КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420943 томов
Объем библиотеки - 569 Гб.
Всего авторов - 200834
Пользователей - 95593

Впечатления

кирилл789 про Углицкая: Аргар, или Самая желанная (Космическая фантастика)

сначала порадовало увлекательное начало. а потом дошёл до перевозки груза космическим кораблём, капитан которого решил обогнуть поле астероидов. и правильно, кстати, решил обогнуть, хотя бы потому, что в этом месте трассы их раньше не было. значит они не описаны: ширина, длина, приблиз.кол-во, ср.скорость движ-я массива, размеры, кол-во крупных (с именами), и - прочее.
и тут связывается клиент, орёт, что лишит премиальных, и капитан шурует через астероиды. результат? корабль подбит, неплановая посадка не на космодроме.
во-первых, премиальных всё равно не будет. капитан дурак. во-вторых, и сам мог погибнуть, и груз не довезти.
во третьих, клиенту сказали: огибаем астероидное поле, а он возмущается? клиент кретин. если по кораблю шарахнет астероидом, то груза у тебя, дебил, всё равно не будет!
отложил. может созрею и дочитаю, а может - нет.
а вообще. БАБЫ, НЕ ПИШИТЕ ПРО КОСМОС!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Форрест: Под стать медведю (ЛП) (Эротика)

форрест руби, что "космополитен" единственный журнал, который ты когда-то листала, и поэтому запомнила? миллиардер, молодой и просто - красавец мужчина ищет себе жену через брачное агентство, давшее объявление в "космополитене"? а ему шлюх от шеста подсовывают?
а что, свою анкету он не заполнял? где годовой доход указал? ну, тогда глава агентства - кретинка. а ещё больший кретин он сам, миллиардер этот, если от услуг подсовывания шлюх не отказался мгновенно: как первая на первое свидание приплыла.
вот поэтому и не советую русским коллегам-читательница переводное лфр читать: дуры-афторши там тыщу очков собственным идиоткам безграмотным дают вперёд влёгкую!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Кузьмина: Король без королевства [СИ] (Любовная фантастика)

приятно почитать. сериал, но первая книга - закончена, что просто прекрасно!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Маршал: Проданная чудовищу (СИ) (Космическая фантастика)

из жизни вокзальных проституток.
даже и не "чуйства" шлюхи это показывают. как раз у вокзальных шлюх, самого низшего уровня этого "бизнеса", секс с клиентом и заканчивается этим - кулаком в челюсть. с чего и начинается опус.
весь остальной набор букв: фантазм на тему "как меня нашёл мой космический ричард гир".
мерзотное чтиво.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Альшанская: Академия Драконоборцев (Любовная фантастика)

вот тебя вызывает с лекции декан. и первое, что ты думаешь: "закрыла же сессию". ладно, о том, что сессию "не закрыть" для тебя норма, писать подробно не буду. не для альшанских это из свиного ряда.
но. если ты сессию не сдала, почему учишься???
следующий вариант: декан вызывает из-за несдающегося 3 месяца реферата. КАКОГО РЕФЕРАТА??? сессия же прошла! и какое дело декану до какого-то там реферата по какому-то там предмету какого-то преподавателя? это - НЕ ДЕКАНСКАЯ головная боль. а если ты, дура, должна была реферат, но не сдала, тебя бы и до сдачи не допустили, по предмету - точно!
я пролистнул и увидел: в универе учится ггня.
а вот альшанская даже в пту не училась.
ДЕКАН МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ СТУДЕНТКУ ТОЛЬКО ЕСЛИ ОНА ДЕКАНАТ ВЗОРВАЛА!!!
даже несданная сессия не колышет в деканате никого. колышет только студента.
это - школьное писево для школьниц.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Альшанская: Ключи от бесконечности (Любовная фантастика)

я прочитал первый абзац.
1. проснувшись утром искать ОДИН тапочек? ггня - одноногая?
2. у тебя не маленький котёнок, у тебя взрослая кошка, которая ссыт и срёт в тапок??? в твой домашний тапок? не в лоток? во-первых, от тебя - воняет. воняет невозможно. так, что стоять рядом невозможно. кошачьи отходы потому кошки и закапывают, что они вонючие. и, пропитывают ВСЕ вещи запахом. а, во-вторых, дура, чем таким ты была занята, что не приучила котёнка к лотку? и где ты его взяла? если читая "отдам в добрые руки", видищь: там хозяева УЖЕ котят приучили.
3. ты идёшь на кухню "заварить" (?) кофе и проливаешь на себя ЗАВАРКУ! "заварку" от кофе???
4. а в ванной у тебя кончилась зубная паста. возьми ножницы, дура, разрежь тюбик, там на стенках такой дуре, как ты, шибко занятой, ещё дня на три наскребётся.
5. а если у тебя отключили горячую воду, дура, то вернись на кухню, плесни в кружку из чайника кипятка, разбавь холодной из-под крана и почисть зубы, наконец, кретинка! там ещё таким же образом можно и умыться. про то, что желательно ещё и между ног подмыть, чтобы на работе не вонять - молчу. тебе не поможет, кошачий дух там всё равно всё перебьёт.
6. чёрную кофту, приготовленную на работу, обваляла в рыжей шерсти та же срущая по углам кошка. она у тебя валялась, что ли, кофта-то? не на плечиках висела? тогда, что значит "приготовила на работу"? вынула из шкафа и на пол (кресло, диван, под стол) швырнула?
7. если ты - дура, и, зная о московских многочасовых пробках не выехала на работу заранее, а в пробке застряла, то первое, что делает вот так опаздывающий москвич: паркует тачку и идёт в метро. но ты - дура, хоть и позиционируешь себя "москвичка". хреничка ты.
8. теперь надо следить за руками. абзац начинается: "просыпаюсь утром". потом чистит зубы, едет на работу через 3 часа пробок, приезжает на работу, её вызывает начальник и тут же отправляет "посреди ночи следить за каким-то недостроенным зданием на окраине города". утро, три часа пробок, час - умываться, и - УЖЕ посреди ночи???
длина дня - 2 часа? а как же ТК? что значит: приехать утром на работу, отработать смену, и - в ночь???
9. а поехала она следить за домом, где по заявлению АНОНИМА вроде бы должна состояться продажа наркотиков. ебанут... альшанская. заявления ОТ АНОНИМОВ НЕ РАССМАТРИВАЮТСЯ. ПО ЗАКОНУ!!! это - раз. если там крупная партия продажи наркоты (заявил аноним), то ЧТО ТАМ СДЕЛАЕТ ОД-НА БА-БА в обосранной кошкой обуви??? это - два. что она там сделает, отработав день, вечер и В ЧАС НОЧИ сидя в машине где-то на окраине? заснёт?
дальше первого абзаца не пошёл, афтарша - примитивная амёба. я не люблю, когда стучат из-под плинтуса.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Дэвис: Потерять Кайлера (Современные любовные романы)

хорошо, что заблокировано, просто отлично!
дочитал до первых трёх звёздочек, что там "мыслю" афторши от "мысли" отделяет: ну что, истеричка-героиня, сидящая на крутых седативных.
с очень-очень плохой наследственностью, раз её мамаша переспала с собственным родным братцем и, забеременев, не сделала аборт, а родила вот это - ггню с наследственными психическими заболеваниями.
автобиографичная вещь, видимо. раз такие подробности.
надеюсь читатели - умницы, и испражнения очередной со съехавшей крышей за откровения настоящей американской жизни, не примут.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Разочарование разбуженной девочки (fb2)

- Разочарование разбуженной девочки 635 Кб, 191с. (скачать fb2) - Роузи Кукла

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Роузи Кукла

Разочарование разбуженной девочки

Современный альманах о любви

из цикла «Одноклассницы. ру»


Я физически ощущаю себя страстной женщиной.

Понимаю, что это гормоны и гены.

Но, откуда тогда, эта звериная страсть к ощущению, запаху, взгляду, интонации голоса. Нет, я их не жду! Они сами цепляются к телу, заставляя сразу же чувствовать их, и совсем не по воли.

Я люблю свое женское тело.

Я его чувствую в каждом шаге, движении, повороте.

Это оно благодарно притягивает ко мне, чей-то волнительные взгляд, прикосновение, запах. Я не думаю, почему? Я сразу же ощущаю их, по ответной реакции крови, моментально вскипающей от гомонов. Это их ощущаю я в своих жилах, венах, аортах.

Я люблю отдавать свое тело, подчиняясь инстинктам и воле любимого человека.

Я хочу это чувствовать, ощущать, по ответной реакции голоса, губ, рук и прикосновению желанного тела.

Я люблю излучать тепло, заботу и мудрость. Я люблю их опять получать, вместе с посылом любви, нежности, преданности. Я люблю разделять радость, желание обладать, доставляя флюидами тела, взгляда и голоса то, чего так от меня ждут в благодарность, за чувства, открытость и смелость.

Я люблю открывать свое тело тогда, когда вижу и чувствую восхищение, желание и нежность. Я люблю, я тоскую, я увядаю, без этого, я тогда не живу, существую и сплю, но все время желаю, надеюсь и мучаюсь.

Я хочу верить тому, что создана промыслом Божьим. Иначе как? Почему? Для чего? Если это не так, то к кому обращаться за помощью, с болью?

Если нет Его, то к кому, улетают все мысли, молитвы, надежды?

И зачем, для чего, мне тогда, столько дадено в жизни.

Роузи Кукла.

Часть первая

Я всегда возбуждаюсь от вида или касания мужского естества. Помню, как в самый первый раз, я случайно коснулась его, в свои еще совсем юные годы. Хоть и была тогда девочкой, но сразу же, ощутила это мужское начало. Ощутила и запомнила сразу же и на всю мою жизнь. Странно другое и в этом я убеждалась не раз, что я узнавала мужское начало раньше, чем познавала свое.

Когда повзрослев, я уже трогала и представляла, как выглядит и даже устроено мужское естество, я все еще достаточно смутно представляла собственное обустройство самой себя. Я даже не представляла, откуда я писаю, не говоря уже о чем-то более ответственном и физиологически важном. Нет!

Кое о чем я уже имела представление, и в первую очередь это о том, где и в каком месте мне более всего приятнее себя трогать. Но опять же. Даже касалась себя все время поверхностно и все возле клитора и не имела ни малейшего понятия о своих срамных губках.

А вот когда они из меня вылезли и обозначились, то их открытие для меня в своем теле было полной неожиданностью. А прикосновение и натяжение вызвало потрясение. После того я обожала именно их. Я могла часами тихонечко перебирать и ласкать их подушечками пальцев, осторожно прихватывая потягивать и расправлять их, вытягивая в разные стороны.

Помню, что со своей школьной подружкой мы не раз баловались на пару то у меня, то у нее дома. И что, когда я ей первый раз подсказала насчет губок, то она, так же, как и я в свое время, испытала подлинное потрясение.

Конечно, игрались мы с ней по-детски, каждая только со своей собственной игрушкой. Правда, один раз, когда мы были у нее дома, то она сняла со стены и поставила перед нами довольно большое настенное зеркало. Я впервые смогла тогда кое, что увидеть новое для себя. Во-первых, что не все там одинаковое у девочек. Во-вторых, что не только трогать себя, но и видеть, как это делает моя подружка, почти также приятно, как это делать для себя.

Спустя несколько дней я попробовала дома сама все рассмотреть у себя, но разбила настенное зеркало. Пришлось мне признаться во всем мамочке, и пояснить ей для чего мне было нужно это зеркало. А так как меня воспитывали в доверии и любви, то мне не только не досталось, как говорили об этом другие девчонки, но и я получила от моей мамочки благословение.

Она не сердилась, а лишь сказала, чтобы я хорошенечко мыла свои ручки как до этого, так и после. Вот такая у меня была замечательная мамочка!

Когда у меня завились там первые волосики она поговорила со мной о том, чтобы я избежала того же удара судьбы, который выпал ей.

Она пояснила, что девушка может встречаться и если захочет, то может и любовью заняться, лишь бы сберечься от ранней беременности. И она мне подробно и очень спокойно все пояснила и рассказала, как предохраняться и когда можно не бояться забереминить.

Она мне призналась, что сделала выводы для себя и поклялась, что меня сбережет от такой же нелепой судьбы, как своя.

Вот так в одночасье я стала профессором. И пока мои подруги хихикали, сбившись в кучку, и обсуждали проблемы секса я им уже начала заниматься.

Все началось у меня со знакомства летом, в лагере отдыха. Мне уже было тринадцать, и я считала себя взрослой девушкой потому, что как я тогда считала. Во-первых, у меня уже растут там волосики, во — вторых, я уже ношу бюстик второго размера, да и фигурка моя округлилась заметно. Кроме того я уже не раз, с замиранием сердца, слышала следом в свой адрес такие слова, хоть и матерные, но от их понимания, смысла у меня даже перехватывало дыхание и я краснела, как девочка. А я и была таковой. Нет, скорее, Лолитой. С некоторых пор я стала слышать другие, более приятные мне слова, о моем превосходстве над прочими девушками и даже над старшеклассницами.

Как я уже говорила, что я росла, в любви и когда внимание мне не хватило, так как я находилась с ребятами в лагере отдыха, я стала его искать на стороне. Поначалу я попыталась подружиться с соседней со мной девочкой, что спала со мной рядом. Но та посчитала меня глупышкой и маленькой и вместо дружбы, презрительно оттолкнула от себя. Ведь ей уже было пятнадцать!

Потом я встретила со стороны нашего вожатого такое понимание и внимание, что в него тут же влюбилась без памяти. А он был лишь нашим вожатым и все делал со своей девушкой. Они вместе учились в одном институте и группе, дружили, и работать вместе пошли на все лето в наш лагерь, воспитателями. Я его так полюбила, что глаз с него не спускала. Еще бы! Ведь он был для меня первым реальным мужчиной в моей жизни. До сих пор были мама и бабушка, воспитатели сада и учителя в школе. Все они были женщинами. А, тут!

Помню, как мне стала тревожно и волнительно от того, что я испытывала к нему. Потеряла сон, покой, и все время искала глазами его, моего Витю. А Витя мой каждый раз все посмеивался надо мной, все подначивал. Ох, как он потом пожалеет, твердила себе я тогда. Конечно же, я скрывала от всех свою влюбленность. Знала, что окружающие меня дети просто заклюют меня, если узнают.

Так получилось, что я все время прислушивалась, из подтяжка приглядывалась, к Вите и его подруге, моей конкурентке. Сначала я их застукала за поцелуями.

Пока мы смотрели кино, они незаметно выскользнули, с площадки, и я ели успела заметить, куда они отошли. Я как могла, незаметно проскользнула следом. Хоть и темный был вечер, но, все, же я увидела их фигуры за кустами. У меня зашлось сердце, когда я, за звуками кино, ели расслышала, что она ему громко шепчет и в чем признается.

— Витенька, милый! Ну, что же ты, мальчик мой ненаглядный! Иди ко мне!

Потом поцелуи и опять ее томный голос.

— Ну, что же ты меня мучаешь? Я вся извелась! Я хочу тебя! Милый, любимый!

Такого призыва от женщины услышать в свои тринадцать лет, дорогого стоит. Я от ее страстного шепота вся сразу вспыхнула, как будто бы это я говорю для него эти зовущие к сексу слова. У меня прекратилось дыхание и я, чуть ли не бездыханная, села на траву, под кустом и замерла в напряженном ожидании. Я ничего больше не слышала кругом, только шорохи их одежды и звуки их поцелуев. Мне кажется, что я бы их даже увидела в темноте южной ночи, так я хотела этого. Собственно, чего я хотела тогда, я и не понимала вовсе. Я не была готова ни к поцелуям, ни тем более к объятиям, не говоря уже о сексе. Я просто еще только начала просыпаться, как девушка, и как женщина.

И ее страстными словами я была разбужена.

С каждой ее новой фразой в моем теле нажимались одна за другой, как бы кнопочки, которые подключали мое тело девочки к этой волшебной машине. Волшебной машине, которая будет потом меня потрясать, всю корежить, и опустошать первое время, и вместо моей детской наивности из меня, вместе с первыми соками моей маленькой лодочки выйдут, они, мои годы безмятежной юности и детства. А на смену им, в моей крови забурлит страшной энергии секса, дикая и ни чем не прикрытая страсть женщины. Страсть первенства, только что вылупившейся самки и выбора моего первого в жизни мужчины. И не только мужчины, как потом все окажется.

А пока я ловила их звуки любви и пыталась представить себе, как они занимаются этим. Я, конечно, все очень поверхностно и смутно себе представляла. И то, что я тогда видела в своем воображении под ее томные вздохи и слова, окажется совсем не таким, там в моей взрослой жизни женщины.

Из того, что произойдет потом, как бы слетит пелена мягкой и волнительной эротики, этих моих представлений и на смену им, ясно врежутся, вместе с первым членом мужчины, животные, яркие, своей не прикрытой реальностью, ощущения от моей физиологической близости. Природа беспощадно обрушит все мои воздушные и неясные, детские представления и я впервые почувствую, всей своей сутью, всей натурой и плотью, что я женщина и предназначена свыше, для пожертвования телесному богу Эросу.

Этому безликому и бесполому существу, который со своими помощниками Амурчиками-Ангелочками, пускает и сыпит бездумно, налево и направо стрелами в сердца влюбленных людей, не соблюдая никаких правил приличия и понятий о любви мужчин и женщин, нелепо смешивая их, однополых и разнополых в экзотических позах совокуплений и страсти.

Видно, одна из этих стрел была пущена ими куда-то туда, наугад, в кусты и попала в меня. Я это чувствовала, я понимала, что влюблена и думала, что в меня и попала для моего Вити. Но, что это за стрела, для кого?

Сколько я не напрягалась, больше я ничего не слышала. Все мое внимание отвлекли звуки окончания фильма. Громко звучали мотивы концовки фильма и за ними, я не услышала, как они приближаются к тому месту, где я сижу.

— Что? Что придумать, что сказать? Как объяснить, почему сижу, прячусь у них за кустом?

Сказать ничего не смогу, я мгновенно ничего не могу придумать! Если не сказать, то, что? Что надо делать? Лихорадочно соображаю. Что?! Что сделать? Ну, же!!!

Взлетаю на ноги и, подхватив платье, стягиваю с себя трусики. Присаживаюсь. Пусть! Пусть позор! Пусть увидит, что писаю.

Вижу, как из-за куста, мелькая белым пятном, быстро выходят они, оба. Успеваю в последнее мгновение лишь опустить голову и закрыть глаза.

— Надя, ты что? — Слышу его голос. И тут же голос ее, который меня выручает.

— Витька, ты что?! Не видишь, что девочке надо! Пойдем быстрее, сейчас побегут наши малые тараканы с отряда и нам попадет. Давай быстрее, Витенька! Скорее!

Они быстро проходят мимо. А я и в самом деле, от страха разоблачения и позора, прямо описалась. Сижу и громко так, писаю.

На следующий день не могу смотреть им в глаза. Мне все кажется, что он меня обязательно спросит. Почему я сидела в кустах. Все ждала его вопроса. Что, мол, зачем ты шпионишь? Чего добиваешься?

Но прошел этот и следующие дни. Меня не замечал он, как прежде. И только подруга его, стала посматривать на меня, все присматривалась.

Вот, думаю, гадина! Почувствовала! Оказалась, что, да. Не мыслимым образом, но она то, как раз, она это почувствовала. Что значит, любящая женщина? Спиной и той может почувствовать и ревновать!

Когда смена закончилась, и нас забирали по домам, я расплакалась. Я горько расплакалась. Я понимала, что моего Витеньку я уже не увижу и может уже никогда. Ребята смеялись, а я плакала. Эта гадина, так я стала ее называть, решила меня успокоить и ручкой, в моей любимой книге, записала свой адрес. Ну и гадина! Прямо ручкой и в книге! Моей книге!

Когда я приехала домой, то книгу ту, с ее автографом так задвинула, чтобы больше ее не видеть и в руки не брать.

Время побежало своим чередом. Я подрастала, округлялась. Причем, все время поправлялась. Все дети, как дети. Кроме школы чем-то занимаются. Кто на танцы. Кто спортом или просто на улице. А я все дома, все в мыслях. Сейчас мне смешно вспоминать, как я ждала встречи с ним. А все от того, что я долго росла без отца, и мне тогда, все хотелось, что бы Витя им стал для меня. Глупо, конечно. Но так было.

Я мечтала об одном, а стало по-другому.

Мамочка привела в наш дом папу, так она мне сказала. А я, как увидела его, так сразу возненавидела. Я ведь Витю ждала! Отчим, как и мама, работал врачом, и вскоре у нас родилась сестра, Катя. Отчим меня не трогал и я его тоже. У нас с ним был договор, как он мне сказал. Он меня не трогает и я его тоже. А вместе, мы любим маму.

С сестрой я подружилась, но вместо того, чтобы, как все ребята, я еще больше привязалась к дому. Была у меня одна секретная причина, почему я каждый раз легко соглашалась оставаться с Катькой. Эта причина была во мне, вернее, внизу у меня.

После отдыха в лагере я замкнулась и при каждом удобном случаи, мастурбировала. Все мечтала, при этом, о сексе с моим Витей. Тот случай не прошел незаметным и я потом, когда себя ласкала, много раз повторяла ее слова, что она говорила ему тогда, за кустом.

— Ну, что же ты меня мучаешь? Я вся извелась! Я хочу тебя! Милый, любимый мой Витя!

Говорю, а сама все мучаю, мучаю себя.

Отчим первый понял, почему я дома и чем занимаюсь. Один раз, когда я разошлась и тянула уже в двадцать пятый раз свои губки, он внезапно вернулся домой и услышал мои причитания. Не увидел. А может, увидел? Не знаю. Ничего не сказал маме и мне. Только так напугал, что я сразу решила, что больше в доме заниматься мучением себя не буду. Вскоре, мы с моей подружкой по классу, уже вместе мучили свои маленькие лодочки. Все их гребали, гребали. И мне, нравилось и ей.

Сначала, мы усаживались на диване, рядом и каждая из нас сложив ноги, игрались со своей лодочкой ручкой, под трусиками.

Для остроты положения она привлекала свой семейный, сексуальный архив. Родители ее довольно свободно раскладывали и хранили в доме те вещи, которыми пользуются взрослые в своей счастливой сексуальной жизни. Презервативы, книги, сексуального характера и даже порно. Мы с подругой все это просматривали и напряженно изучали.

Ничего в том плохого не было. Мы ведь мир изучали, где вскоре тем же займемся, что и наши родители. В школе все разговоры о том же. Как, да что. Мы с подружкой моей одноклассницей молчим, слушаем, переглядываемся. В разговоры те не встреваем. Ведь мы же, считали себя уже образованными. Стаж, как ни как, нарабатывали.

Что было хорошо. То, что ей мама все доверяла. Поворчит, поворчит, за беспорядки, за то, что лазает, а дочку свою не терзала, как некоторые.

Родители мои работали, дежурства, смены. Уставали, конечно. Но, сексом занимались, регулярно. Я слышала, как они занимались любовью и страдала. Пока они возятся в спальне, я прислушивалась и пальчиками трогала себя. А когда слышала его или ее вздохи и охи, то сама возбуждалась и себя не щадила. Один раз я случайно застала ее и видела, как она себя гладила и пальчиками там трогала. Мама оставалась одна. Отчим уезжал на курсы и учился второй месяц. Истосковалась она.

А так, меня вообще об этом даже не спрашивали. Пару раз, только мама спросила, и я ей ответила, что да, мастурбирую. И сама, осмелела и в свою очередь.

— Мама, а ты? Ну, чего ты спрашиваешь? Ты же сама мастурбируешь!

Мама посмотрела, смутилась и отвернулась. А потом мне сказала.

— Извини, дочка, что я так бестактно спросила. Не хотела обидеть тебя. Все взрослые занимаются сексом, и ты это знаешь. Но ты, же не спишь с мальчиками? Ты с ними не занимаешься сексом?

— Мама! — Говорю ей с обидой.

— Какой секс, экзамены на носу. И потом, ты же видишь, что я не красивая, толстая и прыщавая.

Она отходит, обнимает и успокаивает. Потом опять, долго не спрашивает. Отчим приехал. И я опять просыпаюсь и под их музыку себя ласкаю и долго мучаю.

Витю я не забыла. Все мечтала увидеть. Даже несколько раз к институту ходила.

Один раз, нас собрали на день открытых дверей. Я пошла. Не решила еще, куда поступать буду. Впереди еще было два года. Пошла в надежде увидеть и встретить его, а нарвалась на Гадину.

— Привет! — Услышала я, когда рассаживались все на какой-то кафедре.

— Это, ты, Наденька? Как подросла, как… — И запнулась. Увидела, какая толстая стала, подумала я.

— Что, я толстая, прыщавая? — Говорю, а сама ее всю во все глаза рассматриваю.

По тому, как она стала отнекиваться, поняла, что рада гадина, что я такая и Витя на меня глаз не положит. Конечно, думаю, она видная, стройная. Но ничего особенного в ней не вижу. Чем же, думаю, Витечку моего, ты взяла? Что в тебе есть такое, чего во мне нет? Ведь ты же старуха. Смотри, как морщинки у глаз побежали и в уголках рта, тоже.

Оказывается, что она уже скоро заканчивает и подрабатывает на кафедре. О Вите не спрашиваю, хотя меня просто всю разрывает. Боюсь, что узнаю такое, от чего спать не стану. Лучше, думаю я с тобой, Гадина, познакомлюсь поближе.

Когда стали прощаться, я ей говорю, что мол, хотела бы встретиться и о кафедре подробнее расспросить, об институте. Как, мол, поступить, учиться и все такое.

Она обрадовалась, что я к ней обратилась и говорит, что я ее в институте не найду, лучше домой зайти. А я ей, что куда, мол, я же адреса ее не знаю. А она, мне. Так я же тебе его в книжке твоей записала.

Пришла домой, нашла ту книжку. Узнала адрес. Пока с книгой крутилась, все так приятно вспомнилось.

Я подрастала. Стала замечать, как меняюсь, становлюсь девушкой. Самое главное, что произошло со мной, так это то, что из меня повылезали ушки от губок моих любимых, из лодочки и вся она стала волосиками темными зарастать. А еще, так, у меня, сисечки такие вылупились, что я уже все лифчики по три раза сменила, и ношу такой, что больше маминого, на два размера.

Как только стали во мне происходить эти все изменения то и мир, окружающий меня стал изменяться. К лучшему, к худшему, сразу не поймешь. Если раньше я никогда не замечала к себе никакого внимания, кроме отчима, о чем расскажу далее, то сейчас, каждый день, у меня обязательно что-то да случалось. Не всегда это было приятное, но всегда такое, отчего стала я понимать наконец-то, что я не гадкий утенок, что я стою чего-то, как женщина.

Первый раз я отметила это, конечно же, с моей школьной подружкой. Так получалось, что я все свое свободное время старалась оставаться с ней, у нее дома. К себе домой, меня не очень-то тянуло. Были причины. Отчим перешел на такой график работы, что теперь днем он часто оставался дома, отсыпался после дежурства в своей больнице. Мама по-прежнему, целый день все там же, в своем отделении. Катька в садике. Ну чем не идеальные условия? И он не выдержал. Это я об отчиме.

Сначала я не придавала никакого значения. Ну, случайно дотронулся, ну столкнулась с ним в дверях и облапил? Так, что же? Сразу маме бежать и жаловаться? Я так хотела ей счастья, что молчала и ничего не говорила ей о его выходках. А зря! Надо ведь было ей рассказать, что он начал в мои вещи лазить, дневник мой нашел, и я чувствовала, что читает. Гад! Как не спрячу, скоро вижу, что опять лазил и читал. Отнесла его к подружке. Так спокойнее.

Вот уж у кого была вольница-воля! Предки ее не заморачивались особо, оба в бизнесе. Нравы свободные. Подружка рассказывала, что мать ее счастлива была с ее отцом безмерно. За своим счастьем ничего вокруг не замечала. Все рядом со своим любимым папочкой! Со стороны глянешь, красивая, счастливая пара!

Поэтому подруга росла как бы и в счастливой семье и что просила, все получала, а вот, внимания от мамы было у нее маловато. Впрочем, как и со мной и моей мамы.

В этом мы и сошлись с ней. Сначала, как это в школе бывает, болтали и стали вместе домой ходить после школы. Потом она меня к себе домой звала и мы с ней в ее доме и кушали и уроки делали. Подружились, не разлей вода!

После лагеря я прозрела. Разбуженной стала словами и просьбами Гадины, к моему Витечке. Откуда мне было знать, тогда, что Амур тот не промахнулся вовсе, когда в куст, где я пряталась, пустил свою стрелу, потеряв ориентацию. Попала она в меня и все мою жизнь, потом, та стрела его без правильной ориентации перекрутила по- своему.

Первое время я все страдала по Витечке. Переживала. С мамой пыталась поговорить, но тогда Катька серьезно заболела и отчим вдруг запил. С чего бы это? Ведь жил, как кот за пазухой.

Мама для него все время старалась, холила его. Любила видно. А я не понимала, за что? Сейчас-то я понимаю. Одна боялась остаться, без мужа и тела мужского, в теплой и домашней постели. Потом ведь, все равно могла разойтись, когда обо мне и о нем все узнала. Вот она, цена ее, бабского счастья. Одни страдания да мучения. Не хотела я так.

Сейчас я довольная, что мое счастье всегда при мне. Амурчику тому, не раз спасибо, в своей жизни сказала. Правильную он стрелку выбрал, и с ориентацией у него, все было в порядке. Амуры не промахивались. Никогда! И не ошибались. Помните!

Так получилось, что я стала с подругой о своем горе делиться, а она о своем. Тоже мальчика одного с папиной фирмы полюбила. И как то так, незаметно, мы перешли с ней к обсуждению того, как нам, с этим горем справляться.

Первый раз она мне рассказала, как она справляется.

Сейчас расскажу как, но сначала еще о чем то, добавлю важном.

Я уже отмечала, о нравах в ее семье. И пока я, пряталась и втихаря, себя, в своей лодочке, пальчиками баюкала она уже больше года топила в себе свои пальчики и совсем того не стеснялась. Своей маме сказала об этом, а та только ей подсказала, что бы по осторожнее обращалась там, да и ручки всегда были чистые. Подружка мне потом рассказала, что ее родичи, с парами, такими как они, в саунах и в турах развлекаются. А потом, фотки такие, на компе родителей, показывала. Где я видела их и маму ее и отца, голыми и что они там позволяли себе. А они и не скрывали от нее ничего.

После того просмотра их фоток я все хотела об этом с мамой поговорить. Так возбудилась, не понимала, что можно, а что нельзя. Пробовала вытянуть ее на такой разговор. А она мне, что мол, почему я спрашиваю об этом. Я уже хотела ей кое-что рассказать, как в тот разговор отчим вмешался. Ну, я и замолчала. Поняла, что все, о чем я маме расскажу, он знать будет. А я всячески тогда не хотела от него зависеть. Чувствовала, как он вокруг меня капканы расставляет, и круг охотничий все сужает. О том, что он стал, за мною охотится, я скоро почувствовала. Малая, малая, а догадалась. Инстинкты, разбуженные, уже заработали.

Он думал, что я дурочка и не замечаю, как он за мной стал подглядывать, когда я переодевалась или под душем мылась? Как в вещах моих рылся, искал и читал мой дневник. Как лапал, нахально.

Поняла, я тогда, страшную правду, что он для меня никакой не отец, он для меня самая опасность и мама меня не защитит. И не потому, что меня меньше Катьки любила, нет, совсем не меньше. Просто я сама замолчала и ей ни о чем таком не говорила. Жалела. Видела, что ее очередной брак стал трещать по всем швам и что она очень переживает. Она все хотела его удержать и даже унижаться стала.

Я тогда удивлялась ей. Она, что, не видит, как он рыщет как волк, мало ему видите ли, стало баб, так еще и на малолетку потянуло! И на кого, на дочь приемную!

Как-то ночью проснулась и услышала, как они ругались. Мама чувствовала, что отчим гуляет, и его упрекала, а он оправдывался. Поначалу, правда, а потом придумал, гад, как ей рот закрыть. Умный был, кобелина!

Не стал любить ее.

Уже которую ночь я все прислушивалась, и не слышала, как они мне, как раньше аккомпанировали и я, под их любовную музыку вздохов и охов, сладостных стонов, тогда тихонечко губками своими игралась.

Видела потом каждое утро, как мама все грустила, переживала, как она изводилась.

Потом услышала, как мама, вместо того, чтобы турнуть его в шею, стала выпрашивать эту его близость.

Когда я в следующие ночи услышала, как она жалко и слезно, перед ним, унижаясь, просит, об этом, я вся закипела, просто. Вот, думаю, гад! Так мою родненькую мамку доводит. Ну, погоди, думаю, я тебя на чистую воду выведу. Разозлилась, страшенно! А тут, он, как ни в чем не бывало, меня опять обхаживает.

Как поступить подсказала нам с подругой, с которой я обо всем делилась, одна знакомая, ее мамы. Молодая такая женщина, но из ранних. Гуляла налево и направо, а замуж так удачно вышла, что многие женщины ей завидовали. Мужем ее стал самый знаменитый спортсмен и богатырь во всем городе и не только, его и в стране знали. Силач, громила, двухметровый. А она, аккуратненькая такая, ладная. Одевалась модно и хорошо, всегда аккуратно причесана и с макияжем. Любо-дорого посмотреть. Беспардонная, кстати была.

Всегда, когда нас с подругой дома заставала, все спрашивала о чем-то так, шутливо.

— Ну, что, девчонки? Когда же, вы перестанете мастурбировать и начнете, наконец-то трахаться?

Мы с подругой вспыхиваем и что-то такое лепечем в ответ, что, мол, мы не это, себя даже не трогаем. А она опытная такая, однажды спрашивает, с приколом.

— Скажите мне, почему у тех женщин, которые с мужиками спят, пальцы на вытянутых руках дрожат, а те, кто мастурбируют, так у тех, не дрожат? А ну, протягивайте мне свои руки!

Мы с подругой, быстрее, быстрее и ноги на улицу. Вот же, говорим, какая опытная. А потом и вправду видим, что она правду сказала. Наши-то пальцы, на вытянутых руках совсем и не дрожат. Пробуем эмитировать, не получается!

Возвращаемся в дом и все перед мамой ее и молодой той, крутимся. Она это видит и говорит маме подруги, что бы она нам показала, как у нее пальцы, на руках, дрожат, или не дрожат. Пока мама ее руку тянула, мы с подругой замерли. Не дышим.

Смотрим. Дрожат! Ее пальцы дрожат!

Мама ее не понимает в чем дело и говорит, что бы мы ей показали. Дрожат наши пальцы или нет? А мы, вдруг, к ее полному удивлению, отказываемся и все улизнуть, наровим. Тогда молодая эта, все маме моей подруги рассказывает. Они ржут. Мама ее через смех и сквозь слезы спрашивает.

— Так, что? У вас, не дрожат? — А подруга гордо так, отвечает.

— Да, не дрожат! Мы уже проверяли.

И они ржут, а нам обидно стало. Ну, что же нам делать, когда мы с ней так глупо попались?

Вечером, маму прошу, руку, с разведенными пальцами, вытянуть

Вот же, приколистка какая! Поняла я, что она просто, в очередной раз розыграла нас.

Ведь, мамины пальцы, тоже дрожали! А я ведь, точно знала, что она уже месяц, как все не могла упросить отчима. А, может, все-таки упросила? А может так, как и я, сама уже, на себя перешла?

Вот, же? Так и не поняла, я тогда, что это она с нами шутила. А, если нет? Вы сами попробуйте!

Одним словом. Вызывала она у нас симпатии и уважение. И как-то, в очередной раз, когда она опять захотела подколоть нас, но меня увидела и просто так, задушевно, расспросила.

Конечно, я не хотела говорить ей, но он меня уже просто стал доставать, прохода не стал мне давать. Я ей намеками, и как могла, объяснила, чего я хочу.

Молодая, внимательно выслушала меня и сказала, что подумает и постарается мне помочь. Сама, говорит, на себе, все тоже испытала, с отчимом и его братом. А потом, все же спросила.

— А он тебя, это, не…? — Я, опережая ее слова, почти кричу ей.

— Нет, нет! Такого не было. — А она добавляет.

— Не было, так обязательно, будет. Поверь, мне! Я уже через это прошла! Спасать тебя надо.

Спасательная операция была ей разработана хорошо. В ней она попросила принять своего мужа, здоровяка и громилу. А свелась она вся к тому, что бы он боялся ко мне, потом приставать и маму не обижал больше, да и по бабам бы не таскался. Конечно, пусть мне скажет спасибо. Это я настояла, что бы его оставили с мамой и что бы она его не выгнала. Подробности опускаю, скажу только, что все прошло, как и задумали. Слаб, он оказался перед настоящими мужчинами, струсил. Это тебе не с бабами воевать, козел! И как его мама любит?

Одним словом, попало ему сперва от спортсмена, это за то, что он с какой-то там бабой стал путаться. Его просто выследили и хорошенечко морду набили. Мол, не лезь, не твое, ступай к своей бабе. Потом он отлеживался, дома несколько дней и мама его все отхаживала, и забегалась около него. Испугалась. А я радовалась! Но ему того раза мало показалось и он опять получил хорошенечко. Вот же, кобель, какой был? Мама его распустила! Я бы ему так дала!

Потом он решил опять за старое взяться и стал ко мне подкатывать. Вот теперь-то я насладилась его позором и трусостью! За все то время, что он меня унижал, гад и маму!

Как-то вечером, его встретили, по дороге домой, после дежурства и сказали, что его дочь, то есть я, очень племяннику Кавказа понравилась. А Кавказ этот был у нас самый знаменитый бандит на весь город. Весь район и город его боялся. Так ему, потихонечку, и так вежливо местные бандиты, друзья спортсмена, все объяснили. Что бы он свою дочь берег и холил и ни дай бог, что случится с ней. Головы ему не сносить. Для острастки сцену пред ним разыграли, с этим здоровенным спортсменом. Когда он рассказывал нам потом, то все от души посмеялись.

А он рассказывал, что когда отчима моего к нему подвели, то он, как увидел, так сразу же и говорит, братьям своим бандитам. Что его, отчима моего, сразу прикончить, паскуду надо. Это тот говорит, что к такой-то бабе и к такой-то все подкалывался и уже от спортсмена получал за это не раз. А теперь опять?

Ну, а для закрепления навыков, как тот спортсмен мне сказал потом, мне с моим отчимом специальную встречу подстроили. Его опять, те же бандиты прижали перед самым домом и вновь угрожали, насчет меня. И когда он чуть ли не трясся от страха перед ними, то я с тем племянничком Кавказа под ручку мимо прошлась. Специально, так было подстроено. А, напоследок, его опять, все тот же спортсмен, тюкнул пару раз, как следует. И что бы, говорит, ни писка, от твоей дочки даже не слышал! Ты понял!

Вот так в моей жизни благодатные времена наступили. Вскоре и мама моя повеселела, запела, да и я тоже. Опять я услышала ночью, ту же любовную музыку, только с большей энергией, как мне показалось. Некуда больше ему стало свою энергию тратить, пусть хоть на мамочке отдувается! Вот так то! И у меня от той музыки все с моей лодочкой стало еще лучше с собой получаться.

Женщина, она ведь умнее, любого мужчины, только болтать об этом не надо!

Поняла я тогда, что мужики редко крепкими бывают мужьями и взять их может в свои руки только опытная и умная баба. Как та, что мне помогла.

Но это на любителя. Кому как? А по мне так вообще, лучше никак, чем с таким, как у моей мамы. Но, видно, этим своим местом, беспокойным он и взял ее. Хоть и трус был, так пусть уж для ее радостей потрудится, как следует. Да и семья сохранится. Пожалела я не его, а мамочку свою и сестру. Вот, ведь, какие мы, женщины!

Так наступило в моей жизни, очередное разочарование. От того, что многие мужики, не мужики вовсе, а бабы трусливые. От того, что многие женщины и не женщины вовсе, хотя и мамочки, а пресмыкающиеся, перед трусами. Что они готовы, за их хвостики, паскудные, свою дочь, кому хочешь отдать, лишь бы с ними спать никто не мешал им. И еще я поняла, что некоторые девочки, хоть и не женщины еще, а могут быть благороднее самого благородного мужчины. Вот, так то!

Но это я отступила от темы. Вот так у меня всегда бывает. Хочется и о том, и об этом и сразу. Ну, так сначала о том, что у меня за история произошла с подругой. А потом я закончу о том, как я с Гадиной той, познакомилась.

Ну, так вот о подруге моей школьной, сердечной. Что она мне рассказала и чем поделилась.

Разговорились мы с ней по душам. Сидим на диване, болтаем. А тема наша все круче и все за душу хватает и не только. Стала она мне про своего Борю рассказывать. Ну, с тем, что у отца ее на фирме работал. Говорила, говорила, а потом мне и говорит.

— Знаешь подруга! Я опять так разнервничалась и так расстроилась, что мне успокоиться надо. А ты, не против?

Я не поняла, о чем это она. Спрашиваю.

— Чего я, должна быть не против?

— А секса. Ну, это не совсем секса… Это я не знаю, как даже назвать?

— Ты мастурбируешь? — Спросила внезапно меня, а сама так доверчиво смотрит.

Не стала я душой кривить, перед единственной своей подругой. С трудом, но созналась и ей отвечаю.

— Когда очень хочется, то мастурбирую. А ты, как?

Она, то ли ответа не поняла, то ли думала о другом и давай мне секреты свои откровенные рассказывать.

— Я вот так делаю. Так мне больше всего нравиться. Посмотри.

Присела с ногами на диван, а потом у меня на глазах ноги раздвинула и платье задрала, да так, что я все ее трусики беленькие вижу и холмик тот, что у нее между ног.

— Смотри! Я вот так, глажу, глажу сначала легонечко, а потом, все сильнее и сильнее.

Вспыхнула я вся. Смотрю на ее руку, как ее пальчик по холмику, что под трусиками выпирает, двигаются и поглаживают. Смотрю, как завороженная. Даже дышать прекратила, так мне самой засвербело там.

— А ты? Ты тоже так делаешь?

— Как? — Почти хриплю ей в ответ.

— Ну, вот так! Вот так, как я себе делаю.

И я вижу, как она уже все сильнее и сильнее по холмику своему и пальчиками и ладошкой и сжимает, и схватит, а потом отпускает, и тянет. Смотрю на то место, где она гладит, зачарованно. Глаз не могу отвести. И самой так хочется, так сильно и остро.

Видно недаром она мне подругой была настоящей. Почувствовала и говорит.

— Да расслабься ты. Сядь, как я, удобнее. Ты, что меня стесняешься, Лолита?

Так она меня стала называть, после того, как мы с ней, на одном дыхании, фильм по произведению Набокова просмотрели. Это все из ее домашней эротической коллекции.

Колеблюсь. Все не решаюсь. Поднимаю глаза на ее лицо и вижу, как она сладостно так улыбается и на меня вовсе не смотрит, а глаза закрыла от радости.

Неуверенно, медленно, поворачиваюсь и ноги свои, на диван поднимаю. В голове вдруг все запрыгало, дыхание сбивается. Сердце, чувствую, как колотиться. Опять на ее руку взгляд перевела, увидела, как она не стесняясь и как запросто, прямо передо мной играется со своим холмиком. Все, думаю, потихонечку потрогаю себя, как она, за компанию, что бы ее не обидеть своим недоверием. Подтянула краешек платья, и ноги так же раздвинула, как она, в разные стороны. Ступней ноги ее коснулась, как обожглась, но так и оставила, прижатой.

Но, как только дотронулась самыми кончиками пальцев, до своего холмика, то меня, словно какая — то искра пронзила. Остро так, щемящее, и в самое мое запретное место. То, самое, что я скрывала все эти годы и никому, даже старалась маме его не показывать. Меня так пробрало, что я от счастья и соучастия в этом запретном показе своих полудетских забав даже глаза закрыла. И стала уже не так легонечко, а сильно и страстно пальцами гладить, зацеплять. Сжимать в кулачок и подтягивать.

— А ты, так попробуй! Самыми ноготочками, кончиками пальцев.

Слышу ее голос, как в тумане и глаза боюсь свои открыть. Чувствую, что я ее взгляд сейчас не выдержу. Убегу, наверное. Глажу так, как она мне советует. Пронимает. Так за хорошело, что я стала чувствовать, как у меня внизу, между ножек, тепло по всей моей лодочке приятно так разливается. Не вижу ее, но каждой клеточкой чувствую, что она рядом и смотрит. От этого еще сильней возбуждаюсь.

— Смотри, я уже ручку под трусики запустила и сейчас будет самое сильное представление. Смотри, Лолита! Отрывайся от своих фантазий. Давай вместе!

Открываю глаза и чуть не задыхаюсь. Вижу, как она запустила кисть своей руки к себе под трусики и как кисть выступает под тканью, бесстыдно обозначает маршрут и движения пальцев.

— А что ты больше всего любишь трогать? Я, свою пуговичку, а ты?

Я уже не в силах что-либо ответить, только киваю головой. Чувствую, как горло мое, словно комом перехватило. И оторваться уже не могу и от вожделения вся млею. Какой-то кошмар, прямо! А тут мне, на выручку, приходит мысль о губках своих. Думаю, что ведь если у нас так все откровенно пошло, то пусть и она попробует. Говорю, через силу.

— Я, больше люблю… — И тяну эту фразу, то ли от страха, толи от нерешительности.

А потом, поборов в себе все это, говорю.

— Я губки свои ласкаю. Это так приятно! Ты пробовала?

Открываю глаза, наконец, и вижу, как подруга моя, ничуть не стесняясь, моего присутствия, уже пальчиками ловит за трусиками эти самые губки. Понимаю, что надо не так, и уже рот открываю, что бы ей подсказать, как тут звонит телефон.

Меня этот телефон так напугал, что я срываюсь, вскакиваю с дивана и в коридор. Слышу, как подруга моя мне в след.

— Лолита, куда ты помчалась! А как же губки, как же уроки?

Вот, думаю, чего же ты раскричалась на весь дом. Ведь услышат! И сама припустила быстрее к дому.

На следующий день мы с ней в школе. На перемене она ко мне подходит, и, обнимая так страстно, говорит, заглядывая в глаза.

— Слушай, Лолита! А ведь я вчера такой кайф получила! Спасибо тебе за губки!

И лезет со мной целоваться.

— Дуреха. — Шепчу я, слегка отталкивая ее от себя. — Я-то причем, губки же твои.

А она все налезывает, баловница.

— А если кто увидит? — Шепчу ей, отходя от нее подальше.

А она смеется счастливо так и задорно. И отворачиваясь, желая меня подначить, громко так, с усмешкой в глазах, произносит.

— А вот и не дуреха, вовсе. Наоборот! Поумнела вчера аж на два таких раза! М. да!

И сжимает на лице губки свои в поцелуи воздушном, и чмокает ими громко в воздух. Я оборачиваюсь нервно, нет, никто не видит. Слава богу! Надо что-то с ней делать, она и себя и меня погубит. Решаю поговорить с ней, об этом, сразу после школы.

После школы идем к ней домой, а она разбешака такая, так разошлась и разбаловалась, что уже незнакомые люди таращиться на нас стали. Еще бы, думаю. Ничего себе школьницы? Осталось только платье задрать и при всем честном народе….

Специально не подпускаю ее к себе и выдерживаю расстояние.

Пришли и как только заходим к ней в квартиру, она бросает портфель и, не давая мне опомниться, буквально бросается на меня. Обнимает и все вокруг моих губ, по моему лицу целует. Потому, что я прячу лицо, уклоняюсь от этих ее бешеных поцелуев и ласк. Я то, еще не готова!

— Да, погоди ты! Отстань! Успокойся! — Кричу ей прямо в лицо и отцепляю ее руки.

— Ты, что? Не любишь меня? — Теперь, кричит она, и я вижу, как на глазах ее, появляются слезы.

На наши крики, в коридоре, вдруг, появляется ее мама.

— Кто, кого не любит? Ты, о чем, доча? Кто, должен успокоиться? В конце-то, концов! Кто объяснит мне, в чем дело?

Стоим, с ней, ни живы и не мертвые. Головы опустили и красные обе, как раки варенные. И я, почему то, вроде бы хотела тихо и про себя, а получается вслух.

— Вот это да! Вот это поговорили!

Молчим, и ситуацию расслабляет женский голос, из комнаты, а следом выходит подруга ее мамы. Смотрю на нее и все не могу понять, что в ней и в облике ее маме не так, что не естественно и в глаза сразу бросается. А подруга моя, уже открывает рот и что-то такое детское, начинает мямлить. Про себя, что ей хорошо со мной, про меня, какая я хорошая и что она рада, что дружит со мной. И что я этого не замечаю. Потому она и спрашивала меня. Говорит, и я слышу, как, с каждой новой фразой ее голос крепнет и она смелеет. А потом, слышу, как она вдруг, весело и чуть ли не улыбаясь, говорит.

— Мама, а что это у тебя и тети Ларисы, — Это она о подруге ее мамы, — помада вся, по губам размазана?!

— Чем, это вы, тут, занимались? А..!

Точно, ай же, как она точно подметила! Вот так подруга моя молодец. И пока ее мама таращит глаза, а затем, повернувшись назад, хочет спросить, что-то в поддержку, от тети Ларисы, подруга моя, сильно дергает, меня за руку и мы с ней выскакиваем, за дверь, в парадную. Кубарем сыпемся с ней по лестнице и уже обе смеемся, во весь голос.

В этот день, к ней домой не идем, взявшись за руки, слоняемся по городу.

Мне приятно держать ее теплую ладонь, ощущать ее легкость в движениях рядом. Что-то есть у нее от щенка, что мотается под ногами, со щенячьей радостью от того, что его любят и водят. Только после этого случая понимаю, как мне она нравится, как приятно мне быть с ней рядом. Я готова с ней рядом шагать и шагать, по улицам нашего города, с этими его машинами и людьми и не замечать ничего, из того, что мелькает пред глазами, а видеть только в бездонных глазах ее, маленьких, бешеных чертиков.

Пару раз залезаем в автобус, и катим на нем, до конца, прижимаясь тесно, вдвоем на сидении, вдруг сразу ставшими такими тесным и прижимаясь горячими, нашими бедрами. Временами касаемся коленями, телами, друг дружку, когда прыгает старый автобус, по раздолбанным в пух и прах, улицам. Каждый раз, отрываясь, с сожалением и ожиданием следующего толчка, что бы еще теснее прижаться к любимому, теплому телу подруги.

Возвращаемся, молча, не выпуская рук, уклоняясь вдвоем, в одну сторону, от прохожих. Заходим в наш двор, и я чувствую, как напряженно дрожит ее теплая рука и сама не в силах унять ее, тоже. Почти бегом скачем по лестнице выше и выше, пропуская двери ее и соседей. На самой последней площадке, перед чердачной дверью, останавливаемся и не можем никак унять дыхание и вовсе не от того, что запыхались, а потому, что волнуемся так, что сбивая дыхание, ждем его, неотвратимого, первого поцелуя.

— Господи! Что это! Как! Почему? — Бешено крутятся в голове, в страшной правде греховные и правдивые мысли.

— Почему ее, а не его? Почему, почему, почему?

Полутьма, окружает нас сумраком теплого вечера. Я вижу только ее, только ее глаза, в расплывающемся полумраке. Вот ее касание плеча, горячей и дрожащей рукой. Удивительно легкое прикосновение горячей руки к талии. Мои руки загипнотизированы и висят безвольно вдоль тела. Я ощущаю приближающееся тепло, от ее небольшого тела и руки, которые тянут меня, прижимают к ней и гладят тело. Лицо ее ближе и ближе и я, оживая от дурмана гипноза, тянусь к нему, сближая лица и коснувшись щеки, поражаюсь чистотой и запахом, шелковистой мягкостью девичьи кожи.

Все! Все мгновенно уходит! Только тепло и запах ее. Необычно приятное чувство касания упругого тела, ноги, груди. Прижимаюсь вся сразу и всем. Меня так притягивает она, что я чувствую, как до боли в ареолах сосков, обжимаются груди. Лицо медленно отползает, и я слышу ее волнительное и прерывистое дыхание в самое ухо. От него, вдруг волна, горячей лавиной окатывает все тело. Не дышу, умираю. Только слышу удары сердца. Тук- тук, тук-тук, тук-тук.

Не понимаю как, но я нахожу ее полыхающие, мягкие, нежные губы.

Касаюсь своими губами. Искра! Еще касаюсь! Разряд током! Еще! Еще!

Все, я не в силах бороться с природой и меня обволакивают детской теплотой, нежные, доверчивые губы любимой.

Не могу оторваться! Не могу дышать! Не могу шевелиться! Не могу! Не могу! Не могу!

Сознание выплывает, медленно, заслоняя божественный вкус ее губ. Господи! Я, что, умираю? Опять проваливаюсь в ощущения ее губ и дыхания. Возвращаюсь с ее отстраненностью и того, что жить не могу без всего. Без нее, ее губ, ее тепла, ее тела.

Она дышит, отчаянно и порывисто. Жмемся телами, до боли. Губы сами ищут, находят и соединяются снова и снова. По всему бежит мягкая и теплая волна, обволакивая сознание, руки и ноги, которые не подчиняются мне, и я чувствую, что я могу сей час же упасть в ноги любимой. Меня обжигает слеза, тонкой влагой касаясь лица.

Это, что? Это я? Нет, я не плачу, это она! Отрываюсь от тепла, любви и говорю, не узнавая своего голоса.

— Почему? Почему плачешь, любимая?

Обнимая трясущиеся плечи, прижимаю голову. Милая плачет беззвучно. Стоим замерев. Стоим долго, все так же. Я держу ее плечи, она на груди. Согревает груди мои горячим дыханием. Я целую ей голову, вдыхая запах волос, наклоняясь, целую тонкую и открытую, нежную шею. Слышу рядом дыхание ее, шумное, чистое, неповторимое.

Поворот головы ее и не вижу глаз в темноте, только пятно темное и лучистой вместо глаз. Она шепчет.

— Ты, меня любишь?

Я дома, болею. Вторую неделю в постели. Мама хлопочет и что более всего удивительно, что хлопочет и он, этот Гад. И вовсе не Гад, теперь, а Лев Петрович, как оказалось. За эту неделю я увидела то, что не замечала все последнее время. Дома-то все наладилось. Видно не прошел даром ему мордобой, и мужик впрямь за дело взялся. А впрочем, не только за дело. По тому, как легко порхала мама по дому, хоть и озабоченная моей болезнью, но я чувствовала и видела это своими глазами, как она расцветает, как ей радостно и легко. Вот же думаю, что с мамкой этот Лев делает. Не узнать! Изменения коснулись и меня. Теперь я уже не слышу по ночам ее, звуки их любви. Купили новую мебель, и дверь в свою спальню сменили. Много изменилось. От куда-то появились в доме деньги. Что-то мутил отчим. Но об этом потом. Меня поразили изменения в отношениях его и мамы.

Размышляю об этом почти всю неделю.

Странное существо мы женщины. Стоит только погладить, да приласкать, как мы просто из кожи лезем перед любимыми. Все стараемся угодить, обустроить, заботимся. Обязательно заботимся. Ну, как же иначе, иначе никак нельзя. Смотрю, как она около него крутится, и не узнаю в ней ту, заполошную работой, не устроенной семейной жизнью и униженную гулящим мужем. Передо мной совсем иной человек. Красивая и уверенная, счастливая женщина. Про себя думаю, а смогу ли я так? Неужели все от этого? Что, это думаю такая за сила, в мужиках? Опять возвращаюсь к осмысливанию этих их атрибутов. Если так разобраться, то это просто отросток такой в организме. У обезьяны хвост, а у мужиков этот, ну их, как его там, член. Нет, пусть уж будет лучше, пенис. А то член, звучит как-то вызывающе. Конечно, признаюсь себе, мне интересно вживую увидеть и потрогать. Я уже много раз видела его на картинках, в кино, что смотрели с подружкой. Видела его в действии. Даже видела, как ее отец это проделывал, там, на кассете, с парами. Но, чтобы сказать, у меня дыхание перехватывало, так нет, такого, ни разу не было. Меня больше в тех фильмах привлекла реакция подруг их. Вот этим я действительно зажглась. Сколько красивых движений, желаний, эмоций! Обратила внимание на то, что подруга говорила об увиденном, как-то по-другому. У нее на первом месте мужики, члены. Я еще тогда удивилась. Фильмы то смотрим вместе, а видим в них разное. Спросила ее пару раз о деталях, а она мне все об этих членах, да яйцах. Вот, подумала тогда, какая-то она извращенная! Я — то, даже не видела их, все больше тела женщин разглядывала и так ими любовалась, что возбудилась, конечно. Потом они, эти обнаженные тела женщин, мне все по ночам снились, и я просыпалась, от того, что во сне их обнимала, прижималась к ним, лезла к ним туда пальцами. А они горячие, мягкие, сочные. Ух, как я тогда возбуждалась! Выручали меня все те же, мои губки. И такой я кайф получала от этого. Лежала, теребила свои губки и мысленно их ласкала. И, что только с ними не проделывала. Это я и о тех и о других. В смысле, о женщинах и губках.

Думала только о том, какие они у них, мои вот такие, а их? Вспомнила, как увидела в каком-то отрывке, мельком, что у девочки в фильме, там не губки, а будто цветочек какой. Вся она в складочках аппетитных, перегибах затейливых, линий и тканей. И еще, довольно крупная, а не лодочка. Скорее гребешок, большой, петушиный. Ух, как меня она возбудила! Я помню, что специально в класс биологии пошла, потом все репродукции птиц на больших таких плакатах и картинках разглядывала. Был там один петушок нарисован, ну точь в точь, с точно таким же, как у той девочки, губками. Только они у него свисали с головки, а у девочки той с того места, где надо. И я так увлеклась этим, что стала в книги к мамке заглядывать. Меня интересовало все. И как у нас там все устроено и как развивается и почему. Я стала читать, а там все на латыни. Я взялась за атлас человека. Лежал он и пылился до этого дома. Однажды мама меня застала за этим занятием, когда я разрезы промежности и вульвы разглядывала. Они так хорошо были нарисованы, талантливо. Не испугала меня, а присела рядом и стала пояснять. Помню, я такая была благодарная ей за понимание, за поддержку. А она мне в конце говорит, что мне надо латынь изучить, иначе я сразу запутаюсь. Вся медицина на латыни держится, знать ее надо хорошо. С того дня я стала латынь ту изучать, сначала сама, а потом даже на курсы пошла. Мама очень удивилась, но мне ничего не сказала. Потом-то она мне призналась, что впервые встретила человека, которому латынь зачем-то понадобилась, и он ее изучает добровольно. В институте, она говорит, все студенты ее просто ненавидели. А, тут? А она у меня, как ни странно, очень хорошо пошла. Училась, то я в школе все время отлично.

Теперь я осмысливала то, что произошло со мной и подругой.

Она ко мне рвалась, но мама ее не пускала. Тогда она мне такое письмо написала, что я, когда его читала, то все боялась того, что его мог кто-то, кроме меня прочитать. Она мне в таких своих чувствах изливалась. А, я? Я себя не понимала. Вспоминала ее губы, прикосновения, а вот так, как она? Не понимаю. Чего-то я в себе не понимаю. Целоваться и касаться ее тела нравиться, а вот все остальное, нет. Не привязывает как-то. Не тянет.

Вот к тому случаю, с ее мамой и тетей Ларисой привязывает и тянет, а к ней, нет. Странно. Тут реально, а там запретно, но тянет. Размышляю дальше. Почему же меня притягивает? Ага. Меня не просто по случаю виденного притягивает, нет, по поводу того, что они вместе. Наверное, целовались так, что забылись? Представила себе, как они целовались. Чувствую. То! Да, это то, чего хочу, к чему тянет. Признаюсь себе, впервые и сама эта мысль обжигает. Меня тянет к женщине! Вот она, правда! Вторая мысль совестливая. Я что же, лесбиянка? Нервничаю по этому поводу. Спросить то не у кого. Может у тети Ларисы? Она уже один раз меня вон как выручила. А может, это у меня семейное? Может от матери. Нет. Мать как заведенная, прямо с постели и крутится, крутится. Ей этого его завода хватает. А мне? Чего мне не хватает? Так и не придумала ничего. Решила, пусть само по себе, все образуется. Жизнь подскажет, так мама всегда говорила.

В школе не нахожу подругу. Говорят, ее мать забрала куда-то. И они на неделю уехали всей семьей. Девки сказали, что она очень переживала, что со мной не смогла увидеться.

Решила, что пока ее нет, сходить к Гадине. Она бы мне своим присутствием все дело могла бы испортить. Пришлось бы ей объяснять. Зачем я иду, да почему? А по правде сказать, я и не знала теперь, зачем я иду к ней. Витя мой почти растворился в детских воспоминаниях, а вот то, что она мне соперницей была, то нет, не растворилось.

Позвонила, попала на соседку, а та сказала, что Гадина дома бывает всегда, после шести вечера.

Иду к ней. Разоделась. Теперь я могла себе это позволить, так как мать и меня стала, в последнее время, одевать прилично. Лев зарабатывал, да и она тоже. Что-то они там закрутили на своей работе, центр какой-то коммерческий с родами и процедурами, консультациями и Лев там главный и мама там, тоже.

Волнуюсь, конечно. Ведь мне предстоит понять, то, что я хотела знать от нее. Чем она меня лучше? Пусть увидит, какая я стала. Пусть ей завидно станет. А, что, разве не так? Пусть смотрит. Я не только одета модно и красиво, я и сама такой стала.

Нашла дом, поднялась, звоню. За дверью шаги, легкие, быстрые. Успеваю сообразить. Что это должно быть она, ждала, предупредили.

В подъезде темно и я ослепляюсь от света и секунду стою перед открытой дверью.

— Вы ко мне? — Что это думаю, ты, что издеваешься? Гадина! — А потом.

— Это, ты?! Наденька! — А кто, же еще, думаю. Ты, что, мне комедию ломаешь?

Сидим с ней вместе, на диване и уже целый час болтаем. Чашки пустые стоят в стороне, ваза с печеньем. Самое интересное то, что она мне все больше нравиться! Чем больше мы вспоминаем, тем все больше нравиться. Узнаю, что Витенька наш, женился и ребеночек у него родился. А жена его старше, на целых три года и работает в том же институте. Она его часто видит и говорит, что себе удивляется. Как могла в такого влюбиться? Я смотрю на нее. Вижу перед собой девушку, худенькую, гибкую. Чай наливает, и я вижу, продолжение ее тонкой руки, с длинными пальцами. Изгрызенный ноготь. Но она чистенькая. От нее хорошо пахнет. Шампуню и еще, мылом пахучим. Просит извинить, что такая. После душа.

И совсем не большая, как казалась мне раньше и совсем не высокая, и уж совсем не взрослая. Ее глаза удивительно красивы и живые. Умные. Лицо у нее худощавое, черты правильные, если бы не маленький и вздернутый носик. Его я запомнила на всю жизнь. Рот с чувственными губами, красивыми и припухлыми. Ловлю себя на мысли о том, что они хороши в поцелуи. Ей явно не очень удобно и она все пытается ногу за ногу забросить, но халат каждый раз обнажает ее колени и тонкую ляжку с белой кожей. Она каждый раз стесняется этого, но потом, забывает и снова все повторяется. Перед глазами мелькают ноги, и ее худощавые ляжки. Ловлю на себе ее взгляд, но выдерживаю, и она первой отводит глаза, смущаясь. Мне от чая жарко и неудобно, прошу у нее разрешения снять кофточку. Пока снимаю, вижу, как она беззастенчиво и явно с симпатией рассматривает мою большую и не девичью грудь. Если бы знала она, как я готовилась к нашей встречи, то поняла, что я ее пришла придавить своим видом, одеждой и грудью, конечно же. Я специально надела белую сорочку, что бы ей подчеркнуть свои развитые, не погодам, формы. И она, я это вижу, вспыхивает от того, что видит ее, мою грудь, великолепно обтянутую тонким хлопком.

В последнее время грудь не растет, но и того, что ношу я на себе, мне с избытком. И видно, я понимаю, что именно это ее, еще там, в далеком детстве, в лагере отдыха, так раздражало. Я ведь уже тогда выделялась в среде девочек именно ей, моей крупной не по годам и выступающей грудью. Она замечала тогда, как на меня тогда, все время косился Витенька. И именно это ее раздражало. Не оставлена она вниманием и на этот раз. Я это вижу, по тому, как скользит по ней ее быстрый взгляд, я ловлю его на себе, все это время.

Я побеждаю легко ее, в нашей дуэли. Она сломлена вся, моим видом, одеждой и формами. Желая сильнее почувствовать это, я прошу ее проводить к туалету.

Пока я там писаю, все думаю. Что я хочу от нее. Чего же мне хочется. Удовлетворена я? Да! Повалила я ее на обе лопатки? Да! Может, хочу унизить? Не знаю, не решила, думаю. А может мне ее охмурить? Мысль эта вызывает во мне приятное волнение и тепло там, чем я сейчас отрабатываю. Пока одеваюсь, все время эта мысль предательски вертится и волнует. Ведь ты же открыла в себе, что тебе нравятся они, эти поверженные тобой, бывшие конкурентки. Пока иду к ее дверям по коридору, решаю, что я ее сейчас приручу к себе. Приручу, а там, может доиграюсь и брошу. Пусть пострадает за мои детские переживания. Гадина!

Возвращаюсь к ней в комнату и вижу, что она переоделась и надела легкое, в клеточку, платье и успела кое-как причесаться. Но видно спешила и ее волосы не уложены, сбились нелепо. Она вдруг волнуется, поравнявшись со мной, и я специально, касаюсь ее своей грудью. Пока она приходит в себя, от этого, я говорю ей, что бы она садилась, и я ее причешу. Она отступает, отнекивается. Но я вижу, как она, в этот момент, меня всю сканирует, пробует, оценивает. Меня эта игра захватывает, и я говорю себе. Ведь, что она думает, я же ее сейчас опять переиграю! Легко! Она ведь не знает, что я применяю против нее свое секретное оружие, о котором она, пока, что и не догадывается даже.

Тяну ее за горячую и тонкую руку, с трудом усаживаю на табурет, перед зеркалом шкафа. И пока она нервно оправляет одежду, захожу ей за спину. И вот! Там, тара дам! Получай дорогая, по полной программе.

За моего Витечку! За меня! За страдания! Это я про себя говорю так каждый раз, как спину ее прижимаю, расчесывая волосы ей раз за разом и прислоняя ее плотно к своей груди.

— Ну, как? — Спрашиваю ее.

А сама чуть ли не улетаю. Ведь я вижу, я чувствую в ней эту дрожь, во всем ее теле.

— Что, не нравится, что не так?

И так к ней сзади прижимаюсь, что чувствую, как не только дрожит ее тело, а сердце ее, просто трепещет.

Когда я вышла на улицу, то так рассмеялась! Еще бы, ну, как я ее! Надо же?

Еще бы пол часика и я бы ее сделала! Ведь точно, сделала бы! Иду и улыбаюсь, вспоминая.

Вспомнила. Как вдруг я оторвалась от нее и сразу же к двери, говорю ей, что же это я так, ведь, забыла о сестричке, и она без ключа, во дворе все гуляет. Она верит, дуреха. Просит меня остаться, потом возвращаться, а потом не выдерживает, в дверях, и лезет ко мне целоваться. И я, желая ее завалить окончательно, так целую ее в засос, ее теплые губы и так прижимаюсь, что сама чувствую, что я так зря поступаю и мне теперь от нее не отделаться и не оторваться.

Вот так я разочаровываюсь в Витеньке и добродетели. А ведь она мне казалась всегда взрослой и недотрогой. А тут? Нет, ведь сама же на все шла! И я ее только подогревала и игралась. Ведь, могла же она, прекратить это в любое время, отстраниться? Так, нет же! Разочаровываюсь в добродетели, женском достоинстве и если хотите, то и чести. Зато в себе открываю такое, что чувствую, в этом мне от роду женском, написано с самого детства.

Потом, приезжает моя подружка. Что с ней твориться что-то не то, я сразу же это поняла. Я услышала ее еще в дверях, так она громко с мамой говорила и старалась быстрей от нее оторваться, что бы попасть ко мне. Я вышла, а она, глупышка, бросилась ко мне на шею и ладонями ухватила лицо мое и тянет к себе целоваться, я сопротивляюсь. Голову подняла, вижу, мама моя, напротив стоит, смотрит осуждающе. Заволокла на себе ее в комнату, а она мне говорить не дает, лезет все время с поцелуями. Я ее пара раз тряхнула, как следует, говорю. Что ты, себе позволяешь? Ели успокоила ее. Она ухватилась за меня, обеими руками, прижалась и что-то такое о своей поездке начала говорить, а потом, в слезы. Усадила ее, а она так переживает, все никак не может отпустить меня. Жмется, ласкается и плачет. Все сразу и одновременно. Мама дверь приоткрыла, но молодец не зашла, только головой кивнула. Мол, что? А я, ей, тоже головой, мол, ничего, справимся сами.

Наконец она успокаивается и начинает рассказывать. Сначала сбивчиво, перескакивая с места на место, а потом по порядку, как я прошу ее.

Вот, что она мне рассказала.

Отец давно хотел с матерью и друзьями отправиться в круиз. Но не на круизном судне, а на яхте. Его друг, последние полгода, занимался бизнесом, в Греции и жил там, с женой. Поэтому, когда он позвонил отцу и предложил на неделю выйти в круиз с Азорских островов, то отец сразу же согласился и маму уговорил. Но отцу так хотелось, что бы и я побывала в море и на яхте, что он не особенно задумываясь, оплатил наперед наше пребывание на яхте. Проблемы начались еще здесь. В-первых, я училась, и ему потребовалось все его умение, чтобы уговорить и отрегулировать в школе мое отсутствие на неделю. Потом отец рассказывал, что он дошел до директора и тот, дал согласие только после того, как отец предложил ему деньги. Он говорил, что директор согласился и сказал, что деньги пойдут на ремонт и приобретение учебных пособий. Говорить то он говорил, а деньги, которые ему отец предал, не в бухгалтерию и не в сейф, а себе в карман положил.

Отец сказал, на замечание мамы, ну и пусть, так надежнее будет.

Когда прилетели с пересадками на Азоры и добрались до отеля, то выяснилось, что в плаванье уходят две яхты. Яхта «Хит» — это их друзей и «Лимит» — второй команды, где капитаном был бизнес-партнер, того самого друга отца, который ему звонил и пригласил. Причем, на обеих яхтах, одинаковой постройки, только по четыре спальных места. Получалось, что мать с отцом и его друг со своей женой идут на «Хите», а мне места не остается. Взять меня сверх нормы не получиться, в море власти не выпустят, да и места просто физически не хватает. Даже для такого не большого человека, как я. На второй яхте «Лимит», есть свободное место, так как весь экипаж состоит из капитана, которого зовут Марек, жены и племянницы Ингрид. Мама как узнала, сразу же стала отказываться. Ее уговаривали все сразу. И, в конце — концов, она согласилась. На условиях, что я, каждый день, буду с ней лично, через каждые четыре часа, по радио общаться и капитан с меня глаз не будет сводить. И даже лучше будет, так она сказала, чтобы меня привязывали, когда я буду на палубу выходить. Вы, представляете? Что, я должна была, как коза, на веревке сидеть? Она даже не подозревала того, как все будет дальше.

Меня передали на яхту, и я познакомилась с экипажем. Ничего себе, люди приятные, все хорошо говорят по-русски. Они поляки и русский знают хорошо. Они все мне понравились, кроме племянницы. Эта племянница мне как то сразу не очень, показалась и не понравилась. Развязанная какая-то, показалась, и все на Марека, глазами зыкала. Мама все переживала, о моей безопасности в море, и ее заверил капитан, что я все время буду в жилете. Чушь, конечно, но она успокоилась.

Когда я все это узнала, то маме сказала, что я в море, без родителей не поплыву. Пусть отправляют меня домой. Потом все уговаривали, теперь уже, меня. Выходить в море надо было завтра, а самолет домой был только в конце недели. Остальные рейсы с пересадками, и я сама не захотела лететь, да и меня бы никто одну и не выпустил, без родителей. Ведь везде границы. Ждать их в номере, тоже не выходило, так как я должна была, сама жить здесь, неделю и дождаться, пока родители за мной, с каких-то там островов, приедут. Поругались родители из-за меня! Мама ночь не спала, а на утро, ее успокоил наш капитан, Марек и сказал, что мы все время будем вместе плыть, на виду друг от друга. Что было такой же чушью, как и все другие.

Ведь я же знала, что как только яхты выйдут в море, то мои родители и семья друга, отстанут, или выскочат вперед и тут же станут ходить и жить нагишом. Для того они и ехали. Продолжать свои подвиги в саунах. Поэтому, когда мы, на следующий день, пошли по магазинам с мамой и ее подругой по экипажу, то она мне все купальники мерила, а себе нет. Когда мне купили, то я ей сказала.

— Мама, а почему ты себе ничего не купила? Ты же без купальника приехала!

Она смутилась и что-то стала мне говорить, что она еще не выбрала, и так далее. Ее выручила подруга и сказала, что все купальники их дожидаются на яхте. И потом усмехнулась и добавила, что они все, как раз по фигуре, для каждого.

Когда поплыли, то мне сразу все понравилось. Очень красиво острова, скалы, зелень, вода голубая, прозрачная. Домики белые с красными черепичными крышами и церковь. И не жарко, градусов двадцать пять, двадцать шесть и вода двадцать четыре. Здорово. Ингрид все с фотиком. Навороченный он у нее. Говорит, что снимает для журнала. И меня сняла. Говорит, посмотрим потом, в каюте. У нее там ноутбук.

Я все яхту облазила, везде и всюду. А всего-то на ней места, это на палубе, да в кокпите, где каюта. Она одна для всех и спать там надо всем вместе. Две скамейки откидываются от бортов, и получается общая кровать. Я еще тогда этому удивилась и подумала. Как это мы будем все вместе спать, на одной постели?

А еще там, был за перегородкой, малюсенький такой туалетик и напротив кухонька, с плитой и холодильником. Наверх из каюты шла дверь, а над ней, приборы и радио. Сзади яхты, моряки говорят, за кормой, на веревке, болталась резиновая лодка, надутая и там лежали запасные жилеты, еда, и еще что-то. На всякий случай.

Как только вышли из бухты, я сразу легла в каюте. С непривычки меня укачало, хотя волнение было маленькое. К вечеру проспалась, а мы приплыли к соседнему острову Санта — Мария. Это где Колумб был. Через час пришла «Хит» и стала рядом на якорь.

Родители нам машут и разговаривают. Я, как только они подошли ближе и стали на якорь рядом, я тут же нырнула и в гости к родителям. Обнимались и целовались так, как будто сто лет не виделись. Вечером у них общий стол накрыли и все очень хорошо повеселились. Спать ложились поздно.

Я, с непривычки, первая обратно вернулась, вплавь. Сходила в туалет, наконец-то, и улеглась, сразу заснула. Слышала, как они все еще долго веселились. Под утро проснулась от того, что они пришли и мостились.

Непривычно было все вокруг, и я проснулась.

В-первых, если яхта на якоре и не плывет, то все звуки так хорошо слышно, что когда кто-то в туалет заходит, то слышно все, до мелочей. Во-вторых, места так мало, что когда все в каюту спускаются, то все надо по очереди делать. Сначала, один разделся и лег, потом другой и так далее. Капитан последним. Они уснули, а я стала задыхаться. Пьяные вернулись и даже фонарь утопили. Я его видела, как он под водой светил, на глубине. Такая вода была чистая. Я задыхалась от запаха алкоголя.

Вылезла я на палубу и села перед каютой. Прикольное, так, здорово! Через час солнышко стало всходить и я прямо на палубе, со своим одеялом, свернулась калачиком и крепко заснула. Вот так прошел первый день в море.

Второй день сразу начался с неприятности. Жена капитана оступилась и подвернула ногу. С утра все забегали. Капитан отвез жену на берег, а мы с Ингрид, остались одни.

«Хит» ушла от нас в море рано утром, мы должны были ее догонять.

Ингрид тут же разделась и улеглась загорать, а я стала по яхте лазать. Каждый раз я все к ней возвращалась. Как не отойду, через минут пять, я опять около нее. Потом книгу взяла и стала читать. Но на самом деле, я стала за ней наблюдать. Книгу раскрыла и вроде как читаю, а сама ее разглядываю.

Она меня старше была. Ей уже исполнилось девятнадцать. Она довольно стройная. Красивая. Особенно голая. Лежит на животе, ногами ко мне. И я вижу ее белые булочки попки. Они аппетитно сверкают на солнце. Вижу линию, разделяющую их на половинки. Солнце пока еще низко и поэтому там я ничего не вижу. Тень. У нее не крутые бедра. Фигурка такая не худенькая, аппетитная. Я стараюсь не останавливать взгляд на ней, но сама не замечаю, как все равно смотрю.

Тело женское, есть тело, себе говорю и тебя вспомнила. Вспомнила и мне так захотелось себя потрогать. Сил нет никаких. Отложила книгу и в каюту. Легла на аэродром, так я стала постель называть, и давай себя гладить и трогать. И так я увлеклась, что совсем забылась, где я и с кем. Мне очень стало нравиться со своими губками играться. Что я и делала. Опомнилась поздно. Ингрид спустилась тихо, босиком и в дверях стоит, голая. Смотрит и сама себя внизу живота трогает. Я от этой картины не могу шелохнуться, замерла и глаза закрыла. Сердце колотится. Все, думаю, что же сейчас будет? Глаза открыла, а я одна. Села, трясусь вся в испуге. Где же она? И вообще, была ли? Ничего не пойму! Вот же черт, думаю! Так было это на самом деле или нет?

Поднялась на палубу. Тихонечко подхожу, выглядываю из-за надстройки, ее ищу глазами. Вижу сначала ее голову, спину, а потом всю. Лежит, как ни в чем, ни бывало! Сердце мое бьется. Не знаю, что говорить, что ответить, если спросит? А она лежит себе и не двигается. Я решила, что сделаю вид, будто ничего не было. Села, книгу в руки взяла, опять наблюдаю. Все время думаю. Так было это, в самом деле, или не было. Спускалась она ко мне или нет?

И уже успокоилась и даже стала в текст книги вникать, как вдруг меня, как током ударило. Солнышко поднялось, и я увидела, в ее распадке, между булочек попки, киску ее, а из-под губок которой, тянулась тонкая ниточка, которая на солнце сверкает и выдает ее с головой. Значит, она была внизу и себя возбудила так, что из нее сок потек. Поняла я.

Капитан вернулся один. Жену положили в госпиталь. Нога сильно опухла, и жену нельзя было забирать с собой в море.

Сразу же стали «Хит» догонять. Все паруса выпустили, яхта накренилась. Догнали, только к концу дня. Они уже на якоре стояли и когда мы подошли, то их капитан сказал, чтобы мы отошли чуть подальше, потому, что дно песчаное и якорь может не удержать яхты, и они могут столкнуться. Поэтому мы отошли довольно далеко, наверное, с полкилометра, от них. А я, тогда подумала, что все это не так. Им просто не хотелось, чтобы с нашей яхты видели, чем они там занимаются. Наверняка, сексом. Это, точно!

А у нас секса не было. Капитан выпил и дремал в шезлонге на корме, а мы, кто, чем. Я уже устала книгу читать и решила лечь, пораньше. От ужина отказалась. Легла и сразу же уснула.

Проснулась от того, что меня Ингрид стала толкать. Не сильно, но раз, два, потом сопит носом. Нет, думаю, что — то не так. В каюте темно, но кое-что, видно. Яхту раскачивает волна и свет луны, через иллюминаторы, по каюте, то вверх, то вниз, то, вверх, то вниз. Повернулась на спину и замерла от того, что увидела. Сначала не поняла, а потом, меня даже в пот бросило. Смотрю от себя в их сторону и вижу, что они лежат на спине, голые. Ингрид рукой держит капитана за мачту. Понятно, какую? И я вижу, как свет то освещает ее руку, то прячет в темноту. И каждый раз я вижу, что ее рука, то на одном, то на другом месте, но мачту держит. Капитан вроде спит. А может, не спит, не вижу. Я смотрю и чувствую, что мне захотелось себя потрогать. Осторожно трусики стянула и ручки вниз. Только стала губки тянуть свои, как они, вдруг, как хлюпнут, громко. Хлюп! Видно я возбудилась сильно. Замерла. Лежу, не шевелюсь, даже глаза закрыла. Вот, думаю, сейчас они меня прихватят. Минуту лежу, а потом глаза открыла и вижу ту же картину. Пальчики Ингрид по мачте капитана карабкаются, то вверх, к самой головке, то вниз. И так, все время. Я стала сначала осторожно, а потом увлеклась и опять. Хлюп! Хлюп! Губками своими. И уже хотела замереть, как тут же почувствовала, что она мою руку берет. Ее рука горячая и потная. Я хотела ее сразу выдернуть, но она ее к себе потянула. Чувствую. Боже! Ощутила и поняла сразу, куда она мою ладошку положила.

У меня сразу дыхание прекратилось. Пальцами чувствуют волосики и тепло, даже влагу. А она мою руку прижала и сверху своей рукой придавила. И в ту же секунду, чувствую, у себя на лодочке ее пальцы. Горячие, легкие и чужие! Они меня трогают за губку вторую. Одну я пальцами держу, а она своими, взяла вторую. Ее пальцы, меня там, просто жгут! Каждый раз, как касаюсь их, своими пальцами, так вся просто вспыхиваю. Через секунду она потянула мою губку к себе, я просто полетела следом. И сама у нее своими пальцами волосики на лобке перебираю и никак не могу вот так, как она, дотянуться до бортов ее лодочки. Она потянет и отпустит губку, но пальчиками удерживает и сжимает. Потом опять. Я уловила и вместе с ней, своими пальчиками тяну свою половинку лодочки в другую сторону. Кайф! Улетаю! Плыву! Она так и играется. Одной рукой с мачтой, а второй с моей губкой. Видно и ее стало разбирать. Слышу, сопеть стала носом громче, и дыхание стало глубокое. Я пальчиками скребусь, у нее на лобке и она, видно, поняла. Подтянулась она вверх, и моя ручка, тут же, к ней между ножек, раз! Вот тогда я впервые коснулась чужой лодочки. Никогда не забуду! Горячая плоть, очень мягкая, нежная. Пальцы сразу мокрые. Видно она течет вся. И я тоже. Потянула свои пальцы к ней вниз, а они на пуговичку ее наткнулись. Я, как ощутила ее, какая она, так меня снизу, как закрутило, потянуло пламенем там и обдало жаром и я, может, впервые у меня так, как замычу от счастья и радости.

— М…м…ма!!! Ма…ма!!!

Дернулась, пару, раз и как вскочу! Так, голая, и бросилась к лестнице, и пулей на палубу. Упала, на четвереньках стою. Меня всю колотит, ноги и руки трясутся. Чувствую, как по ноге что-то тянется мокрое. Ручку подсунула и обтерла. Поднесла к лицу, обнюхала пальцы и даже лизнула свой сок. Все мне интересно. Ведь, первый же раз, в жизни! А следом слышу, как капитан, Ингрид спрашивает по-польски.

— Со стало? Зи з дзейвжинка? — Что-то о том, что, мол, случилось с девочкой?

— Уколисало и рвие. — Она отвечает, что укачало и рвет.

А я слышу и поняла. Думаю. Ну, да, рвие? Не рвие, а всю просто разрывает меня, так мне хорошо. Господи! Следом Ингрид вылезает. Присела рядом со мной и мне свою руку на спину положила. Мне так приятно и я вся просто сгораю от ее руки. Она наклоняется к лицу и спрашивает тихо.

— Ты, что в первый раз? И у тебя что, не было никогда такого?

— Не было.

— А я думала, что ты такая рослая и уже не девочка.

— Девочка.

Потом я сажусь и ее руку беру в свою. В ночи глаз не вижу. Луна хоть и светит, но уже сходит, последнюю букву С, нам из себя показывает. Тени по палубе, вместе с качкой плавают. У меня настроение! Она рядом садиться со мной и за плечи обняла. Прижала к себе. Чувствую тепло от ее тела, запах женской кожи и еще такого, с парфюмом. Молчим. Мне так хорошо и такое у меня настроение! Я уже хочу на что-то решиться с ней, как вдруг она начинает рассказывать.

— Ты, думаешь, что это оргазм? Нет, это просто твоя маточка проснулась и о себе голос подала. Оргазм это такое, что ты себе, даже представить не можешь.

А я подаю голос и спрашиваю.

— А у тебя был оргазм?

Она секунду отстранилась и пытается мои глаза увидеть в темноте, а потом снова прижимает к себе и продолжает.

— Мне примерно, столько же было, как тебе сейчас. И я уже с парнем встречалась, Манишеком. Хороший и добрый он. Целовалась, обнималась и даже с ним впервые женщиной стала. Думала, ах, как хорошо, ах, как здорово мы любим друг, друга. Нравилось мне все, что он делал со мной, и мне казалось тогда, что я уже опытной стала. Ведь я же стала уже женщиной! Его, женщиной. И мне так же было приятно, когда он был во мне и я так же, как ты кричала и теряла голову. Думала, какая я счастливая. Думала, что я его до конца своей жизни буду любить, и мне больше никто не нужен. Ведь, я же считала, что он меня каждый раз до оргазма доводил. Вот, как я ошибалась. Но, так было.

А потом мы в разные города, и даже в разные страны. Первое время я тосковала по нему, все вспоминала его, его тело, руки и это. Ну, сама понимаешь. Мне физически не хватало его. Он меня разбудил и мне все время этого хотелось. Так получилось, что дядя Марек, с семьей, перебрался в Грецию. И бизнес у него пошел хорошо. Он маме позвонил, и та согласилась, меня на учебу сюда отпустить. Конечно, он все расходы взял на себя, по — семейному.

Приехала. Стала учиться в колледже искусств в Афинах. Сначала хотела стать журналистом, потом дизайнером, а сейчас учусь, что-то вроде фотокорреспондента. Свободной художницей. Познакомилась со своими студентами с курса, стала со всеми везде ходить, встречаться. Нравы у Греков свободные. Девушки страстные, любви обильные. Мальчики все красивые, нежные, сексуальные. Через год я уже о своем увлечении Манишеком, напрочь, забыла. Еще бы! У меня сразу по два, три любовника в месяц. Захлестнула меня волна эроса Греческого. Дядя меня балует, жена его относится хорошо. Не жизнь, а просто сказка! И вдруг, я влюбляюсь. Влюбляюсь так, что просто места себе не нахожу, мне часов с ним не хватает. Он женат, бизнесмен. Старше меня. Но, как он любит! В первый раз, я с ним кончила, по-настоящему. В какой-то частной гостинице под Афинами. Как сейчас, помню. Я его до этого уже все душой приняла, целовала, ласкала, но еще, ни разу не спала с ним. А тут? Господи, что со мной творилось? Ты представить не можешь! Я его исцарапала всего! Так мне хотелось его тела. Так я желала. Потом он мне говорил, чтобы я так не делала больше никогда. А я, в следующий раз, его кусаю. Кусаю, как собака. Чуть ли не до крови. Опять он меня просит. Но я, не могу себя сдерживать, все время что-то такое с ним вытворяю. И это он со мной так все проделывал, так, как будто кто ему все обо мне подсказывает, все мои желания угадывал. Я еще только подумаю, а уже получаю сполна. Он меня так распалял, что я теряла контроль над собой. Настолько он был опытный и отличный любовник.

Он меня с собой в командировку забрал, в Африку, Кению. Десять дней, тех для меня, самыми счастливыми днями стали, в моей жизни. Жили мы на сказочно красивой вилле. Прислуга все делала. Я и подумать тогда не могла, что я скоро все потеряю. Мне ночей тех мало было. Не могла дождаться его возвращения. Оба мы похудели. От такой жизни. Секс ночью, днем, в бассейне, в комнатах, в саду. Секс везде! Секс, секс, секс!!! И мне все мало. Остановиться никак не могу! Прилетели в Афины.

Я в стороне стояла, пока его жена встречала. Как я ее увидела, так мне сразу плохо стало. Поняла я, что все, больше не смогу с ним встретиться и никогда даже не позвоню. Его жена красивая, элегантная, встречала его с детьми, мальчиком и девочкой. Все так красиво, кроме одного но. Она на коляске и слепая! Потом я узнала и об этом газеты, тогда писали. Попали они с ним в автокатастрофу, и она получила травмы, в том числе травму головы, и ослепла. А он только легкими ушибами отделался. Поняла я, что все, что он со мной вытворяет он и с ней делает. И подумала, что это она ему все с собой делать позволяет. Это она ему всю себя отдала так, как иная женщина не смогла бы, всю себя, до самой последнее жилки и косточки в теле, до самой мелкой складочки кожи. Это она его посвятила в таинство женского тела. Поняла я, что делала так потому, что боялась, чтобы он не ушел, не оставил, не бросил..

Я слушаю и у меня вопросы сразу же.

— Что, что он с ней такое вытворяет? Что, она с ним себе позволяет?

Ингрид, как бы, не слышит меня. Молчит. А меня всю любопытство разбирает, и я уже опять хочу, все у нее расспросить, как вдруг не увидела, а почувствовала, как она плачет беззвучно и тихо. Жалко мне ее стало. Ой, как жалко! Сидим уже полчаса и молчим. Я уже боюсь, и спросить ее о чем-то. Только теперь не она, а я ее глажу, и я, ее к себе прижимаю. Стало прохладно. Она говорит мне, не поднимая головы и уткнувшись в меня.

— С того самого дня я все в своей жизни изменила. Никакая сила меня не удержит, если я чего захочу. Если кто нравиться, я его просто, беру. Беру так, как хочу. Так как научил он меня. — Потом добавляет тихо.

— Как, она отдавалась ему и как научила его.

Наутро, мы опять опоздали и «Хит» ушел раньше. Нам снова предстояло его догонять. Наш капитан явно не торопился, это я поняла, как только его увидела. Хоть он и выглядел совсем, как настоящий капитан и даже фуражку такую носил, но с выпивкой у него намного лучше получалось, чем с яхтой. С одной стороны меня это устраивало. Он не лез к нам, ничего не просил делать. Все сам. Как только яхта начинала плыть, он тут же садился в свой шезлонг на корме и начинал топить себя изнутри алкоголем. По чуть, чуть, как он, говорил Ингрид, а к обеду он уже спал, мертвецким сном и яхта сама моталась, по волнам на автопилоте. Интересно, что она всегда приходила туда, куда было надо. А может, это мне только казалось, что она сама плыла? По крайней мере, он всегда по радио разговаривал так, что ни кто бы, не догадался, в каком он виде часто представал перед нами.

Самое интересное, что наш капитан строго соблюдал форму и порядок, и так же, как мы, все время был нагишом. Я смеялась, когда его видела спящим в шезлонге. Голова на бок, фуражка, правда, на месте, все тело развалилось в шезлонге и его наготы не видно. Только один раз я увидела, как у него кончик обозначился во сне и немного вылез. Он соблазнительно притягивал меня, его разглядеть. Ингрид увидела, что я кручусь около, и часто стала в каюту ходить. Сама его разбудила, попросила сесть по удобнее. Когда я вернулась и села читать на носу, она меня спросила об этом.

— Ну, что? Ты, все рассмотрела? — Я покраснела и не знала, что ей ответить. Молчала.

Марек на корме, мы с Ингрид на носу. Так поделили территорию обитания. Он никогда не заходил за нашу границу и специально не подсматривал. Мы впереди, нас заслоняла от него крыша каюты и если и видели его, то только фуражку.

Правда я видела, как он в туалет не ходит. Один раз даже столкнулась с ним. Шла, а он стоял ко мне спиной и голый, писал за борт. Я ничего, кроме его попки и струйки не видела. Но мне показалось, эротично. Сами мы пользовались туалетом. Правда, иногда Ингрид, так же пускала струйки на палубу, а потом тут же смывала ведром воды из-за борта.

Во время движения яхты никто не прыгал и не купался, потому, что яхта, хоть и небольшая, а плыла очень быстро. Все купания проходили на стоянках или, с помощью ведра воды, из-за борта.

Поначалу я все время ходила в купальнике. Не решалась, как Ингрид раздеться. А потом, вижу, что некому, нет никакого дела, до меня, и сняла сначала верх. Первый день чувствовала себя неудобно, и если мне, что-то надо было, то я обязательно или рукой прикрывалась, либо верх одевала.

Я все время следила и смотрела на Ингрид. Она, как мне казалось, если бы не стоянки, так бы и жила голой. Я ее всю хорошенечко рассмотрела. Видела, как она перехватывала мой взгляд, но ничем, ни словом, ни поведением не изменялась. Все голая и голая. Мы с ней похожи до пояса. Ее грудь не больше моей. Все отличие в сосках. У нее они крупные и даже свисают бульбочками, а мои никакие. Правда, ареолы ее, розовые, а мои темные и припухли. Все, отличая, начинаются ниже пояса. Весь первый день она пролежала на животе, так что я ее спину и попку рассмотрела. На второй день, с утра, она стала ко мне лицом садится. Я, как увидела ее спереди, а вернее, что у нее между ног, так сразу в каюту. Не смогла спокойно видеть ее гребешок губок. Свои ушки трогаю, а перед глазами все ее гребешок стоит. Поигралась, поигралась и успокоилась. Потом вернулась, села, стараюсь на нее не смотреть. А глаза сами, туда все время лезут. Еще бы!

У нее губки такие, что я даже и не думала, что может быть такое у нас там. Сказать, что они большие или маленькие, я не могу, скорее уж больно они выступающие, что ли. Мне трудно судить, я первый раз в жизни чужую киску вижу. По видакам, как-то не так. Я засмотрелась на нее, а она увидела, что я смотрю туда и говорит мне.

— Ты, что? Первый раз письку женска увидела? — Я опять потупилась, стесняюсь спросить или даже что-то ответить.

— Иди ко мне ближе, я тебе со своей пи…да познакомлю. — Говорит о ней, на польском, но звучит все, как на русском. Так же грубо.

Я сижу и ни с места. Как это думаю, ты меня знакомить будешь?

Я, что? Трогать ее буду? Как представила себе, так сорвалась с места и опять в каюту. Теперь заскочила в туалет и пока не устала тягать губки, не успокоилась. Наверх тянет меня, как магнитом. А идти стыдно. Что говорить, как? Как она так поступает? Она, что не видит, что мне не хватает смелости об этом говорить, что я стесняюсь.

Вышла и стою у борта, ее не вижу. Постояла, на Марека посмотрела, который спит и вздохнула тяжело. Ну, что, девочка, говорю себе, что ты надумала? Все не решаюсь пройти эти несколько шагов к ней.

Понимаю, что если я вернусь, то она меня уговорит, и я потеряю, эту, ну, как там. Вот же, черт! Слово такое правильное, а я его забыла даже. Наверное, это неспроста, думаю, что слова правильные даже вспомнить не могу. Видно в моей голове уже все закрутилось в ту, не правильную сторону и я еще подумала. Как бы мне не потерпеть кораблекрушение со своей лодочкой? Мать убьет меня, это точно.

Если бы не ее контроль, то я бы уже давно к Мареку на мачту залезла бы и свой маленький парусик натянула бы. Как подумала об этом, так у меня какие-то чертики внизу живота сразу запрыгали, защекотали, и зашевелилось там что-то. Опять на Марека смотрю. Нет, думаю, только не с ним. Дядька он какой-то. Слишком старый и большой. Сначала надо познакомиться, поговорить, рассмотреть. А ведь я, уже его мачту видела, вчера, ночью. Видела, какая она большая.

Как же думаю, такая мачта может на мой кораблик наткнуться? Поломает все во мне. Нет, думаю, это что-то такое, чего я не понимаю. Вот, думаю, что я у нее спрошу. Медленно, мелкими шажками перебираюсь к ней и все думаю об этом.

Как его, такая большая штука, в мою лодочку, да, что там в мою, как она вообще туда попадает. Ведь там и входа-то нет такого?

Замираю, как только вижу ее.

И уже не ее. Ее, я, как бы и не вижу. Вижу только то, что у нее выступает между раздвинутых ног. Наверное, я даже рот, раскрыла от удивления. Сразу назад! Стою, прижавшись спиной к стенке каюты, и боюсь упасть в воду. Яхту качает, и она плавно врезается в воду, то влезая на волну, то прижимаясь и притопляясь бортом. Боюсь упасть, от того, что ноги вдруг мои задрожали, как я увидела ее в такой позе.

Как? Как же так можно? Она, что не понимает, что она не одна? Ведь ее могут увидеть? А потом, думаю. Кто же ее может видеть? Марек? Нет. Он, за все время, ни разу в нашу сторону и не посмотрел даже.

Значит, я! Задохнулась от мысли. Так это, что? Она мне, это показывает?! Себя, с раздвинутыми ногами!!! Я от такой мысли даже присела. Так она, что? Она меня, что же, охмуряет? Или как? Сижу, разволновалась и окончательно запуталась. С одной стороны, я к себе, ее внимания никого не чувствовала. Как так? А вчера, ночью? Чего- чего, а внимание и мне перепало, не только Мареку. И потом? Она о себе мне рассказала на палубе, ночью. Ведь я же ее не просила. Сама стала откровенничать. Странная она какая-то. Вчера ночью, одна, все эти дни, другая. Отстраненная и никакая. Думаю и понимаю, что мне не понять и не разобраться во всем этом. Надо к чему-то приходить, думаю. А потом, вдруг вспомнила, она же сама мне сказала, чтобы я шла к ней и она мне свою, ну эту. Ну, покажет. Так и сказала. Иди ко мне, я тебе свою, эту самую, покажу. Нет! Не покажу, а познакомлю. Познакомлю, это как? Опять я запутываюсь окончательно. Ну, надо, что-то делать? Нельзя же так на корточках все время сидеть. Надо общаться, надо как то и себя уважать. В конце то, концов. Я же уже взрослая и мне скоро пятнадцать лет будет! Ну, не совсем, скоро. Но, все равно, пятнадцать! Говорю себе. Я уже взрослая! В конце-то концов, мне уже можно и познакомится со всеми этими мачтами и парусами и еще чем-то морским, мужским и женским. Все! Иду. Иду к ней. И пусть будет, что будет. Смелее!

— А, то, ту. Проходи и сиадай, ближие. — Это она, со мной, на польском, вдруг заговорила.

Боже! Да, она же пьяная! Вот это да! И когда же она успела? Она лежит, на боку и спиной ко мне, голая. Бедра резко выступают по контуру тела. Одна нога подогнута, вторая выпрямлена. За ее телом я вижу бутылку виски, которая перекатывается перед ней и она почти вся выпита. Ну, что же это такое? Сначала один, потом другой? Сумасшедший корабль какой-то, а не яхта. Вся команда пьяная. Надо ее разбудить. Трясу ее. Ноль, реакции.

— Ингрид! Ингрид! — Почти кричу ей в самое ухо. Она слабо шевелит рукой и все.

Надо ее, думаю, в каюту отвести. Ведь если она в туалет захочет, то может вывалиться за борт. Надо обязательно ее перетащить. Начиная ее тормошить. Она только стонет и слабо шевелит рукой. Присела рядом. И все никак не могу приспособиться и приподнять ее тело. Оно обмякло настолько, что кроме непомерной тяжести в руках я с ним ничего не могу сделать. Я уже десять минут пытаюсь ее приподнять и поставить на ноги. Она спит. Вожусь, а сама понимаю, что вряд ли я с ней по борту пройду. Точно, улетим с ней вместе в воду. Оставила эти попытки. Ну, тогда я с ней буду рядом, пока она не отойдет и не выспится. Чтобы ничего не вышло, посижу рядом. Она все так же лежит передо мной голая, на боку. Но ноги ее разошлись, и я с волнением замечаю, что я уже могу видеть ее гребешок губок, что показывается у нее между сдвинутых ножек. Сама не знаю, как, но мне так хочется их трогать. Нет, думаю. Я, что? Так же нельзя. Ведь, она же должна мне позволить, сказать. И пока я начинаю моститься и усаживаться с ней рядом, прижимаю ее тело к себе, чувствую, как она валится на спину и ноги ее разъезжаются в разные стороны. Сижу и смотрю. Только туда, только на то, что я вижу. Я так близко, что стоит мне наклониться, и я смогу коснуться ее лона лицом. Сама эта мысль меня просто обжигает.

Как? Ты, что? Разве же, так можно? Волнуюсь и глаз не могу оторвать от ее губок, и холмика лобка, слегка прикрытых, аккуратно остриженными, светлыми волосиками. А что, если потрогать? От этой мысли, даже дыхание замирает. Ничего себе! Вот и потеряю невинность! Наконец-то приходит мне в голову, забытое слово. Да, да! Потеряю невинность! Вот, сейчас приложу руку и потеряю. Сама эта мысль, о потери моей невинности, девичьей гордости, так разбирает меня своей запретностью, что у меня начинает слегка все кружиться перед глазами. Ну? Говорю себе. Так на что же, ты согласна? На что же решишься? Борюсь буквально несколько секунд с искушением греха. Во мне протестует одна сущность моего я, а вторая, стучится, толкает мысли на греховное, сладкое и такое запретное, но желанное. Борюсь в искушении.

Видно, есть в мире, что-то свыше. Потому, что есть она связь, между душами людей, любимых и близких. Видимо так и работает эта аура, что до сих пор не распознана, не понята. Но мы пользуемся ей, мы не знаем, как она действует. И когда мой, протестующий крик, невинной души взрослеющей девочки вырывается из меня, помимо воли моей и летит, мгновенно, сообщая матери, что со мной что-то не так, что суть моя искушается, то она, эта аура, доброты и вместилище человеческих душ, заступается.

— Лимит, Лимит! Это Хит. Ответьте. — Слышу я, как раздается с кормы голос, по радио, второго капитана.

— Хит, Хит, это Лимит! — Слышу я, голос нашего капитана.

— Лимит, Лимит, с вами будут говорить, позовите к радио…

— Мама! Мамочка! — Радостно лепечу я. — Я, тебя слышу, у меня все хорошо. Как, вы?

Я стою, прикрываясь стыдливо рукой. Говорю и все равно слышу, в паузах нашего разговора, как привычно ворчит Марек. А когда оборачиваюсь, вижу, что он опять не пользуется туалетом, как мы и стоит голый, ко мне спиной и писает, разбавляя океан.

Мне становиться, почему-то смешно. И я смеюсь в микрофон, в ответ слышу мамин голос и чей — то голос еще, так похожий голос, на папин. Мама тоже смеется и с облегчением мне говорит, что ей так захотелось мой голос услышать и сейчас она знает, что все со мной хорошо, что она так зря волновалась.

Часть вторая

Я еще держала в руке свое спасение. Мне достаточно было только нажать кнопку, и долетел бы к ней, моей мамочке, мой призыв о помощи и спасении. Только она одна могла во всем белом свете помочь, сберечь меня!

Мамочки! Родные наши, единственные! Не отворачивайтесь от нас, детей своих. Помните! Что пока вы живы, вы нам нужны, что только вы можете оберечь, защитить нас, спасти в этой трудной, взрослеющей жизни.

Не отрекайтесь, не успокаивайтесь! Помните, волнуйтесь и слушайте свое сердце! Рядом, где-то, все еще живет дитя ваше, стучится частичка вашего сердца и плоти, просит помощи. Не черствейте, не теряйте из виду нашу ауру. Тонко прислушивайтесь, ловите наши невидимые посылы в пространство, сигналы гибнущих душ! Помните, слушайте!

Но видно, так уж устроен наш мир, что как только мама услышала мой голосок, то она успокоилась. Не знала она тогда, что в следующее полчаса, час выпадет ее девочке и родной кровинушке и не только искушения, а хуже того, тяжелые испытания.

Я не решилась, не решилась надавить пальцами кнопочку, хотя всеми своими внутренностями чувствовала беду. И она, как та волна, что с каждой минутой все возрастала за бортом, обрушилась на меня.

Уже откладывала микрофон, а спиной своей чувствовала. Чувствовала, но сначала, поняла. Что этот добряк, капитан, пьяница, просто дядя Марек может насильничать. Как я не верила этому, не хотела поверить. Ведь вдумайтесь сами. Перед пьяным, здоровенным и голым мужиком, крутит своей аппетитной попкой, Лолита. Стоит обнаженной и не защищенной спиной, и уже не прикрывается вовсе.

Поэтому, как только я почувствовала на своих плечах грубую, сильную руку, сначала одну, а затем другую, я выскользнула, провалилась, исчезла. Раз! И меня нет!

Конечно же, я не делась куда-то, а я, просто пролетела, в одно мгновение, ступеньки каюты и уже защелкнула, за собой, спасительную задвижку, на дверце туалета. Все! Я спасена!?

С замиранием дыхания прислушиваюсь. Нет, не слышу, не ощущаю, не чувствую его! Понимаю, что ускользнула, что спасена. Уф, слава, богу! Потом, вдруг, смеюсь беспричинно. Мне все, что только что произошло или могло произойти, показалось смешным и теперь, за закрытой дверью туалета, даже не мыслимым. Ну, скажите, на милость, что, что он хотел со мной сделать? А самое главное, как?

Ну, в самом-то деле? Размышляю я. Что это я? Чего я так испугалась. Он, что? Этот огромный и голый дядька, и вправду захотел сцапать и поиметь меня?

От этих запретных слов, всплывающих из далекой памяти, я начинаю смущаться и возмущаться. Потом сомневаюсь. Потом опять возмущаюсь и наконец, просто пугаюсь. Пугаюсь того, что ведь же могло такое случиться. Ведь я же могла, да, да, я ведь точно, могла бы с ним, ну, как, там, как бы сказать… Лихорадочно перебираю, ищу эти новые для себя и пугающие, раньше совсем не нужные слова и когда, наконец, это слово медленно, всплывает в памяти, я осекаюсь. Точно! Он меня хотел трахнуть! Да, да! Трахнуть! Меня? Нет, не меня всю, а только мою малютку, мою славную, маленькую лодочку.

От этого зажигаюсь, волнуюсь и даже, спасая от гибели, лезу к ней, своей перепуганной лодочке, пальчиками и глажу и успокаиваю, но тут же, вопреки всякому разуму, возбуждаюсь. Трогаю пальчиками, глажу, наслаждаюсь. Ах ты, моя радость, шепчу я, поглаживая волнительный холмик, ах ты моя конфетка, моя услада. Я тебя никому не отдам на растерзание, не позволю над тобой издеваться и надругаться. Снизу ощущаю привычное тепло, сладость, которая вместе с движением пальцев сладкой истомой, приятно выламывает тело. Минуту, забываясь, ласкаюсь. Потом, получаю успокоение и вновь возвращаюсь к тому же. Как? Как, он смог бы?

Почему-то на память тут же приходит видения той ночи. Я отчетливо, как бы вижу перед глазами вздыбленную вверх и изогнутую мачту капитана. Пальцы Ингрид, скользящие по ней и начинаю чувствовать, что не на шутку распаляюсь. Почему-то вижу не себя, а ее, с этой изогнутой крепкой мачтой и то, как она пытается оседлать ее и у нее это не получается. Я, вдруг понимаю, что уж если это не получилось бы у нее, то и у меня, никогда бы в жизни не случилось. Или, может, случилось? Так, да или нет?! И когда я представила себе, как эта капитанская мачта, врезаясь, проникает и лезет, в мою маленькую лодочку, я вся воспаляюсь и задыхаюсь от похоти.

Нет! Нет, так не должно быть! Ведь она же, нет, не она, он, нет мачта, она, она у него такая, что сразу возьмет и развалит, и просто возьмет и порвет мою лодочку! От этого я вся вскипаю негодованием. Вот, думаю, что это могло бы все же произойти, если бы вместо меня была Ингрид. И тут, вспоминаю. Ингрид!

Ну как же я так! Как я посмела забыть, не думать? Ведь, если она вдруг проснется и пьяная захочет в туалет? Да она просто вылетит за борт, как говорил Марек. Не дай бог! Немедленно к ней, немедленно спасать, быть с ней!

Осторожно выглядываю и вижу, что в каюте непривычно сумеречно, что только сейчас замечаю, как всю яхту качает. Подхожу к люку. Крышка непривычно закрыта. Вот, тебе и раз! Как, это так?

Ведь знаю, что он был всегда открыт. Сколько я на яхте, люк всегда был открыт. Понимаю, что это дело рук Марека. Зачем ему потребовалось меня закрывать? Что ему надо? Что он затеял? Пробую провернуть рукоятками, крутить и нажимаю рукой. Не получается! Тогда, вся сгорбившись, в три по гибели, становлюсь на ступеньки и, что было сил, жму на крышку люка. Она не сдвигается, кажется, что сверху прикрыта чем-то тяжелым. Еще, то же и еще раз!

Крышка откидывается. Меня ослепляет яркое синее небо с белыми, низкими облаками. Это небо плавно и сильно раскачивается перед глазами. У меня даже начинает кружиться голова. Понимаю, что это яхта сильно раскачивается.

Осторожно выглядываю. А где же Марек? Высовываюсь осторожно, а затем, осмелев, вся вылезаю и замираю, от прекрасной и волнительной картины вокруг.

Океан взволнован валами, верхушки волн пенятся. Яркое солнце и ветер. Пока я не поднимаюсь во весь рост, и он тут же налетает, лохматит, путает волосы.

Парус выдулся большим белым куполом. Яхта сильно накренилась на бок. Корпус ее плавно, сначала проваливается, и я ощущаю легкость, а затем, вдавливает палубу в ноги, легко устремляется вверх. Мы как бы плавно катаемся с горки на горку, одновременно переваливаясь с борта, на борт. Оглядываю корму. Пусто.

Только сзади яхты, быстро расходится след и разрывается волнами, белый след в пене и пузырях. На корму угрожающе валятся волны. Кажется, еще один миг и они накроют корму. Но она, каждый раз приседая, ускользает и успевает раньше, чем они с шумом разваливаются за кормой. Мне даже немного становится страшно. Вспоминаю об Ингрид. О, боже!

Только бы она не вставала, только бы так и лежала. Вспомнила, как она лежала, волнительно расставив ноги и обнажив гребешок своих крупных и нежных, темных губок.

— Скорей, скорей к ней! А где же Марек? Неужели он…

Меня сразу охватывает такое волнение, что я не могу заставить себя пройти вдоль борта с той стороны, где мне ближе, куда накреняется корпус. Мне просто даже страшно представить, что может случиться, там с ней?

Хочу быстро прийти на помощь, но сразу же, осекаюсь. По этому борту нельзя. Мне страшно видеть, как вдоль борта, сразу ставшего таким низеньким, стремительно летит вода, с шумом и брызгами. Медленно я ползу вдоль надстройки каюты, по другому, вставшему, как будто на ребро, борту.

Мне страшно. Но вот ведь, же, как бывает? Одновременно страшно до жути, но приятно смотреть на эту темно-голубую, почти черную синеву, которая, то приближается, опускаясь и почти касаясь края борта, и эта синева стремительно пролетает мимо, то отрывается, осыпая меня мелкими и прохладными брызгами. Я крепко цепляюсь за поручень и медленно, мелкими шажками, прижимаясь спиной к надстройке, продвигаюсь к носу. Все мои мысли к ней, туда, где я оставила ее беспомощной, распластанной и вызывающе обнаженной. Туда, куда пробрался Марек. И я понимаю, что все, что там происходит, это может быть таким, чего я боюсь, что пугает меня даже самой мыслью об этом. Вот и последний шажок.

В следующее мгновение я замираю, от увиденной мною картины. Я так и застываю, на самом опасном месте. Замираю на переходе палубы, между бортом и носом.

— Ну и что? Что тут такого? — Я нервно, перебиваю и вступаюсь за Марека.

— Ну, для чего мы? Что тут такого страшного? Она же взрослая!

Смотрю на подругу. Она, от моего замечания, смотрит удивленными глазами.

— Ты, что? Ты, правда, ничего не понимаешь? Или ты прикидываешься? Марек, он же, он же ее дядя! — Наконец произносит она, громко выкрикивая последнее слово.

— А раз дядя, то он, что? Он, что не мужик, что ли?

— Надька, ты, что?! Ну, ты даешь? Это у тебя мозги набок поехали. После твоего отчима. Наверное, только и думала, что он, да как может с тобой?

Я задыхаюсь от этого вопроса. Наступает пауза. Молчим. Я обижаюсь на нее. Думаю. Как она может? Как она может мне говорить такое? Вот бы, думаю, тебя на мое место поставить. Это тебе не родительские фильмы смотреть. Это правда, это реально.

— Ты, знаешь, — говорю ей без всякой обиды, — а ты поживи, как я, когда ты знаешь, что за каждым твоим шагом, он наблюдает, выжидает, все момент выбирает. Я даже при нем боялась в душе помыться, лишний раз в туалет сходить. Боялась днем заснуть, когда он после дежурства был дома. Слышала, что он вроде бы лег и спать должен, а он не спит. А когда мы с ним одни, летом, я раздета, он чуть ли не голый, расхаживает по дому. Ты ведь не была в этой шкуре, не знаешь, что это такое. И потом, мои груди! Я же видела, как он на них пялится, знала, как он загорался, когда их лапал.

Она удивленно смотрит.

— Да, да, лапал! Даже при матери. Зажмет меня в коридоре и лапает. Больно! Я же не могла об этом всем матери рассказать. Боялась, что она что-то сделает, что я стану причиной развода. Вот и приходилось мне, когда мать на работе, сидеть в своей комнате и прислушиваться к его шагам. А он ходит, ходит. Подойдет к моей двери и стоит. Я же ведь все слышу. Слышу, как он дышит, нервно. Зверь! Самый настоящий зверь стерег меня и ждал моего промаха. Мне шевельнуть надо было, только пальчиком или охнуть не так. И все. А ведь я человек, мне тоже хотелось внимания, ласки. Ведь я же, девочка! Меня не стеречь, меня гладить надо было, баловать. Ты думаешь, что мне было легко? Представь себе, как тебе страшно, когда ты одна, беззащитная, а за дверью мужик, мужчина. Какой мужчина? Ведь если бы я только пальчиком шевельнула бы, то он бы меня, может, и на руках носил. Я уже не говорю о том, что как бы он любил меня, как девушку, как свою женщину. Ты, знаешь, не все выдерживали. Я читала, что во многих, ты слышишь, во многих семьях, где дочери и отчимы, такие страсти любовные закипали. Куда там, Шекспир! И, что матери дочерей, не только молчали, а некоторые с дочерьми буквально сражались, за свое право быть использованной по назначению, как женщина. Ты, почитай. Классику почитай. Одно дело, когда такое с детьми, а другое, когда, с такими как я, чужими, не родными. Улавливаешь разницу? Подруга, моя!

И потом, ты же ведь все знаешь. Мне ведь тоже хотелось внимания к себе, у меня, между прочем, не только грудь росла, но и там все уже дыбилось. Да, что там говорить. Ты же все знаешь. Чем мы с тобой утешались? Только ты могла это делать сама и спокойно. Ты же сама мне рассказывала, что и мама тебе все условия создавала. А, я? Я же, по настоящему, себя то и потрогать не могла. Все боялась, что он увидит, подслушает и станет меня тем шантажировать. И потом. В таких семьях, я читала, девочки очень рано взрослеют. Вот это, каждодневное ощущение желания обладать тобой, исходящее от мужчины, очень рано взрослеет девочку. Ведь я же понимала, что я для него значу и кем стану, если отвечу. Я это, между прочим, и с твоей помощью, выдержала и перенесла. А многие девочки нет. Так, что подруга, давай не обижаться, жизнь сама все рассудила. Жизнь, а не люди.

Она смотрит на меня, и я вижу, что в ней многое изменилось. И хоть и был с ее стороны, первоначальный порыв, пре встречи, но сейчас, я вижу, что за ним ничего уже не стоит. Интересно, я думаю. Услышу ли я разгадку этому из ее рассказа или надо самой догадываться?

Мы обе обиженно сидим рядом и молчим. Обстановку разряжает мама.

Она принесла чай и свое фирменное варенье из крыжовника. Очень вкусного, между прочим.

— Девочки, вы, что поругались? Ведь только же встретились? Сколько же вы не виделись? Неделю, месяц? Не виделись, а уже поругались. Интересно, почему же?

Постояла, не дождалась ответа, вышла. Мы еще минут пять сидим, к чаю не притрагиваемся. А потом я опять продолжаю.

— Может я и наказана за то, что не отдавалась, что меня, такую бог выбрал для искушения. Ведь, посмотри, во мне все для любви и тело и грудь. Может быть, если бы не отчим, то были бы у меня уже парни и мужчины? И все бы было, как у нормальных людей? А что теперь? У меня к ним выработалось такое чувство, ну это, омерзение, что ли? Ну, не вижу я в них искренности такой, вижу, только это желание. Как у него. И оно, их это желание, с ним все время сравнивается. Только с его желаниями все что связано, это страх, мучение для меня с детства и беспокойство за безопасность, тревога. А как должно быть? А должна быть радость, что тебя заметили, что ценят и любят, что защитит тебя любимый. И потом, должно быть желание. Слышишь, подруга, желание!

Так, что не обижайся и продолжай. Я тебя угощаю вареньем и чаем, а ты напрягайся и вспоминай. Помни, что так, как я, тебя никто и никогда не будет слушать. Девочка моя, первая! Слышишь, подружка моя верная. Рассказывай, я тебя внимательно слушаю. На, вот чашку и варенье. Кушай и меня не забывай.

Подруга молчит, чашку берет задумчиво. Пробует варенье. Нравится. Ну, слава богу, думаю, оттаяла.

— Так о чем же ты мне так и не договорила? Ах, да! Ну, пришла ты, выглянула и что ты увидела? Рассказывай так, как будто бы ты говоришь для самого верного и самого преданного своего друга.

Улыбаюсь и она мне. Чашку ее придержала рукой и слегка поцеловала. Не в губы, в щечку. Она ободрилась и продолжает дальше.

— Я вижу прямо перед собой. Голый, красный от загара, волосатый зад Марека. Он, в чудесной гармонии, движется, ритмично и быстро. То опускается, то приподнимается, между ее ног, раздвинутых в разные стороны. И я вижу, как сжимаясь, сближаются половинки его попки, когда он втискивается в нее и как, они округляются, в обратном движении. Я вижу ее острые и беззащитные, голые колени. Белые, не загорелые подошвы и ступни ног, торчащие в напряжении, с раздвинутыми, пальцами ног. Я вижу ее руки, которыми она обхватила и крепко стянула кожу, вцепилась ему в спину. Я от волнения замираю и чувствую, как мои руки и ноги слабеют.

В то же мгновение, ее лицо выскальзывает из-под его туловища и ее глаза, бессмысленно и с поволокой, неутолимого пока желания, мгновенье равнодушно и, наслаждаясь, скользят, как бы сквозь меня. Затем, они, резко сужаясь, посылают мне такой взгляд, который, как бы отталкивают, бьет в меня. Ее глаза, как бы кричат: «Уйди, уйди! Ты мне мешаешь! Это мое»!

Следом, крутая волна плавно приподнимает и отделяет мое тело. Руки ослаблены, пальцы запоздало хватают пустоту и не я успевают зацепиться. И пока, я лечу, все еще не понимая, что же происходит, я успеваю, мгновенно подумать, что я так же хочу! Но не успеваю насладиться этой мыслью.

Удар! Погружение! Кувырок!

Меня завертело и стремительно потянуло в пугающую бездной глубь.

Следующее мгновение, руки и ноги бешено дергаются и тело выкарабкивается.

Свет! Воздух, который безумно, как турбиной самолета, засасывают легкие. И тут же я понимаю, что с воздухом мне попадает вода и я в диком, срывающем кашле опять погружаюсь с открытым ртом. Безумно молотит сердце, нет мыслей. Голова не работает, не нужна, она отлетает. Только инстинкты, только рефлексы. Руки и ноги дергаются. Дрыг-дрыг, дрыг-дрыг.

Одна и последняя мысль. Боже! Спаси мя! Боже…

Мое волнение от этих ее слов рассказа так велико, что я не замечая того, так стискиваю ее руки, что они белеют. Смотрю ей в глаза и вижу, в них жалость и слезы.

Она замолкает, от того, что голос ее захлебывается, как будто бы, она и сейчас тонет. Несколько секунд тишины, за которые я осмысливаю это страшное и пугающее меня настолько, что я перестаю дышать. Меня так поражает сам факт того, что я все никак не могу принять, что она жива и это она, сама мне рассказывает, а не кто-то. И следом у меня срывается с губ.

— Как? Как же ты спаслась? Как ты выжила?!!!

На меня умоляюще смотрят ее печальные и красивые глаза, полные слез. Я ловлю себя, на мысли, что эти ее глаза, могли ведь больше никогда не видеть, ни меня, ни этой комнаты, ни самого света. И эта страшная мысль меня обжигает, срывает с привычного настроения, и я чувствую, как мои глаза тоже наполняются слезами.

Все, что я слышу потом, через минуту, поражает меня не меньше того, что я только что услышала.

— Она. — Тихо и почти не слышно, произносит она.

— Она, спасла меня, Ингрид.

Потом, она, сначала тихо и почти не различимо, и ели слышимо, начинает говорить.

— Как я выбралась из глубины, не знаю. Инстинкты, наверное. Опять ловлю воздух, но вовремя успеваю, закрыть рот и когда волна меня накрывает, я успеваю поднырнуть под нее. Тут же на следующем гребне волны, как фотография, глаз мгновенно фиксирует. Я вижу, уже вдалеке, метрах в тридцати пяти, пятидесяти, вижу, как на корме мелькает голая, красноватая фигурка. Следом опять волна. Одна, ныряю, другая, ныряю. Наконец, изловчившись, гребу отчаянно и взлетаю на гребень. Опять, глаз, как мгновенная фотография. Чик. Пока ухожу в воду, разбираюсь, что вижу и чуть ли не кричу под водой. Понимаю, что спасена! Глаз, как печатает и отмечает, нашу лодку спасательную, которая красным пятном прыгает на волнах и в ней ту же голую, гибкую фигурку с веслом в руке.

Опять эти же кувырки на волнах. Пару раз вылетаю на гребень, но ее не вижу, только белое пятно паруса, Второй раз, тоже, ее не вижу, но вижу, что пятно паруса меняет форму и уже клонится вместе с мачтой в другую сторону. Ее не вижу. Наконец-то мне везет. С очередной волной я, вылетая на гребень волны, вижу ее хорошо, даже успеваю взмахнуть рукой и отмечаю, что она тянет вверх весло.

Спасена! Спасена! Она меня заметила! Мучаюсь, барахтаюсь, но уже не так молотит отчаянно сердце и нет той ужасающей пустоты и обреченности к гибели. Нет, проносится у меня в голове, ты не утонешь, ты жить будешь!…

Я притягиваю ее к себе, прижимаю голову к груди. Она покорно, совсем, как ребенок, беспомощно прячет лицо, в мягких и теплых подушках между моими грудями. Я сразу же чувствую там, ее горячее, ели различимое дыхание. Следом, мелкое дрожание плеч. Она плачет беззвучно. Эта ее беззащитность, страх, тревога и боль произошедшего с ней, так поражают меня, что я следом за ней, так же плачу. Беззвучно, подрагивая, как и она, мелкой и частой дрожью.

Потом она снова.

— Когда я уже так выбиваюсь из сил, что не соображаю, где я, что со мной и все по инерции машу и машу руками. Пытаюсь плыть в ее сторону. Меня очередная волна щадит, и я оказываюсь, без всяких усилий с моей стороны, на ее гребне. Вижу только ее. Рядом. Она меня не видит и смотрит в сторону! Вот тут я так испугалась, что, несмотря на то, что уже выбилась вся из сил, и могу сейчас утонуть, я кричу. Нет, я ору. Ору диким, фальцетом.

— Ин..г..рид! Ин. грид!!!

Мгновенье и она прыгает в воду в мою сторону. Это я вижу. Потом почти ничего не вижу. Что-то с моим зрением, головой происходит. Все какими-то пятнами, кусками, размазано. И когда вдруг, прямо передо мной, появляется из воды ее мокрое, искаженное гримасой страха и боли лицо, я вообще отключаюсь на секунды. Только слышу ее крик.

— Держись! Держись! Я сейчас! Лодка уплывает!

Вот тогда-то я так испугалась, как, наверное, ни разу, с момента, как полетела в воду. Ведь если лодка уйдет, то нам конец….

— Господи! Родненькая! — Шепчу я. Обнимая ее и сама чуть ли не погружаясь в эту самую пучину, сидя с ней на диване.

— Как же ты? — Поправляюсь. — Как же вы, спаслись?

— Да, так. — Как то так, буднично, вдруг, произносит она.

Я не понимаю, почему она так говорит мне. Только вижу, что весь этот рассказ ее так утомил, что она просто валится во сне, у меня на глазах. Я не успеваю ее даже перехватить, так стремительно она валится на диван. Меня это так удивляет и пугает. Я уже хотела вскочить, звать маму на помощь, как она, распрямляя ноги, с закрытыми глазами, шепчет, чуть слышно.

— Ингрид! Любимая…

Два часа, как мы сидим с мамой на кухне и все, что я от нее слышала, я пересказала, и мы с ней сопереживаем. Пару раз я заходила в комнату и прикрывала подругу, которая спала мертвецким сном. Я ее целовала в теплую щечку, гладила. Она тихо спала. Как Спящая царевна.

Мама сказала, что такое бывает с человеком, после сильных стрессов и испытаний. Так бывает у нее в роддоме. Потому они сразу мамочек, спать, спать! Еще, она говорит, что такое случалось с людьми сразу после войны. Это старая нянечка рассказывала, что на войне, девочкой была она. Поэтому долго не вспоминали. А я, то, дура! Давай, рассказывай! Вот, же!

Через два с половиной часа, к нам на кухню выходит подруга.

— Вы простите, меня! Что-то со мной происходит все время. Я все время хочу спать.

Мама и я мы ее успокаиваем. Суетимся вокруг, поим горячим чаем и как две дуры, все в глаза ей заглядываем. А они у нее никакие. Нет в них тех самых чертиков. Нет той веселости. Только грусть и усталость. Она пьет чай, мы молчим. Потом она.

— Только вы маме ничего не рассказывайте, она не знает.

Мы с мамой даже переглядываемся. А она видит наше недоумение и повторяет свою просьбу. Просит. Мама хотела ее расспросить почему? А я веду подругу от нее подальше. Знаю я нашу породу бабскую. Пока все до конца не разберемся, не отцепимся. Знала, что так не бывает в жизни. Всего в ней не понять и не разобраться. А надо, ли? Вот в чем вопрос?

Мы с ней опять сидим. Молча. Я вижу ее опустошенность. Вижу, как ей с трудом удается напрягать свою память и мне это все рассказывать. Я ценю ее стойкости и преданность, но что-то такое вижу в ней, чего не было раньше. Какую-то отдаленность. Спрашиваю об этом. Она на меня смотрит и говорит, что у нее после этого тура на яхте все в жизни меняется. Я ее переспрашиваю о нас. Она страшно и долго молчит. Я не знаю, что происходит, почему так? Когда же я, так же как моя мамочка начинаю выяснять, то она мне говорит.

— Я расскажу тебе все до конца. Хорошо? Послушай. — И она продолжает рассказывать.

— Я не видела больше ничего, я все время была без сознания. Только несколько раз, помню коротких мгновений, возвращения сознания, когда меня выворачивало, в диких приступах кашля, и я харкала водой, на днище лодки. По тому, как качало, я понимала, что я все еще в море. А потом, сразу же выключалась. Когда чувствовала ее холодное тело рядом. Подсознанием понимала, что спасла она. Меня будил кашель, рвота и дикий озноб. Тряслась и опять проваливалась.

Проснулась ночью, от испуга. Сердце сжалось. Это смерть! Первое, что промелькнуло в сознании. Эта темнота вокруг. Потом, сразу же. Нет! Живу! Прыгает днище, лодку швыряет. Вода холодная, мотается по днищу, с шумом переливается. Ели глаза раскрываю. Веки тяжелые, свинцовые. Присматриваюсь. Вижу на дне, рядом, скрюченное, в три погибели, ее тело. Скорчилась, сжалась вся. Голая! Вода по нему ударяет каждый раз. Хочу сказать. Рот беззвучно открывается, слов нет. Шепот не слышный. Нахожу в себе остатки сил и, отделившись от круглого и холодно борта, переваливаюсь к ней. Тут же обливаюсь этой водой, на дне лодки. Ингрид холодная, мертвая! Все еще не понимаю до конца, что происходит, вдруг вся вскипаю жаром. Хватаю ртом воздух. Сердце больно колит, стучит дико, не ритмично.

Припадаю к ней. Обхватываю своими руками. Плачу. Дико реву и кричу.

— Ингрид! Ингрид!!!

Когда она шевельнулась, судорожно. Нет, дернулась. Я захлебнулась от радости. Захлебнулась так, как будто бы опять в волнах. Схватила ее негнущимися руками. Трясу и ору. Трясу, плачу и ору. И все сразу.

— Жива! Жива!

И почему-то вдруг, матом. Как загнула! Да таким, что и сама не задумывалась, откуда я все это слышала. Когда ругалась, то откуда и голос тот прорезался. Все слышно.

Вижу, что она шевелится. Вода ей мешает, все время на тело ее набегает. Она трясется в диком ознобе. Наконец, смутно вижу, голову приподнимает и ели слышно говорит, но я слышу.

— Е… твою, мать.

Я ее обнимаю, тормошу. И обхватив руками, ледяное тело, сидя в этой жиже, кричу ей в самое ухо.

— Е… твою, мать! Е… и повторяю и повторяю. Как, заведенная.

Сколько раз так мы с ней кричим, не знаю. Раз сто, двести. Потом начинаем все подряд, что знали, на что были испорчены. И нас это мат греет! В самом деле! Я не шучу.

Потом весело становится. Начинаем смеяться. Дико, конечно. Но все это и мат этот трех этажный и смех без причины, все работает на нас, согревает. И уже не кажется мне, что мы одиноки в этом беспокойном океане. Что нас уже ищут. Что к нам спешит Марек.

Теперь вода, что холодной ванной мешает нам жить, должна вылететь за борт. Зачерпываю ее ладонью, проливаю. Потом присматриваюсь и замечаю мешок. Он не был заметен. Изготовлен мешок из тех же материалов, что и лодка. Понимаю, что в нем наше спасение. Схватила руками, пальцы не слушаются. Зубами тяну за конец. Господи, думаю. Хоть бы это был нужный конец! Ведь если я затяну узел, то не развяжу. Сил нет, пальцы не слушаются. Все! Спасение! Ору!

— Вот! — Кричу и тычу Ингрид, в лицо. — Вот радио!

Обе сходим с ума. Не видно пока ничего. Я его в руках держу, кручу, как обезьяна, мобильный телефон. И все хочу кнопки нажать. Ингрид, кричит.

— Не смей! Слышишь, не смей! Это не радио! Это ответчик!

— Какой, ответчик? Ты, что? Это радио!

— Да нет, же! Это спасательный ответчик. Как это по-русски? Это, ну…

Я теряю всякую мысль ее. Тормошу за плечи так, что вижу, смутно, как мотаются на ее груди эти самые бульбочки сосков.

— Что, это! Что?

— Дай мне! Дай сюда!

— Не отдам, скажи, что это такое? Ты меня дуришь, это радио. Смотри!

— Нет! Это радиолокация!

— Какая такая, локация? У тебя бред!

— Нет, слушай, милая! Послушай меня, прошу! Хоть один только раз, послушай! Умоляю!

И тут я замечаю, что светает. Смутно видны ее контуры, наше убежище. Может этот рассвет действует, может ее призыв, но я его слышу. Так, как могу, осторожно передаю ей этот приборчик. А он так похож на радио. Она склоняется над ним, а потом я слышу. Пик, пик, пик! И огонек малюсенький вспыхивает.

— Что, что ты включила, милая, любимая. Что?

— Я маяк включила. Ответчик. Если нас ищут, то найдут. Сразу найдут. Он работает на частоте аварийной. Не помню, сколько там чего. Марек мне показывал и говорил, как надо его включать. Что будет. На, читай.

Я наклоняюсь. У меня перед глазами вспыхивает огонек и при его вспышке, ели видные латинские буквы. «SF» потом цифры: сорок два, пятьдесят один или еще какие — то. Я их читаю вслух, как молитву.

— Это Бельгия. Прибор называется, спасательный ответчик!

— Ингрид! — Кричу. — Ингрид! Ты молодец! Ты умница! Дай я тебя поцелую.

Наваливаюсь на нее и мы, в этой воде с мочой, рвотой и еще чем-то, целуемся. Губы холодные, но живые. Они, если сильно прижаться, теплеют каждый раз. Мы с ней так начинаем целоваться, что я чувствую не только эту воду и ее холодное тело, но и то, как мое оголенное до пояса тело начинает теплеть.

Я уже не понимаю, что делаю. Это безумие какое-то. Ее обнаженное тело меня тянет к себе, я касаюсь, притискиваюсь к ней, мне безумно хочется им обладать. Но все вокруг мешает. Особенно эта вода. Отрываюсь от нее и говорю, что надо все, что есть в этом мешке проверить. Она вовремя останавливает меня и говорит, что сначала надо вычерпать воду, иначе все замочим. Мы с ней, как заведенные, ладонями черпаем и сливаем воду. Ты представляешь себе, как это. Ладонями, несколько десятков литров воды вычерпать? Потом я соображаю. Прошу Ингрид присесть и принять на руки то, что я из мешка вытащу. Вытаскиваю три ракеты, нет, говорит Ингрид, не ракеты, а фальшфейер, потом какой-то пластиковый мешок, пачку чего-то, видно съедобного и все. А вода? Где же вода? Спрашиваю Ингрид, а она пожимает плечами. Потом говорит, что вода не может так долго храниться и ее просто не положили.

— То, есть, как это не положили? — Возмущаюсь я. — Все положили, а воду, что? Ищи!

Пустой мешок меня осеняет. Сначала плохо, а потом, приспосабливаюсь и начинаю вычерпывать им воду. Невероятно, но может от того, что она нам так надоела, мы ее приканчиваем. Пока возились, рассвело. Океан успокаивается, лодку не так уж и мотает. Вокруг, куда не глянь плавные валы воды. Нас качает, но уже совсем не так, как было вчера. Нет пенных гребней, да и амплитуда другая. Пологие валы, длинные. Рассвело уже так, что вот, вот выскочит солнышко. Мы с Ингрид сидим, тесно прижавшись на дне этой вечной качели, что таскает нас по волнам Атлантики, жуем пресные галеты, которые нам кажутся вкусными, как пирожное. Я прошу ее рассказать мне, что ни будь, и она начинает тихо рассказывать мне то, чего я никак не ожидала.

Она говорит обо мне. Что она меня сразу приметила, когда я так на нее не дружелюбно глянула. А потом, она мне рассказала, как ловила меня на свою рыбку. Так она мне о своей киске, губастенькой, говорила. Потом стала говорить, как уговаривала Марека. Как тот ей все не давался в руки. И как она меня ночью увидела рядом, уже хотела трогать, а я на палубу ушла. Потом, как она меня видела, там в каюте. Как я своей лодочкой баловалась и как ей, тогда хотелось прилечь со мной рядом и трогать меня и себя. И как она ночью мачту Марека поднимала, а все время обо мне думала. Мачту, это я так подсказала ей. И ей это слово очень понравилось. Как она к себе мою руку положила и как завелась, а потом не удержалась и сама меня трогала. Как я выскочила, а Марек со сна не понял, что было. Напомнила мне наш разговор о ней. Потом сказала, что с Мареком договорилась, чтобы он на бак не ходил. Бак, это палуба на носу, пояснила она. Тот протестовал и она ему себя пообещала. И как видела меня, как я за ней все время наблюдала. Мне стыдно стало, и я попыталась уклониться от продолжения разговора. А она опять все о том же. Тогда я ее прервала. А она, мне. Теперь ты расскажи. Я замялась, а в голове все то, что она рассказала. И тогда я ей стала рассказывать о себе, ей. Такая беседа не могла закончиться просто так. Мы обе это понимали, но все не решались признаться друг, дружке. Фактически этот разговор был признанием в любви….

Она замолкла. Я молчала. Опять, уже который раз, мы, молчали с моей лучшей подругой, сидим на диване и молчим. Да и о чем говорить? Что не ясно? Пока молчим, я все начинаю на свои места расставлять. Теперь мне понятна ее молчаливость и отдаленность. Ясно все. Сердцу то не прикажешь?

Мама уже несколько раз все порывалась зайти и что-то предложить нам. Я ей, молча, мотаю головой. Нет, не надо. Оставь нас в покое.

Наконец она мне начинает пояснять, а я не хочу слышать ничего. Мне так больно! И я ее спрашиваю.

— Ну, если все так. Зачем же ты мне все это рассказываешь? Ведь мне же больно!

— Потому и рассказываю, что мне не хочется расставаться со своей лучшей подругой. Хочу я тебе все рассказать, чтоб ты меня правильно поняла и если можешь, простила бы. Мне же ведь тоже больно. Мне не забыть твоего первого в жизни поцелуя, не забыть твоих губ. Но если бы ты, также почувствовала, как я, то я бы не смогла с кем-то другим, не смогла. Ведь я же так и не дождалась от тебя признания или всего того, что мне хотелось, получить от тебя. И не взамен на свои чувства, нет. Просто почувствовать тоже с твоей стороны, что я для тебя что-то значу. Я чувствовала, что ты меня целуешь и тебе это нравиться, все, что касается всего этого, что запретно и что со мной, а тебя моя душа, моя внутренность не интересуют! И не покривлю я душой, если скажу, что попала я в такую ситуацию, когда не просто всем я была обязана этой мужественной женщине, а самой своей жизнью. Чем мне можно было ее отблагодарить за это, что сделать?

Не осуждай меня. Чем могла, тем и благодарила. А благодарность моя попала на такую благодатную почву, что обернулась ко мне такими чувствами и такой преданностью, что всю мою жизнь перевернула.

Ну, а теперь, если сможешь, дослушай. Я с тобой хочу быть честной, откровенной, как с самой близкой подругой.

— Признались мы во взаимных чувствах. А что же дальше? Две вещи занимали тогда меня. Как спастись и как с женщиной заниматься любовью.

Сначала я думала о том и признаюсь тебе честно, как могут две женщины любить друг, друга. Ведь я же не опытная, понятия не имела, как. Этих, ну, членов таких, чтобы проникать в женщину, нет же у нас. Думаю, а как тогда? Мне же и в голову не приходило, что природа такими средствами для любви снабдила женщин, что только ее тронь, где нужно, и она, от счастью, полетит. Пока я разбиралась с этим вопросам, Ингрид начала действовать. И как стала меня трогать по всему телу, так я сразу же затрепетала. А она, сначала ручкой, потом поцелуи. Все так здорово, эротично. Ты представляешь себе? Океан, никого, и на лодочке две голые бабы, которые в любви признались только что и ищут поддержки своим чувствам на теле подруги. Не успела я опомниться, как голова моя закружилась и я повалилась ей прямо в ноги. А она, меня продолжает целовать. Губы ее потрескались, запеклись. Казалось бы, что это за поцелуи такие? А мне так приятны они, так мне хорошо. Забылась я, где, я, что со мной. Плыву в океане любви.

А она целует и все ниже, все ближе к заветной цели приближается. Я, от тех ее поцелуев, вспыхнула вся, жарко мне, жжет меня жар изнутри такой, что брось меня в воду, пар поднимется. Разложила она меня, плавки сняла и раз их, легко, так, ручкой. Отшвырнула за борт. Я вспыхнула и хотела уже прыгать за ними, а она мне говорит. Уж если я буду найдена голой, то и подруга моя пусть будет такой же. Пусть думают, что угодно. Я не на шутку испугалась. Думаю у нее не все дома, с ума сошла. Сейчас трахнет меня и за борт. И пока она меня раскладывает, на дне лодочки и ноги мои в стороны мостит, я ей говорю. Это почему же говорю, нас должны найти голыми, а не спасти голыми? Что? Не будет спасенья? А она нежная такая, мягко так, трогает меня всю, а я боятся ее начала, терплю. Так, что, говорю? Маяк, это липа? Придумка? И никто нас не слышит? Волнуюсь. А она так спокойно, ко мне лицом вниз припадает и меня язычком между ножек. Раз! Раз!

Боже! Я в ужасе от всего этого. Нет же спасения никакого. Я с маньячкой, посреди океана. Ведь что она со мной делает, думаю, такое только маньяки себе позволить могут. Пока думаю, она меня, как прижмет своим языком, как тронет! Боже, правый! Все, думаю. Сейчас распробует. А потом? Как возьмется, за самое мое нежное место, за самое вкусненькое местечко да, как цапнет? Я уже стала на помощь, в мыслях, мамочку свою звать. Не помогла мне мамочка. Я так, вдруг, срываюсь от ее этих касаний, лизаний и всего того, что она там в моей лодочке вытворяет. Просто сбесилась, как будто. Откуда же мне было знать, что так у женщин встречи любовные происходят. Что язык для женщины, что жало для змеи. Что она им все вокруг трогает, что нежнее ее языка нет ничего слаще в сексуальной жизни женщины. Что наш орган так создан, что язык и клитор они друг дружку стоят. И что так, как это сделает женщина, женщине никто так нежно и чувственно не сделает. Ведь она через эти прикосновения, как бы сама, на моем месте оказывается. Как будто сама себя ласкает. Что-то она такое тронула, я прямо взвиваюсь. Меня как тряхнет, словно током ударило. Хочу крикнуть ей.

— Уйди, отстань! — А вместо этого.

— Еще, еще, прошу тебя! Сделай еще раз так!

Не управляю собой. Справиться не могу. Отказаться от этих касаний не могу. Жду их и если не получаю, еложу попкой, ищу ее язычок. Потом она ко мне как припала и глубоко так, язычок свой, жало любовное завела. Тронула там у меня, чувствую, что она лезет ко мне в самую дверцу, закрытую. Ту, самую, девичью, невинность, которой, свою прикрываю. Взвыла я. Не человеческим криком, как закричу.

— Нет! Не надо!

А у самой внутри голос похоти кричит. Давай! Отдавайся! Пора!

Я видно так разошлась, что она уже отрывается и громко так, страстно говорит.

— Сейчас, милая, потерпи! Я сейчас, еще немножечко там и ты кончишь!

Она опять там и трогает и сосет и еще, что-то такое, что я уже ели сдерживаю себя. Я вся жду этого, того самого момента. Весь мир исчезает, все эти океаны, лодочки. Я жду только ее мою неопытную, маленькую лодочку, которую опытными касаниями подправляют и ведут ее к тому моменту, когда случиться он, такой желанный, такой нестерпимый миг. Все, еще немного и …

Ты, представляешь? Я так ждала этого, что чуть не пропускаю свое, наше спасение!

Вдруг гул, да такой, что все вокруг начинает вибрировать и дрожать. Затем очень быстро, этот гул налетает и большая тень, проносится низко и с шумом, даже с грохотом надо мной и ей. Не знаю, что они видели, что думали. Но мы с ней, как обезумевшие вскакиваем, чуть ли не вываливаясь и продавливая пол, нашей лодочки, пытаемся не упасть на волне и, придерживая, друг, дружку машем рукой самолету, который широкой и низкой дугой чертит небо, почти у самого горизонта. А потом, превратившись в точку, вдруг начинает расти, прямо на наших глазах. А затем со страшным ревом и грохотом так низко проносится над нами, что мы приседаем в испуге.

Отлетает быстро, но мы видим, как он, удаляясь, качает по сторонам, крыльями.

Все! Мы спасены! Обхватив, друг, дружку, валимся на дно лодки и безумствуем в поцелуях.

Примерно через три часа на горизонте, который мы без устали и сменяя, друг, дружку, обшаривали глазами, все это время, замечаем белой пятнышко. Это пятнышко, сначала, то появляется, то исчезает на волнах. Примерно, через полчаса, это пятнышко уже различимо, как парус. Теперь наша очередь. Ингрид хватает фальшфейер и зажигает его рывком. Я ее придерживаю, а она, раскачиваясь на волнах и рискуя упасть, стоит вытянувшись голой стрункой, с ним, на вытянутой вверх руке и сигналит. Он догорает и с шипением пляшет несколько секунд на воде, озаряя все вокруг ярким оранжевым светом. Мы смотрим на его агонию, как завороженные и опять же, чуть не пропускаем ракету, что горящей и красной дугой уходит в небо, с яхты, в нашу сторону.

Теперь только мы понимаем окончательно, что нас спасут. Ждем и мучительно долго ждем приближения паруса. Каково же было наше удивление, когда мы, сначала обознавшись, на ярко-оранжевый парус в носу, принимаем яхту за чужую. А потом, вдруг взрываемся радостными воплем восторга, когда видим, как эта огромная яхта, плавно поворачивает рядом и ложится в дрейф. На ее корме название, такое родное «Лимит».

— Матка Бозка! Роджиес, родзийковач Бога! — Это, что-то того, «Матерь, божья! Ну, слава, Богу»!

Слышим знакомый и такой родной голос Марека.

Ну, а что потом. Потом встреча. Поцелуи и мы в мертвецком сне валимся спать. Но все, только после того, как, вдвоем, выпиваем, ведро воды, не отрываясь. И Марек, обливает нас, уже спящих, прохладной и пресной водой, а потом тащит голых, в каюту. Я уже засыпаю, как слышу нашего капитана, который что-то такое говорит на английском, а потом благодарит. И это, сенк, ю, сенк, ю. Сенк ю, вери матч! Так и застревает в моей голове.

Просыпаюсь внезапно. Что это, что за низкий потолок. Я где? Неужели уже в… Потом чувствую, что меня, вместе с моим страхом, плавно проваливает вниз, а затем, облегая тяжестью тела, приятно придавливает спиной к постели.

Я просто взрываюсь радостной мыслью того, что я все еще тут, на яхте. Я живу, я плыву!

Плыву, в блаженстве осознания самого факта, продолжения жизни. Следом проваливаюсь, от счастливого безвременья, моей новой жизни и тяжелого сна.

На вторые сутки я просыпаюсь от мягкого тепла, которое окутывает меня и будит, залежалыми, без движений, мышцами. Мы, все так же, на яхте и она спокойно переваливаясь и раскачиваясь, на легких волнах, движется. Я это начинаю понимать, по скользящим ударам волны, по шуму их за бортом. Голова тяжелая. Мне очень хочется пить. Себе говорю с усмешкой. Что? Еще не напилась?

Медленно сползаю с постели, цепляюсь, словно пьяная, руками и лезу за переборку на камбуз, где припадаю и жадно пью воду. Ослабеваю так, что уже на четвереньках ползу по трапу. Я даже не задумываюсь, в чем я одета, и одета ли я вообще.

Солнце! Яркое, теплое солнце! Боже, как радостно, как легко! Я жива!!!

Как только моя голова появляется над комингсом люка, я тут же встречаюсь с радостным и удивленным взглядом Марека.

— Матка Бозка! Жива!

— Привет! — Говорю я. — А где, Ингрид?

А потом, щурясь от яркого света и радостных, теплых, солнечных лучей, добавляю.

— А где, твоя капитанская шапка? Где твой шезлонг?

— А, они там. — Марек машет рукой за спину, в сторону за корму.

— Океан был злой! Ой, как же он рассердился и забрал мою капитанскую кепи, шезлонг и шорты, в придачу.

А еще разломал, порушил на яхте. Так, что не пугайся! Это он из-за тебя так рассердился. Не получил того, что уже тащил к себе в угощение! Не поимел!

Я отворачиваюсь, и, вяло цепляясь за поручень, тащусь на бак, нос яхты. Стараюсь не смотреть на воду, ели переступаю босыми и слабыми, дрожащими ногами. В спину слышу что-то еще, различаю слова, типа «поимел, нет, не поимел». С полупьяного состояния не понимаю. Кто и кого поимел?

Вижу ярко-оранжевый парус, вместо белого на носу, и сразу же вижу, Ингрид. Она, как ни в чем не бывало, лежит себя на животе, подсвечивая солнышку голой спинкой и попкой. Накрылась с головой и что-то рассматривает.

Присаживаюсь и то ли от качки, то ли от слабости, или того, что я так хочу, я сажусь, низко нагибаюсь и нежно целую ей попку. Она обжигающе горяча.

Из-под накидки выныривает испуганное лицо и тут же расплывается в счастливой улыбке.

— Ну, как ты? Ожила?!

— Ожила. Спасибо, что спасла!

— Да, что там. Зачтется. Ему спасибо скажи, Мареку. Это он яхту так вывернул сразу, что сумел нас не потерять и спасти. А потом сразу же связался по радио и помощь вызвал.

— Нет. Это ты! Ты меня вытащила! Спасибо! Спасибо всей моей жизнью.

Не сдерживаясь и целую ее в плечо, в голову, в шею, которую она открывает навстречу моим поцелуям, нагибая голову. Все время шепчу ей: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Потом.

Мы уже час лежим вместе. Она рядом. Вспотела. Я все еще не могу успокоить свое тело от этого бешеного натиска, нахлынувших чувств, эмоций. Мне так хорошо, легко, но я так устаю, что все время проваливаюсь, в сладкую дрему, в которой лечу, ощущая только ее.

Я чувствую ее теплую, нежную руку, тонкие пальцы, которые нежно и осторожно ползут по моему телу, вызывая следом теплую волну ожидания и тепла. Я не хочу проваливаться в дрему, но ничего не могу с собой поделать и лечу, плавно раскачиваясь вместе с яхтой, любимой и всем этим океаном, небом.

Ее прикосновения губами, вспышками вырывают меня, из ватного дрема и я, не успевая ими насладиться, опять проваливаюсь в сладкое небытие. Потом вспышки ее поцелуев там, туда! Ой! Ах! Как же мне… Ее язык там, он скользит, я секунды чувствую это блаженство и опять валюсь. Не хочу, жду, жажду, томлюсь. Но все время проваливаюсь и не хочу этого. Хочу того, другого. С этими мыслями отключаюсь.

Проснулась от того, что мне неудобно, жестко. Отлежала руку, она онемела. Не открывая глаз, тру, ее свободной рукой. Ощущаю прохладу, шум воды, дуновения ветра и ставшие такими привычными ощущения движения яхты. Открываю глаза и ничего не узнаю. Темно, лишь на самом топе, верхушке мачты, ярко светит вверху, белый огонь фонаря. Светит не мне, а в темноту. Опять засыпаю, вспоминая и счастливая. Как же мне хорошо жить! Как же это прекрасно! Шепчу себе.

— Я живу! Боже, ты слышишь?

Боже слышит, Боже знает. Наутро меня будет крик Марека. Меня зовет мама.

— Доченька! Доча! Как ты, у тебя все в порядке? — Сыплются ее вопросы.

И не давая мне ответить, она взволнованно говорит о шторме. Она говорит о том, что они чуть не утонули, что вода их яхту чуть не утопила, потому, что сорвала люк, но они откачали воду.

Что из-за шторма не спали две ночи, не смогла сообщить, что их шторм отогнал на 350 миль. И что мили, почти в два раза длиннее километра. И еще, что-то такое же, все в том же духе.

Рядом Марек и Ингрид. Я вижу по лицам, как они напряженно прислушиваются к нашему разговору. О чем и как говорить, они мне не говорили, но теперь я знаю, что я не обмолвлюсь с ней о себе, ни словом. Когда я прощаюсь и откладываю микрофон, меня душат слезы и я, обернувшись, плачу обидно на груди Ингрид. Она меня придерживает одной рукой, а второй гладит волосы.

— У меня тоже так было с мамой. — Внезапно тихо говорит она.

— Я думала раньше, что маме моей все так и будет интересно узнать, что со мной, где я, чем живу, кого люблю. Что она так и будет, как в детстве, все обо мне знать, все время советовать и воспитывать. Обижалась, за ее пустопорожнюю болтовню по телефону. А потом, поняла. Что я выросла. Поняла, что я стала самостоятельным человеком и живу, дальше буду жить без нее. Буду ее жалеть, но жить буду сама.

Ты поняла меня, любимая девочка? Ты поняла, что ты уже повзрослела?

— Вот так меня и спасли. — Продолжает подруга. — Если бы хоть они хоть на минутку промешкались, то все! Погибла бы. Меня и так довольно далеко отнесло волнами от яхты и даже, если бы я плыла, то все равно тут же, потерялась. А разве найдешь в море, во время шторма, точечку головы над водой, среди этих валов? Так, что это она, Ингрид. Это она, рискуя собой, бросилась следом и спасла меня. Я ей так благодарна! Не могу, даже тебе передать словами, как я ей благодарна!

Потом она смотрит мне в глаза и, сбиваясь, произносит страшные для меня слова, от которых я погибаю, тону, сидя с ней на диване.

— Ты, прости меня, Надя! Но я ее, люблю. И не спрашивай ни о чем.

У меня сразу все поплыло перед глазами. От слез, обиды. А она продолжает.

— Мама и отец не знают ни чего. Ты им не рассказывай. Они уезжают скоро в Грецию, а меня отправляют к бабушке, в столице. Так, что я завтра вечером тоже уезжаю. Я пришла попрощаться. Прости, если, что не так. Дай я тебя поцелую.

— Нет! Нет! — Почти кричу я. Потом уже тише. — Не надо, я переживу, ступай.

Я ни в силах подняться с дивана, не могу еще себе представить, что я ее потеряла и не выхожу ее провожать. Она тихо выходит, не хлопая дверью. Я сижу одна на диване, глаза полные слез. В ушах все еще звучит ее голос. И я, отвлекаясь, все время прокручиваю перед глазами картины из ее рассказа. Эти волны, яхты, гроты и стаксели и еще, какие-то там, шкаторины, стеньги и прочие мудреные морские слова.

С ними она уплывает из моей жизни, унося мою первую любовь, первый поцелуй и волнение первой, по настоящему, близости с другим человеком.

Потом, спустя несколько лет, я слышала о ней, разное. Слышала, что она, окончила коммерческий техникум, в столице, а затем уехала к матери, в Грецию. Что она, все еще не вышла замуж. И еще, что-то такое о ней, о чем гадко и гнусно, с завистью шепчутся бабы.

Осталась ли она по настоящему счастливой с Ингрид, или ее закрутила жизнь в чередовании событий, знакомств и страсти. Не знаю.

О ней не могу сказать.

Зато о себе продолжу.

Как только за ней закрывается дверь в мою комнату не входит, а врывается мама.

Начинается глупый и, по-дурацки противный скандал. Она мне все высказывает. Что у нее накопилось. Я ее прошу пожалеть меня, прошу не трогать. Но она, как с цепи сорвалась. И лезет и уже, чувствую, как унижает своими упреками. Что я падшая, что я становлюсь лесбиянкой и так далее. Я смотрю на нее, мою родную, любимую раньше мамочку и думаю, под ее истеричные выкрики. Что ведь вот же как, как человек меняется. Она, что не видит, как мне плохо, как мне тошно? Ведь не такая она падшая, как она мне говорит, а мой самый мне близкий человек, что после нее, ушел, отвернулся. Неужели она этого не понимает? Неужели мне надо ее в ответ, на ее оскорбления и хамство, тем же ответить? Рассказать ей все, о Левушке? Нет! Буду я выше всего этого! Пусть не обижается, я же ведь так ей отвечу, что она потом пожалеет об этом скандале. Ой, как она меня разочаровала? Очень! А где, же ее такт, где уважение? Ну, разве так можно! Мама!!!

Время лучший лекарь. Опять все вошло в привычное русло. Я вся в учебе и уже даже сплю всю ночь и не плачу тихо в подушку, как это делала раньше. А поплакать мне пришлось ни одну ночь. И от одиночества и от маминых придирок и не желания со мной разделить мою боль. От ее не понимания и не желания видеть во мне, ее родной дочери взрослого, самостоятельного человека. Я просто разочаровалась в отношениях между девушками, женщинами и не собиралась оступаться еще раз. Маме я решила не мстить, а просто показать ей, что я могу быть такой, другой совсем, взрослой и самостоятельной. Но так мне хотелось, а как будет на самом-то деле?

Поначалу я вся погрузилась в учебу. Теперь я точно знала, что буду, как мама и отчим, медиком. Они прекрасно зарабатывали. Наша семья испытывала интервенцию вещей, денег, возможностей. Не говорю о них. Мои вещи уже не помещались в шкафу и все покупались и покупались. Все новые, модные, красивые. Туфли и кроссовки, босоножки и сапоги уже валялись в коробках и просто так под кроватью. Всего было в избытке кроме одного. Кроме любви.

Я сыта была по горло этими закрученными в интригах и шальных чувствах связях между мной и ими. Сыта была истерикой мамы, оскорблениями. Я решила, нет, хватит! Я просто бросила всех моих изменчивых подружек, к чертовой матери! Я начинаю свою жизнь сначала. Мне нужен не мальчик, нет, даже не парень. Мне нужен мужчина, мужик. Эх! Что бы у него, как у того Марека, мачта стояла. На меньше я теперь не соглашалась. Именно так и никак иначе. Я решила становиться женщиной. Настоящей, живой, полнокровной. Теоретически я была готова. Все, что касается мужского органа, мной было внимательно изучено, и даже наизусть, я могла по латыни, назвать каждую жилку и веночку в их органе. Теоретически, так. А практически?

Первый, кто мне попался на глаза, и кого я выбрала, в качестве объекта для демонстрации, был коллега, по работе матери и Льва. Он работал с ними, и я всегда слышала от мамы. Специалист хороший, но? Ну и кабелино!

Вот такой мне и нужен, подумала я и стала действовать. Когда я пришла, к маме на работу в таком виде, она от удивления и неожиданности, даже рот открыла. Почти все сотрудницы меня осмотрели, они по очереди и под каким-то предлогом появлялись в кабинете и меня все с ног до головы осматривали. Я так вырядилась, так накрасилась, что ну, просто секс бомба! Все коротенькое такое и обтягивающее, что, несмотря на то, что мне все время в транспорте, пока я к ней ехала, место мужики уступали, я сесть не могла. Нет, могла бы, конечно. Но это вызвало бы шок у окружающих. Все так коротко, так обнажено, что я с первых шагов, по улице и первых откровенных взглядов, чуть даже не вернулась домой. Так самой стало страшно. Но мне надо было ей ответить! Не хотела я проглатывать ее унижения. Потому и через себя, сначала, а потом. А потом, каблучками, каблучками, цок, цок! И так мне эти реплики и эти раздевающие взгляды понравились, что я, несмотря на осуждающие замечания меня баб, которыми они старались уколоть в спину, я зашагала уверенно и вызывающе. Даже, зачем-то стала бедрами покручивать. Ну, б….дь, б….дью! Вот так я себя почувствовала. Почувствовала и словно бы вся переродилась, в одно мгновение. Еще часом назад я была серой мышкой, сисястой и прыщавой девчонкой, а тут вдруг стала, такой, такой. Слов подходящих не нахожу. Почему-то все слова просятся грубые, матерные. И, пока я шагала по улице, то от мужиков столько комплиментов услышала и сравнений, что у меня просто голова закружилась, и ноги предательски затряслись и диафрагма поджалась. Так меня все это разобрало. Все, что они мне говорили, запоминалось мгновенно. И что я «бэби», и что «куколка пошла» и что «сиськи, у нее класс» и что «сбрендить, можно с такой бабой» и что, «вот бы с такой бабой»… и еще и еще и еще….

Зашла к маме. Она из-за стола выскочила ко мне с вопросом.

— Доченька, что-то случилось? Почему ты так вырядилась? Что с тобой?

А я, плюхнулась в кресло, напротив, ногу за ногу и так ей, спокойно говорю.

— Все, мамочка! Была доченька, а стала….

Хотела сказать, как тут вошел Лев с этим, самым, ну, кобелиной. Я, не изменяя, своего положения тела в кресле вращаюсь, обернувшись к ним, вижу, как они оба уставились на мои задранные и оголенные до не приличия ляжки. Я ведь все продумала до мелочей. И специально одела не колготки, а чулки с поясом. Так, что они, наверняка увидели не только ляжки, голую ногу, но и краешек ножки в чулочке.

Наслаждаюсь Мхатовской паузой. Как я?!

— Ты, зачем пришла? — Спрашивает Лев и к столу отходит. И на мать смотрит вопрошающе.

А я, как сидела, так и остаюсь сидеть, только я теперь уже к нему спиной. Моя задача не Льва соблазнять, а этого кобелино.

— Между прочем, в хороших учреждениях принято здороваться с дамами, а не спрашивать!

Первый, кто реагирует, на это, Кобелино. Здоровается и представляется. Точно, как же я точно все рассчитала! И пока родичи все пытаются выяснить причину моего появления я этому, своему будущему первооткрывателю, говорю.

— Анатолий Петрович, вы бы меня познакомили с вашим учреждением поближе. А то я так и ни разу у вас не была. Покажите, где вы работаете? Расскажите, как?

Конечно все это враки. Просто я играю Ва-банк. Говорю так, потому что знаю, наверняка о том, что он меня раньше даже не заметил, когда я к матери приходила и не раз. Мама что-то пытается предпринять, но я ее так по взрослому, отечески осаждаю и говорю.

— А вы, не волнуйтесь, работайте! Мне все Анатолий Петрович покажет. Правда, Толик?

Встаю, а он мне услужливо ручку подает, и, под изумленные взгляды, мы с ним выходим из кабинета. Толик буквально таит на глазах. Я вижу такие детали, о которых он даже не догадывается. Ведь я же не просто так пред ним появляюсь, я его, со всех сторон атакую невидимыми сексуальными сигналами. Это я их изучила самостоятельно по книге одного английского врача, сексолога. Так, что пока мы с ним шли, я ему такие испытания устроила, что увидела, как в глазах его загорелся такой интерес ко мне, что я поняла, это уже опасно. А, что я? Ну я же экспериментировала, импровизировала. Сначала я на его руку оперлась, и пока он меня на одной ножке удерживал, я как будто-бы, туфельку поправляла. На самом деле, я нагнулась пониже и поняла, что я его просто разбомбила своими сиськами. Вы представляете? Оказывается это так интересно, когда мужик тебя глазами просто пожирает. А он, пожирал! Я это увидела, когда выпрямилась. Но мне-то этого мало! Мне его надо так приклеить к себе, что бы он меня и провожал до самого дома. И обязательно должен был сегодня целовать в подъезде. Кстати, на всю операцию, я всего три дня отвела. Не больше! Поэтому, я ему сразу же, как только мы к нему в кабинет зашли, говорю так, по- товарищески, и интимно.

— Толечек! А где у вас тут туалет? Вы меня не проводите?

Смех, да и только! Но, действует. Пока он меня ведет в туалет, я успеваю заметить переполох в этом бабьем царстве. То одна, то вторая выскакивают в белых халатах в коридор, и уже начинают языками чесать, осуждающе. И пока я в туалетной комнате стою, смеюсь беззвучно перед зеркалом, себя разглядываю, он, как часовой, при туалетных дверях стоит, стережет мою невинность. Смешно ведь, в самом-то деле?

Когда я выхожу, то кобелек мой мне говорит, что меня просили к директору зайти.

Пожимаю плечами и ему так жеманно говорю.

— Что ж, видно нам не судьба. А, впрочем?

— Толик, мне право и неудобно вас об этом просить? А вы, меня не сможете на машине своей подвести до дома? Его реакция мгновенна. Все одобрено, на все готовый.

— Спасибо, большое! Я вам так благодарна! Подождите, пожалуйста, я сейчас!

Захожу в кабинет. Мама одна. Она на меня смотрит строго и вопросительно. Я молчу. Стою себе с независимым видом, картинки разглядываю. Она первая говорит.

— Это ты, Надя, специально? Это мне, что? Упрек? Неужели мы так должны разговаривать? Что же случилось?

— А ты, мама, подумай? Почему твоя дочь молчала и не словом, не пол словом тебе не ответила на скандалы и упреки. Тебе, что же, объяснять надо все, как Катьке. Ты, что маленький ребенок и не видишь уже ничего вокруг? Ты не видишь, что я уже взрослая, что я имею право на свою собственную и самостоятельную жизнь! Почему ты меня осуждаешь? Почему не спросила меня ни разу, как мне, что со мной? Ты, что не видишь, как мне тяжело было все эти годы? Когда, ни будь, нет, не сейчас, потом, ты захочешь узнать, как твоей дочери, приходилось жить с отчимом, и как она за тебя боролась, за твою семью! Не хотела я тебе ничего говорить и не скажу, никогда. Ты уж меня прости, за эту демонстрацию? Просто я тебе и ему, всем вам показала в ответ, что я могу, что мне только стоит захотеть, и я получу все, без твоего участия. Мама! Ты увидела, что я взрослая? Ты, поняла, наконец-то? Не говори мне ни о чем. Я все равно, слушать не буду. И потом, меня уже Толик ваш ждет. Как вы называете его? Кобелино!

Подошла к двери и добавила строго.

— И не лезь ко мне, не осуждай! Я ведь тебя не осуждала и в твою жизнь не лезла!

Я любила тебя и люблю, но уже не как девочка, а как взрослая женщина, свою мать. Кстати, хорошую!

Вижу, как она оседает. Глаза опустила. Мне ее жаль и я, смягчая наш разговор

Напоследок ей говорю.

— Не бойся, я глупостей не наделаю. Просто мне время пришло быть с мужчинами! Ты, ведь этого мне хотела?

Вышла. Голову опустила. Глаза полные слез. Толик сразу же ко мне.

— Ну, что, Наденька! Едем?

А потом наш с ним разговор, который я для краткости привожу ниже. Вот его содержание.

— Нет! Сначала давайте договоримся. Итак, что мы имеем? Первое, о чем надо сказать, так это о том, что я выбрала вас не случайно, Толик. Поясню. Вы медик, я без пяти минут. У меня уже все подготовлено к мединституту. Школу заканчиваю и туда. Понятно, как дважды два, что я поступлю и закончу. Хочу учиться на специалиста по сексуальным проблемам и гинеколога. А пока, даже мама мне ставит уже не тройки, а четверки за ответы по Атласу человека. Так, что у меня к вам профессиональный, можно сказать интерес.

Теперь все от вас будет зависеть. Согласитесь вы, или нет?

Я хочу выбрать вас в качестве своего гида во взрослую, сексуальную жизнь. И я прошу заключить со мной, что-то типа контракта. Ну как, согласны?

Не больше двух секунд и положительный ответ получен.

Для начала, вы должны быть со мной предельно откровенны. Если вы начнете врать, гид заменяется. Понятно? Ну, что, пробуем?

Первый вопрос. Как вам работается с мамой и моим отчимом? Хорошо, понятно.

Вы хотите продолжить работать с ними? Понятно, хорошо. А теперь по сложнее.

Вы хотите иметь меня в качестве своей любовницы? Ну, же. Что вы молчите? Хорошо, прихожу вам на помощь.

Должна вас огорчить, Анатолий Петрович, что контрактом данный пункт не предусмотрен. Теперь суть. У меня есть возможности и деньги. Вы это надеюсь, понимаете. Вы меня берете с собой всюду, где я пожелаю, быть и куда вы мне по рекомендуете, попасть. Я плачу за все удовольствия. Например. Вы к проститутке.

Да, да! Толик, я знаю об этом.

И я с вами. Нет, вы получаете удовольствие, а меня интересует другое. Меня интересует только женские реакции и эмоции.

Это понятно! Хорошо, поясняю. Я женщина другой ориентации. Теперь, вам понятно? Хорошо. Да, знают они, не беспокойтесь. Главное, вы не болтайте.

И вы меня ведете по этой лесенке. Правда, я даже не знаю куда? Вверх или вниз?

Мы встречаемся, я оплачиваю все наши расходы, и вы не будете в накладе. Удовольствия получаете вы, я только изучаю. Ну, что, согласны? Ваши вопросы?

Секс? С тобой? Но это не от вас будет зависеть, а только от меня. Согласны? Нет, к вам претензий со стороны моих, простите, ваших начальников не будет. Гарантирую конфиденциальность. Что? Ну, да.

Вы для меня объект изучения. Вот и хорошо. Я знала, что выбрала вас не случайно. Вы же знаете, как вас называют коллеги? Нет?

Да, что вы! Вас все зовут, Кобелино! Да, да! Правда! Меня устраивает, но для всех вокруг вы будите Толик. Договорились?

— Едем!

— Куда, куда? К принцессе домой. Будем начинать знакомиться ближе.

— Да, Толик. Вам придется смириться и потерпеть.

— Ничего! Вы свое наверстаете. Мне придется сложнее.

— Поехали?!

А потом, я играюсь с ним легко. Мне играть с ним нравиться. Толик быстро схватывает суть. Поначалу мы заезжаем домой, и я ему предлагаю обнажиться. Взаимно, конечно. После душа. Пока он моется, я застилаю постель. Все должно быть на высшем уровне. Мне не по себе. Думаю все время, что я все это зря затеваю. Волнуюсь, конечно. Все это похоже на благотворительную проституцию. Но потом, говорю себе. Нет! Раз решила, значит так и будет. И потом, я что же должна с первым попавшимся мне мужиком все ему это выкладывать. Нет. Толик подходит. Не идеально, но он в меру наглый и совсем не стесняется. Что мне и надо. И потом. Он будет язык держать за зубами. Ему надо будет продолжать работать и афишировать наши с ним отношения он не будет. Ведь не с кем ни будь. А с дочерью самого!!!

Ухожу и готовлю легкий фуршет. Толик заглядывает на кухню. Закутался в простыню. Ладно. Глаза у него добрые и веселые, а это для меня самое главное.

Потом начинается наша игра. Знакомство.

Я уже помылась и мы с ним выпили по рюмочке коньяку. Закусили фруктами. Пока едим, я его начинаю легонько подогревать. Начинаю расспрашивать. Вот содержание нашего разговора.

— Как, я понравилась вам в офисе? Говорит, что очень. Тогда я ему откровенно поясняю, что я его специально несколько раз подловила. Он говорит, что даже не заметил. А, я ему, напоминаю.

— А ножку, кто разглядывал с чулочком?

— Да, согласен!

— А в коридоре? Кто мне за пазуху лазил глазами? — Смеется.

— Согласен!

— А кто часовым, у двери туалета стоял. — Теперь уже смеемся вместе.

— Вот так, — говорю, — Толик, мы вас и ловим.

— А теперь ты, рассказывай. Только правду. Малейшая не правда и контракт сгорает. — Он смеется.

— Хорошо. Будет правда. Поначалу, узнай, как твоих родителей называют в конторе. И тебя.

— Значит так. Мамочку твою, Лангеткой, а Льва, Кот Базилио.

— Лангеткой, это потому, что она всех поддерживает, всем помогает и спасает!

— Почему кот Базилио? Да потому, что при деньгах все время, все время деньги откапывает. Лангета работает, а он при ней и денежки ссыпает. А еще, это ему за старые подвиги с бабами. Я ему говорю, что я о них кое, что знаю.

— Ну а меня?

— Тебя? Булочкой! Но это до сегодняшнего дня, будешь называться по-другому. Я его стараюсь расспросить, а он смеется и потом признается.

— А хочешь, я тебе скажу, как я о тебе сразу, как увидел, сказал?

— Давай, говорю. Слушаю.

— Принцесса дисидератус.

— Подожди, подожди. Это, что же вроде, как желание. Нет, желанная. Ничего, подходит. Так, что же мы желаем? Котобик.

— Это я то, Котобик?

— Ну, да! Кобель и Толик. Получается Котобик.

— Я тебе покажу, Котобик!

Начинается потасовка. Мы возимся, и я ему быстро поддаюсь. Он валит меня на спину и закидывает руки вверх, за голову. Соединяет кисти моих рук, и задерживает свой рукой, а второй рукой тянется к моей груди.

— Принцесса! Мне можно?

— Можно, можно! Только, в заимообразно.

— Это как?

— Вот так!

Я быстро вырываю руки, и теперь я валю его на спину и, не дожидаясь с его стороны никакого сопротивления, срываю с него простыню.

— Так, что тут у нас?

Я вижу его обнаженное тело и чувствую, что оно меня чуточку притягивает. Нет, не сексом, любопытством. Вздыхаю с облегчением и не уверенна еще. Он смотрит на мою реакцию и все не может понять. Этот вздох, он что? К худшему, к лучшему?

— Так, что же? Я готов, к взаимному обмену. А ты?

Вот тут-то я понимаю, что я, нет. Не готова! Я все еще не решаюсь. И поворачиваясь, к нему, слегка распахивая, халатик, прошу.

— Котобик! А давай я позвоню в эскорт агентство? Пусть мне и тебе помогут. Не обижайся. Я пока все еще не готова. Ты телефон их знаешь?

Он мне отвечает, что мол, как скажешь, Принцесса. А телефон где-то записан.

— Ну, хорошо, посмотри, посмотри. Только уж ты так пройдись. Хочу насмотреться на голого мужчину.

Он шагает смело и это мне нравиться. Мне нравиться на него смотреть и видеть как его пенис и мешочек перебрасываются в стороны. Про себя думаю. А может все еще и обойдется? Надо пробовать!

Потом сажусь за телефон и сразу же попадаю на приятный женский голос. Котобик укрылся и слушает мой разговор. Его содержание следующее.

— Здравствуйте. Мне бы хотелось вызвать на дом девушку. Да. Для услуг. Интим? Обязательно. Нет не мне, мужчине. А что можно выбрать? Хорошо. Тогда так. Молоденькая. Нет, нет, не школьница, по взрослее. Хорошо, пусть будет так. С образованием или интеллектом на уровне. Грудь? Оборачиваюсь, и смотрит на него. Он мне показывает. Нет. Своя, тоже ничего, четыре с половиной! Что? К вам? Посмотрим. Так, чтобы только-только обозначилась. Хорошо. Вижу, как он расстроен. Нет. Хорошо. Своей разбавлю. Так, что же еще? Ах, да! Что ни будь, пусть с экзотикой будет связано. Да. Я? Наверное, приму. Будем ли брать шоколадку? Поясните. Понятно. Да, пусть приготовит. И еще, что вы можете? Что? Мин нет? Хорошо. Да. Пусть с резинкой. А можно, без. Да, оплачу. Все оплачу. Чем вы хотите? Валютой. Так. Ага, за валюту можно без резинки. Давайте. Нет. Туда только с резинкой. Что вы? А туда? И так можно и так? Нет, давайте его беречь. Пусть уж с резиночкой, так спокойней. Нет. Не сомневаюсь. Мирамистин? Обязательно. Когда будет? Через тридцать минут? Точно? Хорошо, устраивает. Да. Ей. Оплачу. Еще не решили. Часа на два. Сколько, сколько? Почему так дорого? Что? А это не из конюшни Казбека? Да. Знаю. Знакома, с племянником. Что? Скидка? Хорошо. Уже едут. Адрес. Дальше я диктую адрес.

— Да телефон есть. Хорошо, пусть звонит. Да, и еще. Сделайте мне счет. Да. Распишите по строкам. Да. Хорошо. Пусть привезет. Плачу потом. Сразу? А если не то? Нет. Другую? На подмогу? Посмотрим. И еще. Пусть альбомчик мне привезет посмотреть и краткое БИО. Хорошо. Прейскурант и визитку. Вашу? Ну ладно, жду.

Откладываю трубку телефона и смотрю на него. Вижу, как он загорелся. Возбужден. Мне того и надо. Сейчас, думаю, пока она едет, я его штучку потрогаю, рассмотрю. Встаю и, скидывая к ногам халат, иду к нему…

Ну, не знали же они о том, что рядом присел усталый Амурчик.

Посмотрел, посмотрел.

Пару раз натягивал лук, натягивал. Стрелку то одну, то другую, то с одной, то с другой ориентацией мостил, а потом, грустно так вздохнул. Опустил он ручки натруженные.

Нет, не будет ему работы и в этот раз. И уже не раз так бывало.

Особенно за последние годы. Видит, облачко эроса клубится, летит, мчится.

Опаздывать же ведь нельзя! Он, да, да! Сам Он, говорил! Что в этом весь его

замысел.

Если не успеем всех их, над кем облачко эроса затеплилось, поразить стрелами, то на смену им другие создания придут. Займут их место под солнцем.

Не станет мне работы, да и Эросу, тоже.

Его НЕЗЫБЛЕННОСТЬ говорил, что вот я рассержусь на них, вот я спущу на них гнев свой.

Ведь это что же такое получается? Кто же эту ось, Земную, крутить будет? Ведь, как Он задумывал?

А так, что Земля, под их сотнями тысяч ежедневных совокуплений крутится, должна. И потом, это, его поле? Аура?

Куда все их мольбы, благодарности и надежды уходят и где связь между ними, живыми и мертвыми, им установлена. Как, без нее?

Он говорил, не будет легкости во вращении. Без ауры, не будет! И точка! Останутся только эти толчки бестолковые, для Матушки-Земли, бесполезные. Без ауры, так нас учил Он, не будет соединения этой энергии в единый волшебный порыв, который Землю подкручивает. И миллионы, миллиарды умерших, человеческих душ, что заполняют пространство, вокруг не помогут.

Потому, что только живые, только с любовью, только они это могут!

Люди! Так и хочется крикнуть им. Что же вы делаете? На свою ведь, погибель! Опомнитесь, поднатужьтесь! Надо же все с любовью!

Поболтал Амурчик ножкой, поболтал, и вспорхнул. Унося в себе сомнения и разочарование в людях.

Часть третья

Он, Амурчик, мимо пролетал и подумал: «А может опять к ним заглянуть? Ведь же вдвоем я их оставил».

И решил он посмотреть, готовы ли у них сердечки, как они сблизились?

Спустя пять минут летел он оттуда рассерженный. Да, что там рассерженный? Почти, обозленный. Чего раньше с ним никогда не было.

— Это когда же такое раньше было, чтобы мужчина наедине с ней, да еще голый, и к голой женщине не нашел подход? Не было такого извращения раньше! Всегда мне было куда стрельнуть. А тут? Обязательно доложу его НЕЗЫБЛЕННОСТИ, пусть их как следует, проучит.

И улетел. Подумал. ОН пусть сам их рассудит, а пока этого не произошло, то решил для себя, что больше ни ногой, нет, ни взмахом крылышка к ним не приблизится. Больше никогда! Не заслужили они чести такой. Пусть помучаются без любви то!

Амурчик улетел, а они, Наденька, которая стала называться Принцессой и Толик, которого она стала называть Котобик, продолжали дальше мучиться.

Звонок!

— Ох, уж, как он некстати!

Мне приходится отрываться на самом интересном месте. Вскакиваю и с сожалением отрываюсь от него.

— Слушаю! Да. Хорошо. Поднимайтесь на второй этаж, я вас встречу.

На ходу подхватываю халат и пока иду к двери, спешно продевая руки и накидывая его полы на плечи, все еще вижу перед глазами его примечательный член. С некоторым волнением открываю дверь.

— Привет! Ты одна? Проходи, проходи, не стесняйся.

Первое впечатление. Как будто ко мне заходит соседская девчонка. Она так же высока, те же каштановые волосы. А вот и отличия. Лицо изумительной красоты, кожа нежная, как у персика. Жаль! Как жаль, что такие красотки пропадают. А, может, вовсе и нет? Не пропадают? Но не успеваю справиться с этой мыслью. Мозг мгновенно отмечает ее взгляд. У нее, девочки, что я вызвала с эскорт-агенства, другой взгляд, взгляд профессионалки, с оттенком легкого безразличия и пренебрежения. В остальном, я бы ей пятерочку, да еще и с плюсиком бы поставила. И рост и фигурка, просто божественные! Честно говоря, я даже не ожидала увидеть в ней такое естественное и женское. И если бы не броская одежда, то никогда бы не угадала о том, чем она занимается. Еще даже подумала. Вот вам и загадка природы. Это, что же, мы все можем так? Ведь не различишь же ей богу! Но все ее движения замедленны. Понимаю, что она того не замечает сама, как тянет время.

Сейчас мы тебя, детка расшевелим! Думаю я. И потом, что это за взгляд? А где же эстетика?

Одета она ничего, модно, вызывающе, правда, но в меру. Пока она снимает верхнюю одежду, я замечаю первую профессиональную особенность. У нее нет никаких украшений. Нет колец, цепочек. И потом, она не снимает обувь и уверенно ступает по коридору, в своих, высоких ботфортах. Показываю, где туалет, где ванная комната. Спрашиваю. Нет. Не курит. Хорошо. Прошу смету. Пока ее рассматриваю, она спрашивает. Да, говорю, можешь позвонить. Раздеться можно в соседней комнате. В постель есть все? Хорошо. И тапочки? Туфли пластиковые? Устраивает.

— Ну, что? Время пошло?

Она пытается улыбнуться, но у нее это не очень-то получается. Уголками губ, получается, только криво усмехнуться. Я ускользаю на секундочку, за дверь и пока она звонит, я сообщаю ему.

— А вот и подарочек, тебе, объявился. Ты, как? Справишься? — Он энергично кивает.

— Теперь, слушай. Ты мой муж, больной. Понял? Сам понимаешь? Кто платит, тот и заказывает музыку. Лежи так, как парализованный и спишь, слушай только меня. Не сорви мне игру! Понял? И еще. Очнешься только после того, как я тебя три раза толкну. Понял?

Он молодец. Схватывает все на лету.

Я даже начинаю им гордиться. И ведет себя хорошо. Не смущается, чуточку прикрылся, но я все равно отмечаю это его причинное место там, даже под простыней. Еще бы, думаю я. А ведь ему действительно есть чем гордиться. И пока я показываю Марии, так она просит себя называть, где и что в ванной, то все время вижу это перед своими глазами. Ну, что там сказать?

Конечно, я волновалась. Еще бы! Столько о нем, об этом их причинном месте слышала. Бабы просто все уши о них прожужжали. И какой у того, и какой у этого. А тем он, так-то, а тот, так. Невольно прислушаешься и подумаешь. А может, я чего-то не понимаю в этой жизни? Ведь и подруга моя все о них раньше мне говорила, а я и не знаю сама. Стоит ли об этом так много говорить или хватит этих разговоров. Но я решила, так решила. Все самой надо увидеть и пробовать. Мне надо иметь собственное мнение и суждение! Я все вычитала в мед. литературе и по атласу проштудировала. Но, то в книгах. А вот как в жизни? Правда, духу у меня, без внутренних волнений к этому предмету, не хватило. Вот и позвала я Толика. В рифму скажу. Толика, как кролика! Ведь с кем-то мне надо было начинать? По моему плану, кстати, в гениальности которого я не сомневалась, я сначала должна была пройти ознакомление, потом увидеть его со стороны в действии и уже, потом что-то решить для себя.

Хорохорилась, я хорохорилась, а как пришлось столкнуться с реальностью, я даже, в первое мгновение, спасовала. Даже вспомнить стыдно.

Вида не подавала. Для себя я выбрала такую манеру поведения. Пусть во всем, что будет происходить, все будет с легкостью и с усмешкой. Главное не терять чувство юмора. Поэтому, когда я с него сдернула простыню, то старалась сразу к этому даже взгляд свой не опускать. Пусть, думаю, помучается. Не успеваю окунуться в воспоминания. Она зовет из ванной. Потом доскажу, идти надо. Хотя, что это за манеры? Незнакомого человека и в ванную приглашать?

Захожу. Она повернулась боком, но я все равно хорошо могу ее рассмотреть. Тело прямо как у девочки, не оплыло жирком, явно выступают ребрышки и кости таза. Крутая линия бедер и очень симпатичная круглая попка. Киска выпятилась бритым бугорком, уходит под ноги разрезанным пирожком, откуда выглядывают темные кончики нежных и закрученных губок. Пока разговариваем, я все высматриваю у нее между ног и по ее телу. Она это замечает и, повернувшись ко мне передом, говорит. Что грудь у нее, как заказывали, чуточку обозначилась. Смотрит мне на грудь, которая предательски выпирает из-под халата, а потом, вроде бы, как смутившись, признается мне.

— У вас вон, какая? А у меня не растет. Не растет уже четыре года.

— Ну, во-первых, не вы, а ты. А потом, все правильно. — Говорю, я со знанием дела. — Грудь растет только до двадцати, а потом, только отвисает.

Ну, моя-то. Хоть бы чуточку подросла! Ведь мне уже двадцать один.

Переспрашиваю. На мой взгляд, она моложе. Говорит что в эскорте уже четыре года. Переспрашиваю и еще раз удивляюсь. Ведь это что же получается, что она в семнадцать лет, как я и уже? Она звала и спрашивает меня по поводу сметы. Я отвечаю, что все понятно и это она сама будет порядок действий устанавливать, как ей будет удобно. Говорю, что я только наблюдатель, но тут, же поправляюсь, под ее, вопрошающем взгляде и добавляю.

— Обучаюсь, не опытная. Пригласила ее, что бы она подучила. Я ведь, только замуж вышла.

Она мне окидывает оценивающим взглядом и потом, отвернувшись ко мне попкой, говорит о том, что там и я записана тоже. Мне вдруг делается неудобно и я уже хотела выйти, как она опять повернувшись ко мне, без стыда, сверкая всеми прелестями, говорит.

— А ты, ничего. Толк будет. Ты мне сразу понравилась. Тебе не трудно будет мне спинку помыть. Уж больно руки у тебя нежные. — Даже в краску вогнала. Вот, же!

И потом она так приседает передо мной, что я вижу мельком ее губки и просит ей спинку потереть. Секунду раздумываю, а потом, для соблюдения антуража, слегка тру ей спинку. Она явно провоцирует меня. Но я думаю не от того, что хочется, а потому, что боится деньги по этому пункту не получить. Вида не подаю и осторожно начинаю готовить ее к задуманной мною игре. Говорю ей, что без ее помощи не справлюсь, что вышла замуж, а потом поправляюсь, нет, меня насильно отдали за больного человека и я мучаюсь уже третий день с ним, не знаю, что и как с ним делать. Так, что без ее помощи мне не справиться совсем. Выручайте, я ведь не опытная. А она хитрит.

— Ой, ой, ой! Быстренько там, там под ногой. Что-то ты мне туда сунула, колется, вытащи!

Я покупаюсь на ее уловку, и пока я лезу к ней между ног, она ловит мою руку и прижимает к своей киске. Провожу пальчиками вдоль по складочке ее киски и даже успеваю слегка зацепиться за ее губки. Она намылилась и мне приятно ощущать, как мои пальцы легко скользят в ее складочках горячей и молоденькой киске. Для убедительности и скрытности я ее все нежнее и ласковее тру и уже не мочалкой, ее отложила, ладошкой. Нежно, с любовью. Она реагирует, и я вижу, что ей нравиться. Конечно, думаю. Так в ванной ты бы и сидела и чтобы тебя дурочка свой ладошкой поглаживала. Сейчас! Думаю. Не на такую напала! Но, что бы ее сбить окончательно и вдохновить, лезу к ней ладошкой под попочку. Вовремя себя останавливаю. Ну, что ты поделаешь? Говорю себе. Ведь, я же себе установку такую дала. Все, никаких кисуль, только мальчики! Мужики! Только! Но все равно, в последний момент в моей голове срабатывает привычка и проскакивает эта назойливая мысль: «А она ничего, особенно ее киска»!

Стоим, через пятнадцать минут, на пороге комнаты. Она во всем боевом снаряжении, я в халате. За это время я ее пальчиками ублажила чуть, чуть, потом вытянула из ванной. Пока обтирала, когда она в ванной стояла, она меня пару раз за грудь лапнула и хотела полезть целоваться, но я уклонилась. Она бы там все так и сидела и, закутав ее в полотенце, погнала переодеваться. Сама рядом стояла, пока она облачалась в свою сбрую. Спросила ее о резинках, а она мне говорит, что они у нее тут в кармашке. И показала. В общем, наряд ее еще тот. Все из сексшопа. Как-то он у них там называется, что-то с гувернанткой или с горничной, так как то. Но смотрится эротично. Она берет с собой сумочку, в ней все, чтобы работать было удобно с клиентом и не бегать. Там и антисептик, для профилактики, салфетки, еще резинки всякие и прочая напасть, даже дилдо и еще какая-то штука. Она опытная, я это поняла по тому, как она уже полчаса или сорок минут возится, а время то идет, а она еще даже на краешек кровати не присела. Вот, думаю, какая? Как бы она меня не раскусила? А я решила дурочкой прикинуться. И начинаю при муже, своем липовом, ей рассказывать. Что он, мол, болен такой болезнью, при которой у него в любую минуту теряется сознание, может даже когда идет, или кушает. Он сразу же выключается. Может лежать в параличе, как сейчас, и одному богу известно, когда он включится. В общем плету! Главное, что бы было напористо и с чувствами. Вижу, что она все еще не очень-то верит, но уже сомневается.

— Мура, можно я так буду тебя звать? Хорошо. Мура, помоги мне с этим. — Тяну паузу. — С этим, ну, сексом.

Делаю такой вид, будто действительно я не опытная и не знаю с чего начать и как приступить. А ведь я и в самом-то деле не опытная. И уже путая, где, правда, где розыгрыш, прошу ее мне все объяснять и показывать.

— Тебя как зовут? — Спрашивает, и я ей, сообщаю, придуманное, мной заранее, — Зови меня Киска.

— Хорошо, Киска. Давай, присаживайся рядом, на кровать, будем знакомиться с предметом.

Она садится с краю и стягивает с него простыню.

— Ну, знаешь, Киска, а тебе повезло! Смотри, какой красавчик! Двумя пальчиками берется за предмет и слегка его приподнимает, как бы взвешивая.

— А он, правда, не того, не проснется? А то ведь еще испугаться может. Ну ладно, слушай.

— Ты мне Киска, вот что скажи? У тебя есть вообще опыт?

— Как? Первый раз такое слышу. Что, ни, ни? Ну, Кисуня, так Кисуня. А может ты еще и девочка, целка?

— Ну, ты меня просто покорила! Первый раз такое со мной. Честное слово! Ты мне скажи, где ты все это время ошивалась? Ты чем, вообще-то занимаешься?

— Ну, слава Богу! А я-то подумала, что ты как все. А если в науке, ну тогда другое дело. Они там со своей наукой трахаются, им то и баб, никаких, не надо.

— А, он? Что? Тоже? Не знаешь? Но, что-то мне подсказывает, что он не такой уж и мальчик. Смотри, мы его еще не трогали, а он-то уже зашевелился!

Я ее отвлекаю, и пока она оборачивается, я сильно щипаю Толика за ногу. Он даже вздрагивает и открывает глаза. Я ему глазами показываю на член и, сжав губы, мотаю головой. Мол, вот, я тебе. Но результат на лицо. Когда она оборачивается, все у него улеглось.

— Смотри-ка, Кисуля? Опять он съежился.

Я ей поясняю, то у него так бывает, видно, что-то мерещиться, сниться. Она с деловым видом начинает наше представление.

— Ну, ка. Возьми его в руку. Да не так! Ну, нежнее. Смотри, как надо. Большой палец в эту ямку, под головкой, а пальчиками нежнее, нежнее. Поняла? Давай. Ты, что?

Это же тебе не переключатель скоростей, нежнее надо, нежнее. Поняла? Хорошо. Теперь слегка кожицу оттяни. Обнажи ему головку.

— Да не бойся ты! Тяни, пока не почувствуешь, что больше не тянется. Ну, что? Что ты замерла? Ты, что? Никогда головку не видела?

— Ох, ты, горе! Ну, что ты за профессорша такая? Ну, смотри. Вот это их головка. Да! Потрогай, пальчиками, погладь. А это дырочка.

— Что? Ну, ты даешь, профессорша! Ротик! Ой, не могу! Она ротик увидела! Что? Ну, не смеши ты меня? Какой еще ротик? Что?

— С губками? — Смеется. — С маленькими? Они есть просят? — Ха, ха, ха!!!

Она смеется, а я делаю вид, что обижаюсь. Но его член держу. Приятно так. Даже, скажу, что-то такое в этом есть. Потом она успокаивается и опять спрашивает.

— Профессорша, а ты вообще-то целовалась, хоть раз. Ну, хоть тут ты, как все. Слава богу! А сейчас я тебе покажу, как я с ними целуюсь. Что? Можно, можно! Можно, я тебе говорю! Это знаешь, как наркотик. Один раз засосешь и все. В голове засядет и потом ты уже все время, только и будешь думать об этом. Что? Так не будет с тобой? Ну, не знаю, не знаю. Со мной так. И с другими девчонками.

— А посмотри? Он, что уже проснулся? Нет? А чего у него, слюнки бегут? Какие, какие, мужские! Ты, что же не видишь? На, вот, причастись! Что? Пробуй, я тебе говорю, не умрешь! Ну, что. Да не пальцем! Попробуй язычком. Профессорша! Ты зачем меня просила? Правильно! Только, как я тебя научу, если ты ничего делать не хочешь из того что я тебе говорю. Ну, как? Подумай, подумай. А я пока в туалет.

Она поднимается и выходит. Толик, тут же открывает глаза. Смотрит на меня вопросительно. И тихонечко шепчет.

— Ты или делай, что она говорит, или я проснусь. Ты поняла. Профессорша!

Я ему тихонечко шепчу в ответ, что бы он лежал, как бревно и чтобы сделал так, чтобы у него и не дыбился. Он на меня смотрит и тихо смеется. Я на него шикаю. Он сильнее. Я ему говорю тихо.

— Ты, что? Ну, ради меня. Прошу. Ну, как-то сделай так, чтобы он улегся.

Он мне в ответ.

— Ну, хорошо, хорошо. Только ты его хоть на секундочку отпусти, а то я ведь и кончить могу так.

А я, ведь, действительно, как схватила его, так все время и не выпускаю из рук.

Она идет. Я его член выпускаю и вскакиваю с постели.

— Знаешь, что я подумала? Я всегда там толковое что-то придумываю. Ты, разденься, и я тебя слегка приласкаю. Может, ты возбудишься, и станешь смелее?

Я понимаю ее замысел, но в мои планы трахаться с проституткой не входит. Я же пощусь. На диете я. И потом, я решила, что хватит с меня. Только мальчики и эти, их прикольные члены. Забавные, в самом-то деле.

— Нет. — Говорю. — Давай-ка ты, своим личным примером, ложись на амбразуру и заставь пулеметик этот, отстрочиться. А я посмотрю на твой геройский подвиг.

Она смеется, но вижу, что разочарована.

— Бери его так, как я. Нежненько. И потом потихонечку, потихонечку.

Она мне показывает. Мне интересно смотреть на все это со стороны.

— Вот, видишь.

Это она о своем результате, который торчит налицо.

— Теперь, что? Теперь, когда он приготовлен можно все что захочешь делать. А ты, чего, хочешь? Ты, нет? Я? Ну, хорошо, хорошо. А то давай, ты! Или рядом. Поближе, что бы я тебя доставала, и ты могла трогать рукой. Но сначала мне надо резинку. Как, как? Смотри.

— Главное, не натягивай раньше, оставь место сверху, а потом по всему члену, без складочек. Ну, на, пробуй.

Я впервые за этой процедурой. Даже ощущаю волнение, будто я сама сейчас всем воспользуюсь дальше.

Она меня поправляет и поучает. Да, опытная, ничего не скажешь!

— Ну, теперь давай? Что? Боишься? Ну, знаешь милочка? Замуж выходить и не того? Не наколоться на эту штучку. Это как? Больно? Ну, только немного, сначала. А я уже и не помню. — Смеется.

— Я? Когда первый раз? Ой, дай-ка вспомнить? В десять. Нет, в одиннадцать. Где? Да, было дело. С дядькой одним. Завел и потом. Что? Да, нет. Знала, зачем он меня зовет, сама захотела. Я же из деревни, а там знаешь как. Тут петушок, там свинки и все этим занимаются. А меня? Меня чуть наш Бобик не сделал. Как, как? Ну, не по настоящему, нет. Игрались, а он вдруг налетел, повалил и давай мне в ногу тыкать. Быстро так. Я заплакала, дети разбежались. Домой не пошла. Задумалась. Я ведь уже себя ручками трогала. Нравилось. А тут такое дело. На другой день дождалась, когда все на работу ушли и я того Бобика завалила. Малая была, глупая. Все искала у него, чем это он мне в ногу тыкался. Ну, взяла его. Даже возбудилась сильно. А ума-то нет. Я его еще и за мешочек схватила и как потяну. Думала, ему так приятно будет. А он, как крутнется и меня за руку. Смотри. До сих пор поцелуй его на руке ношу. Так, что запомни. Мужиков за яйца не таскай, это им больно. Если захочешь когда, то очень нежно, осторожно. Они у них очень чувствительные. А лучше полижи. Что? Да, да. Там им, самое приятное. Сами же они не смогут. — Ржем.

Она смешная. Наивная, в чем-то. Мне ее откровение нравиться. Оно простодушное какое-то.

— Слушай, Кисуня! Ты, как хочешь, но надо тебе самой. Как, так? Я? Да, как же я у невесты брачную ночь украду. Ты в своем уме? Да меня девки мои заклюют, если узнают. Ну, смотри сама. Мое дело такое. Как сказали, так и будет.

Пока она не начинает, я тяну к себе ее сумочку и спрашиваю.

— А можно, пока ты будешь с ним, я тебя этой штучкой потрогаю?

Вы, когда-нибудь, человека в ступоре видели? А проститутку? Она на меня такой взгляд метнула, что думала я от него мертвой упаду. Не тут-то было. Я ей еще раз говорю и напоминаю, что все по прейскуранту расписано. Делать ей нечего. А, я, все еще валяю дурочку и спрашиваю.

— Мура, а ты мне покажешь, как с этой штукой можно? А это, что?

Следом за штукой вытягиваю штучку такую для, для ануса.

— А это куда? Что это?

Вижу, что она прозревать начинает и вижу, что сомневаться во всем начала.

Она почти шипит. Но я делаю вид, что не замечаю. Поворачиваюсь к ней и прошу ее так правдиво.

— Мурочка, покажи мне, пожалуйста, как можно с этими штучками? Здорово, наверное?

Вижу, что она в следующее мгновение может вытворить, что-то такое, что мне не хочется. И я, опережая, ее выпад говорю.

— Мурочка, ты мне так нравишься, ты такая лапочка, такая легкая, такая веселая. Мне с тобой так хорошо. Пойдем в другую комнату вместе, я хочу с тобой побыть. Пусть он полежит пока. Пошли?

Она хватается за прикормку и чуть ли не вприпрыжку пускается за мной, громко постукивая своими прозрачными туфлями на высоких каблуках.

В комнате я ее укладываю на спину. Она с удовольствием растягивается во весь рост. Тянет меня за собой. Ну, что же, думаю. Ради святого дела придется и мне порадеть. Главное ее сейчас сбить с толка. Пусть так и не поймет ничего до конца.

Ложусь рядом, и она сразу же лезет ко мне холодными костяшками пальцев за пазуху. Терплю ее лапанья. Про себя думаю, что пока они нечем он лапанья мужиков не отличаются. Но вот в ее движениях начинают пробиваться нотки все более похожие на чувства. Я уже с удовлетворением чувствую, как ее пальцы все нежнее и мягче крутят соски, осторожно сжимают и гладят сверху груди и это мне нравиться. Ну, пусть и на меня поработает. Может она и права, что я распалюсь и к его члену смогу прикасаться увереннее. Для придания ей уверенности касаюсь ее шеи. Приятно. Потом целую на границе волос. Еще приятнее. Она хорошо пахнет, свежестью и мытым телом. Чувствую, что она отходит, смягчается.

— Мурочка! Ну, покажи мне, как с этими штучками управляться. Я всю жизнь хотела посмотреть, как это делается.

Она недоверчиво смотрит и все еще находится в неведении. То ли я ее разъигрываю, то ли на самом деле такая дура. Не дожидаясь ее решения, тянусь к сумочке и осторожно, двумя пальцами вытягиваю эту штучку наружу. Осматриваю. Довольно увесистая штучка, но по форме и мелким деталям сверху очень напоминает самый настоящий мужской инструмент, только крупнее и вены рельефнее. На ощупь пластик или резина, не пойму, материал какой-то не знакомый. Спрашиваю ее и она, наконец-то, подключается и начинает пояснять. А потом вытаскивает из сумки резинку и, разорвав упаковку, ловко натягивает ее сверху. Пока все довольно эротично и не привычно. Она все делает, молча и с недовольным видом. Хотя и пытается скрыть свое настроение от меня.

— Мурочка. — Шепчу ей почти в самое ушко. — Прошу тебя, покажи.

— А ты помоги мне!

— Как? Как мне помочь тебе? Что я должна делать?

— Поласкай меня.

Видя мое замешательство, которое я невольно испытываю от ее наглости. А как же еще? Она воспринимает, как мою неопытность. Она улеглась на спину и уже эротично раскрывается. Мой взгляд невольно обращается туда, к ней. Она замечает мой интерес и спрашивает наивно.

— А тебе, что? Я и в самом деле понравилась?

— Ну, конечно! — Вру беззастенчиво.

— А, что больше всего? — Спрашивает и пальцами, прямо у меня на глазах начинает сильно растягивать свои, вовсе не малые, губки.

Я напрягаюсь, и она это заметила. Начинает глубже зарываться пальцами в свои складки, сильно оттягивать и натягивать ушки губок. Я вижу ее, все еще молодые, но уже отвисшие ткани, складочки, которые бесчисленными паутинками тянутся по всему ее лону и рельефную конфигурацию, которая сверху разделяя половинки ее больших губ, скрывает под складками кожи приметный валик, напоминающий мне о самом чувствительном месте и моего тела, тоже. Меня увлекает это созерцание, и я с трудом отрываюсь. Вот же, черт! Я опять увлекаюсь. Надо заставить себя делать то, что задумала. Твержу себе установку и уже в ней сама же и сомневаюсь.

— Ты, знаешь. — Вдруг дрогнувшим и низким голосом говорю я, волнуясь.

— Мне больше всего нравится в тебе. — Тяну паузу, соображая. — Сама твоя суть. Вид тебя, словно мальчика. — Это уже лишнее, но оно вырывается у меня.

— Тебе нравятся мальчики? — Пытается понять меня. — Маленькие мальчики? — Спрашивает с беспокойством и явной тревогой.

— Ну, ты скажешь! Да, нет же. Девочки, словно мальчики. С маленькими, а лучше всего, это вовсе без грудные.

— Тебе такие нравятся. — Топорщит свою грудную клетку.

— Да! Именно такие.

Она явно удовлетворена моим признанием. И я, желая ее подбодрить, прикладываю свою ладошку к ее недоразвитой и тощей груди. Пальцами нахожу, осторожно и нежно сжимаю сосок. Собственно это не сосок, как скажем у меня или у какой-то другой женщины, нет. Это просто мальчишеский значок на ее женском теле.

— Тебе тяжело будет ребенка кормить. Не за что ухватиться. — Говорю ей со знанием акушерского учебника. — Над ним тебе надо поработать, как следует. Обязательно вытянуть.

— А ты, что? Думаешь, у меня будет ребенок?

— Не просто думаю, уверенна.

Она лежит и соображает. Конечно, думаю, тебе такая мысль может, и не приходила никогда. Нет, может и приходила, но вместе с волнением о залете. Подумай, подумай. Тебе будет полезнее поразмышлять об этом. И пока я обдумываю все, что связано с этим она, приподнявшись на локтях, говорит мне, очень взволнованно об этом.

Говорит, что в двенадцать лет залетела. А с одиннадцать лет безотказно, все давала и давала. Так ей нравилось этим заниматься. А потом боялась родным сказать. Пока сообразила, живот стал расти. Все стали ее толстушкой звать и даже мать. И только когда она к бабке своей, в соседнюю деревню, одна и через лес, ночью пришла, то та сразу же обо всем догадалась. Она умоляла ее и та, пощадила. Потом они в дальней деревне вместе с ней, к ее бывшей подруге, повитухе, на аборт поехали. А та все ахала и охала. Как же так, говорила, ведь же внучка дитя, еще совсем, а уже на аборт. Сделала все, что могла, а насчет детей в дальнейшем смолчала и ничего не сказала. Отнекалась. Мол, не знаю, не знаю. Как бог рассудит. Это потом уже, когда она к бабке своей, пред самой ее смертью приехала попрощаться, та ей и сказала, что детей у нее больше не будет. Это, говорит, за грехи твои, беспутные, бог тебя наказывает. Так, что Мурка говорит, я и резинками то пользуюсь от инфекции или болезней, а не по их прямому предназначению. Пока она рассказывала, я все время думала об этой ее истории. А сколько таких малолетних давалок покалеченных, да по всей стране? А она продолжала.

— Как я только об этом узнала в такой загул ушла. Аж, вспомнить страшно. Оторвой стала, самой настоящей. Училась уже в училище, в городе. Все девки, как девки и только я одна была до этого такая скромница. Наеб…сь, видно. Да и аборта следующего, как огня боялась. Уж больно мне страшно, да и больно было тогда. А тут на тебе! Вот так подарок от бабушки! Три дня убивалась. Все думали, что по бабушке, а я-то ведь знала почему. А потом в училище вернулась и как с цепи сорвалась. До ручки дошла, до бешенства матки. Сначала с пацанами, потом с мастерами, потом с мальчиками и переключилась на девочек. Вот как меня покорежило. Всю перекрутило. Из-за этих девочек я и пострадала.

— Ты представляешь, я ведь до чего дошла и все себе представляла, как я с такой девочкой буду, что даже крутиться стала перед школами, перед техникумом. Все ее высматривала. Один раз познакомилась с такой нимфеточкой. Лет двенадцать, наверное, ей было. Так мне ее захотелось, что не утерпела и завела ее в подвал и давай целовать, ласкать. Она мне все позволяет. Ну, думаю? Вот же мне счастье привалило. Сейчас я ее. А ткнулась? Что же ты думаешь? Я не первая! Вот тебе и на. Спрашиваю, а она мне, да трахаюсь. И, что, говорю, за деньги? Да и за деньги тоже. Я все еще не могу поверить. Думаю, как же это так? Такая молодая, а уже вовсю и за деньги. Я же еще тогда ни, ни, даже и думать не могла, что скоро вот так же и за деньги, сама начну. Я ее спрашиваю, о том, что, мол, ты одна этим занимается? Нет, говорит, мы с девчонками, попеременно, на общую кассу. Что, что? Какую кассу? А она, на общую, ну вроде бы, как для всех. А зачем вам деньги-то? На конфеты, что, ли? Да, говорит и на конфеты. А потом, тихо так спрашивает. Ты умеешь тайну хранить? Только по-настоящему? Я говорю, что сохраню. Она. Покрестись. Крещусь и прибавляю, что честное слово. Только ты никому, слышишь, никому не говори. Речь идет не обо мне, а об одном очень хорошем человеке. О, каком? Кто он? Этот хороший человек. А она мне, да наш сводный братик. Какой, какой? Спрашиваю. Потом прошу ее мне все подробнее рассказать. И что же ты думаешь, я узнаю? Зек. Освободился, забился в подвал, и как то так их разжалобил, втерся в доверие. Что-то им такого наплел, чем их привязал? Видно, гад, пожалился и они его, девочки стали ублажать. Сначала он их учить стал, как это делать. И видно так все продумал, что они к нему за этой правдой потянулись. За ощущениями. Возраст, то какой? А, потом говорит, что сначала одна попробовала, и ей понравилось, потом другая. И так они все по очереди стали ему любовницами. Я ее спрашиваю о том, что, мол, ну а ты? А она и мне тоже понравилось. Я говорю, так ведь он же вас просто использует, каждую по отдельности. А она, нет, мы все вместе. Говорит, это чтобы не было обидно. И все и по очереди. А ему кушать надо, лекарства. Ему надо деньги. Та вот мы на него стали деньги зарабатывать. А он добрый и деньги нам дает, балует. Каждый раз дает на сигареты и конфеты. Ты, представляешь? Меня, оттуда, как ветром выдула. Бегом и прямо властям. Мол, так, мол, и так. Девочек, развращает, падлюка. А я же еще дурра, дурой была. Ну не думала, что это целая мафия. Откуда же мне было знать, что эту схему они все, вместе придумали. И девочек и зека, липового. Так они деньги на малолетних зарабатывали. Ты представляешь? Они меня хотели сразу же убить. Поняла я, когда они меня за город вывезли. Я им говорю, что хочу отдаться напоследок, по полной программе. А у самой зуб на зуб от страха не попадает. Никогда я так не трахалась. Ведь, что думала? Все, это мой последний раз. Раньше никогда так и не пробовала. И спереди и сзади. Старалась! Я их, как могла, ублажила и видно, что разжалобила. Видно, через свой секс с ними, затронула чем-то, а может они решили, что я ведь и на них могу поработать? Год на них пахала, бесплатно. Этим хоть конфеты, а мне не фига. Выпросила, вымолила жизнь себе этим. Потом она замолчала.

Я слушала, ее рассказ и мне так стало, ее жаль. А с другой стороны? Она же за свою распущенность расплатилась. Ведь если бы не стала она к этой девочке приставать, так ничего бы и не было. Чем она лучше от этих? Что, разве не так?

Она смотрит в лицо и вдруг, ее словно прорывает.

— Смотри как надо! Вот так! Вот так! А…а…а…!

Я не успеваю даже опомниться, как она уже трахается с этой штукой. Смотрит мне в глаза и вроде бы, как и не видит. Бьет себя этой штукой так, что я слышу, как она там все время во что-то, с силой попадает.

— Вот, так! Вот, так! Еще, еще!!! А…,а…а!!!

Потом валится на бок и дергается, сжав крепко ноги. Стонет, мычит. Я не ожидала от нее таких перемен и тем более не ждала этого выступления. Сидела все время рядом и прозревала. Да! Вот она, суровая, правда. Мне, что же? Жаль ее? Или она сама виновата? Ведь же сама все себе в жизни закрутила. Ведь же сама говорила, что скромной в училище была. А тут? Так я и не определилась в отношении ее. А с другой стороны? Раз она здесь и за деньги, то пусть и проблемы эти с ней так и остаются. Или как? Как вы думаете?

Минут через десять она встает и опять уходит в туалет. Потом возвращается, как ни в чем не бывало. Пробует расшевелить меня и даже эту штуку предлагает пробовать.

Но нас ждут, и я ей напоминаю о не выполненном долге. Опять я замечаю в ее движениях профессиональную медлительность. Шутка ли сказать, а уже меньше часа остается на все про все. Ай, да Мурочка, ай да профи! Это же надо, как она умеет потянуть время?

Когда она успокаивается, я решаю, что и я должна в меру насладится. Мне этого нестерпимо хочется. Теперь, Морочка, я поведу тебя. И, по-твоему, не будет.

Сама запускаю руку к ней между ног. Она тут же сжимает мою руку. Ничего себе, думаю. Вот это реакция. А говорили, что эти дамы не чувственные. Что-то не похоже. Когда она отпускает руку, разжимая ноги, я чувствую, что у нее все там мокро. Удивляет. Спрашиваю ее. Она уже тяжело дышит, и мне с трудом удается достучаться до ее сознания. Шепчет, что мечтала о встречи со мной, как только зашла и увидела. А потом, заводится сильнее. Я это чувствую по тому, как ее руки мечутся по груди, пытаются залезть ниже пояса. Я говорю ей, что если она согласится мне показать, поиграться передо мной с этими штучками, то я ее пущу к себе ниже пояса. Я еще не успеваю закончить фразу, как она тут же начинает действовать. Я сажусь и смотрю, как мне отдается женщина. Господи, думаю. Ну, что же мне делать с собой? Ну, нравиться это мне, нравится. Я чувствую ее, как себя, мне чудится, будто во мне топится этот дилдо, довольно больших размеров. Я вижу, как она ловит мой взгляд, что бы еще сильнее себя затрахивать им, отдаваться при мне. И я это чувствую. Отмечаю, что сама возбуждаюсь. И уже совсем не думаю, и не замечаю, что это она, падшая, опытная жрица любви передо мной, вместо того, вижу просто, страстную женщину. Мой закрученный и зацикленный мозг видит только то, что ему хочется. Он отказывается подчиняться мне, своей госпоже, сопротивляется и пропускает мимо команды мои во спасение. Черт! Ну, что же это? Ну, что же ты со мной творишь? За что? Боже! Почему ты меня не оберегаешь? Почему я опять рядом с женщиной?

Что потом? Потом я понимаю, какая разница между девочкой и жрицей любви.

Ее язык порхает в моем волшебном саду, между клумбами розочек губ, пестиком и валиками мягкой травы волосиков и нежной кожи. Такого волшебства я не получала еще никогда. Я теряюсь, я вся поражаюсь этой неистовой силе ее языка и ее опытностью, ловкостью. Не успеваю прочувствовать это, как на смену приходит нечто, еще более нежное, что меня потрясает от ее прикосновений там. Там, где, несмотря на все мои запреты и установки опять порхает волшебная птичка любви, колибри. Она нежно и легко, своим тонким язычком, словно мягоньким клювом, смахивает, выпивает волшебный нектар прямо из глубины моего лона, что все еще ненадежно и шатко прикрыто моей девственной пленочкой. Ее клювик, мягко и нежно, кажется, проникает ко мне за эту физическую преграду. Ее прикосновения так нежны, как дуновения легких крылышек этой маленькой птички любви, колибри, что опять опрокидывают и низвергают мою добродетель. Наконец я раздавлена желанием ее и своим, я не в силах более терпеть все это неистовое волшебство и когда она в страстной агонии кончает, то и я следом. И я кончаю еще от того, что ее язычок, так настойчиво и так страстно упирается, бьется в мою тоненькую пленочку, что отделяет меня, почти незаметной паутиночкой и только физически, от иного моего состояния, все еще девочки, от взрослой женщины. От того, что мне кажется, что в этот момент ее язык превращается в член, тот, что я все еще не могла целовать, но он уже влез в меня, в мою голову ощущениями, которых я не могла чувствовать от него, вместо них, только эти. Только эти, только эти…

Ее нежные прикосновения к груди, кончиком языка, возвращают меня.

Какая легкость, какая нега! Уже тысячу раз говорю себе. Спасибо тебе Господи, что ты, в материнском лоне не сшил, не соединил какую-то, там ложбинку у моего эмбриона на седьмой недели и я по воле твоей, так и остаюсь девочкой, женщиной. Спасибо тебе, что нет у меня такого торчащего пениса и этих яичек, а только то, что я ношу в себе и чем могу так наслаждаться, так этим гордится. Господи! Благодарю тебя за совершенство моего тела, мою кожу, нежные пальцы, губы. За то, что ты оставил меня все той же, самим совершенством. Наделил меня этими ощущениями, чувствами и вывернул наружу, к любви, такой нежной и чувствительной кожей. И это я, только я и подобные мне могут все это чувствовать и всем наслаждаться. А когда время придет, то это я и мне подобные, сможем рожать и продолжать на Земле твое великое дело из совершенных тобой и задуманного.

И пока я лежу и млею, не знаю того, что им опять приготовлены мне испытания.

Открываю глаза. Она рядом, лежит и смотрит мне в лицо пристально. Лицо и так красивое, а тут просто прелестное. Складочек никаких, глазки ласковые, голосок нежный.

— Кисунька, я такая счастливая. Правда! Ты даже представить не можешь, как я хотела такую, как ты девочку. Такую не порченую, все еще целую. Ой! Аж, не вериться, что я наконец-то с тобой.

Толик нас явно заждался. Конечно же, он все слышал. Я это понимаю по тому, как он прищурился и выжидает момент, что бы меня расспросить об этом. Нет. Пока ты будешь вести себя так, как я задумала, А там, посмотрим. По обстоятельствам.

Я ей опять напоминаю, про не выученные уроки. Мы снова присаживаемся к нему на кровать, и теперь она меня по-другому, более ласково и по дружески, больше поучает.

— Кисунечка, ты все осторожненько делай, медленнее. Вот так, правильно.

Я уже обвыклась. Мне приятно держать в руках его член, предназначенный не только для поддержек, как в фигурном катании, но и еще для чего-то. Я, конечно, догадываюсь для чего, но в мои планы не входит испытания его, а вернее, свои испытания. Я решила, что в меня войдет только тот, кто меня заслужит, кого я пущу к себе и кому доверю. Пока горизонт чист, нет его мачты и мой парусик безвольно трепится на ветру, перетирая складочки моих ждущих губок.

Между тем Мурка не спит, не дремлет. Это не мартовский кот, это Мурка. Да еще вон какая! Она обхватила мою руку и водит ее вместе с моей рукой по его мужскому достоинству, отвечающему на ласки. Я действительно ощутила, как в моих руках начинает прибывать мужская сила. Как крепнет его ствол, набухают вены и подтягиваются жилы. Он мне все еще напоминает что-то такое, чего я никак не могу вспомнить.

— Ну, вот Кисунька, ты и у цели. Кстати, какую же цель ты поставила? Что ты будешь с ним делать? Смотри, какой он у нас получился? Красивенький, живой. У, какой! Дай, я его поцелую.

Она наклоняется медленно, специально так. Я это понимаю, но не могу себя сдержать, мне хочется видеть ее прикосновения к нему. Я становлюсь на колени и смотрю с замиранием, что она делает.

Она высовывает самый кончик язычка и легонько касается им самой верхней части его головки. Там, где я заприметила маленький, крошечный ротик. Я вижу, как она нежно прижала кончик и медленно протягивает им по головке с самого верха к жилке, натянутой ее рукой, вместе с крайней плотью. А потом она приподнимает член и продолжает касаться им под головкой в ямке, откуда расходится по сторонам его крайняя плоть. Я вижу, как у него посредине тела начинает вздуваться трубочка и как она по этой выступающей трубочке все время скользит язычком. Потом она опять возвращается к головке, но остается все в той, же ямочке. Она много раз то прижимает весь язык, то трогает эту ямку самым кончиком. Я все внимательно запоминаю. Мне интересно видеть такое впервые. Потом она приподнимает лицо и сразу захватывает губами его головку. Она водит своими губами вокруг, изредка, делает на него резкие выпады и тогда вся головка исчезает у нее во рту. Но она опять с нее соскакивает. При этом я вижу, что ее язык все время работает, двигается. Так продолжается десяток секунд, а потом она вытаскивает его головку изо рта и начинает своим языком быстро и часто касаться головки, тела самого члена. Она так быстро и невероятно ловко обхаживает его, что я этому просто удивляюсь. Ее язычок просто порхает, то вверх, то вниз, то слева, то справа. Видеть такое интересно и мне даже нравиться. Она еще минуту трудиться, а потом отрывается и поворачивается ко мне.

— Давай ты, Киска, прикладывайся. Осваивайся.

Она видит, что я пока что не собираюсь прикладываться к этому, ее удовольствию и уж тем более к удовольствию того, из которого эта штучка торчит. Она опять дипломатично говорит, что ей надо в туалет. Поднимается и выходит. Что-то в этих ее частых выходах мне не нравится, и я уже собираюсь с этим разобраться, но меня отвлекает Котобик.

— Ну? — Спрашивает он, с приоткрытыми глазами. — Ты, как?

— Что, как?

— Ну, она же тебе сказала?

— Что?

— Ты, осваивайся. Она сказала, чтобы ты осваивалась и прикладывалась.

— Что! — Возмущаюсь. — Ты, что себе возомнил? Да она же знаешь, какая хитрющая?

Она тебе напела, и ты уже себе возомнил, что ты геркулес без листочка? Я, например, так не считаю. И вот еще, что? Лежи и помалкивай. Твои удовольствия от тебя никуда не уйдут. Наслаждайся ими, пожалуйста, без меня. Понял. — Он утвердительно кивает головой.

— У тебя по прейскуранту, мин нет, потом с резинкой спереди и сзади. Ну и дурак же ты! Сзади, это как с собачкой. Понял. А о том, что ты думаешь, у тебя просто времени не хватит. Ну, ты и развратник! Готовься, сейчас тебя затрахает профи. Идет. Все!

Входит профи. Я на нее смотрю и вижу, что она немножечко не в себе. По глазам вижу. Она их прячет, но я все равно успеваю заметить, их неестественный блеск и расширенные, как мне кажется, зрачки.

— Я вот, что подумала. — Говорит она. — А ты мне скажи, сначала, он не слышит, что мы говорим?

Поясняю, что он, мол, слышит, но ничего не запомнит. Для того, что бы ему запомнить мне надо ему слова маркеры сообщить. Ну, что бы он зацепился за них в памяти и запомнил сопутствующие слова. А пока я это не буду делать, так что говори и не стесняйся. Она уже хочет выдать мне очередные перлы, но я ее перебиваю и напоминаю ей, что она еще мне должна кое, что показать с моим человеком. Она пытается что-то предпринять и даже начинает говорить мне, чтобы я продлила ей на час встречу, иначе она не успеет и то, и это. Нет, говорю. У меня нет больше времени, нам с ним надо ехать по делам и у нее на все про все. Смотрю на часы и говорю, что у нее еще тридцать минут и все. И расстаемся. Она начинает нервничать. Потом действовать. Не стесняясь, прямо при мне задирает ногу, обнажается вся и, подловив рукой, его торчащий стволик, садится на него сверху. При этом поясняет.

— Ты должна осторожно садиться. Так можно беды наделать. Главное, это свои ушки разведи шире и потом не спеша, с удовольствием. Вот, так! Вот! Ой, хорошо!

Я все прекрасно вижу. Вижу, как она бесстыдно, при мне, широко растянула пальцами свои губки в стороны и, удерживая второй рукой пенис, приблизилась к его верхушке. А потом легко и свободно опустилась.

Этот момент меня покорил. Я действительно испытала вожделение. Почувствовала, как будто это в меня входит его торчащий жезл. Даже внизу живота заныло. Я могла все хорошенечко рассмотреть, и я видела. Видела ее ярко-красную, нежную наружную плоть и уже бледно-розовую пещерку. Видела, что они влажные и слегка блестят, видела какие они податливые, растяжимые. Запомнила, как она на него села и по нему заскользила.

Она закрыла глаза и начинает ерзать. Вдруг, как ни в чем небывало, очухивается, ищет меня глазами и начинает говорить мне.

— Ты, знаешь? Я ведь о чем хотела тебе сказать? — Говорит и начинает усердно двигать бедрами.

— Я хочу предложить тебе би…и…з…нес! — Говорит с усилием, потому, что ерзает.

— Да..а..ва..й. Вмес. те. Вмес. те. Вот, так!

Я ничего не понимаю. О чем это она.

— Мне, нуж…на…а…а, на…а…пар…ни…и…ца…а! У ме…е…ня…я уже бы…ы…ла…а. О…о…на…а.

Я ее пытаюсь слушать, но пока ничего не понимаю и больше увлечена происходящим. Я вижу, как она, то откидываясь, то припадая, елозит на нем бедрами, и я почти физически ощущаю, как он там у нее двигается. А она тем временем снова, трубит, обращаясь ко мне сверху.

— У те…е…бя…я е…е…сь…ть то…о…о, что…о…о му…у…жи…и…и…ки…и лю…у…бя…я…я…т. У… у… у…ме…е…ня…я, о…о…о…пы…ы…т.

Наконец-то я начинаю понимать из этих ее звуков то, о чем она мне хочет сказать. И пока она на нем скачет, она мне говорит, все так же протягивая гласные о том, что вместе мы бы смогли хорошо заработать. Она, сидя на нем, трубит гласными и говорит, что знает, как продать мою девственность. За хорошие деньги. Я ей хочу возразить, но она трубит мне в ответ, что я не понимаю ничего. Ведь моя девственность все равно скоро кончится и что тогда? А то, что, если я ее послушаюсь, то она знает кое-кого, кто бы мне заплатил тысяч пять за право порвать мою паутинку. Я ей говорю о муже, но она мне, да брось, ты, он, же ведь никуда не денется. Пусть остается.

Она слезает, но, тут же, ее лицо исчезает с моих глаз. Я вижу только ее голову, которая заслоняет собой, то место, на котором она только что скакала. Голова живая. Двигается. То опускается, то поднимается. Спустя минуту она отрывается и, повернув ко мне голову, спрашивает.

— Ты, не будешь?

— Что? Не будешь? — Спрашиваю, не понимая ее.

— Ну ладно, я сейчас закончу и поговорим.

Смотреть дальше не хочу, пусть они сами разбираются. Выхожу на кухню, готовлю чай. Через пять минут заходит Мурка. Плюхается на табурет, хватает чашку и жадно пьет воду.

— Уф! Мне всегда хочется запить после этого. — Признается она.

По тому, как она схватила мою чашку и пьет из нее мне становиться неприятно. Ведь она же только, что оторвалась от него и сейчас прикасалась этими же губами к моей чашке. Мне ее откровенность уже порядком надоела, и я уже хочу заканчивать со всем этим. Но она быстро включается и, наклонившись над столом, заговорщицки начинает мне сообщать о своем гениальном плане.

— Вот смотри, какой расклад. Мы с тобой работаем на пару. На контрасте. Нет. Не на контракте, а на контрасте. У тебя эти. — Показывает на мою грудь. — А я на подхвате.

— С твоими данными ты запросто в месяц можешь штуки три, а то и пять поднимать. Конечно, тебе без меня не справиться, ведь я все ходы и выходы знаю и клиентов. Так, что через неделю у нас отбоя не будет от желающих.

— Погоди, погоди. — Говорю я. — Это что же ты хочешь, на мои сиськи клиентов приманивать! Ты, что же решила меня продавать, как тело? — Она смотрит на меня, не понимает.

— Ну, ты даешь, Мура! Ведь, сама только что жаловалась на то, что тебя используют, а уже решила, что так же будешь и меня использовать? — Она соображает, молчит.

Мне смешно, но я не подаю вида и, желая ее раззадорить, продолжаю.

— А ты, что ты будешь делать?

— А! Я же ведь тоже с тобой буду, я же сказала на контрасте.

— Это как?

— Ну, вот клиент пришел. Ты с ним работаешь, ублажаешь. Даешь ему потрогать, пососать, если надо. А когда он западет, то и я подключусь. Мы с тобой вдвоем таких бабок наломаем! Соглашайся!

Я молчу, меня разбирает смех, а чтобы не выдать себя с головой я начинаю возиться с посудой у раковины. Она все еще ничего не понимает и продолжает.

— Я в прошлом году так работала на подхвате с Шуркой. Она сисястая была, и на нее клиент шел хорошо. Я на подхвате все время. Мы классно заработали. А потом она со своим иносранцем умотала и я одна осталась. Ну, не совсем одна. У меня ведь тоже мужичок есть. Ух, какой. Мачо! Я его посадила за компьютер, и мы стали с ним парой выступать. Так сказать в свободное от работы время.

— А ты, как к свиньям относишься? Ничего, терпеливо?

— Я не поняла, ты о чем? Причем здесь свиньи. — Она смеется, просто заливается.

— Да, свиньи, это свингеры, ну, те, что парами с другими парами. Вроде бы как женатики с женатиками. А ты, что подумала, что я со свиньями? Ой, ха, ха, ха!!!

— Нет, я, конечно, могу, с кобельками побаловаться, но это за хорошие бабки, а со свиньями? Ну, ты даешь, профессорша. Надо Мачо рассказать, посмеемся.

— Ну, вот, мы же не просто так трахаться туда ходим, а за знакомствами, за клиентами. У нас уже целая картотека набралась. Всяких. Есть и такие придурки, вроде тебя. Не обижайся. Интеллигентки. Ох, не люблю я их! Вечно им что-то еще надо, все им с фантазиям. Если лезет туда, так обязательно ему еще что-то надо. Конечно не все такие. Есть и деловые люди. Они, знаешь, своих старух побросали, как бабки заработали, да на молоденьких, шалавках женились. А тем, что? Тем развлечения и секс подавай. Они в основном и ходят к свиньям и этих боровов за собой тянут. Ты, знаешь? Смешно, другой раз смотреть. Приезжают на таких тачках, все разодетые. Куда там. А потом со своими цыпками в парную и в сторону. Пивко попить, за жизнь или в биллиард. И пока их женушек стругают, по нескольку раз, они спокойненько, отдыхают сами, без них. Насмотрелась я, на всех их. Но. Это же наша с тобой клиентура в будущем. Ты знаешь, сколько такой боров бабок может выложить за такую, как ты?

Тысячи! Поняла. А если с умом, то можно на них такой клуб своротить, что только пыль столбом поднимется. Типа салона массажного, или ту же парную с массажем. Вот так то. Так, что давай, соглашайся. У тебя данные есть и ты интересная. Кликуха уже есть, Профессорша! Ну, что ты решила?

Смотрит на меня, а я делаю вид, что думаю.

— Ну, ладно. Думай недельку. Я тебе телефон не оставлю. На фирму звякнешь и скажешь, что просила Профессорша позвонить. Я тебя сама найду. Соглашайся!

— Да, кстати. Я тебя с твоим кобельком приглашаю в свинг клуб. И дальше она объясняет мне, как этот клуб найти. А потом, пока я пою ее чаем, она меня инструктирует.

— Значит, так. В субботу, не опаздывать, ровно к семи. Ну, можно пораньше на полчасика. Думаю тебе так и надо. Обвыкнешься, и я тебе все покажу на месте. Одевайся, как хочешь. Все равно потом все в одной одежде будут. Ах, да! Чуть не забыла. Это же у нас новое поступление будет. Как что? А, то, что нужно обязательно в маске быть. Ну, какой, какой? Маскарадной, конечно же. Не в противогазе же. — Смеется.

— И ему и тебе. До посвящения ты не должна ее снимать. Какое, какое? Самое обыкновенное, посвящение в свингеры. Ну и денег прихвати. Немного, баксов сто, на каждого, двести за двоих. Ну, ты же понимаешь, что у нас там все чистенько, уютно и тепло, а это денег стоит. По времени? Ну, кто как захочет. Обычно до часа, двух часов ночи. А иногда и на всю ночь.

И она начинает мне рассказывать, как они встречали Новый год. Я не хочу ее слушать, но все равно слышу, как она рассказывает. Оказывается, они все сразу в двенадцать часов выстроились в круг парами, девочки на четвереньках, головами в центр и по удару курантов все вместе… Дальше не слушаю. Мне все ясно. Оставляю ее допивать чай. Она заработала. Пора «мужа» будить. Выхожу.

— Котобик! Толик! Давай. Хватит придуриваться. Тебе еще завершающую процедуру надо пройти. Какую, какую? Ну, что-то вроде показательных выступлений.

— Нет! Не дури. Я все оплатила и денег мне никто не вернет. Так, что давай включайся! Я ее зову. Что? Что я слышу? И это мне, кто говорит? Вот так-то!

Забираю ее с собой. Ей явно не хочется, но идет. Видно не хочет скандала. Знакомлю их. Она его запросто так обхватывает сзади, и я вижу, как она рукой, из-за спины хватает его палочку и размахивает ей, глядя в мою сторону. Вверх, вниз, вверх, вниз. Потом поворачивается к нему спиной, становится на четвереньки, лицом ко мне и пока он к ней пристраивается стоя, сзади, она наклоняет, а потом, поднимает голову, улыбается и подмигивает мне. Мол, все на месте, порядок. Мне эта сцена потом всю ночь будет сниться. Начиная с этого ее подмигивания мне.

А дальше я начинаю собирать вещи по комнате, а они, как будто меня не замечают. Трахаются. Причем я вижу, что и ей это нравится, не, только ему. Единственное, что я делаю, это шлепнула его по голой попке, когда проходила мимо их. А они, кобелины, аж стонать начали. Вот же, оторви головы. Два сапога пара. Так они занимаются минуту. Потом она вырывается от него. Очень быстро садится рядом на пол. Берет его член, стягивает, нет, срывает резинку и начинает рукой быстро, быстро дергать. Мне все это неприятно, я отворачиваюсь, но слышу, как она с шумом и хлюпаньем обхаживает его ртом. Минуту она возится, а потом, слышу ее постанывая и его тоже. Когда я, через полминуты оборачиваюсь, то вижу как она, оторвавшись, поднимает ко мне лицо с приоткрытым ртом, глотает и как ни в чем не бывало, спрашивает.

— Ну, что? Ты, согласна?

Я смотрю на нее, эдакую дочь цезаря, которая делает сразу много дел. И на нем катается и вот сейчас, рот свой заполняла им, но при этом умудряется мыслить, говорить и добиваться своего.

— Слушай, дочь наполеона. — Говорю я. — Ты хоть для приличия, оставь его в покое хоть на минутку. Давай, говори по-человечески, что ты еще удумала?

Я еще не успеваю закончить фразу, как она вскакивает и плюхается ко мне на кровать. Дышит тяжело. Вспотела. И тут я чувствую, у нее изо рта запах его, мужского семени. Ужас!!!

А она наоборот, липнет, тянется ко мне и дышит, дышит. Я отстраняюсь, мне дурно. Вскакиваю, а она за мной следом. Хватает меня за руку, и я вижу, что она сейчас, как в дурмане, плывет. Мне становится неприятно и немного страшно и я, выдернув свою руку, отворачиваюсь.

— Киска! Киска! Ты, что обиделась? Ну не хотела я. Так само получилось. Не сдержалась. Прости! Я ведь не знала, что ты ревновать меня станешь. Я же говорила тебе, что это, как наркотик. Не могу без этого, мне обязательно надо взять его, почувствовать вкус. Прости?

Она ухватила меня за руку и тянет к себе. Я вижу, что она ничего не поняла и правда, так думает. Чтобы сыграть до конца весь это спектакль, делаю вид, что смеряюсь и тут же вскакиваю, как ошпаренная. Она умудряется, в каком-то невероятном извороте наклонится и прикоснуться к моему лицу своими пахучими губами. Ели успеваю уклониться!

Она, что? Совсем не соображает? — Мелькает у меня в голове. После этого, лезет еще ко мне со своими б…кими губками целоваться!?

— Все, Мурка! Время! Пора нам и тебе. А ты, что по этому поводу думаешь? — Оборачиваюсь и перевожу весь свой гнев на него.

Он удивительно спокоен. Взирает на нас и усмехается.

— Что, тут смешного? Не понимаю?! — Почти кричу я.

Мурка видит мое состояние и боком, боком выскальзывает в соседнюю комнату, переодеваться и сматывать. Я обрушиваю на него все свои переживания и неприятности.

— Что? — С издевкой, кричу ему. — Понравилось? Ты, этого хотел? У, кобелино!!!

— Тебе только и надо, что ….. И тут меня прорвало. Дальше я такое ему выговариваю, что если бы не виноватая мордочка Мурки, которая уже переоделась и высунулась в приоткрытую дверь, то я бы побила бы его, наверное.

— Что? Расчет? Сейчас! Подожди! Подожди, я сказала!!! — Громко, но уже значительно спокойнее бросаю ей нервные слова.

Расстаемся. Она напоследок мне хочет что-то еще сказать, но я ее почти выталкиваю.

— Давай, детка, двигай! Пошла, милая! Но, лошадка, скачи дальше!

Б…. кая лошадка ускакала. Довольная. Еще бы? Я, ей, в гневе, все заплатила и даже за то, чего она не делала.

Она довольная, он доволен? А, я? А, как же, я?!

У меня остается горький осадок от всего этого. Эта ее продажная любовь. Да и любовь ли это? Какая же это любовь?! Самая настоящая хреновина, какая-то! Ведь это и есть б…тво. А как же это еще можно назвать? А я, то? Тоже хороша! Не понимаю, что на меня нашло? Осадок все сильнее раздражал меня. И мне, почему-то, захотелось все бросить и вымыться. Очиститься от всего этого. Не отвечая на его вопросы, я ушла в ванную. Он еще топтался под дверью, ходил, что-то делал, гремел, говорил, звал меня. Но я, лежа в горячей воде, в ванной, старалась его не слышать и не замечать. Я лежала, опустошенная. Мне вдруг стало себя жалко. И я, неожиданно, беззвучно заплакала. Заплакала, как в детстве. От горького разочарования и одиночества.

Наконец я услышала его обращение ко мне из-за двери. Он говорил, что уходит, говорил, чтобы я на него не обижалась. Потом добавил, что согласен, пойти вместе со мной в субботу.

— Ты, не против? — Спросил и ждал моего ответа.

Я молчала. Он опять спрашивал. Наконец я услышала, как он распрощался и ушел, громко хлопнув дверью. С его уходом мне стало легче.

Вечером, я не хотела оставаться дома и выслушивать упреки от родичей. И Машка могла меня расспрашивать. А мы ведь, дружили. Как ни как, а родная мне душа, сестренка ведь. Поэтому, опережая их, позвонила и сказала, что останусь переночевать на квартире у подруги. Мать неуклюже спрашивает.

— Доченька! А ты одна?

— Это, что? Допрос? — Взрываюсь. Но чувствую свою не правоту и поправляюсь вежливее.

— Ну, конечно одна! А ты думала, что я с вашим кобелиной? Так, что-ли?

Мать так же неуклюже извиняется, а потом оправдывается. Говорит, что мол, она переживает за меня и добавляет, что она мне все еще мать. Меня эта фраза раздражает, и я отвечаю, как можно спокойнее, чтобы не нагрубить ей.

— А я и не сомневаюсь в этом.

Вот и поговорили. Сама не понимаю в чем дело. Но в последнее время, особенно в последние дни я в разговорах с ней все время срываюсь. Почему? Что же не так? Хочу успокоиться и побыть наедине. Надо понять все это. И почему я так с ней? Ведь мать она мне и хорошая. Ведь я же ее люблю. А мы все последние дни лаемся.

Так, что пребывание на квартире родителей подруги запланировано мной для спокойствия и разборок со своим я. Так получилось, что после их отъезда они просили меня приглядывать за квартирой и по возможности бывать в доме, а вечером, периодически зажигать свет в комнатах. Хоть и поставили они квартиру под охрану, но все равно, просили бывать в ней и приглядывать. Что я и делала. Я уже пару раз оставалась в пустой квартире на ночь и мне это нравилось. Быть хозяйкой в этой квартире и делать все, что я захочу. Поначалу я просто заходила, шла на кухню и ставила чай. Пока он закипал я, повсюду зажигала свет. Периодически я ходила по комнатам и то включала, то отключала свет. Потом уходила домой. Но, как-то раз я задержалась и сама не подозревая, стала рыться в шкафу. Конечно это верх неприличия, рыться в чужих вещах и так поступают только воры, но я искала свой дневник. Я его прятала от отчима, у своей в то время, лучшей подруги. Так он и остался в их доме. Они уехали, и я решила его забрать. Искала сначала в вещах подруги. Ее письменном столе. Просто зашла в ее комнату и стала открывать дверцы и вытаскивать ящики из ее письменного стола. Среди кучи исписанных тетрадей, детских книг и учебников я обнаружила конверт. Просто обычный, почтовый. Ничего примечательного, если бы не надпись на лицевой стороне. «Наденьке! Моей лучшей подруге»

От этой записи у меня с волнением забилось сердце. Это она нарочно его подложила сюда. Поняла я. Знала, что я все равно буду искать свой дневник и буду в ее вещах копаться. Господи! Как же она хорошо меня знала!

Я прочла ее письмо ко мне. Она писала следующее.

«Если ты держишь в руках это письмо, то я все рассчитала и сделала правильно. Я ухожу из твоей жизни, наверное, навсегда. Ухожу по причине, и не просто так. Ухожу, забирая с собой нашу дружбу и любовь. Да! Именно так. Сначала дружбу, а потом любовь. Ты сомневалась, и я это почувствовала. Ты усомнилась в моих чувствах к тебе. Знай, что я буду с тобой навсегда. И хоть ты и будешь от меня далеко и будешь жить своей собственной жизнью, но я так и буду носить в себе эти наши девичьи секреты, нашу дружбу и любовь к тебе.

Нет таких слов, или я их просто не нахожу, чтобы сказать тебе всего того, чего хочу. И, наверное, уже не скажу. Знай, моя верная подруга, знай, что я не просто дружила с тобой, нет, я была просто счастлива, быть с тобой. Я так хотела быть с тобой, и твои поцелуи просто сводили меня с ума. Я не спала ночами, мучилась. Все не решалась сказать тебе и открыться. Знай! Что я так и не решилась на нашу близость. А мне ее так хотелось! Я мечтала о ней, я сгорала, я таяла. Я в тебе растворялась, а ты этого даже не замечала!!! И вот я пишу тебе это письмо и в нем открываюсь. Можно сказать, что я признаюсь в нем, в этом письме, в любви к тебе! Ты это знай! Я так хочу. Потому, что ты заслужила мое признание к тебе, потому, что я остаюсь на всю жизнь к тебе благодарной.

Прощай, моя первая в жизни любовь. Целую!

P.S. То, что тебе нужно, находится» …

И дальше она сообщала, где лежит мой дневник. Достала его. Уселась читать. Полистала страницы, но через минуту отложила. Все, о чем я тогда писала, это меня уже не трогало. Перечитала свои воспоминания о нашей с ней встрече. Я, когда писала, все боялась, что отчим прочтет, и поэтому, шифровала все свои записи. Но, как только стала читать, то, сразу же, все поняла и без перевода.

Весь остаток вечера я проревела. Сама не знаю почему. То ли от того, что все не складывалось, то ли от напряжения в отношениях. А тут еще это письмо! Растрогало меня окончательно. Опять я осталась ни с чем. Опять у разбитого корыта. А Толик? Что, Толик? Кто он для меня? Кролик? Да! Просто подопытный. Я и не собираюсь с ним больше никаких дел иметь. А ведь ему все это, что я устроила, понравилось. И эта облезлая Мурка. А, что? Разве не так? Разве ему не понравилось? И я принялась вспоминать. Отвлеклась и это меня успокоило. Перед сном мне опять захотела откиснуть в теплой воде, полежать в ванной. Включила воду, и пока она набиралась, я застелила себе постель на диване, в большой комнате. Не хватало банного полотенца. Поискала в шкафу. Не нашла. Потом решила поискать глубже. Полезла в кипу белья и внезапно наткнулась пальцами на эту штуку. Ту, самую, что мы с подругой разглядывали, когда вместе баловались одни в доме. Это она мне, вспомнила я, ее показывала. И мы с ней баловались. Включали и прикладывали эту штучку между ног, к нашим пирожкам, друг к дружке.

Я ее взяла и включила. Удивительно, но она зажужжала. Не так резво, как раньше, но все же. Постояла, послушала, выключила. Пошла в ванную.

Встала и рассмотрела себя перед большим зеркалом.

Такое большое зеркало в ванной комнате можно назвать причудой, но мне оно нравилось. Можно было подойти и всю себя видеть в нем обнаженной от кончиков пальцев ног и до прически на голове. Это зеркало, наверное, тоже часть воспитания, установившегося в этом доме. Стою и рассматриваю себя. Эротично. Очень! Я даже испытываю легкое волнение. Провела руками по телу, потом самыми кончиками пальцев. Осторожно и нежно веду по телу и смотрю. Очень приятно чувствовать, а видеть это возбуждающе вдвойне. Подушечки пальцев полезли на высокую грудь, скользнули и зацепились, невольно, за торчащие соски. Пропустила их между пальцами и нежно прижала. Так приятно, так хорошо! А, что? Разве я не красивая? Разве нет во мне изюминки? Взять хотя бы мою грудь. Ну, что? Думаю, что я буду одной из сотни по ее размеру и красоте. Нет! Чего там сотни, тысячи! А, что? Разве не так? Смотри какая. И я начинаю ей играться, поглаживать, стискивать. Мне всегда ее приятно трогать, и скажу откровенно, то и чужие взгляды на нее мне не безразличны. Я каждый раз замечаю, как на нее смотрят женщины и мужчины. Первые, оценивающе и многие с завистью, а мужчины, ну почти все, с восторгом и восхищением. Да и фигурка моя ничего. И ножки не коротышки, а ровненькие и в меру длинные. Наклонилась и погладила. Вспомнила, как я их демонстрировала. Рассмеялась. А, что? Ведь все здорово получилось! Как я им всем! Раз и нахлестала. Нет, натыкала своим телом. Пусть знают! А то «доченька, доча»! Что это за обращение такое, как с маленькой Машкой. По моему, я им всем показала, что я уже не «доченька», а самая настоящая женщина. Нет! Вот же, не так! Пока еще не испорченная. Нет, не так! Взрослая девочка! Нет, опять эта девочка? Да, что же это такое?

Ну, да ладно. Чувствую, что мне уже недолго оставаться девственницей. Кстати, что там у нас? Лезу пальчиками и тяну свои малые губки. Подняла глаза и вижу такую чудесную картину! Сразу по телу пробежало легкое волнение. Внизу потянуло, заныло. Да, вот еще что? Я сначала не хотела, а вот теперь решила, что в субботу пойду к этим свингерам. Как она там выразилась? Свиньям?! А чего я собственно хочу? Лишиться девственности по ее совету? Это за деньги, что ли? Наклоняюсь и грожу ей пальчиком.

— Смотри, мне! Проказница! Знаю, что тебе хочется? Перехочется! Не морщись, не прячься, а лучше мне посоветуй, какую прическу мне тебе сделать? Нельзя же такой лохматкой на люди выходить!

Начинаю прикрывать руками волосики там и примеряться с новой прической.

— Нет! Лысенькой, пока рано! Да и вызывающе. Ну, прямо, как у настоящей давалки. Так не годится! Надо поскромнее, оригинальней.

Руками прикрываю часть волосатого лобка и смотрю на фигурки, составленные из рук, сердечки, полоски, треугольнички. Нет, все не то. Чего-то не хватает. Ага, вспомнила! Надо посмотреть в литературе, с чем там девочки выступают, с какими прическами. Возвращаюсь в комнату и остаток вечера трачу, сначала на поиски, а потом на изучение порнографии. Это тоже из коллекции ее родичей. Листала, листала. Все, не то! Один раз, для общего развития можно, но я от этого не тащусь. В конце, концов, устаю и ложусь. Не буду я с ней ничего делать! Вот и будет это моим оригинальным началом. Раз уж девственница, то и вид у меня должен соответствовать. А там, посмотрим?

Утром меня будит мамин звонок. Она просит меня подойти к ней на работу, часам к десяти.

— Да, и пожалуйста, доченька, оденься скромнее, а не так как в прошлый раз. У нас комиссия, проходим аттестацию.

А потом добавляет.

— Председателем комиссии Ада Антоновна. Ты помнишь, я тебе говорила. Хочу тебя с ней познакомить. Поговорите. Она человек интересный и грамотный. Хочу, чтобы она тебя прощупала насчет института. Пообщайся. Тебе это будет полезно.

Ада Антоновна это мамин кумир. Мама с ней все время поддерживает профессиональные отношения от своей учебы в мединституте и так по жизни. Ада вела ее альтернатору и дала ей хорошую аттестацию. Вот и сейчас, она ее ждала и рада тому, что та председатель комиссии. Я это все понимаю. Может и правильно, но что-то в этой встречи чувствую подспудное. Наверняка мама ей обо мне все наговорила. А, собственно, что? Ну, что я такая, с мальчиками не дружу, что мне приятнее с девочками, а может и так, что я лесбиянка! Это понятно. Ну и, что я способная, но не управляемая и еще что-то в том, же духе.

Я надела деловой костюм и вовремя появляюсь в ее кабинете, где застаю их обоих за беседой. Мама сразу же меня представляет.

— А вот и моя доченька! Надюшка!

— Здравствуй милочка! Да, ты же уже настоящая баба! А то все доченька, доченька. Она мне сразу нравится.

— Да ты не обижайся, я знаю, что грубая я. Сама понимаешь, такая профессия и все время «Ножки шире, девочки, шире, расслабься»! Будто от этого у них там все сразу вернется и станет, как у маленькой девочки. — Смеется. Смеемся и мы. Причем, искренне.

— Ты, знаешь, милочка, у меня даже физиономия стала на эти вульвы похожая. Всю жизнь в них копошусь, будто другого занятия, для такой глупой бабы, как я, в этой жизни нет. Вот, смотри, какая я вся морщинистая, ну прямо как.. — И дальше она переходит на латынь. — Опять все смеемся.

Да, грубая, но это я вижу, для нее, как рабочая одежда. За ней она укрывает свою тонкую и чувствительную натуру. А так она тетка классная. Интересно, сколько же ей лет?

Ну, а потом мама выходит и мы с Адой, так она просит себя называть, беседуем. Это потому Ада, что она человек верующий. Говорит, что как назвали человека родители, при рождении, так с этим именем и надо жить. И без всяких там, отечеств. А то, что же получается, как артист или писатель, так с именем и фамилией, а мы все простые смертные так и должны по жизни, еще эти отечества таскать. Скажите, пожалуйста! Не честно это. Ведь так?

За несколько часов я узнаю от нее очень многое интересное. Она действительно очень интересный человек и с ней так легко и свободно общаться. Какое-то время, я вместе с мамой и Адой, обходим кабинеты и общаемся с пациентками и сотрудниками. Она ведет со мной себя так, будто я, в самом деле, медик. Даже вопросы задает и слушает очень внимательно мои ответы. Все разговоры старается вести на латыни. Вижу, что ей это нравится. Нравится, что я соображаю, понимаю, о чем идет речь, что могу сама правильно соображать при осмотре рожениц. Но я понимаю, что это общение ее отрывает от дел и мне пора. Прощаемся. Но перед этим мы с ней беседуем в мамином кабинете. Я заварила ей чай, как она просила. Крепкий, горячий. Сидим почти напротив друг дружки, хлебаем чай и она не спрашивает, а как бы рассуждает вслух.

— Это, что же? Тебе школу заканчивать и к нам в мединститут. Ты поступишь и так. Ничего для тебя делать не буду. — Видит мое удивление, и даже растерянность.

— Это я так шучу, милочка. Конечно же, я все для тебя сделаю и попрошу коллег, тем более они очень многие маму твою знают. Вместе учились или работали, так, что будем считать, что с этим ты справишься быстро. А вот, как со всем остальным? — Я чувствую, что краснею.

— Ну, что ты, милочка, что ты? Ты, что же думаешь, что я дура такая, старая и не понимаю. В чем, в чем, а в бабах я понимаю почти все. Хотя, если уж честной быть до конца, мы самые непонятные и не предсказуемые. И то нам надо и это. То влюбляемся, то разочаровываемся. Не постоянные, ветреные, и вдруг, как запнемся, влюбимся до без памятства. Идеальное отвергаем и можем умереть от страсти к несовершенному. Уже сколько по этому поводу извели бумаги, сколько теорий придумали, а все равно до конца нам себя не понять. А знаешь, почему? Потому, что не дадено! Им не дадено. Особенно, что касается секса. Это Он, нам бабам, такие рецепторы придумал, что мы своего партнера буквально за тридцать секунд можем почувствовать и либо принять, либо отвергнуть. Вот так, по взгляду, по запаху, по-звериному. И что еще, дал нам, так это бабское чутье, такое, что мы ведь способны буквально неосознанно, душой и сердцем это почувствовать. Не осознано выбрать того, кто нам нужен. Да, да, милочка. Не мужики, а мы, бабы делаем выбор. Так им задумано. Так в нас заложено. И что интересно, если ты сможешь слышать свой внутренний голос, то никогда и не ошибешься. Проверено. Сама, ведь, через все в жизни прошла. А сколько перевидала, чего наслышалась? Ты, знаешь, мне книгу хочется об этом, бабском выборе написать. Уже и садилась, да все откладывала. А потом, если я все по полочкам разложу и опишу, так и выбора то и не станет. Прочтешь и раз, как по книге, того, кто нужен и прихватишь. Не интересно жить станет. Но это я шучу. Никто такой книги не напишет и если и пишут, то по заданию КГБ. — Смеется.

— Сначала все, что касалось однополой любви, запрещалось. Официально ее нам не рекомендовали освещать даже. Изучать, изучайте, но, ни строчки, ни диссертации. Сказали, в СССР секса нет, то так и должно быть. Сказали, что такая любовь это извращение и перверсия, значит, тому и быть. А потом, как прорвало плотину. Пожар. Все давай сочинять, писать, говорить, кому ни лень, как жареные пирожки, да нарасхват. И даже сейчас, все еще с этим носятся. А ведь как надо? А надо спокойнее, надо с мудростью, с любовью к человеку, к сущности самой женщины. И ни в коем случаи не осуждать. Боже упаси! Раз выбрала так баба, то ни она в том виноватая, так ее рецепторы и то самое, бабское чутье определили. Потом она еще не раз то сюда, то туда шарахаться будет. Помним о нашем непостоянстве. И так им тоже заложено. Ведь нам надо род свой человеческий не только продолжать, но и как-то сдерживать, ограничивать. И пока, все еще не понятно, отчего именно сегодня, эта однонаправленная сексуальность все более распространяется. Да, да, милочка. Как пожар. То ли от того, что мы к своей предельной численности приближаемся, то ли вырождаемся, как человеческая цивилизация. Особенно это в развитых странах. Ведь, как раньше-то было и как сейчас? Ты знаешь, я какое-то время в Африке работала, в Конго. Так там они знаешь, как рожают! Куда там нам, цивилизованным. У них мужику стоит только членом в штанах шевельнуть, как они раз и беременеют. А мы? И так и эдак. И подсадку и еще, черт знает что, а оно никак. Не хватается, не держится, отторгается. У них, словно по воздуху та беременность распространяется, а у нас скоро только в специальных перинатальных центрах бабы беременеть будут. А почему? Да потому, что для сохранения рода человеческого они более сильная раса и здоровее получается. У них, знаешь как, и белья-то нижнего, даже не носится. Все так и открыто для доступа воздуха, энергетики. И потом, у них мать, так мать, от слова этого, что с грудью женской связано. Сиськой своей, а не соской, с бутылочки. Вот как надо! А у нас? Да, что там говорить. Ты же сама, небось, это видишь и чувствуешь. Сама знаешь, как на твои груди таращиться. А в Африке? Кого ты ими там, такими удивишь? Что, не так, что ли? И потом, что-то я и не слышала у них об однополой любви между женщинами. Видно установка от Него такая, энергетическая. Нас, цивилизованных, более хилых и слабых сдерживать, а им больше места и численности дать. Уже и генетики высчитали, что будущий человек это африканец, по сути. А иначе, видимо, для сохранения рода человеческого и нельзя. Если мы не одумаемся. А этого я, что-то не вижу, особенно в последнее время. Молодежь подсела на пиво, да энергетики, курево, едят, бог знает, что. Одна отрава и яд. Все жиры твердые, все пересоленные и засахаренное. Или чипсы, гамбургеры, тоники и будто бы соки. А тут еще и витаминчики, мол, нужное и полезное. Все это убивает. Нет, не в прямом смысле, а в переносном. Убивает наше потомство. А электромагнитные излучения? Все пространство буквально пронизано этими милливаттами излучения и тысячами спектров. Раньше это спорт, сейчас спорт по телику, да компьютер, мобильник. Раньше пешком, сейчас только ехать. Откуда у нации взяться здоровью? А девочки?

Ведь еще в царской России знали и учили правилам телегении. А ты, знаешь что это? — Отвечаю, да, знаю. Потому к себе ничьего семени мужского, до замужества не допускаю.

— Ну, это ты. Мать у тебя грамотная. А другие-то? Знаешь, как говорят матери? Пусть нагуляется, только бы в подоле не принесла. И сами же им, о днях безопасного секса рассказывают. И эти пользуются этими днями вовсю. Еще бы, и без предохранения можно, и вон это как здорово. Ощущения. Блаженство. И того не знают, что себе, вместе с каждым сбросом семени во влагалище от чужого мужчины они конкурентов своему будущему ребенку подсаживают. И когда захотят от любимого ребенка и тот будет в нее изливаться семенем, то те, чужие, с которыми она трахалась до этого, будут их сперматозоидов душить, выталкивать, отторгать. И годами это будет продолжаться, а у некоторых до самой менопаузы. Вот так-то! А ведь они потом у нас прописываются. Годами пороги обивают и все удивляются. Почему не могут забеременеть? Ну, о современных девочках у меня совсем особое мнение и разговор.

Никого я не осуждаю. В том то и беда. Меня знаешь, как в академическом лагере за такой терпеливый подход, как только не называют. И что я пособница гомосексуалистов и что я теоретик лесбийского движения. А я им знаешь, как отвечаю? А вы, говорю, что не теоретики разве? Ну, я хотя бы и пробовала, а вы? И ты, милочка знаешь, сразу же отстают. А насчет женщин, то, правда. И влюблялась и любилась с такими красавицами! Это, знаешь, милочка, не от тебя или меня, это от бога. И хочешь ты того, или не хочешь, а уж тем более, хочет кто-то или не хочет, ничего не зависит. Вот как бог положил на тебя свой крест, так и неси. И не бойся ты, и ни кого не слушай! Как сердце подсказывает, так и поступай, так и веди себя! Помни всегда, что ты баба, женщина!

Ведь это, как секрет, а на самом-то деле все люди, сначала женщины. Да! Я тебе говорю! Все, еще в утробе матери. Пока ОН не решит, кому кем стать, так все мы не различимы и все женщины. У всех нас и мужиков, будущих и женщин, у всех одинаковое строение и все женское. И так остается до сорок пятого, пятидесятого дня беременности. Это потом Он, чик! И уже, слипаются, формируются и различаются мальчики и девочки. Как ты думаешь, почему? Потому, что ответа этого никто еще не знает. Зачем Он нас всех сначала женщинами делает, а уж потом делит, на мужскую и женскую половины. То ли напоминает нам, что мы все одинаковые в принципе, чтобы не вмешивались в его задумки и дела по поддержанию рода, то ли про запас, на черный день? Ты, ведь знаешь, что мальчиков, в период войны, больше рождается, чем девочек. Это, я думаю для того Он так поступает, что бы опять же, род человеческий сохранялся. Это он вмешивается и регулирует. Ну, а подлинные гермафродиты, это его брак в работе, или проделки сатаны. Кстати, я всего одного, подлинного гермафродита, за всю свою жизнь встречала. Это нам, на академических курсах экземпляр такой показывали, как большую редкость. А ложные, те постоянно проскакивают. Но это, скорее, не его, а наша вина. Из-за ослабления нашего генофонда. Так, что милочка, пусть мать твоя не обижается, я с ней переговорю насчет тебя и заступлюсь, если надо. А ты, школу заканчивай и к нам. Из тебя выйдет хороший доктор. Вон ты, сколько уже знаешь? И латынь, и строение человека и еще всего много. Это все пригодится. Главное, себя не растеряй, не разменяйся на мелочи.

А потом она меня начинает расспрашивать и я ей все, как на духу, отвечаю, а она переспрашивает, примерно так.

— У тебя-то парень или кто? Есть? Была? Вот как? И что? А ты? Ну и правильно! Надеюсь, ты с ней далеко не заходила? Ну, это знаешь, милочка, можно сказать, детские отношения. Раз не спала с ней, так это и не считается. Ну, а что целовалась, так это от любопытства. Что? От чувств? Ну, так, где же они? Уже прошли? Ну и пусть. Прошлого не вернешь. Живи и смело смотри вперед. У тебя вся жизнь впереди. Эх, завидую я тебе! Молодость, это так прекрасно!

Вот окончишь школу, поступишь в мед и начнешь учиться. Я бы, ты знаешь, с удовольствием опять села бы за стол в аудитории, да вот беда, меня все время за кафедру ставят, это, что бы я читала лекции. А я бы, с удовольствием сама еще подучилась. И потом, студенчество это такая пора! Беспечность, полнейшая. Только и знай, что учись. А свободное время, а любовь? Так что, не переживай, все у тебя будет хорошо. А теперь ступай! Кстати, я бы хотела тебя посмотреть, на всякий случай. Ты не против? Вот и хорошо. Иди, я сейчас приду. Ты не переживай, я ведь не просто фельдшер, а, как, никак, еще и профессор. Бабский профессор.

Потом я прохожу у нее осмотр, и она, очень довольная, говорит мне, на прощание.

— Наконец — то я хоть одну девочку увидела, а то все уже надкушенные, пользованные. Приятно это видеть и сознавать! У тебя все в порядке. Ты только не волнуйся, но тебе, честное слово, уже рожать пора. По твоему физическому состоянию, а не по возрасту. Ты, как женщина, уже готова. Ты, как яблочко, уже налилась соками и поспела. Тебе сам бог пожелал осчастливить, телом своим, какого-то мужчину. Ищи своего суженного и не тяни. Родишь и совсем другим человеком станешь. Переродишься вся и изменишься. Вот увидишь! Ну, пока, пока. Дай же я тебя, напоследок, поцелую! Будь счастлива деточка!

Ухожу от нее с легким сердцем и осознанием полноты и собственной значимости.

В субботу, утром, я сама звоню ему. Он кочевряжится и мне приходится вопрос ставить ребром.

— Так, ты со мной или?

— С тобой, с тобой, принцесса!

— Вот, так-то, лучше будет.

Договариваемся о встрече и пока у меня еще есть время, я мотаюсь по городу. Ищу карнавальные маски и еще что-то на память. Все время ловлю себя на мысли о том, что правильно ли я поступаю?

Ровно за пять минут, до назначенного мной времени раздается его звонок. И вот мы уже едем в тот пресловутый свингерский клуб. Волнение мое нарастает. Еще бы! Первый раз и в такое место, причем я же все еще девочка. Конечно, я продумывала разные варианты, но сошлась в одном, что это посещение так и останется, для меня только экскурсией и я выйду, оттуда все еще девочкой. Никому я решила не уступать. А уж если и придется отдаться, то только сзади. Да, да! Так я решила. Лучше в попку, чем кто-то будет меня пырять спереди. Конечно, я переживала очень и Котобику, по дороге, от меня сильно досталось. И как он, все мои выходки терпит?

Спускаемся в полуподвал. Звонок и мне открывает Мурка.

— Привет, Профессорша! Заходите.

— Это ничего, что мы так рано?

— Ну, что ты? Я же тебя просила приехать пораньше, и ты приехала. Сейчас я тебе все покажу. Проходите и снимайте лишние вещи. У нас жарко.

Действительно в помещении очень жарко и влажно. Мурка деловая и сразу же снимает с себя пальто, как только закрывает входную дверь. Всей одежды на ней это передничек с сердечком, чулки в сеточку на поясе и те, ее пластиковые туфли на высоком каблуке. Да, и на голове у нее волосы подняты и собраны в тугой узелок с легкомысленным бантиком. Она поворачивается и идет по коридору, а мы за ней и Котобик меня чуть ли не сбивает, так напирает. Видно вспомнил старое и ему еще хочется видеть ее голый зад. А ведь она действительно эротично перекатывает голыми булочками попки, пока мы идем за ней следом. Заходим в гостиную, и Мурка просит Котбика подождать нас здесь, пока мы сходим, по делам. Так она говорит. Котобика упрашивать не надо, он сразу же обнажается до пояса и Мурка ему показывает шкафчик. Мы с ней уходим. Я окидываю взглядом его мускулистую фигуру. Да он может нравиться женщинам, видно, что недаром ему придумали такую кличку Кобелино. Как только мы заворачиваем за угол, Мурка оборачивается и лезет ко мне с поцелуями. Но я уклоняюсь и по-деловому, прошу ее объяснить, что и как. Она не обижается. Потом она полчаса меня водит в помещении и все объясняет подробно. Роль хозяйки ей очень нравится и меня ее деловая активность устраивает. По край ней мере, она не лезет с поцелуями, и я могу во всем разобраться.

Помещений несколько и главное это парилка, бассейн и зал. Напротив парилки душевые кабинки, рядом туалетная комната и что интересно, с беде. Это для того, чтобы подмываться было удобно каждый раз, поняла я. Вся сантехника новая и все довольно чистое. Спрашиваю ее о том, как удается такую чистоту поддерживать? Она отвечает, что не только чистоту, но и антисептиком все обрабатывается. Поэтому они и выбрали эту сауну. Кстати, хозяйка здесь женщина, ей уже пятьдесят, разведена и может сегодня зайти, очень уж она новеньких любит. Так, что готовься. Это она мне. А как же, говорю, с правилами? Ведь все должны быть с парами. Ну, ты Профессорша, сама подумай? Кому правила, а кому удовольствия.

Бассейн вместительный и Мурка мне поясняет, что вода в нем теплая и все время прогоняется через фильтр и ультрафиолетовую лампу. Раз в месяц вода заменяется свежей. Я ее спрашиваю, а эта вода свежая? Она на меня смотрит удивленно и повторяет, что это вода свежая. Самое интересное место это зал. Собственно это не зал, а большая комната, метров пятьдесят квадратных. Причем центральная часть пола опущена сантиметров на двадцать. Посредине круглый, метра два в диаметре подиум, пол прозрачный, над ним, на круглом каркасе лампы для подсветки, как на дискотеке. По краям зала арками ниши и в них я замечаю низкие лежанки, застеленные белыми простынями, цилиндрические пуфики, вместо подушек и полупрозрачные шторки в проемах. Мурка видит мое внимание к этим будуарам и поясняет, что в этих норках собственно и происходит основная работа. Так она называет то, для чего мы сюда приехали. Ну и Мурка! Для нее все, что связано с сексом это работа догадываюсь я. Интересно, у нее вообще-то бывает в сексе не работа. Ну, да, вспоминаю, у нее же Мачо. Интересно, что это за Мачо, такой у нее? Она, словно угадывает мою мысль и говорит, что ее мальчик скоро вот, вот приедет. Ей надо торопиться, его встретить.

Возвращаемся и застаем Котобика за просмотром видака. Он уже у мини плавках, развалился, как барин в кожаном кресле и я, невольно замечаю, как топорщатся у него там плавочки, оттеняя массивные гениталии. А то, что они массивные, я уже поняла в прошлый раз. Почему то, я их считаю своими. Нет, не в физическом смысле, а том, что они, вроде бы, как при мне и я могу ими распорядиться по своему усмотрению. А то усмотрение мое еще не определилось. Пока Мурка возится по делам, я присела напротив него, на краешек кресла и наблюдаю за Котобиком. Он ведь, действительно, ничего. Особенно он мне нравится сейчас. Я пока не могу разобраться в самой себе, но то, что он меня начинает волновать, так это точно. А, собственно, что же меня так волнует в нем? Откинулась в кресле, так как он, перехватывает мой взгляд, и я не хочу давать ему никакого повода на сближение со мной и намека. Интересно? Что он думает обо мне и всем этом? И тут я начинаю понимать, что я ведь с ним, по сути, еще и не разговаривала ни разу, по человечески. Все тыкаю, тыкаю. А он терпит, терпит. А от чего это я так заволновалась? Я, что же ревную? От этой шальной мысли меня даже в пот бросило. А ведь, точно! Я его начинаю ревновать. Вот тебе, здрасте, приехали! Тебе, что же, говорю себе, он что же, нравиться? Да! Вот же! Вот это да! Я его ревную к тому, что потом может здесь происходить. Он ведь наверняка, на какую-нибудь девку, сразу подцепит, и налезет и будет ее …От этой его возможности я просто вся захожусь. Мне вдруг, сразу становится душно. Ко мне мигом подскакивает Котобик.

— Принцесса, тебе, что плохо?

— Нет, с чего это ты взял? Сядь и не прыгай. Тебе, что неймется? Уже хочется?

А потом я не сдерживаюсь, и вдруг ему выпаливаю с какой-то злостью, что ли.

— Что, ты прыгаешь? У тебя, что в яйцах цыплята пищат? Что ты распрыгался, разделся? — Вижу, как он улыбается на мою колкость. И это меня еще сильнее заводит.

— Вот, что дружочек, давай успокаивайся. То я передумаю и отсюда тебя быстренько спроважу. Тоже мне, — Старательно подбираю слово, — Гребец-жеребец, нашелся!

Видя, что я завожусь, он безобидно возвращается в свое кресло и казалось, совсем не замечает меня. Теперь, это, меня возмущает!

— Ишь ты? Рассуждаю я. Развалился, яйца развесил, навострился весь. Я что же не вижу, как он ждет только прихода кого-то. А ведь же ему и не важно, рассуждаю я, кто это будет, лишь бы с пиписькой. Да, за что бы, ухватиться ему было своими лапами!

И уже мне его манера сидеть не нравиться.

— Что, это за поза? Чего это он выпятил свое хозяйство? Смотрите, мол, какое, любуйтесь. И потом, что это он меня бросить, оставить одну, здесь решил?

И тут-то я начинаю понимать, что так оно и случиться. А ведь, точно!

Ну и дура же я! Он ведь только со мной, для пары пришел и как только все здесь завертится, так он уже все время будет без меня. Вот как! А я-то, дура, о чем же я думала раньше? Вот теперь-то я все поняла сразу! Он, опять будет развлекаться, а я, девочка неумелочка, для чего сюда приперлась? Что мне надо? Что бы меня, какой-то боров или какой-то дядька, со своей пиписькой вонючей осчастливил, сегодня, лишил моей девственности? Так, что ли?

Бежать! Немедленно, вон! Спасаться! Спасать свою проказницу, задницу, которой я уже было, решила пожертвовать сегодня.

— Дура, вот же я дура!!!

Встаю и начинаю искать свое пальто. Не нахожу. Спрашиваю Котобика. Он сразу же начинает суетиться. Спрашивает, старается мне в глаза заглянуть. Эта его суета еще сильнее меня раздражает, и я почти кричу ему в лицо.

— Где моя одежда? Куда ты ее убрал? Давай живо! А не то я сейчас тебя…

Захожусь, вдруг задыхаюсь, и мне действительно дурно становится. Я бы упала, если бы не Толик. Он успевает меня придержать и усадить в кресло. Я задыхаюсь, мне душно, мне надо срочно на воздух! Отсюда, бежать! Бегом!

Очнулась я уже на улице. Толик придерживает меня руками, усадил на какой-то холодный барьерчик, а сам, по сути голый, только в накинутом сверху пальто топчется около меня. И мне почему-то кажется, что он так специально, крутится передом около моего лица, своими плавками оттопыренными.

— Иди туда. — Неуверенно машу куда-то рукой. — Развлекайся. Я все уже наперед оплатила.

— Иди, возвращайся.

Он видит, что я уже могу сама сидеть и отпускает меня, пропадает. Я сижу на каком-то холодном камне, кладке, и я знаю, что так нельзя, мне надо немедленно встать, что это опасно, но я так умотана, что просто не могу пошевелиться и только вдыхаю прохладный воздух. Наконец меня этот холод там снизу пробирает до самого того места и я ели удерживаясь, встаю и начинаю медленно плестись, отгребать непослушными ногами, с этого злачного места. Как я дошла до остановки уже и не помню. Все, что я делала, совершала, как пьяная, в автоматическом режиме. Как я забилась в автобус и меня, почему то трясло в нем от холода, которым я вся изнутри напиталась. Как я дошла до дома, а потом минут тридцать стояла, пряталась за углом, так как увидела машину Котобика, что въехала во двор и стояла перед самым подъездом. И как я, потом, когда он уехал, карабкалась и с трудом попала домой, так замерзла, что не могла ключом дверь сама открыть. Позвонила. Открыла Катька, а мать, как меня увидела, так и перепугалась.

Единственно, что я сделала правильно, так я матери сразу призналась, что застудилась там. Она молодец. Сразу меня раздела и тут же в горячую ванную усадила. Заставила сидеть там, пока она не скажет. И пока я, в полудреме отмокала, она все время заскакивала ко мне, присаживалась на корточки, приближала ко мне свое лицо, жалела и любовалась и спрашивала. Я как могла, ей в двух словах, сказала, что сама виновата, что мне следовало подождать Толька, что я сама все натворила не так. Мать слушала мои объяснения, и все время уточняла, пыталась узнать, где же я была все это время. Почему я одна, и без Толика? Потом она заходила и говорила, что все время звонит Толик и меня спрашивает. Но она сказала, что мне было плохо и, что я сплю сейчас. Передавала от него какие-то слова и пожелания всего наилучшего.

Прошла неделя. Я медленно и с помощью мамы выбиралась из застоя, в который сама же и попала. И не только физического, но и морального застоя. Мама уже пару раз меня таскала в клинику и грела там, просвечивала аппаратами всяким, в общем, очень активно и довольно эффективно лечила. Все это время меня встречал Толик. Ни разу не пропускал меня мимо. Все время встречал с цветами, и все время, что я находилась на лечении, он бес конца заходил, лез со своими предложениями по моему лечению. Мешал так, что мама его, в конце концов, отправила куда-то в командировку на неделю, и он по этому поводу сокрушался. Мне, конечно, приятно было это видеть и воспринимать. Его неуклюжие ухаживания, его искреннее внимание. Но уже что-то во мне произошло. Того ощущения, что я раньше испытывала к нему я уже не ощущала. Теперь я увидела его с другой, жалкой какой-то стороны. Он как бы потерял свое лицо, и все время передо мной извинялся. А потом я подумала, что он просто решил меня домогаться. Ну, этого-то я, как раз и не желала. Желание пропала, а вместо него пришло разочарование.

Я опять, после месяца интенсивного лечения, остаюсь одна, в доме подруги. Котобика, я наконец-то отшила. Мои наблюдения за ним не прошли даром. Выводы для себя я сделала. Я все больше стала ценить то, что было. Теперь уже я готовилась к выпускным экзаменам и целыми днями занималась. Вечером я себя отвлекала и баловала. Снимала напряжение, как раньше это делала со своей с подругой. Только стала делать это по-другому. Ведь я же опять одна. Готовилась к такому вечеру с собой загодя, с помощью ванной. Все происходило почти так или по этому сценарию. Набираю полную ванную очень теплой воды и….

С удовольствием погрузилась в горячую воду. И пока лежала в воде, то все время вспоминала о нас с ней. Вспоминала наши первые откровения в сексе. Как мы садились напротив друг дружки и игрались, каждая со своей лодочкой. А ведь я вспомнила, что и мне тогда тоже хотелось смотреть, как она это делает, как в пирожке своем пальчиками играется. Да если бы я тогда себя не сдерживала, то не осталась бы одна сейчас. Призналась себе, что мне ее пирожок уже тогда нравился, и мне хотелось его потрогать, рассмотреть. Если бы я все о ней знала, что знаю сейчас, разве бы мы расстались? Наверняка бы уже стали близкими. И обязательно бы сблизились. Стала себе представлять, как бы мы стали с ней заниматься вдвоем любовью и сама не заметила, как завелась. Пальчиками полезла к себе. Размечталась. Так мне приятно стало. Мечтать об этом, вспоминать про это и себя не забывать при этом.

Все вспомнила и даже ощущения, которые сейчас возвратились вместе с движениями пальцев. Ими управлялась и раньше, а сегодня с особым наслаждением. Прихватила краешек губки и потянула. Потянула так, что стало больно. Но не резко, а протяжно, подхватывающее. Зажала, пальцами в таком вытянутом состоянии прикоснулась, слегка пальцами второй руки. Меня всю приятно пронизала мягкая и нежная страсть. Теперь так же со второй губкой. Осторожно ухватила и тяну, сколько можно терпеть. Больно, но в, то, же время страстно, жгучая боль приятна, притупляет чувства. А, что, если со струйкой? Вдруг мелькает такая неожиданная мысль. Пересаживаюсь и чуть не тону. Выпускаю воду, оставляю ровно столько, чтобы лежать в тепле. Подсаживаюсь всем телом поближе под кран. Нет, так неудобно. Не могу дотянуться до крана. Опять пересаживаюсь и включаю кран. Вода с силой бьет по телу размашистой струйкой. Лезу всем телом под нее. Чувствую напор воды, который сильно бьет по нежному телу. Верчусь и почти опрокидываюсь на спину и наконец-то ловлю струю туда. Сразу же захожусь от ощущений. Они стремительно налетели на тело и разливаются по нему, вместе с ударами весомых струй горячей воды из-под крана. Я вся опрокинулась на спину и сильно задираю ноги. Развожу в стороны и ловлю, ловлю эти удары потоков воды туда, к тому, самому ждущему месту. Ой! Как приятно! Ой, сейчас особенно! Медленно подкручиваюсь попкой и вдруг обнаруживаю перед самым лицом свои запрокинутые назад груди. Свободно дотягиваюсь до соска и жадно сжимаю его губами. Боже! Как все сжимается, как все ликует! Ощущения необыкновенные. За несколько секунд вся просто вскипаю. От этого, бьющего в самое то, нужное мне место тепла, тяжести низвергающихся струй и тянущих, как будто за самое сердце, ощущений между губ и ощущений их же на своем вздернутом и вздыбленном соске. Секунды наслаждаюсь волной, которая катится по телу, нелепо раскоряченному в ванной. Ловлю мгновенье, тяну, оттягиваю. Нет, не хочу! Хочу еще! Не сейчас, рано!!! Но в следующее мгновенье взрываюсь. Все. Улетаю….

Плыву… Куда, зачем…. Зашлась так, что больно глазам. Так они закатились. Пугаюсь. Стремительно возвращаюсь в сознание. Вот оно это все вокруг, реальное, приятное, горячее, желанное. Теперь выбираюсь из-под струй. Закрываю кран и проваливаюсь в тепло, горячей воды и неги. Сколько так пролежала, не знаю и знать не хочу. Я вообще, ничего не хочу знать. Мне просто хорошо, мне томно, мне опустошенно легко. Лежу и блаженствую. Мысли, чуть касаясь сознания, тут же улетают. Я не гоню их, они это сами.


Откуда же мне было знать, что Амурчик присел невесомо, рядом и любуется мной. Да ему это приятно видеть. Он знает, что для меня нет этих стрел, что разжигают огонь в сердцах таких, никого не ждущих, таких равномерно, удовлетворенно стучащих. Нет этих стрел еще для тысяч других тел, что все еще ждут и надеются вожделеть, да вкушать этот сказочный эрос. А пока, что не могущих, этого позволить другим, нежным рукам и телам, что стучат учащенно своими сердцами. А пока, они так же стучат, в содроганиях собственных вожделений от касаний своими руками к своим распаленным телам, утешая себя в наслаждениях.

Посмотрел Амурчик на это женское и совсем уже не девичье тело, что лежало перед ним, в очередной раз само удовлетворенное и грустно ему стало, и жалко. Эх! Если бы не запрет от НЕГО самого, то он бы за один раз прекратил это бесплодное безобразие. И не мог он понять, отчего происходит так, почему? Ведь красивые же тела? Нет, вы только гляньте, какие?! И это нежное личико, с легким румянцем, от все еще затихающей страсти. И это тело, все еще смакующее по всем венам и жилам потоки крови, вскипающей от гормонов. Гормонов, которые только, что выбросило, по ложным, обманным командам мозга ее тело, само удовлетворенной красавицы. Не мог он понять. Почему, от НЕГО все зависящее на Земле и им же самим сотворенное, так бесплодно расходует эту священную энергию эроса. Это, что? Оно так им задумано? А для чего же он? Куда ему стрелять? Ведь, нельзя же ему, по одиноким сердцам? А почему же? А впрочем? Да, вот сейчас, как возьму, да как стрельну!

И пока он летел, от меня, усмехаясь, я вдруг поняла, нет, я почувствовала, как мое тело разбужено и разочаровано навсегда во всем том, что касается секса и эроса взрослеющей девочки. Что на смену им уже идут ощущения женские, яркие, страстные и что тело уже ждет всего, что оно заслужило, чего выстрадало. Что отмерено Им для меня, от самого моего рождения и мне предназначено, по воле Его и указано Им разделить с ними по жизни, моими любимыми.

Часть четвертая

Он, Амурчик, мимо пролетал и подумал: «А может опять к ним заглянуть? Ведь же вдвоем я их оставил».

И решил он посмотреть, готовы ли у них сердечки, как они сблизились?

Спустя пять минут летел он оттуда рассерженный. Да, что там рассерженный? Почти, обозленный. Чего раньше с ним никогда не было.

— Это когда же такое раньше было, чтобы мужчина наедине с ней, да еще голый, и к голой женщине не нашел подход? Не было такого извращения раньше! Всегда мне было куда стрельнуть. А тут? Обязательно доложу его НЕЗЫБЛЕННОСТИ, пусть их как следует, проучит.

И улетел. Подумал. ОН пусть сам их рассудит, а пока этого не произошло, то решил для себя, что больше ни ногой, нет, ни взмахом крылышка к ним не приблизится. Больше никогда! Не заслужили они чести такой. Пусть помучаются без любви то!


Амурчик улетел, а они, Наденька, которая стала называться Принцессой и Толик, которого она стала называть Котобик, продолжали дальше мучиться.


Звонок!

— Ох, уж, как он некстати!

Мне приходится отрываться на самом интересном месте. Вскакиваю и с сожалением отрываюсь от него.

— Слушаю! Да. Хорошо. Поднимайтесь на второй этаж, я вас встречу.

На ходу подхватываю халат и пока иду к двери, спешно продевая руки и накидывая его полы на плечи, все еще вижу перед глазами его примечательный член. С некоторым волнением открываю дверь.

— Привет! Ты одна? Проходи, проходи, не стесняйся.

Первое впечатление. Как будто ко мне заходит соседская девчонка. Она так же высока, те же каштановые волосы. А вот и отличия. Лицо изумительной красоты, кожа нежная, как у персика. Жаль! Как жаль, что такие красотки пропадают. А, может, вовсе и нет? Не пропадают? Но не успеваю справиться с этой мыслью. Мозг мгновенно отмечает ее взгляд. У нее, девочки, что я вызвала с эскорт-агенства, другой взгляд, взгляд профессионалки, с оттенком легкого безразличия и пренебрежения. В остальном, я бы ей пятерочку, да еще и с плюсиком бы поставила. И рост и фигурка, просто божественные! Честно говоря, я даже не ожидала увидеть в ней такое естественное и женское. И если бы не броская одежда, то никогда бы не угадала о том, чем она занимается. Еще даже подумала. Вот вам и загадка природы. Это, что же, мы все можем так? Ведь не различишь же ей богу! Но все ее движения замедленны. Понимаю, что она того не замечает сама, как тянет время.

Сейчас мы тебя, детка расшевелим! Думаю я. И потом, что это за взгляд? А где же эстетика?

Одета она ничего, модно, вызывающе, правда, но в меру. Пока она снимает верхнюю одежду, я замечаю первую профессиональную особенность. У нее нет никаких украшений. Нет колец, цепочек. И потом, она не снимает обувь и уверенно ступает по коридору, в своих, высоких ботфортах. Показываю, где туалет, где ванная комната. Спрашиваю. Нет. Не курит. Хорошо. Прошу смету. Пока ее рассматриваю, она спрашивает. Да, говорю, можешь позвонить. Раздеться можно в соседней комнате. В постель есть все? Хорошо. И тапочки? Туфли пластиковые? Устраивает.

— Ну, что? Время пошло?

Она пытается улыбнуться, но у нее это не очень-то получается. Уголками губ, получается, только криво усмехнуться. Я ускользаю на секундочку, за дверь и пока она звонит, я сообщаю ему.

— А вот и подарочек, тебе, объявился. Ты, как? Справишься? — Он энергично кивает.

— Теперь, слушай. Ты мой муж, больной. Понял? Сам понимаешь? Кто платит, тот и заказывает музыку. Лежи так, как парализованный и спишь, слушай только меня. Не сорви мне игру! Понял? И еще. Очнешься только после того, как я тебя три раза толкну. Понял?

Он молодец. Схватывает все на лету.

Я даже начинаю им гордиться. И ведет себя хорошо. Не смущается, чуточку прикрылся, но я все равно отмечаю это его причинное место там, даже под простыней. Еще бы, думаю я. А ведь ему действительно есть чем гордиться. И пока я показываю Марии, так она просит себя называть, где и что в ванной, то все время вижу это перед своими глазами. Ну, что там сказать?

Конечно, я волновалась. Еще бы! Столько о нем, об этом их причинном месте слышала. Бабы просто все уши о них прожужжали. И какой у того, и какой у этого. А тем он, так-то, а тот, так. Невольно прислушаешься и подумаешь. А может, я чего-то не понимаю в этой жизни? Ведь и подруга моя все о них раньше мне говорила, а я и не знаю сама. Стоит ли об этом так много говорить или хватит этих разговоров. Но я решила, так решила. Все самой надо увидеть и пробовать. Мне надо иметь собственное мнение и суждение! Я все вычитала в мед. литературе и по атласу проштудировала. Но, то в книгах. А вот как в жизни? Правда, духу у меня, без внутренних волнений к этому предмету, не хватило. Вот и позвала я Толика. В рифму скажу. Толика, как кролика! Ведь с кем-то мне надо было начинать? По моему плану, кстати, в гениальности которого я не сомневалась, я сначала должна была пройти ознакомление, потом увидеть его со стороны в действии и уже, потом что-то решить для себя.

Хорохорилась, я хорохорилась, а как пришлось столкнуться с реальностью, я даже, в первое мгновение, спасовала. Даже вспомнить стыдно.

Вида не подавала. Для себя я выбрала такую манеру поведения. Пусть во всем, что будет происходить, все будет с легкостью и с усмешкой. Главное не терять чувство юмора. Поэтому, когда я с него сдернула простыню, то старалась сразу к этому даже взгляд свой не опускать. Пусть, думаю, помучается. Не успеваю окунуться в воспоминания. Она зовет из ванной. Потом доскажу, идти надо. Хотя, что это за манеры? Незнакомого человека и в ванную приглашать?

Захожу. Она повернулась боком, но я все равно хорошо могу ее рассмотреть. Тело прямо как у девочки, не оплыло жирком, явно выступают ребрышки и кости таза. Крутая линия бедер и очень симпатичная круглая попка. Киска выпятилась бритым бугорком, уходит под ноги разрезанным пирожком, откуда выглядывают темные кончики нежных и закрученных губок. Пока разговариваем, я все высматриваю у нее между ног и по ее телу. Она это замечает и, повернувшись ко мне передом, говорит. Что грудь у нее, как заказывали, чуточку обозначилась. Смотрит мне на грудь, которая предательски выпирает из-под халата, а потом, вроде бы, как смутившись, признается мне.

— У вас вон, какая? А у меня не растет. Не растет уже четыре года.

— Ну, во-первых, не вы, а ты. А потом, все правильно. — Говорю, я со знанием дела. — Грудь растет только до двадцати, а потом, только отвисает.

— Ну, моя-то. Хоть бы чуточку подросла! Ведь мне уже двадцать один.

Переспрашиваю. На мой взгляд, она моложе. Говорит что в эскорте уже четыре года. Переспрашиваю и еще раз удивляюсь. Ведь это что же получается, что она в семнадцать лет, как я и уже? Она звала и спрашивает меня по поводу сметы. Я отвечаю, что все понятно и это она сама будет порядок действий устанавливать, как ей будет удобно. Говорю, что я только наблюдатель, но тут, же поправляюсь, под ее, вопрошающем взгляде и добавляю.

— Обучаюсь, не опытная. Пригласила ее, что бы она подучила. Я ведь, только замуж вышла.

Она мне окидывает оценивающим взглядом и потом, отвернувшись ко мне попкой, говорит о том, что там и я записана тоже. Мне вдруг делается неудобно и я уже хотела выйти, как она опять повернувшись ко мне, без стыда, сверкая всеми прелестями, говорит.

— А ты, ничего. Толк будет. Ты мне сразу понравилась. Тебе не трудно будет мне спинку помыть. Уж больно руки у тебя нежные. — Даже в краску вогнала. Вот, же!

И потом она так приседает передо мной, что я вижу мельком ее губки и просит ей спинку потереть. Секунду раздумываю, а потом, для соблюдения антуража, слегка тру ей спинку. Она явно провоцирует меня. Но я думаю не от того, что хочется, а потому, что боится деньги по этому пункту не получить. Вида не подаю и осторожно начинаю готовить ее к задуманной мною игре. Говорю ей, что без ее помощи не справлюсь, что вышла замуж, а потом поправляюсь, нет, меня насильно отдали за больного человека и я мучаюсь уже третий день с ним, не знаю, что и как с ним делать. Так, что без ее помощи мне не справиться совсем. Выручайте, я ведь не опытная. А она хитрит.

— Ой, ой, ой! Быстренько там, там под ногой. Что-то ты мне туда сунула, колется, вытащи!

Я покупаюсь на ее уловку, и пока я лезу к ней между ног, она ловит мою руку и прижимает к своей киске. Провожу пальчиками вдоль по складочке ее киски и даже успеваю слегка зацепиться за ее губки. Она намылилась и мне приятно ощущать, как мои пальцы легко скользят в ее складочках горячей и молоденькой киске. Для убедительности и скрытности я ее все нежнее и ласковее тру и уже не мочалкой, ее отложила, ладошкой. Нежно, с любовью. Она реагирует, и я вижу, что ей нравиться. Конечно, думаю. Так в ванной ты бы и сидела и чтобы тебя дурочка свой ладошкой поглаживала. Сейчас! Думаю. Не на такую напала! Но, что бы ее сбить окончательно и вдохновить, лезу к ней ладошкой под попочку. Вовремя себя останавливаю. Ну, что ты поделаешь? Говорю себе. Ведь, я же себе установку такую дала. Все, никаких кисуль, только мальчики! Мужики! Только! Но все равно, в последний момент в моей голове срабатывает привычка и проскакивает эта назойливая мысль: «А она ничего, особенно ее киска»!

Стоим, через пятнадцать минут, на пороге комнаты. Она во всем боевом снаряжении, я в халате. За это время я ее пальчиками ублажила чуть, чуть, потом вытянула из ванной. Пока обтирала, когда она в ванной стояла, она меня пару раз за грудь лапнула и хотела полезть целоваться, но я уклонилась. Она бы там все так и сидела и, закутав ее в полотенце, погнала переодеваться. Сама рядом стояла, пока она облачалась в свою сбрую. Спросила ее о резинках, а она мне говорит, что они у нее тут в кармашке. И показала. В общем, наряд ее еще тот. Все из сексшопа. Как-то он у них там называется, что-то с гувернанткой или с горничной, так как то. Но смотрится эротично. Она берет с собой сумочку, в ней все, чтобы работать было удобно с клиентом и не бегать. Там и антисептик, для профилактики, салфетки, еще резинки всякие и прочая напасть, даже дилдо и еще какая-то штука. Она опытная, я это поняла по тому, как она уже полчаса или сорок минут возится, а время то идет, а она еще даже на краешек кровати не присела. Вот, думаю, какая? Как бы она меня не раскусила? А я решила дурочкой прикинуться. И начинаю при муже, своем липовом, ей рассказывать. Что он, мол, болен такой болезнью, при которой у него в любую минуту теряется сознание, может даже когда идет, или кушает. Он сразу же выключается. Может лежать в параличе, как сейчас, и одному богу известно, когда он включится. В общем плету! Главное, что бы было напористо и с чувствами. Вижу, что она все еще не очень-то верит, но уже сомневается.

— Мура, можно я так буду тебя звать? Хорошо. Мура, помоги мне с этим. — Тяну паузу. — С этим, ну, сексом.

Делаю такой вид, будто действительно я не опытная и не знаю с чего начать и как приступить. А ведь я и в самом-то деле не опытная. И уже путая, где, правда, где розыгрыш, прошу ее мне все объяснять и показывать.

— Тебя как зовут? — Спрашивает, и я ей, сообщаю, придуманное, мной заранее, — Зови меня Киска.

— Хорошо, Киска. Давай, присаживайся рядом, на кровать, будем знакомиться с предметом.

Она садится с краю и стягивает с него простыню.

— Ну, знаешь, Киска, а тебе повезло! Смотри, какой красавчик! Двумя пальчиками берется за предмет и слегка его приподнимает, как бы взвешивая.

— А он, правда, не того, не проснется? А то ведь еще испугаться может. Ну ладно, слушай.

— Ты мне Киска, вот что скажи? У тебя есть вообще опыт?

— Как? Первый раз такое слышу. Что, ни, ни? Ну, Кисуня, так Кисуня. А может ты еще и девочка, целка?

— Ну, ты меня просто покорила! Первый раз такое со мной. Честное слово! Ты мне скажи, где ты все это время ошивалась? Ты чем, вообще-то занимаешься?

— Ну, слава Богу! А я-то подумала, что ты как все. А если в науке, ну тогда другое дело. Они там со своей наукой трахаются, им то и баб, никаких, не надо.

— А, он? Что? Тоже? Не знаешь? Но, что-то мне подсказывает, что он не такой уж и мальчик. Смотри, мы его еще не трогали, а он-то уже зашевелился!

Я ее отвлекаю, и пока она оборачивается, я сильно щипаю Толика за ногу. Он даже вздрагивает и открывает глаза. Я ему глазами показываю на член и, сжав губы, мотаю головой. Мол, вот, я тебе. Но результат на лицо. Когда она оборачивается, все у него улеглось.

— Смотри-ка, Кисуля? Опять он съежился.

Я ей поясняю, то у него так бывает, видно, что-то мерещиться, сниться. Она с деловым видом начинает наше представление.

— Ну, ка. Возьми его в руку. Да не так! Ну, нежнее. Смотри, как надо. Большой палец в эту ямку, под головкой, а пальчиками нежнее, нежнее. Поняла? Давай. Ты, что?

Это же тебе не переключатель скоростей, нежнее надо, нежнее. Поняла? Хорошо. Теперь слегка кожицу оттяни. Обнажи ему головку.

— Да не бойся ты! Тяни, пока не почувствуешь, что больше не тянется. Ну, что? Что ты замерла? Ты, что? Никогда головку не видела?

— Ох, ты, горе! Ну, что ты за профессорша такая? Ну, смотри. Вот это их головка. Да! Потрогай, пальчиками, погладь. А это дырочка.

— Что? Ну, ты даешь, профессорша! Ротик! Ой, не могу! Она ротик увидела! Что? Ну, не смеши ты меня? Какой еще ротик? Что?

— С губками? — Смеется. — С маленькими? Они есть просят? — Ха, ха, ха!!!

Она смеется, а я делаю вид, что обижаюсь. Но его член держу. Приятно так. Даже, скажу, что-то такое в этом есть. Потом она успокаивается и опять спрашивает.

— Профессорша, а ты вообще-то целовалась, хоть раз. Ну, хоть тут ты, как все. Слава богу! А сейчас я тебе покажу, как я с ними целуюсь. Что? Можно, можно! Можно, я тебе говорю! Это знаешь, как наркотик. Один раз засосешь и все. В голове засядет и потом ты уже все время, только и будешь думать об этом. Что? Так не будет с тобой? Ну, не знаю, не знаю. Со мной так. И с другими девчонками.

— А посмотри? Он, что уже проснулся? Нет? А чего у него, слюнки бегут? Какие, какие, мужские! Ты, что же не видишь? На, вот, причастись! Что? Пробуй, я тебе говорю, не умрешь! Ну, что. Да не пальцем! Попробуй язычком. Профессорша! Ты зачем меня просила? Правильно! Только, как я тебя научу, если ты ничего делать не хочешь из того что я тебе говорю. Ну, как? Подумай, подумай. А я пока в туалет.

Она поднимается и выходит. Толик, тут же открывает глаза. Смотрит на меня вопросительно. И тихонечко шепчет.

— Ты или делай, что она говорит, или я проснусь. Ты поняла. Профессорша!

Я ему тихонечко шепчу в ответ, что бы он лежал, как бревно и чтобы сделал так, чтобы у него и не дыбился. Он на меня смотрит и тихо смеется. Я на него шикаю. Он сильнее. Я ему говорю тихо.

— Ты, что? Ну, ради меня. Прошу. Ну, как-то сделай так, чтобы он улегся.

Он мне в ответ.

— Ну, хорошо, хорошо. Только ты его хоть на секундочку отпусти, а то я ведь и кончить могу так.

А я, ведь, действительно, как схватила его, так все время и не выпускаю из рук.

Она идет. Я его член выпускаю и вскакиваю с постели.

— Знаешь, что я подумала? Я всегда там толковое что-то придумываю. Ты, разденься, и я тебя слегка приласкаю. Может, ты возбудишься, и станешь смелее?

Я понимаю ее замысел, но в мои планы трахаться с проституткой не входит. Я же пощусь. На диете я. И потом, я решила, что хватит с меня. Только мальчики и эти, их прикольные члены. Забавные, в самом-то деле.

— Нет. — Говорю. — Давай-ка ты, своим личным примером, ложись на амбразуру и заставь пулеметик этот, отстрочиться. А я посмотрю на твой геройский подвиг.

Она смеется, но вижу, что разочарована.

— Бери его так, как я. Нежненько. И потом потихонечку, потихонечку.

Она мне показывает. Мне интересно смотреть на все это со стороны.

— Вот, видишь.

Это она о своем результате, который торчит налицо.

— Теперь, что? Теперь, когда он приготовлен можно все что захочешь делать. А ты, чего, хочешь? Ты, нет? Я? Ну, хорошо, хорошо. А то давай, ты! Или рядом. Поближе, что бы я тебя доставала, и ты могла трогать рукой. Но сначала мне надо резинку. Как, как? Смотри.

— Главное, не натягивай раньше, оставь место сверху, а потом по всему члену, без складочек. Ну, на, пробуй.

Я впервые за этой процедурой. Даже ощущаю волнение, будто я сама сейчас всем воспользуюсь дальше.

Она меня поправляет и поучает. Да, опытная, ничего не скажешь!

— Ну, теперь давай? Что? Боишься? Ну, знаешь милочка? Замуж выходить и не того? Не наколоться на эту штучку. Это как? Больно? Ну, только немного, сначала. А я уже и не помню. — Смеется.

— Я? Когда первый раз? Ой, дай-ка вспомнить? В десять. Нет, в одиннадцать. Где? Да, было дело. С дядькой одним. Завел и потом. Что? Да, нет. Знала, зачем он меня зовет, сама захотела. Я же из деревни, а там знаешь как. Тут петушок, там свинки и все этим занимаются. А меня? Меня чуть наш Бобик не сделал. Как, как? Ну, не по настоящему, нет. Игрались, а он вдруг налетел, повалил и давай мне в ногу тыкать. Быстро так. Я заплакала, дети разбежались. Домой не пошла. Задумалась. Я ведь уже себя ручками трогала. Нравилось. А тут такое дело. На другой день дождалась, когда все на работу ушли и я того Бобика завалила. Малая была, глупая. Все искала у него, чем это он мне в ногу тыкался. Ну, взяла его. Даже возбудилась сильно. А ума-то нет. Я его еще и за мешочек схватила и как потяну. Думала, ему так приятно будет. А он, как крутнется и меня за руку. Смотри. До сих пор поцелуй его на руке ношу. Так, что запомни. Мужиков за яйца не таскай, это им больно. Если захочешь когда, то очень нежно, осторожно. Они у них очень чувствительные. А лучше полижи. Что? Да, да. Там им, самое приятное. Сами же они не смогут. — Ржем.

Она смешная. Наивная, в чем-то. Мне ее откровение нравиться. Оно простодушное какое-то.

— Слушай, Кисуня! Ты, как хочешь, но надо тебе самой. Как, так? Я? Да, как же я у невесты брачную ночь украду. Ты в своем уме? Да меня девки мои заклюют, если узнают. Ну, смотри сама. Мое дело такое. Как сказали, так и будет.

Пока она не начинает, я тяну к себе ее сумочку и спрашиваю.

— А можно, пока ты будешь с ним, я тебя этой штучкой потрогаю?

Вы, когда-нибудь, человека в ступоре видели? А проститутку? Она на меня такой взгляд метнула, что думала я от него мертвой упаду. Не тут-то было. Я ей еще раз говорю и напоминаю, что все по прейскуранту расписано. Делать ей нечего. А, я, все еще валяю дурочку и спрашиваю.

— Мура, а ты мне покажешь, как с этой штукой можно? А это, что?

Следом за штукой вытягиваю штучку такую для, для ануса.

— А это куда? Что это?

Вижу, что она прозревать начинает и вижу, что сомневаться во всем начала.

Она почти шипит. Но я делаю вид, что не замечаю. Поворачиваюсь к ней и прошу ее так правдиво.

— Мурочка, покажи мне, пожалуйста, как можно с этими штучками? Здорово, наверное?

Вижу, что она в следующее мгновение может вытворить, что-то такое, что мне не хочется. И я, опережая, ее выпад говорю.

— Мурочка, ты мне так нравишься, ты такая лапочка, такая легкая, такая веселая. Мне с тобой так хорошо. Пойдем в другую комнату вместе, я хочу с тобой побыть. Пусть он полежит пока. Пошли?

Она хватается за прикормку и чуть ли не вприпрыжку пускается за мной, громко постукивая своими прозрачными туфлями на высоких каблуках.

В комнате я ее укладываю на спину. Она с удовольствием растягивается во весь рост. Тянет меня за собой. Ну, что же, думаю. Ради святого дела придется и мне порадеть. Главное ее сейчас сбить с толка. Пусть так и не поймет ничего до конца.

Ложусь рядом, и она сразу же лезет ко мне холодными костяшками пальцев за пазуху. Терплю ее лапанья. Про себя думаю, что пока они нечем он лапанья мужиков не отличаются. Но вот в ее движениях начинают пробиваться нотки все более похожие на чувства. Я уже с удовлетворением чувствую, как ее пальцы все нежнее и мягче крутят соски, осторожно сжимают и гладят сверху груди и это мне нравиться. Ну, пусть и на меня поработает. Может она и права, что я распалюсь и к его члену смогу прикасаться увереннее. Для придания ей уверенности касаюсь ее шеи. Приятно. Потом целую на границе волос. Еще приятнее. Она хорошо пахнет, свежестью и мытым телом. Чувствую, что она отходит, смягчается.

— Мурочка! Ну, покажи мне, как с этими штучками управляться. Я всю жизнь хотела посмотреть, как это делается.

Она недоверчиво смотрит и все еще находится в неведении. То ли я ее разъигрываю, то ли на самом деле такая дура. Не дожидаясь ее решения, тянусь к сумочке и осторожно, двумя пальцами вытягиваю эту штучку наружу. Осматриваю. Довольно увесистая штучка, но по форме и мелким деталям сверху очень напоминает самый настоящий мужской инструмент, только крупнее и вены рельефнее. На ощупь пластик или резина, не пойму, материал какой-то не знакомый. Спрашиваю ее и она, наконец-то, подключается и начинает пояснять. А потом вытаскивает из сумки резинку и, разорвав упаковку, ловко натягивает ее сверху. Пока все довольно эротично и не привычно. Она все делает, молча и с недовольным видом. Хотя и пытается скрыть свое настроение от меня.

— Мурочка. — Шепчу ей почти в самое ушко. — Прошу тебя, покажи.

— А ты помоги мне!

— Как? Как мне помочь тебе? Что я должна делать?

— Поласкай меня.

Видя мое замешательство, которое я невольно испытываю от ее наглости. А как же еще? Она воспринимает, как мою неопытность. Она улеглась на спину и уже эротично раскрывается. Мой взгляд невольно обращается туда, к ней. Она замечает мой интерес и спрашивает наивно.

— А тебе, что? Я и в самом деле понравилась?

— Ну, конечно! — Вру беззастенчиво.

— А, что больше всего? — Спрашивает и пальцами, прямо у меня на глазах начинает сильно растягивать свои, вовсе не малые, губки.

Я напрягаюсь, и она это заметила. Начинает глубже зарываться пальцами в свои складки, сильно оттягивать и натягивать ушки губок. Я вижу ее, все еще молодые, но уже отвисшие ткани, складочки, которые бесчисленными паутинками тянутся по всему ее лону и рельефную конфигурацию, которая сверху разделяя половинки ее больших губ, скрывает под складками кожи приметный валик, напоминающий мне о самом чувствительном месте и моего тела, тоже. Меня увлекает это созерцание, и я с трудом отрываюсь. Вот же, черт! Я опять увлекаюсь. Надо заставить себя делать то, что задумала. Твержу себе установку и уже в ней сама же и сомневаюсь.

— Ты, знаешь. — Вдруг дрогнувшим и низким голосом говорю я, волнуясь.

— Мне больше всего нравится в тебе. — Тяну паузу, соображая. — Сама твоя суть. Вид тебя, словно мальчика. — Это уже лишнее, но оно вырывается у меня.

— Тебе нравятся мальчики? — Пытается понять меня. — Маленькие мальчики? — Спрашивает с беспокойством и явной тревогой.

— Ну, ты скажешь! Да, нет же. Девочки, словно мальчики. С маленькими, а лучше всего, это вовсе без грудные.

— Тебе такие нравятся. — Топорщит свою грудную клетку.

— Да! Именно такие.

Она явно удовлетворена моим признанием. И я, желая ее подбодрить, прикладываю свою ладошку к ее недоразвитой и тощей груди. Пальцами нахожу, осторожно и нежно сжимаю сосок. Собственно это не сосок, как скажем у меня или у какой-то другой женщины, нет. Это просто мальчишеский значок на ее женском теле.

— Тебе тяжело будет ребенка кормить. Не за что ухватиться. — Говорю ей со знанием акушерского учебника. — Над ним тебе надо поработать, как следует. Обязательно вытянуть.

— А ты, что? Думаешь, у меня будет ребенок?

— Не просто думаю, уверенна.

Она лежит и соображает. Конечно, думаю, тебе такая мысль может, и не приходила никогда. Нет, может и приходила, но вместе с волнением о залете. Подумай, подумай. Тебе будет полезнее поразмышлять об этом. И пока я обдумываю все, что связано с этим она, приподнявшись на локтях, говорит мне, очень взволнованно об этом.

Говорит, что в двенадцать лет залетела. А с одиннадцать лет безотказно, все давала и давала. Так ей нравилось этим заниматься. А потом боялась родным сказать. Пока сообразила, живот стал расти. Все стали ее толстушкой звать и даже мать. И только когда она к бабке своей, в соседнюю деревню, одна и через лес, ночью пришла, то та сразу же обо всем догадалась. Она умоляла ее и та, пощадила. Потом они в дальней деревне вместе с ней, к ее бывшей подруге, повитухе, на аборт поехали. А та все ахала и охала. Как же так, говорила, ведь же внучка дитя, еще совсем, а уже на аборт. Сделала все, что могла, а насчет детей в дальнейшем смолчала и ничего не сказала. Отнекалась. Мол, не знаю, не знаю. Как бог рассудит. Это потом уже, когда она к бабке своей, пред самой ее смертью приехала попрощаться, та ей и сказала, что детей у нее больше не будет. Это, говорит, за грехи твои, беспутные, бог тебя наказывает. Так, что Мурка говорит, я и резинками то пользуюсь от инфекции или болезней, а не по их прямому предназначению. Пока она рассказывала, я все время думала об этой ее истории. А сколько таких малолетних давалок покалеченных, да по всей стране?

А она продолжала.

— Как я только об этом узнала в такой загул ушла. Аж, вспомнить страшно. Оторвой стала, самой настоящей. Училась уже в училище, в городе. Все девки, как девки и только я одна была до этого такая скромница. Наеб…сь, видно. Да и аборта следующего, как огня боялась. Уж больно мне страшно, да и больно было тогда. А тут на тебе! Вот так подарок от бабушки! Три дня убивалась. Все думали, что по бабушке, а я-то ведь знала почему. А потом в училище вернулась и как с цепи сорвалась. До ручки дошла, до бешенства матки. Сначала с пацанами, потом с мастерами, потом с мальчиками и переключилась на девочек. Вот как меня покорежило. Всю перекрутило. Из-за этих девочек я и пострадала.

— Ты представляешь, я ведь до чего дошла и все себе представляла, как я с такой девочкой буду, что даже крутиться стала перед школами, перед техникумом. Все ее высматривала. Один раз познакомилась с такой нимфеточкой. Лет двенадцать, наверное, ей было. Так мне ее захотелось, что не утерпела и завела ее в подвал и давай целовать, ласкать. Она мне все позволяет. Ну, думаю? Вот же мне счастье привалило. Сейчас я ее. А ткнулась? Что же ты думаешь? Я не первая! Вот тебе и на. Спрашиваю, а она мне, да трахаюсь. И, что, говорю, за деньги? Да и за деньги тоже. Я все еще не могу поверить. Думаю, как же это так? Такая молодая, а уже вовсю и за деньги. Я же еще тогда ни, ни, даже и думать не могла, что скоро вот так же и за деньги, сама начну. Я ее спрашиваю, о том, что, мол, ты одна этим занимается? Нет, говорит, мы с девчонками, попеременно, на общую кассу. Что, что? Какую кассу? А она, на общую, ну вроде бы, как для всех. А зачем вам деньги-то? На конфеты, что, ли? Да, говорит и на конфеты. А потом, тихо так спрашивает. Ты умеешь тайну хранить? Только по-настоящему? Я говорю, что сохраню. Она. Покрестись. Крещусь и прибавляю, что честное слово. Только ты никому, слышишь, никому не говори. Речь идет не обо мне, а об одном очень хорошем человеке. О, каком? Кто он? Этот хороший человек. А она мне, да наш сводный братик. Какой, какой? Спрашиваю. Потом прошу ее мне все подробнее рассказать. И что же ты думаешь, я узнаю? Зек. Освободился, забился в подвал, и как то так их разжалобил, втерся в доверие. Что-то им такого наплел, чем их привязал? Видно, гад, пожалился и они его, девочки стали ублажать. Сначала он их учить стал, как это делать. И видно так все продумал, что они к нему за этой правдой потянулись. За ощущениями. Возраст, то какой? А, потом говорит, что сначала одна попробовала, и ей понравилось, потом другая. И так они все по очереди стали ему любовницами. Я ее спрашиваю о том, что, мол, ну а ты? А она и мне тоже понравилось. Я говорю, так ведь он же вас просто использует, каждую по отдельности. А она, нет, мы все вместе. Говорит, это чтобы не было обидно. И все и по очереди. А ему кушать надо, лекарства. Ему надо деньги. Та вот мы на него стали деньги зарабатывать. А он добрый и деньги нам дает, балует. Каждый раз дает на сигареты и конфеты. Ты, представляешь? Меня, оттуда, как ветром выдула. Бегом и прямо властям. Мол, так, мол, и так. Девочек, развращает, падлюка. А я же еще дурра, дурой была. Ну не думала, что это целая мафия. Откуда же мне было знать, что эту схему они все, вместе придумали. И девочек и зека, липового. Так они деньги на малолетних зарабатывали. Ты представляешь? Они меня хотели сразу же убить. Поняла я, когда они меня за город вывезли. Я им говорю, что хочу отдаться напоследок, по полной программе. А у самой зуб на зуб от страха не попадает. Никогда я так не трахалась. Ведь, что думала? Все, это мой последний раз. Раньше никогда так и не пробовала. И спереди и сзади. Старалась! Я их, как могла, ублажила и видно, что разжалобила. Видно, через свой секс с ними, затронула чем-то, а может они решили, что я ведь и на них могу поработать? Год на них пахала, бесплатно. Этим хоть конфеты, а мне не фига. Выпросила, вымолила жизнь себе этим. Потом она замолчала.

Я слушала, ее рассказ и мне так стало, ее жаль. А с другой стороны? Она же за свою распущенность расплатилась. Ведь если бы не стала она к этой девочке приставать, так ничего бы и не было. Чем она лучше от этих? Что, разве не так?

Она смотрит в лицо и вдруг, ее словно прорывает.

— Смотри как надо! Вот так! Вот так! А…а…а…!

Я не успеваю даже опомниться, как она уже трахается с этой штукой. Смотрит мне в глаза и вроде бы, как и не видит. Бьет себя этой штукой так, что я слышу, как она там все время во что-то, с силой попадает.

— Вот, так! Вот, так! Еще, еще!!! А…,а…а!!!

Потом валится на бок и дергается, сжав крепко ноги. Стонет, мычит. Я не ожидала от нее таких перемен и тем более не ждала этого выступления. Сидела все время рядом и прозревала. Да! Вот она, суровая, правда. Мне, что же? Жаль ее? Или она сама виновата? Ведь же сама все себе в жизни закрутила. Ведь же сама говорила, что скромной в училище была. А тут? Так я и не определилась в отношении ее. А с другой стороны? Раз она здесь и за деньги, то пусть и проблемы эти с ней так и остаются. Или как? Как вы думаете?

Минут через десять она встает и опять уходит в туалет. Потом возвращается, как ни в чем не бывало. Пробует расшевелить меня и даже эту штуку предлагает пробовать.

Но нас ждут, и я ей напоминаю о не выполненном долге. Опять я замечаю в ее движениях профессиональную медлительность. Шутка ли сказать, а уже меньше часа остается на все про все. Ай, да Мурочка, ай да профи! Это же надо, как она умеет потянуть время?

Когда она успокаивается, я решаю, что и я должна в меру насладится. Мне этого нестерпимо хочется. Теперь, Морочка, я поведу тебя. И, по-твоему, не будет.

Сама запускаю руку к ней между ног. Она тут же сжимает мою руку. Ничего себе, думаю. Вот это реакция. А говорили, что эти дамы не чувственные. Что-то не похоже. Когда она отпускает руку, разжимая ноги, я чувствую, что у нее все там мокро. Удивляет. Спрашиваю ее. Она уже тяжело дышит, и мне с трудом удается достучаться до ее сознания. Шепчет, что мечтала о встречи со мной, как только зашла и увидела. А потом, заводится сильнее. Я это чувствую по тому, как ее руки мечутся по груди, пытаются залезть ниже пояса. Я говорю ей, что если она согласится мне показать, поиграться передо мной с этими штучками, то я ее пущу к себе ниже пояса. Я еще не успеваю закончить фразу, как она тут же начинает действовать. Я сажусь и смотрю, как мне отдается женщина. Господи, думаю. Ну, что же мне делать с собой? Ну, нравиться это мне, нравится. Я чувствую ее, как себя, мне чудится, будто во мне топится этот дилдо, довольно больших размеров. Я вижу, как она ловит мой взгляд, что бы еще сильнее себя затрахивать им, отдаваться при мне. И я это чувствую. Отмечаю, что сама возбуждаюсь. И уже совсем не думаю, и не замечаю, что это она, падшая, опытная жрица любви передо мной, вместо того, вижу просто, страстную женщину. Мой закрученный и зацикленный мозг видит только то, что ему хочется. Он отказывается подчиняться мне, своей госпоже, сопротивляется и пропускает мимо команды мои во спасение. Черт! Ну, что же это? Ну, что же ты со мной творишь? За что? Боже! Почему ты меня не оберегаешь? Почему я опять рядом с женщиной?

Что потом? Потом я понимаю, какая разница между девочкой и жрицей любви.

Ее язык порхает в моем волшебном саду, между клумбами розочек губ, пестиком и валиками мягкой травы волосиков и нежной кожи. Такого волшебства я не получала еще никогда. Я теряюсь, я вся поражаюсь этой неистовой силе ее языка и ее опытностью, ловкостью. Не успеваю прочувствовать это, как на смену приходит нечто, еще более нежное, что меня потрясает от ее прикосновений там. Там, где, несмотря на все мои запреты и установки опять порхает волшебная птичка любви, колибри. Она нежно и легко, своим тонким язычком, словно мягоньким клювом, смахивает, выпивает волшебный нектар прямо из глубины моего лона, что все еще ненадежно и шатко прикрыто моей девственной пленочкой. Ее клювик, мягко и нежно, кажется, проникает ко мне за эту физическую преграду. Ее прикосновения так нежны, как дуновения легких крылышек этой маленькой птички любви, колибри, что опять опрокидывают и низвергают мою добродетель. Наконец я раздавлена желанием ее и своим, я не в силах более терпеть все это неистовое волшебство и когда она в страстной агонии кончает, то и я следом. И я кончаю еще от того, что ее язычок, так настойчиво и так страстно упирается, бьется в мою тоненькую пленочку, что отделяет меня, почти незаметной паутиночкой и только физически, от иного моего состояния, все еще девочки, от взрослой женщины. От того, что мне кажется, что в этот момент ее язык превращается в член, тот, что я все еще не могла целовать, но он уже влез в меня, в мою голову ощущениями, которых я не могла чувствовать от него, вместо них, только эти. Только эти, только эти…

Ее нежные прикосновения к груди, кончиком языка, возвращают меня.

Какая легкость, какая нега! Уже тысячу раз говорю себе. Спасибо тебе Господи, что ты, в материнском лоне не сшил, не соединил какую-то, там ложбинку у моего эмбриона на седьмой недели и я по воле твоей, так и остаюсь девочкой, женщиной. Спасибо тебе, что нет у меня такого торчащего пениса и этих яичек, а только то, что я ношу в себе и чем могу так наслаждаться, так этим гордится. Господи! Благодарю тебя за совершенство моего тела, мою кожу, нежные пальцы, губы. За то, что ты оставил меня все той же, самим совершенством. Наделил меня этими ощущениями, чувствами и вывернул наружу, к любви, такой нежной и чувствительной кожей. И это я, только я и подобные мне могут все это чувствовать и всем наслаждаться. А когда время придет, то это я и мне подобные, сможем рожать и продолжать на Земле твое великое дело из совершенных тобой и задуманного.

И пока я лежу и млею, не знаю того, что им опять приготовлены мне испытания.

Открываю глаза. Она рядом, лежит и смотрит мне в лицо пристально. Лицо и так красивое, а тут просто прелестное. Складочек никаких, глазки ласковые, голосок нежный.

— Кисунька, я такая счастливая. Правда! Ты даже представить не можешь, как я хотела такую, как ты девочку. Такую не порченую, все еще целую. Ой! Аж, не вериться, что я наконец-то с тобой.

Толик нас явно заждался. Конечно же, он все слышал. Я это понимаю по тому, как он прищурился и выжидает момент, что бы меня расспросить об этом. Нет. Пока ты будешь вести себя так, как я задумала, А там, посмотрим. По обстоятельствам.

Я ей опять напоминаю, про не выученные уроки. Мы снова присаживаемся к нему на кровать, и теперь она меня по-другому, более ласково и по дружески, больше поучает.

— Кисунечка, ты все осторожненько делай, медленнее. Вот так, правильно.

Я уже обвыклась. Мне приятно держать в руках его член, предназначенный не только для поддержек, как в фигурном катании, но и еще для чего-то. Я, конечно, догадываюсь для чего, но в мои планы не входит испытания его, а вернее, свои испытания. Я решила, что в меня войдет только тот, кто меня заслужит, кого я пущу к себе и кому доверю. Пока горизонт чист, нет его мачты и мой парусик безвольно трепится на ветру, перетирая складочки моих ждущих губок.

Между тем Мурка не спит, не дремлет. Это не мартовский кот, это Мурка. Да еще вон какая! Она обхватила мою руку и водит ее вместе с моей рукой по его мужскому достоинству, отвечающему на ласки. Я действительно ощутила, как в моих руках начинает прибывать мужская сила. Как крепнет его ствол, набухают вены и подтягиваются жилы. Он мне все еще напоминает что-то такое, чего я никак не могу вспомнить.

— Ну, вот Кисунька, ты и у цели. Кстати, какую же цель ты поставила? Что ты будешь с ним делать? Смотри, какой он у нас получился? Красивенький, живой. У, какой! Дай, я его поцелую.

Она наклоняется медленно, специально так. Я это понимаю, но не могу себя сдержать, мне хочется видеть ее прикосновения к нему. Я становлюсь на колени и смотрю с замиранием, что она делает.

Она высовывает самый кончик язычка и легонько касается им самой верхней части его головки. Там, где я заприметила маленький, крошечный ротик. Я вижу, как она нежно прижала кончик и медленно протягивает им по головке с самого верха к жилке, натянутой ее рукой, вместе с крайней плотью. А потом она приподнимает член и продолжает касаться им под головкой в ямке, откуда расходится по сторонам его крайняя плоть. Я вижу, как у него посредине тела начинает вздуваться трубочка и как она по этой выступающей трубочке все время скользит язычком. Потом она опять возвращается к головке, но остается все в той, же ямочке. Она много раз то прижимает весь язык, то трогает эту ямку самым кончиком. Я все внимательно запоминаю. Мне интересно видеть такое впервые. Потом она приподнимает лицо и сразу захватывает губами его головку. Она водит своими губами вокруг, изредка, делает на него резкие выпады и тогда вся головка исчезает у нее во рту. Но она опять с нее соскакивает. При этом я вижу, что ее язык все время работает, двигается. Так продолжается десяток секунд, а потом она вытаскивает его головку изо рта и начинает своим языком быстро и часто касаться головки, тела самого члена. Она так быстро и невероятно ловко обхаживает его, что я этому просто удивляюсь. Ее язычок просто порхает, то вверх, то вниз, то слева, то справа. Видеть такое интересно и мне даже нравиться. Она еще минуту трудиться, а потом отрывается и поворачивается ко мне.

— Давай ты, Киска, прикладывайся. Осваивайся.

Она видит, что я пока что не собираюсь прикладываться к этому, ее удовольствию и уж тем более к удовольствию того, из которого эта штучка торчит. Она опять дипломатично говорит, что ей надо в туалет. Поднимается и выходит. Что-то в этих ее частых выходах мне не нравится, и я уже собираюсь с этим разобраться, но меня отвлекает Котобик.

— Ну? — Спрашивает он, с приоткрытыми глазами. — Ты, как?

— Что, как?

— Ну, она же тебе сказала?

— Что?

— Ты, осваивайся. Она сказала, чтобы ты осваивалась и прикладывалась.

— Что! — Возмущаюсь. — Ты, что себе возомнил? Да она же знаешь, какая хитрющая?

Она тебе напела, и ты уже себе возомнил, что ты геркулес без листочка? Я, например, так не считаю. И вот еще, что? Лежи и помалкивай. Твои удовольствия от тебя никуда не уйдут. Наслаждайся ими, пожалуйста, без меня. Понял. — Он утвердительно кивает головой.

— У тебя по прейскуранту, мин нет, потом с резинкой спереди и сзади. Ну и дурак же ты! Сзади, это как с собачкой. Понял. А о том, что ты думаешь, у тебя просто времени не хватит. Ну, ты и развратник! Готовься, сейчас тебя затрахает профи. Идет. Все!

Входит профи. Я на нее смотрю и вижу, что она немножечко не в себе. По глазам вижу. Она их прячет, но я все равно успеваю заметить, их неестественный блеск и расширенные, как мне кажется, зрачки.

— Я вот, что подумала. — Говорит она. — А ты мне скажи, сначала, он не слышит, что мы говорим?

Поясняю, что он, мол, слышит, но ничего не запомнит. Для того, что бы ему запомнить мне надо ему слова маркеры сообщить. Ну, что бы он зацепился за них в памяти и запомнил сопутствующие слова. А пока я это не буду делать, так что говори и не стесняйся. Она уже хочет выдать мне очередные перлы, но я ее перебиваю и напоминаю ей, что она еще мне должна кое, что показать с моим человеком. Она пытается что-то предпринять и даже начинает говорить мне, чтобы я продлила ей на час встречу, иначе она не успеет и то, и это. Нет, говорю. У меня нет больше времени, нам с ним надо ехать по делам и у нее на все про все. Смотрю на часы и говорю, что у нее еще тридцать минут и все. И расстаемся. Она начинает нервничать. Потом действовать. Не стесняясь, прямо при мне задирает ногу, обнажается вся и, подловив рукой, его торчащий стволик, садится на него сверху. При этом поясняет.

— Ты должна осторожно садиться. Так можно беды наделать. Главное, это свои ушки разведи шире и потом не спеша, с удовольствием. Вот, так! Вот! Ой, хорошо!

Я все прекрасно вижу. Вижу, как она бесстыдно, при мне, широко растянула пальцами свои губки в стороны и, удерживая второй рукой пенис, приблизилась к его верхушке. А потом легко и свободно опустилась.

Этот момент меня покорил. Я действительно испытала вожделение. Почувствовала, как будто это в меня входит его торчащий жезл. Даже внизу живота заныло. Я могла все хорошенечко рассмотреть, и я видела. Видела ее ярко-красную, нежную наружную плоть и уже бледно-розовую пещерку. Видела, что они влажные и слегка блестят, видела какие они податливые, растяжимые. Запомнила, как она на него села и по нему заскользила.

Она закрыла глаза и начинает ерзать. Вдруг, как ни в чем небывало, очухивается, ищет меня глазами и начинает говорить мне.

— Ты, знаешь? Я ведь о чем хотела тебе сказать? — Говорит и начинает усердно двигать бедрами.

— Я хочу предложить тебе би…и…з…нес! — Говорит с усилием, потому, что ерзает.

— Да..а..ва..й. Вмес. те. Вмес. те. Вот, так!

Я ничего не понимаю. О чем это она.

— Мне, нуж…на…а…а, на…а…пар…ни…и…ца…а! У ме…е…ня…я уже бы…ы…ла…а. О…о…на…а.

Я ее пытаюсь слушать, но пока ничего не понимаю и больше увлечена происходящим. Я вижу, как она, то откидываясь, то припадая, елозит на нем бедрами, и я почти физически ощущаю, как он там у нее двигается. А она тем временем снова, трубит, обращаясь ко мне сверху.

— У те…е…бя…я е…е…сь…ть то…о…о, что…о…о му…у…жи…и…и…ки…и лю…у…бя…я…я…т. У… у… у…ме…е…ня…я, о…о…о…пы…ы…т.

Наконец-то я начинаю понимать из этих ее звуков то, о чем она мне хочет сказать. И пока она на нем скачет, она мне говорит, все так же протягивая гласные о том, что вместе мы бы смогли хорошо заработать. Она, сидя на нем, трубит гласными и говорит, что знает, как продать мою девственность. За хорошие деньги. Я ей хочу возразить, но она трубит мне в ответ, что я не понимаю ничего. Ведь моя девственность все равно скоро кончится и что тогда? А то, что, если я ее послушаюсь, то она знает кое-кого, кто бы мне заплатил тысяч пять за право порвать мою паутинку. Я ей говорю о муже, но она мне, да брось, ты, он, же ведь никуда не денется. Пусть остается.

Она слезает, но, тут же, ее лицо исчезает с моих глаз. Я вижу только ее голову, которая заслоняет собой, то место, на котором она только что скакала. Голова живая. Двигается. То опускается, то поднимается. Спустя минуту она отрывается и, повернув ко мне голову, спрашивает.

— Ты, не будешь?

— Что? Не будешь? — Спрашиваю, не понимая ее.

— Ну ладно, я сейчас закончу и поговорим.

Смотреть дальше не хочу, пусть они сами разбираются. Выхожу на кухню, готовлю чай. Через пять минут заходит Мурка. Плюхается на табурет, хватает чашку и жадно пьет воду.

— Уф! Мне всегда хочется запить после этого. — Признается она.

По тому, как она схватила мою чашку и пьет из нее мне становиться неприятно. Ведь она же только, что оторвалась от него и сейчас прикасалась этими же губами к моей чашке. Мне ее откровенность уже порядком надоела, и я уже хочу заканчивать со всем этим. Но она быстро включается и, наклонившись над столом, заговорщицки начинает мне сообщать о своем гениальном плане.

— Вот смотри, какой расклад. Мы с тобой работаем на пару. На контрасте. Нет. Не на контракте, а на контрасте. У тебя эти. — Показывает на мою грудь. — А я на подхвате.

— С твоими данными ты запросто в месяц можешь штуки три, а то и пять поднимать. Конечно, тебе без меня не справиться, ведь я все ходы и выходы знаю и клиентов. Так, что через неделю у нас отбоя не будет от желающих.

— Погоди, погоди. — Говорю я. — Это что же ты хочешь, на мои сиськи клиентов приманивать! Ты, что же решила меня продавать, как тело? — Она смотрит на меня, не понимает.

— Ну, ты даешь, Мура! Ведь, сама только что жаловалась на то, что тебя используют, а уже решила, что так же будешь и меня использовать? — Она соображает, молчит.

Мне смешно, но я не подаю вида и, желая ее раззадорить, продолжаю.

— А ты, что ты будешь делать?

— А! Я же ведь тоже с тобой буду, я же сказала на контрасте.

— Это как?

— Ну, вот клиент пришел. Ты с ним работаешь, ублажаешь. Даешь ему потрогать, пососать, если надо. А когда он западет, то и я подключусь. Мы с тобой вдвоем таких бабок наломаем! Соглашайся!

Я молчу, меня разбирает смех, а чтобы не выдать себя с головой я начинаю возиться с посудой у раковины. Она все еще ничего не понимает и продолжает.

— Я в прошлом году так работала на подхвате с Шуркой. Она сисястая была, и на нее клиент шел хорошо. Я на подхвате все время. Мы классно заработали. А потом она со своим иносранцем умотала и я одна осталась. Ну, не совсем одна. У меня ведь тоже мужичок есть. Ух, какой. Мачо! Я его посадила за компьютер, и мы стали с ним парой выступать. Так сказать в свободное от работы время.

— А ты, как к свиньям относишься? Ничего, терпеливо?

— Я не поняла, ты о чем? Причем здесь свиньи. — Она смеется, просто заливается.

— Да, свиньи, это свингеры, ну, те, что парами с другими парами. Вроде бы как женатики с женатиками. А ты, что подумала, что я со свиньями? Ой, ха, ха, ха!!!

— Нет, я, конечно, могу, с кобельками побаловаться, но это за хорошие бабки, а со свиньями? Ну, ты даешь, профессорша. Надо Мачо рассказать, посмеемся.

— Ну, вот, мы же не просто так трахаться туда ходим, а за знакомствами, за клиентами. У нас уже целая картотека набралась. Всяких. Есть и такие придурки, вроде тебя. Не обижайся. Интеллигентки. Ох, не люблю я их! Вечно им что-то еще надо, все им с фантазиям. Если лезет туда, так обязательно ему еще что-то надо. Конечно не все такие. Есть и деловые люди. Они, знаешь, своих старух побросали, как бабки заработали, да на молоденьких, шалавках женились. А тем, что? Тем развлечения и секс подавай. Они в основном и ходят к свиньям и этих боровов за собой тянут. Ты, знаешь? Смешно, другой раз смотреть. Приезжают на таких тачках, все разодетые. Куда там. А потом со своими цыпками в парную и в сторону. Пивко попить, за жизнь или в биллиард. И пока их женушек стругают, по нескольку раз, они спокойненько, отдыхают сами, без них. Насмотрелась я, на всех их. Но. Это же наша с тобой клиентура в будущем. Ты знаешь, сколько такой боров бабок может выложить за такую, как ты?

Тысячи! Поняла. А если с умом, то можно на них такой клуб своротить, что только пыль столбом поднимется. Типа салона массажного, или ту же парную с массажем. Вот так то. Так, что давай, соглашайся. У тебя данные есть и ты интересная. Кликуха уже есть, Профессорша! Ну, что ты решила?

Смотрит на меня, а я делаю вид, что думаю.

— Ну, ладно. Думай недельку. Я тебе телефон не оставлю. На фирму звякнешь и скажешь, что просила Профессорша позвонить. Я тебя сама найду. Соглашайся!

— Да, кстати. Я тебя с твоим кобельком приглашаю в свинг клуб. И дальше она объясняет мне, как этот клуб найти. А потом, пока я пою ее чаем, она меня инструктирует.

— Значит, так. В субботу, не опаздывать, ровно к семи. Ну, можно пораньше на полчасика. Думаю тебе так и надо. Обвыкнешься, и я тебе все покажу на месте. Одевайся, как хочешь. Все равно потом все в одной одежде будут. Ах, да! Чуть не забыла. Это же у нас новое поступление будет. Как что? А, то, что нужно обязательно в маске быть. Ну, какой, какой? Маскарадной, конечно же. Не в противогазе же. — Смеется.

— И ему и тебе. До посвящения ты не должна ее снимать. Какое, какое? Самое обыкновенное, посвящение в свингеры. Ну и денег прихвати. Немного, баксов сто, на каждого, двести за двоих. Ну, ты же понимаешь, что у нас там все чистенько, уютно и тепло, а это денег стоит. По времени? Ну, кто как захочет. Обычно до часа, двух часов ночи. А иногда и на всю ночь.

И она начинает мне рассказывать, как они встречали Новый год. Я не хочу ее слушать, но все равно слышу, как она рассказывает. Оказывается, они все сразу в двенадцать часов выстроились в круг парами, девочки на четвереньках, головами в центр и по удару курантов все вместе… Дальше не слушаю. Мне все ясно. Оставляю ее допивать чай. Она заработала. Пора «мужа» будить. Выхожу.

— Котобик! Толик! Давай. Хватит придуриваться. Тебе еще завершающую процедуру надо пройти. Какую, какую? Ну, что-то вроде показательных выступлений.

— Нет! Не дури. Я все оплатила и денег мне никто не вернет. Так, что давай включайся! Я ее зову. Что? Что я слышу? И это мне, кто говорит? Вот так-то!

Забираю ее с собой. Ей явно не хочется, но идет. Видно не хочет скандала. Знакомлю их. Она его запросто так обхватывает сзади, и я вижу, как она рукой, из-за спины хватает его палочку и размахивает ей, глядя в мою сторону. Вверх, вниз, вверх, вниз. Потом поворачивается к нему спиной, становится на четвереньки, лицом ко мне и пока он к ней пристраивается стоя, сзади, она наклоняет, а потом, поднимает голову, улыбается и подмигивает мне. Мол, все на месте, порядок. Мне эта сцена потом всю ночь будет сниться. Начиная с этого ее подмигивания мне.

А дальше я начинаю собирать вещи по комнате, а они, как будто меня не замечают. Трахаются. Причем я вижу, что и ей это нравится, не, только ему. Единственное, что я делаю, это шлепнула его по голой попке, когда проходила мимо их. А они, кобелины, аж стонать начали. Вот же, оторви головы. Два сапога пара. Так они занимаются минуту. Потом она вырывается от него. Очень быстро садится рядом на пол. Берет его член, стягивает, нет, срывает резинку и начинает рукой быстро, быстро дергать. Мне все это неприятно, я отворачиваюсь, но слышу, как она с шумом и хлюпаньем обхаживает его ртом. Минуту она возится, а потом, слышу ее постанывая и его тоже. Когда я, через полминуты оборачиваюсь, то вижу как она, оторвавшись, поднимает ко мне лицо с приоткрытым ртом, глотает и как ни в чем не бывало, спрашивает.

— Ну, что? Ты, согласна?

Я смотрю на нее, эдакую дочь цезаря, которая делает сразу много дел. И на нем катается и вот сейчас, рот свой заполняла им, но при этом умудряется мыслить, говорить и добиваться своего.

— Слушай, дочь наполеона. — Говорю я. — Ты хоть для приличия, оставь его в покое хоть на минутку. Давай, говори по-человечески, что ты еще удумала?

Я еще не успеваю закончить фразу, как она вскакивает и плюхается ко мне на кровать. Дышит тяжело. Вспотела. И тут я чувствую, у нее изо рта запах его, мужского семени. Ужас!!!

А она наоборот, липнет, тянется ко мне и дышит, дышит. Я отстраняюсь, мне дурно. Вскакиваю, а она за мной следом. Хватает меня за руку, и я вижу, что она сейчас, как в дурмане, плывет. Мне становится неприятно и немного страшно и я, выдернув свою руку, отворачиваюсь.

— Киска! Киска! Ты, что обиделась? Ну не хотела я. Так само получилось. Не сдержалась. Прости! Я ведь не знала, что ты ревновать меня станешь. Я же говорила тебе, что это, как наркотик. Не могу без этого, мне обязательно надо взять его, почувствовать вкус. Прости?

Она ухватила меня за руку и тянет к себе. Я вижу, что она ничего не поняла и правда, так думает. Чтобы сыграть до конца весь это спектакль, делаю вид, что смеряюсь и тут же вскакиваю, как ошпаренная. Она умудряется, в каком-то невероятном извороте наклонится и прикоснуться к моему лицу своими пахучими губами. Ели успеваю уклониться!

Она, что? Совсем не соображает? — Мелькает у меня в голове. После этого, лезет еще ко мне со своими б…кими губками целоваться!?

— Все, Мурка! Время! Пора нам и тебе. А ты, что по этому поводу думаешь? — Оборачиваюсь и перевожу весь свой гнев на него.

Он удивительно спокоен. Взирает на нас и усмехается.

— Что, тут смешного? Не понимаю?! — Почти кричу я.

Мурка видит мое состояние и боком, боком выскальзывает в соседнюю комнату, переодеваться и сматывать. Я обрушиваю на него все свои переживания и неприятности.

— Что? — С издевкой, кричу ему. — Понравилось? Ты, этого хотел? У, кобелино!!!

— Тебе только и надо, что ….. И тут меня прорвало. Дальше я такое ему выговариваю, что если бы не виноватая мордочка Мурки, которая уже переоделась и высунулась в приоткрытую дверь, то я бы побила бы его, наверное.

— Что? Расчет? Сейчас! Подожди! Подожди, я сказала!!! — Громко, но уже значительно спокойнее бросаю ей нервные слова.

Расстаемся. Она напоследок мне хочет что-то еще сказать, но я ее почти выталкиваю.

— Давай, детка, двигай! Пошла, милая! Но, лошадка, скачи дальше!

Б…. кая лошадка ускакала. Довольная. Еще бы? Я, ей, в гневе, все заплатила и даже за то, чего она не делала.

Она довольная, он доволен? А, я? А, как же, я?!

У меня остается горький осадок от всего этого. Эта ее продажная любовь. Да и любовь ли это? Какая же это любовь?! Самая настоящая хреновина, какая-то! Ведь это и есть б…тво. А как же это еще можно назвать? А я, то? Тоже хороша! Не понимаю, что на меня нашло? Осадок все сильнее раздражал меня. И мне, почему-то, захотелось все бросить и вымыться. Очиститься от всего этого. Не отвечая на его вопросы, я ушла в ванную. Он еще топтался под дверью, ходил, что-то делал, гремел, говорил, звал меня. Но я, лежа в горячей воде, в ванной, старалась его не слышать и не замечать. Я лежала, опустошенная. Мне вдруг стало себя жалко. И я, неожиданно, беззвучно заплакала. Заплакала, как в детстве. От горького разочарования и одиночества.

Наконец я услышала его обращение ко мне из-за двери. Он говорил, что уходит, говорил, чтобы я на него не обижалась. Потом добавил, что согласен, пойти вместе со мной в субботу.

— Ты, не против? — Спросил и ждал моего ответа.

Я молчала. Он опять спрашивал. Наконец я услышала, как он распрощался и ушел, громко хлопнув дверью. С его уходом мне стало легче.

Вечером, я не хотела оставаться дома и выслушивать упреки от родичей. И Машка могла меня расспрашивать. А мы ведь, дружили. Как ни как, а родная мне душа, сестренка ведь. Поэтому, опережая их, позвонила и сказала, что останусь переночевать на квартире у подруги. Мать неуклюже спрашивает.

— Доченька! А ты одна?

— Это, что? Допрос? — Взрываюсь. Но чувствую свою не правоту и поправляюсь вежливее.

— Ну, конечно одна! А ты думала, что я с вашим кобелиной? Так, что-ли?

Мать так же неуклюже извиняется, а потом оправдывается. Говорит, что мол, она переживает за меня и добавляет, что она мне все еще мать. Меня эта фраза раздражает, и я отвечаю, как можно спокойнее, чтобы не нагрубить ей.

— А я и не сомневаюсь в этом.

Вот и поговорили. Сама не понимаю в чем дело. Но в последнее время, особенно в последние дни я в разговорах с ней все время срываюсь. Почему? Что же не так? Хочу успокоиться и побыть наедине. Надо понять все это. И почему я так с ней? Ведь мать она мне и хорошая. Ведь я же ее люблю. А мы все последние дни лаемся.

Так, что пребывание на квартире родителей подруги запланировано мной для спокойствия и разборок со своим я. Так получилось, что после их отъезда они просили меня приглядывать за квартирой и по возможности бывать в доме, а вечером, периодически зажигать свет в комнатах. Хоть и поставили они квартиру под охрану, но все равно, просили бывать в ней и приглядывать. Что я и делала. Я уже пару раз оставалась в пустой квартире на ночь и мне это нравилось. Быть хозяйкой в этой квартире и делать все, что я захочу. Поначалу я просто заходила, шла на кухню и ставила чай. Пока он закипал я, повсюду зажигала свет. Периодически я ходила по комнатам и то включала, то отключала свет. Потом уходила домой. Но, как-то раз я задержалась и сама не подозревая, стала рыться в шкафу. Конечно это верх неприличия, рыться в чужих вещах и так поступают только воры, но я искала свой дневник. Я его прятала от отчима, у своей в то время, лучшей подруги. Так он и остался в их доме. Они уехали, и я решила его забрать. Искала сначала в вещах подруги. Ее письменном столе. Просто зашла в ее комнату и стала открывать дверцы и вытаскивать ящики из ее письменного стола. Среди кучи исписанных тетрадей, детских книг и учебников я обнаружила конверт. Просто обычный, почтовый. Ничего примечательного, если бы не надпись на лицевой стороне. «Наденьке! Моей лучшей подруге»

От этой записи у меня с волнением забилось сердце. Это она нарочно его подложила сюда. Поняла я. Знала, что я все равно буду искать свой дневник и буду в ее вещах копаться. Господи! Как же она хорошо меня знала!

Я прочла ее письмо ко мне. Она писала следующее.

«Если ты держишь в руках это письмо, то я все рассчитала и сделала правильно. Я ухожу из твоей жизни, наверное, навсегда. Ухожу по причине, и не просто так. Ухожу, забирая с собой нашу дружбу и любовь. Да! Именно так. Сначала дружбу, а потом любовь. Ты сомневалась, и я это почувствовала. Ты усомнилась в моих чувствах к тебе. Знай, что я буду с тобой навсегда. И хоть ты и будешь от меня далеко и будешь жить своей собственной жизнью, но я так и буду носить в себе эти наши девичьи секреты, нашу дружбу и любовь к тебе.

Нет таких слов, или я их просто не нахожу, чтобы сказать тебе всего того, чего хочу. И, наверное, уже не скажу. Знай, моя верная подруга, знай, что я не просто дружила с тобой, нет, я была просто счастлива, быть с тобой. Я так хотела быть с тобой, и твои поцелуи просто сводили меня с ума. Я не спала ночами, мучилась. Все не решалась сказать тебе и открыться. Знай! Что я так и не решилась на нашу близость. А мне ее так хотелось! Я мечтала о ней, я сгорала, я таяла. Я в тебе растворялась, а ты этого даже не замечала!!! И вот я пишу тебе это письмо и в нем открываюсь. Можно сказать, что я признаюсь в нем, в этом письме, в любви к тебе! Ты это знай! Я так хочу. Потому, что ты заслужила мое признание к тебе, потому, что я остаюсь на всю жизнь к тебе благодарной.

Прощай, моя первая в жизни любовь. Целую!

P.S. То, что тебе нужно, находится» …

И дальше она сообщала, где лежит мой дневник. Достала его. Уселась читать. Полистала страницы, но через минуту отложила. Все, о чем я тогда писала, это меня уже не трогало. Перечитала свои воспоминания о нашей с ней встрече. Я, когда писала, все боялась, что отчим прочтет, и поэтому, шифровала все свои записи. Но, как только стала читать, то, сразу же, все поняла и без перевода.

Весь остаток вечера я проревела. Сама не знаю почему. То ли от того, что все не складывалось, то ли от напряжения в отношениях. А тут еще это письмо! Растрогало меня окончательно. Опять я осталась ни с чем. Опять у разбитого корыта. А Толик? Что, Толик? Кто он для меня? Кролик? Да! Просто подопытный. Я и не собираюсь с ним больше никаких дел иметь. А ведь ему все это, что я устроила, понравилось. И эта облезлая Мурка. А, что? Разве не так? Разве ему не понравилось? И я принялась вспоминать. Отвлеклась и это меня успокоило. Перед сном мне опять захотела откиснуть в теплой воде, полежать в ванной. Включила воду, и пока она набиралась, я застелила себе постель на диване, в большой комнате. Не хватало банного полотенца. Поискала в шкафу. Не нашла. Потом решила поискать глубже. Полезла в кипу белья и внезапно наткнулась пальцами на эту штуку. Ту, самую, что мы с подругой разглядывали, когда вместе баловались одни в доме. Это она мне, вспомнила я, ее показывала. И мы с ней баловались. Включали и прикладывали эту штучку между ног, к нашим пирожкам, друг к дружке.

Я ее взяла и включила. Удивительно, но она зажужжала. Не так резво, как раньше, но все же. Постояла, послушала, выключила. Пошла в ванную.

Встала и рассмотрела себя перед большим зеркалом.

Такое большое зеркало в ванной комнате можно назвать причудой, но мне оно нравилось. Можно было подойти и всю себя видеть в нем обнаженной от кончиков пальцев ног и до прически на голове. Это зеркало, наверное, тоже часть воспитания, установившегося в этом доме. Стою и рассматриваю себя. Эротично. Очень! Я даже испытываю легкое волнение. Провела руками по телу, потом самыми кончиками пальцев. Осторожно и нежно веду по телу и смотрю. Очень приятно чувствовать, а видеть это возбуждающе вдвойне. Подушечки пальцев полезли на высокую грудь, скользнули и зацепились, невольно, за торчащие соски. Пропустила их между пальцами и нежно прижала. Так приятно, так хорошо! А, что? Разве я не красивая? Разве нет во мне изюминки? Взять хотя бы мою грудь. Ну, что? Думаю, что я буду одной из сотни по ее размеру и красоте. Нет! Чего там сотни, тысячи! А, что? Разве не так? Смотри какая. И я начинаю ей играться, поглаживать, стискивать. Мне всегда ее приятно трогать, и скажу откровенно, то и чужие взгляды на нее мне не безразличны. Я каждый раз замечаю, как на нее смотрят женщины и мужчины. Первые, оценивающе и многие с завистью, а мужчины, ну почти все, с восторгом и восхищением. Да и фигурка моя ничего. И ножки не коротышки, а ровненькие и в меру длинные. Наклонилась и погладила. Вспомнила, как я их демонстрировала. Рассмеялась. А, что? Ведь все здорово получилось! Как я им всем! Раз и нахлестала. Нет, натыкала своим телом. Пусть знают! А то «доченька, доча»! Что это за обращение такое, как с маленькой Машкой. По моему, я им всем показала, что я уже не «доченька», а самая настоящая женщина. Нет! Вот же, не так! Пока еще не испорченная. Нет, не так! Взрослая девочка! Нет, опять эта девочка? Да, что же это такое?

Ну, да ладно. Чувствую, что мне уже недолго оставаться девственницей. Кстати, что там у нас? Лезу пальчиками и тяну свои малые губки. Подняла глаза и вижу такую чудесную картину! Сразу по телу пробежало легкое волнение. Внизу потянуло, заныло. Да, вот еще что? Я сначала не хотела, а вот теперь решила, что в субботу пойду к этим свингерам. Как она там выразилась? Свиньям?! А чего я собственно хочу? Лишиться девственности по ее совету? Это за деньги, что ли? Наклоняюсь и грожу ей пальчиком.

— Смотри, мне! Проказница! Знаю, что тебе хочется? Перехочется! Не морщись, не прячься, а лучше мне посоветуй, какую прическу мне тебе сделать? Нельзя же такой лохматкой на люди выходить!

Начинаю прикрывать руками волосики там и примеряться с новой прической.

— Нет! Лысенькой, пока рано! Да и вызывающе. Ну, прямо, как у настоящей давалки. Так не годится! Надо поскромнее, оригинальней.

Руками прикрываю часть волосатого лобка и смотрю на фигурки, составленные из рук, сердечки, полоски, треугольнички. Нет, все не то. Чего-то не хватает. Ага, вспомнила! Надо посмотреть в литературе, с чем там девочки выступают, с какими прическами. Возвращаюсь в комнату и остаток вечера трачу, сначала на поиски, а потом на изучение порнографии. Это тоже из коллекции ее родичей. Листала, листала. Все, не то! Один раз, для общего развития можно, но я от этого не тащусь. В конце, концов, устаю и ложусь. Не буду я с ней ничего делать! Вот и будет это моим оригинальным началом. Раз уж девственница, то и вид у меня должен соответствовать. А там, посмотрим?


Утром меня будит мамин звонок. Она просит меня подойти к ней на работу, часам к десяти.

— Да, и пожалуйста, доченька, оденься скромнее, а не так как в прошлый раз. У нас комиссия, проходим аттестацию.

А потом добавляет.

— Председателем комиссии Ада Антоновна. Ты помнишь, я тебе говорила. Хочу тебя с ней познакомить. Поговорите. Она человек интересный и грамотный. Хочу, чтобы она тебя прощупала насчет института. Пообщайся. Тебе это будет полезно.

Ада Антоновна это мамин кумир. Мама с ней все время поддерживает профессиональные отношения от своей учебы в мединституте и так по жизни. Ада вела ее альтернатору и дала ей хорошую аттестацию. Вот и сейчас, она ее ждала и рада тому, что та председатель комиссии. Я это все понимаю. Может и правильно, но что-то в этой встречи чувствую подспудное. Наверняка мама ей обо мне все наговорила. А, собственно, что? Ну, что я такая, с мальчиками не дружу, что мне приятнее с девочками, а может и так, что я лесбиянка! Это понятно. Ну и, что я способная, но не управляемая и еще что-то в том, же духе.

Я надела деловой костюм и вовремя появляюсь в ее кабинете, где застаю их обоих за беседой. Мама сразу же меня представляет.

— А вот и моя доченька! Надюшка!

— Здравствуй милочка! Да, ты же уже настоящая баба! А то все доченька, доченька. Она мне сразу нравится.

— Да ты не обижайся, я знаю, что грубая я. Сама понимаешь, такая профессия и все время «Ножки шире, девочки, шире, расслабься»! Будто от этого у них там все сразу вернется и станет, как у маленькой девочки. — Смеется. Смеемся и мы. Причем, искренне.

— Ты, знаешь, милочка, у меня даже физиономия стала на эти вульвы похожая. Всю жизнь в них копошусь, будто другого занятия, для такой глупой бабы, как я, в этой жизни нет. Вот, смотри, какая я вся морщинистая, ну прямо как.. — И дальше она переходит на латынь. — Опять все смеемся.

Да, грубая, но это я вижу, для нее, как рабочая одежда. За ней она укрывает свою тонкую и чувствительную натуру. А так она тетка классная. Интересно, сколько же ей лет?

Ну, а потом мама выходит и мы с Адой, так она просит себя называть, беседуем. Это потому Ада, что она человек верующий. Говорит, что как назвали человека родители, при рождении, так с этим именем и надо жить. И без всяких там, отечеств. А то, что же получается, как артист или писатель, так с именем и фамилией, а мы все простые смертные так и должны по жизни, еще эти отечества таскать. Скажите, пожалуйста! Не честно это. Ведь так?

За несколько часов я узнаю от нее очень многое интересное. Она действительно очень интересный человек и с ней так легко и свободно общаться. Какое-то время, я вместе с мамой и Адой, обходим кабинеты и общаемся с пациентками и сотрудниками. Она ведет со мной себя так, будто я, в самом деле, медик. Даже вопросы задает и слушает очень внимательно мои ответы. Все разговоры старается вести на латыни. Вижу, что ей это нравится. Нравится, что я соображаю, понимаю, о чем идет речь, что могу сама правильно соображать при осмотре рожениц. Но я понимаю, что это общение ее отрывает от дел и мне пора. Прощаемся. Но перед этим мы с ней беседуем в мамином кабинете. Я заварила ей чай, как она просила. Крепкий, горячий. Сидим почти напротив друг дружки, хлебаем чай и она не спрашивает, а как бы рассуждает вслух.

— Это, что же? Тебе школу заканчивать и к нам в мединститут. Ты поступишь и так. Ничего для тебя делать не буду. — Видит мое удивление, и даже растерянность.

— Это я так шучу, милочка. Конечно же, я все для тебя сделаю и попрошу коллег, тем более они очень многие маму твою знают. Вместе учились или работали, так, что будем считать, что с этим ты справишься быстро. А вот, как со всем остальным? — Я чувствую, что краснею.

— Ну, что ты, милочка, что ты? Ты, что же думаешь, что я дура такая, старая и не понимаю. В чем, в чем, а в бабах я понимаю почти все. Хотя, если уж честной быть до конца, мы самые непонятные и не предсказуемые. И то нам надо и это. То влюбляемся, то разочаровываемся. Не постоянные, ветреные, и вдруг, как запнемся, влюбимся до без памятства. Идеальное отвергаем и можем умереть от страсти к несовершенному. Уже сколько по этому поводу извели бумаги, сколько теорий придумали, а все равно до конца нам себя не понять. А знаешь, почему? Потому, что не дадено! Им не дадено. Особенно, что касается секса. Это Он, нам бабам, такие рецепторы придумал, что мы своего партнера буквально за тридцать секунд можем почувствовать и либо принять, либо отвергнуть. Вот так, по взгляду, по запаху, по-звериному. И что еще, дал нам, так это бабское чутье, такое, что мы ведь способны буквально неосознанно, душой и сердцем это почувствовать. Не осознано выбрать того, кто нам нужен. Да, да, милочка. Не мужики, а мы, бабы делаем выбор. Так им задумано. Так в нас заложено. И что интересно, если ты сможешь слышать свой внутренний голос, то никогда и не ошибешься. Проверено. Сама, ведь, через все в жизни прошла. А сколько перевидала, чего наслышалась? Ты, знаешь, мне книгу хочется об этом, бабском выборе написать. Уже и садилась, да все откладывала. А потом, если я все по полочкам разложу и опишу, так и выбора то и не станет. Прочтешь и раз, как по книге, того, кто нужен и прихватишь. Не интересно жить станет. Но это я шучу. Никто такой книги не напишет и если и пишут, то по заданию КГБ. — Смеется.

— Сначала все, что касалось однополой любви, запрещалось. Официально ее нам не рекомендовали освещать даже. Изучать, изучайте, но, ни строчки, ни диссертации. Сказали, в СССР секса нет, то так и должно быть. Сказали, что такая любовь это извращение и перверсия, значит, тому и быть. А потом, как прорвало плотину. Пожар. Все давай сочинять, писать, говорить, кому ни лень, как жареные пирожки, да нарасхват. И даже сейчас, все еще с этим носятся. А ведь как надо? А надо спокойнее, надо с мудростью, с любовью к человеку, к сущности самой женщины. И ни в коем случаи не осуждать. Боже упаси! Раз выбрала так баба, то ни она в том виноватая, так ее рецепторы и то самое, бабское чутье определили. Потом она еще не раз то сюда, то туда шарахаться будет. Помним о нашем непостоянстве. И так им тоже заложено. Ведь нам надо род свой человеческий не только продолжать, но и как-то сдерживать, ограничивать. И пока, все еще не понятно, отчего именно сегодня, эта однонаправленная сексуальность все более распространяется. Да, да, милочка. Как пожар. То ли от того, что мы к своей предельной численности приближаемся, то ли вырождаемся, как человеческая цивилизация. Особенно это в развитых странах. Ведь, как раньше-то было и как сейчас? Ты знаешь, я какое-то время в Африке работала, в Конго. Так там они знаешь, как рожают! Куда там нам, цивилизованным. У них мужику стоит только членом в штанах шевельнуть, как они раз и беременеют. А мы? И так и эдак. И подсадку и еще, черт знает что, а оно никак. Не хватается, не держится, отторгается. У них, словно по воздуху та беременность распространяется, а у нас скоро только в специальных перинатальных центрах бабы беременеть будут. А почему? Да потому, что для сохранения рода человеческого они более сильная раса и здоровее получается. У них, знаешь как, и белья-то нижнего, даже не носится. Все так и открыто для доступа воздуха, энергетики. И потом, у них мать, так мать, от слова этого, что с грудью женской связано. Сиськой своей, а не соской, с бутылочки. Вот как надо! А у нас? Да, что там говорить. Ты же сама, небось, это видишь и чувствуешь. Сама знаешь, как на твои груди таращиться. А в Африке? Кого ты ими там, такими удивишь? Что, не так, что ли? И потом, что-то я и не слышала у них об однополой любви между женщинами. Видно установка от Него такая, энергетическая. Нас, цивилизованных, более хилых и слабых сдерживать, а им больше места и численности дать. Уже и генетики высчитали, что будущий человек это африканец, по сути. А иначе, видимо, для сохранения рода человеческого и нельзя. Если мы не одумаемся. А этого я, что-то не вижу, особенно в последнее время. Молодежь подсела на пиво, да энергетики, курево, едят, бог знает, что. Одна отрава и яд. Все жиры твердые, все пересоленные и засахаренное. Или чипсы, гамбургеры, тоники и будто бы соки. А тут еще и витаминчики, мол, нужное и полезное. Все это убивает. Нет, не в прямом смысле, а в переносном. Убивает наше потомство. А электромагнитные излучения? Все пространство буквально пронизано этими милливаттами излучения и тысячами спектров. Раньше это спорт, сейчас спорт по телику, да компьютер, мобильник. Раньше пешком, сейчас только ехать. Откуда у нации взяться здоровью? А девочки?

Ведь еще в царской России знали и учили правилам телегении. А ты, знаешь что это? — Отвечаю, да, знаю. Потому к себе ничьего семени мужского, до замужества не допускаю.

— Ну, это ты. Мать у тебя грамотная. А другие-то? Знаешь, как говорят матери? Пусть нагуляется, только бы в подоле не принесла. И сами же им, о днях безопасного секса рассказывают. И эти пользуются этими днями вовсю. Еще бы, и без предохранения можно, и вон это как здорово. Ощущения. Блаженство. И того не знают, что себе, вместе с каждым сбросом семени во влагалище от чужого мужчины они конкурентов своему будущему ребенку подсаживают. И когда захотят от любимого ребенка и тот будет в нее изливаться семенем, то те, чужие, с которыми она трахалась до этого, будут их сперматозоидов душить, выталкивать, отторгать. И годами это будет продолжаться, а у некоторых до самой менопаузы. Вот так-то! А ведь они потом у нас прописываются. Годами пороги обивают и все удивляются. Почему не могут забеременеть? Ну, о современных девочках у меня совсем особое мнение и разговор.

Никого я не осуждаю. В том то и беда. Меня знаешь, как в академическом лагере за такой терпеливый подход, как только не называют. И что я пособница гомосексуалистов и что я теоретик лесбийского движения. А я им знаешь, как отвечаю? А вы, говорю, что не теоретики разве? Ну, я хотя бы и пробовала, а вы? И ты, милочка знаешь, сразу же отстают. А насчет женщин, то, правда. И влюблялась и любилась с такими красавицами! Это, знаешь, милочка, не от тебя или меня, это от бога. И хочешь ты того, или не хочешь, а уж тем более, хочет кто-то или не хочет, ничего не зависит. Вот как бог положил на тебя свой крест, так и неси. И не бойся ты, и ни кого не слушай! Как сердце подсказывает, так и поступай, так и веди себя! Помни всегда, что ты баба, женщина!

Ведь это, как секрет, а на самом-то деле все люди, сначала женщины. Да! Я тебе говорю! Все, еще в утробе матери. Пока ОН не решит, кому кем стать, так все мы не различимы и все женщины. У всех нас и мужиков, будущих и женщин, у всех одинаковое строение и все женское. И так остается до сорок пятого, пятидесятого дня беременности. Это потом Он, чик! И уже, слипаются, формируются и различаются мальчики и девочки. Как ты думаешь, почему? Потому, что ответа этого никто еще не знает. Зачем Он нас всех сначала женщинами делает, а уж потом делит, на мужскую и женскую половины. То ли напоминает нам, что мы все одинаковые в принципе, чтобы не вмешивались в его задумки и дела по поддержанию рода, то ли про запас, на черный день? Ты, ведь знаешь, что мальчиков, в период войны, больше рождается, чем девочек. Это, я думаю для того Он так поступает, что бы опять же, род человеческий сохранялся. Это он вмешивается и регулирует. Ну, а подлинные гермафродиты, это его брак в работе, или проделки сатаны. Кстати, я всего одного, подлинного гермафродита, за всю свою жизнь встречала. Это нам, на академических курсах экземпляр такой показывали, как большую редкость. А ложные, те постоянно проскакивают. Но это, скорее, не его, а наша вина. Из-за ослабления нашего генофонда. Так, что милочка, пусть мать твоя не обижается, я с ней переговорю насчет тебя и заступлюсь, если надо. А ты, школу заканчивай и к нам. Из тебя выйдет хороший доктор. Вон ты, сколько уже знаешь? И латынь, и строение человека и еще всего много. Это все пригодится. Главное, себя не растеряй, не разменяйся на мелочи.

А потом она меня начинает расспрашивать и я ей все, как на духу, отвечаю, а она переспрашивает, примерно так.

— У тебя-то парень или кто? Есть? Была? Вот как? И что? А ты? Ну и правильно! Надеюсь, ты с ней далеко не заходила? Ну, это знаешь, милочка, можно сказать, детские отношения. Раз не спала с ней, так это и не считается. Ну, а что целовалась, так это от любопытства. Что? От чувств? Ну, так, где же они? Уже прошли? Ну и пусть. Прошлого не вернешь. Живи и смело смотри вперед. У тебя вся жизнь впереди. Эх, завидую я тебе! Молодость, это так прекрасно!

Вот окончишь школу, поступишь в мед и начнешь учиться. Я бы, ты знаешь, с удовольствием опять села бы за стол в аудитории, да вот беда, меня все время за кафедру ставят, это, что бы я читала лекции. А я бы, с удовольствием сама еще подучилась. И потом, студенчество это такая пора! Беспечность, полнейшая. Только и знай, что учись. А свободное время, а любовь? Так что, не переживай, все у тебя будет хорошо. А теперь ступай! Кстати, я бы хотела тебя посмотреть, на всякий случай. Ты не против? Вот и хорошо. Иди, я сейчас приду. Ты не переживай, я ведь не просто фельдшер, а, как, никак, еще и профессор. Бабский профессор.

Потом я прохожу у нее осмотр, и она, очень довольная, говорит мне, на прощание.

— Наконец — то я хоть одну девочку увидела, а то все уже надкушенные, пользованные. Приятно это видеть и сознавать! У тебя все в порядке. Ты только не волнуйся, но тебе, честное слово, уже рожать пора. По твоему физическому состоянию, а не по возрасту. Ты, как женщина, уже готова. Ты, как яблочко, уже налилась соками и поспела. Тебе сам бог пожелал осчастливить, телом своим, какого-то мужчину. Ищи своего суженного и не тяни. Родишь и совсем другим человеком станешь. Переродишься вся и изменишься. Вот увидишь! Ну, пока, пока. Дай же я тебя, напоследок, поцелую! Будь счастлива деточка!

Ухожу от нее с легким сердцем и осознанием полноты и собственной значимости.

В субботу, утром, я сама звоню ему. Он кочевряжится и мне приходится вопрос ставить ребром.

— Так, ты со мной или?

— С тобой, с тобой, принцесса!

— Вот, так-то, лучше будет.

Договариваемся о встрече и пока у меня еще есть время, я мотаюсь по городу. Ищу карнавальные маски и еще что-то на память. Все время ловлю себя на мысли о том, что правильно ли я поступаю?

Ровно за пять минут, до назначенного мной времени раздается его звонок. И вот мы уже едем в тот пресловутый свингерский клуб. Волнение мое нарастает. Еще бы! Первый раз и в такое место, причем я же все еще девочка. Конечно, я продумывала разные варианты, но сошлась в одном, что это посещение так и останется, для меня только экскурсией и я выйду, оттуда все еще девочкой. Никому я решила не уступать. А уж если и придется отдаться, то только сзади. Да, да! Так я решила. Лучше в попку, чем кто-то будет меня пырять спереди. Конечно, я переживала очень и Котобику, по дороге, от меня сильно досталось. И как он, все мои выходки терпит?

Спускаемся в полуподвал. Звонок и мне открывает Мурка.

— Привет, Профессорша! Заходите.

— Это ничего, что мы так рано?

— Ну, что ты? Я же тебя просила приехать пораньше, и ты приехала. Сейчас я тебе все покажу. Проходите и снимайте лишние вещи. У нас жарко.

Действительно в помещении очень жарко и влажно. Мурка деловая и сразу же снимает с себя пальто, как только закрывает входную дверь. Всей одежды на ней это передничек с сердечком, чулки в сеточку на поясе и те, ее пластиковые туфли на высоком каблуке. Да, и на голове у нее волосы подняты и собраны в тугой узелок с легкомысленным бантиком. Она поворачивается и идет по коридору, а мы за ней и Котобик меня чуть ли не сбивает, так напирает. Видно вспомнил старое и ему еще хочется видеть ее голый зад. А ведь она действительно эротично перекатывает голыми булочками попки, пока мы идем за ней следом. Заходим в гостиную, и Мурка просит Котбика подождать нас здесь, пока мы сходим, по делам. Так она говорит. Котобика упрашивать не надо, он сразу же обнажается до пояса и Мурка ему показывает шкафчик. Мы с ней уходим. Я окидываю взглядом его мускулистую фигуру. Да он может нравиться женщинам, видно, что недаром ему придумали такую кличку Кобелино. Как только мы заворачиваем за угол, Мурка оборачивается и лезет ко мне с поцелуями. Но я уклоняюсь и по-деловому, прошу ее объяснить, что и как. Она не обижается. Потом она полчаса меня водит в помещении и все объясняет подробно. Роль хозяйки ей очень нравится и меня ее деловая активность устраивает. По край ней мере, она не лезет с поцелуями, и я могу во всем разобраться.

Помещений несколько и главное это парилка, бассейн и зал. Напротив парилки душевые кабинки, рядом туалетная комната и что интересно, с беде. Это для того, чтобы подмываться было удобно каждый раз, поняла я. Вся сантехника новая и все довольно чистое. Спрашиваю ее о том, как удается такую чистоту поддерживать? Она отвечает, что не только чистоту, но и антисептиком все обрабатывается. Поэтому они и выбрали эту сауну. Кстати, хозяйка здесь женщина, ей уже пятьдесят, разведена и может сегодня зайти, очень уж она новеньких любит. Так, что готовься. Это она мне. А как же, говорю, с правилами? Ведь все должны быть с парами. Ну, ты Профессорша, сама подумай? Кому правила, а кому удовольствия.

Бассейн вместительный и Мурка мне поясняет, что вода в нем теплая и все время прогоняется через фильтр и ультрафиолетовую лампу. Раз в месяц вода заменяется свежей. Я ее спрашиваю, а эта вода свежая? Она на меня смотрит удивленно и повторяет, что это вода свежая. Самое интересное место это зал. Собственно это не зал, а большая комната, метров пятьдесят квадратных. Причем центральная часть пола опущена сантиметров на двадцать. Посредине круглый, метра два в диаметре подиум, пол прозрачный, над ним, на круглом каркасе лампы для подсветки, как на дискотеке. По краям зала арками ниши и в них я замечаю низкие лежанки, застеленные белыми простынями, цилиндрические пуфики, вместо подушек и полупрозрачные шторки в проемах. Мурка видит мое внимание к этим будуарам и поясняет, что в этих норках собственно и происходит основная работа. Так она называет то, для чего мы сюда приехали. Ну и Мурка! Для нее все, что связано с сексом это работа догадываюсь я. Интересно, у нее вообще-то бывает в сексе не работа. Ну, да, вспоминаю, у нее же Мачо. Интересно, что это за Мачо, такой у нее? Она, словно угадывает мою мысль и говорит, что ее мальчик скоро вот, вот приедет. Ей надо торопиться, его встретить.

Возвращаемся и застаем Котобика за просмотром видака. Он уже у мини плавках, развалился, как барин в кожаном кресле и я, невольно замечаю, как топорщатся у него там плавочки, оттеняя массивные гениталии. А то, что они массивные, я уже поняла в прошлый раз. Почему то, я их считаю своими. Нет, не в физическом смысле, а том, что они, вроде бы, как при мне и я могу ими распорядиться по своему усмотрению. А то усмотрение мое еще не определилось. Пока Мурка возится по делам, я присела напротив него, на краешек кресла и наблюдаю за Котобиком. Он ведь, действительно, ничего. Особенно он мне нравится сейчас. Я пока не могу разобраться в самой себе, но то, что он меня начинает волновать, так это точно. А, собственно, что же меня так волнует в нем? Откинулась в кресле, так как он, перехватывает мой взгляд, и я не хочу давать ему никакого повода на сближение со мной и намека. Интересно? Что он думает обо мне и всем этом? И тут я начинаю понимать, что я ведь с ним, по сути, еще и не разговаривала ни разу, по человечески. Все тыкаю, тыкаю. А он терпит, терпит. А от чего это я так заволновалась? Я, что же ревную? От этой шальной мысли меня даже в пот бросило. А ведь, точно! Я его начинаю ревновать. Вот тебе, здрасте, приехали! Тебе, что же, говорю себе, он что же, нравиться? Да! Вот же! Вот это да! Я его ревную к тому, что потом может здесь происходить. Он ведь наверняка, на какую-нибудь девку, сразу подцепит, и налезет и будет ее …От этой его возможности я просто вся захожусь. Мне вдруг, сразу становится душно. Ко мне мигом подскакивает Котобик.

— Принцесса, тебе, что плохо?

— Нет, с чего это ты взял? Сядь и не прыгай. Тебе, что неймется? Уже хочется?

А потом я не сдерживаюсь, и вдруг ему выпаливаю с какой-то злостью, что ли.

— Что, ты прыгаешь? У тебя, что в яйцах цыплята пищат? Что ты распрыгался, разделся? — Вижу, как он улыбается на мою колкость. И это меня еще сильнее заводит.

— Вот, что дружочек, давай успокаивайся. То я передумаю и отсюда тебя быстренько спроважу. Тоже мне, — Старательно подбираю слово, — Гребец-жеребец, нашелся!

Видя, что я завожусь, он безобидно возвращается в свое кресло и казалось, совсем не замечает меня. Теперь, это, меня возмущает!

— Ишь ты? Рассуждаю я. Развалился, яйца развесил, навострился весь. Я что же не вижу, как он ждет только прихода кого-то. А ведь же ему и не важно, рассуждаю я, кто это будет, лишь бы с пиписькой. Да, за что бы, ухватиться ему было своими лапами!

И уже мне его манера сидеть не нравиться.

— Что, это за поза? Чего это он выпятил свое хозяйство? Смотрите, мол, какое, любуйтесь. И потом, что это он меня бросить, оставить одну, здесь решил?

И тут-то я начинаю понимать, что так оно и случиться. А ведь, точно!

Ну и дура же я! Он ведь только со мной, для пары пришел и как только все здесь завертится, так он уже все время будет без меня. Вот как! А я-то, дура, о чем же я думала раньше? Вот теперь-то я все поняла сразу! Он, опять будет развлекаться, а я, девочка неумелочка, для чего сюда приперлась? Что мне надо? Что бы меня, какой-то боров или какой-то дядька, со своей пиписькой вонючей осчастливил, сегодня, лишил моей девственности? Так, что ли?

Бежать! Немедленно, вон! Спасаться! Спасать свою проказницу, задницу, которой я уже было, решила пожертвовать сегодня.

— Дура, вот же я дура!!!

Встаю и начинаю искать свое пальто. Не нахожу. Спрашиваю Котобика. Он сразу же начинает суетиться. Спрашивает, старается мне в глаза заглянуть. Эта его суета еще сильнее меня раздражает, и я почти кричу ему в лицо.

— Где моя одежда? Куда ты ее убрал? Давай живо! А не то я сейчас тебя…

Захожусь, вдруг задыхаюсь, и мне действительно дурно становится. Я бы упала, если бы не Толик. Он успевает меня придержать и усадить в кресло. Я задыхаюсь, мне душно, мне надо срочно на воздух! Отсюда, бежать! Бегом!

Очнулась я уже на улице. Толик придерживает меня руками, усадил на какой-то холодный барьерчик, а сам, по сути голый, только в накинутом сверху пальто топчется около меня. И мне почему-то кажется, что он так специально, крутится передом около моего лица, своими плавками оттопыренными.

— Иди туда. — Неуверенно машу куда-то рукой. — Развлекайся. Я все уже наперед оплатила.

— Иди, возвращайся.

Он видит, что я уже могу сама сидеть и отпускает меня, пропадает. Я сижу на каком-то холодном камне, кладке, и я знаю, что так нельзя, мне надо немедленно встать, что это опасно, но я так умотана, что просто не могу пошевелиться и только вдыхаю прохладный воздух. Наконец меня этот холод там снизу пробирает до самого того места и я ели удерживаясь, встаю и начинаю медленно плестись, отгребать непослушными ногами, с этого злачного места. Как я дошла до остановки уже и не помню. Все, что я делала, совершала, как пьяная, в автоматическом режиме. Как я забилась в автобус и меня, почему то трясло в нем от холода, которым я вся изнутри напиталась. Как я дошла до дома, а потом минут тридцать стояла, пряталась за углом, так как увидела машину Котобика, что въехала во двор и стояла перед самым подъездом. И как я, потом, когда он уехал, карабкалась и с трудом попала домой, так замерзла, что не могла ключом дверь сама открыть. Позвонила. Открыла Катька, а мать, как меня увидела, так и перепугалась.

Единственно, что я сделала правильно, так я матери сразу призналась, что застудилась там. Она молодец. Сразу меня раздела и тут же в горячую ванную усадила. Заставила сидеть там, пока она не скажет. И пока я, в полудреме отмокала, она все время заскакивала ко мне, присаживалась на корточки, приближала ко мне свое лицо, жалела и любовалась и спрашивала. Я как могла, ей в двух словах, сказала, что сама виновата, что мне следовало подождать Толька, что я сама все натворила не так. Мать слушала мои объяснения, и все время уточняла, пыталась узнать, где же я была все это время. Почему я одна, и без Толика? Потом она заходила и говорила, что все время звонит Толик и меня спрашивает. Но она сказала, что мне было плохо и, что я сплю сейчас. Передавала от него какие-то слова и пожелания всего наилучшего.

Прошла неделя. Я медленно и с помощью мамы выбиралась из застоя, в который сама же и попала. И не только физического, но и морального застоя. Мама уже пару раз меня таскала в клинику и грела там, просвечивала аппаратами всяким, в общем, очень активно и довольно эффективно лечила. Все это время меня встречал Толик. Ни разу не пропускал меня мимо. Все время встречал с цветами, и все время, что я находилась на лечении, он бес конца заходил, лез со своими предложениями по моему лечению. Мешал так, что мама его, в конце концов, отправила куда-то в командировку на неделю, и он по этому поводу сокрушался. Мне, конечно, приятно было это видеть и воспринимать. Его неуклюжие ухаживания, его искреннее внимание. Но уже что-то во мне произошло. Того ощущения, что я раньше испытывала к нему я уже не ощущала. Теперь я увидела его с другой, жалкой какой-то стороны. Он как бы потерял свое лицо, и все время передо мной извинялся. А потом я подумала, что он просто решил меня домогаться. Ну, этого-то я, как раз и не желала. Желание пропала, а вместо него пришло разочарование.

Я опять, после месяца интенсивного лечения, остаюсь одна, в доме подруги. Котобика, я наконец-то отшила. Мои наблюдения за ним не прошли даром. Выводы для себя я сделала. Я все больше стала ценить то, что было. Теперь уже я готовилась к выпускным экзаменам и целыми днями занималась. Вечером я себя отвлекала и баловала. Снимала напряжение, как раньше это делала со своей с подругой. Только стала делать это по-другому. Ведь я же опять одна. Готовилась к такому вечеру с собой загодя, с помощью ванной. Все происходило почти так или по этому сценарию. Набираю полную ванную очень теплой воды и….

С удовольствием погрузилась в горячую воду. И пока лежала в воде, то все время вспоминала о нас с ней. Вспоминала наши первые откровения в сексе. Как мы садились напротив друг дружки и игрались, каждая со своей лодочкой. А ведь я вспомнила, что и мне тогда тоже хотелось смотреть, как она это делает, как в пирожке своем пальчиками играется. Да если бы я тогда себя не сдерживала, то не осталась бы одна сейчас. Призналась себе, что мне ее пирожок уже тогда нравился, и мне хотелось его потрогать, рассмотреть. Если бы я все о ней знала, что знаю сейчас, разве бы мы расстались? Наверняка бы уже стали близкими. И обязательно бы сблизились. Стала себе представлять, как бы мы стали с ней заниматься вдвоем любовью и сама не заметила, как завелась. Пальчиками полезла к себе. Размечталась. Так мне приятно стало. Мечтать об этом, вспоминать про это и себя не забывать при этом.

Все вспомнила и даже ощущения, которые сейчас возвратились вместе с движениями пальцев. Ими управлялась и раньше, а сегодня с особым наслаждением. Прихватила краешек губки и потянула. Потянула так, что стало больно. Но не резко, а протяжно, подхватывающее. Зажала, пальцами в таком вытянутом состоянии прикоснулась, слегка пальцами второй руки. Меня всю приятно пронизала мягкая и нежная страсть. Теперь так же со второй губкой. Осторожно ухватила и тяну, сколько можно терпеть. Больно, но в, то, же время страстно, жгучая боль приятна, притупляет чувства. А, что, если со струйкой? Вдруг мелькает такая неожиданная мысль. Пересаживаюсь и чуть не тону. Выпускаю воду, оставляю ровно столько, чтобы лежать в тепле. Подсаживаюсь всем телом поближе под кран. Нет, так неудобно. Не могу дотянуться до крана. Опять пересаживаюсь и включаю кран. Вода с силой бьет по телу размашистой струйкой. Лезу всем телом под нее. Чувствую напор воды, который сильно бьет по нежному телу. Верчусь и почти опрокидываюсь на спину и наконец-то ловлю струю туда. Сразу же захожусь от ощущений. Они стремительно налетели на тело и разливаются по нему, вместе с ударами весомых струй горячей воды из-под крана. Я вся опрокинулась на спину и сильно задираю ноги. Развожу в стороны и ловлю, ловлю эти удары потоков воды туда, к тому, самому ждущему месту. Ой! Как приятно! Ой, сейчас особенно! Медленно подкручиваюсь попкой и вдруг обнаруживаю перед самым лицом свои запрокинутые назад груди. Свободно дотягиваюсь до соска и жадно сжимаю его губами. Боже! Как все сжимается, как все ликует! Ощущения необыкновенные. За несколько секунд вся просто вскипаю. От этого, бьющего в самое то, нужное мне место тепла, тяжести низвергающихся струй и тянущих, как будто за самое сердце, ощущений между губ и ощущений их же на своем вздернутом и вздыбленном соске. Секунды наслаждаюсь волной, которая катится по телу, нелепо раскоряченному в ванной. Ловлю мгновенье, тяну, оттягиваю. Нет, не хочу! Хочу еще! Не сейчас, рано!!! Но в следующее мгновенье взрываюсь. Все. Улетаю….

Плыву… Куда, зачем…. Зашлась так, что больно глазам. Так они закатились. Пугаюсь. Стремительно возвращаюсь в сознание. Вот оно это все вокруг, реальное, приятное, горячее, желанное. Теперь выбираюсь из-под струй. Закрываю кран и проваливаюсь в тепло, горячей воды и неги. Сколько так пролежала, не знаю и знать не хочу. Я вообще, ничего не хочу знать. Мне просто хорошо, мне томно, мне опустошенно легко. Лежу и блаженствую. Мысли, чуть касаясь сознания, тут же улетают. Я не гоню их, они это сами.


Откуда же мне было знать, что Амурчик присел невесомо, рядом и любуется мной. Да ему это приятно видеть. Он знает, что для меня нет этих стрел, что разжигают огонь в сердцах таких, никого не ждущих, таких равномерно, удовлетворенно стучащих. Нет этих стрел еще для тысяч других тел, что все еще ждут и надеются вожделеть, да вкушать этот сказочный эрос. А пока, что не могущих, этого позволить другим, нежным рукам и телам, что стучат учащенно своими сердцами. А пока, они так же стучат, в содроганиях собственных вожделений от касаний своими руками к своим распаленным телам, утешая себя в наслаждениях.

Посмотрел Амурчик на это женское и совсем уже не девичье тело, что лежало перед ним, в очередной раз само удовлетворенное и грустно ему стало, и жалко. Эх! Если бы не запрет от НЕГО самого, то он бы за один раз прекратил это бесплодное безобразие. И не мог он понять, отчего происходит так, почему? Ведь красивые же тела? Нет, вы только гляньте, какие?! И это нежное личико, с легким румянцем, от все еще затихающей страсти. И это тело, все еще смакующее по всем венам и жилам потоки крови, вскипающей от гормонов. Гормонов, которые только, что выбросило, по ложным, обманным командам мозга ее тело, само удовлетворенной красавицы. Не мог он понять. Почему, от НЕГО все зависящее на Земле и им же самим сотворенное, так бесплодно расходует эту священную энергию эроса. Это, что? Оно так им задумано? А для чего же он? Куда ему стрелять? Ведь, нельзя же ему, по одиноким сердцам? А почему же? А впрочем? Да, вот сейчас, как возьму, да как стрельну!

И пока он летел, от меня, усмехаясь, я вдруг поняла, нет, я почувствовала, как мое тело разбужено и разочаровано навсегда во всем том, что касается секса и эроса взрослеющей девочки. Что на смену им уже идут ощущения женские, яркие, страстные и что тело уже ждет всего, что оно заслужило, чего выстрадало. Что отмерено Им для меня, от самого моего рождения и мне предназначено, по воле Его и указано Им разделить с ними по жизни, моими любимыми.

2012. Сербия, Белград.


Оглавление

  • Разочарование разбуженной девочки
  •   Часть первая
  •   Часть вторая
  •   Часть третья
  •   Часть четвертая