мальчишески точно. Крутил и докрутился. Трубка вдруг поддалась и развалилась надвое. В тот же миг что-то мелькнуло перед глазами и острая боль пронзила надбровье. Виталик дернулся, прижал ладонь к лицу, увидел кровь на пальцах. Испугался. Потом, удостоверившись, что глаз цел, поискал и нашел на земле предмет, ударивший его так больно и стремительно. То была тугая, блестевшая маслянистой чернотой пружина. Виталик сунул ее в карман и побежал домой.

С той поры над бровью, задевая краем глазницу, у него расположился тонкий, как нитка, белесый шрам. А сам Виталик показывал ребятам пружинку и гордо объяснял: «Боевая!» В его представлении вещь, которая способна оставить человека без глаза, несомненно, была боевой.

И вот теперь, разглядывая змею, он уловил в ней удивительное сходство с той боевой пружиной,…

В памяти промелькнуло все, что он когда-либо слыхал о змеях. Кто-то ему рассказывал, что есть змея-стрелка, которая, завидев жертву, с силой разжимается и взлетает в воздух, превращаясь в разящий ядовитый дротик. Она бьет в самые уязвимые места, и увернуться от ее удара не хватает времени самым ловким животным и людям.

Курков прикинул расстояние между змеей и своим лицом. С отчаянной безнадежностью понял — отскочить ему не хватит времени.

Змея смотрела на человека не мигая, и он обреченно догадался — это прицельный взгляд. Он сам, когда брал на мушку кого-либо, выцеливал спокойно, не моргая.

Стараясь не дразнить змею резкими движениями. Курков отвел глаза и теперь наблюдал за гадом боковым зрением. Он увидел, что змея вдруг расслабила петли и опустила голову.

Сдвинуться с места, отползти в сторону в тот миг для Куркова означало положить конец операции. Внезапность была бы утрачена, замысел боя рушился. Моджахеды только что втянулись в лощину. Они предельно осторожны и внимательны. Стоит им обнаружить засаду раньше, чем основные силы займут теснину, трудно предположить, как пойдет схватка и в чью пользу она закончится.

А змея, жившая вне тактической обстановки, по своим змеиным законам, была совсем рядом. Пристальным, немигающим взглядом она еще раз посмотрела на Куркова и опять заструилась, складываясь в мощные петли.

По сыпучему каменистому откосу три разведчика-моджахеда быстро приближались к гребню. Они шли на Куркова, скрытые увалами небольшой выемки от глаз других стрелков. Только он, капитан Курков, должен был и только он один мог в тот момент видеть врагов. Только он, даже если змея бросится на него, мог встретить их огнем.

«Ладно, — решил Курков, отчаявшись, — хрен с ним, пусть кусает! Минут пятнадцать еще проживу, это точно».

Моджахеды были метрах в двадцати, змея — в полуметре.

Курков положил палец на спуск. Нажал плавно, спокойно. Автомат в его руках ожил, забился тугой дрожью.

Будто наткнувшись на невидимую стену, моджахеды остановились. Левый, худощавый и черный, неудобно опрокинулся навзничь. Пальцы его, должно быть, свело, и автомат, упавший на грудь, бился в последней судороге, отбрасывая сверкающие гильзы. Ударяясь о камни, они звенели, будто падающие монеты.

Бой, как пожар, подожженный Курковым, уже полыхал по всей лощине. Стреляя, капитан лишь какую-то долю секунды помнил о змее.

Второго кашшафа он срезал у самой своей позиции. Тот упал, ткнувшись головой в бурый камень. Третий — массивный, в зеленой чалме — замахнулся, пытаясь швырнуть гранату. Курков рывком, вкладывая в бросок всю быстроту и силу, кинулся вперед и перехватил руку врага у запястья. От толчка моджахед стал падать навзничь, потянув за собой капитана.

Падая, моджахед разжал пальцы, и тяжелая стальная болванка гранаты звякнула о землю. Изловчившись, Курков пнул ее что было силы. Нога заныла от боли. Но граната все же сдвинулась с места и, глухо тукая, покатилась с откоса. Взрыв ее, невидимый сверху, хлопнул где-то внизу.

Моджахед оказался здоровым и сильным. Только первоначальный толчок, в который капитан вложил всю силу, помог ему опрокинуть тяжелое жилистое тело врага. Теперь положение изменилось.

Моджахед не стал отталкивать Куркова. Наоборот, он плотнее прижал его к себе и, перевалившись на бок, подмял капитана. Курков пытался подогнуть ноги, чтобы оттолкнуть про-тивника, упереться ему в живот коленями, отбросить его, но девяносто чужих килограммов не поддавались. Ко всему от врага пахло чесноком, бараньей требухой и прогорклым салом. От этого запаха тяжелый комок тошноты поднялся к горлу и перехватил дыхание.

Сухая, будто костяная, рука моджахеда легла капитану на горло и сдавила его. Дыхание перехватило, на глаза стала наплывать темная пелена. И вдруг снова оказалось, что мир полон свежего, прекрасного воздуха и света. Глубоко вздохнув, Курков оттолкнул врага и вскочил. Рядом с собой он увидел солдата Рыжикова — Васю Тихого, как звали в роте незаметного молчаливого паренька. Рыжиков стоял, опустив штык, и растерянно глядел на лежавшего у его ног моджахеда.

— Ты, Рыжиков? — спросил капитан, обалдело оглядываясь по сторонам. — Ложись! Чем ты его?

Уже лежа солдат облизал губы и доложил:

— Штыком.

— Спасибо, Вася, — сказал капитан. — Живем дальше!

Ущелье гремело, искрилось трассами без малого целый час. Отряд амера Рахматуллы полег на голых камнях. Не было ни одного живого, который не оказался бы раненым. Плотно поработала засада. Война сняла обильную жатву.

К Куркову после боя подвели одного из пленных — угрюмого чернолицего моджахеда. Махбуб — переводчик-афганец, работавший с ротой, — резким толчком в спину подпихнул поближе к капитану этого бугая с дикими, ненавидящими глазами. Тот еще не отошел от сумасшествия рукопашной схватки и не осознавал до конца, что с ним произошло. Халат моджахеда был порван, на плече из дыры торчали клочья ваты, побуревшей от крови. От лба до уха через переносицу тянулась багровая ссадина.

— Спроси, — сказал Курков, обращаясь к Махбубу, — где их командир.

— Это он сам, капитан. Их сто два было. Он их сюда привел. Рахматулла — большой ашрар. Разбойник.

Пленный, глядя на переводчика с обжигающей злостью, молчал, но было видно, как подрагивают его плотно сжатые губы.

Махбуб протянул капитану засаленную записную книжку.

— Здесь все цены есть, — сказал он, объясняя. — На тебя, на меня. На всех нас. Кто сколько стоит. Убьешь — столько заплатят.

Курков взглянул на книжку с безразличием: читать по-арабски он не умел. Но то, что есть записи с ценами, его заинтересовало.

— И дорого мы стоим? — спросил он Махбуба.

— Каждый по-разному. Большой генерал — много. Маленький — мало.

— Спроси его, Махбуб, во что Рахматулла ценит жизнь обычного человека?

— Она ничего не стоит, — ответил душман на вопрос и ощерил белые острые зубы. — Аллах дарует нам жизнь, он ее заберет. Кисмат. Судьба.

— А у тебя записаны цены. Джегрен — триста тысяч афгани… Джегрен — это капитан? — спросил Курков Махбуба.

— Майор.

— Выходит, жизнь майора вы цените в триста тысяч. Дегервал… Это полковник, да? Дегервал — восемьсот тысяч афгани… Значит, есть цена жизни в вашем прейскуранте?

Махбуб перевел.

Рахматулла снова ощерился:

— Это не цена жизни. Это цена головы неверного. На такой товар есть спрос. А жизнь… даже жизнь джанрала стоит не больше одного патрона.

— Сколько афгани стоит по нынешним временам автомат?

— Сто тысяч афгани.

— Выходит, меня ценят в два автомата. Верно?

— Хо, — ответил Рахматулла. — Да.

— Скажи ему, Махбуб, — это дешево. Я стою значительно дороже. И они об этом знают. Нет, постой, так не надо. Скажи им, что они ошибаются. Капитан Курков свою жизнь ценит дороже, и она обойдется моджахедам во столько, во сколько он ее ценит сам. Так и скажи.

Вдруг он вспомнил о змее, про которую забыл в пылу боя. Махнув рукой, чтобы увели пленного, подошел к месту, где лежал в засаде. Все здесь оставалось на своих местах — бурый камень, щебенка, политая маслянистой кровью. Не было только змеи. Куда она делась, никто не видел…


* * *

Вызов в штаб для Куркова стал неожиданностью. Полковник Хохлов, увидев капитана, развел руками:

— Учти, Виталий, тебя я не продавал. Тебя у меня украли…

Генерал Буслаев оглядел капитана с головы до ног. Отметил с удовлетворением коричневого цвета лицо, опаленное солнцем Афгана, усталые спокойные глаза, подтянутую фигуру, выгоревшую камуфлированную форму. Было видно: перед ним не новичок, а бывалый, обстрелянный вояка.

Выслушав доклад о прибытии, генерал протянул капитану руку.

— Здравствуй, Курков. Гадаешь, зачем тебя вызвали?

— Нет, товарищ генерал, не гадаю.

— Что так? Не интересно?

— Зачем время терять? Сами скажете. Это раньше считалось: «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». А вот послали. Теперь уже ничему не удивляюсь.

— Резонно. О том, что мы дальше Кушки забрались, я как-то и не думал.

— Да и я об этом не думаю. Времени нет. Сказал просто так, к слову.

Буслаев уже не слушал его. Лимит теплоты, отмерянный им на каждого подчиненного, был исчерпан. Генерал перешел к делу:

— У командования, капитан, есть намерение бросить тебя на укрепление важного объекта.

За годы службы Курков привык к переездам и новым назначениям, но привыкнуть к оскорбительному слову «бросить» никак не мог. Оно унижало его, поскольку бросающий, хотел он того сам или нет, обходился с офицером как с бездушной куклой, которую можно взять за шкирку и зашвырнуть в любую даль, в любую дыру. Кстати, в Москву или в группы войск, стоявшие в странах Европы, никого не бросали. Туда только переводили. Но объяснять генералу что-то личное не имело смысла: могло обойтись себе дороже.

— И куда меня бросите, если не секрет? — постаравшись вложить в слова как можно больше осуждения, спросил Курков.

— База Маман. Слыхал? Нет? Теперь услышишь. Объект важный, а вокруг него что-то затевается. Там нужен человек, который может самостоятельно оценивать обстановку и принимать решения. Нынешний командир капитан Макарчук пойдет на другую должность.

Курков не собирался оставлять свою роту, менять ее на другую. Человека засасывает дело, каким бы поганым оно ни было. Другой на его месте, почуяв, что теперь не придется ходить в рейды и каждый день рисковать головой, поднял бы обе руки вверх в знак согласия. А Курков стал сопротивляться, нисколько не лицемеря. Он давно и твердо усвоил истину: хорошо там, где его самого нет. А коли он уже в Афганистане, тут ему нигде хорошо быть не может.

Макарчука Курков никогда не знал и фамилию эту услыхал только от генерала, но одно звание — капитан — позволяло высказать свое мнение:

— Извините, товарищ генерал, но, как говорят, хрен на хрен менять — только время терять. Он — капитан, я — капитан…

— Макарчук — хрен вялый, подсохший. Ты — свежий, острый. И потом, — генерал придал голосу железные нотки, — я тебя уговариваю для приличия. Приказ уже подписан.

— Если так, что я могу сказать?

— Скажи: «Есть!» — и приступай. Вопросы имеешь?

— Что затевается вокруг базы и чего мне ждать?

— Спроси что-нибудь полегче, капитан. Я тут сижу у себя и не знаю, чего мне в какое время ждать. Приходишь ты, задаешь дурацкий вопрос: чего ждать тебе? Ответь ему кто-то другой таким образом. Курков обиделся бы. Он спросил о деле, а генерал расценил это как «дурацкий» вопрос. Впрочем, в армии на начальство не обижаются, даже если оно дает дурацкие ответы.

— Еще вопросы? — спросил Буслаев.

— Есть, но они все дурацкие. Задавать не буду.

Буслаев помрачнел. Ответ был дерзким и генералу не понравился. Он сложил бумаги, которые только что проглядывал, и сказал:

— Можете идти, капитан. Инструктаж вам даст полковник Хохлов. А пока зайдите в политотдел к полковнику Нюпенко…

Начальник политотдела полковник Нюпенко, невысокий толстячок с постоянной улыбкой на лице, искренне верил, что его беседы вдохновляют подчиненных на подвиги, воспитывают у них ненависть к опасному и злому врагу. Правда, почему надо ненавидеть моджахедов и, главное, почему они стали врагами, Нюпенко убедительно объяснить никому не мог. Тем не менее он считал своей обязанностью беседовать со всеми, кто получал в штабе новое назначение.

Политработник с академическим значком Нюпенко в бою был смел и выстрелов не пугался. Он мог взмахнуть рукой, в которой сжимал пистолет, выскочить на пригорок и закричать: «Круши, ребята! Бей, не жалей!» В то же время это был трус, на каждом шагу боявшийся совершить «политическую ошибку», а еще больше, что ее совершит кто-то из его подчиненных.

Из Военно-политической академии Нюпенко вынес не просто корочки диплома, но и искреннее убеждение в научности коммунистической теории, а также веру, что там, наверху, в родном ему Центральном Комитете партии, работают люди, которые, прежде чем сделать какой-либо шаг, сверяют его с тем, что подсказывает наука. Он считал, что любые несовпадения практики и теории проистекают из пережитков буржуазного сознания, засевшего в незрелых умах людей. Он глубоко переживал любое проявление «несознательности» и мрачнел, когда слышал, как люди, стоявшие выше его на ступенях армейской лестницы, — генералы — в минуты откровения признавались, что не понимают, зачем воевать Афганистан, на кой черт мы нужны пуштунам со своей военной помощью, что многие из афганцев воюют не просто против Кабула, а против иноверцев, которые пришли на пуштунские земли незвано.

Нюпенко верил, что сознание афганцев извращено антисоветской пропагандой и отравлено ядом религии. Но вот как могут сомневаться в правильности политики Центрального Комитета рядовые члены партии, себе он объяснить не мог. Это росто не укладывалось в его голове.

Нюпенко не понимал и потому не любил шуток. Его по настоящему пугало, когда в его присутствии не стеснялись рассказывать анекдоты.

— Недавно в Москве было землетрясение, — говорил генерал Буслаев. — Стали разбираться. Оказалось, это с вешалки упал мундир Брежнева с его орденами.

Все хохотали. Нюпенко мрачнел и брался за щеку, как при зубной боли. Ведь надо же людям такое удумать, а генералу рассказать вслух!

Курков не имел даже приблизительных сведений о тонкости натуры начальника политотдела и потому вступил с ним в разговор как с человеком умным, понимающим, какова нынче жизнь, сколько стоит фунт лиха и где он лежит.

— У вас потомственная военная фамилия, — начал беседу Нюпенко и, словно дегустируя звуки, врастяжку произнес: — Кур-ков…

— Мастеровая фамилия, товарищ полковник, — возразил капитан. — У старых туляков, мастеров-оружейников, и фамилии были соответственные: Штыков, Курков, Шашкин, Саблин, Пороховщиков и даже совсем вроде бы иностранные — Эфесов.

Обычная доброжелательная улыбка Нюпенко погасла. Он не любил строптивцев, которых нужно убеждать или, что еще хуже, переубеждать. Сказал полковник о потомственной военной фамилии — почему с этим не согласиться? Нет, обязательно надо возразить, утвердить свое. А что изменится от того, если у фамилии не те, а иные корни? Ничего ровным счетом. Но вот возразить — это модно, это по-современному, когда каждый обучен дерзости и демонстрирует это при любом удобном случае. Оттого и начинается брожение в обществе, зреет самовольство и смута.

Предубеждение против капитана возникло сразу, но Нюпенко постарался его не показывать. Долг политработника — быть терпеливым. Усилием воли полковник вернул на место ласковую улыбку.

— Вам сообщили, куда вас назначают?

— Так точно. На Маман.

— Вы понимаете, сколь ответственно такое назначение? Вам надо проникнуться пониманием всей его политической значимости…

Курков не смог сдержать улыбку. Нюпенко сразу это заметил и опять насторожился.

— Что-то не так, капитан?

— Все так, но вот о политической значимости можно не говорить. Я третий год командую ротой и давно всем проникся. Не дивизию же мне предлагают.

— Выходит, рота для вас так, пустяк?

— Разве я это сказал?

— Нет, но ваш тон…

— Просто мне надоело слушать, когда при любом шаге напоминают о его политическом значении.

— Такие напоминания вполне естественны, капитан. Мы выполняем интернациональный долг и должны понимать возложенную на нас ответственность.

— Спасибо за разъяснение, товарищ полковник, но я предпочитаю понимать свой национальный долг. У меня под командой без малого сто солдат. Сберечь жизнь каждому и вернуть их матерям не в посылках куда важнее, чем взять какой-нибудь занюханный кишлак.

— Нельзя противопоставлять. — Лицо Нюпенко стало суровым, брови сдвинулись, губы поджались. — Я думаю, для нового назначения по своему морально-политическому уровню вы не подходите.

— Спасибо за поддержку, товарищ полковник. Я сам такого же мнения. Но меня не послушали и подписали приказ.

При слове «приказ» Нюпенко нахмурился еще больше. Вся его могучая партийная власть кончалась в момент, когда отдавался приказ. И уже не оспаривать решение командира, а обеспечивать его надлежащее выполнение был обязан весь политический аппарат, подчиненный политотделу.

Сделав вид, что все идет по его плану, полковник сказал:

— Вы знаете, что в район Мамана должна выехать группа буржуазных корреспондентов?

— Не-ет, — растерянно признался Курков.

В это время дверь отворилась и вошел Хохлов.

— Привет, Василий Данилович! — обратился он к Нюпенко.

Полковники обменялись рукопожатием. Хохлов присел на стул у стены.

— Ваше пребывание на Мамане, — продолжал Нюпенко с деловым видом, — будет иметь международное значение…

Курков посмотрел на Хохлова и простонал негромко:

— Хочу домой, к маме. Ей-богу, все мне здесь надоело.

Хохлов засмеялся и сказал Нюпенко:

— Оставь ты его, Василий Данилович! Куркова учить — только портить.

— Он у тебя давно испорчен, только ты этого не замечаешь. Ему слово, он в ответ — два.

— И я такой же, — сказал Хохлов миролюбиво. — Другое дело, если бы ты хоть месяц полежал на этом Мамане и передал свой опыт. А так ему самому там придется всему учиться.

— Точно. Вот я и стараюсь ему помочь, чем могу. Чтобы он был готов к встрече с журналистами. Они ему могут задать провокационные вопросы.

— Зададут, ответим, — сказал Курков.

— Мне важно знать, как вы ответите.

— Думаю, так, как надо.

— Вы уверены? Тогда скажите, вы не чувствуете себя здесь, в Афганистане, оккупантом?

— Чувствую.

Нюпенко на миг онемел, потом взорвался:

— Курков! Что вы себе позволяете?

Капитан сделал скорбное лицо.

— Правду, товарищ полковник. Не врать же мне вам.

— Правду! Тоже мне правдоискатель! Думаешь, я ее не знаю? И все же отвечать надо не так.

— А как?

Всю жизнь Нюпенко придерживался двойного стандарта. Он знал, что есть на самом деле, но еще тверже знал, как надо отвечать другим на вопросы о том, что есть.

— Как? С этого и надо было начинать. — Раздражение ослабело, и Нюпенко опять встал на трибуну армейской партконференции. — Отвечать надо так, чтобы ни у кого не оставалось сомнения. Мы здесь не оккупанты. Мы друзья, которые оказывают интернациональную помощь афганскому народу.

— Мы здесь не оккупанты, которые оказывают помощь афганскому народу, — пробормотал Курков под нос. — Что ж, так и отвечу.

Хохлов невольно усмехнулся. Нюпенко поморщился.

— Вот что, капитан, вояка ты, может быть, хороший, но политически тебя еще шлифовать и шлифовать. Неумение правильно формулировать будет тебе серьезно мешать в служебном росте.

— Спасибо, что предупредили. — Курков улыбнулся и поправил пистолет на боку. — А я-то думаю, почему меня не повышают в должности. Вы разъяснили. Как только придет замена, напишу рапорт на увольнение. И потом мне надоело думать одно, а формулировать другое. Так в рапорте и напишу: «не хочу формулировать».

— Ну ты и штучка! — с откровенной злостью сказал Нюпенко. — Не знаю, что в тебе нравится полковнику Хохлову, но я в политдонесении укажу на то, что ты не понимаешь политики партии и правительства.

— Зря, — сказал Курков и пожал плечами.

— Как это зря?!

— А так. Я все равно увольняться собираюсь. Но вам укажут, что непонимание политики партии и правительства офицером — явная недоработка политотдела.

— Василий Данилович, — вставая, сказал Хохлов, — отдай ты мне капитана. Вы тут договоритесь черт знает до чего, а мне его отправлять надо. Через час вертолет. Я уж сам постараюсь объяснить, что и как делать, о чем и почему надо говорит именно так, как надо.

5

От Карачи до Пешавара наемники летели на военном само лете. Затем на вертолете их доставили в небольшой городок на границе с Афганистаном. Было уже темно, когда они устроились в одноэтажном бараке, оборудованном под гостиницу. У входа дежурили два пакистанца в полицейской форме. Они тщательно проверяли документы у всех входивших в помещение. Роджерсу понравились строгость и серьезность, с какими здесь было обставлено дело.

Утром на «лендровере», хранившем следы камуфляжной окраски, в гостиницу заехал невысокий худенький американец. Представился: «Майор Бирнс». Тут же добавил: «А вас, джентльмены, я знаю. Вы — мистер Лайтинг, вы — Дюпре, вы — Бергман. Не так ли?» Ошибок в определении не было.

Они вместе позавтракали и уехали на военную базу. Там их ожидал офицер пакистанской армии с новенькими, еще не обношенными знаками полковника. Это был крупный загорелый мужчина с солидным, переваливавшимся через брюки животом. Черные пышные усы его не свисали на губы, а топорщились в разные стороны, как у кота.

— Мистер Сингх, — представил их друг другу майор Бирнс, — мистер Лайтинг. Мистер Сингх — мистер Дюпре…

Анри Леблан, не привыкший к новому имени, не сразу вспомнил, что речь идет о нем.

Мистер Сингх заметил его замешательство, но, должно быть, давно привык к тому, что ни один из знакомившихся с ним иностранцев не носил собственной фамилии. Он вежливо кивнул, изобразив удовольствие.

— Хэллоу, мистер Дюпре. Рад вас видеть.

Сингх говорил по-английски правильно, но с ужасным акцентом. Было ясно, что язык он изучал не в Оксфорде.

Возраст Сингха на вид не превышал сорока. Среднего роста, широкоплечий, с мощной шеей и короткими крепкими руками, он походил на профессионального борца, невесть для чего надевшего военную форму. Седые жесткие волосы Сингха были коротко острижены и стояли, как иголки ежа.

Протянутую Роджерсом руку Сингх пожал с такой силой, что тот едва не вскрикнул от неожиданности. Однако умение сдерживать проявления чувств помогло скрыть боль. Сингх, знавший свою силу, с удовольствием отметил выдержку англичанина. На Востоке уважают людей, умеющих не выдавать своих чувств.

— Господа, — сказал майор Бирнс, — я оставлю вас на попечение полковника Сингха. Он будет для вас и начальником штаба и капелланом. В случае чего — все вопросы к нему.

Когда машина уехала, Сингх обратился к Роджерсу:

— Я к услугам вашей группы, мистер Лайтинг. Готов ответить на любые вопросы по предстоящему делу.

Они прошли в барак, где в штабной комнате были развешаны подробные карты Афганистана и схемы мест боевых действий. Сингх взял указку и стал объяснять:

— Вот здесь, джентльмены, в нагорье Хазраджата, действуют несколько боевых отрядов моджахедов — борцов за веру. С ними у нас надежные связи…

— Мистер Сингх! — прервал его Роджерс. — Скажите, в какой мере соответствует истине мнение левой прессы, что ваши отряды это так называемые банды?

Сингх снисходительно засмеялся.

— Видите ли, мистер Лайтинг, представление о том, что афганское движение опирается на бандитов, устраивает тех, кто далек отсюда. На деле это совсем не так. Наши друзья американцы умеют в любой хаос внести элементы организации. Как вы знаете, в Америке даже гангстерские банды организованы в управляемые синдикаты, которые бывают страшны для государства. Здесь во многое тоже внесен армейский порядок. Любая группа моджахедов, пройдя соответствующую подготовку, превращается в армейское подразделение.

— Все ясно, — сказал Роджерс. — Иначе и быть не может.

— Поэтому многие отряды — это кадровые полки. У каждого моджахеда есть боевой опыт. Они прошли курс боевой подготовки. Владеют современным оружием. Знают тактику. Обучены дисциплине.

— Вы преуспели, — сказал Роджерс. — На содержание такой армии…

— Да, сэр, — отозвался Сингх, — денег требуется немало. Тут вы правы. Однако, как это всюду принято, кто платит, тот и заказывает музыку. Не так ли?

— Должно быть, затраты оправдывают себя? — спросил Леблан.

— Всяко бывает, джентльмены. Всяко. Вот видите, кое в чем мы вынуждены прибегать к услугам специалистов…

— Нас это вполне устраивает, — сказал Мертвоголовый и засмеялся. — Вполне.

— Нас тоже, — заметил Сингх.

— Так в чем суть предстоящего дела? — спросил Роджерс, прерывая разговор на отвлеченные темы.

— Взгляните сюда…

Сингх положил указку и склонился над картой, которая была разложена на столе. Корявый палец с толстым изогнутым ногтем, походившим на коготь хищника, прополз по бумаге и уперся в точку, где горизонтали сгущались в узел, рисуя возвышенность.

— Здесь, — сказал Сингх, — гора Маман.

Роджерс вгляделся в карту. Привычному взгляду легко было увидеть, что гора Маман выросла среди довольно широкой равнины, как бородавка на ладони. Она позволяла занявшим ее подразделениям русских визуально и с помощью радиотехнических средств контролировать обширное пространство и в случае необходимости перекрывать его эффективным огнем. Склоны горы достаточно круты, чтобы пытаться брать их прямым штурмом. А плато на вершине позволяло красным расположить здесь достаточно сил для обороны.

— Сколько уже было попыток взять Маман?

Сингх усмехнулся:

— Пусть это не удивит вас, мистер Лайтинг. Таких попыток не было.

Роджерс сгреб подбородок в горсть и задумался, глядя на карту.

— Почему же не было попыток? — спросил он наконец.

— Мы не хотели тревожить красных. Пусть чувствуют себя безопасно в своей цитадели. Так лучше для дела.

— Разумно, — согласился Роджерс. И, подумав, добавил: — Даже слишком разумно.

— Что значит «слишком»? — спросил Сингх ворчливо.

— Это значит, что я не поверил бы в случайность такого факта. Вокруг все стреляют и во всех стреляют. А Маман стоит, никем не тронутый. Не насторожит ли это русских?

— Почему это должно их насторожить? — спросил Сингх недовольно. — Положение горы таково, что только глупец попытается ее штурмовать.

— Нас тоже относят к глупцам? — спросил Мертвоголовый.

— Вы меня не так поняли, джентльмены, — сказал Сингх примирительно. — В условиях, когда кабульская власть стоит твердо, взять гору еще можно, но удержать не хватит сил. Поэтому только глупец будет ставить перед собой задачу атаковать Маман.

— Логика в ваших словах есть, — согласился Роджерс. — Теперь объясните, что нам предстоит сделать?

— Овладеть горой. На некоторое время.

— Цель такой операции?

— У нее два аспекта. Военный — уничтожение склада боеприпасов на горе. Заметьте, не удержание Мамана, а только взрыв склада. Ущерб от этого трудно поддается учету. Войска в обширной зоне будут вынуждены сократить масштаб операций. Это позволит усилить натиск моджахедов на некоторых важных направлениях. Второй аспект — политический. Нам удастся показать всему миру, что Советы слабы, они не владеют положением в Афганистане, уязвимы.

— Каким образом о локальной операции и ее успехе узнают в мире? — спросил с сомнением Мертвоголовый. Сингх словно бы ожидал этого вопроса.

— Дело в том, джентльмены, что министерство иностранных дел Кабула готовит в намеченный нами район поездку для прессы. День операции подобран так, что поездку отложить не удастся. Пресса увидит все, что в другой раз ей бы не показали.

— Мне понятно, — сказал Мертвоголовый. — Смысл операции прост и убедителен.

Сингх открыл ящик стола и вынул из него пачку фотографий. Положил ее на карту. — Это портреты нашего красавца Мамана, коллеги. Можете рассмотреть их для начала.

Несколько минут, пока шло изучение снимков, в помещении стояла тишина. Наконец Сингх нарушил ее:

— Итак, джентльмены, нравится вам красотка? С какой стороны вы рискнули бы ее пощупать?.

Мертвоголовый, внимательно разглядывавший фотографии, сделанные в разное время и с разных ракурсов, собрал их и звучно шлепнул тяжелую пачку на стол.

— В принципе, мистер Сингх, — сказал он с раздражением, — брать такую горку с боем — все равно что штурмовать пирамиду Хеопса.

— Есть и другие мнения, но хотел бы знать, откуда лучше начать? Нам вас рекомендовали как специалистов. Больше того: крупных специалистов.

Роджерс сделал предостерегающее движение рукой, призывая Курта к молчанию. Тот понимающе кивнул.

— Взять гору можно, — сказал Роджерс. — Тут вы, мистер Сингх, правы. Потребуется всего лишь танковая бригада, и все произойдет в два часа.

Леблан улыбнулся.

— Возможен и другой вариант. Это вертолетный десант, — сказал он. — С крутой стороны горы. Там надежнее. Вы нас обеспечите вертолетами?

Сингх понимающе усмехнулся. Он выбрал из кипы фотографий, брошенных на стол Мертвоголовым, одну. Здесь Маман был изображен со лба.

— Мистер Дюпре, вы наиболее удачно указали слабое место красных. Да, джентльмены, именно здесь. — Сингх поднял снимок и указал пальцем на крутую каменную стену. — Это место — его называют партгах — красные не обороняют. Стена на них производит впечатление неприступности. Собственно, так и есть. Но гора хранит тайну. Несколько веков назад именно здесь, в самой крутой части горы, был пробит колодец. О нем знают всего несколько человек. То была большая тайна комендантов крепости. Она сохранена. Использование тайного хода позволит высадить десант в тылу русских. В самом слабом-их месте. У главных складов. И без всяких вертолетов.

Сингх торжествующе, как фокусник, проделавший ловкий трюк, оглядел наемников.

— Как воспользоваться преимуществами, это решать вам, джентльмены. И, думается, делать это придется на месте. В ваше полное подчинение на период операции будет передана бригада амера Шаха. Это очень сильная боевая единица. Очень сильная. Сложение ваших специальных знаний и навыков с ударными возможностями бригады должно обеспечить успех.

Сингх повернулся к Мертвоголовому и язвительно сказал: — Штурм пирамиды Хеопса, дорогой мистер Бергман, мы бы вам не предложили. У меня в штабе люди здравомыслящие. А с горой Маман вам все же предстоит попотеть.

— У вас есть постоянная связь с бригадой? — спросил Роджерс озабоченно.

— Да, мистер Лайтинг. Такая связь возможна.

— Тогда прошу вас, передайте приказ командиру, чтобы в элижайшее время, но не позже чем за два дня до начала операции, они сделали налет на гору. С самой сильной стороны обороны. Очень важно обозначить попытку штурма. Группа для налета — двадцать-тридцать человек. После усиленного обстрела обороны можно будет отойти.

— Мистер Лайтинг, — сказал Сингх, не пытаясь скрывать сомнений, — вы продумали этот приказ?

— Что вас смущает, сэр? — спросил Роджерс официальным тоном.

— Меня? Ровным счетом ничего. Но я имею указание координировать действия групп и хотел бы понять, что вы задумали.

— Я вас понимаю, — ответил Роджерс и улыбнулся примирительно. — Я понимаю, что мое решение не стандартно. Но именно оно позволит еще раз убедить русских, что подходы к горе с пологой стороны неприступны. Вот увидите, после налета они усилят там оборону. На всякий случай. И этим ограничатся. Именно такой должна быть реакция каждого умного, стандартно мыслящего военного. Вы не согласны?

Сингх пожал плечами.

— Я не стану навязывать вам, мистер Лайтинг, своего мнения. Если вы настаиваете, я передам амеру Шаху приказ сегодня же.

— Да, сэр, будьте добры. А мы пока углубимся в бумаги, которыми вы тут располагаете.

— Несколько минут, джентльмены. Прежде чем оставить вас, вынужден проинформировать о мерах безопасности, которые мы вам обеспечиваем.

— Мы всегда предусматриваем такие меры сами, — спокойно заметил Роджерс. — На месте они виднее.

— До места надо дойти, — произнес Сингх замогильным лосом. — А это сопряжено с трудностями.

— Что вы имеете в виду? — спросил Леблан.

— В последнее время, джентльмены, и об этом я вынужден предупредить вас открыто, в афганском движении обострились раздоры между крайними течениями. Конкуренция между отрядами разных командиров стала крайне велика. Есть случаи, когда группы европейцев, направляемые в страну с Запада, не возвращаются. Исчезают, если вам угодно…

— Час от часу не легче, — сказал Леблан. — И этой сволочи должны помогать!

— Ничего, парни, — бросил Роджерс успокаивающе. — Мы не новички в своем деле. Всюду, где работали, нас окружала одна и та же сволочь. Только цвет всегда разный.

— Мы со своей стороны тоже примем меры, — пообещал Сингх. — Операция важна для дела, и мы займемся ее обеспечением всерьез. Прошу взглянуть на карту. Да, сюда. На этом пути, который иногда именуют Великим шелковым путем, есть удобные горные проходы. Ими чаще всего и пользовались наши группы. Вполне понятно, что афганская армия и Советы взяли под контроль все тропы. Или стараются взять их под контроль. Выбирайте подходящее выражение сами. Оно в равной мере ответит действительности на пятьдесят процентов. А вот здесь, — палец с кривым, хищным ногтем ковырнул бумагу, — лежат менее удобные маршруты. Но переход по ним гарантирован более скрытный. Тем не менее именно здесь у нас пропала сперва одна посылка, потом другая. В первой шли очень опытные люди — Картрайт, Конвей, Шеврье. Во второй не менее опытные — Дюк Кэмпен, Альберт Траппер, Фил Уайт…

— Разве Дюк Кэмпен погиб здесь? — спросил Леблан, почувствовав противный холодок страха где-то у самого желудка.

— Вы его знали, мистер Дюпре?

— Да, как видите.

— Так вот, он погиб где-то здесь. — Палец Сингха обрисовал невидимый овал среди коричневой краски гор Хазраджада. — В зоне действий отряда Шаха.

— А я слыхал в Европе, что он умер от какой-то диковинной болезни.

Сингх засмеялся грубо и холодно:

— Он умер, джентльмены, и это главное. Он умер как солдат, а не обожравшийся устриц обыватель. Это для мужчины важнее самой смерти. Но, если вы помните, по контракту фирма не обязана сообщать, где и при каких обстоятельствах произошло печальное событие. Это вынуждает нас давать некоторым вещам свое толкование.

Леблан посмотрел на Роджерса. Тот опустил голову, подтверждая, что Сингх правильно трактует условия контракта.

— Что же вы мне не сказали, мистер Лайтинг? — спросил Леблан.

Роджерс усмехнулся:

— Можно подумать, что ты отказался бы от дела из-за такой безделицы. Оставим этот разговор, мистер Дюпре. Пусть полковник продолжит рассказ.

— Так вот, джентльмены. — Палец Сингха снова коснулся карты. — Обе группы пропали на участке, который я показываю. Мы провели серьезное расследование. Особенно подробно разбирался второй случай. Считалось, что его причиной могла стать неосторожность специалистов.

— И что? — спросил Леблан. — Доказать прямую причастность Шаха к инциденту не удалось. Трупы специалистов не были найдены. Но то, что их нет в живых, — факт. Нет никаких причин кому бы то ни было укрывать их, если не требовать выкупа. А его не требует никто.

— Хорошо, сэр, — заметил Роджерс, — детали тех случаев сейчас не нужны. Скажите лучше, какие выводы дало расследование?

— Думаю, джентльмены, и это ни к чему. Детали лишь запутают нас. Я просто доложу, какие меры будут приняты для обеспечения безопасности вашей группы.

Мертвоголовый лениво зевнул и отошел от стола к окну. Его такие мелочи в предстоящем деле мало волновали. Он привык никому ни в чем не доверять и был всегда готов к любым неожиданностям. А то, что здесь придется иметь дело с подонками, красная цена каждому из которых — одна пуля, Курт понял еще утром, когда они проезжали мимо маленького базара. Рвань в чалмах, толкавшаяся на небольшой площади военного городка, так называемые борцы за веру, выглядели сплошь отъявленными бандитами с большой дороги.

— В пути, джентльмены, вас будут сопровождать три моих человека, — продолжал Сингх. — Они связаны со своими группами сопротивления в этом районе и не раз имели дело с главарями. Мы предупредим лидеров, что любые эксцессы с вашей группой лишат доверия тех, в чьей зоне случится хотя бы незначительное происшествие.

— Значит, реклама нам обеспечена шумная, — заметил Леблан.

— Не беспокойтесь. Высокая секретность операции гарантирована полностью. Куда важнее, чтобы она прошла успешно.

— Мы об этом подумаем, — сказал вдруг Мертвоголовый и усмехнулся.

— Я надеюсь, — заметил Сингх серьезно. И они обменялись понимающими взглядами. — А теперь занимайтесь планированием. Я пошел…

6

Перед рассветом, раздевшись по пояс. Курков вышел на свежий воздух сделать зарядку. Огромный мир просыпался в трепетном ожидании света. Где-то далеко за горизонтом солнце приближалось к линии, разделявшей ночь и день, готовилось выйти из тени в торжественном блеске. По склонам гор, в лощинах еще жили глубокие черные сгустки, но день уже нарождался шорохом мышей, убегавших в норы от грядущего зноя, шелестом крыльев птиц, взлетавших с гнезд на добычу, и обещал быть по-обычному жарким, сухим, утомляющим.

Снизу от кишлака тянуло запашистым дымом. Жизнь там, как обычно, начиналась с азана — призыва к первой молитве. Гнусавым, отработанным на протяжность голосом его выкрикивал старый служка мечети — муэдзин. Взобравшись на плоскую крышу храмовой пристройки, он заводил свою песнь с точностью раннего петуха.

В деревенской кузнице начал тренькать по железкам веселый молоток. Это кузнец — ахангар — принялся за свое дело.

И только потом, вдогонку за людьми, встало солнце. Прорвавшись сквозь могучие складки гор, заслонявших его от мира, оно сверкнуло первым веселым лучом. И все вокруг — изумрудная чаша «зеленки», поток ревущей реки, что текла вдоль каменистой дороги, крутые бурые бока гор, — все заблистало и заиграло радостными красками дня.

Разогревшись до пота. Курков ополоснулся и, не вытираясь, оделся. Через несколько минут в канцелярию постучали. Вошел высокий широкоскулый солдат с блестящими глазами и едва уловимой улыбкой на губах. Вскинул руку к панаме, доложил:

— Рядовой Тюлегенов по вашему приказанию прибыл!

Курков оглядел солдата с головы до ног, помолчал немного, давая возможность пришедшему ощутить бремя субординации, и только потом разрешил:

— Садитесь, Тюлегенов.

— Есть, — ответил солдат и с грохотом подтащил к себе добротно сколоченный табурет.

— Мне рекомендовали вас как отличного переводчика, — сказал Курков, внимательно разглядывая подчиненного. — Вы что, на самом деле хорошо знаете пушту?

— И пухту, и дари — как родной язык. Как русский тоже.

— Почему говорите «пухту», а не «пушту»?

— Можно сказать и пушту, товарищ капитан. В Афганистане произносят всяко: пушту, душман, а также пухту, духман. В зависимости от местности. Это диалекты.

— Ясно. Вы сами казах?

— Так точно. Родился в Сайраме Чимкентской области.

— Откуда так хорошо знаете пухту?

— Отец работал в Кабуле. В торгпредстве. Я рос там. Играл с ребятами. После десятилетки поступил в институт. В армию взят с третьего курса. Специальность — восточные языки.

— Кто еще в роте говорит на местных языках?

— Ефрейтор Рузибаев говорит. На кабули фарси. То есть на дари. Он таджик. Халмурадов знает немного дари. Но меньше нашего.

— Значит, главный знаток — вы?

— Так точно, — ответил солдат, не скрывая гордости. — Значит, я.

— С вами все ясно, — сказал Курков и слегка замялся. Он размышлял, какие отношения предложить солдату на будущее. Потом спросил: — Как вас зовут?

— Кадыр.

— А как мама звала?

— Мама звала Кадыржоном.

— Так вот, Кадыржон, будете работать со мной.

— Я понимаю.

— Это хорошо. И все же предупреждаю: вам придется научиться делать все, что делаю я. Это значит — много ходить. Поздно ложиться. Рано вставать. О чем и с кем мы говорим, кому назначаем встречи, знать не должен никто.

— Я понимаю.

— После завтрака двинем в кишлак. Надо потолковать с народом. Познакомиться.

— Это хорошо, — сказал солдат. — Надо исправлять отношения.

— Что значит «исправлять»? — удивился Курков. — Разве они были испорчены?

— Нет, не испорчены, но не очень хорошие. Наш ротный до вас уважением у жителей не пользовался.

— Это почему? — спросил Курков таким тоном, словно обиделся за предшественника.

— Фамилия у него неподходящая была — Макарчук.

— Ну и что? Почему неподходящая?

— Для афганца это очень неприятно звучит: «Макар» значит «хитрец». Плут, можно сказать. А «чук» вдобавок значит «кривой». Одноглазый. Собрать в одной фамилии столько примет — просто нехорошо. Тем более лакаб — прозвище — в этих местах имеет немалый смысл. Например, Кадыр Кабули — Кадыр Кабульский, Салим Матин — Здоровый Силач. И вдруг Иван Макарчук — Иван Кривой Плут. Вас не испугает?

Курков слушал, пораженный неожиданным открытием. Кто бы мог о таком подумать! Спросил с большим сомнением:

— Моя-то фамилия держит критику?

— Ваша? Ваша нормальная.

— Спасибо, Кадыржон, — сказал Курков и засмеялся: — Ну, брат Макарчук — вон он какой! А я и не догадывался.

Курков снял с гвоздя планшетку, отщелкнул кнопку, вытащил сложенный вдвое лист бумаги.

— Кто такой Шах, знаете?

— Слыхал, товарищ капитан, но кто он, ясно не представляю.

— Тогда почитайте.

Капитан протянул бумагу Кадыржону. Тот взял и углубился в чтение.

«Бехрамшах. Хазареец. Шиит. Родился в 1952 году в кишлаке Падархейль в семье батрака. С детских лет работал на маллака Лутфуллу. В 1983 году был мобилизован в банду Мадраима. В налетах проявил фанатическую храбрость. Был отмечен и направлен в Пакистан на краткосрочную подготовку в военно-учебный центр. Вернувшись в банду, быстро выдвинулся. Коварен. Хитер. Соперников убирает с дороги. По некоторымсведениям, Мадраим был убит именно им. В целях возвышения отбросил первую часть имени и теперь именуется Шахом. В период подготовки в спеццентре освоил грамоту. Читает. Пишет плохо. Самолюбив, горяч. Склонен к авантюрам. Сумел ликвидировать двух руководителей банд на сопредельных ему зонах — Абубека и Рахимбека. Личный состав этих банд подчинил себе, чем значительно увеличил свое влияние в районе действий. Прочно связан с организациями, работающими с территорий Пакистана и Ирана. Активен. Ведет личную разведку. Мастер организации засад. Типичным примером является уничтожение отделения царандоя — афганской госбезопасности — в апреле 1985 года. Двигавшийся по дороге бронетранспортер афганской милиции встретила огнем небольшая группа боевиков. Сбив ее с позиции, милиционеры увлеклись преследованием и попали в засаду. Подразделение уничтожено целиком. Машина сожжена…»

— Прочитал, — доложил Кадыржон. — Теперь что?

— Теперь имей в виду все, что узнал, и старайся собирать к портрету новые сведения. Где по слову, где по факту. Нам нужно знать как можно больше о Шахе.

— Понял.

— Теперь завтракать.

Через полчаса они двинулись в кишлак. Проезжая мимо старого кладбища, на некоторое время задержались.

— Тут один камушек меня заинтересовал, — пояснил Курков Кадыржону. — Прочитай надпись, если сумеешь.

— Это мы запросто, — согласился солдат, откровенно красуясь.

Серая доломитовая плита, выделявшаяся среди могил своими размерами, глубоко вросла в грунт. По ее краям торчали пыльные кустики серебристой полыни. Курков провел по камню ладонью, сметая с него пыль. Открылась искусная вязь арабского письма.

— Что написано?

Кадыржон склонился над плитой, погладил ее теплую шершавую твердь. Стал читать нараспев, как мулла молитву:

Великий воин Аб-ал-Рахим,

Мечеострый победитель неверных,

По божественному предопределению

Вознесся душой к небесному трону,

Оставив за собой не тускнеющую славу.

Стражи прокричали утром:

«Скончался Аб-ал-Рахим, Угодный аллаху!»

— Что, историческая личность? — спросил капитан. — Знал о таком?

— Нет, но думаю, он был здесь, на Мамане, командир крепости. Не иначе.

— Значит, наш дальний предшественник. Кстати, что означает само слово «Маман»? Есть у него перевод?

— Это хорошее слово, — пояснил Кадыржон. — «Маман» значит «убежище»…

Солнце, беря крутой подъем, выкатилось к зениту и стояло уже прямо над головой, над крышами кишлака, плоскими, серо-пыльными. Мир, обожженный слепящим зноем, истекал обессиливающей истомой. Подвяленная листва бессильно обвисала с ветвей платанов.

Бэтээр, завихряя пыль, полз через кишлак среди дувалов, как по ущелью. Домишки за стенами выглядели убого, уныло. Между домами и дувалами зияли провалы пустырей, поросших олючим чертополохом. На них громоздились обломки старых стен, камней, кучи мусора. Выше домов поднимался глинобитый купол сельской мечети. На стержне, выточенном из дерева, тускло поблескивал жестяной полумесяц. За кишлаком тянулись огороды, прорезанные канавами арыков.

Перед деревенской лавочкой — дуканом, на утоптанном до звона майдане, испокон веков собирался базар. Небольшой, негромкий, но настоящий, и главное — свой, деревенский. Теперь, когда дороги стали опасными, торговцы из других мест сюда не заглядывали, и базарная площадь пустовала.

Они проехали мимо обшарпанного дома. Сквозь проломанную стену дувала виднелся плотно утоптанный двор, чахлое дерево, угрюмо глядевшее в зеленую лужу небольшого пруда — талаба. Здоровенный рыжий барбос, давно переживший лучшие свой дни, сидел перед крыльцом. Высоко задрав правую заднюю ногу и сунув голову под хвост, он судорожно клацал зубами, стараясь поймать увертливую блоху. Рядом, положив голову на вытянутые передние лапы, лежал другой пес, черный, с вытертыми до голой кожи боками. Он даже не открыл глаз, хотя машина прошла совсем рядом.

В тени огромного ветвистого тополя, на сложенных в штабель глинобитных кирпичах, сидел высокий строгий старик с лицом, коричневым от загара, иссеченным глубокими бороздами морщин. Белая полукруглая борода, обрамлявшая подбородок, казалась серебряной и хорошо гармонировала с такой же белой чистой чалмой. Старик отрешенно глядел в даль улицы и держал на коленях ружье. На проехавшую мимо машину он так же не обратил ровно никакого внимания.

— Казаков, — приказал капитан водителю, — остановись! Потом загони машину за дувал. И жди. Уши не развешивай. А мы, Кадыржон, пошли. Побеседуем со стариком. Кто он, не знаешь?

— Так точно, знаю, — отозвался солдат. — Это уважаемый падаркалн Шамат. Дедушка Шамат. Он местный знахарь. Табиб. Старый человек. Очень мудрый. Его здесь все уважают.

— Видишь, как хорошо попали, — сказал Курков. — Нам в самый раз с местного мудреца начать разговоры.

Увидев, что Кадыржон берет автомат, капитан остановил его движением руки:

— Оружие не бери. Пусть видят — мы с миром. Кадыржон недоуменно пожал плечами, но автомат оставил.

— Салам алейкум! — сказал капитан, подходя к старику, и тут же, решив блеснуть знанием языка, добавил: — Мaнда набашед! Здравствуйте! — Он приложил правую руку к сердцу.

Старик из-под лохматых бровей сурово взглянул на подошедших, и вдруг его лицо осветила добрая улыбка:

— Благослови аллах, великий и милостивый! Да будет мир вам, добрые шурави! Да последует благожелательность за началом дел ваших.

Старик произнес это распевно, и капитан, уловивший ритмичность молитвы в его словах, согласно кивнул.

— Он желает нам успехов в боевой и политической подготовке, — перевел Кадыржон.

Капитан взглянул на него пристально, недовольно поджал губы.

— Спроси его… Как нам лучше поступить, если вдруг у кишлака объявится банда? Пусть посоветует, что делать?

Солдат переводил вопрос долго и старательно, явно не по теме увлекшисьразговором со стариком.

— Что-то ты, дорогой, тянешь, — сказал капитан укоризненно. — Я говорил коротко.

— Ах, товарищ капитан, — вздохнул Кадыржон, — вы говорили не только коротко, но и очень плохо. Я перевожу вас красиво и благородно. В результате к вам возникает большое уважение, как к мудрому человеку.

— Ну, брат, ты ко всему еще и наглец! — сказал капитан и улыбнулся. — Я, значит, плохо говорю, и ты меня улучшаешь. Какую же мудрость ты мне приписываешь?

— Самую элементарную — вежливость. Вот вы подошли к старому человеку, значит, надо проявить уважение и внимание. У старого Шамата большая семья. Дети, внуки, правнуки. Его просто необходимо обо всех спросить. Поинтересоваться, как здоровье, как дела. Вот я обо всем этом и спрашиваю. А он удивляется — какой у нас капитан вежливый и обходительный.

— Все, Кадыржон, устыдил, — признался Курков. — Давай, во искупление греха, присядем и поговорим не торопясь.

Старик приглашающе закивал, и они уселись рядом на глинобитных блоках.

— Теперь все же задай вопрос, — сказал капитан. — Как быть, если объявится банда. Может, какие пожелания у них будут?

Кадыржон перевел. Старик слушал, кивая.

— Совет просите, уважаемые? Это похвально. Мужья, отвергающие совет, не прибегающие к опыту старших, бывают повержены в прах самой жизнью. Мудрости ее в одиночку познать не может никто. Вас, наверное, не зря наименовали шурави — люди совета. Совет всегда собрание мудрых. Значит, шурави — люди совета, люди мудрости. — И без перехода спросил: — У вас стариков уважают?

— Да, конечно.

— Это хорошо, — заметил Шамат. — Тогда мой совет — не ходите нигде без оружия. Это недостойно воина.

— Оружие у нас есть, — сказал капитан. — Но не с собой. Мы ведь пришли к друзьям.

— Воистину сказано: смелый боится до безрассудства прослыть трусом. Но разве это не правда, что удалец без меча подобен соколу без крыльев? Зачем храброе сердце безрукому?

— Спасибо за урок, — сказал капитан и прижал руку к груди. — Кадыржон, сбегай за автоматами!

— Ты победишь, сынок, — сказал старик, когда вернулся солдат и принес оружие. — Ибо сказано: удача на стороне тех, кто слушает советов старших. Но и самому нужно думать. Пастух среди баранов не оставляет палку в стороне. Кто знает, не ходит ли рядом волк в овечьей шкуре. Ты меня понял, уважаемый?

— Вы заметили, товарищ капитан, — сказал солдат, — на ваш вопрос он так и не ответил.

— Повтори его.

— Не надо. Раз он сделал вид, что его не спрашивали, значит, отвечать не хочет. Считает, что кишлак сумеет постоять сам за себя.

— Уж не таким ли оружием? — спросил Курков и кивнул на ружье, которое покоилось у старика на коленях. То был «винчестер», родившийся не менее чем полстолетия назад. Старик, проследив за взглядом капитана, понял, что речь идет о его оружии, и крепче сжал цевье костлявыми пальцами.

— Спроси его, Кадыржон, много ли кишлачных в банде у Шаха?

— Он говорит, немало.

— Почему же они ушли отсюда, от мирной жизни?

Солдат перевел вопрос. Старик подумал и заговорил:

— Пришельцам трудно понять, что движет людьми наших мест. Но, скажу вам, по доброй воле мало кто из них поменял место у домашнего очага на ложе среди камней гор. Мало кто, уважаемый.

— Он говорит, — перевел Кадыржон, — что нам их трудно понять…

— Погоди, — прервал его капитан. — Ты, смотрю, очень хорошо устроился. Он мне десять слов шлет, ты переводишь пять. Выходит, сам поглощаешь виноградный сок речей тех, с кем беседуешь, а мне кидаешь выжимки, которые не угодны тебе самому. Вот что, друг, давай перестраивайся, или я твою высокую ученость сменяю на обычную добросовестность. Сделай все, чтобы продукт мысли, предназначенный капитану, до него же и доходил.

— Товарищ капитан! — округлив глаза и широко улыбаясь, воскликнул Кадыржон. — Да вы прекрасно говорите! Даже я не сумел бы так сказать, благослови аллах моего командира!

— Даже ты? Ай, молодец! Ты что, все время считал, что ротный умеет только командовать? А он вдруг вышел из послушания и заговорил. Ужас! Ладно, Кадыржон, давай переводи один к одному.

— Есть, перевожу. Он сказал: «Пришельцам трудно понять, что движет людьми наших мест…»

Капитан слушал перевод, поглаживая правую бровь пальцем. Кивал с пониманием.

— Спроси теперь, почему без доброй воли их люди все же служат Шаху? Не проще ли взять и уйти?

— Близость к Шаху сродни близости шеи к лезвию топора, — сказал Шамат. — Ибо сказано: купаться рядом с крокодилом или сосать яд изо рта змеи не опаснее, чем отказаться служить Шаху, быть вблизи от него…

— Что же собой представляет этот Шах? — спросил Курков. — Разговоров о нем много, но я в них еще не разобрался.

— Лицо Шаха перемазано грязью подлости, душа — сажей злобы! — Старик произнес это сурово и резко. — Этот желчный пузырь в шапке величия протянул руку насилия к имуществу слабых и не хочет ее убирать.

Старый Шамат огладил бороду и замолчал. Он обрисовал главаря душманов и был доволен исполненным долгом.

— А что, — заметил Курков, — очень впечатлительно. «Желчный пузырь в шапке величия». Очень… Спасибо, уважаемый. Как я понимаю, Кадыржон, большего он не добавит.

— Я тоже так думаю, — согласился солдат. — Но на всякий случай спрошу.

— Нет, лучше задай вопрос, как в кишлаке отнесутся, если мы Шаха зажмем.

— Укоротить руку насильника, — ответил старик, — значит сохранить розу благоденствия в цветнике радости…

Они стали прощаться.

— Пожелаем вам, уважаемый Шамат, — сказал Курков, — долгих лет жизни, мир вашему дому, благоденствия большой семье.

Он ожидал в ответ слов благодарности, но старик отвечал на пожелание глубоко философски:

— Все в руках аллаха, уважаемые шурави. Не в нашей воле пожеланиями и молитвами убавить или прибавить то, что определено книгой судеб. Жизнь каждого человека — тонкая нить, которую аллах держит в руке. Вы знаете, что будет с вами завтра? Будете живы или умрете?

«Типун тебе на язык», — сказал бы Курков знакомому человеку и тут же бы засмеялся, чтобы убить горький осадок от неприятных слов. Как ни крути, как ни бодрись, а неизбежно озникает осадок. Не раз и не два видел Курков своих солдат перед боем. Те же люди, что были вчера, но в чем-то уже совсем не такие. Они на рубеже, который пролег для них между жизнью и небытием. Холодное ощущение пустоты живет не где-то там, в отдалении, оно рядом, оно внутри каждого, в сердце, в сознании. Это чувство требует общения, толкает людей друг к другу, сбивает в кружок, но в то же время замыкает каждого в себе.

Попрощавшись со старым Шаматом, они пересекли площадь и направились к дукану — оплоту сельской торговли. Сам дукандор — благородный купец Мухаммад Асеф — сидел на крыльце в удобном стуле-раскладушке и дремал. Походил он на большого сытого кота, который поджидает, когда беспечные серые воробьи припрыгают к нему поближе. Что поделаешь, так в жизни ведется — дукандор глазом остер, жадностью лют, счетом силен. Едва тронет рукой товар и уже знает, сколько могут за него дать, сколько нужно запрашивать. Другие пашут, сеют, жнут и молотят, а у дукандора все звенит монетами — раз, два, все пересчитано на афгани и пули, все легло костяшками счетов.

Торговля у дукандора Мухаммада Асефа давно перестала быть бойкой. Маман — кишлак невелик, деньги здесь обываватели — ахали — держат не в мешках, базарные связи война оборвала и порушила, но дело есть дело, и бросать его просто так не достойно уважающего себя мужчины. Бледный, с синевой в глубоких глазницах, дряблощекий, с носом острым и тонким, как клюв удода, днями сидел Мухаммад Асеф у дукана, все видел, запоминал, на жидкий ус накручивал, бородой помахивал.

— Салам алейкум! — пробасил Курков, подойдя к крыльцу дочки. — Как дела ваши, как торговля, уважаемый дукандор?

Урок, преподанный Кадыржоном, он усвоил и теперь уже не старался вопросами прижать человека к стене раньше, чем отработает положенную норму вежливости.

— Мир вам, шурави, — встрепенулся Мухаммад Асеф. — Милостив и справедлив аллах всемогущий. Все идет как надо, дальше будет лучше.

Легким движением дукандор погладил себя по щекам. Потом вскинул руки, потряс ими, чтобы сдвинуть рукава к локтям, протянул обе ладони навстречу капитану.

— Мир вам и почтение, дорогие гости.

— Как идет ваша жизнь? — спросил Курков. — Не беспокоит наше соседство?

— Рядом с гнездом орла, — ответил дукандор учтиво, — даже воробей чувствует себя в безопасности.

— Мне говорили, что вы поддерживаете народную власть, — сказал капитан. — Потому хотел бы поговорить с вами откровенно и доверительно.

— Торговля, уважаемый камандан, лучезарное дитя мира. Она становится сиротой, когда страну охватывает война. Поскольку народная власть стоит за мир, я ее поддерживаю всем сердцем.

— Хорошие слова — признак мудрости, уважаемый Мухаммад Асеф. Я знаю, в Кабуле постоянно думают о том, чтобы торговля развивалась, а на вашей благословенной земле, на земле пухтунов и хазарейцев, воцарились бы мир и спокойствие.

— Спокойствие подданным обеспечивает только та власть, которая жертвует своим покоем. Так должно быть. Так и есть. Это нам нравится.

Мухаммад Асеф встал, вынес из лавочки два раскладных кресла и поставил их для гостей. Они уселись под навесом и продолжили разговор.

— Нас, — сказал Курков, — привела к вам дорога дружбы. — Он старался говорить образно, на восточный манер — понятно и красиво. Строить такие фразы, как ему казалось, не составляло особых трудностей. Нужен был только некоторый навык, и он его приобретал. — У соседей всегда возникают взаимные обязанности. Чем бы мы, уважаемый Мухаммад Асеф, могли помочь кишлаку?

Дукандор стал долго и обстоятельно объяснять, какое значение имеет в их жизни мост через поток, и потом столь же дотошно начал убеждать капитана, что самой большой помощью мог бы стать ремонт моста. Курков сразу понял, к чему поведет разговор дукандор, и слушал его вполуха. В тот момент его больше интересовала личность Шаха, чья банда в последнее время активизировала свои действия в прилегавшем к «зеленке» горном районе. И капитан ждал момента, когда дукандор изложит свою просьбу, чтобы спросить о главном. Наконец он улучил момент.

— Вы, уважаемый Мухаммад Асеф, человек мудрый, — сказал он, и Кадыржон с удивлением посмотрел на командира, которого впервые видел в роли местного дипломата. — Ваше мнение для нас очень ценно. Скажите, каким вам представляется Шах? При этом замечу сразу: если вы не хотите говорить, пусть вопрос остается без ответа.

Дукандор качнул птичьим носом и иронически усмехнулся:

— Шип правды в вопросе опасен двуличием. Я отвечу вам, уважаемый. Ступивший на путь насилия Шах не дарит встречным людям сладостей. На его сердце чекан фальшивой монеты.

— Хорошо. Но почему к нему идут люди? И в том числе из кишлака Маман?

— Человек, упавший на горячую сковородку, вынужден плясать, чтобы не сжечь пятки.

— А если мы поможем вам избавиться от тех, кто под этой сковородой разводит огонь?

Дукандор провел ладонями по щекам, пробормотал хвалу аллаху.

— Мы знаем, что вы, шурави, встали щитом народа под стрелами бедствий. И такой щит благо для нас, для нашей жизни и торговли. Ашрары, как голодные волки, протянули лапы насилия к плодам плодородия. Они верят, что, насылая мучения на страну отцов, творят благо народу и вере. Об этом и говорится языком обмана на перекрестках лжи.

— Люди верят в то, что говорят ашрары?

Дукандор помолчал. Подумал. Ответил с уверенностью признанного мудреца:

— Ростки понимания вырастают из зерен истины. Даже осел, глядя на воду, угадывает, откуда она течет. Ашрары в своем желании безрассудны. Они стараются набросить аркан подчинения на голубой небосвод и злятся, когда он у них соскальзывает. Им кажется, стоит попробовать еще раз — и аркан зацепится.

— Вы правы, уважаемый. В таких случаях у нас говорят: шапкой неба не закроешь. А как вы оцениваете силу Шаха? Опасен ли он? — Подумал и добавил: — Остры ли его зубы?

— Зубы? — спросил дукандор. — Думаю, не в них дело. У аллаха есть много зверей. Паланг — тигр — очень смелый и сильный. Лапой может убить пять быков подряд. Не убивает. Берет из многих лишь одного для себя. Только чтобы съесть. Бабр — лев — большой и отважный хищник. Может убить десять буйволов без труда. Но убивает всегда одного. Чтобы съесть. Паланг и бабр — звери свирепые и благородные одновременно. Охота для них не забава — хоши, а способ жизни. Совсем по-иному живет зверь горг — волк. Он злой, жестокий. В нем нет благородства. Как ни велика бывает отара овец, если зверь горг ворвется в нее, то перережет всю. Пилагар, дарренда, залем — хитрый, хищный, злой зверь горг. Истину скажу вам: Шах — это человек с душой волка. Обереги аллах нас от его взора и его дыхания. Да будет удача на стороне шекарчи — охотника.

— Почему правительственным войскам не удается сразу разбить Шаха? — спросил Курков. — Скажите, как думаете, Мухаммад Асеф?

— Много смертей от клинка возмездия видели наша долина и наши горы. Не раз правительственные войска угрожали Шаху. Но сколько бы голов ни упало в битве с плеч сартеров, победы не будет, пока цела голова самого Шаха.

— Значит, его можно победить?

— Смелости дозволено все. Трусость умеет только бояться.

— Значит, можно, — заключил Курков. — А будет ли такая победа угодна аллаху?

— Опасный вопрос, — предупредил Кадыржон. — Что, если вам скажут: не угодна? Мы откажемся воевать?

— Я постараюсь его переубедить, — ответил капитан. — Мне нужно создать здесь правильное общественное мнение. Это не менее важно, чем воевать. Переведи мой вопрос.

Дукандор выслушал солдата со вниманием. Ответил:

— Грехи Шаха столь велики, что, попав в ад последним, он ступит в огонь мучений первым из всех.

— Он сказал, — перевел Кадыржон, — что такая победа будет угодна.

Капитан улыбнулся.

— Ну вот, — сказал он. — А ты, брат, боялся. Теперь спроси, что он посоветует своим соседям.

Дукандор прослушал вопрос с торжественной серьезностью. Ему льстило, что русский капитан с таким интересом и вниманием выслушал его суждения, и теперь старался не уронить себя необдуманным словом.

— Мне трудно судить, уважаемый, как должна идти служба доблестных сарбазов красной звезды на нашей земле. Но я и мои соседи, все мы, — дукандор круговым движением руки очертил край окоема, — говорим о том или молчим, ждем мира, нуждаемся в покое и защите. Под грохот пушек не гнездятся птицы. Пороховой дым убивает листья цветущего граната. Торговля иссякает на дорогах, по которым гуляет грабеж. Поэтому расскажу я вам о том, что слыхал из уст отца своего, благородного Исмаил-хана. А ему эту историю передал Рахим из Мазари-Шерифа, который сам услыхал ее от Ибадуллы Честного…

— Постой, — перебил Кадыржона Курков. — В каком смысле честного?

— Моя ошибка, товарищ капитан, — признался солдат. — Звали этого человека Ибадулла Садек. «Садек» значит «честный». Вот я и перевел, хотя этого делать не стоило: имя есть имя.

— Слушаю вас, уважаемый, — сказал Курков, вновь обращая взгляд к Мухаммаду Асефу.

Дукандор огладил бороду и повел рассказ дальше. Он говорил, чуть растягивая слова, будто помогал звукам летать плавно и делаться более выразительными.

— И поведали они нам, что в давние времена в этих краях стояла могучая крепость. Стояла грозно, пугая врагов неприступностью. Неустрашимая, она закрывала путь в наши земли тем, кто мечом силы старался завладеть богатствами труда. Не раз старый разбойник хан Даулет пытался взять крепость и открыть себе путь в наши земли. Однажды, в который уже раз, он собрал войско разбоя и повел его на штурм наших стен. И вышло не так, как хотел хан. Закинул он сеть на золотую рыбку победы и славы, а вытащил зеленую лягушку бесчестияи поражения. Только в мире все преходяще — и богатство, и разум, и сила. Беспечность побед и успехов губит самонадеянных. После поражения хана Даулета крепость стала прибежищем похвальбы и самолюбования. Военачальники тешили души свои пирами. Воины победы забросили мечи возмездия в сырые углы равнодушия. И воистину к таким случаям сказано: когда лев дряхлеет, его добычу забирает вонючий шакал. Рука судьбы закладывает ватой беспечности уши самонадеянных. Они не слышат даже колоколов предупреждения и готовят чаши пира в миг, когда надо вострить мечи сражения. Темной ночью сын хана Даулета Акбар — да будет проклято имя этого пожирателя трупов! — привел к стенам крепости отчаянные полки. Не было силы, которая могла бы сдержать напор жадности и злобы. Рухнули стены расслабленности. К утру твердыня была в руках нападавших. Мало того, руки грабежа потянулись дальше, в земли благоденствия. Так чему учит старая история? Она говорит, что лучше месяц бодрствовать и не спать в спокойстве души, чем однажды проснуться в сетях позорного поражения и воинского бесчестия.

— Слушай, Кадыржон, — сказал Курков, когда дукандор окончил рассказ. — Как ты думаешь, есть в его рассказе намек?

— Э, товарищ капитан, — ответил солдат, — на Востоке в каждом слове бывает намек. Глупец из пяти понимает один. Умный в трех словах угадывает смысл шести. А вот мудрец из пяти слов извлекает тот единственный смысл, который нужен ему.

— Постараюсь поступать как мудрец, — сказал капитан.

Разговор их с Мухаммадом Асефом оборвался внезапно. Из узкой улочки на тонконогом гнедом коне выехал всадник — молодой мужчина с черными большими усами и пышной прической. Одет он был непритязательно — в широкие шаровары, в белую рубаху, поверх которой носил красивый, расшитый узорами жилет. Увидев подъехавшего, дукандор вскочил и угодливо согнулся в приветственном поклоне.

— Мир вам, уважаемый Мансур Бехрам, — сказал он, прижимая руку к груди.

— О, Мансур, привет! — воскликнул Кадыржон и протянул руку всаднику. Тот ее пожал и лишь затем, легко вскинув тело, соскочил с коня.

— Мансур, — представился афганец, подходя к капитану, и протянул ему руку.

Курков с интересом смотрел на приехавшего. Среднего роста — метр семьдесят, не больше. Красивый профиль, гордый, уверенный взгляд. Рукопожатие резкое, твердое.

— Мансур — хороший волейболист, — сказал Кадыржон Куркову. — Иногда приходит к нам поиграть.

Афганец понял, улыбнулся и сказал, указывая пальцем себе на грудь:

— Валибал. Я.

— Кто он? — спросил Курков Кадыржона. — Чем занимается?

Солдат перевел вопрос Мансуру. Тот заговорил быстро, горячо. Курков уловил несколько раз повторенное слово «таджер».

— Он торговец, — перевел ответ Кадыржон. — Ездит по разным местам. Торгует. Сюда привозит товары дукандору Мухаммад Асефу.

— Таджер — это торговец? — спросил капитан.

— Так точно. Таджерат — торговля.

В это время афганец что-то сказал солдату. Тот выслушал, кивнул.

— Мансур спрашивает, кто вы есть. Можно, я отвечу?

— Почему «можно»? — удивился Курков. — Нужно. Мы ведь теперь будем жить рядом. Пусть знают своих соседей.

Кадыржон сказал несколько слов Мансуру. Тот выслушал, покачал головой, ответил.

— Что он? — спросил Курков.

— Говорит, ему жаль, что уехал капитан Макарчук. Говорит, хороший был командир.

— Спроси, Кадыржон, как у него идет торговля? Не опасно ему на дорогах? Ведь шалят душманы.

— Он говорит, — перевел солдат, — что торговля идет нормально. Ездить он не боится. В кишлаках его люди знают, в обиду не дают. Да и сам он за себя постоять может.

Словно демонстрируя свои боевые возможности, Мансур достал из-под жилетки оружие. То был старенький, видавший виды револьвер системы «наган» русского производства.

— Карош, — сказал Мансур и белозубо улыбнулся. Нагнувшись, он взял пустую бутылку из стоявшего рядом с верандой ящика. Подержал на ладони, понянчил, покачал, потом резко вскинул. Бутылка взлетела вверх дном. Мансур поднял наган, почти не целясь, нажал на спуск. Хлопнул выстрел. Над его головой светлыми искрами брызнули стекла. Бутылка с выбитым дном упала на кучу мусора.

— Карош? — спросил Мансур и опять засмеялся. Только глаза его оставались холодными, зоркими.

— Хорошо, — согласился капитан. — Хуб аст! А'ла!

Мансур протянул ему свой наган и взял из ящика еще одну бутылку. Показал, что собирается ее подбросить. Сказал ободряюще:

— Давай, давай, камандан!

Курков прекрасно понимал, что подобного рода штучки не просто высокая меткость, но и плод трюкачества. Надо уметь швырнуть бутылку так, чтобы донышко ее находилось в воздухе в положении, удобном для попадания. Коли так, то повторить фокус без специальных тренировок нет никаких шансов. Да и оружие ему предлагали чужое, незнакомое, непривычное. И он отрицательно покачал головой.

— Может, попробуете? — предложил с небольшой подковыркой Кадыржон.

Мансур уловил, о чем переводчик сказал капитану, и засмеялся ободряюще:

— Давай! Карош, камандан!

Куркова так и подмывало продемонстрировать умение. Он знал, что разнесет бутылку, это точно. Тем не менее он сумел удержаться. Он даже не догадывался, что Мансур понял его по-своему, с долей удивления и уважения. Не каждый может в такую минуту сдержать внезапный порыв самолюбия, не поддаться азарту. На такое способен только человек волевой, самостоятельный, способный презреть чужую усмешку и пойти своим собственным путем. Мансур оценил волю капитана сразу. И все же, чтобы еще раз подзадорить его, подкинул бутылку. Фокус удался и на этот раз.

— Как ему сказать «молодец»? — спросил капитан Кадыржона.

Тот подумал.

— Точно трудно перевести. Но вы скажите «африн!».

— Африн, Мансур! — произнес Курков и показал афганцу большой палец. — Тир андаз — снайпер!

Похвала пришлась Мансуру по душе, и он, убирая оружие за пояс, светился от удовольствия.

— Таким парням, как вы, Мансур, — продолжил свою мысль Курков, — совсем нетрудно привести Шаха в порядок.

Когда Кадыржон перевел, Мансур засмеялся.

— Нет, камандан, это нелегко. Я маленький человек. Шах — большой. — Для наглядности он раздвинул пальцы правой руки и показал свои размеры. Потом продемонстрировал величину Шаха, для чего развел вверх и вниз ладони рук. — Еще Шах очень смелый. Очень-очень. Его однажды преследовали солдаты, царандоя. День гнались. Несколько раз стреляли наверняка. И все же Шах их побил. Он остановился за поворотом карниза на скале, всадил нож в брюхо первому, застрелил второго. Третий испугался и сам упал со скалы. Вот такой Шах. Это все люди знают.

— Выходит, он удачливый, — заметил Курков.

— Нет, камандан, просто аллах его хранит.

— Вы верите в бога?

— О аллах, могучий и милосердный! Как можно не верить в него? Белое облако божественной милости дарит людям дождь в злую засуху, а гнев божий выжигает дочерна зеленое поле. На все воля аллаха!

— Значит, все, кто с душманами, верят, что ведут борьбу за веру?

— Воистину так. Пыль битвы затянула небо. Это всадники веры скачут.

— Разве ваша вера в опасности?

— Вовсе нет, камандан. Крепость небесной сферы неодолима для всадников земли. Безверию никогда не одолеть ислам.

— Тогда зачем сражаться, если небесную крепость веры никому не одолеть?

Кадыржон перевел. Мансур ответил не задумываясь:

— Когда вера под угрозой, ее защита угодна аллаху. Ибо сказано в Книге: не испытавшему трудностей не достанется сокровище. Вот и гонят правоверные коней подвижничества на ристалище веры.

— Философский у нас разговор, — заметил Курков, обращаясь к Кадыржону. — Ни «да», ни «нет» не произносится, только «или-или».

— Э, — улыбаясь, ответил Кадыржон, — это Восток. Есть здесь такая мудрость. Слушайте. Если девушка говорит парню «нет», это означает «может быть». Если она говорит «может быть», это значит «да». Если девушка говорит «да», то какая она девушка? Если человек Востока говорит «да», это скорее всего «может быть». Если он скажет «может быть», надо понимать, что сказано «нет». Если человек Востока произнесет «нет», то какой же он человек Востока?

— Усложняешь, братец, — сказал капитан. — Ни «да», ни «нет» не говорят те, кому выгодно ловчить. Ну ладно, сейчас нам не до споров. Лучше спроси, где у банды Шаха логово? Может, хоть это таджер знает.

— Нет, — ответил Мансур, — не знаю. Но, думаю, не так далеко. Один рабат, наверное. Три-четыре фарсаха, камандан.

Для большей наглядности он показал пальцы, сперва один, потом четыре.

Кадыржон перевел.

— Спасибо, — засмеялся капитан. — Перевел толково. Теперь мне все ясно. Остается выяснить, что такое «рабат», что такое «фарсах». Все другое вполне понятно.

— Фарсах, — сказал Кадыржон, — это сколько верблюд под грузом за час проходит. Считают, что шесть километров. Примерно.

— А ты спроси Мансура. Он скажет точно. Кадыржон улыбнулся:

— Он нам объяснит так: один фарсах — это фарсах. Какие еще километры и зачем?

— Ладно, допустим. А что такое «рабат»?

— Расстояние между двумя караван-сараями. Где-то около двадцати километров. Во всяком случае, не более двадцати пяти.

— Как думаешь, Мансур, — спросил капитан, — есть у душманов в кишлаке свой человек?

— Только глупец будет ходить по миру с завязанными глазами. Слепой всегда ищет себе поводыря.

— Что он сказал? — спросил капитан Кадыржона.

— Он сказал «да», — перевел солдат.

— Спроси еще, как он думает, кто этот человек?

— Разве тот, кто собрался на грабеж, кричит о своем намерении на весь кишлак?

— Он не знает, — перевел солдат.

— Может быть, все-таки подозревает кого-то?

— Дукандор Мухаммад Асеф не любит шурави, но всем хвастает, что ладит с ними. Он человек двуликий. Других я не знаю.

— Странно, — сказал капитан. — Считают, что на Востоке строят фразы витиевато. А вот когда беседую с Мансуром, замечаю, что он очень точно выражает мысль. Почему это? Сколько вам лет, Мансур?

К удивлению Куркова, афганец вдруг напрягся и замкнулся. Глаза его смотрели на капитана пристально и подозрительно, губы поджались. Мансур хотел что-то сказать, но вдруг резко обернулся, отскочил к стене и схватился за рукоятку нагана. Капитан машинально повторил его движения и взял автомат на изготовку. Теперь он увидел, что в конце улицы появился всадник на рыжем коне. Заметив Мансура и военных, стоявших и площади, неизвестный развернул коня и поскакал назад.

— Душман! — хрипло выкрикнул Мансур и бросился к своему скакуну. Скинув повод с бруса коновязи, он гикнул. Конь его резво взял с места. Мансур, ухватившись за луку, уже на ходу легко оттолкнулся носками ног от земли, вскинул вверх легкое тело и оказался в седле. Не чувствуя повода, конь о шел широкой, размашистой рысью. Теперь он видел перед собой чужого удалявшегося коня и, привычный к скачке, набирал скорость.

Курков бегом бросился к машине. Бэтээр стоял за дувалом. На пыльной земле между колес торчали ноги водителя.

— Казаков! — не сдерживая гнева, выкрикнул капитан. — Что у тебя?!

Ноги дернулись, тыловая часть, туго обтянутая застиранными штанами, пошевелилась и стала медленно выползать нарушу. Наконец солдат возник целиком. Поднялся, глянул на командира ясными серыми глазами:

— А ничего, товарищ капитан. Все в норме.

— Зачем же лезешь под машину?

— Гы-ы, — выразил полноту чувств солдат. — Любуюсь.

— Заводи!

— Есть!

Еще минута — и броник сорвался с места.

Указывая направление, капитан махнул рукой в сторону дороги, которая от «зеленки» круто брала в горы.

Замешкавшись у брода, Казаков переключился на первую скорость и вел машину осторожно, будто ощупывая дорогу колесами. Бэтээр шел рывками, то и дело подскакивая на крупных камнях.

Когда выбрались на грунтовую дорогу, всадников на ней уже не было видно.

— Жми! — приказал капитан. — Прямо!

Водитель вдавил педаль до упора. Машина взревела и рванулась по дороге.

Капитан дослал патрон в патронник, щелкнул предохранителем и положил автомат на колени.

Казаков твердо сжимал руль. Он сидел на своем месте, как высеченный из камня, и напряженно следил за дорогой.

— Казаков, — произнес капитан сквозь зубы, чтобы не прикусить язык на тряских колдобинах, — еще раз заползешь без нужды под броник — сниму с машины. У меня на баранку очередь.

— Люблю туда заглядывать, — признался солдат. — Приятно видеть, в каких руках машина. Кто другой ее так содержать будет?

— Ну, братец, ты нахал! — сказал капитан и засмеялся. — Но запомни: без нужды под машину не лазь!

Дорога разветвлялась в трех направлениях.

— Куда? — спросил Казаков.

— Стой! — приказал капитан. — Оглядимся…

Мансур, преследуя душмана, свернул на левую развилку. «Го, го, го!» — подгонял он коня. Не беря в руки повода, он управлял скакуном только движениями шенкелей. Сам пристально следил за удалявшимся всадником, который круто полосовал своего коня короткой плеткой — камчой.

Далеко позади остался Маман. Окончилась живая плетенка арыков — мокрых артерий «зеленки». Под ногами скакуна хрустела каменная крошка предгорий.

Сами горы, словно наступая, приподнимали вершины и гребни над горизонтом.

Конь, скакавший впереди, начал сдавать. Скакун Мансура надбавил ходу.

Расстояние между всадниками сокращалось. И тогда, резко осадив коня, первый всадник спрыгнул на землю. Бросившись на колено, он полоснул в преследователя из автомата.

Мансур, заметив, что противник остановился, высвободил ноги из стремян и тоже соскочил с коня. Лежа на земле, он поудобнее примостил наган. Выстрел щелкнул легкий, едва слышный. Душман сразу перестал стрелять и неожиданно встал во весь рост. Какое-то мгновение он стоял, потом, словно в замедленном фильме, опустил руки, державшие автомат, выронил его и, не сгибаясь, будто подрубленный столб, рухнул на землю…

Когда подкатил бронетранспортер, Мансур стоял над убитым, держа в руке поводья двух коней.

Душман лежал у его ног на боку, привалившись лицом к плоскому серому камню.

— Метко, — сказал Курков. — Метко… Только, может, стоило брать живым?

— Мертвый враг — лучше, — сказал Мансур спокойно, поднял автомат и подал его капитану. — Это возьмите.

Вечером, оценивая события прошедшего дня. Курков сказал Кадыржону:

— Слушай, тебе не показалось, что, когда я спросил Мансура о возрасте, он как-то заершился? В чем дело, как думаешь?

Солдат загадочно улыбнулся.

— Все нормально, товарищ капитан. Восток — это Восток…

— Ты мне мистику не разводи. Если у явления есть причина, ее можно понять. Вот и выкладывай причины.

— Есть, выкладывать причины, — обиженно протянул солдат.

— Эк тебя задело! Плохо, Кадыржон, плохо. Шип обиды всегда отравлен ядом неблагодарности. Так я формулирую?

— Очень так. Постараюсь запомнить. Выражение красивое.

— Не ломай голову. Я тебе дам книжку, где таких мудростей на двести страниц мелким шрифтом. А теперь отвечай, почему он забеспокоился? Я не так вопрос задал ему?

— На Востоке, товарищ капитан, главное не сам вопрос. Куда важнее бывает понять, с какой целью его задают. Только тогда ответ будет правильным. Рассказывают, что один гадальщик не угодил падишаху своими пророчествами. Тот его и спросил: «Сколько ты намерен прожить, мой звездочет?» Как ответить на такое, если не понял, с какой целью задан вопрос? Сказать: «Буду жить долго» — плохо. Падишах мог рассмеяться и заявить: «Какой же ты предсказатель, если не знаешь, что через минуту тебе снесут голову?» Сказать «не знаю»… Падишах на это мог ответить так: «Значит, я лучший предсказатель. Тебе осталось жить ровно час». Но звездочет на самом деле был мудрым. Он понял, как надо строить ответ, и сказал: «О великий и лучезарный властитель части вселенной, которая дарована тебе самим аллахом. Расположение звезд связало наши судьбы так, что я помру ровно за два дня до твоей кончины».

— Поучительно, Кадыржон. Но я не падишах и спрашивал Мансура всего лишь о возрасте. Какой скрытый смысл можно вложить в такой вопрос?

— Откуда я знаю — какой? Понимание смысла зависит от того, кому вопрос задан. Например, китайцы считают, что правильнее всех предсказывают погоду лягушки. И вот спросите китайца о том, какая будет завтра погода? Наверняка один обидится, другой насторожится. Может быть, вы намекаете, что видите в них лягушку?

— Ну, брат, — выдохнул изумленно Курков. — Поистине век живи, век глупым будешь… А все же, какую опасность ты сам улавливаешь в вопросе о возрасте?

— Какую? Да может, вы решили, что у Мансура ума маловато, что он чего-то не заметил в разговоре с вами. Вот он и насторожился.

— Чем дальше в лес, тем больше убеждаюсь: Восток — дело тонкое. Как же тогда мне следовало спросить его о возрасте?

— Прежде всего, товарищ капитан, надо иметь в виду: любопытство на Востоке не в почете. А если уж спрашивать о чем-то, то лучше делать вид, будто подтверждаете свои мысли. Например, вы видите: Мансур не стар. Совсем не стар. Значит, можно было сказать: «Воистину не седины делают человека мудрым, а один лишь ум. — И потом спросить: — Сколько вам лет, уважаемый Мансур?» Ему бы на такой вопрос одно удовольствие ответить.

— Слушай, Кадыржон! Мудрый наставник — счастье для учеников. Откуда в тебе столько понимания?

— Я сам человек Востока.

— Тогда откуда ты такой появился в роте?

— Пути воинов, товарищ капитан, размечены в книге судеб Генерального штаба. Пришла в округ разнарядка, и ноги мои вступили в стремя боевой жизни.

— Плохо, брат, с тобой обошлись. Будь моя власть, я бы тебе дал лейтенанта и работу по плечу.

— Спасибо, но, видать, нет в таких людях, как я, потребности. Разве в министерстве знают, на каких языках говорят в Афганистане? Или об этом знает майор в военкомате, который все твердил: «И на грудь четвертого человека коси глаз!»

— Все, Кадыржон, пора отдыхать… Да, кстати, какой у нас нынче месяц?

— Смотря для кого. По нашему календарю — июль. Для пухтунов — конец чунгаша, начало змарая. Для тех, кто говорит на дари, — саратан, за которым последует асад. Это значит, как говорят астрономы, что солнце переходит из созвездия Рака в созвездие Льва.

— Ну, брат, — сказал Курков, — ты сегодня буквально растешь в моих глазах. Встань вон на табуретку, я хоть раз взгляну на тебя снизу вверх.

— Рад стараться, — ответил Кадыржон с той же долей иронии. — Но на табуретку не надо.

— Молодец! — похвалил капитан. — Скромность присуща льву. Как там у нас теперь лев зовется? Бабр? Верно? Но учти, скидок на твою гениальность не будет. Подавать в трудный момент команду «ослов и ученых на середину» у меня нет возможности. Поэтому завтра с утра займемся боевой подготовкой.

7

С высоты безлесого кряжа — вокруг только голые камни и бурая чешуйчатая щебенка в осыпях — перед наемниками открылась узкая лощина. Она тянулась с востока на запад, угрюмая, неприветливая. По обеим сторонам быстрого потока к кручам тесно лепились серые, как гнезда ласточек, домики кишлака. На всем здесь лежала печать уныния и бедности. Лишь на узкой полоске намытой водой земли стояли два дома побогаче — их окружали небольшие сады.

— Мы пришли, господа, — объявил доверенный мистера Сингха проводник Аманулла, который сопровождал наемников. — Слава аллаху, охранившему нас в пути!

Группа втянулась на узкую, едва заметную тропу, петлями упавшую на крутой склон. Но только через час утомительного спуска они достигли цели, казавшейся столь близкой.

Несколько раз путников останавливали гортанные окрики караульных. Аманулла тут же отвечал на них, выкрикивая непонятные слова. Их пропускали, но всякий раз Роджерс обращал внимание, что заставы посажены в скалах с большим смыслом и, доводись им открыть огонь, сопротивление тех, кто находился на тропе, было бы бесполезным.

Курт, к собственному великому удивлению, за время пути сильно устал. Он чувствовал, что, появись нужда идти еще час или чуть больше, сделать этого он не сможет. «Чертовы горы, — бормотал Мертвоголовый, подбадривая себя. — Чертовы туземцы, будь вы прокляты, азиаты, с вашими гребаными войнами и заботами! Будь вы прокляты!» Он еще задолго до боевого дела утратил свой пыл, и только привычка точно выполнять пункты контракта понуждала его продолжать начатое.

Леблана выматывало другое. Он по заданию Роджерса обеспечивал безопасность группы с тыла и все время приглядывал за проводниками и носильщиками, которые их сопровождали. Поначалу, пока двигались по долине, делать это было нетрудно, но едва вышли на скальные тропы. Француз понял — все его искусство здесь ни к чему. При желании любой бандит, засевший в скалах, мог перещелкать группу поодиночке, как куропаток.

Роджерс, который всю сложность обстановки и ее неуправляемость понял еще при разговоре с мистером Сингхом, положился на случай и потому держался бодрее своих партнеров. Во всяком случае, ему так казалось самому.

Пройдя по тропе вдоль всего кишлака, наемники приблизились к богатому дому, на который обратили внимание еще с вершины кряжа.

— Здесь, — сказал Аманулла и показал на шаткий мосток, который им предстояло перейти, чтобы попасть к усадьбе.

Затем они миновали калитку, вделанную в стену высокого, почти крепостного забора. Роджерс обратил внимание, что дерево створок, старое, почерневшее от времени, некогда было покрыто богатой резьбой. Сейчас узор стерся, но еще угадывались линии красивого орнамента.

Войдя во двор, наемники увидели дом с деревянной верандой, окруженный плодовыми деревьями. Три боевика — охрана — сидели на земле у стены. Между колен они держали новенькие автоматы с белыми тополевыми прикладами. Увидев незнакомцев, боевики ничем не выдали ни беспокойства, ни любопытства. Роджерс понял — они предупреждены о прибытии гостей. Значит, связь внутренней охраны с наружными постами работала нормально. Это Роджерсу профессионально понравилось.

Гостей встретил на крыльце благообразный седобородый, но явно еще не очень старый мужчина. Держался он спокойно, с большим достоинством и независимостью.

— Мулави Хади Мухамеддин, — представил его Аманулла. — Духовный вождь бригады амера Шаха. — И тут же что-то сказал Мухамеддину. Тот внимательно выслушал, слегка склонил голову и спокойным, ленивым голосом, чуть растягивая звуки, бросил несколько фраз. Затем, не обращая внимания на гостей, удалился.

Это произошло так быстро, что Роджерс, собиравшийся задать Мухамеддину вопрос, не успел раскрыть рта.

— Уважаемый мулави Мухамеддин, — сказал Аманулла, — считает, что гости после трудной дороги должны хорошо отдохнуть. Он ушел отсюда, чтобы гости чувствовали здесь себя хозяевами.

— Да, — возразил Роджерс, — но у нас были вопросы.

— Прошу вас, уважаемый мистер Лайтинг, — пропел Аманулла. — Сберегите свое любопытство до завтрашнего дня. Проходите в гостиную. Сейчас принесут еду. Все уже готово. Вас здесь ждали.

— Еда — это хорошо, — возразил Роджерс ворчливо. — Но у нас мало времени. — Он взглянул на наручные часы, словно дело действительно шло о каких-то дефицитных минутах. — Я хотел видеть командира бригады сейчас.

— Мистер Лайтинг, не надо спешить. Только один аллах знает, у кого из нас сколько времени. Часы — игрушка людей, время — достояние аллаха.

Лицо Амануллы осветилось широкой, очень дружеской, располагающей улыбкой. Он прижал обе руки к груди, показывая сердечность своих чувств, и медоточиво договорил:

— Амер Шах будет здесь только завтра. Он большой человек, господа. И дела у него большие. Вам придется подождать.

Ужин был обильный и вкусный. Это несколько улучшило настроение наемников. Поев, они стали устраиваться на отдых.

Укладывались в гостиной не раздеваясь, так чтобы в любой момент быть готовыми ко всему. Оказавшись в логове моджахедов, никто — ни Роджерс, ни Леблан, ни Курт — ни разу не вспомнил о том, что пресса их стран именует этих боевиков «борцами за свободу», «воинами веры». Трескотня политиков здесь не звучала. Все трое знали истинную цену тем, с кем должны были идти на дело и соответственно с этим принимали меры безопасности.

Леблан, заснувший быстро и глубоко, пробудился от непонятного беспокойства. В комнате было тихо и темно. Лишь в своем углу изредка постанывал Мертвоголовый. С минуту Француз лежал, открыв глаза, и старался понять, что прервало его сон. Разобрался в этом довольно быстро. Надоедливая блоха забралась к нему под брючину, прокралась под колено и стала безжалостно грызть ногу. Несколько раз Леблан пытался поймать верткое насекомое, но оно благополучно ускользало и затаивалось. Выждав, когда человек успокоится, блоха возвращалась на облюбованную позицию и опять кусалась.

Леблан понял, что заснуть не сможет. Он встал и вышел из дома на свежий воздух. Остановился на айване — деревянной веранде. Увидел тень часового, который стоял под шелковицей. Сошел со ступенек, чтобы пройтись, но тут же услыхал предупреждающий оклик: «Эджаза нест!» Понял: дальше ему идти не позволят. Выругался про себя, но перечить не стал. Вернулся на крыльцо.

Небо, усыпанное звездами, дышало холодом. С гор тянул пронизывающий ветерок, и Леблану стало зябко. Он защелкнул до горла молнию куртки и поднял голову. Хотел найти на черном пологе Канопус — звезду, которую считал своим южным талисманом. Однако увидеть ее не сумел. Горы, сжимавшие ущелье, позволяли разглядеть только те звезды, которые оказались над головой.

Снизу, из двора, донеслись звуки разговора. Леблан пригляделся и увидел у калитки еще двух боевиков. Двор охранялся бдительно и плотно. Значит, люди, обитавшие здесь, достаточно серьезны и не считаться с ними нельзя.

Постояв еще минуты три, Леблан озяб и ушел в дом. До утра он спокойно спал. Лагерь охранялся надежно, стража бодрствовала, не смыкала глаз.

Утром в комнате наемников первым появился Аманулла. Вежливо поклонившись, он поинтересовался самочувствием гостей, спросил, как они спали. Отдельно выяснил, не было ли какой-нибудь особой нужды у высокочтимого месье Дюпре, чем продемонстрировал знание подробностей незапланированного ночного гулянья Леблана. На вопрос Роджерса, когда они смогут увидеть амера Шаха, Аманулла высокопарно возвестил:

— Насколько мне известно, джентльмены, саркарда спешит на встречу с вами с той же силой желания, которая переполняет ваши души. И раз встреча не произошла до сих пор, на то у амера Шаха есть весомые обстоятельства… Неизвестные причины задержали появление Шаха в Лаш-карикалай до полудня. Наемники, изнывая от безделья, валялись на подушках, когда в гостиную без предупреждения, стремительно распахнув дверь, в сопровождении Амануллы вошел человек.

— Хода ра шукер, — сказал вошедший приветливо и раскрыл руки обнимающим жестом. — Слава богу, уважаемые, вы прибыли. Рад приветствовать вас в благословенном краю, который сам аллах назначил нашей обителью. Здесь — наша крепость. Здесь — наша слава. И все, кто помогает ее приумножать, — наши друзья.

— Это амер Шах, — сказал Аманулла наемникам. — Он прибыл!

Вошедший протянул Роджерсу руку. Тот пожал поданную ему ладонь и, не выпуская ее несколько мгновений, с интересом разглядывал лицо амера. Обратил внимание на проницательные, злые глаза, на черные щегольские усы, пышную шевелюру. Поджарый, без грамма лишнего веса, должно быть, привычный к большим переходам, к ночевкам под открытым небом — там, где удавалось сделать привал, Шах выглядел настоящим воином — выносливым, упорным, безжалостным. От него остро пахло конским потом. Так обычно пахнут жокеи после многомильной гонки. Должно быть, уже с утра амер находился в седле и прибыл сюда издалека. Тем не менее он выглядел свежо и бодро.

— Как вас встретили в моем доме, уважаемые гости? — спросил Шах и открыл в улыбке белые зубы. — Хорошо ли вам спалось? Сыты ли вы?

— Благодарю вас, уважаемый, — ответил Роджерс. — Мы хорошо отдохнули. Нам удобно было в вашем доме. Мы сыты. А теперь прошу нас извинить: время не терпит. Может быть, мы сразу приступим к делу?

Стараясь сгладить дикую по восточным понятиям невежливость гостей, Аманулла поспешил извиниться перед Шахом.

— Грубость чужеземцев, — сказал он вкрадчиво, — в мире общеизвестна, мой генерал. Но это их грех, за который им же и уготована кара. Законы гостеприимства неведомы кафирам. И потом, та высшая сила, которой аллах непосредственно внушает свои повеления, поставила их в жесткие рамки времени. И если нам, правоверным, аллах даровал вечность для размышлений и счастья, то прибывшим сюда амрикайи этого бесценного дара не дано. Они живут в нехватке времени.

Степенный порядок мехманнавази — гостеприимства — ломался в угоду прибывшим в Лашкарикалай иностранцам — хареджи амрикайи, как считал Шах — американцам.

— С неверными спорить — хлебать навоз, — сказал Шах, вежливо улыбаясь. — Проще бывает их всех поубивать! И это мы сделаем. Сперва разберемся с русскими, потом займемся американцами…

Аманулла смотрел на Шаха с удивлением. Тот, насладившись растерянностью переводчика, предложил:

— Этого кафирам можно не объяснять.

— Начнем? — спросил Роджерс.

— Начинайте, — сказал Аманулла. — Господин амер Шах готов.

— Вы считаете, — спросил Леблан язвительно, — что здесь все готово? Жрать на полу я еще умею, но работать с картами, ползая в доме на брюхе, не хочу!

— Слушайте, — сказал Роджерс, — надеюсь, здесь стол найдется?

Шах, скрывая язвительную усмешку, вышел и отдал распоряжения. Минут через десять два моджахеда внесли в комнату и поставили посередине железную бочку. На нее положили широкий щит, сколоченный из досок. Получилось нечто, напоминающее стол. Роджерс подошел, потрогал щит, проверил его на прочность и лишь потом выложил свои карты, схемы, фотографии.

Шах с интересом и вместе с тем с изрядной долей презрения разглядывал бумажные запасы наемников. Эти переплетения линий и знаков, нанесенные старательными людьми на бумагу, ни о чем ему не говорили, ничего не напоминали. Аллах создал землю, с ее богатством и разнообразием, живой и запоминающейся. Горы Хазараджата, ущелье Гилменда, пересыхающее русло Гардеза, горная чаша озера Навур, проход Хайбера, крутой горб Мамана, подземные галереи кяризов — все это Шах видел, знал, и ему казалось смешной потуга тех, кто делал вид, будто способен на плоском листе отобразить, а потом узреть величие вселенной — джаханы.

Роджерс по мутному взгляду, которым Шах обозревал топографические карты, понял, кто перед ним стоит и как с ним нужно вести разговор.

— Попрошу вас, господин Шах, — сказал Роджерс, — доложите нам обстановку на участке бригады. Подробно и последовательно. Шаг за шагом, которые мы должны будем сделать от Лашкарикалая до горы Маман.

Аманулла старательно перевел слова Роджерса, несколько смягчая их волевое звучание принятыми на Востоке вежливостями. Однако Шах уловил главное — ему приказывали.

Презрительно скривив губы, он ответил:

— У вас, фаренги, дьявольский аппетит. Но вместо того, чтобы жевать самим, вы рассчитываете на чужие зубы. Только так не бывает, господа, чтобы одни жевали, а проглатывали другие. Я думаю, мы сами сумеем разобраться с горой Маман. А вы посмотрите, как мы это сделаем.

Аманулле незачем было выковыривать перец из лепешки, предназначенной англичанину. И он перевел ответ слово в слово: пусть проглотит.

Роджерс на своем веку повидал немало строптивцев и наглецов. Больше того, он был убежден, что все эти азиаты и черные, с которыми ему постоянно приходилось иметь дело, другими и не бывают. Такие понимают только силу и подчиняются одному кнуту. Лучше, если он пожестче и сделан из кожи носорога.

— Скажите этому генералу, Аманулла, — холодно и жестко потребовал Роджерс, — в этой стране я ничего проглатывать не собираюсь. Нам самим предстоит печь хлеб, который предназначен другим. И потому мне наплевать — так и переведите, — наплевать, что думает генерал о тех, кто стоит над ним и над нами в данном случае.

Роджерс полез в карман и вытащил оттуда крупную серебряную монету. На ладони протянул ее Шаху. Тот осторожно, будто нечто горячее, взял ее пальцами за ребро и внимательно вгляделся в арабские письмена, густо покрывавшие обе стороны кружка. Монета, судя по всему, родилась давно и повидала немало, переходя из рук в руки, из кошелька в кошелек. Рассмотрев монету, столь же осторожным движением Шах протянул ее Роджерсу.

— Мне знаком этот знак, уважаемый, — сказал он сдержанно, и было заметно — наглость амера поблекла, слиняла.

— Тогда вам известно, кто попросил меня залезть в ваши горы.

— Да, я понимаю.

— Так вот, — обратился Роджерс к Аманулле, — скажите этому генералу, что мне наплевать, нравится ему наше присутствие здесь или не нравится. Пусть он запомнит на все время, пока мы тут: приз в этой скачке принадлежит не нам, а тем, кто дал мне известный ему знак. Я лишь исполнитель. Поэтому, если здесь будут артачиться, я просто соберусь и уйду отсюда. Мне лишние заботы не нужны. Сменить коня в этом забеге разрешено и доверено. Мы найдем другую бригаду. Так он называет свое воинство? А что будет дальше — пусть сам раскинет мозгами.

Роджерс блефовал: времени на подготовку операции с новыми силами не оставалось. Шах тоже понимал это, но знак, предъявленный этим ангризи, обязывал его к повиновению. Он проглотил слюну, ощутив во рту неприятную соленость.

— Все будет сделано как надо, — сказал Шах, смиряясь, хотя внутри все кипело в бессильной злобе. Откровенное превосходство над ним, которое кафиры высказывали без стеснения каждым жестом и каждым словом, больно било по самолюбию. Сколько он сделал для того, чтобы ощущать себя вольным и независимым. Сколько препятствий убрал с пути, сколько людей смел с земли, когда видел в них угрозу собственной власти, своему растущему величию. И вот выясняется, что все его достижения зыбки и призрачны. Он, амер э лева — командир бригады, который держит в кулаке всю округу, оказывается, обязан подчиняться не только тем, кто его поддерживает оружием и деньгами, но и тем, кто всякий раз приходит сюда к нему с чужой стороны. Значит, это правда, что собака раба должна смирять нрав не только перед своим хозяином, но и перед господами его. Сейчас бы взять и порубить всех этих фаренги, как мастера плова рубят морковку — зардак, прежде чем бросить ее в котел. Порубить бы, да нельзя!

Шах ясно понимал свое бессилие. Понимал, свирепел, но знал — ничего не поделаешь. Те, кто послал сюда этих проклятых ангризи, слишком сильны и влиятельны. Попробуй он воспротивься им, и его раздавят в одночасье, а прах развеют по ветру. Жар безысходной злобы плеснул в лицо, когда он вспомнил, как туран Сулейман напомнил ему слова Гилани: «Осел, сын осла». О аллах! Осел, сын осла! Будь проклят этот Гилани, пожиратель трупов! Будь проклят! И тем не менее не подчиниться ему нельзя.

— Что интересует гостей? — усилием воли подавив злые мысли, спросил Шах Амануллу.

— В первую очередь путь, по которому отсюда надо идти к Маману.

Шах обстоятельно — ему вдруг и самому стало доставлять удовольствие то, как хорошо он знает дорогу, как помнит самые сложные места на маршруте, — описывал все, что группа могла встретить в пути.

— Как мы пересечем долину? — поинтересовался Роджерс, обеспокоенный тем, не обнаружат ли их красные на ровной поверхности.

— Мы минуем открытые места по кяризам, — пояснил Шах.

— Что это?

— Кяризы, — ответил Аманулла, — это подземные каналы. Великое чудо Азии. Люди обычно удивляются тому, что над землей. Их восхищают минареты и купола мечетей, орнамент дворцовых росписей. И очень редко кто может оценить гениальность простого, но малозаметного сооружения.

Роджерс с нетерпением ждал, когда иссякнут восторги и последует нужная для дела информация. Однако все свидетельствовало, что кладезь эмоций Амануллы сам по себе не оскудеет. И тогда Роджерс прервал переводчика.

— Господин Аманулла, — сказал он сухо, — я оценю простоту гениального, но мне нужны точные данные. Назовите их.

Аманулла, прерванный на полуслове, на какое-то мгновение утратил дар речи и замер с открытым ртом. Потом растерянно заморгал, не зная, что ответить. Инженерные особенности местных кяризов ему не были известны.

— Спросите амера Шаха, — сдерживая злость, сказал Роджерс. Ему уже порядком надоела эта азиатская бестолковщина, когда дело, на решение которого требовалась одна минута, растягивалось на часы болтовни вокруг него. — Спросите амера, насколько безопасна система кяризов для движения. Какова глубина залегания туннелей, их высота. Какие выходы есть наружу и как часто они встречаются. Только потом я смогу оценить их качество.

Шах подробно, со знанием дела рассказал специалистам о системе кяризов. Оказалось, что подземные туннели, вырытые в глинистом грунте долины, буквально пересекали ее сложной кровеносной сетью во всех направлениях. Безвестные мастера — остады — довольно примитивными инструментами вгрызались в пласты грунта, по которым затем, журча и не испаряясь, вода несла жизнь выжженным солнцем полям.

Леблан, внимательно слушавший объяснения амера, вдруг поймал себя на том, что отвлекся.

Роджерс тем временем с дотошностью инженера-гидростроителя выспрашивал об особенностях водоносной системы «зеленки». И никто из присутствовавших даже не удивился, что мирное творение удивительно талантливых, трудолюбивых рук другие люди рассматривали только как средство, дающее возможность незаметно напасть на третьих.

Война извращает восприятие человеком мира, меняет и его отношение ко всему, что существует вокруг. Канал, несущий воду полям, становится для солдата укрытием и препятствием одновременно. Ночь, дающая право на отдых от трудов праведных, делается временем, удобным для тайных вылазок и нападений.

Леблан неожиданно для себя вдруг осознал, что все его прошлое находится в непримиримом противоречии с созиданием, со всем, что благоустраивает, украшает и делает мир более удобным. Мост над рекой Уанги висел узорами стального кружева, соединяя два берега разорванной глубоким каньоном земли. Вместе с Мертвоголовым Леблан подрядился подорвать сооружение по найму для горнорудной компаний «Дип майнинг корпорейшн». Подряжаясь на диверсию, оба наемника нисколько не интересовались ни тем, для чего потребовалась такая акция, ни тем, что стояло за словом «мост», кроме его роли соединять берега.

Два «специалиста» от побережья океана продрались сквозь джунгли и вышли к мосту со стороны, с какой их меньше всего могли ожидать. Оба несли в вещевых мешках заряды взрывчатки, завернутые в пропитанную парафином бумагу. Трое суток, сидя в зарослях, они терпеливо наблюдали за охраной которая к своим обязанностям относилась довольно небрежно На четвертые сутки, посреди белого дня, когда черный губастый капрал ушел с поста и забрался в хижину из пальмовых листьев подремать, они спокойно заложили заряды под| фермы и, посыпав следы ядовитым порошком, ушли в джунгли. Через полчаса тяжелый взрыв прокатился по каньону. Узорчатые фермы дрогнули, надломились и рухнули с огромной высоты в ущелье.

Дело своих рук Леблан увидел лишь месяц спустя в журнале «Пари-матч». Заголовок, набранный крупными черными буквами, вещал: «Новый акт вандализма».

Из репортажа, прочитанного с интересом, Леблан узнал, что его руками уничтожено удивительное творение инженерного искусства — мост, созданный замечательным архитектором прошлого Алехандро Кастильосом. Тогда это не произвело особого впечатления на Француза. Он считал, что журналисты ради сенсации из любого пустяка могут раздуть мировой пожар. И все же Леблан никогда никому не признался бы в том, что причастен к уничтожению знаменитого виадука. Тайны наемников — под стать тайнам преступного мира мафии.

— Теперь подробнее о подземном ходе на гору, — предложил Роджерс и подал Шаху крупный снимок горы — вид с востока. — Где он здесь?

Шах принял снимок, взял зеленый фломастер, лежавший на бочке, и неумело провел на бумаге вертикальную черту.

— Вот так, — сказал он, довольный своим рисунком. Роджерс усмехнулся, подумав, что амер не часто берет письменные принадлежности в свои руки. Он прекрасно представлял по схемам, которые показывал Сингх, и место входа в туннель, и расположение вертикальной шахты в пространстве горы. Но ему все же хотелось проверить, насколько верны и точны его сведения.

— Попрошу, уважаемый генерал, поточнее. Взяв в руки лист бумаги, Роджерс одним движением нарисовал контур горы.

— В каком месте колодец?

Шах, не задумываясь, чиркнул пальцем по рисунку у самой высокой части Мамана. Роджерс нарисовал в указанном месте две параллельные линии.

— Так?

Шах отрицательно мотнул головой и что-то сказал.

— Он говорит, — перевел Аманулла, — ход кривой, коленчатый, идет вверх по ступеням.

— Сколько человек одновременно могут по нему пройти?

— Один человек с грузом, — ответил Шах. — Дыра довольно узкая. Но если лезть по одному, можно пропустить десять, сто человек. Сколько угодно.

Задав еще несколько вопросов, Роджерс убедился, что его представления о потайном ходе достаточно полны для того, чтобы принимать решение.

— Теперь, господа, слушайте, — сказал он. Все придвинулись к карте. — Начнем одновременно с двух сторон. С одной — шумно, с другой — в полной тишине. Важно взять гарнизон в треугольник. Ваша бригада, генерал, будет атаковать с подъема. Нужно побольше огня и шума на этом участке. Пусть Советы подтянут сюда все свои силы. А здесь, на юге, — Роджерс указал пальцем на место, где линии обозначали колодец, — мы будем сохранять молчание. До решающей минуты.

Аманулла добросовестно перевел. Шах, соглашаясь с планом, кивнул.

— Для основной работы, — продолжал Роджерс, — подтянем сорок человек. По пропускной способности прохода это возможно сделать быстро и тихо. Действовать будем в восемь пятерок. Вить будем с левой руки. Здесь…

Наемники склонились над планом района, вычерченном в крупном масштабе. Шах не соизволил даже пошевелиться. Он стоял чуть поодаль от стратегической бочки Роджерса и с интересом разглядывал ногти на левой руке. Роджерс поморщился, но ничего не сказал.

Твердо нажимая пальцем на бумагу, словно хотел стереть с нее что-то, он провел скругленную линию, показывая направление усилий.

— Здесь потребуется побольше пулеметов и гранатометов. Нужен шквал огня и четыре пятерки. Они вскроют Маман как консервную банку и отогнут крышку в сторону.

— Цифры о силах красных точны? — спросил Леблан. — Я не очень верю местным оценкам.

— Я тоже, мон шер, — ответил Роджерс. — Однако на этот раз все точно. На Мамане сидит обычная рота. Не из лучших. Полного состава по русскому штату. Плюс небольшой радиоцентр. На нем только команда обслуживания. Плюс команда по обслуживанию складов. Особой охраны сверх сил роты на горе нет.

— Месье, — сказал Курт насмешливо, — не будем пугаться. Договорились? Гориллы президента Нунури впечатляли больше. И ко всему, их была целая бригада. Но мы их уделали. Помнишь? Всех!

— Подожди, Курт, — остановил его Леблан. — Пусть все скажет Маэстро.

— Продолжаю. — Роджерс произнес это без повышения голоса. — Есть сведения, что рота на Мамане ослаблена. Две недели назад здесь сменили треть солдат на новых. Шах сам видел тех, что прибыли на пополнение. Юнцы. К тому же рота получила нового командира. Капитан. Скорее всего, зеленый. Выглядит молодо. Видимо, боевого опыта не имеет.

— Насчет боевого опыта, — сказал Леблан. — Кто-нибудь видел досье капитана?

— Видевшие этого офицера говорят, что на его униформе нет наград. Это кое о чем свидетельствует.

— Может быть, он. просто не носит их?

— Не смеши меня, Анри. Русские носят все, что можно навесить на свое обмундирование. Их генералы обшиты цветными ленточками, как куклы на ярмарке. Они это очень любят.

— Капитана можно не принимать во внимание, — подвел итог Курт. — Как говорят, если бог даст барана, то дьявол обязательно подарит нож, чтобы его прирезать.

— Оставь, Курт, — предупредил Леблан. — Учитывать надо все.

Шах что-то сказал Аманулле и тот перевел:

— Амер считает, что нового командира надо иметь в виду особо.

— Почему? — спросил Роджерс. — Есть причины?

— Старый, — заметил Шах многозначительно, — был просто солдат. Большое ружье. Он никогда не задавал людям вопросов и ничего не менял. Он стрелял, когда видел цель. Хорошо стрелял. Правда, поначалу стрелял, думал потом. Новый совсем другой. Он думает все время. И задает вопросы. Такой не очень хорош. Совсем не хорош. Ко всему, много видит.

— Что, — спросил Мертвоголовый с усмешкой, — старый был слеп?

Его раздражал этот азиат, о котором говорили столько лестного, но который казался ему теперь нерешительным и колеблющимся.

— Не каждый, кто имеет глаза, видит ими. — Шах отвечал спокойно, невозмутимо. — Истину познают умом, а не глазами.

— Вы мудрец, амер Шах, — сказал Роджерс язвительно. — Вам бы писать философские книги, а не командовать моджахедами.

— В битве глупость наказывается смертью, — ответил Шах свирепо. — Командир должен быть мудрецом. Иначе дня не проживешь.

Глаза его сверкнули.

— Я вас понял, амер, — сказал Роджерс и выждал, когда Аманулла переведет его слова Шаху. — Мы учтем, что у красных новый начальник.

— Видите, вы тоже становитесь мудрецом, — с той же долей язвительности ответил Шах, и Роджерс с раздражением подумал, что строптивость главаря, которого ему рекомендовали как человека надежного, ничего хорошего в действительности не сулила. Для подобных деликатных дел, которые в исполнении требуют компьютерной точности, выбираются люди послушные, готовые точно выполнять все, что им приказано, а не такие, что из-за амбиций или врожденной строптивости делают все наперекосяк: лишь бы утвердить свое право на самостоятельность. Но обострять отношения с главарем отряда сейчас, когда дело только начиналось, Роджерс не собирался. Он был тактик и стратег. Как бы ни вел себя Шах, главным было не показать ему, что тебя злят и раздражают его выходки. Зато потом, когда все будет сделано, найдется немало способов уплатить сполна сразу за все. Сам того не замечая, Роджерс про себя назвал Шаха словом «душман», прибавив к нему эпитет «вонючий».

Тем не менее он ничем своих чувств не выдал и голос его звучал спокойно, доверительно:

— Вот и хорошо. Я знал, что мы поймем друг друга. — Помолчал и добавил: — Джанрал.

Шах улыбнулся, открыв ровные белые зубы, но глаза его оставались холодными, настороженными. Медленно, певуче он произнес:

— Если бы люди знали, какое удовольствие ощущает горло нашей души, вкушая лакомство похвал, они бы всегда говорили только слова одобрения. Надеюсь, мы кончили разговоры, уважаемые?

— Нет, — ответил Роджерс. — Мы не кончили. В том, что генерал поведет войско на победу, у нас нет сомнения. Осталось посмотреть на само войско. Готово ли оно идти за генералом?

— Не беспокойтесь! — отрезал Шах. — Мои воины готовы. Они утолят жажду мечей кровью врагов аллаха, да будет имя его свято!

— Пусть ваши слова подтвердит учение.

Шах, уже покорившийся воле неверного, с безразличием махнул рукой.

— Делайте, что хотите! Я прикажу. Когда начнете? Роджерс взглянул на часы и ответил:

— Сейчас.

— Не уверен, насколько это нужно…

Спустя час сорок моджахедов — каждый был отобран самим Шахом — двинулись в горы. На каменистом плато, которое возвышалось над кишлаком, Мертвоголовый по указаниям Роджерса разметил камнями контуры сооружений, имевшихся на Мамане, — обрез яра, линии колючей проволоки, ограждавшей склады, квадрат радиолокационной станции, места расположения постов.

Отряд Шаха тянулся в гору в колонне по одному. Выбираясь на плато, моджахеды останавливались, сбивались в беспорядочную толпу.

— Вы видите, амер, — брезгливо спросил Роджерс. — Можно будет разместить на карнизе это стадо? — Он чуть было не добавил по привычке «стадо свиней», но осекся и произнес: — Стадо баранов? Или вы хотите подарить свое войско красным?

Шах сверкнул глазами, однако склонил голову. Он понимал, что этот наглый ангризи прав, предлагая отрепетировать операцию. Именно так и его в свое время учили на пакистанской стороне специалисты военного дела. В последующем сам старался заранее подготовить людей к предстоящему делу, но в этот раз внутреннее сопротивление воле фаренги возникло из-за упрямства. Тем не менее на своей ошибке настаивать не стоило: его сила — его аскары, и терять их по пустякам не стоило. Однако и взять на себя обязанность командовать воинством в игре Шах не пожелал.

— Что же, — сказал он и приложил руку к груди, — надеюсь, уважаемый, вы поможете стать баранам львами? Сказал, отошел в сторону и присел на камень.

— Дюпре, — сказал Роджерс по-французски, — приглядите одним глазом за главой туземцев.

Леблан понимающе кивнул. Наемники не доверяли Шаху и принимали меры безопасности.

Никто, кроме Амануллы, не заметил маневра, который предпринял Леблан, заняв удобную позицию против Шаха. Это произвело хорошее впечатление. Аманулла достаточно хорошо знал натуру Шаха и радовался, что с ним работают специалисты, достойные самого амера. Во всяком случае, имелись гарантии, что операция будет проведена четко.

Пользуясь услугами Амануллы, Роджерс разбил отряд на пятерки и долго рассказывал моджахедам, что и как делать, когда они окажутся на плато горы Маман. Затем десять раз подряд пятерки выходили в атаку на объекты. И с каждым разом их действия становились все более слаженными, быстрыми, осмысленными.

Шах, спокойно наблюдавший за учениями, по достоинству оценил квалификацию хареджи — иностранца. «Воистину говорят, — думал Шах, — курицу оценишь только на блюде. Наверное, потому и я не сразу понял силу этого кафира. Он на самом деле стоит денег. Будь такой мусульманином, как бы он пригодился для веры!»

8

Два дня Курков отсутствовал в роте. Его вызывал в штаб генерал Буслаев. Вместо себя капитан оставлял «на хозяйстве» командира взвода лейтенанта Лозу, энергичного, но увлекающегося офицера, уверенного в себе и не умевшего критически оценивать свои действия и решения.

Вертолет, разгоняя лопастями винта обрывки сухой полыни и мелкий песок, приземлился неподалеку от казармы, собранной из легких разборных модулей. Пригибая голову, Курков спустился на землю. Навстречу ему, придерживая рукой панаму, бежал Лоза.

Вертолетчики тут же убрали трап. Дверца в фюзеляже закрылась, и винтокрыл ушел в воздух.

— Товарищ капитан! — Глаза Лозы сияли радостью, и сам он с трудом скрывал улыбку. — За время вашего отсутствия рота отбила налет бандгруппы. Потерь нет. Личныйсостав действовал четко.

— Какой налет?! Откуда?

Курков не мог и даже не пытался скрывать раздражение. «Как малых детей, — думал он, — нельзя оставлять дома одних, чтобы они не нашкодничали, так и роту опасно оставлять на лейтенанта, если не хочешь по возвращении услыхать доклад с ЧП».

Он прекрасно понимал свою неправоту, но сознание того, что происшествие случилось именно в тот момент, когда он отсутствовал, раздражало и злило.

«Что это — случайность или намеренность? — мучительно гадал он. — Если сделано с умыслом, то кто вне гарнизона мог знать, что он оставил роту? Его отъезд был случайностью и даже для самого оказался внезапным».

А произошло в гарнизоне в отсутствие капитана вот что.

После полуночи один из часовых, занимавший позицию у кладбища на склоне Мамана, заметил подозрительное движение внизу за мостом. Он подал условный сигнал тревоги. Не производя шума, лейтенант Лоза поднял в ружье два взвода, и они скрытно заняли оборону. В приборы ночного видения был обнаружен отряд моджахедов в составе двадцати — двадцати пяти человек.

В час ночи моджахеды начали огневой налет: открыли стрельбу из автоматов и миномета. Стрельба велась беспорядочно. Шуму образовалось много, но решительных действий нападающие не предприняли.

Обозначив свое появление, вволю постреляв, моджахеды вдруг скрытно отошли и растаяли во тьме.

По команде Лозы, который не разрешил солдатам открывать огня до броска, оборона все время молчала. Лишь когда моджахеды стали отходить, им вслед кинули два мощных залпа. Утром у места, где располагались нападавшие, обнаружили массу стреляных гильз. Больше нападавшие ничего не оставили — ни следов людей, ни крови. Они отошли без всяких потерь. Не было потерь и у роты.

Тем не менее Курков нервничал и злился. Собрав офицеров, он пытался как можно точнее разобраться в случившемся, понять, что же произошло в его отсутствие на самом деле. Примитивное объяснение: налетели, создали много шума и отошли — его не устраивало. Лет пять или шесть назад он еще мог поверить в то, что кто-то поддался первому чувству и излил его в беспорядочном огневом налете на хорошо укрепленную, подготовленную к обороне позицию. Но сейчас, когда за спиной формирований моджахедов незримо, но твердо встали кадровые военные советники стран, поддерживавших афганскую оппозицию, такая самодеятельность стала невозможной. Здесь маячило что-то другое. А что именно? В этом и хотел разобраться Курков.

Раздражало капитана спокойствие и даже безразличие лейтенантов, которым не передавалось его чувство тревоги. Они вышли из перестрелки без потерь, и это вселяло в них чрезмерную уверенность.

— Как считаешь. Лоза, — спрашивал Курков, — что это было?

— На мой взгляд, — следовал спокойный и твердый ответ, — все однозначно. Обычный налет. Пустое дело.

— Вы уже здесь сколько?

— Год с небольшим, товарищ капитан.

— До этого такие налеты случались?

— Нет, ни разу не наносило.

— Почему?

— На наш пуп лезть — это авантюра.

— Верно мыслите. Почему же тогда ни с того ни с сего вдруг полезли?

— Дикая банда набежала. Решили пощупать.

— Дикая, говоришь? Не убеждает.

— Почему?

— Здесь район действий Шаха. Он свои удары строго координирует с загранцентром.

— Так я и сказал — банда была дикая. Где-то ее разбили, они и шли тут по случаю…

— Такие бы постарались пробежать мимо тише мыши. А эти налет начали. Почему? Что-то не вяжется с дикостью.

— Какая нам разница, в конце концов? — вступил в разговор лейтенант Краснов до того молчавший. — Они начали. Мы им вкололи. Они откатились.

— Какая разница, говоришь? А ты подумай.

— Думай не думай, — поддержал товарища Лоза, — мы им врезали. Это главный факт.

— Нет, Лоза. Главный факт не в этом. Нам сейчас куда важнее понять, почему был налет. Для чего? Вот и ответь мне убедительно.

— Ну, товарищ капитан, — засмеявшись, сказал Лоза, — нас в училище таким материям не обучали. Это уже политика. А для уважающего себя мотострельца главное в обороне устоять, в наступлении — пробиться. Над остальным пусть в штабе думают. Там полковники сидят… Почему, зачем — это их епархия. А нам какая разница? «Духи» шли, мы им поддали… Богу, как говорят, богово, а солдату — солдатское.

Курков с первого дня приглядывался к Лозе, ощущая одновременно легкую симпатию к нему и беспокойное чувство неудовольствия. Невысокий — всего метр семьдесят, с лицом, которое еще не потеряло приятной юношеской округлости, лейтенант Лоза любил стихи, хорошо знал специальность: метко стрелял, быстро соображал, умел работать с людьми. Тем не менее Куркова беспокоило отсутствие у Лозы здоровых сомнений, которые он сам постоянно испытывал и которые не давали ему спокойно спать.

Лоза, как казалось капитану, воспринимал действительность плоско, односторонне, не пытаясь взглянуть на события с той стороны, на которой находился противник.

— Лоза, — спрашивал капитан, — тебя устраивает эта позиция?

Он подводил лейтенанта к окопчику стационарного пункта стрельбы, выбитому с большими усилиями в каменной тверди, и ждал ответа.

— Отличный эспээс, — отвечал лейтенант без тени сомнения и колебаний. — Я сам выбирал это место.

— Лоза, — спрашивал капитан, — а вы хоть раз спускались туда, откуда возможно движение противника? Хотя бы метров на сто вниз,

— Нет, — отвечал лейтенант спокойно. — А зачем? Оттуда «духам» идти. Вот они и пусть примериваются. Нам отсюда все прекрасно видно. Удобная позиция.

— Лоза, — говорил капитан, — откуда в вас столько самодовольства?

— Почему самодовольства? — обижался лейтенант. — Есть же объективные вещи…

Такой же объективной вещью ему казался и вчерашний налет.

— Ладно, — сказал капитан, — в лоб вы не понимаете. Зайдем с фланга. Как вы действовали? Разобраться в этом вам хватит образования? Давайте посмотрим на себя со стороны.

— Давайте посмотрим со стороны, — согласился Лоза и улыбнулся скептически: вот, мол, неймется командиру.

— Вот и расскажите.

— Я уже рассказывал.

— А вы еще раз. Будто со стороны. Итак, на что бы вы обратили внимание?

— На что ни обращай, — сказал Краснов, — все в нашу пользу.

Капитан словно не обратил внимания на эти слова.

— Прежде всего, — начал Лоза, — у «духов» внезапности не получилось. Третий пост — рядовой Карыпкулов — усек их приближение задолго до подхода к зоне огня.

— Вот-вот, — заметил капитан. — Тут что-то есть. А что? Преднамеренность или ошибка? Ведь по условиям местности «духи» могли незамеченными подойти к зоне огня поближе. Они этим не воспользовались. Шли слишком демонстративно. Небрежно. Если это тактика, то к чему она? Зачем привлекать внимание, если готовишь налет серьезно?

— Скорее всего, небрежность, — Краснов уверенно поддерживал товарища. — Ведь уже решили: банда дикая. Местности не знают. Днем рекогносцировки не сделали…

— Слушайте, Краснов, — сказал капитан и иронически улыбнулся, — вы в торговле не работали? Там все нарушения стараются объяснить небрежностью. Уворуют товаров на сто тысяч, а объясняют небрежностью.

— Виноват, товарищ капитан, — столь же иронично согласился Краснов. — Будем считать, что выдали они себя намеренно. Но для чего? Чтобы их положили? Хорош расчет!

— А вы их положили? — спросил капитан. — Хоть одного? Огня было много. Это верно. Шумели. Стреляли. А потерь у «духов» нет. Это что? Случайность или результат их тактики?

Офицеры молчали.

— Лоза, как действовали вы?

— Получил оповещение с поста. По тревоге поднял два взвода. Они скрытно заняли позицию. Дали огонька по моей команде. Врезали…

— Допустим, врезали. Что из этого можно извлечь?

— Нам?

— Нет, «духам». Если предположить, что они за всем внимательно наблюдали.

— Просто поймут, что мы сработали оперативно, — Краснов упорно оборонял занятую лейтенантами позицию. — Не чикались ни минуты. И так будет всегда.

— Это верно, — согласился капитан. — Но, с другой стороны, им могло стать ясно, что по тревоге при нападении с фронта мы других участков не усиливаем. Пребываем, так сказать, в полном спокойствии за свой тыл.

— Ну, — возразил Лоза, — такой вывод делай не делай — он ничего не даст… Другие участки нам прикрыл аллах своим старанием.

— Тем более странно. Если деяния аллаха дошли до нас с вами, то о них знают «духи». Так почему же они полезли открыто? Это ведь заведомо дохлое дело. Идти в лоб с успехом — задача тугая. И все же они полезли. Почему? На кой ляд им это понадобилось?

Беспокойная мысль так крепко зацепила капитана, что, не находя ответа, который бы его удовлетворил, он не хотел оставлять дело недодуманным до конца.

— Товарищ капитан, — стоял на своем Лоза, — разве важна посылка? Важен результат.

— Одна удача вам уже и мир заслонила, — сказал Курков. — И думать ни над чем не хочется. Между прочим, как мне сказали соседи в кишлаке, одна палка дураков охаживает дважды. Мне бы на себе эту мудрость проверять не хотелось. Потому давайте думать.

— Что вас смущает? — стал сдавать позицию Краснов, в конце концов проникаясь заботами ротного. — Лично я ничего тревожного не заметил. Обычный налет.

— Обычный, говоришь? А в какой мере обычный? Такие здесь случаются раз в месяц или чаще? Видишь, уже одно то, что налет первый за долгое время, не позволяет считать его обычным.

— Я служил на Саланге, — сказал прапорщик Зозуля, плотный, краснолицый — ущипни за щеку, кровь брызнет, — там такой налет — семечки. Его бы даже в донесение не включили. Ну, подбежали, постреляли и смылись. Ни потерь, ни убытка. Так себе…

— А я бы, — сказал капитан, выслушав всех, — знаете для чего такой налет мог сделать? Если нас и «духов» поменять местами?

— Ну? — сказал Краснов.

— Баранки гну, лейтенант. Удивительно, как это училище не выбило из вас школярских привычек?

— Виноват, — извинился лейтенант угрюмо. — Только, если честно, не понимаю, что вас в этом случае беспокоит? Поделитесь, если что-то знаете.

— Я ничего не знаю. Ничего. Но размышляю. Если дело в случайности — наше счастье. А если оно не в случае? Тогда в чем? Допустим, что действия банды строго координированы. Что есть голова, которая замыслила нечто сложное. Можно понять, что именно?

— Разве поймешь? — спросил прапорщик Зозуля сочувственно. Рассуждения ротного казались ему чем-то вроде мудрствования лейтенантов, которые расставляли шахматы и, не трогая фигур, философствовали: «А если коня с с4 на е5? Нет, лучше на а2». И это в то время, когда без очков было видно, что конем пора рубить пешку, стоявшую на черном поле первой вертикали. Раз! — и срезал. Нечего чикаться!

— Понять можно, Сергей Сергеевич. К примеру, я бы такой налет запланировал, если бы желал успокоить гарнизон охраны. Видите, мол, как вы надежно сидите на пупке. Какие волки на вас бросились, а даже на дистанцию атаки не смогли выйти. Если так, то зачем им нас успокаивать? Не собираются ли пощупать всерьез? И не в лоб, а с других направлений? С тех, на которые мы ноль внимания.

— Почему ноль? — спросил Лоза обиженно. — Мы на все стороны поглядываем. Даже со стороны обрыва пост имеем. Вроде оттуда можно что-то сделать.

— А по-моему, — высказал мнение прапорщик, — очень уж сложный ход вы предположили, товарищ капитан. «Духи» проще работают. Без фокусов.

— Знаете, Зозуля, в чем наша беда? Ваша, моя, короче, наша общая?

— В чем?

— Грамотные мы очень. Так уж воспитаны, что ответ имеем еще до того, как нам вопрос задан. Судья начинает процесс, а сам порой уже знает, каким будет приговор. Ему сверху на ушко шепнули. Вызывали товарища на партийное бюро, а командир уже подсказал — надо наказать построже. И мы были убеждены, что именно так должно быть.

— Почему же так вышло? — спросил Лоза, хотя всем тоном показывал: уж он-то об этом знает.

— А очень просто. Мы отвыкли… Точнее, нас мытьем и катаньем отучили видеть факт, судить по факту. И самое главное, честно высказывать свое мнение. Не то, которое угодно начальству, а свое, собственное. Знаем правду, а долдоним вымысел.

— Например?

— Сколько раз ты слыхал, как наши политики в Москве с гордостью говорят, что мы уже сорок с лишком лет живем без войны?

— Много.

— А сам сколько воюешь? Два года? Так?

— Меньше.

— Все равно срок достаточный, чтобы отрешиться от политических формул. Они не для того, чтобы объяснять действительность, а рисовать ее такой, какой угодно начальству.

— В чем же моя формула? — спросил Лоза.

— Ты твердишь: с фронта мы неприступны. А с тыла? Лично меня этот вопрос всегда беспокоит. Без надежно прикрытого тыла — словно без штанов с голой задницей на людях.

— Образно, — согласился Лоза. — Очень впечатляет.

Зозуля одобрительно хмыкнул. Краснов улыбнулся, но ничего не сказал.

— Если ты заговорил об образности, то я представляю наше положение так будто мы лежим дыре под забором. Голова с одной стороны, ноги — с другой. Сам весь целый, сила есть, голова соображает, но если собака сзади насядет — пиши пропало.

— Мне не приходилось такого испытывать, — заметил Лоза. — Не могу судить.

— А мне приходилось, — сказал Курков. — В Ширгарме колонна втянулась в ущелье, а «духи» сзади ударили. Дорога узкая, развернуться возможности нет. Сам пробраться к хвосту не могу…

Лоза смотрел на капитана с изумлением. О том, что тот был на Ширгарме, он ничего не знал. Как же так? Обычно подчиненным положено знать о своих командирах даже больше, чем те знают сами о себе. А тут такой прокол! Плохо.

— Так вы уже на Афгане были раньше? — спросил с таким же изумлением Краснов.

— Два года, — ответил капитан, глядя на удивленное лицо лейтенанта. — Потом год в Союзе. И вот опять. Говорят — зов Афгана… Только не я сам его услышал, а кадровики в штабе округа. Приказ в зубы и вот…

Неожиданное признание капитана меняло дело решительно и бесповоротно. Как если бы в компании спорящих о шахматных тонкостях вдруг обнаружилось, что один из беседующих — гроссмейстер. Тут было бы не до выяснения, кто кого переспорит. Туз, как говорится, и в Африке — туз!

— Приказывайте, — сказал Лоза, прекращая сопротивление. — Что нам делать?

Курков с интересом взглянул на лейтенанта. Он сразу понял, что именно повлияло на изменение его поведения, и улыбнулся.

— Прежде всего давайте еще разок осмотримся. Нами, — он сказал не «вами», а «нами», и это офицеры сразу заметили, — нами движет самодовольство. Чтобы от него отрешиться, погуляем по своей горке. И оглядимся. На предмет уязвимых мест…

— Откуда начнем? — спросил прапорщик. Был он человеком действия и предпочитал движение глубокомудрым рассуждениям. Можно и проиграть партию в шахматы, если противник сильнее, но отказать себе в возможности рубануть чужую пешку Зозуля не мог никогда.

Они начали с места, которое у лейтенантов вообще не вызывало сомнений, — с самой крутой точки Мамана, где каменная глыба горы стеной вздымалась над «зеленкой».

Заглянув вниз с высоты, Курков, к удивлению обнаружил, что стена далеко не отвесна. Над головокружительной пропастью нависал узкий карниз, по которому шла тропа. Она начиналась метрах в двух ниже плоской вершины Мамана на восточной стороне увала, подковой охватывала гору с южной стороны и обрывалась на западе так же неожиданно, как и начиналась.

— Как этот карниз образовался? — спросил Курков. — Натоптали?

— Такую не натопчешь, — сказал Краснов. — Ноги отпадут.

— Значит, вырубали? Тогда вопрос: зачем? Зря ведь никто силы класть не стал бы. Какую роль в обороне крепости играла эта дорожка?

— Тропа глухая, — сказал Лоза, с опаской заглянув вниз. — Я не знаю, кто и когда по ней ходил. Но сейчас ходить там вряд ли кому светит.

Они вышли к южному откосу увала. Здесь первозданность природы была меньше всего затронута рукой человека. Над дикими, пугающими крутизной стенами нависали огромные каменные глыбы. Отсюда открывался широкий вид на всю «зеленку» и далекие кряжи Гиндукуша. Явственно различались несколько горных планов. Первый — невысокие рыжие предгорные нагромождения — тянулся ровным рядом, будто сложенный по единому замыслу.

Второй ряд уже вздымал темно-бурые вершины значительно выше, словно пытался дотянуться до плеч тех голубовато-белых вершин, которые за его спиной призрачными тенями вписывались в безоблачное небо. Даже с огромного расстояния необузданность и дикость далеких гор вселяла трепет и уважение.

Найдя небольшую, свободную от камней площадку, Курков присел. Рядом на камнях устроились лейтенанты Лоза и Краснов. Прапорщик Зозуля стоял тут же, широко расставив ноги. Он знал — в случае чего ему по делу бежать первому, и не хотел занимать положения, которое мешало бы взять ноги в руки.

Солнце уже свалило и жгло без особой ярости. Горы на востоке, особенно нижние их ряды, начинали теряться в сгущавшихся тенях.

— Так что скажете, други? Вы, Зозуля?

— Мое мнение, товарищ капитан: здесь глухо. Не пройдешь!

— Вы, Краснов?

— Зозуля дело знает. Где он не пройдет, другим делать нечего.

— Лоза?

— Насколько меня учили, такой рубеж непреодолим.

— Полковник Подгорный так учил? — спросил Курков. Они с Лозой, хотя и в разное время, кончали одно училище и знали многих преподавателей.

— Так точно.

— Тогда вы должны помнить и другое. Подгорный говорил:

«Естественный рубеж только способствует обороне, но не создает ее». Так?

— Да, было такое. А еще он любил говорит так. — Подражая известному им обоим голосу, Лоза произнес: — «Голова колхоза — это председатель, а голова колонны — авангард. Никогда не путайте, товарищи курсанты, даже если колхоз именуется „Авангардом“.

— Ты уклоняешься от темы, — заметил Курков. — Это профессиональное? Напоминаю суть разговора: наша горка автоматически не обеспечивает неприступного гарнизона.

— Согласен, — отозвался Лоза. — Вертолетный десант — и наше дело тугое. Только известно, что «духи» пока не летают.

— Кто знает, — загадочно произнес Курков.

— Вы всерьез? Есть какие-то сведения? — встревоженно спросил Краснов.

— А почему бы и не всерьез?

— Но они все сухопутные, — растерянно заметил Лоза.

— Вы слыхали о дельтаоперации палестинцев? Если нет, то зря. Она весьма поучительна. Группа палестинских боевиков напала на охраняемую базу израильтян с воздуха. Полетели на дельтапланах с малыми моторчиками. Набрали высоту, моторчики выключили и в полном безмолвии подошли к лагерю. Приземлились, открыли огонь. Вызвали панику. Нанесли немалый урон.

— Посмотрел бы я на «духа», который летает, — сказал Лоза иронически. — «Дух» Джаман на дельтаплане. Во! — И он показал большой палец.

— Может, и увидишь, если будем ушами хлопать, — сказал Курков довольно жестко. — Чтобы такого не случилось» действуем так. Усилим охрану со стороны лба. Будем ставить второй пост на ночное время. Сузим часовым сектора наблюдения и обстрела. Несколько проэшелонируем оборону. Для этого подготовим эспээсы за хранилищем в сторону обрыва. Хотя бы два.

Краснов слушал ротного серьезно, всем видом демонстрируя готовность выполнить любое дело, которое ему прикажут. Но в то же время в глазах лейтенанта плясали веселые чертики. «Новая метла, — думал лейтенант. — Никуда в таких случаях не попрешь».

И двадцатидвухлетний мудрец, понимая, что все приказанное ему придется осуществлять своими руками, успокаивал себя проверенной опытом истиной: «Поживем, пооботрется командир, успокоится».

В самом деле, природа создала их бугорок совсем не зазря. Только глупец рискнет ползти в гору по отвесу под прицелом автомата, даже если автоматчик один-одинешенек.

Лоза, который был погорячее и поупрямее Краснова, рискнул возразить:

— Не вижу смысла, товарищ капитан. Мы только что убедились, что со стороны отвеса гора неприступна.

— Верно, убедились, — ответил капитан без настойчивости в голосе. — Тем не менее, доведись мне искать выход на атаку, я бы пошел со лба.

— Как? — спросил Лоза с усмешкой.

— Пока не знаю, но искал бы именно с этой стороны. Трех парашютистов на одного часового, который прикрывает двести метров пространства, достаточно за глаза.

— К нашему счастью, еще раз скажу, «духи» не летают.

— Может быть, — согласился капитан. — Вполне может быть. И все же за основу примем мое решение. В порядке укрепления единоначалия. Пусть вас не смущает демократия. Большинством в один голос я решил…

— Есть! — безрадостно откликнулся Краснов. — Наше дело выполнять.

— Правильно понимаете ситуацию, — улыбнулся капитан. — Наконец-то порадовали меня, ребята. Кстати, Зозуля, много у нас на кухне пустых консервных банок?

— Найдем, если надо.

— Все, что соберете, свалите на карниз. Сегодня же. Подойдя к краю. Курков еще раз взглянул на непонятный для него выступ. Для чего все-таки люди тратили силы, вырубая его в скале?

Затем они двинулись дальше. Задержались у артиллерийской позиции. Роту поддерживал огневой взвод, которым командовал лейтенант Королюк, невозмутимый добродушный омич.

— Пристрелянные рубежи у вас есть? — спросил Курков артиллериста.

Тот взглянул на ротного с удивлением:

— Зачем, товарищ капитан? В случае чего, обеспечу поддержку без пристрелки. Прямой наводкой.

— Ожидаешь танки? — спросил капитан насмешливо. — Или по отдельным «духам» будешь целить?

Артиллерист пожал плечами. Ирония капитана задевала, но не убеждала.

— Почему-то раньше такой вопрос не возникал. Я, в конце концов, вам придан. Ставьте задачи, выполню.

— Резонно, — согласился Курков. — Так вот, ставлю задачу. Ориентиры знаете?

— Так точно.

— Ориентир первый, влево двадцать. Что там у нас?

— Лощинка. Точнее, небольшая балка. Или еще точнее, овражек.

— Надо его пристрелять на всякий случай.

— Проще балочку заминировать, — предложил Лоза, стоявший рядом. — Набросать погремушек…

— Отставить! — отрезал капитан. — Вы же знаете, есть запрет на минирование местности. Здесь не наша земля. Он повернулся к артиллеристу.

— Погляжу на вас, ребята, — ну прямо мафия какая. Все, что здесь до меня сложилось, уже и не тронь. А сложилось плохо.

— Нужна перестройка, — заметил Лоза скромно.

Капитан метнул на него острый взгляд. Но ничего не ответил.

— Пристреляйте лощинку, — сказал он артиллеристу. — Переносом от репера…

Когда офицеры проходили мимо волейбольной площадки, Курков остановился. Посмотрел на крепко врытые столбы, на туго натянутую сетку. Зозуля ревниво наблюдал за ротным. Прапорщик был заядлым волейболистом, и площадка возникла в основном благодаря его немалым стараниям.

Похлопав ладонью по столбу, капитан огляделся по сторонам.

— Площадку отсюда перенести, — приказал он. И указал рукой вниз, к старому кладбищу. — Вон туда.

Прапорщик недовольно подумал, что работа предстоит большая и, ко всему, зряшная. Один раз они уже возились с этой площадкой, ровняя хребтину скального выхода, ребром прорвавшегося из недр горы. Потом засыпали неровности битым кирпичом и глиной. Утаптывали и трамбовали. И вот теперь все начинать сначала. Главное — для чего? Но недовольства Зозуля не выказал. Знал — все равно делать придется.

Зато Лоза не сдержался, возразил:

— Может, не стоит переносить? Сколько труда пропадет…

— Перенести, — повторил капитан спокойно, но жестко.

— Какой резон?

— Здесь не волейбольную площадку надо было разместить, а наблюдательный пункт. Чтобы приглядывать за нашей заставой. Насколько я понял, в волейбол приходят играть и парни из кишлака. Так?

— Приходят, — сказал Зозуля.

— Значит, каждый имеет возможность видеть отсюда всю систему охраны объекта. Как на ладони.

— Мы знаем кишлачных, — доложил Лоза. — Почему им не доверять?

— Детский разговор, — сухо, всем видом показывая нежелание обсуждать вопрос, сказал капитан. — У себя в Союзе мы тоже не афишируем среди населения системы охраны объектов. А ведь там мы дома…

9

— Вечером выходим, — предупредил Роджерс партнеров. — Еще раз проверьте оружие.

Наемники только что закончили обед и пребывали в блаженном состоянии сытости. Поскольку в это время хозяева оставляли их одних, они могли спокойно поговорить о своих делах наедине. С утра Мертвоголовый, переодевшись в крестьянскую одежду, выходил с моджахедами в разведку. В пути им встретились две боевые машины с советскими солдатами. Боевики посторонились, пропуская их. У Мертвоголового зачесались руки от желания пустить в угон русским машинам гранату, но строгий запрет Роджерса сработал, и немец остался мирным пуштунским обывателем. Теперь Курт делился с приятелями впечатлениями.

— У меня ощущение, что все пройдет гладко, — говорил он. — Я хорошо разглядел этих вояк. Двух, — он протянул руку к Леблану, держа средний и указательный пальцы вилкой, — вот на таком расстоянии. От тебя до меня. Клянусь, если бы не наше дело, я бы их положил. Разом. Пикнуть не успели бы. Щенки…

Неожиданно Мертвоголовый разъярился. Темная злоба всколыхнулась на дне души и поднялась вверх, наполняя сознание черной желчью.

— Я бы их, сынов собачьих…

— Внуков, — сказал Леблан.

— Что? — спросил Мертвоголовый. Реплика сбила его своей неожиданностью. — Какие внуки?

— Ты собирался воздать сторицей этим русским за отца? — спросил Леблан. — Вот и воздашь. Только не тем, кто имел дело с твоим фатером, а их внукам. И пепел Клааса не будет больше стучать в твою грудь.

— Воздать я воздам, но действительно жаль, что это будут другие. Уж очень мне понравились эти двое. Особенно первый. Глупый Иван.

— Они сами говорят иначе: Иван-дурак.

— Иван-дурак? Так даже лучше, — одобрил Мертвоголовый. — Я всегда буду помнить эту рожу. Круглая, как по циркулю, и рыжая. Весь нос в пятнах. Будто мухи обсидели.

Роджерс едва сдерживал раздражение. Очень хотелось сказать Мертвоголовому так, чтобы задеть за живое: «Послушай, парень! Ты спешишь ошибиться, как уже ошиблись твой отеци дядя. Они кричали „Хайль Гитлер!“ и этих круглолицых, скуластых и курносых считали за беспомощных дураков. Каждый немец, лихой и ловкий, готов был взять на себя таких по два. А что вышло, не мне рассказывать». Но Роджерс не мог позволить себе произнести такие слова. Вояка до мозга костей, он в напряженные минуты умел быть и дипломатом.

— Курт, — сказал Роджерс, сдерживая порыв злости, — оставь эту тему. До лучших времен. Боюсь, Иван-дурак отвлечет тебя от более серьезных дел. Я уже жалею, что позволил тебе выйти на дорогу.

— Все, Маэстро! — сказал Мертвоголовый и приподнял обе ладони на уровень плеч ладонями вперед. — С этой темой покончили!

— Может статься, — уныло сообщил Леблан о своих соображениях, — что именно эта тема прикончит нас.

Мертвоголовому порядком надоело нытье, которое в последние дни звучало довольно часто.

— Слушай, Француз! — вспыхнул Курт. — Заткнись! Ради европейского патриотизма. Ни я, ни Роджерс не стонем, хотя условия у нас одинаковые. Можешь помолчать и ты!

— Патриотизм? — спросил Леблан и ехидно засмеялся. — На кой черт ты приплел это слово, Голова? Все рассуждения о европейском патриотизме — это сплошной треп. Нас объединяют только страх и ненависть. К красным, к Советам. А внутри мы только патриоты своих стран. Маленьких, но своих. Ты ведь ликуешь, когда футболисты вашей «Баварии» выигрывают у итальянской «Скуадро-Адзуры». И кричишь: «Ах, как мы врезали макаронникам! Бей итальяшек!» Верно? Впрочем, можешь не отвечать. Я и так знаю — кричишь. Не кричал бы — я в тебе усомнился, тот ли ты, за кого себя выдаешь.

— Ты прав, — согласился Мертвоголовый. — Могу сказать больше. Когда врезают французам, мне тоже очень приятно. Можешь не обижаться. Я ведь точно знаю, что ты меня считаешь «джерри» — немчурой, так же как называешь япошек «джапами». Верно? Значит, я прав.

— Ты прав, и потому оставим треп. Никакого европейского патриотизма в нас нет. Не было и вряд ли он когда-то будет. Мы объединились и прочно связались совсем по другой причине…

— Хорошие слова, Анри, — поддержал Роджерс, вмешиваясь в их перепалку. — Значит, мы должны думать сейчас о том, ради чего объединились. Это наша профессиональная честь. Не будь пессимистом, Анри. На успех я кладу девять шансов из десяти. Красные не готовы к варианту, который мы им предлагаем. Это неоспоримо. Тем не менее исключать случайности не будем. Мы заложим заряд и в тайном входе. Подорвем его после того, как уйдем из зоны. Взрыв не вызовет детонации арсенала. Но он потрясет гору, и разрушения будут видны далеко со стороны. Только это наша забота. Ставить о ней в известность Шаха и его людей не станем…

В дверь гостиной — мехманханы — постучали. Роджерс замолчал и машинально опустил руку на автомат, лежавший рядом. Громко ответил:

— Войдите!

Дверь открылась, и в проеме возникла фигура Амануллы. Подобострастно кланяясь, он вошел в гостиную.

— Долг зовет, уважаемые воины! — Аманулла, как всегда, выражался витиевато и тонко. — Обнажите мечи во имя победы. Мы выступаем через час. Поступил сигнал от мосташара Шахзура.

Роджерс знал: под именем мосташара — советника — Шахзура сюда, в район операций, должен прибыть помощник мистера Сингха.

— Где советник? — спросил он.

— Уважаемый мосташар Шахзур, господа, ждет вас в кишлаке Лашкарикалай. Это недалеко. Мы направимся сразу туда.

— Хорошо, мы собираемся, — сказал Роджерс.

Когда Аманулла вышел, он отдал распоряжение:

— Все, парни, машина пущена. Переодевайтесь. И отдайте ваши документы.

Этап ограниченной легальности, на котором, наемники действовали под европейскими псевдонимами, окончился. Всякий, кто мог хоть каким-то образом проследить путь мистера Лайтинга, херра Бергмана и месье Дюпре до логова Шаха, теперь неизбежно терял их след.

Собрав паспорта, Роджерс сжег их в комнатном очаге и только потом выдал партнерам плотные карточки, затянутые в пластик. Их украшали посредственные фотографии владельцев — вполне узнаваемые и довольно мало похожие на оригиналы. Все надписи в документах были выполнены арабским шрифтом. Оттиск огромной круглой печати, пришлепнутой на текст, венчал кривой, как сабля, полумесяц.

— Что тут написано? — спросил Мертвоголовый, потрясая документом.

Роджерс достал из кармана бумажку, взглянул в нее.

— Сим удостоверяется, Курт, — сказал он и ухмыльнулся, — что ты есть Муса Сурхаби. Ты, Анри, — Мухаммад Али. Запомнить легко, верно? Меня зовут Рахим. И все мы с вами правоверные мусульмане.

— Муса. — Курт произнес вслух и качнул головой. — Надеюсь, молиться они меня не заставят?

— Нет, парни, — произнес Роджерс успокаивающе. — Вы обращены в новую веру с великим доверием. Без обрезания.

— Кто знает, — возразил Леблан. — Кто знает. Нас могут обрезать и красные. Только не с того конца, где положено верой. Укоротят на голову — и все…

— Заткнись, Френч! — зло рявкнул Мертвоголовый. — Хнычешь, как баба! Клянусь, когда вернемся, куплю тебе юбку и подарю при Деррике!

— Хорошо, — мрачно согласился Леблан. — Только бы вернуться. Верно?

Они переоделись в легкие, раскрашенные камуфляжными зелено-коричневыми пятнами костюмы. Фирма, изготовляющая вещи для наемников и коммандос, предусмотрела многое. Краска, пропитывающая ткань, помогала гасить инфракрасные излучения тела. Если костюм вывернуть наружу, то он становился обычной тренировочной формой спортсмена-любителя. Узкие карманчики, нашитые по бокам, позволяли разместить снаружи и под одеждой солидный дополнительный запас гранат и магазинов к автоматам. Под брючинами в специальных держателях все трое пристроили ножи и небольшие пистолеты. На ногах у наемников теперь были легкие прочные кеды, сделанные по спецзаказу одной из известных мировых спортивных фирм. Мягкая полиуретановая подошва делала шаги легкими, беззвучными.

— Пять минут до выхода, — громогласно объявил Роджерс, поглядев на часы. — Отсчет времени, парни!

— Уже готовы, — отозвался Мертвоголовый. — Мне бы теперь уговорить Шаха, чтобы он навьючил одного из своих азиатов «стингером».

— Откуда у Шаха ракеты? — спросил Леблан.

— Янки этого добра для моджахедов не жалеют, — пояснил Курт.

— На кой черт лишний груз? — сказал Роджерс. — Это ненужные неприятности.

— Море удовольствия, — заметил Мертвоголовый. — Я обязательно завалю русский самолет.

— Никаких самолетов! Главное — операция!

— Есть, сэр! Никаких самолетов. Но после операции власть сардара Рахима надо мной кончается. Верно? И тогда будет самолет. Я его опрокину.

Стараясь перевести разговор в другую плоскость, Леблан спросил:

— Что-то новое в твоем репертуаре, Курт. Откуда такая тяга к «стингерам»? Ты их хоть видел в натуре?

— Я?! Почему видел? Я умею стрелять. Что еще?

В голосе Мертвоголового прозвучало нескрываемое торжество.

— Где все вызнал?

— Прошел полный курс. Помог старый друг семьи Хорстманн. У него в Аугсбурге хитрая лавочка для азиатов…

Дорога до Лашкарикалай у небольшого отряда, в который входили три наемника, Аманулла и пять моджахедов, заняла ровно час десять минут. Группа шла легко и быстро по узкой тропе, тянувшейся вниз вдоль потока. У выхода из ущелья в долину мосташар Шахзур с тремя боевиками лично встретил отряд. Это было проявлением высокого уважения к наемникам.

Пожимая руку посланнику мистера Сингха, Роджерс с интересом разглядел тайного дирижера боевых операций. Жирные дряблые щеки, большой мясистый нос, усы, лохматая, будто старая вехотка, борода. И глаза шельмы — хитрые, бегающие. Аманулла, заочно представлявший советника наемникам, был осторожен в выражениях. И все же Роджерс понял — Шахзура в бандах хорошо знают и сильно боятся. Он представлял здесь незримую власть огромных денег, которыми оплачивают жестокость и карают добродетель.

— Вы прибыли, господа, и я очень рад, — сказал советник, склоняя голову в поклоне.

Он хорошо говорил по-английски с явно выраженным американским произношением. «А ведь когда-то в этих краях старались подражать лондонцам, — подумал Роджерс с некоторой грустью. — Видимо, и у этого послужной список хранится в ЦРУ в Лэнгли».

— До выступления осталось немного, — продолжал советник. — Но вам придется подождать, не входя в кишлак. Сегодня — пятничный намаз. Это важное дело. Очень важное. Происходит очищение души, просветление глаз, обращенных к аллаху.

— Какое это имеет отношение к нам? — спросил Леблан.

— О! — воскликнул советник Шахзур. — Самое непосредственное. Вы останетесь на время без меня. Я тоже буду совершать молитву. Это неизбежно.

— Мы отпускаем вас, — сказал Роджерс. — У нас говорят: богу — богово…

— Правильно говорят! — оценил Шахзур христианскую мудрость. — Но лучше бы, господа, если бы вы молились аллаху.

Наемники расположились на высоком зеленом холме под кронами могучих ореховых деревьев. Отсюда, они прекрасно видели улицы кишлака, пыльную площадь и мечеть на ней. Из узких щелей, стиснутых глинобитными стенами, к мечети выходили моджахеды.

Они тянулись унылой чередой один за другим, сосредоточенные, молчаливые. Выходя на площадь перед приземистым зданием сельской молельни, рядами складывали оружие, разувались и еще некоторое время шли босиком дальше, к месту богослужения. Выстраивались в шеренги.

Площадь все более заполнялась моджахедами.

Одетые вразнобой — в халатах-чопанах, в пиджаках-корти, в штанах-патлунах и шароварах-тонбанах, в поношенных джинсах, в чалмах-дастарах, шапочках-паколях, а то и с непокрытыми головами — короче, кто во что горазд, разновозрастные и разномастные, они все же были войском, объединенным единой целью и волей. Это Роджерс понял с первого взгляда. И еще он обратил внимание на то, что люди эти страшно разобщены в своем странном единении. Они держались рядом, но каждый был сам по себе, замкнутый, закрытый перед другими. Никто из них не улыбался, не шутил. На лицах стыла осенняя угрюмость, в настороженных глазах прятался затаенный страх.

Моджахеды выстроились перед мечетью (теперь Роджерс мог бы произнести правильно название этого заведения — масджуд). Они стояли свободным каре. Было что-то противоестественное, пугающее в этой слепой покорности массы взрослых, самостоятельных людей, которые вдруг бросили все дела, отрешились от живой жизни и встали в строй, чтобы молиться.

Роджерс не считал себя атеистом, хотя не верил ни в бога, ни в дьявола. Человек с утилитарным складом ума, он ценил любую узду, помогавшую держать в подчинении непокорных, безалаберных головорезов, понимающих только аргументы жестокости и страха.

На возвышении перед мечетью появился мулла — суровый священнослужитель ислама, с лицом строгим и непреклонным. Он оглядел выстроившееся на молитву воинство аллаха, воздел руки к небу, распахнул ладони.

— Ла илаха илля ллаху Мухаммадун расулу-л-лахи!

Роджерс сел на плоский камень, хрустнувший под его крепким телом. Леблан стоял рядом, не пожелав садиться. Мертвоголовый улегся в тени ореха, вовсе не интересуясь происходившим вокруг.

Внизу, как на панораме, Роджерс видел молящихся. Они работали ритмично, будто звенья огромного механизма, совершавшего одни и те же движения: возносили руки к небу, падали ниц, упирались лбами в земную твердь, задирали головы к светилу, всячески демонстрировали подчиненность, смирение, покорность. И это однообразие движений, одинаково доступное грамотным и ученым, полуживым и пышущим здоровьем, знакомое молодым и старым, повторяемое регулярно, вопреки утомительной простоте и монотонности, неизбежно делало однообразными и монотонными их мысли, взгляды на мир, их желания.

— Впечатляет? — спросил Леблан задумчиво. — Должно быть, их предки с таким же рвением взывали к аллаху, когда шли бить англичан.

— Должно быть, — согласился Роджерс. — Добавлю, Анри, что не просто англичан, а неверных, к коим относитесь и вы, месье. Кстати, там, — он махнул рукой в сторону запада, — в Иране, другие фанатики молятся, чтобы набраться ярости и поразить янки, пришедших в их море.

— Прекрасная ассоциация, — сказал Леблан и засмеялся. — Знал бы ваши мысли, сэр, мистер Джонсон.

— Будьте спокойны, милый друг. Джонсон знает о наших мыслях намного больше, чем мы сами. И тем не менее обратился именно к нам. Дело — это дело.

— Я раньше по-иному представлял ислам, — сказал Курт. Он встал со своего места, привлеченный разговором, и задум чиво глядел на происходящее на площади.

— Что же ты узнал теперь? — спросил Роджерс.

— Мне раньше казалось, что религия объединяет этих людей, именующих себя правоверными.

— Забудь подобные глупости, — бросил Леблан и усмехнулся. — Никакая религия не объединяет…

— Ты марксист, Мухаммед Али! — притворно ахнул Мертвоголовый. Точно такие же слова Леблану когда-то сказала его старая подруга Жаннет.

— Ты что, сомневался в этом? — засмеялся Леблан. — Каждый, кто хочет понимать мир, должен знать Маркса и Ленина.

— Почему же ты не с красными? — Голос Мертвоголового звучал зло и холодно. Он такого рода шуточек не терпел. — Я бы тебя охотно пристрелил.

— А потому, что я понимаю мир и не верю, что на моих глазах он станет другим. Работать ради блага будущих поколений — не собираюсь. Я — эгоист.

— Я тоже, — сказал Роджерс примиряюще. — Итак, что говорит марксизм об исламе?

— То, что если это вероучение копнуть поглубже, то увидишь в его догматике столько противоречий и непримиримых оттенков, которые помогут понять — панисламизм идея бредовая. Мусульмане скорее перережут друг друга, чем захотят объединиться. Под зеленым знаменем пророка и с благословения мулл уже который год бьются Иран с Ираком. В Ливане более правоверные рвут горло тем, кого их священнослужители называют менее правоверными, а потому неугодными аллаху.

— А кто среди них менее правоверен? — спросил Мертво-головый.

— Курт, дружище, — вмешался в разговор Роджерс, — ты меня удивляешь. Менее правоверным бывает тот, на кого укажет мулла или аятолла, аллах их тут разберет. Тот мулла, который считает себя более преданным вере, может осудить другого, кто ей менее предан. И как-то получается, что обычно судит тот, у кого в данный момент больше власти. В Коране, если мне не изменяет память, есть такое наставление: «А когда вы встретите тех, кто не уверовал, то — удар мечом по шее; а когда произведете великое убиение, то укрепляйте их узы».

— Прекрасная философия! — сказал Мертвоголовый. — Я бы из-за нее обрезался!

— Обрати внимание на молящихся. Их движения поистине прекрасны, — заметил Роджерс. — Подумать только: Европа, для того, чтобы придать серому веществу в головах солдат одинаковую плотность, придумала строевую муштру. Равняйсь! Смирно! Направо, налево! Шагом марш! Упал, поднялся! А здесь все общество в едином строю. На мой взгляд, чего не хватает нашей современной Европе, так это однообразия в движениях. Остальное у нас есть… Обратите внимание, как они все разом падают и поднимаются.

Леблан смолчал и стал смотреть на действо, разворачивающееся внизу.

Моджахеды падали ниц, били поклоны. Вот они застыли ровными рядами, держа руки перед собой, развернув ладони, будто страницы книг.

— Ты посмотри, Анри! — воскликнул Курт. — Впечатление, словно они на уроке чтения. Но ведь все сплошь неграмотные.

— Имеющий глаза да видит, — сказал Леблан. — Они разглядывают знаки тайнописи, сделанные на ладонях людей аллахом.

— Как это? — поинтересовался Мертвоголовый.

— Каждый человек несет на себе знаки добродетелей аллаха. Точнее, ровно девяносто девять его добродетелей.

— Как это? — снова спросил Курт и развернул перед собой ладони книжкой, как истинный сын ислама.

— Старина, ты на пути к мусульманскому озарению, — иронично сказал Роджерс. — Остается тебе оттяпать ножницами лишки плоти, которых не дозволено иметь правоверному, и обращение твое в ислам будет завершено.

— Если уж кому-то надо что-то оттяпать, — огрызнулся Мертвоголовый, — так это тебе самому, Маэстро. У тебя явный избыток плоти и ума.

Роджерс расхохотался громко и весело. Мертвоголовый повернулся к Французу.

— Так где тут знаки добродетелей аллаха? Я их в Гамбурге припишу себе и очарую всех девок.

Леблан ткнул пальцем в левую ладонь немца.

— Видишь три линии? Две сходятся в одной точке и похожи на клин острием вверх. Третья изолированная. Так вот, в таком виде клин означает арабскую цифру восемь. А одна линия — это единица. Вместе и рядом они дают цифру восемьдесят один. Теперь смотри правую руку. Там те же знаки в обратном порядке. Значит, восемнадцать. Сложи цифры с обеих рук и получишь девяносто девять.

— Действительно, — разглядев странные письмена, согласился Мертвоголовый. — Как мы, христиане, махнули, не приписав этих знаков добродетелей Христу. Это же портативный молитвенник! Тем более для неумеющих читать.

— Квод эрат демонстрантум, — удовлетворенно щегольнул латынью Леблан. — Что и следовало показать.

— И все же, — сказал Курт, разглядывая ладони с большим вниманием, — почему именно девяносто девять добродетелей, а не все сто?

— Никаких загадок, — ответил Леблан. — Во-первых, сто — это законченность, а девяносто девять — всего лишь ступень к законченности. Во-вторых, если на наших ладонях линии выглядели бы иначе, объяснения у мусульман были бы другие.

— Думается, — сказал Курт и опустил руки, — несмотря на привлекательность твоей версии, у жеста иное объяснение. Аллах, сидя на подушках облаков в исламском раю, оглядывает правоверных скопом. И его радует, что существует так много людей, которые способны читать Коран с листа. А что может быть похвальнее для верующего, чем доставить своему богу радость? Вот и стараются все — грамотные и неграмотные.

Моление вступило в заключительную фазу. Священнослужитель наставлял воинство на беспощадную битву с неверными. Он возвысил голос, и слова звенели металлом. Чуткое ухо легко выхватывало главные: шахадат — самопожертвование в бою во имя веры и шахид — человек, который решил пожертвовать собой ради победы.

— Во имя аллаха единого, милостивого, милосердного…

Будто волна плеснула через площадь. Пали ниц моджахеды, склонив головы до земли, вознеся тугие закругления ягодиц к небу. Потом поднялись и снова встали строем божьего войска.

— Высшая добродетель воина — следовать шахадату! — возглашал моулави. — Шахадат богоугоден, прекрасен! Шахадат — путь к прощенью грехов.

— Шах! Шах! — раздавалось в тишине, словно острый клинок рубил воздух.

— Дат! Дат! — стучало как пулемет, вгоняющий в чужую плоть сверкающие гвозди смертельных пуль.

— Алла акбар! — выкрикнул звонко моулави.

— А-а-кбар! — в жутком экстазе отозвались сотни дюжих глоток.

И опять засвистал обнаженный клинок угрожающих слов.

— Шахиды — гордость веры. Их имена в книге памяти заслуг и в памяти людской! Райское процветание уготовано каждому шахиду!

— Шах и ду! Шах и ду! — гремело над майданом. — Ду! Ду-ду!

— Мы сегодня нуждаемся в шахадате, чтобы завтра наши дети с гордостью противостояли миру безбожия. Кровь, пролитая в битве за веру, придает исламу новый блеск, сохраняет душу веры потомкам!

— А-а-а-кбар! — громогласно ахнул боевой клич. Стайка воробьев испуганно сорвалась с тополя, на который только что опустилась.

— Сегодня время крови и гибели! — взывал моулави. — Умрем за светлое дело! С нами вера и наша сила!

— Б-а-ар! — ответило воинство.

— Смерть за веру — праздник святых!

— А-а-ар!

— То, что мы теряем, находит аллах!

— А-а-ар!

— О пророк! — распалившись, выкрикивал моулави. — Побуждай верующих к сражению! Если будет среди них двадцать терпеливых, то они победят сотни, а если будет сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то, что они народ непонимающий… — Он выдержал паузу и закончил выкриком: — Аллах всегда с терпеливыми!

— Все, парни, — сказал Мертвоголовый. — Теперь орда готова к бою и разорвет любого неверного!

— Ты прав, Курт, — озабоченно произнес Роджерс. — Я только сейчас понял, какому риску мы подвергаем Леблана, взяв его в дело.

— Разве риск не одинаков для всех? — спросил Курт, угадав, что должна последовать подначка.

— Для нас с тобой он меньше, чем для Анри. Его истинно французское обличие, гены предков, которыми он гордится, уже вызвали здесь подозрение. Меня дважды спрашивали, не йахуд ли Леблан.

— Йахуд? Что это?

— Йахуд, джахуд — так на местных языках именуют евреев.

— При чем здесь я? — раздраженно спросил Леблан.

— При том, дорогой Анри, что здесь слово «йахуд» звучит понятней, чем «ахл-э-франса» — француз. Понятней и призывней. У мусульман с йахудами какие-то давние счеты. Среди неверных самые неверные — это йахуды. Так что, Леблан, держись ко мне поближе, при случае буду свидетельствовать, что ты чистый ахл-э-франса. На каждом шагу.

Это была явная месть Роджерса Леблану за подначку с англичанами, которых предки нынешних моджахедов бивали после своих молений.

Из Лашкарикалая бригада вышла двумя колоннами. Первой — в составе шестидесяти человек — надлежало атаковать Маман с пологой стороны. Она должна вызвать огонь гарнизона на себя и сковать его действия с фронта. Роджерс, используя весь авторитет мосташара Шахзура, долго и упорно вдалбливал начальнику первой группы Бобосадыку, что его автоматы должны заговорить в три часа. И только четырежды услышав ответ Бобосадыка «повинуюсь, господин», Роджерс счел инструктаж законченным.

Вместе со второй группой, в которую вошли специально отобранные Шахом моджахеды, в поход двинулись наемники, советник Шахзур, Аманулла и сам амер Шах.

Подход к объекту прошел удивительно гладко. Шах вел колонну уверенно, быстро. Роджерс с удовлетворением отметил слаженность, которая чувствовалась в действиях моджахедов.

Последнюю часть пути отряд шел по старому каньону, пробитому некогда бежавшим здесь потоком. Под ногами хрустело каменное крошево. Ноги скользили по гальке, то и дело подворачивались. Роджерс несколько поотстал от советника Шахзура, с которым все время шел рядом, и поравнялся с Лебланом. Сказал тихо, не повышая голоса:

— Никак не пойму, за кого играет Шах. Не нравится мне его рожа.

— Это генетическое, — возразил Леблан. — Со времен Киплинга, когда здесь помяли англичан, англичанам не нравятся афганские рожи.

Француз явно не забыл шутку Роджерса о йахудах.

— Я всерьез, Леблан, — отрезал Роджерс. — Сейчас не до шуток. Меня тревожит, не сыграет ли Шах против нас. Слишком уж он осведомлен о делах красных, будто сам бывает у них в гостях.

Леблан помрачнел.

— Не хотелось бы верить в такое, но учесть сомнения надо.

— Отлично, Анри. Ты станешь держать этого типа на мушке. В случае чего…

— Это ясно, — ответил Француз.

Гора Маман возникла перед отрядом в ночи почти внезапно. Когда Роджерс выбрался вслед за Амануллой из каньона, удивился тому, что большая часть звездного неба закрыта тенью. Подняв голову, заметил высвеченный сиянием Млечного Пути горбатый контур увала.

— Кох, — сказал Аманулла с уважением. — Гора, господин. Мы пришли.

Они по одному перебрались вброд через изрядно обмелевший за жаркие дни поток и выбрались по козьей тропе на крутой берег. Глаза, привыкшие к мраку, видели все достаточно хорошо. Гуськом добрались до старого кладбища, умостившегося под боком горы. Роджерс засветил тусклый синий фонарик. Призрачный свет упал на могильные камни, которые глубоко вросли в грунт, искрошились, побурели от времени. Шах остановился.

Остановились все.

Шах прошел к яме, выбитой среди камней, и стал выбрасывать из нее бурьян — сухие стебли полыни, шары перекати-поля, какие-то сучья и хрусткие ветки. Обнажился осыпавшийся бок ямы.

Шах подозвал моджахеда и вдвоем с ним сдвинул, должно быть, не слишком тяжелый камень. Обнаружилась старая полуосыпавшаяся ниша.

Шах согнулся, вошел в нее и исчез.

Роджерс, проследив за его движениями, увидел в стене узкую щель потайного лаза.

— Мадхал, — пояснил услужливый Аманулла. — Вход.

— Ход не разрушен? — спросил Роджерс Шаха, когда тот выбрался из каверны.

— На, — ответил амер. — Нет. Что делали в старину, делали хорошо. Крепость надежная. Даже ангризи не смогли ее взять. Старались, но не смогли.

Роджерс ощутил болезненный укол самолюбию, но сделал вид, будто это его не задело. Только подумал: «Поганый вонючий осел! Даже тому, из чьих рук берет сено, все же показывает желтые зубы».

— В каком состоянии туннель?

— Последним много лет назад с Мамана уходил амер Ахмед-беги, — сказал Шах. — Он сам закрыл входы, сделав их невидимыми. Внутри все в порядке.

— Пора идти, — напомнил мосташар Шахзур, взглянув на часы.

— Я иду первым, — сказал Шах и сделал шаг вперед.

— Нет. — Роджерс положил руку на плечо амера. — Нам дорога ваша голова, уважаемый Шах. Первым пойдет Мухаммед Али. Затем уже вы. Так вас устроит?

Аманулла перевел. Шах ощутил недоверие, которое своей вежливостью едва прикрывал ангризи, но недовольство постарался не показать. Лишь сказал:

— Голова уважаемого Мухаммеда Али не дешевле моей. Первым пойдет Ахмад. За ним — ваш человек.

— Хуб, — согласился Роджерс, выслушав ответ. — Хорошо. Пеш! Вперед! — Они вошли в сырое, пахнувшее известняком подземелье. Ступени, которые вели в узкое жерло колодца, были щербатыми. Время истерло их, искрошило. Тем не менее пробитый сквозь толщу камня во тьме веков примитивными инструментами колодец являл собой инженерное чудо.

По привычке все подмечать и запоминать Роджерс стал подсчитывать ступени. До первой площадки насчитал пятьдесят. Здесь туннель шел по горизонтали на восток метров на пять (Роджерс взглянул на компас, определяясь в пространстве) и опять устремлялся вверх. По горизонтальному ходу они лезли на четвереньках, ощущая спинами давление огромной горы. И еще пятьдесят ступеней вверх. Здесь шахта выходила в просторную пещеру.

— Пришли, — свистящим шепотом сказал Шах. Он словно боялся, что его услышат там, на горе. — Мы на месте.

Два моджахеда, действуя неторопливо и осторожно, сдвинули глыбу, прикрывавшую выход из колодца. Снаружи этот камень выглядел большим и неподъемным, но он был выдолблен изнутри в виде купола, и два человека свободно отвели оголовок в сторону. Лишь несколько мелких камешков, оказавшихся на краю отверстия, упали вниз, не произведя серьезного шума.

Роджерс отжался на руках, легко вскинул тело и выбрался наружу. Вдохнул с наслаждением свежий, без запаха затхлости, воздух. Перед ним темной громадой высилась двухметровая стена. Редкие облачка на небе рассеялись. От горизонта до горизонта огромный шатер небосвода осыпали яркие, мерцающие звезды.

Боевики, открывшие вход, уже прошли по карнизу и указывали остальным путь слабым синим фонариком.

Шах подтолкнул Роджерса в спину: «Пеш1» Осторожно, стараясь не шуршать мелкой каменистой крошкой, они подвинулись к месту, где надо было преодолевать стенку и выбираться на плато.

Массивный, походивший на бугая моджахед подошел вплотную к стене, плотно прижался к ней спиной и сделал ниже пояса ступеньку из сложенных в замок ладоней.

Первым ступил на зыбкую лестницу Шах. Он сделал это легко, быстро и бесшумно. Достигнув края гребня, лег на живот и мягко скользнул на плато.

Роджерс взглянул на часы. Живые электронные цифры прыгали, меняя секундные показатели. Пляшущие знаки еще показывали, что до трех часов оставалось две минуты, когда с севера, приглушенный расстоянием, заливисто заговорил «Калашников».

«Что это?» — подумал Роджерс. И в тот же миг, как фейерверк хорошо отрепетированного праздника, на севере расплескались волны автоматной стрельбы. Должно быть, ударная группа Бобосадыка начала атаку. Начала раньше срока.

Роджерс еще раз бросил взгляд на часы и ступил ногой на сложенные вместе руки моджахеда. Напружинившись, тот приподнял англичанина и помог ему взойти на свои плечи.

Скользнув ладонями по скале, Роджерс пальцами достиг кромки обрыва, вцепился в нее. Создав опору, резко толкнул тело вверх и лег животом на скалу.

С высоты он увидел, что небо на севере исполосовано огнями трассеров. Это группа отвлечения вступила в бой.

10

Рядовому Эдику Водовозову повезло. Попав в Афган, он оказался в роте, которая несла караульную службу. Потому войну Эдик ощущал как явление отдаленное, не вторгавшееся в его личную жизнь. За время службы Эдика. моджахеды обстреляли гору всего один раз. Стрельба, которая велась по горе из «зеленки», вреда не принесла. Главный ущерб был нанесен дорожному знаку, хорошо известному каждому водителю под названием «кирпич». Теперь он зиял сквозными рваными, пробоинами, И все видели, подъезжая к гарнизону, — знак боевой и здесь на горе, солдаты тоже знают войну.

Уже на первой неделе службы Эдик понял, что дело его, в целом нудное и нелегкое, не таило в себе больших опасностей. Судьба оказалась благосклонной, дав ему возможность быть на войне и в то же время стоять в стороне от пламени, которое бушевало в других, более горячих точках.

В первый раз встав на пост, Эдик в полной мере познал ужас бессилия и одиночества. Ночь, окружившая его, былавраждебно и. Он никогда дотоле не представлял, что и земля и небо могут таить в себе столько неведомой ему угрозы. Таинственная опасность буквально пропитывала мир. Он всматривался в темень, не видел ровным счетом ничего, но ему все время казалось, что враг, затаившийся неподалеку, видит его целиком, ясно и четко.

Постепенно Эдик свыкся с необходимостью оставаться в темноте один на один с неизвестностью, смирился со своей долей, понимая, что она не самая опасная здесь, в Афгане.

Больше всего Эдик любил заступать на пост, который находился со стороны крутого лба Мамана, откуда можно было ожидать чего угодно — пожара, шаровой молнии, но не появления моджахедов. Днем, прохаживаясь неподалеку от кромки обрыва, Эдик с замирающим сердцем бросал взгляды в глубину. По ночам он отходил от кручи, чтобы ненароком не оступиться. И хотя знал — от отвеса его отделяет минимум десять метров, ужас высоты жил в его душе неистребимо.

В свободные минуты Эдик с увлечением «стучал» по мячу. Здесь, «на горе», как говорили солдаты, он разжег интерес товарищей к волейболу, и почти ежедневно, когда спадала острая жара, в гарнизоне начиналась игра. Она так привилась, что на площадку стали приходить люди из кишлака. Сперва они только глазели, потом начали пробовать играть сами. Однажды на матч пришел торговец Мансур Бехрам — жилистый, прыгучий афганец. Он оказался ловким и цепким спортсменом, быстро перенял суть убойных приемов игры и составил Эдику прекрасную компанию. Вместе они работали у сетки непробиваемо и красиво.

Когда мяч попадал к Эдику, Мансур предупреждал его: «Едик, дафай!» Эдик поднимал мяч, Мансур выпрыгивал вверх легко и пружинисто, взмахивал правой, и мяч, пушечно ухая, ударялся на стороне противника о землю почти вертикально. Собиравшиеся вокруг площадки болельщики ревели от восторга. Мансур улыбался, довольно хлопал Эдика пальцами по ладони — так он выражал свое одобрение подаче.

Мансур появлялся в гарнизоне довольно часто. Эдик сыгрался с ним и даже скучал, когда его партнер отсутствовал.

В последний раз Эдик и Мансур блеснули слаженной игрой уже перед капитаном Курковым. Соперников Эдика возглавлял лейтенант Лоза, спортсмен азартный и напористый. В паре с прапорщиком Зозулей они представляли непробиваемый тандем. Команда Эдика поначалу неудержимо проигрывала. Порой так бывает — не завяжется игра, не пойдет, и хоть ты плачь. Одну партию ребята просадили всухую. Вторая тоже шла к проигрышу, когда на площадку вышел Мансур. Он приветливо кивнул капитану, с которым уже был знаком, и сразу вступил в игру. Мяч завис над площадкой — партия затянулась, и вдруг наступил перелом.

Последнюю игру мощным красивым ударом заключил Мансур. У самой земли рядовой Карпухин в падении перехватил мяч, отдал его Эдику.

— Едик! Пас! — высоким голосом выкрикнул Мансур.

Эдик принял мяч на кончики пальцев, легко и точно поднял его над сеткой. Мансур взмыл вверх высоко и стремительно. Резко взмахнул правой, рубанул. Мяч охнул глухим стоном и круто, тяжелым камнем ударился в площадку по ту сторону сетки.

— Хатм! Перози! — сказал Мансур и широко улыбнулся из-под усов. Вскинул руки над головой и довольно потряс ими. — Конец! Победа!

Курков встал с лавочки. Повернулся к Лозе, мокрому от пота. Сказал с горечью разочарованного болельщика:

— Что ж это вы так, орлы Мамана?

— Сила солому ломит, — честно признался Лоза. — Этот Мансур мастак.

Эдик заступил на пост в два часа ночи. Некоторое время ходил и поглядывал по сторонам спокойно и бодро. Потом вдруг что-то сорвалось, надломилось в нем. Ватная мягкость потекла в ноги, переполнила их. Отяжелели веки. Густая липкая муть стала неумолимо затягивать сознание непрозрачной пленкой. Пение цикад, истошно верещавших в чахлых кустиках полыни, медленно тупело, глохло, уплмяало куда-то вдаль, и Эдик временами переставал слышать вообще.

Спроси его в тот момент: «Спишь?» — он бы ответил: «Нет», но слышать мир переставал, это точно.

Борясь со сном, Эдик стал массировать шею, до боли разминая загривок. Это хваленое средство борьбы с дремотой на него не подействовало.

Эдик устал растирать шею и бросил бесполезное занятие.

Прошло некоторое время, и звон цикад снова стал уплывать, меркнуть. Сон, сладкий, медовый, втянул в блаженные объятия, утопил, убаюкал в дреме…

Эдик пришел в себя так неожиданно, что поначалу не понял, что случилось. Лишь мгновение спустя догадался — в тишину ночи ворвались звуки стрельбы. Он резко обернулся и увидел внизу за склоном росчерки автоматных трасс. В памяти мгновенно ожила картина недавнего ночного налета. Все повторялось смешно и глупо. То ли у моджахедов много лишних патронов, то ли они просто не понимают: такие диверсии им ничего не дадут.

Эдик с интересом стал смотреть в сторону, где завязался огневой бой. Неожиданно внизу ударило орудие. Над горой, унося в долину резкий, стонущий звук, прокатился выстрел.

На какую-то долю секунды мутная красноватая вспышка осветила мир и погасла. Тьма сразу сделалась плотнее и гуще.

От выстрела Эдик вздрогнул. Первой мыслью было спуститься в окоп, но сделать этого он не успел. Чьи-то крепкие руки сжали его в объятия со спины, а у горла он почувствовал острие ножа.

— Едик, пас! — прошептал знакомые слова в самое ухо приглушенный голос.

Так бывает только во сне. Сперва кошмар, ужас, проникающий до глубины сознания; испуг, сковывающий движения, делающий ноги окаменелыми, непослушными; и вдруг из темноты выступает лицо мамы. Склонившись над тобой, она касается лба мягкой, доброй рукой, и в одно мгновение ты освобождаешься от кошмара и понимаешь — все, что было, — это лишь сон, пустой, не страшный.

Знакомый голос вернул Эдику часть жизни.

— Ты, Мансур? — также шепотом спросил он, отходя от пережитого в первое мгновение ужаса.

Ответа Эдик не услышал.

Легким размашистым движением правой руки Мансур послал нож снизу вверх прямо в сердце солдата.

В то же мгновение ахнул второй артиллерийский выстрел. Это орудие с громом послало порцию смерти в долину.

Выдернув нож, Мансур ослабил объятия, и тело солдата ткнулось головой в чужую землю.

В полусотне метров на запад от Эдика размещался еще один пост — новый, введенный Курковым. В одно время с Водовозовым на него заступил ефрейтор Андрей Левкасов. Он услыхал первые выстрелы, раздавшиеся на склоне, но бросил туда взгляд только мельком. Вспомнил, как ротный на разводе караула строго предупредил: «Постам у обрыва: что бы ни случилось внизу, смотреть только вперед».

До службы на Мамане Андрей побывал в операции у Гардеза, был контужен и знал теперь, сколько стоит солдатская жизнь.

На пологом склоне Мамана, судя по треску, доносившемуся оттуда, вспыхнул и завязался ожесточенный огневой бой.

Левкасов от волнения, от переживаний вспотел и с неудовольствием ощущал резкий запах собственного пота, но ничего с собой поделать не мог. Ему хотелось быть не здесь, на мертвом и ненужном сейчас посту, а там, где все грохотало, полыхало огнем. Тем не менее он занял ячейку для стрельбы и смотрел только в сторону обрыва.

Ожидание не оказалось напрасным. Снизу из-под обрыва вдруг раздался грохот пустых консервных банок. Прапорщик Зозуля насыпал их на карниз, который опоясывал кручу. Значит, внизу были люди.

Левкасов передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и стал ждать.

Внизу ударило орудие. Вспышка была не яркой, но в ее свете Левкасов разглядел человека. Еще мгновение, и могло быть поздно. Длиннорукий верзила вырос из темноты так близко от поста, что Левкасов от неожиданности вздрогнул. Но и нападавший тоже не ожидал встречи с солдатом. На мгновение он замер, и это промедление решило все. Не целясь, Левкасов нажал на спуск. Очередь прозвучала оглушительным треском, словно заработал заведшийся мотоцикл.

Верзила, пораженный в живот, надломился, сгибаясь к земле, раскинул руки, будто пытался схватить солдата. Испустив глухой стон, он рухнул под ноги Левкасову. А тот, перехватив автомат поудобнее, рывком выскочил из ячейки и откатился в сторону. Он упал, тяжело ударившись боком о камень, но стерпел, даже не чертыхнулся. Маневр спас ему жизнь. Почти в тот же миг три просверка трасс, бивших с разных сторон, сомкнулись в месте, где только что был солдат. Несколько пуль с глухим плюханьем вонзились в тело поверженного моджахеда.

Заметив точку, в которой рождалась одна из самых близких трасс, Левкасов прицелился и отсек короткую строчку. Попал он или нет во врага, сказать трудно, но автомат с той стороны бить перестал.

Держа палец на спусковом крючке, Левкасов вскочил, бросился в сторону и снова залег.

Высоко в небе хлопнул глухой взрыв, и над плато, расплескивая мертвенно-голубой свет, повисла осветительная ракета.

Мир сделался черно-белым. Острые тени отбрасывал любой предмет, имевший объем. Теперь Левкасов увидел Эдика, который лежал возле эспээса, выдолбленного в камне с таким трудом. Судя по позе, Эдик был мертв. Рядом с его телом, припав на колено, полусидел моджахед. У него перекосил рожок, и он никак не мог втолкнуть его в автомат.

Левкасов повел стволом и послал очередь. Враг, так и не зарядив оружия, рухнул на бок.

Левкасов открыл огонь в момент, когда многие из нападавших еще не поднялись с карниза на скалу. Операция, только начавшись, уже срывалась.

— Откуда здесь второй пост?! — заорал Роджерс, обращаясь к Аманулле. — Шах говорил все время об одном!

— Шах — дерьмо! — свирепо крикнул в ответ Леблан. — Мы потеряли уже пять минут. Надо спешить!

Он всегда был оптимистом, этот Леблан.

Легкость, с какой Шах прошел первый пост, почему-то оказавшийся несколько в другом месте, чем они знали, еще не насторожила Француза, не пробудила в нем чувства тревоги.

— Мы теряем время! — снова выкрикнул Роджерс.

Мертвоголовый выругался зло и отрывисто.

— Где Шах?

— Он готов, — сообщил Леблан.

Мертвоголовый нажал на спуск, отжигая длинную очередь. И тут же бросился в сторону, где отстреливался второй часовой. Брать на себя самое трудное он умел — в этом ему нельзя было отказать.

Левкасов краем глаза заметил тень, стремительно метнувшуюся к нему. По движению инстинктивно ощутил, что нож у нападавшего зажат в левой руке. Он вскочил и отбил ее правой, вложив в блок всю недюжинную силу. Нож задел руку, и запястье обожгло острой болью. В тот же миг, чуть пригнув голову, Левкасов боданул противника в живот. Тот опрокинулся навзничь. Нож выпал из его ладони и со стуком покатился по камням.

Всем весом солдат навалился на Мертвоголового. Он и сейчас еще не видел лица врага, только ощущал его жаркое и частое дыхание.

Ощупью добравшись до жилистой шеи, Левкасов сжал ее и стал сдавливать с силой, с которой на спор плющил патронные гильзы. Горловые хрящи чужака затрещали у него под пальцами.

Мертвоголовый при падении ударился затылком о землю, и его сопротивление быстро ослабело. Несколько раз дернув ногами, он застыл неподвижно.

Левкасов вскочил, и сразу на него что-то обрушилось. Непроглядная тьма ночи полыхнула радужным фейерверком. В ушах зазвенела и оборвалась тонкая струна. Лампа сознания угасла…

Если точно следовать фактам того происшествия, то первым в бой все же вступил капитан Курков.

Ровно за тридцать минут до стычки его разбудил дежурный. Едва он прикоснулся к плечу ротного, который спал беспробудным сном, тот, будто только и ждал сигнала, вскочил, ни секунды не мешкая. Сразу спросил:

— Где?

— Внизу.

— Много?

— Не менее трех десятков.

— Два взвода вниз по тревоге. Занять оборону. Взвод в резерв. Огня без приказа не открывать. Старший в линии — Лоза. Резерв с тремя пулеметами к артиллерийской позиции. Через три минуты Лоза доложил: оборону заняли. Курков расположился вместе с резервом, неподалеку от орудия.

— Королюк, — спросил он артиллериста, — лощинка пристреляна?

— Так точно.

— Кинь-ка туда пару снарядов.

— Цель номер два! — скомандовал артиллерист. — Расход два снаряда. Зарядить!

Зашевелился наводчик. Крякнув, подхватил из ящика унитарный патрон заряжающий. Клацнул металлом затвор.

— Готово! — доложил командир орудия.

— Орудие! — скомандовал Королюк и по привычке взмахнул рукой, хотя знал, этого жеста в темноте подчиненные не увидят.

Огонь полыхнул багровым сполохом, вырвал из темноты позицию, застывших в нелепых позах артиллеристов.

Сверху, со стороны обрыва, донесся стук автомата. «Калашников» клал строчку звонкую и ровную.

Курков резко обернулся на новый звук.

Автомат замолчал и ударил снова.

Это не удивило капитана, больше того, он испытал нечто вроде радости.

Он з н а л, что э т о должно было случиться.

Он знал, что делать в этом случае. Он не раз и не два проигрывал в уме варианты, которые казались несусветной чушью Лозе и Краснову, да и Королюку в не меньшей мере.

— Краснов! — скомандовал капитан. — Два пулемета на правый фланг! Взвод в цепь! Прикрывайте склады! Вперед!

У обрыва снова застучал автомат. Левкасов держал оборону в одиночестве.

Сознание возвращалось к солдату медленно, прорываясь сквозь тошнотную слабость и зыбкую муть в голове. Левкасов хотел вскочить, но боль пронзила ногу, и он со стоном опустился на камни. Потрогал лицо. Оно было покрыто липкой пленкой крови.

Мимо, двигаясь к расположению склада, промелькнуло несколько теней.

— Тез, тез! Пеш, пеш! — подгонял моджахедов злой мужской голос. — Быстро! Вперед!

Левкасов раскинул руки и ощупал землю вокруг себя. Его пальцы сперва наткнулись на клинок ножа. Он отбросил его за ненадобностью. Потом его ладонь легла на автомат. Солдат сжал пальцы и потянул оружие к себе. Преодолевая боль в ноге, он присел и плеснул сверкавшую трассерами струю металла вслед цепи моджахедов.

Неожиданный огонь с тыла остановил нападавших.

— Хейанат! — завопил кто-то высоким истошным голосом. — Измена!

Две боевые пятерки Асадуллы, вырвавшиеся вперед, повернули фронт и плотным огнем в упор ожгли следовавшую за ним пятерку Аллаяра.

Ничего этого Левкасов не видел. Дав очередь, он рухнул на камни и опять погрузился в беспамятство.

Леблан, полный отчаянной уверенности, с автоматом в руках подгонял пятерку моджахедов, тащивших взрывчатку. Он уже видел штабеля, затянутые брезентом, и надеялся одним рывком достичь цели. Оставалось только пробить колючку, опутывавшую склад, и заложить, а проще бросить к штабелям заряды.

Оставалось совсем ничего… Но это «ничего» оказалось непреодолимым.

Леблан видел, что моджахеды, не добежав десятка метров до ограждения, будто наткнулись на невидимую стену. Двое рухнули сразу и больше не шевелились. Трое других упали, готовясь вести огонь. Но в это время с русской стороны полетели гранаты.

В свете новой осветительной ракеты Леблан увидел их — одну, две, три, пять… Они летели черными комьями, круглые и беззвучные. Он видел их, но ничего поделать не мог — ни остановить их полета, ни укрыться от неожиданного удара.

Наемник лежал на жестких камнях и смотрел на приближавшуюся к нему смерть. В последний момент он не выдержал, вскочил, чтобы бежать назад, к обрыву. Граната рванула прямо у него под ногами. Горячий металл полоснул по животу, фаршируя внутренности осколками, отвратно вонявшими взрывчаткой.

Схватившись обеими руками за брюхо, уронив автомат, Леблан несколько секунд стоял, покачиваясь взад и вперед,

— О господи! — бормотал он в агонии. — Дева Мария!

Роджерс видел конец Француза. И только теперь окончательно понял, что их переиграли. Тем не менее даже в тот миг он не позволил себе усомниться в своих расчетах, признать превосходство противника над собой. Маэстро был уверен в том, что виноват в их неудачах один только Шах. Наверняка эта свинья — Роджерс так и сказал себе, чтобы побольнее уязвить мусульманскую чистоту амера, — эта свинья работала на красных. Мразь! Погань! И этот угодливый Аманулла, будь он проклят!

— Где советник Шахзур? — спросил Роджерс Амануллу, постоянно державшегося возле него. Он старался разобраться в обстановке и прикинуть, что делать дальше.

— Советник остался внизу, — сообщил новость переводчик. — На гору он не поднимался. Он никогда не принимает участия в схватках.

— Ах, сволочи! — воскликнул Роджерс, не скрывая растерянности. — Отходим!

Осветительные ракеты теперь не гасли над горой ни на мгновение.

Пробегая мимо места, где рядом с телом русского солдата лежал труп Шаха, Роджерс еще раз крепко выругался. Хотел всадить пулю в мертвого амера, поставившего под удар всю операцию, но сдержался. Для того чтобы спастись, нельзя было терять ни секунды.

Роджерс добежал до края обрыва, быстро лег на живот, ухватился руками за край, чтобы мягко соскользнуть на карниз. В метре от него оранжевым светом полыхнул взрыв гранаты. Аманулла, не успевший лечь, взмахнул руками и, теряя равновесие, как большое бревно, рухнул на землю — даже не согнувшись. Металл полоснул Роджерса по рукам. Пальцы соскользнули с камня, за который они цеплялись, и грузное тело сорвалось со скалы.

Распахнув руки, как крылья, Роджерс полетел в пропасть. В ночь, простроченную автоматами, ворвался долгий, полный ужаса крик…

11

Утром к Маману прибыл специальный взвод афганцев под командованием майора Имамуддина. На его долю выпало подсчитать потери нападавших и распорядиться бренными останками, которые еще недавно были моджахедами.

Один из снарядов, пущенных артиллеристами, попал в балочку. Зрелище, которое открылось Имамуддину, было не для слабонервных.

— Сколько их там легло? — спросил Курков у афганца.

Кадыржон перевел вопрос, но оказалось, что майор довольно сносно говорит по-русски.

— Двадцать два, — ответил он, — и…

Имамуддин не мог вспомнить нужного русского слова и сказал на дари:

— Дигор ним… Пять…

Он для понятности чиркнул указательным пальцем правой руки по указательному левой.

— Есть пять половин, — перевел Кадыржон и страдальчески сморщился.

— Как это? — не сразу понял Курков.

Имамуддин пожал плечами, удивляясь непонятливости русского офицера. Война часто делит тела целых людей на дробные части. Это же так ясно. Все же пояснил:

— Двадцать два совсем целый. И еще к ним — только пять полчеловека.

До Куркова дошел ужасный смысл сказанного. Он проглотил липкую слюну и сквозь зубы выругался:

— Идиттвою в наше ремесло!

— Что? — переспросил Кадыржон. — Я не понял.

— Ладно, проехали, — ответил Курков. — Это личное. Никого не касается.

К майору подошел солидный черноусый унтер-офицер. Вскинул руку к фуражке, выворачивая ладонь вперед, и что-то доложил.

— Что он? — спросил Курков,

— Докладывает, что на Мамане легло девятнадцать человек. Шестнадцать — моджахеды, три — не их люди.

— Час от часу не легче. — Курков тяжело вздохнул. — Как понять «не их люди»?

— Европейн, — пояснил Имамуддин.

— Есть документы?

Майор протянул Куркову три пластиковые карточки, переданные ему унтер-офицером. — Один Муххамад Али, другой — Рахим, еще один — Муса Сурхаби. Все — европейцы.

— Как вы узнали?

— Это просто, — улыбнулся Имамуддин. — Мои люди проверили. — Майор опять не нашел русского слова. Щелкнул в досаде пальцами. — Хатна-йе сури… нет…

— Они не обрезанные, — подсказал Кадыржон.

— Да, — согласился Имамуддин. — Не обрезаны.

— Ну, друзья, — развел руками Курков. — Вы даете! Кто догадался смотреть такое?

— Надо, — сказал Имамуддин обреченно. — Все смотрим, если вопрос. Война…

Вместе они подошли к обрыву, где разыгралась ночная схватка. На каждом шагу виднелись следы трудного боя.

У самого кола колючей изгороди на спине лежал густобородый моджахед. Пуля попала ему в горло. Маленькая черная отметина впечаталась в шею чуть выше кадыка.

Имамуддин вгляделся и покачал головой:

— Это Аманулла. Пакистанский шакал в стае наших гиен. Назидайтесь, обладающие зрением.

У места, где располагался пост, камни потемнели от запекшейся крови. Тело Эдика Водовозова уже унесли. Другое — вражеское — еще лежало на месте. Очередь ударила моджахеда в поясницу, почти перерезав его.

— Знаете, кто это? — спросил Имамуддин, повернувшись к Куркову.

— Знаю, — ответил капитан. — Мансур… Мансур Бехрам…

— Нет, уважаемый. Это Шах. Бехрам-шах.

— Не может быть!

Имамуддин вскинул руки к небу и поднял глаза.

— О великий аллах! Вразуми заблудшего! Он до сих пор волка считает щенком.

— Не может быть! — упрямствовал Курков. — Скажи ему, Кадыржон, — не может быть. Тут — ошибка. Я сам видел, как Мансур убил моджахеда. Погнался, догнал. Была перестрелка, и он убил. Я сам видел.

— Он много убил, — философски заметил майор. — Кисмат. Судьба.

— Барайе чи? — спросил Курков. — Зачем?

— Люди хотели уйти из бригады. Таких Шах убивал. Плохой человек. Цамцамар — кобра.

— Тот убитый был из тех, кто не хотел оставаться с ним?

— Да, мы узнали. Он уходил домой. Это Алимбег Ахангар. Но Шах его встретил, и звезда Алимбега упала в бездну мрака.

Курков стукнул себя рукой по бедру, да так больно, что сам поморщился.

— А я ему верил!

— Не кусай зубами злости палец сожаления, — сказал Имамуддин поучающе. — Кроме боли, ничего не ощутишь. Это проверено.

12

Жаркий летний день. На Лондон с моря наплывала волнами влажная духота. Дышалось трудно. Волны бензиновой гари ползли по улицам, как будто шла газовая атака.

Полковник Шортленд привычным маршрутом шел к конторе Деррика. Шел, опустив голову, тяжело переставляя ноги. День выдался напряженным и вымотал его до предела. А тут ко всему сообщение, так некстати пришедшее из Карачи. Оно свалилось на полковника тяжелым грузом. Собственно, сильно переживать особых причин не имелось. Можно было еще месяц назад с немалой степенью вероятности предсказать исход операции, на которую он направил группу наемников. Тем не менее Шортленд вспомнил Роджерса — живого, энергичного, уверенного в себе. Вспомнил и вдруг понял, что вряд ли сам узнает когда-либо правду о случившемся…

Деррик, как всегда, восседал на своем высоком троне, сложив руки на животе, будто туземный божок обжорства и плодородия.

— О, мистер Джексон! — радостно приветствовал американца поставщик пушечного мяса. — Ужасная погода, не правда ли? Тропики нашей молодости, черт их подери!

— Жарко, — согласился Шортленд.

— Пиво? — спросил Деррик, не поднимаясь с места. Жара совсем лишила его сил. И тут же скомандовал: — Джони, сачок! Пива!

Устроившись на привычном месте и утолив жажду, Шортленд сказал:

— У меня новости, мистер Деррик.

Толстяк поморщился:

— Хорошие или плохие, сэр?

— И те и другие. С каких начать?

— Оставьте приятное напоследок.

Шортленд допил пиво, со стуком поставил пустую банку на журнал, прямо на улыбающуюся физиономию солдата удачи.

— Уберите в архив три карточки, — произнес он хмуро.

— Роджерс? — еще не веря, спросил Деррик.

— Да, сэр. Как вы изволили однажды сказать «мини-НАТО и свободная Франция». Все вместе. Отдышавшись, Деррик спросил:

— Что с ними случилось, сэр, если это не секрет?

— Мистер Деррик! Какие секреты могут быть у меня от вас?! Воздушная катастрофа. Они летели на вертолете, когда оборвалась лопасть несущего винта. Я сам не могу терпеть вертолетов!

Деррик, никогда не летавший на винтокрылых машинах, сказал с печалью:

— Я тоже не люблю их, будь они прокляты!

Он не верил ни одному слову американца, но в то же время понимал, что принять версию для него выгодно во всех отношениях. Выждав вежливую паузу, спросил:

— Это случилось до или после операции?

— Печальнее всего, мистер Деррик, это случилось до…

— Хорошие были парни, — вздохнул Деррик. — Лучшие в моем списке.

— Вы сами не представляете, какие хорошие, — в тон ему произнес Шортленд. — У Роджерса не осталось ни одной родной души на этом свете. Поэтому он завещал страховку вашей конторе. Двадцать тысяч.

Деррик едва сдержал возглас радости. На подобных условиях он был готов отдать американцу всю свою картотеку. Двадцать тысяч с забубенной головы — это отличная прибыль. Однако с горечью в голосе он произнес:

— Старина Стив стоил для меня дороже. А что другие?

Шортленд понял: Деррик не против того, чтобы страховки двух остальных вояк тоже попали ему в руки.

— К сожалению, у двух остальных были наследники. Месье Леблан завещал деньги даме. Херр Шварцкопф — кому-то из друзей отца.

— Аминь, — сказал Деррик. И уже другим тоном: — Анри всегда был бабником, а Мертвоголовый наверняка отчислил все какому-нибудь недобитому нацисту.

— Кстати, — сказал Шортленд будто бы между делом, — здесь у меня некролог наших летчиков. Первый пилот Джимми Картвелл, второй пилот Ричард Стоун и другие. Погибли при выполнении рейса над сушей. К вашему сведению, другие — это Роджерс, Леблан и Шварцкопф. Вы понимаете, их имена мы не могли назвать открыто.

Шортленд положил на стол номер американской армейской газеты.

— Я понимаю, — сказал Деррик. — Фирма не в претензии.

— Вот и отлично. Здесь чек на причитающуюся вам сумму.

Полковник подошел к стойке и положил на нее листок.

— Вы еще к нам заглянете? — спросил Деррик, не прикасаясь к чеку.

— Безусловно, мистер Деррик. Безусловно. Пока зверь жив, — он кивнул на плакат с русским медведем, — мы будем нуждаться в вольных охотниках. Жизнь продолжается, не так ли?

И только когда за американцем закрылась дверь, Деррик прихлопнул чек ладонью и придвинул к себе.

И в его конторе жизнь продолжалась.

Гашиш Повесть


Высокий мужчина в синей куртке из блестящей синтетической ткани, в черном берете, сдвинутом на правый висок, вышел со станции метро «Полянка». Моросил нудный дождь. В свете вечерних фонарей стеклянно блестел асфальт. Мужчина поежился, поудобнее подхватил серебристый атташе-кейс, сунул левую руку в карман куртки и двинулся направо в сторону Казачьего переулка.

Он не спеша прошел мимо погашенных окон книжного магазина «Молодая гвардия», миновал тускло подсвеченные витрины универмага «Болгарские товары». Не доходя до польской «Ванды», свернул в Хвостов переулок.

На углу Малой Полянки в свете фонаря он заметил молодую женщину. Ее мужскую широкополую шляпу, волну волос, упавших на лиловую ткань плаща, брюки-джинсы, туфли на каблуке, черную сумку через плечо, свернутый зонтик в правой руке — все это по привычке он ухватил взглядом сразу, хотя в тот момент женщины его нисколько не интересовали. Зато он привлек внимание.

Женщина улыбнулась ему:

— Молодой человек, будьте добры… Проводите меня. Пожалуйста. Дом совсем рядом. Одна я боюсь.

В ее голосе звучали надежда и благодарность.

— Простите, — сказал он, подчеркивая интонацией нежелание искать приключения. — Я спешу.

Женщина снова улыбнулась.

— С первого взгляда вы показались мне джентльменом. Что ж, не всякий, кто носит брюки, оказывается смелым…

Последнее она сказала скорее всего для себя самой.

Он задержал шаг.

Сколько раз задетое обидным намеком самолюбие мужчин бросало их навстречу опасностям. Скольких сгубила опрометчивая решимость доказать свою храбрость — не перечесть.

— Ладно, идем! Только быстрее.

— Спасибо. Вы все же рыцарь!

Она взяла его за правую руку выше локтя, не дав возможности перехватить чемоданчик в левую руку. И сразу прильнула к нему — теплая, доверчивая.

Они свернули на Малую Полянку.

— Здесь совсем-совсем рядом, — пропела она. — Только у нас всегда темно. Я боюсь.

— Шалят хулиганы? — спросил он с интересом.

— Нет, что вы, — ответила она, успокаивая его. — Просто я трусиха.

— Что там за дом? — спросил он, кивнув в сторону кирпичной громады, темневшей впереди справа.

— Какой-то научный институт, — бросила она небрежно. — Даже не знаю…

Зато знал он. Это было здание французского посольства, тыльной стороной выходившее на Малую Полянку. Он был стреляный воробей и оттого насторожился сразу.

Левой рукой, которую все время держал в кармане, он нащупал движок замка «молнии», осторожно подтолкнул его и расстегнул застежку, вшитую в карман изнутри. Пропустил руку под куртку, положил ладонь на рубчатую рукоятку пистолета, заткнутого за пояс. Стараясь не щелкнуть, сдвинул полозок предохранителя, толкнув его пальцем вперед. Так же тихо большим пальцем взвел курок.

— Теперь налево, — сказала женщина и прижалась к нему еще плотнее. Он шевельнул плечом и понял — стряхнуть ее с руки будет не так-то просто. Она держала локоть цепко, как клещ. Но он ничем не выдал настороженности. Лишь просунул руку в раскрытый карман поглубже, чтобы в нужный момент стволом отодвинуть полу куртки.

— Здесь? — спросил он, поравнявшись с явно нежилым домом.

— Здесь, — шепнула она.

Сворачивая налево, он автоматически отметил девятку — номер дома, у которого они оказались, и скользнул глазами по вывеске «Диспансер».

Темный проход, сжатый с обеих сторон железными сарайчиками и двумя вековыми деревьями, вел в узкую щель. Впереди просвечивал сетчатый забор, за которым темнело кирпичное здание без огней.

Они сделали несколько шагов, когда он заметил, что проход поворачивает направо. И тут из мрака навстречу шагнули двое — плечистые парни в кожаных куртках. Женщина еще сильнее вцепилась в плечо, мешая его движениям. Он выдвинул пистолет из-под полы, громко кашлянул и нажал на спуск. Во мраке полыхнуло бледное оранжевое пламя. Задавленный глушителем, выстрел слился со звуком кашля.

Парень, взмахнувший рукой, в которой сжимал что-то тяжелое, переломился в поясе и стал медленно падать вниз лицом.

Мужчина рванулся вправо, весом своих восьмидесяти килограммов припечатал спутницу к стене пристройки. Она охнула и, не устояв на ногах, осела. Он шагнул навстречу второму парню. Тот, сжимая в руках нечто, напоминавшее дубинку, застыл на миг, скованный смертельным испугом. Еще один кашляющий звук. Снова оранжевое зарево. Схватившись руками за живот, парень начал валиться на мужчину. Тот успел оттолкнуть тело плечом, и оно тяжело рухнуло на мокрый асфальт.

— Встань, — сказал мужчина негромко, обращаясь к женщине. Потрясенная происшедшим, она все еще безвольно сидела у стены там, куда упала после толчка. — Я же тебе, дуре, говорил: мне некогда…

В его голосе звучало сожаление.

— Что ж ты, шалава, наделала с дружками?

Он помог ей встать, подхватив за руку. Глаза их уже привыкли к мраку, и они видели два темных тела, лежавших рядом.

— Не убивайте, — задыхаясь от ужаса, простонала она. — Не надо.

— Тихо, сука! — зашипел он яростно и твердыми пальцами сжал ей предплечье. — Не дрожи! И не вздумай кричать. Ну! Если жить хочешь.

— Не буду, — пообещала она еле слышно.

Он отпустил ее, и она вдруг непослушными пальцами начала расстегиваться. Он не понял, что она делает, пока не увидел белые груди и темневшие на них соски.

— Хотите? — зашептала она горячечно. — Я с вами. Куда скажете!

— Застегнись! Ты что, совсем сдурела? Убью!

Она всхлипнула и начала застегиваться. В узкой щели между зданием и забором все оставалось глухим и темным.

— Теперь, — сказал он зловещим шипящим голосом, — видишь, к чему приводят случайные знакомства?

Она стояла, опустив голову, и спина ее вздрагивала от беззвучных всхлипываний. Он взял ее за руку выше локтя и сжал так, что она застонала.

— Обыщи их, — приказал он. — Обоих. Вынь из карманов все. До крошки!

— Боюсь, — простонала она и снова хлюпнула носом.

— Дура, — сказал он. — Не боись. Они еще теплые. Ну, давай!

Она опустилась на четвереньки и, дрожа от ужаса и отвращения, стала обыскивать карманы убитых. Вынула и подала мужчине два бумажника, документы, связку ключей. Он сунул бумажники в карман. Ключи подбросил на ладони.

— От чего они? — спросил, звякнув связкой.

— От машины.

— У вас машина?

— Да.

— Где она?

— Рядом.

— Бери меня под руку.

— Не убьешь? — спросила она с надеждой и судорожно схватила его за правую руку, прижалась тесно.

— Пошли к машине.

Не оборачиваясь, они двинулись вперед. В тусклом, свете улицы высилось мрачное двухэтажное здание — нижний этаж кирпичный, верхний — деревянная веранда с переплетами рам во всю стену.

— Где же ты здесь живешь?

— Не здесь, — ответила она смиренно. — Я обманывала.

— Обманывать старших нехорошо, — вразумил он ее отечески. — Разве тебе в школе не объясняли?

Она промолчала, вызывающе прижимаясь к нему.

— Где прописана? — спросил он.

— В Зачатьевском переулке.

— Ишь, какое название! Сексуал-демократка! Где машина?

— Вон стоит.

Красный «жигуленок» приткнулся к обочине на противоположной стороне улицы. Мужчина осмотрелся. Ничего пугающего не заметил. По-прежнему все было тихо под нудным моросящим дождем.

Они подошли к машине. Позвенев ключами, он открыл дверцу.

— Садись!

Она обессиленно рухнула на сиденье. Он захлопнул дверцу. Обошел машину. Бросил взгляд на дом, рядом с которым стоял «жигуленок». Увидел странную вывеску «САМБО-80». Усмехнулся, подумав, что с оружием самооборона надежней. Аккуратно положил на сиденье серебристый кейс. Сел на место водителя.

— Куда поедем? — спросила она еле слышно.

— Тебе много знать вредно, — ответил он холодно. — Просто поедешь. Или не устраивает?

Она всхлипнула. Он тронул машину. Включил мигалку. Свернул в Хвостов переулок, затем вывернул на Полянку. Пять минут спустя по Люсиновской улице «жигуленок» выскочил на Варшавское шоссе и покатил прочь от города.

Промчавшись с ветерком километров двадцать по пустынной загородной дороге, он притормозил и свернул на обочину. Погасил огни.

— Выходи.

— Не убивайте, — заскулила она, дрожа всем телом.

— Не бойся, дура. У меня на тебя разгорелось. Давай выйдем, — он протянул руку и тронул ее грудь, молодую, упругую. Голос его звучал дружески.

— Сейчас! — заторопилась она. — Может, лучше в машине? Здесь удобно.

Быстро перебирая пальцами, стала расстегиваться.

— Играть в машине тебя обучили те козлы? — спросил он насмешливо. — Нет уж, давай выходи. Я простор люблю.

Она принялась лихорадочно стягивать джинсы. Он ждал молча, придерживая коленом открытую дверцу. Сдернув брюки, она швырнула их на сиденье, туда, где уже лежали шляпа и ее сумка. Вышла из машины и чуть не упала, зацепившись каблуком за камень. Он поддержал ее за локоть.

— Дождь перестал, — сказала она и всем телом потянулась к нему. — Ты на меня не злишься?

— Перестал, — ответил он, и она не поняла, относится это к дождю или к его состоянию. — Отойдем подальше.

Осторожно ступая, они миновали травянистый откос. Впереди лежало темное поле. За ним из черноты приветливо помаргивали деревенские огоньки.

— Давай здесь, — сказала она. Он ласково провел холодной ладонью по ее шелковистой коже чуть ниже спины. Она вздрогнула, но промолчала.

— Нагнись, — предложил он.

Она с готовностью подхватила подол плаща, чуть расставила ноги, согнулась в пояснице. В этот момент он ткнул пистолетом в ее затылок и нажал на спуск. Выстрел в сыром стылом воздухе прозвучал отрывисто, глухо.

Не оборачиваясь, он возвратился к машине…


19… Август. Пешавар. Пакистан

Военный атташе США Лесли Крэбс каждое утро звонил из Исламабада в Пешавар руководителю группы американских военных советников при объединенном штабе вооруженных сил Пакистана полковнику Джеймсу Рэнделлу. Разговор обычно сводился к формальностям. Для серьезных бесед Рэн-делла приглашали в Исламабад.

— Как дела? — спрашивал Крэбс.

— Котел кипит, повара шуруют, — отвечал Рэнделл, имея в виду, что бои советских войск с афганскими моджахедами продолжаются. Именно для того, чтобы подбрасывать дровишки в топку этой войны, полковник и сидел в Пешаваре.

Рэнделл и Крэбс, однокашники по военной академии в Вестпойнте, хорошо знали и понимали друг друга, и заботы у них были общие. Тех, кому хлеб и масло дарует война, внезапно умолкающий по ночам гром пушек заставляет просыпаться в страхе. Пока орудийный молот кует, полковники спят спокойно.

В этот раз Крэбс отошел от рутинной традиции. Он сказал:

— Джеймс, ты знаешь афганские пословицы?

Рэнделл смущенно признался:

— Если честно, не очень.

— Афганцы говорят: бедняку и в халве попадаются колючки.

— Как это понять?

— В сладости, которую тебе прислали, спрятана очень большая колючка. Постарайся не уколоться. Ты понял?

— Понял, спасибо.

Повесив трубку, Рэнделл нажал клавишу на пульте внутриштабной связи.

— Да, сэр, — сразу же отозвался усиленный динамиком голос вызванного офицера. — Слушаю вас!

— Зайдите ко мне, майор Смайлс. Если, конечно, вы свободны.

Последняя фраза была не больше чем образец командного юмора. Отдавать приказ и в то же время позволять подчиненному чувствовать, будто он волен в своем выборе — прийти или не прийти, что может быть смешнее?

Через две минуты майор был в кабинете шефа.

— Спасибо, Смайлс, — Рэнделл встретил его широкой улыбкой. — У меня деликатная просьба. Из Штатов прибыл специальный инспектор. В Сенате возникли сомнения в корректности распределения оружия среди моджахедов. Кто-то где-то кому-то накапал. Как вы понимаете, мы — чисты. Однако инспектор всегда может накопать грязи. Сейчас он придет ко мне. Я вас познакомлю. Пообщайтесь с ним, узнайте, в какой мере его изыскания могут грозить нам неприятностями. Постарайтесь подружиться. Вы понимаете?

— Сэр, он не догадается?

— Ни в малой мере. Он сам просил выделить ему в помощь востоковеда. Разве я хожу не с той карты?

— Да, сэр, вы правы.

Минуту спустя в кабинет вошел… Эндрю Картрайт, родной брат жены Смайлса — Терции. Смайлс взглянул на вошедшего, ничем не выдавая охвативших его чувств. Он знал: Картрайт — офицер секретной службы, и ему нередко приходится выполнять задания администрации в самых разных местах, выступая под иными именами. Под каким из них Эндрю приехал сюда, Смайлс не знал, и ставить шурина в неудобное положение не имел права.

— Знакомьтесь, — предложил Рэнделл. — Майор Чарльз Смайлс, мистер Сэлвин Мидлтон.

— Хэллоу, Смайлс! — сказал Картрайт и протянул руку.

— Хэллоу, Мидлтон!

Они обменялись рукопожатием.

— Прекрасно, джентльмены, — произнес Рэнделл приветливым, но в то же время официальным тоном. — Вы меня простите, если я останусь один? — Он бросил быстрый взгляд на часы. — Сейчас время ланча, не так ли? Это куда приятнее, чем общение с занудой полковником.

Они понимающе улыбнулись. Картрайт и Смайлс вышли из кабинета. В приемной, где сидел сержант Боб Конвей — верный страж и оруженосец шефа, Смайлс громко спросил:

— Сэр, вы не откажетесь пройти в наш бар?

— Сочту за честь, майор, — согласился Эндрю.

Они поднялись на плоскую крышу здания, где под прикрытием двухметровых стен размещался бар — столики под тентами, бильярд, столы для пинг-понга.

— Довольно уютно, — сказал Картрайт, оглядевшись.

Они заняли место под зонтиком. Смайлс подобрал кассету и зарядил магнитофон, ждавший любителей музыки.

— «Золотой саксофон», — пояснил он. — Вы не против, мистер Мидлтон, если он немного для нас поквакает?

— Я люблю музыку, — сказал Картрайт понимающе.

Бодрый ритм оркестра разбил дремотную жаркую тишину.

Мелодия шла ровными волнами, вилась, кружилась, и вдруг ее перекрыла бешеная дробь барабана. И сразу запел саксофон. Нежная хрустальная нить мелодии то громко звенела, то слабела, звук то тускнел, то сверкал солнечным светом, подчиняя чувства людей своему ритму. Картрайт, сам того не замечая, стал отбивать пальцами такт.

— Прекрасная музыка, — сказал он. — Я знал, что ты здесь, Чарли, но боялся, что тебя не окажется на месте.

— Увы, я домосед. Меня держат при штабе, чтобы появлялся в любой момент перед шефом, как черт из табакерки. Ты к нам надолго?

— С открытым сроком, — Картрайт вздохнул. — Задание не простое.

— Какое, не спрашиваю, — произнес Смайлс, отрезая себе возможность задавать вопросы.

— Я расскажу тебе сам, — возразил шурин. — Вынужден перед тобой раскрыться. Ты мне будешь нужен как консультант.

Заметив, что Смайлс пытается возразить, остановил его жестом.

— Не беспокойся. Мое начальство в курсе. Оно на этот разговор дало благословение. Без твоей помощи я быстро не разберусь. Мне нужны люди, знающие дело и умеющие молчать.

— Я должен сообщить шефу о нашем родстве и приглашении к сотрудничеству?

— Боюсь, что нет. Тут у вас все так запутано, что черт не разберет. Может статься, что ниточки тянутся и к шефу.

— Он принял должность всего месяц назад.

— Это ничего не значит. Мог принять по наследству и старые связи. Ты такое исключаешь?

— Это касается оружия?

— Только в определенной мере. Оружие — крыша, которой прикрывают грязные делишки. Это вызывает в Сенате раздражение. Главное не в оружии.

— В чем же?

Картрайт с удовольствием отпил кофе, откинулся на спинку плетеного кресла, расправил плечи. Показал глазами на магнитофон.

— Будь добр, сделай погромче.

Смайлс прибавил звук. Саксофон застонал, истекая любовной истомой.

— Так что же?

— Наркотики, Чарли. Проклятое зелье!

— Вот уж не думал, что такую большую пушку, как ты, бросят на такое дело.

— Ты хотел сказать «мелкое дело», но сдержался? Договаривай. Я не обижусь.

— Не совсем так, но что-то вроде этого.

— Если по чести, Чарли, то это я мелковат для такого крупного дела. Кстати, во сколько ты сам ценишь понятие «крупное»?

— Не меньше миллиона, во всяком случае.

— А здесь в грязной игре миллиарды.

— Что ж, поверю. Я привык относиться к тв