КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412263 томов
Объем библиотеки - 551 Гб.
Всего авторов - 151103
Пользователей - 93960

Впечатления

кирилл789 про Сорокина: Отбор без шанса на победу (Любовная фантастика)

попытался почитать, не пошло. после хороших вещей наивный тухляк с претензией не прокатил.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Последние из легенды (СИ) (Любовная фантастика)

всё-таки приятно читать писателя.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Трикветр (СИ) (Любовная фантастика)

заглянул на страничку автора и растерялся: домоводство, юриспруденция, сделай сам и прочее. читать начал с осторожностью, а оказалось, что автору есть, что рассказать! есть жизненный опыт, есть выруливание из ситуаций, есть и сами ситуации. жизненные, реальные, интересные, красиво уложенные в канву фэнтази-сюжета.
никаких глупостей: шла, споткнулась, упала, встала, шагнула, упала, и так раз семьсот подряд.
или: позавтракала, вышла за дверь, купила корзинку пирожков, пока шла по улице сожрала, а, увидев кофейню - зашла перекусить.
прелесть что за вещица!
мадам зайцева и мадам богатикова сделали мою прошлую неделю. спасибо вам, дамы!

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
кирилл789 про Богатикова: В темном-темном лесу (СИ) (Любовная фантастика)

очень приятная вещь. и делом люди заняты, и любовных отношений в меру, и разбираются именно так, как полагается: взрослые люди по взрослому. бальзам души какой-то.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Глубокое бурение [сборник] (fb2)

- Глубокое бурение [сборник] (и.с. Нереальная проза) 1.79 Мб, 379с. (скачать fb2) - Алексей Сергеевич Лукьянов

Настройки текста:



Алексей Лукьянов ГЛУБОКОЕ БУРЕНИЕ

Вместо предисловия



Алексей Лукьянов предпочитает повести, но событий в его «Глубоком бурении» хватило бы, пожалуй, и на роман. Написанная в стиле этаких рыбацких баек, когда самые обыденные, казалось бы, события, под лупой свободного и даже прихотливого воображения превращаются в замысловатый гротеск, повествование это, по сути совершенно реалистическое, срез жизни самых обыкновенных, хорошо нам всем знакомых, людей, оказывается настоящей фантастикой, фантастикой высокой пробы, которая дарит Мир, подвергшийся вторжению Чуда. Герои, пусть даже и малость вороватые, хитроватые, себе на уме, сквернословы, совсем не простые простаки, оказываются в этом Мире вполне на месте, будто родились и освоились в нем, будто и не было никакого Чуда, а просто — своеобычное течение жизни. Они, может, и не семи пядей во лбу, но они не пропадут (они нигде не пропадут!) — это сила пока ещё спящая, способная, если понадобится, свернуть горы ради поставленной (разумной) цели. И не дай бог этой силе проснуться в плохом настроении.

Борис Стругацкий

Алексей Лукьянов — один из лучших художников слова, которые мне встречались в жизни. Он пишет с натуры, но его картины… иногда думаешь, какая ерунда, а иногда не оторваться. При этом он ничего не придумывает, он так видит, он художник, ему можно. Наверное, ему можно всё. А мы будем читать и подпрыгивать от возмущения или от счастья.

Андрей Лазарчук

Алексей Лукьянов потихоньку-полегоньку, шутя и играя, производит в нашей литературе революцию. Он, неожиданно для всех, вернул в качестве героя рабочий класс. Интеллигенты, менеджеры и извращенцы, пишущие об интеллигентах, менеджерах и извращенцах, вдруг увидели героя-рабочего, и, наверное, содрогнулись. Им даже, возможно, послышалось: «Кончилось ваше время». И пусть лукьяновский рабочий класс из рассказа «Мы, кузнецы» пока что, на манер луддитов, борется против нано- и микромашин, но уже на подходе пробуждение классового сознания. Не менее прорывным оказалось и обращение к альтернативной истории в повести «Спаситель Петрограда». Монархия, которая сохраняется на уровне ДНК в самых фантастических существах, — яркий символ. Это заставляет думать, что пора уже иметь царя, хотя бы в голове… Произведения Лукьянова настолько головокружительны, сюрреалистичны, внежанровы, что приходится признать — автор блестяще основал свой собственный жанр.

Осталось дать ему название.

Александр Тюрин

Он взял русского провинциального кузнеца и между делом выковал из него — из себя — отменного автора. Язвительного, склонного к черному юмору и жестким парадоксам, но при этом очень доброго. Его доброта органична, естественна, ни разу не «для галочки», он просто такой, этот Лукьянов. А могло ли выйти иначе? Ведь испокон веку народ связывал с кузнецами множество суеверий, и все они были добрые: на везение, на оберег.

Вот и вам эта книжка пусть будет на удачу.

Олег Дивов

КНИГА БЫТИЯ

пролог

Философ-эксцентрик Лой-Быканах увидел Патриарха, раскурившись балданаками. Патриарх проявился в струе дыма, и трубка от кальяна выпала из ослабевших пальцев философа, на лице застыла глупая улыбка, и лишь губы упрямо продолжали твердить мантру «Вышли хваи».

Туманное видение какое-то время повисело в воздухе, Патриарх с нескрываемой брезгливостью оглядел жилище Лой-Быканаха — и растаял. Философ нашарил на полу трубку и затянулся покрепче. На этот раз дыма образовалось куда больше и гуще. Патриарх завис надолго. Лой-Быканах закурил комнату настолько, что Патриарху оставалось смириться с временным заключением и расположиться удобнее:

— Чего надо?

— О, Патриарх! — философ впал в транс: Патриархи до сих пор ни с кем не разговаривали. Да и не видел их никто.

— Накурил-то, накурил! — пробурчал Патриарх. — Спрашивай быстрее, чего хотел, мне некогда.

— Я благоговею!

— Перед кем это? — насторожился дым.

— Пред тобой, о Патриарх!

— Ты что, идиот? Накурился для того, чтобы поблагоговеть?

Настала пора изумиться философу:

— А для чего ж еще?

Патриарх внимательно огляделся:

— Здесь философ живет, или я чего-то недопонимаю?

— Я — философ, — подтвердил Лой-Быканах.

— Так где же философские вопросы? О жизни, о мире, и вообще?

Философ глупо улыбался.

— Ты весь ум прокурил, что ли? Где основные философские вопросы?

— О, Патриарх, я благоговею!

Пленник накуренной комнаты застонал.

— Чем я тебя обидел? — обеспокоился Лой-Быканах, и еще раз пыхнул, потому что Патриарх начал рассеиваться.

— Тем, что ты тупой фанатик, — буркнул Патриарх. — Хватит курить, башка болит.

— Но ведь ты исчезнешь…

— Ну и что? Благоговеть можно и в одиночестве. И лучше — на свежем воздухе.

Философ послушно отложил трубку в сторону и теперь печально созерцал постепенное исчезновение предмета благоговения в клубах дыма.

— У вас тут все такие? — поинтересовался Патриарх.

— Какие?

— Укуреные до галюнов! Ничего вам не интересно, балдей да благоговей. Для того мы, что ли, Среду Обитания создавали?

— Кто — мы?

— Здрасьте, пожалуйста! Патриархи!

Мутный взгляд Лой-Быканаха начал проясняться и в голове забрезжил первый философский вопрос.

Но Патриарх уже практически растворился.

— Эй, погоди! А сколько вас было-то?

1. Всюду жизнь

Клацнули зубы, хрустнула кость, и хвост остался лежать под ногами. Ыц-Тойбол подобрал трепещущий обрубок и молча протянул Гуй-Помойсу. Тот ради приличия два раза отказался, а на третий принял угощение и жадно вгрызся в плоть. Утолив первый голод, уступил пищу Ыц-Тойболу.

— Рану-то присыпать есть чем? — побеспокоился старик, пока младший пережевывал остывающие волокна.

— Посмотри в подсумке, там тинная труха должна быть.

Рана от обкушенного хвоста сулила как минимум три дня неудобств. Зато теперь он — настоящий ходок. До сих пор Ыц-Тойбол думал, что поедание собственного хвоста должно сопровождаться неким ритуалом — не сикараську же кушаешь, а себя, любимого. Старый в ответ на это заметил, что глупо делать из еды культ, когда жрать нечего.

Гуй-Помойс прицокнул языком.

— Чего ты там увидел? — обернулся Ыц-Тойбол, выковыривая из зубов кусочки мяса. Вкусный хвост.

— Да Патриархи знают, чего ты в подсумке таскаешь, — Гуй-Помойс почесывал голову.

Пришлось оставить еду и посмотреть, что так смутило старого ходока. Заглянув в правое отделение подсумка, Ыц-Тойбол и сам удивленно покачал головой — тинная труха кишела какими-то белыми личинками.

— Похоже, присыпке ёк, — выразил он вслух витающую в воздухе мысль. — Он мне, гад, испорченную загнал.

Витиевато просклоняв подлого мудреца, впарившего некачественный товар, младший вытряхнул содержимое подсумка в пламя.

Тинная труха вспыхнула, огненным смерчем унеслась к небу. Личинки надулись и неприятным чмоканьем просочились сквозь угли и пепел, как вода через песок.

— В жизни ничего подобного не видел, — Гуй-Помойс на всякий случай поворошил костер.

Давно распахнула буро-зеленую пасть, искрящуюся пульсирующими искрами светил, равнинная ночь. Гуй-Помойс доел остатки хвоста и свернулся большим шипастым шаром подле костра, Ыц-Тойбол повис на коряге, уцепившись когтями. Он мельком глянул на коловращение сверкающего разноцветными искрами неба и закрыл глаза.

Всю эту ночь Ыц-Тойбол провел как в бреду — очень болел хвост. Вернее, то место, где он недавно занимал не очень почетное, но свое место.


Никто не помнит, как Раздолбаи попали в Ложу Многих Знаний, но это уже не важно. Важно то, что в разгар диспута о температурном режиме Среды Обитания, изрядно накушавшийся борзянки Старое Копыто встал на задние ноги и заплетающимся языком спросил:

— А я вот что хотел бы… Откуда ж мы все-таки взялись, красавцы такие? — и упал.

— Простите?.. — не понял мудрец. Он принял Старое Копыто за коллегу. — Что вы сказали, я не расслышал?

— Мы хотим наконец-то узнать, откуда взялись, — поднял голову Желторот. — Откуда выпало яйцо, из которого мы все вылупились, красавцы такие? — и с грохотом рухнул вслед за товарищем, наступив при этом на Торчка.

Торчок, подобно Старому Копыту, тоже нажрался травы, но пока не возникал: смотрел галюны.

Повисла нехорошая тишина. Мудрецы повставали с мест, пытаясь разглядеть нарушителей спокойствия. Вот тут Торчок, до сих пор пребывавший в балданакском трансе, очнулся и произнес сакраментальное:

— Я та-арр-чуу, — и только потом безмятежно осмотрелся, пытаясь понять, куда попал и что здесь делает.

Вопрос о происхождении всего сущего на таких собраниях не поднимался. Не поднимался он и на иных собраниях, и вообще — никогда. На данный вопрос неизвестно кто и неизвестно когда наложил табу. Правда, никто об этом не знал, однако, так или иначе, сейчас вслух сказали то, о чем говорить не следовало. И мудрецы рассвирепели. Одни — потому что вопросы этики для них были превыше научного познания, другие — потому что сами не додумались до такого, третьи — просто так, за компанию.

Сплоченной толпой мудрецы двинулись на Раздолбаев.


Голос, заставивший Тып-Ойжона остановить клячу, принадлежал воину. Будучи мудрецом-практиком, Тып-Ойжон недолюбливал это сословие, однако к концу близился уже десятый день второго этапа одиночного путешествия, и мудрец изрядно тяготился одиночеством. Любой путник в радость, решил он, удерживая брюл-брюла на месте. Тот пританцовывал, фыркал и с неудовольствием косил на седока.

— Тпру, Ботва, — воин поравнялся с Тып-Ойжоном. — Далеко ли направляется мудрец?

Глазки воина маленькие и злые, по ороговевшей не менее этапа назад шкуре тянулись мелкие трещинки, на шейных складках неприятно чавкала межтканевая жидкость: похоже, воину предстояла трудная линька. Тып-Ойжон сочувствовал сикараськам, несущим естественную броню. Но не более того.

— Не знаю, но, надеюсь, что в нужном направлении, — пошутил Тып-Ойжон, про себя заметив, что почему-то в большинстве своем воины хрипят. — Не согласитесь ли стать моим попутчиком?

— Вообще-то я свободен, — прохрипел тот. — Если вам не претит путешествовать в компании с военным…

— О, нет-нет, я рад любой компании, — искренне защелкал клювом Тып-Ойжон, и флюгер на его шапке звякнул от резкого движения. — И, надеюсь, что смогу быть полезен в особенно затруднительное для вас время. Хмм… эээ… простите, не расслышал вашего имени, любезнейший…

— Дол-Бярды, — представился воин. — Мой дуг к вашим услугам.

И потряс оружьем грозно весьма.

— Тып-Ойжон, — отрекомендовался мудрец, — принимаю ваше предложение с благодарностью.

Пан-рухх воина неторопливо перебирал короткими мощными лапами, в то время как четыре стройные ноги брюл-брюла так быстро двигались, что казалось, будто их только две. Чтобы не убегать вперед, Тып-Ойжону приходилось все время гарцевать вокруг воина, и это отнюдь не способствовало обстоятельной беседе неожиданных попутчиков. Однако мудрец не оставлял попытки завести светский разговор:

— Любопытное обстоятельство: никто обычно и не помышляет о том, чтобы углубляться в равнины. Почему? Город растет, развивается бешеными темпами, но никто не хочет занимать нового жизненного пространства! Были, конечно, отчаянные головы, но никто до сих пор не вернулся…

Воин шмыгнул носом, повращал глазками, и рискнул предположить:

— Ну… почему же… ну, всякое случается… бывает… — И тут его осенило: — Самоубийство? Правильно?

Тып-Ойжон открыл клюв, ибо не ожидал подобной версии, потом глупо хихикнул:

— В таком случае, боюсь, что мы с вами типичные самоубийцы, любезнейший Дол-Бярды.

— Я не боюсь смерти, но и не ищу, — обиделся воин. — Высшая доблесть — съесть врага.

— Но ведь мы едем в ту сторону, правильно? А вы только что сами предположили… — начал мудрец.

— А… — задумался Дол-Бярды. Я-то линять еду, думал он про себя, а вот ты, шляпа, зачем…

Мудрец решил, что не стоило ставить воина в затруднительное положение слишком сложными вопросами и витиеватыми ответами. В конце концов, не всем быть мудрецами. Представители воинского сословия в первую очередь развивали функциональную доминанту, абстрактное мышление боевой элите казалось неприличным роскошеством.

Воин воспринял молчание как издевательство. Ишь ты, шляпа, думает, если он мудрец, так и смеяться может? А вот мы сейчас как проверим, с чего это тебя вдруг понесло в равнины, как ты тогда-то запоешь?

— А вы-то сами зачем туда отправились?


Первым, как ни странно, пришел в себя Торчок. Он растормошил Старое Копыто, тот мутным глазом оглядел сложившуюся ситуацию, и не нашел ничего лучше, как перевернуться на другой бок, заехав при этом задней левой ногой в клюв Желтороту. Это, видимо, возымело определенный отрезвляющий эффект, потому что Желторот вскочил на ноги и принял боевую стойку… или то, что считал боевой стойкой. Выглядело это с точки зрения Желторота очень агрессивно.

Но почему-то на мудрецов не произвело ни малейшего впечатления.

Вдвоем кое-как подняв Старое Копыто и изо всех сил стараясь поддерживать его на всех четырех ногах, Раздолбаи попытались затеряться в толпе мудрецов.

К сожалению, затеряться в толпе мудрецов, по причине ее монолитности, оказалось практически невозможно. Мало того, этот маневр повлек за собой активные действия со стороны противника, то бишь ученых сикарасек. Из сплоченной толпы носители практической мудрости перестроились в сплоченные ряды, и все клювы, зубы, когти, а также посохи, четки и металлические шарики для концентрации мысли были готовы крушить и мять все живое. Раздолбаи оказались окружены, и даже не окружены, а сдавлены многочисленными врагами. Шансов уйти своими ногами, сколько бы их не имелось в наличии, улетучились все до единого. Не осталось даже надежды.

Однако все было не так плохо, как казалось. Старое Копыто вновь продрал свой глаз, узрел великое множество мудрецов-практиков, повернулся к ним задом и демонстративно испортил воздух. Для тех же мудрецов, к которым он повернулся головой, Старое Копыто повторил звук с помощью длинного синего языка и фонтана липкой, пахнущей борзянкой слюны.

Именно в этот момент дела стали плохи окончательно. Потому что мудрецы напали.

В месиве тел, в разноцветных брызгах крови и в чудном разнообразии звуков даже самый наблюдательный зритель уже спустя мгновение вряд ли смог бы вычленить эпицентр драки, потому что стоило кровопролитию начаться, как все тут же позабыли о его причинах и со всем упоением отдались самому процессу. Если кто-то думает, что в среде мудрецов этот случай является беспрецедентным, он в корне заблуждается, поскольку любая научная проблема в этой среде разрешается именно так, и не иначе.

Иначе чем же еще можно объяснить такой всплеск конструктивного мышления?

Закаленные во многих заварухах, Раздолбаи покинули побоище с минимальными потерями: Желтороту разбили клюв, у Торчка вытащили пакетик с концентратом балданак, а Старому Копыту отдавили ногу.

Тут бы им спрятаться и затаиться, но не тут-то было. Желторот увидел распахнутые двери харчевни «Веселые сикараськи», в которой принимали всех, кто может заплатить. И вся троица вломилась внутрь почтенного заведения, заплетенного тройной косичкой вокруг здания Ложи.

Вообще-то архитектура города заслуживает особого разговора. Описать ее не представляется возможным по той причине, что ни одно из зданий не похоже на соседнее, ибо застройка со дня основания происходила неравномерно и определенного стиля, которого бы стоило придерживаться, в те далекие и непросвещенные времена еще не придумали. С тех самых времен и пошла манера строиться кто во что горазд. Впрочем, одна общая черта у всего этого архитектурного ансамбля имелась: ни у одного строения не было фундамента, и никто не знал, на чем все это держится. Кругом росла борзянка — трава, содержащая балданаки, т. е. ферменты торча. Может, именно на ней все и держалось?


Ыц-Тойбол проснулся от боли: рану кто-то клевал.

Повернув голову и скосив глаза, ходок увидел сикараську, сосредоточенно тюкающую клювом в основание хвоста.

Ыц-Тойбол слез с ветки и одним махом оторвал голову утреннему агрессору. Рана горела от нестерпимой боли, кровь стекала под ноги, хотелось есть… Долго примериваясь, Ыц-Тойбол никак не мог решить, рассекать брюхо сикараськи вдоль или поперек. Потом решил, что это неважно, и рассек по диагонали. Изнутри сикараська была заполнена чем-то полужидким, с ароматом сладковатым, но не подозрительным.

Гуй-Помойс с грохотом развернулся, почуяв аппетитный запах:

— Слушай, это твой вчерашний хвост так здорово пахнет?

Молодой кивнул на нежданную добычу и пригласил Гуй-Помойса присоединиться к трапезе. Сегодня упрашивать дважды не пришлось: вчерашнего хвоста на двух здоровых ходоков не хватило.

— Откуда она здесь взялась? — Гуй-Помойс окунул длинный палец ноги в желе, облизнул, и остался доволен. Зачерпнув из брюха убитой сикараськи полной пяткой, он принялся уплетать неожиданный завтрак.

— Да вот не знаю. Утром в зад клюнула.

Старший на мгновение оторвался от пиршества, оглядел панцирь и задумчиво произнес:

— Вот кто мне спать не давал. Почти всю ночь скреблась, чуть дырку не проколупала.

Ыц-Тойбол увидел на панцире товарища несколько еле заметных царапинок. Всю ночь Гуй-Помойс храпел со страшной силой, неудивительно, что привлек внимание незнакомой.

Другой вопрос, откуда она действительно взялась, и была ли она одна… Словно в подтверждение опасений ходока, дырка в потухшем костровище, которую они с напарником не заметили спросонья, раздалась вширь, и оттуда полезли самые разнообразные сикараськи, причем некоторые, весьма смертоносные на вид, на ходу поедали не очень смертоносных.

Вчерашние личинки, вспомнил Ыц-Тойбол, удирая в сторону быстрее, чем верховой брюл-брюл того мудреца-практика, что впарил испорченную труху.

— Червяки вчерашние, — разобрал Ыц-Тойбол сквозь грохот катящегося впереди бронированным шаром Гуй-Помойса.

Не ощутив спиной погони, младший ходок рискнул обернуться.

На месте вчерашней стоянки бушевало побоище. Сикараськи рвали друг друга явно и исподтишка, царапались, кусались, душили, молотили об грязь…

В результате выжило нечто длинное. Причем длилось оно в самые разные стороны, и сторон было никак не меньше десяти. Дальше Ыц-Тойбол считать пока не умел.

Гуй-Помойс скитался всю свою жизнь, с тех пор, как его в зарослях бучня отыскал первый партнер. С тех самых пор прошло очень много этапов, Гуй-Помойс даже сбился со счета. Он мерз в канавах, погибал в пьяных драках, терялся в лесах, плутал в городских кварталах, но ни разу не встречал ничего подобного. Он подобрался к Ыц-Тойболу на дрожащих руках и тихонько прошептал:

— Ты когда-нибудь встречал такую штуковину?

— А? Что? — мудрец не ожидал вопроса, поэтому встрепенулся, и короткий хвост его вздыбился перьями и редкой шерстью, а под стеганым халатом вспотела грудь.

— Я говорю: сами-то вы за какой надобностью туда едете? — повторил воин.

Мудрец перевел дух.

— Ну… в некотором смысле… — он вспомнил, что усложнять нельзя, и постарался максимально доходчиво объяснить, зачем направляется вглубь равнин. — Видите ли, любезный Дол-Бярды, я мудрец-практик, и с недавних пор меня беспокоит одна немаловажная проблема. Понимаете, меня интересуют три вещи: скорость, время и расстояние. То есть реальное соотношение пространства и времени. Понимаете?

— Угу, — кивнул Дол-Бярды, и мудрецу стало ясно, что спутник ничего не понял. Это только подстегнуло Тып-Ойжона, и он с жаром, присущим всем мудрецам, принялся объяснять:

— Чтобы попасть из одного места в другое, нам нужно что?

— Сесть верхом?

— Нет, не столь конкретно. Чтобы попасть из одного места в другое, например, из лавки в харчевню, нам нужно перейти улицу, правильно?

Упоминание привязанных к реальной жизни объектов дало необходимый результат: в глазах Дол-Бярды наконец-то зажглась искорка понимания. Воодушевленный, Тып-Ойжон продолжил:

— При этом мы преодолеваем небольшое, но расстояние. Теперь на мгновение допустим, что вам приказано попасть из Города в леса. Вы оседлаете верного пан-рухха и направитесь туда, верно?

— Приказ есть приказ, — отчеканил воин.

— Я рад, что вы меня понимаете, — истово закивал Тып-Ойжон. — Итак, и в том, и в другом случае вы совершаете движение и преодолеваете путь. Вы следите за моей мыслью?

— О, да, — согласился Дол-Бярды.

— Но если в случае с путешествием из лавки в харчевню вы только и успеваете, что сосчитать до…

— До десяти, — подсказал воин.

— Это очень быстро, — удивился Тып-Ойжон, и Дол-Бярды горделиво закатил глаза.

— А до лесов вы домчитесь?..

— За два, — Дол-Бярды загордился еще сильнее.

— Что? — раскрыл клюв мудрец.

— За два этапа, — похвастался Дол-Бярды. — У меня очень быстрый пан-рухх.

Тып-Ойжон закрыл клюв, поправил шапку, съехавшую на глаза, и не без иронии заметил:

— Действительно, быстрый. А вот бы здорово было домчаться до лесов, сосчитав всего лишь до десяти?

Дол-Бярды потянул поводья:

— Как это?

— Ну, увеличить скорость… — брюл-брюл никак не желал замедлиться до скорости пан-рухха, и пока Тып-Ойжон крутился на кляче вокруг воина, шапка постоянно съезжала мудрецу на глаза, и Тып-Ойжон сам себе казался в этот момент неоправданно суетливым, но ничего поделать с собой не мог — соскучился по живой душе.

Воин в глубоком сомнении осмотрел свое верховое животное:

— Чушь. Ботва, конечно, самый быстрый, но меньше, чем за два этапа, он до лесов не доберется. Я уже пробовал.

— В этом-то и дело, — с торжеством воскликнул мудрец. — Бесконечно скорость развивать нельзя. Я пытался однажды разогнать звук до скорости света…

— ? — воскликнул Дол-Бярды.

Он полный балбес, расстроился Тып-Ойжон, и начал всерьез жалеть, что предложил этому солдафону сопровождать свою ученую персону. Ну почему они все такие тупые, эти военные? Однако, будучи мудрецом, Тып-Ойжон никогда не прекращал уповать на торжество разума:

— Понимаете, я вычислил, что свет — быстрее всего в мире. Быстрее даже вашей клячи Вы вряд ли поймете ход моих мыслей, это надо долго объяснять специальными терминами, но поверьте мне на слово: это так. Так вот, я пытался экспериментальным путем разогнать звук до скорости света, и знаете что?

— Что?

— Звук сгорел.

Вид у Тып-Ойжона был совершенно безумный: шапка с флюгером вновь съехала набекрень, глаза закатились, крылья описывали замысловатые пассы, пух на ладонях источал сильный запах пота. Дол-Бярды не то чтобы испугался, но в его голове засвербела мысль о неоправданно поспешном решении сопровождать мудреца.

Мудрец вышел из экстатического состояния, смутился, высморкался в рукав, извинился и привел себя в подобающий вид. Воин тактично промолчал.

Вскоре светило наполовину ушло за горизонт, и Тып-Ойжон осмелился спросить:

— А вы за какой надобностью, уважаемый, отправились?..

— Линяю… — просто ответил Дол-Бярды.

— Ах, да, простите, — еще больше смутился мудрец. — Я должен был догадаться.

Итак, харчевня «Веселые сикараськи» принимала всех, кто мог заплатить. Но если Раздолбаи вошли туда, то это вовсе не говорило об их кредитоспособности. Это лишний раз доказывало их сущность.

Внутри харчевни сидело множество сикарасек, и все изрядно навеселе, так что название вполне себя оправдывало. Раздолбаи заняли место поближе от выхода и заказали жратвы. Пока хозяин, он же официант, он же повар, шинковал один из своих разноцветных влажных гладкокожих хвостов и заправлял нашинкованную массу разнообразнейшими приправами, Торчок успел отыскать в недрах заведения торговца чачей — суррогатной балданакосодержащей массой — и прицениться.

— Ну, бичи, я просто та-арр-чуу, — восторженно затараторил Торчок своим товарищам, едва успел вернуться на место. Бородавка на его макушке торчала колом. — Там такая чача.

— Бичам чача вредна, — назидательно прошептал Желторот. — Да и банк разорен…

Желторот выразительно постучал по пустотелой кости, привязанной к его голени и служившей кошельком. Там действительно было пусто. Старое Копыто лыка не вязал, поэтому активного участия в дискуссии принять не мог. Он просто полулежал у стойла и пускал слюну, оранжевую от борзянки. Торчок прищурился, что стоило ему немалого труда, так как век у него на глазах не было в принципе.

— А если я вот сейчас, здесь, у тебя на глазах, умру?

— Правда? — физиономия Желторота выразила неподдельный интерес.

— Ваш заказ, — услышали они голос официанта, и в стойло упали три миски с разноцветным крошевом. Пахло заманчиво.

Не произнеся больше ни слова, Раздолбаи уткнулись каждый в свою миску, немного почавкали, и отставили пустую посуду в сторону. Миска Старого Копыта осталась нетронутой. Пристально поглядев друг на друга, Желторот и Торчок рывком попытались присвоить себе лишнюю порцию, но их попытка осталась безуспешной: Старое Копыто успел опустошить миску еще до того, как грязные лапы его товарищей к ней прикоснулись.

— Вкусно, да? — облизнулся Старое Копыто.

— Бич, — хором заявили Желторот с Торчком.

Делать нечего, Раздолбаи встали и направились к выходу.

Путь им преградил тип в балахоне, из авантюристов. По сытой довольной морде и торчащим из ушей волосам Желторот понял: сейчас начнутся наезды. Лапы, гляди, в рукавах прячет, наверняка там по чекрыжу спрятано.

— А за чачу кто платить будет? — авантюрист цыкнул зубом.

Желторот в недоумении посмотрел на Торчка:

— Про какую это чачу он говорит?

Торчок притворился, будто его здесь нет.

— Э, ребята, а заказ когда оплатите? — одна из псевдоподий хозяина надежно перегородила выход.

Впрочем, в тот же момент ее разодрали в клочья ворвавшиеся в харчевню мудрецы. Их взоры моментально сфокусировались на троице:

— Вот они где.

— Такая шляпа… — констатировал Старое Копыто, имея в виду головные уборы, которые принято носить в сообществе мудрецов.

Тишина, заполнившая все пространство вокруг…

…не могла длиться вечно, поэтому Желторот заорал во все горло:

— Замочу всех, — и ринулся в противоположную выходу сторону. Старое Копыто хотел уже вновь испортить воздух, но посчитал, что будет слишком много спецэффектов для одного дня, и ускакал, громко стуча копытами, вслед за Желторотом, оставив Торчка на произвол судьбы. Торчок в ужасе заметался на месте, потом подпрыгнул вверх и убежал из харчевни по потолку.

Хозяин, мудрецы и продавец чачи оглядели друг друга с неприязнью и сказали в один голос:

— Это вы виноваты.

После этого следовало бы ожидать, что сейчас начнется одна из тех драк, в результате которых множество сикарасек находят последнее пристанище в желудках ближнего. Однако вышло иначе: мудрецы с хозяином помчались вдогонку за Желторотом и Старым Копытом, а продавец чачи и одна из оторвавшихся хозяйских псевдоподий отправились на поиски Торчка.

Улицы города сей момент превратились в сумасшедший дом. Раздолбаев преследовали всюду, где они только не появлялись, и охота эта принимала, похоже, общегородской масштаб, поскольку в погоне приняли участие не только упомянутые выше индивиды, но и десятка два воинов, колония золотарей, немереное количество сброда и маленький философ в балданакском угаре.

Все трое, преследуемые толпами сикарасек, оказались сначала за городской чертой, потом за чертой видимости города, а потом посреди равнины без ориентиров и надежды на скорое возвращение. Дело в том, что они не сразу заметили, что преследование закончилось.

Сначала неожиданное приключение даже развеселило Раздолбаев (иначе Раздолбаями их назвать уже было бы нельзя), и они жрали все, что попадалось на глаза (особенно Торчок), кувыркались в высоких травах и сидели в густых кустах, обожравшись вышеупомянутых трав. Даже наступление прохладной ночи не особенно их обеспокоило, потому что за день они так умаялись, что проспали до рассвета совершенно не ощущая тел.

Но утром Старое Копыто отдавил крыло Желтороту, и тот вызвал бича на дуэль.

Ыц-Тойбол поцокал, потому что таких штуковин отродясь не видывал. Да и откуда ему видеть подобное, он же ходок без малого четыре этапа.

— Если она нас заметит, нам ек, — краем рта прошептал Ыц-Тойбол.

— Ага, — согласился Гуй-Помойс. — Но там моя сумка.

И он начал подкрадываться к зловещего вида твари. Его партнеру не оставалось ничего, кроме как присоединиться к опасной экспедиции.

Странное дело: чем ближе они подбирались к неизвестной сикараське, тем меньше она становилась, очевидно, законы перспективы на нее не распространялись, или же она была исключением из них.

Подойдя вплотную, Гуй-Помойс и Ыц-Тойбол увидели глаз, поросший со всех сторон длинными ресничками, заканчивающимися маленькими зубастыми ртами. Глаз выглядел напуганным и постарался убежать, однако Ыц-Тойбол накинул на него свой подсумок.

— С собой возьмем? — спросил Гуй-Помойс.

— Не оставлять же его здесь, — Ыц-Тойбола раздражала подобная недальновидность. — Ну, отойдем мы отсюда подальше, а он же вырастет — и схавает нас.

Гуй-Помойс поежился, и больше ничего не сказал. Ходоки собрали свой немудреный скарб, доели останки сикарасек, что-то сложили в сумы и пошли дальше.

…Ыц-Тойбол стал спутником Гуй-Помойса в один прекрасный день, когда лесные сикараськи запалили Большой Огонь. Церемония эта могла означать только одно — инициацию. В этот раз обряду инициации Ыц-Тойбол (точнее, имени ему пока не дали, до инициации никто имени носить не мог) по всем правилам не подлежал, но мудрец из их стойбища давно заприметил, что из всех сикарасек, снятых с дерева этап назад, поджарый и мускулистый чешуйчатый подросток, по ночам мучительно всматривающийся в небо, будто пытаясь что-то там найти, опережал своих сверстников в развитии. Опережал он и тех сикарасек, которые нынче собирались получить имя. И на свой страх и риск мудрец, которого звали Гын-Рытркын, решил инициировать будущего Ыц-Тойбола раньше времени. Узнав об этом, сверстники обзавидовались до соплей, а Ыц-Тойбол покрылся нервной сыпью, и в день Большого Огня едва не пропустил обряд, потому что из него беспрерывно выливалось все, что он съел накануне. Кое-как справившись с бушующим организмом, неофит едва успел к моменту, когда лесовики перебрасывали сквозь пламя предпоследнего инициируемого. Будущего Ыц-Тойбола подхватили за лапы и зашвырнули в столб ревущего огня.

Что там произошло, в столбе пламени, он не запомнил, единственное, что, как ему показалось, он увидел — это огромная, необъятная сикараська, передвигающаяся на брюхе, и несущая на спине витой панцирь. Еще ему послышалось, будто его кто-то зовет…

Потом Ыц-Тойбол выпал из объятий пламени в объятия Гын-Рытркына, и вот тут-то произошло немыслимое — мудрец не смог дать инициированному имя. Он в замешательстве оглядывал новенького, и дело грозило обернуться скандалом, если бы Ыц-Тойбол не шепнул:

— Ыц-Тойбол.

Это имя он услышал, путешествуя в огне. Гын-Рытркын повторил имя вслух, и теперь подросток стал взрослым. Ему предстояло выбрать путь.

Если честно, то Гын-Рытркын рассчитывал на Ыц-Тойбола, как на достойного ученика. Не каждый день, между прочим, мудрецы с дерева падают. Тем более в лесу, тем более — с такой предрасположенностью к созерцанию. Тут даже философ получиться может. Но вся загвоздка состояла в том, что Ыц-Тойболу не хотелось жить в лесу. Не то, чтобы ему совсем здесь не нравилось, но та картина, которую он видел во время обряда, тянула его прочь из этих мест. И когда мудрец начал спорить с местными охотниками на предмет ученика, через лес прошел Гуй-Помойс.

Никто даже слова вымолвить не успел, как инициированный подросток перегородил дорогу бронированному шипастому ходоку, вместо того, чтобы смиренно ожидать решения старших.

— Дядь, ты ходок?

— Ну? — недоверчиво отозвался Гуй-Помойс.

— Возьми попутчиком.

Гуй-Помойс задумался. Новичок требовал долгой подготовки. Но, с другой стороны, это всегда носильщик и неприкосновенный запас, поскольку первых двух напарников Гуй-Помойс попросту съел, а к настоящему моменту потерял уже третьего партнера. Тот сорвался в пропасть на Краю Света, и унес за собой суму с провиантом и бумеранги.

— Пойдем, коль не шутишь, — Гуй-Помойс покосился на стоявших чуть поодаль мудреца с охотниками. — Не скиснешь? До города долго еще пилить.

По негласному закону выбранная стезя не оспаривалась. Ыц-Тойбол попрощался с Гын-Рытркыном и покинул стойбище…

Переход предстоял долгий.

Но в это время пан-рухх, носивший странное имя Ботва, встал, как вкопанный, и заявил:

— Слазь.

Мудрецу сделалось нехорошо.

— Он у вас что — разговаривает?

— А у вас нет? — в свою очередь удивился Дол-Бярды.

— Нет, — неуверенно ответил Тып-Ойжон, но брюл-брюл настолько выразительно посмотрел на своего седока, что тому пришлось выдавить из себя совсем уж робкое «не знаю».

— Интересные дела, — забормотал воин, спешиваясь. — Вроде весь из себя образованный, шапку с флюгером на голове носит, звук до скорости света разгоняет, а разговаривает ли его кляча — не знает.

— Вообще-то, — брюл-брюл обладал высоким и даже не лишенным некоторой манерности голосом, — я вас клячей не обзывал, несмотря на то обстоятельство, что об уровне интеллекта мы могли бы еще поспорить, и я…

Тып-Ойжон громко вскрикнул — и упал без чувств.

Старое Копыто ошеломленно посмотрел на своего визави, и на всякий случай переспросил:

— Дуэль? Ты это что, меня вызываешь на дуэль? Ты со мной драться собираешься, по правде, что ли?

— Именно, бич, именно, — Желторот рыл дерн мощной когтистой граблей, которой так неожиданно и шокирующе заканчивалась его тощая длинная нога. Все перья на Желтороте воинственно топорщились. Все, что уцелели.

— Эй, бич, он сказал, что вызывает меня на дуэль, — удивлению Старого Копыта не было предела. С ним еще никогда не обходились настолько благородно, обычно сразу били в глаз. — Меня! Эй, бич, ты слышишь?

— Я… ик… с бичами не разговариваю, — Торчок только что разжевал незнакомую ягоду, и длинная бородавка, венчающая его зеленую голову, пошла пятнами, встала дыбом, а глаза съехались в кучу. — Я та-арр-чуу!..

Раздолбаи всегда ходили втроем, и имена носили странные: Желторот, Старое Копыто и Торчок. Самый высокий — Желторот — действительно имел вокруг короткого массивного клюва желтую окаемочку; две суровые нитки ног и сердитая нитка шеи крепились к перьевому комочку туловища. Короткие тощие крылья с изящными ладонями и толстенные пальцы ног с короткими когтями казались лишними в этой композиции, но расставаться с ними Желторот не собирался, потому что был забияка, и добрая половина неприятностей, что до сих пор обрушивалась на Раздолбаев, случалась по его вине. Вторая половина всех неприятностей висела на Старом Копыте, шерсть на котором свалялась, наверное, задолго до его появления на свет. Морда у Старого Копыта вытянутая, глаз вылез на лоб, а между ушей до самого глаза задорно топорщится окостеневшая грива. В целом же все неприятности случались с молчаливого согласия Торчка, у которого три пары членистых ног, гигантские кисти рук, бешеные глаза навыкате, сумасшедшая белозубая улыбка, и длинная бородавка на макушке. Все трое жили под одним общим девизом: «Я та-арр-чуу». Внутри этого сообщества принято обращаться друг к другу не иначе, как «бич». Что это значило, знали только Раздолбаи, да и то, если честно, весьма приблизительно. Просто звучало сурово.

Путь ходока всегда прям, и лежит перпендикулярно к линии горизонта, это самое первое правило, что усвоил Ыц-Тойбол после знакомства с Гуй-Помойсом. Правда, держать прямую и перпендикуляр оказалось сложнее, чем запомнить такое простое правило, однако Гуй-Помойс был приятно удивлен тем, что Ыц-Тойбол запомнил все с первого раза. Такого сразу харчить нельзя, решил ходок, а когда оказалось, что новый попутчик по запаху может определить, годится трава или мясо в еду или нет, а заодно и в лекарствах толк знает, Гуй-Помойс понял, что счастье в жизни все-таки есть.

Переход обычно длился с момента пробуждения до наступления ночи, разговорами ходоки себя не отвлекают, потому что прямую и перпендикуляр можно держать только в сосредоточенном состоянии. Правда, теперь первую половину перехода прямую держал Гуй-Помойс, а вторую — Ыц-Тойбол, и это делало переход немного легче… и скучнее. Потому что ни о чем не говоря плестись вслед за шишковатой, поросшей шипами спиной Гуй-Помойса оказалось гораздо тяжелее, чем держать прямую.

Сегодня, правда, Ыц-Тойбол не скучал, потому что изучал сикараську.

Глаз твари светился серебристо-белым, а реснички с ротиками цвета не имели, и даже наоборот — старались слиться с окружающим ландшафтом до полной невидимости.

Кстати, сикараська уже не выглядела напуганной, довольно свободно держалась в руках Ыц-Тойбола, с любопытством оглядывая окрестности, и, что самое главное — не пыталась увеличиться в размерах и сожрать ходоков. Это самое милое, чего только мог ожидать в данный момент Ыц-Тойбол от нежданной попутчицы.

Неожиданно в голову Ыц-Тойболу пришла забавная мысль, своеобразный парадокс: хорошо, допустим, они с Гуй-Помойсом оставят сикараську и уйдут. Если принять ко вниманию то обстоятельство, что чем дальше от вас сикараська, тем крупнее и страшнее она становится, можно предположить, что если ходоки отойдут действительно очень далеко, гигантская тварь может легко их достать, правильно? Но, с другой стороны, ресничка ее, приближаясь к ходокам, будет уменьшаться в размере настолько, насколько приблизится… Словом, сикараська всегда большая и всегда маленькая.

Приятное чувство безопасности окутало Ыц-Тойбола теплым туманом, и он прошагал бы, окутанный этим чувством, до самой ночи, если бы не его наблюдательность.

— Гуй-Помойс, стой, раз-два.

Гуй-Помойс, сам того не ожидая, встал, два раза топнув руками по траве. Пожалуй, он удивился бы гораздо меньше, если бы под его жизненно-практический взгляд на жизнь была подведена мало-мальски разумная теоретическая база. Если бы таковая теоретическая база существовала, Гуй-Помойс прекрасно осознавал бы, что главное для ходока — не умение держать прямую и перпендикуляр, а чувство ритма, примерно такое: раз, два, раз-два-три… или раз-два, раз-два…

Гуй-Помойс не давал себе отчета в том, что внутри него тикает маятник, заставляющий считать шаги в определенном ритме. А Ыц-Тойбол со своим пытливым умом сразу вычислил ритм как свой, так и Гуй-Помойса, поэтому остановить маятник для него не составляло ни малейшего труда.

— Как ты это… — хотел спросить удивленный Гуй-Помойс, но что-то в поведении попутчика заставило его промолчать.

А вел себя Ыц-Тойбол действительно странно. Он обежал окружавшую их местность в радиусе десятка шагов, потому что дальше считать пока не умел, посмотрел назад, вперед по ходу движения, и обессилено присел на корточки рядом с костровищем.

Что-то Гуй-Помойсу показалось странным. Такое у него возникло ощущение, будто все это он уже однажды видел, причем совсем недавно, можно даже сказать… сегодня утром.

— Не понял, — до глубины души оскорбился старый ходок. — Мы ведь уже полдня идем.

Ыц-Тойбол ничего не ответил. Он думал.

Открыв глаза, Тып-Ойжон обнаружил, что наступила ночь. Рядом горел костер, пахло жареным мясом, кто-то тихо-мирно беседовал, и все как будто по-прежнему нормально…

Беседовал?

— …совершенно возмутительно, — голос принадлежал, как не печально, брюл-брюлу.

— Захлопни пасть, — ага, это Дол-Бярды.

— Ботва, ну скажи ему.

— Тебе уже сказали — захлопни пасть, — это, похоже, Ботва. — Его вообще надо вон прогнать, хозяин.

Мудрец приподнялся на слабых крыльях и потрогал лоб. Шишки не было. Впрочем, ее там и не могло быть. Если когда-нибудь на его лбу от падения вскочит шишка, это будет означать только одно — клюв разбит всмятку. На данный момент с клювом все, вроде, в порядке.

А вот со всем остальным, похоже, нет. В смысле, не с остальным телом, а с остальным миром.

Главным образом потому, что брюл-брюл, оказывается, разговаривал.

Тып-Ойжон вылез из-под попоны, которой его укрыл… мудрец надеялся, что сделал это все-таки Дол-Бярды, иначе все вообще ни в какие ворота не лезет. Потом огляделся.

Стоит, наверное, описать, чем стала равнина за то время, пока мудрец-практик пребывал в беспамятстве. Во-первых, откуда-то появилась стена, достаточно тонкая, чтобы слышать шум трав и завывания ветра снаружи, и достаточно плотная, чтобы ветер не гулял внутри огромного конусообразного помещения, которое, собственно говоря, эта стена собой образовывала. В памяти Тып-Ойжона даже всплыло слово — шатер. Да, шатер.

Во-вторых — очаг. Не костер, а именно очаг, потому что пламя бесновалось в аккуратном металлическом загоне-треноге, а над ним исходил умопомрачающими запахами мяса и специй маленький такой, но очень вместительный котелок. От полноты обонятельных ощущений у Тып-Ойжона в зобу сперло дыхание.

В-третьих… третьего не было. Но первых двух характеристик хватало с лихвой.

— Я, признаться, и не знал, что воины путешествуют с таким комфортом, — как можно более независимым голосом заметил Тып-Ойжон, пытаясь взглядом отыскать владельца шатра. — А что вы там делаете с…

Дол-Бярды ответил не сразу. Он что-то делал в сегменте шатра, отгороженном специально для верховой ско… для говорящих тварей. Оттуда доносился какой-то хруст, чавкающие звуки, и еще сдержанная, методичная даже, ругань вполголоса. Ругались воин и Ботва. В свете очага Тып-Ойжон разглядел, наконец, что воин возится со своим пан-руххом, а не с брюл-брюлом, как это вначале показалось Тып-Ойжону.

Мудрец встал на ноги и направился к хозяину шатра.

— Очнулись, — не оборачиваясь констатировал факт Дол-Бярды.

— Да, вот… — стушевался Тып-Ойжон. — Я хотел сказать, что не знал, что воины путешествуют с таким комфортом.

— Я не путешествую, я линяю, — напомнил воин.

— Да, простите… Не знал, что воины линяют с таким…

Окончательно зарапортовавшись, мудрец не нашел ничего лучше, чем спросить:

— А что вы сейчас делаете?

Послышался жуткий треск, и Ботва разразился потоком отборной площадной брани, а Дол-Бярды отлетел спиной прямо на мудреца, свалив его на пол. В руках он держал панцирь своего пан-рухха.

— Панцирь отдираю, — как будто ничего не произошло ответил воин.

— Панцирь?

— Ну да. Должен же я чем-то защищаться от врагов во время линьки.

— А вас преследуют?

— Что за вздор, — вспылил воин. — Вы постоянно мелете какую-то чепуху. Почему меня кто-то должен преследовать?

— Но вы только что сказали, что должны защищаться от врагов во время линьки, ведь так? Где же враги? — совершенно резонно заметил Тып-Ойжон. — И… может, вы все-таки позволите мне подняться?

Дол-Бярды встал с мудреца. Физиономия его горела, словно натертая наждаком — старая шкура готовилась слезть и уступить место новой. Мудрец выпрямился, обнаружив рост более чем в два раза превосходящий рост воина. Однако шатер был достаточно высок, чтобы Тып-Ойжон мог стоять, не сгибаясь в три погибели, так что неудобства он не испытывал.

— Ну… — Дол-Бярды задумался. — На всякий случай.

— Вы содрали с живого существа панцирь на всякий случай?

— Но должен же я позаботься о своей безопасности, — вскричал Дол-Бярды.

— Насколько я понимаю, в данный момент вам ничего не угрожает, — Тып-Ойжон исполнился праведного гнева. — Вы… у меня нет слов. Ему же больно.

Вообще-то вид пан-рухха Ботвы действительно не внушал оптимизма. Вся спина была сплошной фиолетовой раной, и кляча бранилась вполголоса.

— Вам чем-нибудь помочь? — участливо спросил Тып-Ойжон у Ботвы.

— Сделай одолжение, — тихо попросил Ботва, — заткнись.

— Мучители. Душегубы, — заорал брюл-брюл как резаный. — Всех не перебьете.

— Замолчи, неблагодарная скотина.

И тут Тып-Ойжон поймал себя на том, что всерьез вступил в разговор с теми, с кем еще вчера даже и не подумал бы, что вообще можно разговаривать. Мало того, он даже в шутку не рассматривал вопрос о том, что верховая кляча может что-то там сказать. И надо же, как легко с фактом смирился.

— А я своего Ботву скотиной не называю, — насмешливо ввернул слово в образовавшуюся паузу Дол-Бярды.

— А он меня и кормит чем попало, — пожаловался брюл-брюл.

Ботва пробормотал что-то вроде я бы такого дармоеда и вовсе не кормил.

Мудрец в полном расстройстве уселся на попону и пригорюнился. Надо сказать, было отчего. Он как-то раньше и не задумывался: разумно ли то, что его окружает, или нет. Вот растет дерево, его срубили, сделали стол, стул, миску, ложку, пюпитр под ноты и черенок для лопаты. И теперь может оказаться, что это дерево тоже чувствует и мыслит, а то и разговаривает?

Драться решили прямо здесь, не откладывая дела в долгий ящик, тем более никакого ящика — ни долгого, ни короткого — они с собой и не прихватили. Пока Желторот разминался, плясал что-то такое боевое, задирал вверх свои ноги, рубил со свистом воздух (воздух свистел за счет перьев, растущих на ладонях, а вовсе не из-за резких движений), пока обещал порубить этого бича на куски, Старое Копыто рыл глубокую яму — туда он собирался побросать кости Желторота, после того, разумеется, как вместе с Торчком съест тонконогое ничтожество.

Торчок же, как обычно, торчал, и дело тут оказалось совсем не особенностях местной флоры. Весь секрет состоял в чаче, за которую он не заплатил. Чача оказалась весьма понтовой, и даже разбодяженная ягодками да травкой торкала в полный рост… ну просто чума. И первым увидел глюк именно Торчок.

Глюк заслонял собой треть небосклона и представлял чудовищных размеров глазное яблоко, вокруг которого сновало туда-сюда, щелкая острыми зубами, бессчетное количество пастей.

— Ну, — сплюнул Старое Копыто, насмешливо глядя на Желторота. — Спляшем на костях?

Желторот вытянул шею вперед, расправил крылья и задрал ладони вверх, отклячив задницу настолько далеко, будто все жизненно-важные центры у него находились именно в ней.

— Я к вашим услугам, — улыбнулся он.

И Торчок истошно завопил, и бородавка на его макушке заплясала из стороны в сторону, а его большие ладони распростерлись навстречу непонятно чему. Отвлеченные на этот крик соперники сначала скосили глаза на товарища, потом, проанализировав направление плавающего по поднебесью взора, скосили глаза в обратную сторону.

— Бич, видишь ли ты там то же, что вижу там я? — самым невинным голосом спросил у Старого Копыта Желторот.

— Да, бич, — ответил Старое Копыто.

— Дружба? — предложил Желторот.

— Протестую. Альянс, — Старое Копыто отверг предложение неприятеля, но тут же внес свое.

— Приемлемо. Драпаем.


В последовавшее ужасному открытию время, вплоть до наступления темноты, Ыц-Тойбол ставил эксперименты.

Гуй-Помойс, впавший в хандру, молча жевал останки сикарасек, которых они не смогли взять в дорогу. Он откровенно сокрушался, что пропадает столько провизии, но правило ходока — бери ношу по себе, чтоб не гнуться при ходьбе — помнил твердо. И вот надо же — не пропало мясо.

А Ыц-Тойбол развел такую бурную деятельность, что даже жарко стало.

Первым делом он определил границу, до которой идти можно нормально, а дальше — только иллюзия движения. Следы обрывались в два-по-десять и семь шагов от костровища. Причем самым интересным являлось то обстоятельство, что следы просто обрывались, то есть где-то, похоже, они с Гуй-Помойсом все-таки шли, потому что в противном случае осталась бы площадка, утоптанная лапами ходоков. Подобной площадки не было, значит… Значит, где-то их следы все-таки есть.

Пока он определял границы аномальной зоны, открылась еще одна интересная деталь: назад они вернуться тоже не могли. Поняв, что в обратном направлении он не продвинулся ни на шаг, Ыц-Тойбол аж заплясал от радости. Гуй-Помойс посмотрел на него с опаской: не свихнулся ли товарищ?

Но Ыц-Тойбол не свихнулся. Он наконец получил от жизни именно то, чего хотел.

Загадку.

В конце первого цикла экспериментов, то есть очертив границы их временного — Ыц-Тойбол ни мгновения в этом не сомневался — заключения, выяснилось, что ходоки оказались в центре правильного круга диаметром в пять-по-десять и четыре шага. Центром круга оказалось костровище, точнее — дыра в нем. Уже сама дыра наталкивала на определенные выводы, но Ыц-Тойбол не торопился. Его ум раскачивался, как маятник, в определенном ритме, и ускорять этот процесс не имело никакого смысла.

Вторым циклом экспериментальной деятельности Ыц-Тойбола являлась попытка выяснить, как же этот круг действует.

Сначала Ыц-Тойбол швырял камни, помеченные углем, за границу круга, очерченного любознательным ходоком для удобства, а потом выяснял, появятся ли они в круге. Это был самый драматический момент в исследовании аномалии, потому что ясно было видно: камни падают вне круга. Для надежности они вместе с Гуй-Помойсом накидали небольшой курганчик из камней. На них пространственная аномалия не распространялась.

Тогда Ыц-Тойбол сам выходил за границу круга, и довольно долго шел, но едва останавливался, как предательская черта оказывалась перед ним. Он заставил повторить те же действия Гуй-Помойса, и тут получалась совсем уж полная ерунда: Гуй-Помойс удалялся от него, но относительно костровища не продвинулся ни на шаг. Это был эксперимент с двумя веревками, суть которого заключалась в следующем: одна веревка имела длины ровно столько, сколько от костровища до границы круга, с запасом в полтора шага. Один ее конец закреплялся у костровища, другой сжимал в левой пятке Гуй-Помойс. Вторая веревка была в два раза длиннее первой, и ее с одного конца сжимал Ыц-Тойбол, а с другого, уже в правой пятке, все тот же Гуй-Помойс. По команде Ыц-Тойбола старый ходок отправлялся в путь. Первая веревка, равная радиусу круга, лежала абсолютно неподвижно, а вторая разматывалась, разматывалась, разматывалась, пока не натягивалась до упора. И вот что получалось: Гуй-Помойс уходил за границу круга ровно на пять-по-десять и четыре шага, что подтверждала натянутая как струна длинная веревка. Но одновременно он держал в руках и короткую веревку, а это значило, что он не ушел за границу круга ни на шаг.

Дурацкое ощущение, что тебя неизвестно кто дергает за хвост.

Но самое интересное произошло в тот момент, когда Ыц-Тойбол привязал с подсумку с пленной сикараськой веревку и выбросил подсумок за круг.


Тып-Ойжон до самого последнего момента надеялся, что воин все же разделит с ним трапезу, но Дол-Бярды все съел сам. Точнее, что-то он вывалил в пасть пан-рухху, бубнящему под нос тихие неразборчивые проклятия, но в основном — сам.

Голодный мудрец тихо глотал слюни и рассуждал на тему скорости, времени и расстояния, и приходил к каким-то странным выводам. Чем дольше он думал, тем холоднее ему становилось, и даже такой вопиющий инцидент, как говорящая верховая кляча, меньше повергал его в ужас, чем эти самые выводы.

— Доигрался… — сам себе сказал Тып-Ойжон.

— Простите? — уставился на него воин, ковыряя ножом в зубах.

— Вы давно выехали из города? — спросил мудрец, пытаясь сопоставить теоретические выкладки с суровой реальностью.

— Три дня назад, — не задумываясь ответил Дол-Бярды.

— Три дня? И вы догнали нас? Мы в пути уже этап с четвертью, — Тып-Ойжон окончательно убедился в своих опасениях.

— Кто это — мы? — удивился воин.

Тып-Ойжон задумался.

— Я и мой… кхм… брюл-брюл, — он впервые упомянул свою верховую клячу заодно с собой. В свете всплывших фактов требовалось как-то… кхм… соответствовать.

Однако брюл-брюл воспринял этот жест доброй воли под совершенно другим углом:

— Собственник. Эксплуататор, — брызгал он слюной, переступая на мозолистых пальцах. — Ты меня с собой не равняй, понял, да? Теперь на меня где сядешь — там и слезешь. Сам скотина.

Дол-Бярды сделал вид, что ничего этого не слышал.

— Видите ли… — сказал он.

— Ничего он не видит, — продолжал бесчинствовать брюл-брюл. — Я тебя кругами водил, кругами, он и на день перехода от города не уехал.

Подобной подлости Тып-Ойжон никак не ожидал. И от кого — от собственной верховой клячи.

— Ах ты, скоти… — раскрыл клюв мудрец, но тут же осознал всю глубину своего падения и пробормотал: — Прости.

Брюл-брюл озадаченно захлопнул рот. Он готов был к самой оголтелой дискриминации, и даже собирался мученически умереть, но услышать из клюва мучителя искренние извинения?..

— Вообще-то мы ехали прямо, — попытался вернуть разговор в прежнее русло воин. — Так что вполне возможно, что вы действительно бродили кругами.

— Правда? — тихо спросил Тып-Ойжон. Ему очень хотелось, чтобы эта скотина, эта говорящая кляча… да ему очень хотелось, чтобы этот брюл-брюл действительно в течение всего этого времени водил его кругами. И теперь, когда Дол-Бярды подтверждал наглые признания клячи, могло оказаться, что не все еще потеряно.

Эту иллюзию развеял Ботва. Он прокашлялся, шмыгнул двумя прорезями носа, втянул в себя сопли, сплюнул синеватую слизь и сказал:

— Вообще-то я полз по вашим следам.

Настала очередь удивляться воину:

— Мне казалось, что мы ехали прямо.

— А мы и ехали прямо. Этот отвратительный тип специально хромал, чтобы забирать чуть левее, но получалось у него как раз прямо. Балбес…

Теперь, когда оказалось, что все в этой компании хороши, обо всех недоразумениях можно было забыть.

— А теперь послушайте и прервите меня, если я не прав, — начал мудрец. — Достаточно быстрый брюл-брюл покидает город с мудрецом на горбу этап с четвертью назад. Вслед за ними спустя этап выползает пан-рухх, везущий на себе воина. Известно, что пан-рухх движется гораздо медленнее блюл-брюла, ага?

Все согласились — против фактов не попрешь.

— Значит, если рассуждать таким манером, пан-рухх догнать брюл-брюла не может, верно? Я знал, что вы со мной согласны. Но тем не менее Ботва догоняет нас всего за два дня, и из этого следует что?

— Пан-рухх быстрее брюл-брюла? — предположил Дол-Бярды.

— Нет, — ответил Тып-Ойжон. — Это значит, что мой эксперимент с пространством удался. К сожалению.

Сказать, что бежали они быстро, значило бы ничего не сказать. Для начала стоило заметить, что Старое Копыто время от времени преодолевал звуковой барьер, из-за чего вслед за ним раздавались громкие хлопки. Хлопки настолько пугали одноглазого скакуна, что он замирал, оглядывался, ужасался еще больше, и вновь набирал сверхзвуковую скорость. А Желторот не оглядывался, он едва поспевал за Старым Копытом, и выражение ужаса на морде неприятеля подхлестывало Желторота не меньше, чем видение глюка — Старое Копыто.

Со стороны это выглядело впечатляюще: равнина, по которой несутся двое, причем четвероногий оставляет за собой инверсионный след с ярко выраженным специфическим ароматом. Несутся-то они несутся, да только скорость почему-то ничего не решала. Пространство вокруг Радолбаев переливалось мыльным пузырем, создавая полную иллюзию движения, но на самом деле ни Желторот, ни Старое Копыто не сдвинулись с места ни на шаг. Правда, они этого не замечали, полагая, что стремительно удаляются от опасности.

О том, что сейчас происходило с Торчком, ни одному из неприятелей думать не хотелось.

А Торчок орал, стоя на месте. Он провожал взглядом удирающих Раздолбаев, потому что видение глюка немного утомило его и без того расшатанную нервную систему. Товарищи убегали молча и делово, Старое Копыто громко хлопал неизвестно чем: видимо, пытался оскорбить видение. Торчок, не прекращая орать, сделал попытку догнать товарищей, и каково было его удивление, когда он без труда очутился рядом с Желторотом. От неожиданности Торчок заорал еще громче, что заставило Старое Копыто ускориться, и Желторот умчался вслед за ним, а Торчку ничего не оставалось делать, как шагнуть следом. Эффект оказался тот же самый, разве что теперь Торчок кричал чуть тише. Совсем чуть-чуть. Разница почти не улавливалась. Даже Торчком.

Впредь действовать надо осторожнее, подумал Ыц-Тойбол. Увеличение сикараськи в размерах не было иллюзией, и окончательно он в этом убедился, когда, не пролетев и двух шагов, сикараська выросла так, что подсумок с шумом лопнул. Сикараська верещала всеми своими ртами, лоскуты от подсумка падали на нее сверху, словно листья.

— Как доставать-то будем? — спросил Гуй-Помойс.

— Патриарх ее знает.

Совершенно не понимая, что в данной ситуации можно предпринять, Ыц-Тойбол начал сматывать веревку. Та неожиданно натянулась, и Гуй-Помойс вскрикнул:

— Она ползет.

— Ну-ка, помоги, — велел Ыц-Тойбол, и они вдвоем затащили сикараську внутрь круга.

Поразительными оказались два факта. Во-первых, подсумок оказался цел. Во-вторых, в ресничках сикараськи запутались лоскуты порванного подсумка. Получалось, что подсумок порвался и не порвался одновременно. Ыц-Тойбол вновь бросил свой снаряд за границу круга, и история повторилась: сикараська выросла, подсумок лопнул, ходоки втянули тварь обратно и подсумок по прежнему остался целым. Непонятная тревога охватила Ыц-Тойбола, но в чем ее причина, понять он не мог.

— Ага, — хмыкнул он, схватив заволоченную в круг пленницу. — Это все-таки из-за тебя.

— Почему это из-за меня? — насупился Гуй-Помойс, сматывая веревку.

— Да не из-за тебя, а из-за этой сикараськи. Из-за нее мы здесь сидим. Вон, видишь, она спокойно через черту перелетает, а мы — не можем.

— Так может, возьмем ее на руки — и выйдем?

— А мы что делали? — рассердился Ыц-Тойбол. — Мы же вместе с ней и шли. Просто пока мы тяжелее нее, она тоже выйти не может. Мы будем всегда тяжелей нее, пока она рядом с нами. Так что надо забросить ее подальше.

— Ты ж сам говорил, что она нас сожрет, — сказал Гуй-Помойс.

— Ну… — протянул Ыц-Тойбол. — Может, и не сожрет.

Гуй-Помойс с недоверием посмотрел на товарища. До сей поры он не подводил, но что-то с этой сикараськой определенно нечисто.

— Может, просто съедим ее? — предложил он.

Подобную мысль Ыц-Тойбол не рассматривал, но предположил, что съесть они сикараську всегда успеют, а вот разобраться, что к чему, без этой твари будет весьма сложно. Стоило рискнуть и раскусить эту загадку до конца.

— Нет, — твердо ответил Ыц-Тойбол. — Будем выбрасывать. Бросать будешь ты.

— То есть как — удался? — спросил брюл-брюл. — Когда успел?

— Что за эксперимент? — поинтересовался воин.

— Я ведь говорил, — с досадой отмахнулся Тып-Ойжон. — Я пытался разрешить проблему перемещения в пространстве…

— Э… да… вы, кажется, сжигали звук? — Дол-Бярды со всем уважением воззрился на ученого спутника.

— Нет же, — вскричал мудрец-практик. — Все совсем не так. Я не экспериментирую со скоростью, это уже вчерашний день. Я решил, что нужно преобразовать пространство.

Пространство, решил про себя Тып-Ойжон, это шар. Потому что направлено во все стороны. Хм, а под ногами? — задал он себе резонный контр-вопрос, и после сам же на него ответил: если выкопать яму — то и под ногами тоже. Задумавшись еще больше, Тып-Ойжон попытался найти еще какой-нибудь довод против выдвинутой гипотезы, но не придумал. Значит, решил он, я прав: пространство — это шар, и он вокруг.

Конечность пространства неоспорима, двинулась дальше научная мысль. Ой ли? — ехидно спросил себя мудрец. По большому счету — да, последовал ответ. Потому что я сейчас нахожусь в замкнутом пространстве комнаты, и оно имеет строго определенные границы. Этому нас и философы учат, и Патриархи: знай меру. Если мы измеряем пространство, значит, оно имеет меру, а что меру имеет, то меру и знает. Пространство меру имеет и знает, значит, я прав. На подобное умозаключение возразить было совсем невозможно, и та часть Тып-Ойжона, которая всегда сомневалась, промолчала.

В момент возникновения смелой научной мысли мудрецу до зарезу требовался умный собеседник, но на тот момент, когда Тып-Ойжон впервые задумался над сущностью пространства, собеседника под рукой почему-то не оказалось, а что толку разговаривать с собой, когда все равно убедишь?

Словом, в итоге мудрец-практик пришел к выводу, что единственное неоспоримое свойство, присущее пространству — это перспектива. То есть чем дальше предмет, тем он кажется меньше. Если победить перспективу, значит, будет побеждено и пространство.

Теперь оставались сущие пустяки — победить перспективу. Что мудрец не задумываясь и сделал, рассуждая примерно следующим образом: всем известно, что у страха глаза велики, то есть чем более отдаленной и абстрактной является опасность, тем страшнее и глобальнее она кажется. Из этого следует, что на страх законы перспективы не распространяются. Материализовав страх в чистом виде, мы получим модель чего-то, что не зависит от пространства.

Тып-Ойжон намешал в мензурках все имеющиеся в его распоряжении реактивы и опрокинул в клюв, закусив только что пойманной на улице молодой сикараськой. В брюхе зловеще заклокотало, нутро зловонно рыкнуло.

Как жить хочется, меланхолично подумал он, когда внутренний мир оказался на грани катастрофы. Еще хотелось забросить эти идиотские опыты, не связываться с пространством, а тихо и мирно покуривать балданаки где-нибудь в «Веселых сикараськах», но никак уж ни в душной захламленной лаборатории. Вскоре жжение и общее недомогание достигли своего апогея, и мудрец по-настоящему испугался смерти. Пальцы крыльев почти ничего не ощущали, клюв вообще казался абсолютно чужим и странным, из ноздрей вспухали, взлетали в воздух и лопались наполненные зеленоватым туманом пузыри соплей. И Тып-Ойжон подумал, что теперь, наверное, уже точно — все, окончательный ёк.

Именно в этот момент организм спас хозяина — фонтан рвотных масс обрушился в сосуд для омовения хвоста и других конечностей, который Тып-Ойжон приготовил именно для такого случая. Мудрец сделал себе промывание желудка, прополоскал клюв, а после с живейшим интересом принялся исследовать содержимое сосуда, как будто только что не клялся себе, что ну ее подальше, эту науку в частности и Многия Знания вообще.

Сикараська, использованная в качестве закуски, под воздействием реактивов практически полностью переварилась. Кое-что, правда, осталось, и теперь эти фрагменты мудрец аккуратно вылавливал с помощью пинцета. Часть глазного яблока, веко с ресницами, половинка клешни и еще какие-то незначительные детальки. Все это Тып-Ойжон безжалостно порубил на мелкие части и присыпал тинной трухой.

Надо сказать, что эксперимент этот был смелой научной догадкой и беспрецедентным прорывом никто не знает куда. Давным-давно Тып-Ойжон обратил внимание, что если сикараське оторвать ногу, то вырастет новая. Но никто еще не проверял: вырастет ли у ноги новая сикараська? На самом деле эксперимент с ногой Тып-Ойжон уже провел, и в чулане у него топтались уже две ноги с нижней половиной туловища — точная копия ног и туловища нашего мудреца. Верхняя часть еще не наросла.

Теперь же в распоряжении Тып-Ойжона имелся совершенно уникальный материал: эти частички восстановятся в готовых сикарасек, но новые сикараськи будут уже наполовину состоять из его страха, а значит издалека они будут казаться больше, чем есть на самом деле. Тогда можно будет вплотную заняться изучением свойств измененного пространства.

В том, что пространство изменится, Тып-Ойжон не сомневался ни на мгновение. И оказался, к своему глубокому сожалению, абсолютно прав.

Вскоре бежать стало невмоготу и Раздолбаи свалились, обессиленные, в траву.

— Слышь, бич? — спросил Старое Копыто. — Ты еще торчишь?

— Ы-ы, — помотал головой Торчок, и бородавка безвольно повисла у него меж глаз. — Чача закончилась.

— Какая чача? — насторожился Желторот. — Ты что, стырил чачу у того бича? Да нас за такие дела сожрут в ближайшей подворотне.

Старое Копыто в надежде осмотрел равнины. Никаких подворотен вблизи не оказалось. Зато треть неба по прежнему занимал офигительный глюк.

— Нет, — покачал головой Старое Копыто, — нас сожрут прямо здесь. Вон та хрень, которую Торчок видит.

Желторота тут же осенило.

— Слушай, так это же Торчок виноват: увидал эту хрень под чачей, а она теперь нас сожрет.

— И че? — не понял Старое Копыто.

— Ну… Он во всем виноват. Пусть его и жрут.

— Точно, — обрадовался Старое Копыто. — А мы тут вообще не при делах.

Они схватили безвольного после чачи Торчка и поволокли по направлению к глюку.

Жертвоприношение, однако, непредвиденно затянулось. По какой-то непонятной причине глюк не желал приближаться, и даже наоборот: чем дольше шли Раздолбаи, тем дальше он становился; к тому же Торчок пришел в себя и вырывался. В конце концов Старое Копыто не на шутку обиделся:

— Что же это такое? Тащим его, тащим, а он еще и упирается. Я тебе категорически заявляю, бич, дальше я тебя не понесу. Сам иди, как хочешь.

— И я тоже, — поддержал его Желторот. — Мы с ним цацкаемся, а он как бич последний…

Пришлось Торчку идти самому.

Но и тогда дело не пошло быстрее. На исходе следующего дня Желторот спросил у Торчка:

— Бич, зачем мы туда идем?

— А куда мы идем? — встрял в разговор Старое Копыто.

— Туда, — Торчок показал пальцем в маячащий на горизонте глаз, который был теперь величиной с небольшой холм. — Там сплошной торч.

— Да? — удивились попутчики. — Тогда пошли быстрее.

Быстрее не получалось. Прошел еще один день, и в тот момент, когда глюк напоминал размерами Ложу Мудрецов, Раздолбаи наткнулись на шатер.

— Эй, бичи, есть кто дома? — поинтересовался вежливый Желторот, отбрасывая полог в сторону.

Послышался гулкий металлический звук удара, и Желторот со счастливой улыбкой отправился в нокаут. Остальные Раздолбаи слегка насторожились: хозяева явно не обрадовались гостям.

Близилась ночь. Гуй-Помойс вновь развел костер, потому что внезапно поднявшийся ветер пронизывал до самых костей. Сикараська в подсумке висела теперь на том месте, где провел предыдущую ночь Ыц-Тойбол. Молодой ходок меланхолично смотрел на звезды, пристроившись так, чтобы рана…

Ыц-Тойбол невольно вскрикнул. Он не чувствовал боли, забыл во время экспериментов об откушенном хвосте, но сейчас ему показалось, что тот на месте. Боясь оглянуться, ходок осторожно потянулся лапой за спину и нащупал привычный толстый чешуйчатый отросток.

— У тебя хвост долго отрастал?

— Первый раз полтора этапа прошло. Потом привычка вырабатывается, дело чуть быстрее идет, — Гуй-Помойс удивленно посмотрел на спутника.

Ыц-Тойбол похолодел.

Хвост — орган не сказать, чтобы слишком важный, поэтому ходоки в случае возникшего дефицита провизии хряпают висячку, если, конечно, таковая имеется. Отрастает висячка не так быстро, как, скажем, палец, или ухо, или нога. Палец, например, вырастет за два дня, ухо за полтора, нога — за десять дней, если очень большая. А хвосты отрастают долго.

Если же хвост отрос за один день, то это может означать только одно — день был не один.

— Как все это антинаучно, — фыркнул брюл-брюл, дослушав отчет хозяина.

— Да уж, — крякнул воин, ковыряя в котелке, — не сказать, что шибко умно вы поступили. И что же нам теперь прикажете де…

В это время полог распахнулся, в ярко-белом проеме появился двуногий тонкошеий силуэт, и раздался голос:

— Эй, бичи, есть кто дома?

Бол-Бярды отреагировал настолько быстро, что мудрец даже моргнуть не успел, как котелок, только что бывший у воина в руках, со звоном врезался в голову пришельца.

Сначала Тып-Ойжон подумал, что это враги, те самые, для защиты от которых Дол-Бярды на всякий случай оторвал панцирь со спины Ботвы.

— Дердеккель, — выругался воин. От непроизвольного метательного движения, благодаря которому так успешно была отражена внезапная атака неизвестного противника, ороговевшая шкура Дол-Бярды треснула и начала отслаиваться.

— Враги? — трусливо пролепетал мудрец.

— Откуда здесь взяться врагам? — раздраженно буркнул Дол-Бярды. — Я не понимаю, откуда здесь вообще кто-то мог взяться? Я отправлялся в пустынное место, а здесь народу больше, чем в «Веселых сикараськах». У меня линька на пять дней раньше началась из-за этого… дердеккель

Воин стремительно выкатился на улицу, чтобы выяснить, кто же такой посмел без спросу войти в его шатер, и остолбенел. Перед ним стояли еще двое неизвестных сикарасек, склонившихся над поверженным. Один из них, шестиногий, задумчиво вылизывал котелок.

— Торчок, сейчас он нас порвет на хлястики, — одноглазый на четырех ногах боязливо отпрянул от шатра.

— Вы тут чего делаете? — Дол-Бярды был сама угроза.

— Вот, в гости пришли, — не прекращая вылизывать котелок, нахально заявил Торчок. — А вы тут котелками швыряетесь. За такое извиняться надо, бич.

— Вы меня извините, — продолжил воин, — но я таких, как вы, на завтрак ем и в зубах потом не ковыряю.

— Хамите, — парировал Торчок и швырнул котелком в Дол-Бярды.

Реакция у воина, конечно, не чета каким-нибудь там Раздолбаям, но когда это инстинктивная реакция, да еще и во время линьки… Кулак Дол-Бярды независимо от его желания встретил летящий снаряд, и тут же воин закричал: от резкого движения шкура вся пошла трещинами и несколько немаленьких кусков ороговевшей ткани отвалились, являя миру нежную розоватую кожицу.

На шум выскочил Тып-Ойжон, и первое, что бросилось ему в глаза — это день. Впрочем, он тут же отвлекся на своего попутчика, корчившегося перед шатром. Рядом с ним лежал какой-то тип, состоящий из пуха, клюва и когтей. Рядом стояли двое сикарасек, вид которых показался Тып-Ойжону знакомым.

— Мы нигде раньше не встречались? — спросили они одновременно.

В образовавшуюся паузу можно было впихнуть всю Ложу Мудростей, тем паче, что и Раздолбаи, и сам мудрец вспомнили, где они друг друга могли видеть.

— Это что, продолжение погони? — Старое Копыто отпрянул еще дальше.

— Нет, это, скорей всего, засада, — усмехнулся Торчок. — Правда, кто кому попался…

Неуловимым движением он извлек неизвестно откуда кривой нож. Старому Копыту показалось, что именно таким ножом крошил свой хвост хозяин «Веселых сикарасек».

Тып-Ойжон уже знал, кто попался. Он сдернул с головы шапку и запустил ею в Торчка. Пока тот пытался справиться с тяжелой, украшенной флюгером долгополой шапкой, мудрец в прыжке припечатал пяткой нос Старого Копыта. Инерция удара развернула Тып-Ойжона лицом к Торчку как раз в тот момент, когда тот справился с шапкой и занес оружие, чтобы обрушить тяжелое лезвие на голову мудреца. Мудрец вывернул шею под неестественным углом и сомкнул клюв на запястье нападавшего.

— Ва-ау… — бородавка на макушке Торчка чуть не отделилась от головы и не унеслась в небо. Нож упал мудрецу под ноги.

Дол-Бярды даже позабыл о том, что линяет. Такой техники боя он не видел никогда в жизни.

— Это… — восхитился воин, но в это время очнулся Желторот. Он увидел перед собой небо и произнес:

— Я та-арр-чуу.

— А я? — проскулил Торчок.

— Теперь нас точно порвут, — резюмировал Старое Копыто.

Нападавших ввели в шатер и усадили в загон для кляч.

— На вопросы отвечать четко, не отвлекаясь на посторонние темы, — начал допрос Дол-Бярды. Мудрец обильно смазал его заживляющей мазью из сока борзянки и тинной трухи, так что боль и зуд, возникшие при сбрасывании шкуры, отступили.

— А от вас не борзянкой так вкусно пахнет? — спросил Старое Копыто. Тут же что-то хрустнуло и Старое Копыто взвыл от боли — пан-рухх укусил его за хвост.

— Тьфу, — сплюнул Ботва. — Ты что, не моешься, что ли?

— При чем тут?.. — заревел Старое Копыто, но пан-рухх вновь цапнул его за хвост.

— Отвечать на поставленные вопросы четко и не отвлекаясь, — рявкнул Ботва.

— Иначе мой пан-рухх вас съест, — пообещал воин.

Раздолбаи встали по ранжиру и замерли.

— Кто вы?

— Раздолбаи, — в один голос рявкнули Раздолбаи.

— Ботва… — обратился Дол-Бярды к пан-рухху.

— Честное слово, — взвизгнул Старое Копыто и поджал хвост.

— Так… — протянул воин. — Зачем пожаловали?

— Случайно, — опередил всех Старое Копыто, и теперь на все вопросы отвечал сам, как лицо заинтересованное.

— Что делаете на равнинах?

— Идем.

— Долго?

— Чуть меньше этапа.

— Куда?

Старое Копыто задумался.

— Только не ешьте меня, я покажу, — взмолился он через минуту тягостного молчания, так и не сумев сформулировать цель путешествия.

Воин задумался. Наказать нахалов стоило: несколько неприятных мгновений они ему доставили. Да и опозорили перед мудрецом. Но, с другой стороны, выяснить, что делают здесь эти трое — без снаряжения, без запасов, без всего необходимого для дальнего перехода…

— Любезный Дол-Бярды, я могу с вами поговорить с глазу на глаз? — спросил мудрец шепотом.

— Сидите тут и не рыпайтесь, — пригрозил Дол-Бярды пленникам, и вышел из шатра в сопровождении Тып-Ойжона.

— Вы ничего не замечаете? — мудрец обеспокоено осмотрелся.

— Э… — воин оглядел равнины. — Нет.

— На улице день.

— Да? — Дол-Бярды вновь посмотрел по сторонам и оказался вынужден согласиться с точкой зрения мудреца. — Действительно, день.

— А ведь ночь наступила совсем недавно, или я ошибаюсь? — мудрец вопросительно уставился на воина.

Дол-Бярды наконец понял, в чем дело (борзянка изрядно притупляет реакцию), и хлопнул себя по лбу:

— Вы правы, сейчас самая середина ночи. Но почему тогда день?

— Давайте обойдем шатер, и я покажу вам, что случилось.

Воину ничего не оставалось делать, как проследовать за Тып-Ойжоном, и на другой стороне его ждал сюрприз: Дол-Бярды увидел на горизонте огромный глаз с десятками пастей.

— Что это?

— Это то, что я наделал, — повинился Тып-Ойжон.

— В смысле — результат вашего эксперимента? — понял воин.

— Именно так. Как по-вашему, далеко до нее?

Воин задумался.

— Ну… — нерешительно предположил он. — Может, до конца дня дойдем?

Мудрец тоже прикинул, но оптимизма Дол-Бярды не разделил.

— Вряд ли, — сказал он. — Скорей всего, на то, чтобы дойти до этой твари, нам понадобится день или даже два.

— А зачем нам туда идти? — напрягся воин.

— Зачем? — переспросил Тып-Ойжон. — Я объясню. Ваша линька должна была начаться через пять дней, а началась сейчас. Я шел по пустыне этап с четвертью, а вы нагнали меня за два дня. Вам не кажется, что со временем что-то происходит?

— Оно идет быстрее?

— Нет. Оно идет совсем вразнобой. Этих типов, — мудрец кивнул на шатер, подразумевая томящихся там Раздолбаев, — я видел два этапа назад, они устроили в городе такую бучу…

— Постойте, я что-то припоминаю… — напряг память воин. — Точно. За ними гонялся весь город, а они убежали в равнины…

— Вот именно. Они говорят, что идут чуть меньше этапа, а ведь на самом деле их не было в городе как минимум в два раза дольше, как я уже говорил. Со временем началась свистопляска. Теперь понимаете?

— Это все из-за эксперимента? — Дол-Бярды до сих пор не верил, что с пространством можно что-то этакое сотворить.

— Хуже. Это все из-за меня. И если вы мне не поможете, я не знаю, что будет дальше. Возможно, вы будете линять каждый день…

— Что? — взревел воин. — Выступаем сейчас же.

Гуй-Помойс долго разглядывал новый хвост Ыц-Тойбола, после чего заявил:

— Это не новый хвост. Это старый хвост.

— Что?

— Ну, смотри сам, — старый ходок взял хвост и показал его кончик Ыц-Тойболу. — Чешуя грубая, бурая. Вот шрам от пореза, вот опорная мозоль. Откуда на новом хвосте будет опорная мозоль?

Ыц-Тойбол задумался. Действительно, мозоли взяться неоткуда. Но мысль о том, что у него вырос не новый, а старый хвост, совсем уж не лезла ни в какие ворота.

Что-то было не так. Ыц-Тойбол уже много раз пожалел, что не пошел в ученики к мудрецу Гын-Рытркыну, сейчас бы ему пригодились знания мудреца. Впрочем, если бы он стал учеником мудреца, ходоком ему быть уже не пришлось бы, так что глупо сейчас о чем-то жалеть. А вот знаний действительно не хватает. Молодой ходок пристально разглядывал сикараську, и никак не мог отделаться от ощущения, что все далеко не так просто, как ему представляется. Он понял, что из-за этой сикараськи события развиваются не так, как должны. Например, если долго идешь, то куда-нибудь придешь, а здесь — полдня протопали, а даже с места не сдвинулись. Подсумки еще лопнувшие, и старый хвост, выросший вместо нового. И ведь этим дело наверняка не закончится.

Незаметно для себя Ыц-Тойбол заснул. Что ему снилось, он не запомнил, а проснулся среди ночи от шепота Гуй-Помойса.

— Слышь, — тихо толкал он напарника. — Глянь на небо.

Ыц-Тойбол посмотрел на небосвод. Казалось, все было как и прежде, но мгновением позже ходок понял, в чем дело: звезды. Как он этого не заметил раньше? Звезды не двигались, не мельтешили, как раньше; они застыли, образовав собой на темном небосводе странные замысловатые контуры, и теперь их свет не был таким живым и теплым, как раньше, они просто мерцали — и все. Как будто умерли.

— Это тоже из-за нее? — Гуй-Помойс выразительно кивнул на подсумок, висящий на суку.

— Наверное, да, — кивнул Ыц-Тойбол.

— Надо что-то делать.

— Пожалуй.

Гуй-Помойс решительно направился к подсумку и хлопнул по нему пятками с такой силой, что от сикараськи должно было остаться мокрое место. Потом он растерянно перевернул подсумок и потряс его, потом вывернул наизнанку…

— А она сбежала, — растерянно констатировал он.

— Как это? — вскочил Ыц-Тойбол. Вокруг было темно, света застывших на месте звезд явно не хватало, чтобы разогнать тьму.

— Следы, — крикнул он Гуй-Помойсу. — Ищи следы, в какую сторону она побежала, ее нельзя упустить.

Они запалили костер. В огонь полетел срубленный сук, куски дерна, Гуй-Помойс пытался выкорчевать пень, и наверняка затоптал все следы, которые только имелись. Пламя ревело и целовало небо красными, золотыми и оранжевыми искрами.

В свете костра Ыц-Тойбол разглядывал почву вокруг, и наконец увидел то, что искал. Цепь точек, уходящая в темноту. За этим занятием его и застала странная компания сикарасек, среди которых он узнал…

— Вы? — в голосе Ыц-Тойбола звучали одновременно и обида, и удивление, и радость.

— Боюсь, что я, — повинился Тып-Ойжон. — Я по ошибке продал вам не ту тинную труху.

— Эта ошибка обойдется дорого, — произнес Ыц-Тойбол. — Вы видели звезды?

Мудрец кивнул.

— Это… Я, может, что-то не так скажу, прошу простить, — взял слово Торчок. — Но, может, мы не будем нестись, как угорелые, и приляжем отдохнуть…

— Заткнись, — пробубнил внезапно вылезший из темноты Ботва.

— Опять он, — простонал Старое Копыто, — сколько можно…

Не обращая внимания на посторонних, Ыц-Тойбол и Тып-Ойжон продолжали разговор:

— Можно понимать, что это произошло прямо у вас на глазах? — спросил мудрец.

— Да. Я держал ее в подсумке.

— Эту тварь? Ну, в смысле — глаз?

— Она только издалека кажется большой. То есть не кажется… — Ыц-Тойбол хотел рассказать о непонятной сикараське, но вид старого ходока заставил его замолчать.

— Она сбежала, — угрюмо закончил Гуй-Помойс. — И ее надо догнать.

— Вперед, — скомандовал воин, и колонна из двух ходоков, мудреца, воина, трех Раздолбаев и двух верховых кляч отправилась во тьму ночи, чтобы настигнуть самую опасную тварь из всех, когда-либо встречавшихся им в жизни.

По следу шли воин и старый ходок. Если бы Гуй-Помойс раньше услышал, что ходокам нравится ходить — он сожрал бы наглеца, беспардонно путающего ходоков с бродягами. Но сейчас, когда ничто не мешало двигаться в любом избранном направлении, он внезапно испытал ни с чем не сравнимое наслаждение — идти куда-то, а не топтаться на одном месте. Вот так, в темноте, по холодку, пусть и в сопровождении каких-то нелепых и суетливых типов. Все равно хорошо.

И тут они ее наконец заметили.

— Дердеккель, — Дол-Бярды в нерешительности хрустнул суставами.

— Ее сейчас, наверное, даже в городе видят, — прошептал мудрец.

— Я та-арр-чуу… — хором воскликнули Раздолбаи.

Тварь занимала теперь ровно половину небосклона. И она не стояла на месте, а продолжала мчаться, размахивая многочисленными пастями и становясь все больше. Вот она уже заслонила собой большую часть неба. В кромешной темноте сикараська светилась темно-красным светом, по постепенно становилась все ярче и больше.

— У нее реснички, она на них катится, — объяснил Ыц-Тойбол Тып-Ойжону.

Тот задумчиво кусал края шапки. Неудобно как-то, терзался сомнениями Тып-Ойжон, один простенький опыт такими проблемами обернулся…

— Я вообще не понимаю, как она двигается, — задумчиво произнес мудрец. — Она должна провалиться, с такими-то размерами!

Как бы в ответ на слова Тып-Ойжона, Среда Обитания дрогнула, и гигантская сикараська исчезла.

— Не понял, — остановился воин.

— Я тоже, — щелкнул клювом мудрец.

Все остальные замолчали. Брюл-брюл молча жевал траву, задумчиво шевеля большими губами и помахивая хвостом, Ботва с тоской глядел на обглодыш Старого Копыта, Раздолбаи ожидали неизвестно чего, а ходоки молча смотрели друг на друга.

И тут начало светать.

Причем совершенно по-глупому, и кто бы мог подумать, что такое может происходить на самом деле. Обычно светило вспыхивало в самом центре небесного купола утром, а ближе к ночи постепенно угасало. А тут вдруг показалось из-за края горизонта, и словно нехотя поползло вверх, из багрового превращаясь в ярко-оранжевое, а потом и в нестерпимо-белое.

Наконец молчание нарушил Ыц-Тойбол:

— Мне кажется, у нас есть два относительно разумных выхода из сложившейся ситуации. Или мы возвращаемся обратно, или продолжаем погоню. Я уже выбрал погоню. Мой товарищ, как мне кажется, тоже.

Гуй-Помойс задумчиво нюхал травинку и участия в разговоре принимать не собирался.

— Если вопрос ставится так радикально… — откашлялся Тып-Ойжон. — Позволю себе заметить, что мне в данный момент никак нельзя возвращаться, пока я не пойму, что произошло и как это можно исправить.

Воин задумчиво скреб свою новую шкуру, которая за ночь успела загрубеть до той самой кондиции, когда ничто не стесняет движений и не заставляет скрипеть зубами от неприятных ощущений.

— Я с вами, — произнес он. Пан-рухх застонал, но возразить не удосужился.

— А мы дорогу назад не найдем… — жалобно проблеяли Раздолбаи.

Воин выразительно оглядел всех троих и успокоил:

— Мы вас не бросим. Нам нужен неприкосновенный запас.

Все собрались уже продолжить путь, как вдруг вмешался брюл-брюл:

— Я так и знал. Моего мнения никто не спросил: хочу я с вами идти, или не хочу? Конечно, я ведь верховая кляча, мне не…

— Заткнись… — процедил Ботва.

— Сам заткнись, — огрызнулся брюл-брюл. — Заявляю открыто и бескомпромиссно: я никуда не пойду, пока мне не дадут имя.

— Бич… — то ли предположил, то ли восхитился Желторот.

— Вас не спрашивают, — брюл-брюл гордо отвернулся от Раздолбаев и дерзко окинул взглядом мудреца.

Тып-Ойжон задумался. Всю ночь он шел пешком, не решаясь сесть верхом на вздорную клячу. Вдруг понесет? Ноги кровоточили, гудели и норовили отвалиться. Но дать имя… это очень ответственный шаг. Как бы потом не пожалеть. Да и как его назвать-то?

Все с любопытством смотрели на мудреца: как он выкрутится? Без верховой клячи ему придется туго, но, с другой стороны, нельзя же идти у той же клячи на поводу. Ботва незаметно подкрался к хвосту Старого Копыта и с удовольствием втянул в себя его запах.

— Э… И как же тебя назвать? — шаркнул ногой Тып-Ойжон.

— В смысле? — не понял брюл-брюл. — Ты что, меня спрашиваешь?

— Ну если я тебя как-нибудь назову, а тебе не понравится, забрать имя обратно все равно не получится. Так что давай-ка сам решай, — мудрец ловко спихнул проблему с именем на саму клячу.

Но кляча оказалась не так проста.

— Тым-Тыгдым, — выкрикнул брюл-брюл, как будто всю жизнь мечтал именно о таком имени.

— Значит, быть тебе Тым-Тыгдымом до конца своих дней, — Тып-Ойжон взобрался верхом на клячу. — Претензии есть?

— Никаких, шеф, — бодро гаркнул Тым-Тыгдым. — Игого.

Старый ходок и воин шли впереди, за ними следовали, оживленно о чем-то толкуя, Ыц-Тойбол и мудрец, восседавший на задравшем нос Тым-Тыгдыме, потом плелись несчастные Раздолбаи, потерявшие всякую надежду отбиться от сумасшедшего предприятия: замыкавший шествие Ботва и воин, идущий впереди, зорко следили за неприкосновенным запасом.

При этом пан-рухх счастливо пережевывал хвост Старого Копыта, умудрившись откусить его насовсем.

2. Невыносимая легкость бытия

— А какого, интересно, такого вы туда вообще поперлись? — во рту у Торчка дымилась какая-то травинка, и Желторот никак не мог разобрать — пахнет балданаками или нет? Старое Копыто смердел под боком и мешал обонятельному процессу.

— Кто? — спросил мудрец.

— Да эти двое бичей, — кивнул Торчок на ходоков.

— Ну, знаете, — клюв Тып-Ойжона возмущенно щелкнул, — это совсем уже глупо.

— Почему?

— Потому что они ходоки, вот и пошли, — разъяснил Ботва. — И заткнись, а то глаз высосу.

— Бич, — Торчок лениво сплюнул в сторону пан-рухха.

Неожиданно вскочил Старое Копыто.

— Нет, — закричал он. — Я требую. Немедленно, сейчас же… чтобы эти бичи ответили: зачем и какого такого они сюда поперлись и нас за собой потащили? И меня не запугаешь, я сам кому угодно и что хочешь высосу, я такой.

Дол-Бярды, изрядно уже измордованный Раздолбаями, предпочитал не встревать, доверяя все усобицы скорому суду Ботвы. Однако и Ботве вскоре наскучило — и даже опротивело — кусать скандальную троицу всякий раз, когда они начинали бузить. А бузили Раздолбаи все чаще, пока не докатились, наконец, до открытого неповиновения.

Мудрец, не найдя поддержки у воина и его скакуна, обратился за помощью к Ыц-Тойболу, в лице которого нашел благодарного слушателя и умного собеседника.

— Мой юный друг, — Тып-Ойжон старался говорить как можно тише, — боюсь, вам придется объяснить, зачем вы идете.

— А разве непонятно? — удивился молодой ходок. — Мы эту макитру ищем.

Некоторое время общество переваривало ответ Ыц-Тойбола, и мудрец, как наиболее образованный, уточнил:

— А до начала поисков вы по какой надобности шли?

Тут настал черед задуматься ходоку. Он потеребил кончик хвоста, почесал затылок и признался:

— Не знаю. Гуй-Помойс?

Старому ходоку вовсе не улыбалось просыпаться: как-никак, а последние полтора этапа, что он шагал в сопровождении многочисленного эскорта, ни коим образом не способствовали здоровому сну.

— Что опять? — проскрежетал он, разворачиваясь.

— Мы куда шли до этой сикараськи?

— Туда, — Гуй-Помойс ткнул пяткой чуть левее восходящего светила.

— А что там?

— Почем мне знать? — рассердился ходок. — Мое дело — идти.

— Но ведь… — задумался Тып-Ойжон. — Разве можно вот так, без цели, идти куда-то.

— Как это — без цели? Обязательно есть цель, — и Гуй-Помойс зевнул так, что мудрецу показалось, будто он разглядел через пасть ходока его внутренности.

Все замерли, ожидая сокровенного знания. И оно не заставило себя ждать.

— Цель ходока — дойти, — глубокомысленно закончил старый ходок.

— Куда? — в один голос возопили спутники.

— Куда-нибудь, — развел ногами Гуй-Помойс.

Молчание воцарилось нехорошее. Потом началось: Раздолбаи вразнобой кляли воинов, мудрецов, кляч, ходоков, бичей и даже Патриархов, Ыц-Тойбол пытался урезонить воина, схватившегося за дуг, дабы покарать наглецов, Тып-Ойжон очень осторожно выяснял у старого ходока, каким же образом он выбирает тот или иной маршрут, Ботва бормотал под нос проклятия и жевал тайком хвост Старого Копыта…

Единственным членом экспедиции, сохранявшим спокойствие и получавшим максимум удовольствия из сложившихся обстоятельств, был скакун мудреца, новообращенный Тым-Тыгдым. Он резвился в густой растительности равнин, набивал брюхо и вдыхал ароматы.

— Молчать всем, — не подозревая, что может орать так громко, Ыц-Тойбол задумчиво проводил взглядом уносящийся вдаль след от своего крика (трава полегла как минимум на полдня перехода), затем продолжил. — Выхода у нас нет, идти можно только вперед. Если кто-то не хочет — катитесь на все четыре стороны. Идти можно не всем вместе, достаточно быть в поле зрения. Это я говорю для тех, кому в тягость наше общество. Всем все ясно?

Ясно было всем, и Гуй-Помойс в который раз убедился, что не ошибся в своем выборе: напарник оказался что надо.

Вскоре процессия растянулась настолько, насколько вообще представлялось возможным. Торчок ковылял рядом с Ботвой, покуривая травинку и пуская колечки дыма в сторону клячи (пан-рухх грязно ругал обдолбанного бича, однако попыток пресечь бесчинство не осуществлял), Желторот вместе со Старым Копытом носились, как угорелые, от головы каравана, которую составляли мудрец с ходоками, до хвоста, в котором трусил, гордо подняв голову, брюл-брюл.

Дол-Бярды предпочитал идти чуть в стороне от основной массы — он выглядывал опасность, а заодно отрабатывал боевые выпады дугом.

И именно воин первым заметил, что за ними наблюдают.

— Уй-Диболом, — представился один.

— Дуй-Скип-Диболом, — отрекомендовался другой.

У Ваз-Газижоки потемнело в глазах: посетители вызывали стойкое недоверие, и в первую очередь владельцу строительной конторы не понравилась их внешность. Один в сиреневом плаще, другой в охристом, но если что-то в облике пришельцев и настораживало, то никак не одежда. Скорее, это была…

— Можно коротко — Уй и Дуй, — разрешил тот, что в сиреневом.

— Как это — коротко? — не понял Ваз-Газижока. — Что — коротко?

— Слишком долго произносить Уй-Диболом и Дуй-Скип-Диболом. Уй и Дуй, согласитесь, быстрее и удобнее, — пояснил охристый. — Не нравится Дуй — зовите Скип.

— А кто вы такие? — архитектору совсем расхотелось связываться со странными сикараськами, однако просто так он их прогнать не мог — требовался повод.

— Мы? — гости переглянулись. — Диболомы…

…Эти двое приехали почти верхом: сиреневый, покуривая трубку, восседал на охристом, охристый довольно бойко перебирал лапами и вполне смахивал на клячу, если бы не поразительное сходство с седоком. Сиреневый лихо соскочил перед порталом Архитектурной Конторы Ваз-Газижоки, его партнер встал на ноги и обнаружил даже не сходство, а абсолютное тождество со своим седоком. Освободившись от седла, накинув на плечи плащ, напялив головной убор и водрузив на нос окуляры, охристый стал полным отражением сиреневого.

— Уй? — охристый предложил седоку войти в портал первым.

— Дуй? — сиреневый сам хотел уступить дорогу.

Но вошли вместе, потому что портал оказался достаточно широк.

И вот теперь Ваз-Газижока опасался, не провокация ли это. Два одинаковых сикараськи? Где это видано?

— Что вы делать умеете? — владелец конторы сделал вид, что не заметил подвоха.

— Все, — хором ответили визитеры.

— Лестницу в бесконечность, воздушный замок?

— Легко, — сказал сиреневый Уй.

— Без проблем, — подтвердил охристый Дуй.

— Пирамиду на ребре?..

— Шеф, давайте к делу, — прервал хозяина Дуй. — Мы пришли с идеей…

— Шеф?

— Ну, хозяин, начальник, — объяснил Уй. — У нас деловое предложение.

— Погодите, погодите, — Ваз-Газижока обхватил коротенькими лапками необъятную голову. — С чего вы взяли, что я вас возьму?

— Мы хотим сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Ну-ка, пошли отсюда! — владелец Архитектурной Конторы топнул ножкой и указал на выход.

— Вы же нас не дослушали…

— Брысь!

Оказавшись на улице, Диболомы переглянулись.

— Это была последняя, — сказал Уй.

— Фиг с ней, — сказал Дуй. — Организуем свою.


Что есть жизнь? Что есть мир? Сколько же было Патриархов? Сколько нужно выкурить травы и съесть грибов, чтобы понять — что есть истина?

Лой-Быканах полагал, что чем больше — тем лучше.

Сначала он, конечно, пытался вернуть Патриарха, но то ли балданаки оказались беспонтовые, то ли Патриарх совсем обиделся, да только кроме банальных глюков видений уже не было. Тогда Лой-Быканах решил постигать истину.

И, естественно, ему тут же начали чинить препоны. Пришли коллеги из Ложи Мудрости с приглашением на Благоговеющее Зависалово.

— Не пойду, — отказался Лой-Быканах.

— Как это — не пойду? — не поняли философы. — Ты благоговеть не хочешь?

— Не нужны Патриархам ваши благоговения.

— А что же им нужно?

— Поиски истины.

— Так, а с этого места подробнее, — сказали философы, схватили эксцентрика и унесли в Ложу, где положили перед Главным Кальяном, забили балданаков и принялись слушать, благоговея уже перед Лой-Быканахом.

Тот без утайки и в мельчайших подробностях пересказал увиденный накануне глюк, и все присутствующие прониклись еще большим благоговением к Лой-Быканаху. Философ-эксцентрик, изрядно уже напыхавшись, хотел было встать и уйти, но ноги не держали. Чтобы как-то сконцентрироваться на процессе подъема, Лой-Быканах начал читать мантру «Вышли хваи», и в это время он вновь увидал Патриарха. Патриарх покачал головой, потом подул сквозняк, и видение растворилось.

— И последнее, — выдавил из себя эксцентрик. — Им не нравятся балданаки.

Трудно сказать, как отреагировали бы философы на данное заявление, ибо торч являлся неотъемлемой частью познавательного процесса, но, на счастье Лой-Быканаха, все уже балдели и последних слов эксцентрика не слышали.


Известие о соглядатаях не то, чтобы поразило экспедицию, но всем стало как-то неуютно.

— Где? — то и дело вертел башкой Тым-Тыгдым. — Где они?

Но этого Дол-Бярды не знал. Воин тщательно обыскал окрестности, но единственным свидетельством наличия слежки оказалось лишь стойкое ощущение чужого взгляда.

Заканчивался первый период совместной экспедиции. Этап назад попутчики обошли по краю огромный бездонный провал, из которого жутко сифонило холодом. Там, в глубине, что-то маняще мерцало, и Раздолбаи едва не ухнули в бездну, движимые жаждой познания. Рискуя жизнью, воин спас всех троих, ибо понимал, что продовольствия надолго не хватит, но Раздолбаи посчитали, будто Дол-Бярды проникся к ним симпатией.

Светило по прежнему вело себя престранно: поднималось по утрам слева по ходу движения, взлетало в зенит, а под вечер опускалось справа, ставя в тупик своим поведением даже Тып-Ойжона. Конечно, цикличность дня и ночи сохранилась, но как объяснить, что подъем небесного тела слева, а спуск — справа? По логике, в какой карман положишь — оттуда и возьмешь, а здесь получалось — кладут всегда в один карман, а вынимают всегда из другого. Сложно понять.

А Ыц-Тойболу пришло в голову именовать эти стороны света восходом и закатом.

— Хм, — пробормотал уязвленный мудрец, которому, тем не менее, идея молодого ходока пришлась по душе. — А как же тогда называть ту сторону, куда мы идем?

— И ту, откуда вышли, — добавил Тым-Тыгдым.

На помощь Ыц-Тойболу пришел Торчок, случайно шедший рядом:

— Там — глюк, — и его палец показал вперед.

— А сзади что?

— Клевер, — Торчок с грустью вспомнил самую вкусную траву, с которой чача особенно торкала.

— Как-то все это антинаучно, — Тым-Тыгдым презрительно фыркнул.

И тут Гуй-Помойс, который все время глядел вперед, поднял ногу, приказывая всем остановиться. Ыц-Тойбол быстро нагнал коллегу:

— Что там?

— Видишь — зубы впереди?

Молодой посмотрел на подернутый багровой дымкой горизонт — и тоже заметил ряд ощеренных зубов.

— Думаешь, это она нас поджидает?

— Вот именно.

Ыц-Тойбол задумался.

— Но ведь она чем ближе — тем меньше, значит, съесть нас она не сможет, — попытался он успокоить напарника.

— Она-то чем ближе, а мы — все дальше, — резонно заметил Гуй-Помойс. — Ты смотри, как все изменилось. Может, и она теперь не уменьшается?

— Тогда почему она нас прямо сейчас не съест?

Это был аргумент, и старый надолго задумался. Впрочем, очень скоро совсем стемнело, и пришлось устраиваться на ночлег.

— Нужен караул, — озаботился за ужином воин.

— А по-моему, и так вкусно, — Желторот вынул голову из котелка, весь перемазанный кашей.

— Заткнись, — процедил Ботва.

— Объясняю для гражданских, — Дол-Бярды недолюбливал Раздолбаев и все время спрашивал у мудреца, почему бы их не съесть: продукты благодаря троице походили к концу. — Караул — это не приправа, а охрана на случай внезапного нападения.

— Я та-арр-чуу, — восхитился Торчок познаниями воина.

— Вот вы вдвоем, — Дол-Бярды ткнул в Желторота с Торчком, — и будете стоять в карауле.

— А я? — спросил Старое Копыто.

— А ты — на следующую ночь, вместе с Ботвой.

Ботва мерзко захихикал, а Старое Копыто в испуге сел на огрызок хвоста.

— Потом ходоки, потом я с мудрецом, а брюл-брюл — в запасе. Вопросы есть?

— У меня не вопрос, а сообщение, — встал с места Ыц-Тойбол. — Мы тут подсчитали с Гуй-Помойсом… ну, короче, завтра еды уже не будет.

— Бич! — освистали докладчика Раздолбаи. — Мы протестуем!

— Заткнитесь! — рявкнули воин с пан-руххом.

— Я это к тому, что пора переходить на автономное питание. У кого большие толстые хвосты? — продолжил молодой ходок.

Таковые оказались в наличии только у ходоков. Остальные обладали какими-то жалкими метелками, или же вообще не имели таковых.

— Ладно, — Ыц-Тойбол почесал голову. — Завтра и решим.

Выставили караул. Снаружи, за пределами шатра, дули холодные ветры, на небе мерцали неподвижные искры, Желторот раскрыл клюв и зачарованно пялился вверх.

— Бич, ты не замерз? — спросил у него Торчок.

— Нет, бич, только пальцы зябнут.

Ночь, кстати, была светлая: помимо непонятных искорок на небе то тут, то там торчали какие-то блестящие штуковины с острыми концами, один в один напоминающие дуг воина, а еще сияли круглые и продолговатые предметы, величиной чуть ли не с голову Желторота.

— А вот как ты думаешь, от кого мы этих бичей сторожим? — не унимался Торчок.

— Ну, не знаю, — задумался Желторот. — Может, от них?

Прямо на караул наступали зловещие рогатые тени.


Контору они назвали «Стандарт». Вывесили табличку и стали ждать: кто первый придет?

Но никто не шел.

— Слушай, а почему все мимо проходят, и даже на вывеску не смотрят? — Дуй задумчиво протирал окуляры.

— Видишь ли, Скиппи, — Уй-Диболом стоял за кульманом и бойко что-то чертил, — возможно, это потому, что никто не умеет читать.

— Интересная гипотеза, — Дуй нацепил окуляры на нос и уткнулся в свой чертеж. — А вот, скажем, почему мы умеем?

— Это уже совсем просто. Мы — Диболомы.

— А это как-то связано?

В это время в «Стандарт» вошел первый посетитель.

— Рады услужить, — хором приветствовали Уй и Дуй Ваз-Газижоку.

— Опять вы? — расстроился архитектор. — Я думал, это какая-то новая забегаловка. И такой странной формы…

— Параллелепипед!

— Кто — я?

— Нет, — Уй жестом приказал Скипу заткнуться, — это форма так называется — параллелепипед.

Ваз-Газижока удивился:

— Кто же это придумал?

— Мы!

— Скиппи, потише, пожалуйста. Так вот, эту форму придумали мы сами, и она замечательна тем, что универсальна и устойчива.

— Но это же уродство какое-то!

— Что? — Уй как будто не расслышал, а глаз его предательски дернулся.

— Я говорю — уро… огхгхгхгх… бульбуль… — из распоротого горла Ваз-Газижоки хлынула ярко-желтая струя, голова архитектора, недоумевающе вращая глазами, опрокидывалась за спину. Лапки сикараськи тщетно пытались поймать потерянную голову, а чтобы эти попытки не увенчались таки успехом, Уй отрубил и их.

— Ну и зачем? — расстроился Скип. — Опять тратить еду на восстановление тупореза. Когда у этой тупой башки новое тело вырастет, ты подумал?

Уй делово отрезал голову от туловища и поставил на подоконник.

— Вы мне за это ответите! — возмущалась голова. — Я временно недееспособный!

— Жуй, — отрубленная лапка архитектора заткнула голове рот. — И запомни: уродство — загромождать ландшафт без плана застройки. А из одного параллелепипеда можно выстроить красивый правильный город.

Ваз-Газижока на удивление быстро сжевал кляп, сыто рыгнул и заявил:

— Вы мне за все ответите! И за параедрипед ваш тоже!

Вторая лапка прервала стенания говорящей головы. Диболомы углубились в работу.


Легко сказать: «Хватит курить!» А хоть один из Патриархов пробовал вот так, в одночасье, расстаться с любимым кальяном, а главное — с его содержимым?! И зачем вообще они придумали балданаки, неужели Среда Обитания без них не обошлась бы? Ох, ломает, ломает нас переходный период…

Чтобы отвлечься, Лой-Быканах попытался думать о смысле бытия.

Думать оказалось гораздо тяжелее, чем благоговеть, но определенная приятность наблюдалась и в этом сомнительном процессе. Например, оказалось, что в голове копошится великое множество непонятных слов и цитат, от гедонизма до Тащитесь и развлекайтесь. За последнее Лой-Быканах, кстати, не ручался: этот афоризм мог звучать и как Разделяй и властвуй, и как Рога и копыта, отчего сакральный (о, еще одно слово!) смысл его не становился яснее. Но зато между ушами становилось щекотно, когда, в тщетной попытке упорядочить внутренний мир, философ пытался рассортировать все эти сублимации индивидуальной перверсии и гомосексуализм.

Хорошо понимая, что корпоративная этика не позволит коллегам индифферентно воспринять вопиющее неуважение Лой-Быканаха к традициям Ложи, и отказ от балданаков будет воспринят как бравада и эпатаж, философ забаррикадировал все входы и выходы в своем жилище, и теперь переживал жесточайшую ломку.

И, как оказалось, при абстиненции сикараськи тоже могут видеть галюны.

— Что, умираешь? — Патриарх склонился над эксцентриком, и в глазах его читалась чуть ли не жалость.

— Да, умираю, — согласился Лой-Быканах.

Патриарх покачал головой и снова исчез.

— Это издевательство какое-то, — простонал ему вослед философ. — Чего являлся, спрашивается?

Злость придала сил. Лой-Быканаха озарило: ведь в балданакском угаре он позабыл, когда и ел-то в последний раз. Наловив пальцами разнообразных мелких сикарасек, снующих по полу, он кое-как перекусил ими, сдержал первые порывы тошноты, потом вторые… а потом проснулся чудовищный аппетит, и вся живность в доме Лой-Быканаха перекочевала в его желудок.

Сразу захотелось прилечь и поспать. Философ уютно расположился прямо на полу, потому что до опочивальни идти лениво, и руки как-то сами собой потянулись к кальяну… но ухватили пустоту.

— Где?.. — хотел возмутиться Лой-Быканах, но в это время в дверь постучали.

— Кто там?

— Эй, ты! — последовал яростный ответ. — Или ты заберешь его обратно, или пожалеешь.

— Забери себе, — огрызнулся философ. В конце концов, он у себя дома, и может никого не бояться.

В дверь что-то тяжело бухнуло, и баррикада зашаталась.

Что-то мне как-то гулять захотелось, подумал эксцентрик после второго удара, когда дверь надсадно затрещала.

Лой-Быканах заметался в поисках запасного выхода, но в итоге оказался на крыше собственного жилища, а коллеги уже ввалились внутрь, исполненные страстного желания вернуть строптивого философа в лоно любителей мудрости.

Нужен план, нужен план, все нужно планировать, в тоске запричитал Лой-Быканах, и тут взгляд его упал на старую столешницу, одним Патриархам известно, каким образом оказавшуюся на крыше.

— Нужно планировать, — коварно оскалился эксцентрик.

Большие плоскости, всплыло в его памяти, обладают повышенным сопротивлением встречным потокам воздуха. Нужно лишь разбежаться как следует, и подставить эту площадь этим встречным потокам. Когда у тебя четыре ноги и две руки, задача, казалось бы, легка… но в тот момент, когда Лой-Быканах уже махнул в воздушное пространство, он вспомнил, что большую плоскость взять в руки позабыл. Ну, прямо затмение какое-то напало, право слово!


Оказалось, что это не зубы, а горы, по крайней мере, так называли их таинственные рогатые сикараськи.

Уже утром пленников доставили к самому подножью невероятно высоких каменных нагромождений. Торчку с Желторотом еще повезло — их тащили по одному, а всю остальную экспедицию волочили запакованной в шатер.

— Я их кубиками нарублю, — ругался всю дорогу на незадачливых часовых Дол-Бярды. — И Ботве скормлю.

— Ну подождите, любезнейший, — пытался вразумить воина Тып-Ойжон. — Что вы горячитесь всегда. Может, их уже съели.

— Не съели нас! — донеслось до запакованных издалека. — Посмотрим, как бы тебя не соломкой не накрошили, бич чешуйчатый!

— Я та-арр-чуу, — облегченно вздохнул Старое Копыто: он-то подумал, что бичей и вправду схарчили.

Ыц-Тойбол тут же спросил:

— Эй, как вас там!.. Бичи! Куда нас тащат?

Ответ последовал незамедлительно:

— Говорят, что в горы.

— Это туда, где глюк?

— Точно, бич, точно, — прокричал Торчок.

— Ну и ладно, — Ыц-Тойбол вздохнул с облегчением. — По крайней мере, направление мы не потеряли.

По прибытии — пленных сикарасек жестоко сбросили на что-то твердое и холодное — распаковываться пришлось самостоятельно. Желторот с Торчком на окрики отвечать перестали, и Дол-Бярды искренне надеялся, что их таки увели на съедение.

Окончательно выбравшись из матерчатого плена, экспедиция обнаружила, что кругом по-прежнему темно, холодно, но ко всему примешивался еще и противный запах сырости и долбящее по мозгам кап-кап. Воин ощупью пошел на разведку, и вскоре сообщил, что вокруг — камень.

— Замуровали, бичи! — устроил истерику Старое Копыто.

— Заткнись.

— Без паники, — Ыц-Тойбол был само спокойствие. — Мы упали. Значит, мы в яме. Сверху лежит какая-то крышка. Сейчас ее снимут…

— И нас посолят, — неудачно пошутил Ботва, и Старое Копыто вновь запричитал.

Как ни странно, а крышку сняли буквально тут же, и каменная яма озарилась ярким светом.

— Ой, кто это? — у Тым-Тыгдыма отвисла челюсть.

— Я та-арр-чуу… — выдохнул Старое Копыто.

На этот раз Раздолбай не преувеличивал — тащиться было от чего.


На том конце города что-то громыхнуло, загудело, и теперь грохот стремительно приближался к конторе «Стандарт».

— Эй, ты, говорящая голова, позырь, что там такое, — крикнул зевающему на подоконнике Ваз-Газижоке Дуй. — Все равно тебе делать нечего.

Три дня вынужденного бездействия подействовали на архитектора успокаивающе. Он уже чувствовал, как начинает отрастать шея, жрать его не собирались, а что издевались вычурно — так он еще отомстит.

— Дома падают, — ответил он флегматично. Потом как будто очнулся: — Э, не понял! В том районе сплошь мои проекты!

— Ну-ка, ну-ка, — Диболомы бросились к окну, оставив работу.

— Осторожнее! — завопила голова.

— Скип, лови!

— Уже, — Дуй успел ухватить голову архитектора, сбитую неловким движением Уй-Диболома, за косичку, и втянул обратно. — Не торчи, где попало.

Зрелище, открывшееся хозяевам «Стандарта», действительно впечатляло. Казалось, кто-то гигантским пыльным ластиком стирает с лица города даже не дома, а целые улицы и переулки, хотя, конечно, сначала падали здания, а потом на их месте образовывалась туча пыли.

И туча эта неуклонно приближалась к конторе Диболомов.

— Вот сейчас и посмотрим, чьи проекты надежнее, — весело крикнул Уй, потому что иначе его уже никто бы не услышал.

Ваз-Газижока продолжал с ужасом вглядываться в катаклизм. Он все надеялся, что волна разрушений минует его детище, но вот пала Ложа Мудрости, вот рухнул Дворец Чревоугодия, а за ними и Архитектурная Контора.

Досмотреть катастрофу ему не дали: Дуй бесцеремонно сбросил голову на пол, а Уй захлопнул ставни, а за ними и оконные рамы.

— …? — предложил сквозь грохот Скип.

— …, - согласился Уй.

Дуй достал из шкафчика бутылку, и в невыносимом грохоте наполнил три стакана чем-то прозрачным.

— …!

— …!

— Да пошли вы! — ответил мучителям разорившийся архитектор, и едва не поперхнулся влитым в горло перебродившим экстрактом борзянки.

В этот момент контора Диболомов дрогнула, и сквозь ставни и рамы в комнату ввалилась, истошно вопя и размахивая руками: «Нужно планировать, планировать!..», сикараська.

— А теперь — за планирование! — провозгласил Дуй.

В рот архитектору влилась новая порция.


Со всего маху Лой-Быканах врезался в «Заведение», мимо которого собирался планировать. Так как задние толчковые у философа оказались чересчур сильными, удар получился что надо, и «Заведение», конус, стоящий на вершине, начало быстро заваливаться на бок. Жажда жизни заставила Лой-Быканаха активней шевелить конечностями, и он побежал по вертикальной стене, которая с каждой секундой становилась все горизонтальней.

Разгон вновь получился не хилый, и следующим прыжком эксцентрик перепрыгнул на «Приют усталой сикараськи», но, почувствовав, что и эта поверхность неустойчива, сиганул на соседний жилой дом. Тот оказался круглым и покатился; в поисках твердой опоры философ достиг «Башни Разговенья», которую обрушил на спиралевидные «Офисы и Бухгалтерии», с которых в панике перепрыгнул на «Торчальню», та опрокинулась на «Горсовет», а «Горсовет» на Ложу Многих Знаний, Ложа потянула за собой «Веселых сикарасек», «Сикараськи» на излете зацепили колоннаду «Чертога Держателей Неба», посвященного Патриархам… город рушился на глазах.

А на гребне этой волны разрушений мчался, боясь остановиться, Лой-Быканах.

В голове его при этом вертелись самые что ни на есть философские мысли. Они пришли разрушить мое жилище, а вместо этого я разрушаю их дома, рассуждал он, активно перебирая лапами.

— Что, умираешь? — в клубах пыли рядом с эксцентриком мчался Патриарх.

— Нет, выживаю… — и вдруг обнаружил, что никакой опоры, даже качающейся, под ногами нет, и притормозить или поменять вектор движения уже не представляется возможным.

— Нужно планировать, планировать! — закричал Лой-Быканах, в тщетных попытках ухватиться за воздух размахивая руками.

И врезался в ставни какого-то приземистого строения, все еще заставляя себя планировать. Вслед за ним, больно ударив по заднице, влетел огромный каменный блок.

— А теперь — за планирование! — сказал кто-то в наступившей тишине.

Едва пыль улеглась, Лой-Быканах открыл сначала левый глаз, потом правый, потом спросил:

— К вам можно?

Хозяева ничего не ответили. Они протянули гостю стакан с прозрачной жидкостью. Пахло перебродившими балданаками.

— Я в завязке, — отказался философ.

— Уй, — представился один.

— Дуй. Но можно и Скип, — шаркнул ножкой другой.

— Ваз, — непонятная круглая штука на столе оказалась говорящей. — Газижока.

— Лой. — Эксцентрик задумался. — Можно Быканах.

Все вчетвером выглянули наружу.

С неба полилась вода.

— Это очень кстати, — ловя на ладонь капельки влаги, заметил Дуй.

— Пыль прибьет, — согласился Уй.

Возле конторы «Стандарт» начали кучковаться сикараськи. Всех волновал один вопрос: почему этот дом не рухнул?


— Сие есть катастрофа! — говорил первый.

— Сие есть беда! — возражал второй.

Третий лишь качал головой.

— Что-то не так? — первый со вторым приготовились скандалить.

— Сие есть феномен, тайна! — третий воздел перст к небу.

— Но ведь и беда!..

— И катастрофа…

Но третий лишь рукой махнул.

Трое мудрецов-теоретиков сидели на краю бескрайнего водного массива, имени которому никто не мог дать. Массив образовался недавно, после событий, о сути которых и шел спор.

Произошло же следующее: некоторое время назад из ниоткуда, а если быть точнее — с неба, перед неким мудрецом-теоретиком, обитавшем в полной и добровольной изоляции на Краю Света, упала колоссальных размеров штуковина. Раздалось оглушительное крак, Край Света не выдержал давления и лопнул. Взрывной волной теоретика отбросило к скалам, и настолько удачно, что от удара отвалились голова и задница. Пока все это выросло по новой, оказалось, что не только у туловища отрасли недостающие части, но и у недостающих частей выросло все остальное. Так и образовалось три мудреца вместо одного.

Все бы ничего, но Край Света бесследно исчез, и на его месте образовалась безымянная водная гладь. Именно это и волновало сейчас мудрецов.

Устав от бесплодных споров с глупыми оппонентами, третий принялся считать время, которое потратила его голова, чтобы вырастить тело.

Гын-Рытркыну повезло — перед головой время от времени пробегали всякие мелкие сикараськи, которых он по мере возможности поедал, поэтому за десять дней — это этап — отрастил худую шею, за два этапа — еще и руку, благодаря которой ловить сикарасек было сподручнее. Меньше чем за период — это пять этапов — получился совершенно новенький Гын-Рытркын. И еще двое, как оказалось. Кстати, а как их зовут?

— Эй, вы двое! Как вас там?

Мудрецы встали с прибрежных валунов и побрели к Гын-Рытркыну.

— Звать вас как, спрашиваю?

Некоторое время те непонимающим взглядом сверлили оппонента, а потом уточнили:

— Нас?

— Не меня же, — рассердился Гын-Рытркын. — Вроде плоть от плоти, а такие дураки…

Мудрецы надулись.

— Значит, никак не зовут, — понял носитель оригинальной головы.

— Дын-Рытркын, — выпалил первый.

— Бздын-Рытркын, — почти одновременно с первым выкрикнул второй.

Гын-Рытркын растерялся:

— А я тогда кто?


Желторот и Торчком вернулись только под вечер, усталые и довольные. Тып-Ойжон уговорил воина перенести расправу на потом, и путешественники начали пытать Раздолбаев насчет обычаев местных сикарасек.

Выяснилось, что пещерное поселение, в которое так бесцеремонно приволокли погостить экспедицию, располагалось у подножия гор, местные сикараськи именуют себя циритэли, и помимо охоты и собирательства строят из подручного материала — в данном случае камня — огромные сооружения, памятники. Видимо, с памятью у них тут неважно.

Но самым интересным оказалось не это.

— Ну что тут непонятного? — кипятился Желторот. — Вот этих, которые с буферами, — он изобразил перед собой большие полушария, — называют бабы. А все остальные — это их мужики.

— А почему у этих мужиков хвост спереди растет? — поинтересовался Тым-Тыгдым.

— Это не хвост, а уд, — вмешался Торчок. — Все мужики им очень гордятся.

— Как-как он называется? — не понял мудрец.

— Ой, как они его только не называют, — отмахнулся Желторот. — Я сам слышал, как один с этой штукой разговаривал. И другом звал, и горбатым почему-то. А бабы — просто хозяйством.

Мудрец задумался. Все остальные ждали продолжения рассказа:

— Дальше, дальше, бичи, — подталкивал приятелей Старое Копыто.

— А все, — переглянулись в недоумении Раздолбаи.

Тут уж все, от Гуй-Помойса до Ботвы, возмутились: как можно весь день провести в гуще событий и ничего не узнать? А кто та, с позволения сказать, баба, которая руководила извлечением экспедиции из ямы? За что валтузили друг друга мужики на круглой вытоптанной площадке перед одной из пещер? Что за стоны раздаются время от времени за каменной стеной? И как называются маленькие сикараськи, у которых и не разобрать — то ли есть уд, то ли его нет?..

И не пробегала ли здесь искомая макитра на ресничках?

Желторот с Торчком ответили, что и так слишком много узнали, и кроме того борзянка здесь настолько забористая, что вообще удивительно, как они хоть что-то запомнили.

На самом же деле плененные и связанные Раздолбаи в ожидании своей участи нажрались какой-то травы и действительно заторчали. Те безумно важные сведения, смысла которых они до конца и не поняли, Торчок с Желторотом почерпнули из сцены с участием бабы и мужика, разыгравшейся на глазах у пленников:

— Что, совсем хозяйство свое распустил? — пеняла баба.

— Ну, дак ведь уду не прикажешь, — мужик старательно отводил глаза от собеседницы.

— Что, буферами тебя поманила, да? Ну и как, с ней лучше, чем со мной?

— Ну, люсь, ну я же мужик.

— А я баба, и что теперь? Ух, как бы дала!.. — баба замахнулась, будто собирается ударить по уду, и мужик собрался в комочек, перепугавшись.

Когда раздосадованная собеседница ушла прочь, мужик обратился к уду:

— Ну, как ты, друг? Эх, горбатый, опять ты меня подвел!

Разговор меж двумя сикараськами оказался настолько прост и понятен, что все физиологические различия между мужиками и бабами разъяснились как-то сами собой.

Тым-Тыгдым не выдержал и сплюнул:

— Как это все антинаучно!

Но на следующий день все оказалось еще лохмаче.

Едва первые лучи светила проникли в пещеру, снаружи донеслись ужасающие звуки. Путешественники в панике выскочили под открытое небо, и тут оказалось, что все местное население столпилось у круглой площадки, ранее замеченной Ыц-Тойболом. Стремный рев издавал надутый кожаный мешок, жестоко выкручиваемый каким-то мужиком.

— Эй, бичи, мы спать хотим, нельзя ли потише? — прикрикнул на толпу Желторот.

Рев прервался, и в наступившей тишине даже Торчок понял, что иногда лучше жевать, чем говорить.

Толпа сикарасек расступилась, и перед экспедицией предстала баба… нет, даже не баба, а целая бабища, которая приказала вчера освободить пленников. Гуй-Помойс, сам весьма крупный, завертел головой, ища пути отступления.

Ноги бабищи, окажись она в городе, кто-нибудь, неискушенный в архитектуре, вполне мог принять за несущие колонны «Держателей Неба», чресла прикрывал лоскут кожи с бахромой. Возможно, лоскут и держался на какой-то веревочке, но в складках необъятного живота не потерялся бы разве Гуй-Помойс. Тем не менее, на этом скрытом пояске висели еще и косички, вплетенные в металлические кольца разной толщины и диаметра.

Над животом колыхалось то, что Желторот назвал буферами, но непонятное грубое слово не могло отразить всего величия и размера непонятных органов бабы. Взгляд рано или поздно задерживался именно на них.

В левой руке ходил ходуном бубен, в правой — резной посох, увенчанный головой рогатой сикараськи. Несмотря на то, что руки тоже не отличались миниатюрностью, в них (как, впрочем, и во всей фигуре бабищи) ощущалась грация и нежность. В целом бабища кого-то очень сильно напоминала, но кого — путешественники понять не могли.

В больших остроконечных ушах звенели в унисон с ручными браслетами серьги, в гриве сверкал гребень, губы, занимающие чуть ли не половину физиономии, не скрывали улыбки, глаза слегка навыкате возбужденно сияли.

Неудивительно, что вчера бабища повергла в эстетический шок всю экспедицию, путешественники и сейчас застыли, будто загипнотизированные.

Мужик, давивший кожаный мешок, возопил:

— Великая Матерь!

Ему ответил нестройный, но тоже громкий хор:

— О, ммать!

— Мать твою, — прошептали ходоки, Раздолбаи, клячи и воин с мудрецом.

Великая Матерь расхохоталась, да так звонко и радостно, что внутри все сладко сжалось и оборвалось. Посох Великой Матери уткнулся в панцирь Гуй-Помойса:

— Ты мне нравишься.

Потом кончик посоха замер перед клювом мудреца:

— И ты…

И оказалось, что все ей нравятся.

Ну, кроме кляч и Раздолбаев.


Диболомы не стали скрывать от Лой-Быканаха, что вины эксцентрика в разрушении половины города нет.

— Произошел необъяснимый катаклизм, — двигал речь Скип. — Блямбе…

— Что?

— Ну, мы так условно называем светило, — объяснил Уй.

— Так вот, Блямбе почему-то не сидится на месте, — продолжил Дуй.

Далее из его речи следовало, что свет Блямбы имеет вес, и этим весом, пока светило находилось в состоянии покоя, все здания в городе были придавлены к плоскости Среды. Едва произошел катаклизм и Блямба начала бродить по небосводу, вектор давления изменился, и поэтому достаточно незначительного толчка, чтобы обрушилась вторая половина города.

— Но, помилуйте, это невозможно! — удивлялся философ. — Эти ваши умозаключения не имеют под собой теоретического обоснования.

— Теоретического, конечно, нет, — согласился с Лой-Быканахом Скип. — Но зато есть практическое подтверждение. Уй, будь ласков, выйди на улицу и подтолкни «Таверну».

Тот не заставил себя долго ждать. Дабы не навлекать на себя подозрений, Уй выскочил из конторы и крикнул толпе сикарасек:

— Держите! Держите! «Таверна» падает.

Инерция мышления сыграла с обывателями злую шутку: пытаясь удержать якобы падающую башню, они обрушили ее, и в мгновение ока весь оставшийся город перестал существовать.

— Убедительно? — щелкнул пальцами Дуй.

— И что же из этого следует?

— Следует? Жить! — неожиданно воодушевился Диболом. — Мы введем план застройки, вместо путаницы лабиринтов и тупиков город превратится в стройную прямолинейную структуру улиц и переулков. Архитектура — это застывшая музыка.

Вернулся Уй:

— Видели, как я их сделал?

— Не отвлекай их, они думают, что такое музыка.

— Гармоничные звуковые колебания, вызывающие глюки, — подсказал Уй.

— А разве такое возможно? — усомнилась голова архитектора.

— После катаклизма в Среде Обитания возможно все, — хором ответили Диболомы.

Молодой задор, с которым эти ребята смотрели на мир, весьма импонировал философу, и он, пожалуй, остался бы в их компании надолго, если бы не…

— Мне кажется, или вы периферийным зрением наблюдаете Патриарха? — шепнул ему на ухо Скип.

И правда, где-то в самом уголке обозреваемого пространства парила фигура Патриарха. Такого неусыпного контроля за своей скромной персоной Лой-Быканах не ожидал. Тут одно из двух, рассудил философ, или он по новой мне пригрезился, или это я ему кажусь.

— Вот пристал, зараза, — пробормотал эксцентрик.

— Чего? — обалдел Диболом.

— Так, — Лой-Быканах, — специальная терминология. Рад был познакомиться, но, пожалуй, мне пора.

— Нет уж, подождите, — перегородил дорогу Дуй. — Вы видели Патриарха?

— Ну, видел, — пришлось согласиться Лой-Быканаху.

— Уй, этот чувак видел Патриарха, — восторгу Скипа не было предела. — Я же говорил, что невозможное стало возможным.

А вот такая неприкрытая ересь философу понравиться уже не могла.

— В каком это смысле — «невозможное»? Вы полагаете, что Патриархи невозможны?

Диболомы ничуть не смутились:

— Сами Патриархи, как древние сикараськи, может, и возможны, — рассудительно заметил Уй, — но, согласитесь, поверить в то, что они сотворили Среду Обитания — это уже затруднительно.

— А мне затруднительно беседовать в таком тоне, — оскорбился Лой-Быканах.

— Лой, ты чего? Мы так хорошо ладили… — удивился Дуй.

Эксцентрик шмыгнул носом:

— Ваши смелые догадки насчет Блямбы я, конечно, приму. Но Патриархи были, и если бы не они, думаю, ни о чем бы вы догадаться не смогли.

Диболомы скептически покивали, мол, давай-давай, рассказывай.

— Что вы улыбаетесь? — совсем расстроился философ. — Может, ваши догадки вообще ложные? Может, дело вовсе даже и не в свете. Нужно задуматься о коренных проблемах бытия, а не о перестройке города. Например, в чем смысл жизни…

— Тоже мне, вопрос, — рассмеялся Уй. — Смысл жизни — в преобразовании мироздания.

Э, да они из веллеров, дошло до философа. Представители данной секты утверждали, будто сикараськам подвластно все, и Патриархов выдумали философы. Теперь встреча Лой-Быканаха с Диболомами представлялась эксцентрику в ином свете. Веллеры завсегда недолюбливали философию, и при всяком удобном случае жрали философов со всеми потрохами. Вон, как они архитектора уделали, а ведь он даже не философ…

— Что это вы хотите в нем преобразовать? Все организовано вполне разумно, — попыталась возразить голова Ваз-Газижоки.

— Помолчал бы уже, — Скип отвесил голове подзатыльник. — Где же разумно, когда проектируют всякую чушь и строят без фундамента.

— Бытие ваше — абстрактная категория, — доказывал Уй философу. — Ведь это смешно — сотворить мир, стряпая куличики из переработанного Небытия? Чего-то тут официальная философия недодумала.

— Официальная философия вообще не думает, она благоговеет, — рассердился Лой-Быканах. — Она даже о сущностях подумать не может.

Присутствующие недоуменно уставились на эксцентрика.

— Что вы так смотрите? Всем давно известно, что сикараськи обладают фиксированными сущностями. Или, если вам угодно, бытийным статусом, образом мыслей. Вот вы — архитекторы, а если смотреть шире — мудрецы-практики. Я философ-эксцентрик, но отношусь к более широкому классу просто философов. И все сикараськи — или охотники, или воины, или ходоки. И еще много всякого. Вот вы как выбрали свою стезю?

Диболомы попытались вспомнить. Лой-Быканах усмехнулся:

— И не вспоминайте. После обряда инициации, когда…

— Нас не инициировали, — возразил Скип.

— Мы из дерьма вышли, — объяснил Уй.

Ваз-Газижока неприлично заржал. Философ заткнул голове рот какой-то бумажкой, и уточнил:

— Из дерьма?

— Все оттуда, все. Ну и что? При повышенной регенерации сикарасек им ничего не стоит восстановиться даже из экскрементов, — Скип, видимо, остро переживал свое происхождение.

— Но вы же одинаковые!

— Да какой-то дурак увидел, видимо, что куча оживает, и хотел добить. Взял и воткнул лопату в самую середину, болван. Вот мы и восстановились в двойном экземпляре.

Лой-Быканах давно подозревал, что Патриархи создали изумительно разумную Среду Обитания, но настолько, чтобы даже фекальные массы имели способность жить и развиваться… чуден, право, белый свет.


Все-таки наши сведения о Среде Обитания крайне скудны и разрозненны. Гын сидел на берегу и уныло наблюдал эволюции сикарасек, снующих над волнами. Еще вчера их не было, а сегодня вон как разлетались. Не иначе как к дождю.

Он-то думал, что придет к Краю Света, заглянет за кромку мира — и все ему откроется. Чего уж проще? Но оказалось, что Край — это просто черное поле, куда уж там заглядывать? Пару раз мудрец заходил на это поле, чтобы изучить его свойства. За Краем было темно, хоть глаз выколи, а еще тихо и страшно. И Среда казалась какой-то далекой, хотя вот до нее — шаг шагнуть.

А потом что-то упало, и случилось то, что случилось.

Двое других Рытркынов оказались не такими уж плохими ребятами, правда, с замашками практиков. В данный момент они активно изучали водное пространство, и открыли, что оно густо заселено сикараськами. Еще бы, усмехнулся про себя Гын, где их только нет.

Вода удручала. Волны шелестели, ругались летуны, и все пространство до горизонта настолько пустое, что глазу зацепиться не за что. Всех развлечений — грандиозное утреннее восхождение светила из глубины, да величавое погружение его в те же глубины по вечерам. Перед восхождением оно всю ночь мерцает багровым светом сквозь толщи воды. Утром все вздуется бурливо, и, жарко горя, шипя и разбрызгивая вокруг себя кипяток, подымается в струях пара огромная такая блямба. А вечером, вся окутанная языками огня, блямба погружается в…

— …море!

— Прости, не расслышал, — очнулся Гын.

— Говорю, что мы с Бздыном название узнали — море!

Если и существовало в Среде Обитания что-то, что интересовало бы Гына больше, чем сама Среда, так это слова. Почему сикараськи — это сикараськи, а не луораветлан, например, или не чавчу? Откуда берутся эти слова?

— Почему море? Откуда узнали?

Дын, потерявший где-то шапку с бубенчиками, замялся:

— Ну, мы, вообще-то, не сами узнали.

— А откуда?

— Да так… как-то получилось… — от Дына ощутимо тянуло балданаками. Где они ее тут отыскали, проклятую траву?

— Ах, вы!.. — чертыхнулся Гын.

Посох, оказавшийся в руке Рытркына-оригинала насторожил Дына:

— Это зачем?

— Воспитывать вас буду! — Гын просто рвал и метал.

Но воспитывать не получилось.

— Мы не виноваты! — возопил Дын. — Он сам явился!

И он ткнул пальцем куда-то вбок, так, что Гын краем глаза разглядел Патриарха. Он сидел на крутом бережку, великий и скромный, вокруг него, то касаясь крылом волны, то стрелой взмывая к тучам (такое название придумалось для клубов пара, исторгаемых блямбой), носились сикараськи. Патриарх думал.

Вот вам — шанс! Разом решить все животрепещущие вопросы. Он же Патриарх, он должен знать, как устроена Среда!

Но Гын не спешил. Он хотел решить все вопросы сам.


На игры это походило меньше всего. Пусть и брачные, пусть ритуальные, но пластаться всерьез с местными мужиками мог разве что Гуй-Помойс, как наиболее близкий по размеру, да и у него шансов практически не было.

— Я не понял, нам драться придется, что ли? — уточнил Тып-Ойжон у Великой Матери.

— Не драться, — расхохоталась она. — Бороться.

— Это не принципиально. А зачем?

Великая Матерь зашлась веселым смехом, циритэли дружно ее подхватили.

Мудрец причины веселья не понял, ровно как и все прочие путешественники. Он прекрасно видел, что месятся мужики нешутейно, и даже уши друг другу откусывают в пылу борьбы… вырастут новые, конечно, но это не утешало.

— Вы чего, ребята, вчера родились, что ли? За право обладать мною! — сквозь смех объяснила Матерь.

Экспедиция погрузилась в раздумья. Родились ли они вчера, или вообще когда-нибудь, никто из путешественников не знал — понятие было чуждым и непонятным. Обладание Великой Матерью сулило немалые выгоды — мяса в ней как минимум на период перехода, а если резать понемногу, то это вообще неисчерпаемый ресурс! Но с другой стороны: мужики голову оторвут — и не заметят.

— А мясо у нее вкусное? — брякнул Старое Копыто.

— У кого? — ласково улыбнулась Великая Матерь.

— А чего спрашиваешь? — возмутился Желторот. — Сама сказала — «за право обладать». У нас мудрец и воин знаешь как колбасят?! Насмерть! Они должны быть уверены, что боевой трофей стоит риска.

Толпа заволновалась, но Великая Матерь подняла посох, призывая тишину.

— Вы чего, ребята, едите друг друга? — спросила она. Так спросила, будто это позор несмываемый.

— Не только, — попытался оправдать себя и попутчиков Ыц-Тойбол. — Иногда и себя.

— За что? — в ужасе глаза Великой Матери чуть не выпали из орбит.

— Так ведь кушать-то надо, — развел ходок руками.

Толпа с негодованием завыла.

— Ну, теперь если и будут какие-то игры, то уж по любому не брачные, — воин половчее перехватил свой дуг. Загнутые острия зловеще сверкнули. — Учтите, живым я не дамся!

Великая Матерь уже не была веселой. Из глаз ее хлынули потоки воды, и путешественникам стало отчего-то стыдно.

— Горемыки вы, горемыки! — голосила Матерь. — И кушать-то вам нечего, и шатаетесь одни одинешеньки по степи, заблудшие… Зачем вы нам мертвые-то?

— А вы что, сикарасек не едите? — удивился Гуй-Помойс.

Толпа взревела.

Слово взял мудрец.

— Простите, Великая… Матерь? Так правильно? Тут, видимо, произошло какое-то недоразумение. Мы с вами о разных вещах говорим. Для нас обладать — это иметь в полном своем распоряжении что-либо, или кого-либо. А для вас?

Великая Матерь утерла глаза и всхлипнула:

— Да как же это — распоряжаться кем-то? Этак вы скажете, что понукать и приказывать. Обладать кем-то — это значит взаимно любить друг друга.

Мудрец прокашлялся:

— Ну, если такое дело… Вы нам тоже очень нравитесь, можно сказать, что мы вас тоже любим… взаимно.

Мужики недовольно заворчали.

— Так нельзя, — покачала головой Великая Матерь. — Нужно победить.

— Какой смысл? — взорвался Дол-Бярды. — Вы что, слабых не любите?

Великая Матерь махнула на него рукой:

— Ты почему такой сердитый? Всех люблю, все мои дети. Но меня ведь еще завоевать надо, заслужить взаимную любовь.

— Завоевать? — оживился воин. — Ладно, я пойду.

Матерь повеселела, и циритэли, ликуя и предвкушая неминуемую победу своего мужика, выставили против Дол-Бярды громилу, раза в три крупнее воина.

— По-моему, силы неравные, — засомневался мудрец.

— Покрошу в соломку! — успокоил его воин.

— А вот этого категорически не следует делать, — Тып-Ойжон выхватил из рук Дол-Бярды клинок. — Мы только что счастливо избежали вооруженного конфликта, он нам совершенно ни к чему. Справляйтесь как-нибудь без оружия.

Воин пробормотал что-то неодобрительно, но снял ремни с метательными ножами, и на утоптанную площадку вышел с голыми руками. Соперник уже ждал.

Великая Матерь ударила в бубен, и противники начали сходиться. Шли не таясь, каждый уверенный в собственной победе. Но если все понимали, на что рассчитывает мужик, то соображения воина для всех оставались загадкой.

В тот момент, когда здоровяк, казалось, неминуемо раздавит Дол-Бярды, мужик жалобно вскрикнул и встал на колени. Он, конечно, и в таком положении был в два раза больше воина, но отчего-то все поняли, что гость победил.

— Вот что значит профессионализм, — крякнул мудрец. Остальные путешественники просто ликовали.

Ботва покосолапил к хозяину, собираясь гордо унести воина на себе, но не тут-то было: Великая Матерь грациозно пронеслась по площадке, подхватила победителя и умчалась в горы, только ее и видели.


И все-таки Лой-Быканах решил, что на все вопросы бытия ответ найдет самостоятельно, без умозаключений Диболомов. Ребята, конечно, умные, не смотри, что происхождение с душком, но уж больно у них все по-веллеровски. Это, наверное, по причине необычного генезиса.

Хотя, если хорошенько подумать, так ли он необычен? Патриархи говорят: «Из праха вышел — во прах обратишься.» Если уж совсем откровенно, то и Лой-Быканах появился на свет из этого вещества, только очень стеснялся.

И тут философ-эксцентрик со всей очевидностью осознал непреложный закон бытия: сикараськи вечны, несотворимы и неуничтожимы. Это особый вид материи!

У Лой-Быканаха аж в носу зачесалось поделиться с кем-нибудь гениальной идеей. Но под боком оказались только Диболомы да говорящая голова, а вокруг — руины и бездомные сикараськи, и становиться чьим-то обедом или ужином не хотелось принципиально. Ну и что, что вечный! Ну и что, что потом, пройдя через пищеварительный тракт, все равно восстанешь! Откладывать на неопределенный срок работу мысли, познание бытия — это оставьте благоговеющим философам из повергнутой в дерьмо… то есть, конечно, в прах, Ложи Мудрствований. Отныне Лой-Быканах — пророк великого знания.

— Бьюсь об заклад, — заявил он, — что где-то бродит сикараська, как две капли воды похожая на вас.

— Да? — удивился Дуй.

— И где? — уточнил Уй.

Пытаясь не сбиться с мысли и запретив прерывать монолог, философ с грехом пополам вывалил на Ваз-Газижоку и хозяев «Стандарта» мысль о происхождении из фекалий.

— Вы же сами сказали, что у сикарасек повышенная регенерация, — аргументировал эксцентрик.

Но Скип не оставил от его теории и камня на камне:

— Тогда Среда давным-давно кишела бы одинаковыми сикараськами.

— Почему?

— Потому что срут все и всегда, — объяснил Уй.

— Протестую! — завопила голова. — Я не… я не…

— А тебе нечем, — отрезал Скип. — Вот задница отрастет — тогда.

Философ был раздавлен. И кем? Какими-то выходцами…

— Погодите! — от поднял палец вверх. — Погодите-погодите, я знаю, как доказать свою правоту. Да, вы не целиком походите на ту сикараську, которая вас исторгла. Но ее выделения — это тоже ее часть, вы согласны?

— Тут не поспоришь, — кивнул Скип.

— Безусловно, так оно и есть, — согласился Уй.

— И в вас тоже есть частичка того самого дерьма, верно?

Скип обиделся. Уй поморщился, но подтвердил:

— Не столь прямолинейно, хотя… в общих чертах… пожалуй.

— Значит, в вас тоже есть частичка той сикараськи, которая вас исторгла, — закончил Лой-Быканах.

Не сказать, что Диболомы удивились, хотя им, похоже, эта мысль в голову не приходила. Ну, еще бы, ведь они всего лишь архитекторы.

— Допустим, — процедил Дуй и встал к кульману. — Предположим, что ваши постулаты о вечности и несотворимости сикарасек вытекают из примера с выделениями, что еще не факт. Но насчет неуничтожимости — это уже перебор явный. Если вас с потрохами схарчить, — философ вздрогнул, — не думаю, что вы продолжите это утверждать.

— Это довольно просто, — Лой-Быканах на всякий случай отсел подальше от Скипа. — Дело в том, что сикараська, исторгнувшая из себя экскременты, то есть часть себя, перед этим ела.

Уй нахмурился, пытаясь уловить мысль философа.

— Вы хотите сказать…

— Вот именно, — философ улыбался, чувствуя, что теперь-то опору из под него не выбьют. — В вас частичка той сикараськи, которую съели.

Ваз-Газижока совершенно обалдел, слушая эту галиматью:

— Но ведь это же полная чепуха! Нет уже ни той сикараськи, которую съели, ни той, которая… это… ну, исторгла, так сказать… этих хамов.

— Есть! — торжественно объявил Лой-Быканах. — И обе они в Диболомах. Посмотрите внимательно на их конечности! Видите? Что у них на кончиках пальцев?

Голова с завистью посмотрела на конечности Диболомов.

— Копыта.

— Вот именно!

С этими словами философ, подбиравшийся к голове все ближе, со всего маху опустил на Ваз-Газижоку каменный блок, вместе с которым влетел в окно конторы. Голова с чавканьем исчезла под основанием камня.

— Котлета, — констатировал Скип.

— Лепешка, — уточнил Уй. — Зачем вы это сделали? Он только начал понимать в архитектуре. Учтите, жрать мы это не будем в любом случае, мы принципиально не потребляем в пищу сикарасек.

— Напрасно, это очень вкусно и полезно для окружающей нас Среды, — прокряхтел Лой-Быканах, поднимая блок с расплющенной головы. — А теперь смотрите…

После нескольких мгновений безмолвного наблюдения за кровавыми ошметками, Уй спросил:

— Смотреть на что?


Жить вплотную с Патриархом оказалось совершенно не хлопотно… и совершенно невозможно. Когда рядом с тобой находятся ответы на все, только спрашивать успевай, как-то не спится и не думается.

Ну, добро б Гын-Рытркын тут один торчал, но ведь под боком Дын с Бздыном, которые, нажравшись грибов — тут, оказывается, и грибы растут — возьмут и попрутся к Патриарху, и все из первых уст разузнают. И дело даже не в том, что обидно будет… хотя и обидно тоже… просто окажется, что неправильно все до сих пор думали про Среду, а он, Гын, сам этого понять не смог.

Не то, чтобы мудрец подвергал сомнению распространенную версию возникновения и устройства Среды Обитания, которую излагали философы. Просто кое-что его настораживало.

Например, Предвечный Тай-Мярген. Якобы он ползет через Небытие, пожирая его, и оставляет след, и след этот — Бытие. Даже если и так, то откуда взялся Предвечный? Непонятно. А еще философия утверждает, что из Бытия сами собой появились Патриархи, и уж они-то, лепя куличики из Бытия же, получили Среду Обитания, и стали в ней жить. Сами появились? И почему «лепили», а не «раскатывали»? — Среда ведь плоская!

Сплошные вопросы. А рядом — сплошные ответы. Но гордость спрашивать не позволяет…

— Эй, вы куда? — Гын вскочил с валуна, на котором сидел, защищая подступы к Патриарху.

— Мы-то? — Дын и Бздын стали разглядывать камни на берегу. — Да так, гуляем.

— Гуляйте-ка в другую сторону, — распорядился мудрец.

— А почему? — возмутился Бздын. — Ты здесь сидишь, а нам нельзя? Мы ничем не хуже! А ну, пусти!

— Знаю я, зачем идете. Знаний на халяву хотите!

— А хоть бы и знаний, тебе-то что! — не унимался Бздын.

— И правда, — забормотал добродушный Дын, — Гын, может, вместе пойдем? Ну ведь интересно же, что ты в самом деле?

Искушение. Мало того, что Гын-Рытркын сам себя искушал, так еще и эти Рытркыны за него взялись.

— Не пущу! — возопил он. — Сам не пойду, и вас не пущу!

— Ну почему? — огорчился Дын.

— Да жлобяра потому что, — психанул Бздын. — Тут ему, понимаешь, все дадено, слушай и вникай, а он ерепенится — сам да сам! Пойми ты, мудрец недоделанный — время дорого! Сегодня эту возможность упустим — завтра поздно будет, сам себе не простишь. Вот уйдет Патриарх — и сам ничего не узнаешь, и другим рассказать не сможешь. Это какая возможность всем философам нос утереть! Ой, чего дерешься-то!

Гын вновь поднял посох, которым только что огрел Бздына.

— Мимо меня никто не пройдет!

Но тут Дын поступил уж очень подло. Он закричал: «Бздын, беги!» — и бросился на Гына, пытаясь выхватить у него палку. Как более опытный, Рытркын-оригинал извернулся, и так треснул Дыну по башке, что у того даже мозги через уши вылетели, и поверженный мудрец пал ниц. Видя, как Рытркын, грозный, убивает своего Дына, оставшийся в живых Бздын побежал к Патриарху, вопя о помощи, но посох, метко брошенный Гыном, пробил бегущему затылок и вышел из горла через клюв. Бздын тоже упал, как подкошенный, дернулся пару раз — и замер.

Гын, в ужасе взирая на дело рук своих, встал на колени перед телом Дына и начал исступленно грызть ногти. Потом встал, выдернул посох из головы Бздына и побрел к задумчивому Патриарху.

Море шумело у ног, мокрые камни мешали идти, мудрец, спотыкаясь и падая, разбил в щепы палку, и стер ноги в кровь.

Гын-Рытркын понимал, что когда он вернется — все будет иначе, и ничего непоправимого не случилось, но легче ему от этого не становилось.

А Патриарх становился все ближе и ближе, такой невозможный — и такой желанный.


Вернулся Дол-Бярды только под вечер, потрясенный до глубины души.

— Чего, чего там было? — окружили воина товарищи.

— Не знаю, — бесцветным голосом ответил победитель. — Но отныне буду делать это каждый день.

Суровая физиономия единственного профессионального бойца в экспедиции расплылась в глупейшей ухмылке.

— Сейчас я всех этих бичей!.. — засопел Ботва. — Я им покажу!..

Пан-рухха пришлось едва ли не связывать, чтобы он не натворил глупостей.

— Пустите, — металась воинская кляча, и мудрец поразился, откуда во флегматичном Ботве столько страсти. — Во что воина превратили, быдлы!

— Вообще-то они циритэли, — заметил Гуй-Помойс.

— Да хоть бильмандо, — ревел Ботва. — Хозяин, очнись!

Но Дол-Бярды рухнул на тюфяк, набитый травой, и забылся счастливым сном.

На следующее утро с Ботвой и воином в пещере остались Тым-Тыгдым и Раздолбаи, а Тып-Ойжон, Ыц-Тойбол и Гуй-Помойс отправились с визитом к Великой Матери.

— Пришли, сынки? — обрадовалась Матерь. — Ох, и силен ваш Бердыш.

— Дол-Бярды, — сухо поправил старый ходок.

— Да ладно тебе, крепыш, — бабища шутейно пихнула Гуй-Помойса, и тот едва устоял на ногах. — Что, тоже бороться хотите?

— Зачем? — испугались все трое.

Матерь снова засмеялась:

— Да шучу, шучу. Нельзя мне, я уж понесла

— Что понесли? Куда?

Смех у Великой Матери, хоть и странный для гостей, а все-таки приятный, долгим эхом раскатывался по пещере.

— Ох, сынки, и веселые же вы! А откуда, по вашему, дети берутся?

— Кто откуда берется? Вы вообще о чем? — Тып-Ойжон был деморализован — он впервые не понимал вообще ничего.

— Ну как же… — растерялась и сама Великая Матерь. — А вы-то как на свет появились? Папка с мамкой есть у вас?

— Я на дереве вырос, — ответил Ыц-Тойбол. — А что такое папка с мамкой?

— Меня нашли в борзянке, — сказал мудрец. — Но я ничего не понимаю.

— А я это… вообще из выгребной ямы вылез, — признался старый ходок.

Матерь опять приготовилась зареветь, но Тып-Ойжон помешал ей:

— Эмоции потом. Что тут у вас происходит?

Происходили у циритэли вещи поистине удивительные. С незапамятных времен, еще даже когда и гор здесь в помине не было, Великая Матерь уже рожала детей. Суть процесса сводилась к следующему — по крайней мере, так это понял мудрец, — уд мужика представляет из себя часть хитрого устройства, аппарата размножения. В контакте со второй частью устройства, находящейся внутри бабы, аппарат начинает работать, и через определенное время баба рожает: то есть аппарат воспроизводит копию циритэли в миниатюре, и копия называется ребенок. Эти ребенки — или дети — вырастают, и сами становятся мужиком или бабой, но до обряда инициации с ними ничего не ясно. Чтобы баба понесла — то есть чтобы аппарат размножения начал работать — циритэли занимаются любовью, то есть тем, чем вчера занимались Дол-Бярды с Великой Матерью. Процесс до безумия приятный, особенно для мужиков, поэтому они так трепетно относятся к своим удам.

— И ваш-то вчера, — вновь рассмеялась Матерь, — все ведь понял, не знаю как. Видали: как схватит мужика за хозяйство, тот и скис.

— Эй, погоди! — растерялся Ыц-Тойбол. — А у Дол-Бярды что, тоже хозяйство?

Матерь задумалась — и не нашла что ответить:

— Чем же это он меня вчера так утомил?

Тып-Ойжон успокоил ее:

— Он и сам утомился. И тоже не понял, отчего.

Визитеры собрались уже откланяться, но Великая Матерь не отпустила их просто так.

— Нет, сынки, нельзя так. Обязательно надо, чтобы след от вас остался у циритэли. Да и бабы наши на вас косятся, понравились вы им.

Тут уж мудрецу и ходокам стало вовсе не по себе.

— Может, не надо? — робко спросил Гуй-Помойс.

— Ты что, крепыш? Конечно, надо! Да ты не бойся, тебе точно понравится.

Визитеров развели по разным пещерам. Тут-то им и открылась природа таинственных стонов, но ни ходоки, ни мудрец об этом никому потом не говорили, и между собой стыдливо не обсуждали.


Размазня, оставшаяся после Ваз-Газижоки, любопытства у Диболомов не вызывала. Лой-Быканах начал подозревать, что опять мог ошибиться, и начал уже бормотать «Вышли хваи», как взгляд его упал на аптечку.

— Что у вас тут? — спросил он архитекторов.

— Обезболивающее, заживляющее, торкающее… — начал перечислять Скип.

— Годится, — прервал его философ. — Заживляющее — тинная труха?

— Грибной взвар, — обиделся Уй. — Фуфла не держим.

Повезло, подумал эксцентрик, как же мне повезло. На периферии обзора парил в эфире Патриарх и с нескрываемым интересом наблюдал происходящее.

Лой-Быканах вылил на останки головы чуть ли не полсклянки, взвар зашипел, запенился, и из пены испуганно вытаращился глаз архитектора.

— Погоди, не дергайся, — философ вылил остатки взвара на размазню и прикрыл ящиком. — Теперь подождать надо.

Ждать пришлось недолго. Практически сразу из под ящика начали доноситься булькающие и трескающие звуки, потом невнятное бормотание, и вот уже:

— Ты мне за это ответишь! Вы мне все за это ответите! Жалкие, ничтожные…

Лой-Быканах горделиво приподнял ящик и представил Диболомам целехонькую голову архитектора.

— Регенерация — не причина, а следствие неуничтожимости, — объявил философ.

Уй и Дуй не смутились и на этот раз, но теперь их скепсис не казался твердым и непоколебимым.

— И что теперь? Положим, что вы даже правы, и сикараськи действительно особый вид материи…

— Даже не вид, а способ существования материи, — уточнил Лой-Быканах.

— Ну, хорошо, способ существования. И вы думаете, что от этого смысл существования сикараськи иной, нежели мы утверждаем? — усмехнулся Скип.

Лой-Быканах коварно улыбнулся:

— А вот этого я не скажу.

— Почему? — удивился Уй.

— Потому что пока не знаю.

Он выглянул в окно. Блямба почти скрылась за горизонтом.

— У вас можно переночевать?

— Конечно, — ответил Скип, не отрываясь от кульмана. — Но для этого ты должен признать, что мы правы.

— Вы правы, — легко согласился философ.

Дуй обиделся:

— Ты же не согласен, а говоришь, что согласен.

— А что мне остается делать? — растерялся Лой-Быканах. — Кстати, нужно определиться, как мы общаемся: на «ты» или на «вы»…

— Думаете, мы вас не уважаем? — Уй заколотил ставнями проем окна: мало ли кто ночью голодный залезет?

— Вовсе не по этой причине, — философ свернулся калачиком в углу. — Вот подумайте: вы уважаете тех, с кем говорите на «ты»?

После непродолжительных раздумий Диболомы решили, что в большинстве — уважают.

— А теперь другой вопрос: уважаете ли вы всех, к кому обращаетесь на «вы»?

— Как правило — нет, — удивился Скип. — Это что же получается: форма вежливости — это вовсе не форма вежливости.

Из угла, занятого философом, послышался смех:

— Вот видите, вы уже сомневаетесь. Нет, форма вежливости таковой и является, но ведь вежливость — она не столько в уважении личных качеств сикараськи, сколько в признании его личного пространства.

Вот тут Диболомы действительно удивились:

— Личное пространство? В смысле — частная собственность, недвижимость?

— Нет, именно личное пространство, — Лой-Быканах сладко зевнул. — Эх, закурить бы…

— Надо?

— Нет, в завязке, я же говорил… Так вот, личное пространство сикараськи — это насколько близко она вас к себе подпускает. Чем ближе подпускает — тем меньше пространство — тем больше она вам доверяет… ну, или меньше боится.

Диболомы погрузились в крутые раздумья, а философ продолжал:

— А что делать, если личное пространство по той или иной причине не может быть регламентировано? Где взять необходимую дистанцию?

— Если чего-то нет, но очень нужно — это придумывают, — подал голос Скип.

— Умница, — похвалил философ. — Именно придумывают. И пресловутая форма вежливости — именно придуманная дистанция. Вы мне не доверяете и даете понять, чтобы я держался на расстоянии — говорите «вы». Едва барьер непонимания сломан, возникает доверие, то есть «ты».

— А если сикараська хамит? Она ведь тоже «тыкает»! — очнулся Уй. — Какое уж тут доверие?

— Пытается взломать твое личное пространство, — философ опять зевнул. — Так что между нами: доверие или дистанция?

Пока Диболомы решали сложный вопрос, Лой-Быканах уснул.

— Доверие! — радостно крикнули Уй и Дуй.

Ответом послужил могучий храп.

— Эй, а про смысл жизни? — возмутился Скип.

Но Уй убедил его не будить философа. В конце концов, куда он денется до завтра?


— Говори.

Патриарх не обернулся к Гыну, он продолжал о чем-то напряженно думать. Тем не менее визит мудреца не остался незамеченным, и Патриарх нашел нужным первым начать разговор.

— Я… — Гын попытался приветствовать Патриарха, но не смог.

Вопрос задать он тоже не сумел.

— Зачем пришел? — спросил Патриарх, не оборачиваясь.

— Я только посижу тут, рядышком… — пробормотал мудрец. — Я быстро…

Патриарх не ответил.

Мудрец плюхнулся задом на камни, тут же вскочил и поковылял обратно с максимально возможной скоростью. Он отчетливо понял, что не только не хочет знать, как устроена Среда Обитания, но даже более — яростно противится, чтобы узнали другие.

Гын вернулся к поверженным Рытркынам, и уложил Бздына рядом с Дыном. Малоприятное зрелище — наблюдать собственную разбитую голову в двух экземплярах. И чем они виноваты? Всего-то и хотели — узнать, как же все устроено в мире, а вон как получилось.

Вообще-то они и сейчас хотят. Это у них жизненная установка такая — хотеть. Все сикараськи хотят все знать, несмотря на то, что орешек знанья тверд, и тверд весьма. Но главным образом сикараськи хотят жить. Все их многочисленные хотения происходят от жгучего, словно блямба, желания жить.

Тяжело вздохнув, Гын покопался в складках своего плаща, потом обыскал Дына с Бздыном, нашел тинную труху — и густо засыпал раны.

Мироздание, думал он, осторожно ступая по мокрым круглым камням, оно ведь не только вокруг, оно и в словах. В этом все дело. Среда Обитания — всего лишь Среда. А слова — гораздо больше. Они гораздо больше, чем даже то, что за границей Среды.

Больше бесконечности!

Спустя какое-то время оба Рытркына зашевелились, а вскоре и очнулись.

— Ну надо же быть таким тупым! — простонал Бздын, разминая шею.

— Правда, Гын, ну зачем же так, — Дын ткнул пальцем в остывшие мозги, понюхал и аж заколдобился.

— Погорячился, — Рытркын-оригинал отвел взгляд. — Ладно уж, идите.

— А сам что? — Дын и Бздын, кряхтя и постанывая, встали на ноги.

Гын махнул рукой и побрел вдоль берега. Потом остановился, обернулся к недоумевающим мудрецам и попросил:

— Насчет слов у него спросите. Ну, если знает, конечно.

Не дождавшись ответа, Гын-Рытркын пошел своей дорогой, а совершенно обалдевшие Дын и Бздын — своей.


Целый этап экспедиция провела в брачных играх. Подключились даже клячи и Раздолбаи. И когда Тып-Ойжон наконец вспомнил, зачем они сюда попали и куда вообще шли, никто из попутчиков не выразил острого желания продолжить погоню. Великих трудов стоило мудрецу привести в чувство ходоков и воина:

— Вы что, не понимаете? Тут и так непонятные вещи творятся, а если мы ее не догоним, то вообще может наступить Всеобщий Каюк.

Дол-Бярды не без оснований полагал, что если Каюк не наступил до сих пор, то вряд ли наступит когда-нибудь еще, но Ыц-Тойбол довольно быстро опомнился и стал готовиться в путь, глядя на него засобирался Гуй-Помойс… В конце концов чувство долга возобладало и над воином.

— Куда это вы? — удивилась Великая Матерь, когда на рассвете, подпинывая Раздолбаев и понукая кляч, путешественники выдвинулись из поселения.

— Смилуйся, Матушка, — запричитали Раздолбаи. — Уводят, бичи, на поиски глюка, а мы уже здесь любим…

— Какого глюка? Кто бичи? — у Матери защемило в груди от предчувствия вечной разлуки.

Вновь пришлось пускаться в объяснения, но тут уж мудрец пустил в ход все красноречие, которым обладал, ибо чувствовал — против любви долг бессилен.

— Если мы ее не найдем, — закончил Тып-Ойжон, — может случиться все, что угодно.

— Даже Всеобщий Каюк, — добавил воин, скорее, для себя, чем для Матери.

— Кстати, — осенило Ыц-Тойбола, — а она мимо вас не пробегала?

Великая Матерь долго переваривала услышанное. А потом начала:

— Раньше циритэли жили на Другом Краю Света…

— Я думал, он общий… — разочарованно протянул мудрец.

— Он думал, — передразнила бабища. — А потом как грохнет: Край лопнул, и в небо какая-то штуковина улетела. И горы начали расти.

Экспедиция напряженно ожидала трагической развязки.

— Мы сначала испугались, а потом пещеры нашли, жить там стали…

— А с Краем-то что? — спросил Ыц-Тойбол.

— Да кто ж его знает? Он же по ту сторону, а мы — по эту.

Казалось, Великая Матерь знает, что с Краем на самом деле, но не хочет говорить. Никто из путешественников не осуждал ее за скрытность: в конце концов, Матерь о них же заботится.

— Это она, макитра, — понял мудрец.

— Я? — глаза Великой Матери заволокло влажной пеленой.

— Да нет, — мудрец замахал крыльями, — нет, что вы… Это зловещая тварь, которую мы преследуем. Она таки провалилась сквозь Среду.

— А как она смогла в небо улететь, если провалилась? — насторожился воин.

— Не знаю, — огрызнулся Тып-Ойжон. — Я практик, мне эксперимент нужен, чтобы понять. Если исходить из того, что пространство — шар, а Среда — это пространство…

— А меня Гын-Рытркын учил, что Среда — это плоскость, — возразил Ыц-Тойбол.

— Это распространенное заблуждение! — вспылил мудрец.

Назревал научный диспут, но воин вовремя прервал дебаты:

— Короче, мы ее ловим, или здесь остаемся?

— Здесь! — в один голос крикнули Раздолбаи и клячи, а вместе с ними — Великая Матерь.

— Ловим! — очнулись ходок с мудрецом, и Гуй-Помойс их поддержал.

— Ну куда вы? — всхлипнула Матерь. — На небо ваша тварь улетела, и не вернется, поди.

— Есть, люсь, такое слово — надо, — Дол-Бярды ласково потрепал ее по щеке.

— Заскучаю я за тобой, — не унималась бабища. — Да и за всеми остальными…

Мудрец деликатно кашлянул:

— Прошу меня простить, но научная мысль никогда не стоит на месте. Мы уходим навеки, но останемся с вами навсегда…

С этими словами он откусил мизинец на левом крыле.

— Посыпайте каждый день тинной трухой, — вложив палец в ладонь онемевшей Матери наставлял Тып-Ойжон. — И вырастет новая сикараська, вылитый я.

Ходоки и воин по примеру мудреца так же оставили по частичке себя на утеху бабам и на посрамление мужикам. Раздолбаи с клячами тоже порывались чего-нибудь оставить на память о себе, но Ботве и Тым-Тыгдыму запретили себя калечить, а сами Раздолбаи как-то боялись себе вредить.

Великой Матери не осталось ничего, кроме как согласиться с решением возлюбленных чад своих. Она проводила путешественников до непримечательной щели, затаившейся в беспорядочном нагромождении каменных плит:

— Это тропа сквозь горы.

— Ничего себе, тропа, — возмутился Гуй-Помойс. — А чего такая кривая? Перпендикуляр где?

— Перпендикуляр в голове, крепыш, — вздохнула Великая Матерь. — Вернетесь?

— Обязательно, — соврал воин.

Экспедиция, сопровождаемая бесконечным нытьем Раздолбаев, брюл-брюла и пан-рухха, вклинилась в межгорное пространство. И когда наконец после пятидневного похода где-то далеко меж скал показался выход, Тып-Ойжон понял, что Великая Матерь похожа на Патриарха.

Это его несколько обескуражило, ибо философы прямо говорят, что Патриархи не живут среди сикарасек, не обжигают горшки, и уж тем более не рожают детей (о последнем философы, скорей всего, вообще ничего пока не знали). Патриархи всеблаги и всезнающи, Патриархи сотворили Среду и сикарасек, а потом ушли, что-то такое важное сказав напоследок… Что же они сказали? «Тащитесь и развлекайтесь»? или «Плодитесь и размножайтесь»? Мудрец понял, что совершенно не помнит последних слов, так что это вполне могли оказаться «Разделяй и властвуй» и «Рога и копыта»

А еще Патриархи держат власть над миром.

Вспоминая все, что ему известно о Держателях Неба из обязательного курса философии, Тып-Ойжон совершенно не заметил, как их компания вышла из скальных нагромождений и оказалась на высоком песчаном холме.

— А может, вернемся? — Тым-Тыгдым жалобно заглянул в глаза мудрецу.

— Не думаю, — пробормотал тот, созерцая пейзаж.

Внизу шумела вода. Очень много воды. А у воды сидел Патриарх.


На следующий день спор о смысле жизни продолжения не возымел, поскольку заказчики и подрядчики потянулись в контору Диболомов, и в ближайший период то Уй на Скипе, то наоборот, выезжали молодые архитекторы проводить рекогносцировку, проследить за соблюдением технологии строительства на развернувшихся уже площадках, и вообще много у них теперь появилось дел.

Едва посыпались заказы, Ваз-Газижоку отпоили до полной регенерации грибным взваром и велели убираться, но несостоявшийся шеф Диболомов внезапно попросился помощником.

— Ты же ничего в архитектуре не смыслишь! — осмеяли его Уй и Дуй.

Тогда Ваз-Газижока обиделся и заявил, что, создавая новый облик города, необходимо, конечно, использование современных технологий и последних тенденций, но при этом очень важно опираться на культурное наследие, и тут же набросал несколько витиеватых проектов, несущие конструкции которых вполне могли выдержать свет Блямбы.

Диболомы почесали затылки: краткая речь архитектора поразила их гораздо сильнее, чем эпохальные открытия философа.

Так, оставшись в конторе совершенно один, Лой-Быканах перебирал четки, медитировал и продолжал думать о бытии и о месте сикарасек в Среде Обитания, порой искренне сожалея, что выбросил кальян.

Как-то под вечер усталые хозяева со своим помощником вернулись в «Стандарт» и застали философа в крайнем возбуждении.

— Что такое? — спросил Скип, наблюдая лихорадочные зигзаги Лой-Быканаха по студии.

— Я нашел, нашел!.. — бормотал эксцентрик. — Я нашел его!..

— Лично мне кажется, что он что-то потерял, — тихо, чтобы не отвлекать философа, высказал свое мнение Ваз-Газижока.

— Нет! — торжествующе проревел Лой-Быканах. — Нашел его! Смысл жизни нашел!

Скип понял, что тревога ложная и вернулся к кульману. Уй последовал его примеру. Но Ваз-Газижока полагал, что не выслушать философа будет невежливо и участливо поинтересовался:

— И в чем же?

Философ ткнул пальцем куда-то в бок:

— Вы его видите?

— Патриарха? — все проследили за направлением пальца. — Не видим.

— Вот именно! И я не вижу. Как только до меня доперло, для чего живет сикараська, он слинял.

Это становилось любопытным. Патриарх Лой-Быканаха успел изрядно всем надоесть своим присутствием, постоянно отвлекал внимание от работы, но при этом ничего не говорил, а только загадочно колыхался в эфире.

— Я могу легко объяснить его исчезновение, — Дуй, глядя в чертеж, отчаянно грыз стило. — У тебя, Лой, закончилась интоксикация балданаками, вот глюки тебя и покинули. Теперь окончательно становится понятно, что Патриархов не существует.

— Нет, они существуют, — философ уселся на задние ноги, передние закинул одна на другую, а руки скрестил. — Иначе откуда появились сикараськи?

— По-моему, этот вопрос мы уже решили, — заметил Уй. — Все на свете из дерьма.

— А логически подумать? — усмехнулся эксцентрик. — Оно-то по любому не само по себе лежало, его кто-то оставил.

Ваз-Газижока сморщился:

— Ну сколько можно об этом говорить? Противно даже…

— Путь к истине всегда лежит через нечистоты, такова специфика, — извинился Лой-Быканах.

Но Диболомы то ли слишком загрузились массовыми застройками, то ли устали за день, а может, их вообще разочаровала философия — увы, дальнейшего развития разговор не получил. И это эксцентрика рассердило.

— Ну и ладно, — вышел вон и дверью хлопнул.

Тотчас архитекторы увидели перед собой Патриарха.

— Эх, вы, преобразователи, — плюнул он.

Диболомы даже слова в ответ вставить не успели: глюк унесся в окно и грохнул ставней.

— Псих какой-то, — фыркнул Дуй, не отрываясь от плана застройки.

Дел, в общем-то, действительно было немало.


Мудрец хотел уже с радостным криком бежать навстречу Держателю, но воин вовремя захлопнул Тып-Ойжону клюв:

— Куда?!

— Но это же Патриарх!

— Сам вижу. Но откуда мы можем это знать?

— Он мир держит, разве не заметно? Вон, видите? — у него на гребне светило привязано.

Действительно, на спинном гребне Патриарха, привязанная к переднему шипу на веревочку, висела яркая блямба, которую мудрец назвал светилом. Сам Патриарх, подперев чешуйчатой лапой щеку, меланхолично вглядывался в водную гладь.

— Почему же он держит мир, если он держит светило? — прикопался Тым-Тыгдым. — Как-то все это антинаучно.

Мудрец в сердцах чуть не врезал брюл-брюлу шпор:

— Потому что свет — одна из основ Среды. Без света мы долго не протянем…

Ходоки пошептались и Ыц-Тойбол выразил следующую претензию:

— Все равно что-то у вас не сходится. Патриарх внизу сидит, а светило, — он ткнул пальцем вверх, — на небе. Как такое возможно?

Этот вопрос поставил Тып-Ойжона в тупик. Он долго морщил лоб и теребил шапку, потом вздохнул:

— Я же говорил, что я практик… Ну, давайте понаблюдаем за ним, что ли, и вы сами увидите!

Решили, что наблюдать некогда, но сейчас спускаться все равно не будут: кто его знает, этого Держателя, а вдруг сожрет?

Устроились на ночлег. И тут мудрец высказал свои предположения насчет Великой Матери.

— Не понял, — помотал головой Дол-Бярды. — Получается, что я с Патриархом любовью занимался?

Его успокоили: не он один, да и Великая Матерь такая баба, что никак не откажешься. Что сикараська перед Патриархом? — да просто недоразумение, все равно что плотник супротив столяра. В конце концов, не воин выбрал Великую Матерь, а она его. Не стоит этим вопросом грузиться, все уже позади.

— А она-то как мир держит? — удивился Тым-Тыгдым. — Это так антинау…

— Заткнись, бич, — цыкнули Раздолбаи, тихо грустящие по бабам.

— По-моему, все мы прекрасно понимаем, как она это делает, — ухмыльнулся мудрец.

Вечером все обалдели от погружения блямбы, наутро, едва что-то начало шипеть, вскочили и увидели подъем светила. И озадачились: ведь восход был слева, а закат справа, а тут снова, выходит, все поменялось? А еще оказалось, что Раздолбаи с клячами сбежали.

Пока мудрец и воин поносили Тым-Тыгдыма и Ботву, Ыц-Тойбол внимательно следил за Патриархом.

На берегу разыгралась трагедия: какой-то мудрец-теоретик грохнул двоих таких же мудрецов, настолько похожих на него самого, что в глазах рябило. Ыц-Тойбол узнал в грозном мудреце Гын-Рытркына, наставника в лесном стойбище.

— Жрать хочет, — посочувствовал Гуй-Помойс.

Добив коллег, теоретик поковылял к Патриарху, но, едва потоптавшись рядом с Держателем, стал возвращаться.

— Он что, Патриарху сначала предлагал? — старый ходок уважительно хмыкнул.

Но вот теоретик вернулся к телам, сложил рядком, начал производить какие-то манипуляции, и Тып-Ойжон догадался:

— Он их тинной трухой посыпает!

— А зачем бил? — удивились остальные.

— Вы меня спрашиваете? — в голосе мудреца звенела железная ирония.

Вот другие теоретики поднялись, обменялись с первым какими-то репликами, и первый пошел прочь, а двое направились к Патриарху.

Сколько уж теоретики болтали с Держателем, никто не знал, но мудрец не вытерпел и заявил:

— Все, ничего не хочу ждать, я пошел, — и припустил вниз по струящемуся песку.

Ходокам и воину оставалось подхватить нехитрый скарб и пуститься вдогонку.

Теоретики ничуть не удивились, увидев подбежавшего со стороны гор практика в сопровождении ходоков и воина. Патриарху же, похоже, и вовсе было плевать.

— Скажите, пожалуйста, — начал Тып-Ойжон, поскольку впервые за несколько периодов встретил коллег. — Это Край Света?

— Нет, — ответили мудрецы. — Середина.


Лой-Быканах стремительно мчался по Среде Обитания. Великий вопрос: в чем смысл жизни сикарасек? — он разрешил на мах, но вслед за этим вопросом следовало реализовать ответ.

Сикараськи живут, чтобы понять замысел Патриархов. А понять Патриарха можно только одним способом — отыскав его и задав волнующие вопросы. Где искать Патриархов, философ не знал, но предполагал, что если бежать очень быстро, то в конце концов на кого-нибудь из них да наткнешься. Можно было, конечно, и балданаков накуриться, но этак недолго снова в благоговение впасть. Свобода трезвой мысли торкала сильней, чем чача из борзянки или сушеные грибы, так что возвращаться к кальяну и четкам эксцентрик не собирался. Единственное, что осталось у него от прошлого — это мантра «Вышли хваи». Ее он в данный момент и повторял про себя, чтобы не сбить дыхание.

Что-то мелькнуло под ногами, Лой-Быканах споткнулся, полетел кубарем, и ткнулся носом в чей-то зад. Торопливо отстранившись, философ увидел спину Патриарха. Тот сосредоточенно кряхтел.

— Э… Здравствуйте? — философ поспешно отполз в сторону.

— Я занят, — напрягся Держатель.

— Понимаю, понимаю, — Лой-Быканах тактично отвернулся, и даже уши закрыл.

Вскоре специфически запахло. Кто-то похлопал философа по крупу, и он оглянулся.

Из всех неаппетитных процессов процесс творения оказался самым неаппетитным. Но отворачиваться было неудобно, приходилось терпеть.

— Что тебе, родимый? — Держатель, зачерпнув из кучки немного вещества, что-то такое лепил.

— Да вот… пришел…

— Да? А мне почему-то показалось, что ты несся куда-то, как угорелый.

— Искал. Кого-нибудь… из ваших.

— Так хапнул бы борзянки, — усмехнулся Патриарх. — Самый верный способ.

— Спасибо, я уж как-нибудь так.

— Спросить, что ли, хотел? — пальцы Держателя так и порхали, и в них постепенно угадывалась маленькая сикараська с крыльями. Последний штришок — длинный хвост — и сикараська встрепенулась и порскнула в небо.

— Точно.

— Валяй.

— Я угадал смысл жизни?

— Откуда я знаю, что ты угадал, — оставшееся вещество Держатель сгреб, слепил огромный комок и зашвырнул куда-то далеко.

— Ну, типа… Смысл жизни заключается в поиске Патриархов, — выпалил философ.

— Не в поиске, а в познании. Зачем нас искать, мы рядом, и даже ближе, чем ты думаешь.

— Где?

Патриарх вытер руку о бедро, а потом постучал пальцем по голове философа.

— Думай. Вы же по образу и подобию леплены…

При одной мысли, из чего именно, Лой-Быканаху стало дурно, но, едва приступ брезгливости отступил, его осенило:

— В сикараськах?

— Молодец, — похвалил Держатель. — Только не надо все буквально понимать, потрошить сикарасек не надо. И так жрете друг друга почем зря.

Все ответы — в сикараськах, философ почти в эйфорию впал. Во мне — все ответы!

— Я понял! — прошептал он. — Смысл не в поиске, главное — понять замысел Патриархов. Все с самого начала было так просто… так гениально просто…

В экстазе философ побрел, не разбирая дороги, но тут его окликнул Патриарх:

— Эй! Благоговеть только не надо. А то знаю я вас…

Это замечание встряхнуло философа. В мозгу что-то щелкнуло, и он вспомнил Главный Вопрос.


— Куда делась, куда делась, — Держателю уже изрядно надоело отвечать докучливым сикараськам, но положение Патриарха все-таки обязывало. — Вот она.

И он ткнул пальцем в жарко пылающую на небосводе блямбу.

— Сотворили вас на свою голову, креатив так и прет изо всех щелей, — Патриарх смерил взглядом Тып-Ойжона. — Если б вы еще понимали, что делаете.

В общем, пока эта тварь убегала, она достигла критической массы. Среда не выдержала, и тварь провалилась сквозь нее.

— И упала за Край Света, да? — догадались теоретики.

— Нет, сначала она выпала с Другого Конца Света, — поправил Держатель. — Это трудно объяснить, потому что в Среде все относительно, но попробую.

Он поднял камень, раскатал в колбаску, а потом расплющил. Получилась длинная узкая лента.

— Вот Среда, какой воспринимают ее сикараськи — плоская и долгая. Не такая узкая, конечно, иначе вы свалились бы в Небытие, но в общем — примерно такая. Однако подобная модель пространства конечна, поэтому нам пришлось ее закольцевать, — лента превратилась в кольцо. — Тут возникает другая проблема: те, кто снаружи, никогда не пересекутся с теми, кто внутри, поэтому разрываем кольцо, одну сторону переворачиваем, лепим — и получается бесконечная односторонняя поверхность. Теперь никто не одинок.

— Я понял! — вскричал Тып-Ойжон и выхватил из рук Патриарха модель Среды. — Вот тут она провалилась, — он проткнул ленту ногтем, — а отсюда — выпала, — палец мудреца, пролезший в отверстие, пошевелился. — Это с той стороны гор. Она прорвала Другой Край Света, улетела в небо, но, так как все относительно, в результате упала сюда, — и в ленте образовалась еще одна дырочка.

— Соображаешь, — согласился Держатель. — А я как раз тут сидел… думал, чего бы такого новенького запампасить… вдруг как сверху упадет что-то, как бабахнет! Я испугался даже, вот и получилось — целое море. Хорошо получилось.

Все с уважением посмотрели на взволновавшуюся стихию и без лести согласились — действительно, хорошо.

— А я это… — подал голос Ыц-Тойбол. — Ну, вот улетела она за Край Света, провалилась… а обратно-то почему вылезла?

Тут Патриарх смутился. Оказалось, любопытство присуще не только сикараськам, поэтому он заглянул следом за упавшей блямбой, мол, что это?

— Она же голодная! А у меня солнышко над головой болтается — чем-то же надо было до сих пор Среду освещать. Вот ваша макитра и погналась за солнышком: едва голову убрать успел, она из воды как сиганет — и вверх. Так и играю с ней, по утрам и вечерам…


Что потом спрашивали Дын с Бздыном, путешественники уже не слушали. Поход оказался напрасным — Патриархи все решили наилучшим образом, ничего исправлять не пришлось.

— Может, обратно пойдем? — предложил Гуй-Помойс.

— Ходоки назад не возвращаются, — хмуро ответил Ыц-Тойбол.

Старый ходок лишний раз убедился, какого правильного спутника выбрал.

Дол-Бярды отрабатывал удары. Мудрец вообще растерянно кусал края шапки, и флюгер на ней вертелся, как заведенный.

Ыц-Тойбол неожиданно остановился:

— Зато Тып-Ойжон стал Патриархом.

Все уставились на ходока:

— Что?

— Ну, Патриархи ведь творят мир. Тып-Ойжон мир изменил, и стал Патриархом.

Мудрец подумал, потом посмотрел на спутников и заявил:

— В таком случае мы никуда не возвращаемся. Что нам делать там, где мы уже есть? Вперед!

Подумал немного и добавил:

— А кляч я новых вылеплю.


— Что еще? — Держатель с опаской отодвинулся от надвигающегося Лой-Быканаха.

— А ну, — философ был настроен весьма решительно, — говори: что вы напоследок сикараськам сказали?

Эпилог

По дороге обратно Раздолбаи вдрызг разругались с клячами.

— Вам жалко, если мы немного откусим? — психовал Желторот. — Жрать охота!

— От себя откуси, бич, — надменно отвечал Тым-Тыгдым. — Вот вернемся — все Великой Матери расскажу.

— Я та-арр-чуу! — возмутился Торчок.

Тут оказалось, что куда-то исчезли Старое Копыто с Ботвой.

— Пан-рухх бича завалил, — обрадовался Желторот. — Побежали, может, и нам кусочек достанется?

Идти предстояло долго, а жрать хотелось уже давно. Решили экспроприировать у Ботвы хоть половину Старого Копыта.

Но из этой затеи ровным счетом ничего не получилось. Еще по звуку все догадались, что едой здесь и не пахнет. Заглянув за ближайшую скалу, беглецы увидели, что никто никого не ест.

Ботва и Старое Копыто самозабвенно занимались любовью

КАРЛИКИ-ВЕЛИКАНЫ

Часть первая. Дым коромыслом

Однажды Тургений предложил Трефаилу:

— Слушай, Сууркисат. А давай сбежим?

— Куда? Мы на острове живем.

Спорить не хотелось: после вчерашнего здорово болела голова. Вернее, головы: несмотря на почти сиамскую привязанность, Тургений Мумукин и Сууркисат Трефаил обладали индивидуальными комплектами рук, ног и постельного белья. Головы у них тоже были свои, отдельные, но болели одинаково.

Бросили монетку. По итогам жеребьевки первым в душевую отправился Мумукин. Послышались шум воды и громкая песня:

— Пи-исьма-а… Письма лично на по-очту ношу-у… Сло-овна-а я роман с продолженьем пишу-у…

Трефаил сплюнул на пол:

— Тебе-то хорошо, а мне думать, как дальше жить…

— Зна-аю, знаю точно, где мо-ой адреса-ат… — Песня прервалась, и Трефаил насторожился: Мумукин наверняка собирался учинить какую-то подлость.

Атмосфера дрогнула:

— В до-оум-ме-е-е-е… где живе-о-о-от… Су-у-рки-и-са-а-а-а-ат.

Снизу бешено застучали. Шум воды в душевой смолк, Мумукин, напевая уже под нос, вышел в розовом халате, ожесточенно вытирая голову.

Взглянул на товарища, покачал головой, продолжил вытирать голову.

— Я помню чудное мгновенье, передо мной я… — Тургений попытался разглядеть себя в зеркале.

— Полотенце отдай, — потребовал Сууркисат.

— Будешь орать — вообще со мной пойдешь! — Мумукин сделал вид, что обиделся, но полотенце отдал.

Хотелось взбодриться. Рискуя выпасть, Мумукин по пояс высунулся из окна.

— Лысюка! Лысю-ука! Выгляни на минутку.

Окно этажом ниже распахнулось, и показалась прозрачная прическа Лысюки.

— Че надо?

— Хочешь, будущее предскажу?

Лысюка открыла рот. Все-таки она была непроходимой дурой.

— Будет у тебя любимый. Красавец мужчина, офицер, котовец. Родишь ты от него мальчика. Вырастет твой сыночек, в школу ходить начнет. Вот тут ему туго придется…

— Почему? — насторожилась Лысюка.

— Потому что звать его будут Лысюкин сын! — Тургений с хохотом втянулся обратно в комнату.

— Придурок бешенства!

Повеселевший Мумукин распахнул холодильник. На дверке допотопного агрегата кто-то нацарапал твердым острым предметом: «Оставь надежду всяк, сюда входящий». В недрах агрегата валялся лишь значок «Передовик производства». Сколько Тургений себя помнил, этот значок преследовал его и встречался в самых неожиданных местах, вплоть до аппендикса, который Мумукин удалил себе в прошлом году перед зеркалом (операция сопровождалась сальными шуточками Трефаила, державшего зеркало, и непрерывным стуком Лысюки, потому что орал Тургений на весь остров).

— Как там насчет пожрать? — осведомился из душевой Трефаил.

— Жуй, — последовал ответ.

На работу побежали голодные.

Улицы Тунгусска кипели от людских потоков, всюду слышались мягкие чавкающие удары — незадачливые пешеходы попадали под транспортные средства. Ежедневно в столице острова Сахарин гибли сотни людей, крематории дымили безостановочно, однако, несмотря на ужасающую статистику, народу меньше не становилось. Людская мешанина напоминала внутренности паровой машины — все шипело и пузырилось, то и дело через клапаны государственных и полугосударственных учреждений уносились по своим рабочим местам кипящие людские струи, шатуны, рычаги, коленчатые валы многомиллионного города двигались в заданном ритме.

Огромные рекламные щиты отвлекали спешащего на службу обывателя от мрачных мыслей: «Вступайте в Государственную Организацию Вечно Недовольных Обывателей» (с призывом выступала милая такая тетенька лет пятидесяти, в папильотках на босу голову), «Вас ЧУДО ждет» (рекламный плакат с изображением небоскреба призван убеждать, насколько благое это дело — Чрезвычайно Уплотненные Домовые Общества) и совершенно новый плакат, изображающий Большого Папу в позе лотоса: «Хороши Упражнения Йоги».

Тургений и Сууркисат по сторонам не смотрели. Кто отвлекался, тот немедленно становился жертвой паровика. Мумукин жизнерадостно бубнил очередной шлягер:

— Кипучая, могучая, никем непобедимая…

— Осторозно, моя масына едет вперед, — послышалось совсем рядом, и Сууркисат едва успел выдернуть товарища из-под массивных колес новомодного паровика «Шибейя».

— Трескучая, вонючая, ты самая е... чая! — в ярости закончил Тургений, потрясая кулаком вслед водителю. Правда, заканчивал Мумукин шепотом и кулаком потрясал исподтишка, потому что номера паровика сообщали, что управляет им не кто иной, как Эм-Си Кафка, шеф Комитета Общественного Трудоустройства.

— Ну, ты, — пихнул Трефаил Мумукина локтем в бок, — не очень-то матерись.

Кое-как перебравшись на другую сторону шумного проспекта, друзья оказались перед приземистым небоскребом. Тетрадный листочек, приклеенный на жвачку к двери центрального входа, информировал, что в здании располагается ЦАПП-ЦАРАПП.

Здоровенный котовец минут по десять разглядывал удостоверения личности сначала Тургения, потом Трефаила:

— Куда направляетесь?

— Слушай, еппонский городовой, я точно тебе когда-нибудь по яйцам врежу! — вскипел Мумукин. — Каждый день слушаешь нашу программу, автографы несколько раз брал, два года знаешь нас как облупленных, а все равно спрашиваешь, куда направляемся.

Вскипел он, разумеется, в лифте, когда серая физиономия котовца исчезла из поля зрения.

— Вот за что тебя люблю, Мумукин, так это за твою смелость и бескомпромиссность, — с жаром признался Сууркисат товарищу.

— Правду говорить легко и приятно. — Мумукин со значением ткнул пальцем куда-то в потолок.

Двери с шипением разошлись в стороны, и друзья оказались на сорок восьмом этаже, занятом студией «Радио Сахарин».

Первым делом замерли перед информационным щитом. Кроме разнообразных приказов о лишении премиальных, квартальных, повременных и прочих надбавок за провинности различной степени тяжести, как-то: выход в эфир в нетрезвом состоянии, нарушение правил техники безопасности при обслуживании центрального парового котла студии и прочая, — на щите висел подслеповатый экземпляр свежей листовки «Чукчанская правда». Вся студия была завалена ими по самое не могу, однако требовалось зачитать крамольный документ прилюдно, дабы не прослыть стукачом. Стукачи тоже читали, но их давно знали в лицо.

«Чукчанская правда» являлась вездесущим оппозиционным печатным органом, и никто не знал, по каким каналам она поступает в госучреждения, однако ежедневно свежий выпуск подпольной газеты оказывался везде, где только проходили люди. Листовки печатались на дрянной туалетной бумаге паровым матричным принтером и содержали хулу в адрес высшего эшелона власти, а именно — гениального создателя единого государства Вальдемара Хэдэншолдэрса, министра обороны Че Пая, генерального шефа Комитета Общественного Трудоустройства Эм-Си Кафки, народного шамана Распута Григоровича и других официальных лиц. Собственно, никакой информации «Чукчанская правда» не содержала, просто от выпуска к выпуску подбирала все новые и новые эпитеты каждому члену Президиума Верховного Совета и, к чести неведомого издателя, ни разу не повторилась. Некоторые отдельные словечки и целые идиоматические обороты кое-кто из персонала выписывал в маленький гроссбух, и на прошлой неделе закончился третий том энциклопедии изящной словесности.

— Откуда они все знают? — удивился Мумукин, закончив читать «ЧП».

— Балда, у них свой человек в Верховном Совете.

— Неужто сам Распут?

— Почему Распут?

— Так он единственный среди них чукчанин.

— Какой ты умный, — восхитился Сууркисат.

Мумукин молча заложил правую руку за лацкан и устремился к шефу.

Шеф был в мыле — горел выпуск новостей. Точнее, сгорел он еще вчера: редактор получил новости, но отвлекся, и лента сгорела в топке телетайпа. Редактор чуть с ума не сошел от радости: по чистой случайности бутылка технического спирта, стоящая рядом с телетайпом, не взорвалась, иначе полыхнул бы весь этаж.

Потом, конечно, шеф схватился за голову — что делать? Новости через полчаса. Но тут жизнь снова улыбнулась: не успел он как следует испугаться, как с новой лентой телетайпа пришло спасение. Новости, сгоревшие минуту назад, только что были забракованы Кафкой, поэтому читать надо новости прежние (к слову — прежние новости читали уже пятый день).

Подход к выпуску новостей в Соседском Союзе, в который острова Гулак преобразовались могучею волей и великою славой Вальдемара-Большого Папы, довольно странный, но вполне оправданный и даже в чем-то прогрессивный. Центральное Агентство Правдивой Печати (сокращенно — ЦАПП) поставляло новости официального характера, непосредственно из Президиума Верховного Совета. В пику им Центральное Агентство Революционно-Анархической Подпольной Печати (соответственно — ЦАРАПП) собирало все неофициальные новости, не гнушаясь слухами. Это называлось — «Мы делаем новости». Информация проходила десять идеологических фильтров, и жалкие ее остатки попадали на стол к шефу Комитета Общественного Трудоустройства.

Зачастую Кафке не нравилось ничего из предложенного, а сообщать известия надо каждый день. Поэтому и появился институт «вчерашних новостей»: нет хороших вестей сегодня — читай вчерашние.

Впрочем, вернемся к горящим новостям. Спустя сутки в кабинете редактора зазвонил телефон.

— «Радио Сахарин», Худойназар Лиффчинг, — представился редактор.

— У какого Назара худой лифчик? — прошипела трубка. Худойназар посмотрел на аппарат — не разошлись ли спайки? — и тут осознал, что слышит голос самого главного котовца.

— Прошу простить, — пробормотал Лиффчинг. — Это зовут меня так — Худойназар Лиффчинг.

— С такими именами долго не живут, — пошутил Кафка.

— Исправлюсь, — не своим голосом ответил редактор, и рука потянулась к ящику стола, где лежал паровой однозарядный пистолет.

— Не паясничать! — рявкнул Эм-Си. — Сегодня приказываю зачитывать новости, присланные вчера.

— Но… — открыл рот Лиффчинг.

— Разрешаю.

Оставалось одно — застрелиться. Худойназар приставил раструб пистолета к виску и нажал спусковой клапан. Прогремел выстрел.

У пистолета разорвало котел, килограммовая гиря выпала из казенника и глухо ударилась об пол. Лиффчинг в тоске и тревоге завыл. На вой сбежалась вся редакция (стукачей не впустили), и, едва Худойназар объяснил суть катастрофы, в кабину вошел Тургений.

— Трефаил! — Мумукин выглянул из редакторской и отчаянно засемафорил левой рукой. Жест обозначал только одно — дают пожрать. Благодарный за дружескую заботу, Сууркисат поспешил в кабинет к Лиффчингу, где его ожидало жестокое разочарование.

— У людей горе, — скорбно произнес Тургений. — Сгорели новые новости.

— Насколько новые? — Сууркисат слегка придушил Мумукина правой рукой, а левой приводил в порядок прическу.

— Вчерашние, — всхлипнул Лиффчинг.

— Возьмите позавчерашние, — тщательно разминая шейные позвонки товарищу, предложил Трефаил. — Почти свежие.

— Какие, на хрен, свежие? — возмутился диктор Ле Витан. — Это резервный повтор прошлогодних известий.

— Новое — это хорошо забытое старое, — самоотверженно просипел посиневший от дружеских объятий Тургений.

— Я работаю в условиях тотальной слежки и поголовного стукачества, балансирую на грани провала, рискую жизнью, переходя улицу в неположенном месте, читаю всякий бред по радио… — завел Витан арию умирающего Каварадося.

Этого Трефаил стерпеть не мог. Он освободил от захвата друга и надвинулся на Ле.

— Ты кого стукачом назвал? — Сууркисат недобро прищурился.

— Я… я… — раскис диктор.

— Головка от часов ЗАРЯ! — выкрикнул Сууркисат. — Я тебя научу родину любить! — И запел: — Родина! Еду я на родину! Чтобы кушать смородину! Чтобы счастливо жить!

— Стоп, еппона мама, — прервал процесс насильственно вбиваемого патриотизма Мумукин. — Сууркисат, не насилуй диссидента, он на алименты подаст. Худой, я тебя спасу, а за это ты нам с Трефаилом организуешь отгул на майские праздники, угу?

— Офонарел, Мумукин? — загрохотал Лиффчинг. — У вас неделя прогулов.

— Вот-вот, — радостно закивал головой Тургений. — Ты про них забудешь и добавишь отгулы, трех дней нам хватит, правильно, Трефаил?

Вообще-то именно Сууркисат и офонарел от такой чудовищной лжи и наглости, но поддержать блеф друга — дело святое.

— Нет, ну зачем так? — Он с укором посмотрел на Тургения. — Совесть надо иметь, Тургений Герыч. Не три, а четыре дня.

— Ну ладно, четыре, — легко согласился Мумукин.

В результате сошлись на двух, но, по правде говоря, Мумукин не рассчитывал даже и на один отгул: ему надо было избавиться от прогулов. Теперь же, когда редактор воспрял духом и попросил освободить кабину, забыв поинтересоваться, каким образом Тургений собирается спасти выпуск последних известий, Сууркисат мог дать волю негодованию.

— Ты соображаешь, на какую хрень подписался? — шипел он Мумукину, пока они шли в эфирный зал. — Нас же живьем на капустные плантации…

— Если сейчас не заткнешься — глаз высосу, — уголком губ пообещал Тургений.

Подобной угрозы Сууркисату не приходилось еще слышать. Рот его захлопнулся, а мозг лихорадочно придумывал достойный ответ. Ответ не формулировался даже приблизительно, поэтому Трефаилу только и оставалось пихнуть Мумукина, чтобы тот не вписался в дверной проем.

— Вот ведь… собака сутулая…

Мумукин ощутимо врезался носом в косяк, но не разбился, а рассмеялся:

— Сегодня такое будет… Ты, Трефаил, вспотеешь.

Чейнджер на два диска, шкаф, в котором хранятся фланцы с записями звезд эстрады, две топки: для проигрывателя с колонками и мониторами — большая и для микрофона — маленькая, — вот и все устройство звукорежиссерской кабины. Кабинка диктора вообще представляет из себя каменный мешок (одна из стен, правда, стеклянная) с микрофоном, стулом и пюпитром, на котором лежат новости. К регистру парового отопления когда-то присобачили телефон, спаренный с редакторским.

Вместо звонка в регистре что-то жутким образом стучало, после чего можно снять трубку и разговаривать. Все вместе — дикторская и операторская кабины — имеет звучное название «эфирный зал». Общая площадь — шесть квадратных метров. Соединены два помещения дверью, которую во время эфира нельзя открывать, и коммуникативной трубой — переругиваться в краткие секунды перекура.

Трефаил встал в исходную позицию, хрустнул пальцами, повращал шеей, потом тазом, пару раз присел и решил, что очередную вахту выдержит.

За закопченной стеклянной переборкой гримасничал Тургений.

Сууркисат посмотрел на циферблат паровых часов, более похожий на манометр. Тем не менее минутная стрелка почти доползла до часовой, и это значило только одно:

— Готовность номер один! — объявил Трефаил в трубу и забросил в обе топки по лопате угля.

Монитор с микрофона зашипел, и через мгновение голос Мумукина спросил:

— Сууркисат, как слышишь меня?

— Слышу хорошо. — Еще пара взмахов совковой лопатой. — Десять секунд до эфира…

Уголь стал летать в гудящие огненные чрева с поразительной быстротой, и, когда до эфира оставалось всего пять секунд, Трефаил метнулся к шкафу и вынул оттуда огромный фланец из нержавеющей стали, шпеньки, шишечки и крючочки на котором содержали запись гимна Соседского Союза. Фланец с глухим звоном ушел в паз чейнджера, Сууркисат вручную совместил воспроизводящую головку проигрывателя с диском, и грянули первые такты самого чудовищного музыкального произведения за всю историю островов Гулак. А за ними начался самый ужасный эфир со дня возникновения парового вещания.

— Семь утра на всех часовых поясах, в Перепаловске-Взрывчатском — полночь. В студии «Радио Сахарин» — повсеместно полюбившийся публике Тургений Мумукин и его бессменный ассистент за звукорежиссерским пультом — Сууркисат Трефаил, человек-паук. Мы работаем в прямом эфире, наш телефон — три, два-два… два-два, три… три, два-два. Ждем ваших звоночков, а пока для вас споет что-нибудь из последнего монстр отечественной эстрады Лемурий Гиббонтьев. Звоните, звоните, передавайте приветы и поздравления, можно пожаловаться на ваше домоуправление и участкового-котовца, признаться в любви партии и правительству, добрые пожелания в адрес Распута Григоровича принимаются вне очереди. Итак — Лемурий исполняет очередную свою ле-муру, пардон муа за мой хранцузский…

Если бы человек-паук не стоял в настоящий момент за звукорежиссерским пультом, он расчленил бы повсеместно полюбившегося публике диктора и сжег в топке. Однако времени на скорый, но справедливый суд совершенно не оставалось. Едва услышав имя исполнителя, Трефаил извлек из фонотеки фланец Гиббонтьева и метнул его в чейнджер поверх гимна, и, едва Тургений завершил тираду, Лемурий заголосил: «И вот в полет меня зовет мой паролет, мой паролет…»

— Что ты мелешь? — заорал во время короткого перерыва Сууркисат. — Собака сутулая, ты почему последние известия не читаешь?

С той стороны коммуникативной трубы донеслось:

— Сам собака. Исправлюсь после рекламной паузы.

— Чего? — Трефаил поскреб затылок.

— Работай, пару нет, — отмахнулся за мутным стеклом Мумукин.

Делать нечего, пришлось кидать уголь. Сууркисат кидал в жаркое пламя топливо лопата за лопатой, придумывая планы мести один страшней другого, но ни распиловка, ни вырывание пальцев с корнем, ни сжигание в топке заживо, ни даже сдача Мумукина в лапы самому Эм-Си Кафке не казались Трефаилу достаточно суровой карой вероломному диктору. Однако нестандартное решение нашлось, и Сууркисат аж вздрогнул при мысли, как он отомстит. Сердце сладко заныло от предвкушения. Тургений же, ни о чем не подозревая, разминал свой рабочий инструмент:

— Мми, ммэ, ммо. Уэ. Абыр… абыр… абырвалг… Фрякает франкмасон нефердопердозно. Не ржи рожей, во ржи лежа. Проехали рохирримы проводить Фродо до Ородруина. Тыры чёрё, соровсерем чёрё лири, серейчарас карак дарам борольноро, бурудерешь знарать…

Едва Гиббонтьев отпел свое, Мумукин вновь подал голос:

— «Радио Сахарин» — это БУЙ! Это ДВА БУЯ! Ля-ля-ля, это была рекламная пауза на «Радио Сахарин», а сейчас предлагаем вашему вниманию…

В это время регистры в дикторской кабине застучали, и звукорежиссер с ужасом понял, что это — первый звонок в прямом эфире. Первый в мире. Тургений сорвал трубку.

— Привет, к нам в студию дозвонился… — весело начал он. — Представьтесь, пожалуйста.

— Здравствуйте, — послышался сквозь бульканье котельных голос. — А можно передать привет?

— Обязательно, — торжествующе прокричал Мумукин. — Привет всем. — Он бросил трубку и продолжил: — Последние известия. Приказом Президиума Верховного Совета гениальный создатель е…ного государства, дорогой товарищ Вальдемар Некрасович Хэдэншолдэрс, с чувством глубокого удовлетворения, переходящего в пароксизм довольства, награждается орденом Трудового Красного Пламени. В теплой дружеской обстановке орден вручал народный шаман Распут Григорович. Трудовые новости: небывалый урожай белокочанной царицы полей собрали с полей нашей любимой Родины…

Мумукин гнал пургу, а бедный Трефаил действительно вспотел. Он думал, что ослышался, но слух до сих пор ни разу не обманывал Сууркисата. Он ясно слышал, как именно Мумукин назвал Большого Папу, но повторить не решался. Он только слушал болтовню своего товарища и машинально забрасывал уголь в печь.

— …и на этой оптимистической ноте наш выпуск новостей заканчивается. Свой трудовой подвиг наша бригада в лице меня, Тургения Мумукина, и виртуоза лопаты Сууркисата Трефаила посвящает гениальному создателю…

Мумукин напрягся.

— … е...ного государства.

Это был конец.

Эм-Си Кафка смерил Худойназара Лиффчинга тяжелым взглядом, встал на табурет, придвинул голову редактора за уши поближе и плюнул ему на лысину.

— Так вы утверждаете, что это есть диверсионный акт?

— Нет, — выдавил Лиффчинг. — Это гнусный диверсионно-террористический акт, с элементами глумления над самым святым, что у нас есть.

— Ага. — Эм-Си спрыгнул с табуретки. — В таком случае объясните: каким образом диверсанты проникли в эфирный зал?

— Э… — проблеял редактор. — Втерлись в доверие… Волки в овечьей шкуре… в шкурах. Ввели в заблуждение…

Он смолк под уничтожающим взглядом котовца, а потом вдруг нашелся:

— Их же ваш охранник пропустил.

Эм-Си задумался.

— Вы что, намекаете, будто я халатно отношусь к своим обязанностям по контролю за кадровым составом? — Угрозы в голосе Кафки почти не слышалось, но Лиффчинг вспотел.

— Никак нет! — отчеканил Худойназар. — Я подозреваю заговор.

В коридоре послышался шум, колючие буркалы Кафки сфокусировались на двери, поскольку нестройный галдеж стремительно приближался к кабине редактора.

Дверь не преминула распахнуться, но сделала она это как-то странно: Эм-Си точно помнил, что дверь открывалась наружу, а тут она открылась внутрь кабины. Причиной распахивания послужил оперативник-новичок, влетевший в дверной проем вперед головой и бесславно прервавший полет лбом о стену.

— Ну вы… Не очень-то… — послышался из коридора чей-то сердитый бас.

Наши же герои продолжали вершить скромный трудовой подвиг, не зная, что жизни их не стоят капустной кочерыжки на полях великой Родины.

Точнее, Трефаил уже понимал, куда они с Тургением попадут после эфира, но бросить работу не мог. Во-первых, надеялся, что никто не заметил мумукинской оговорки, а во-вторых — вошел в привычный полуавтоматический режим работы. Касательно Тургения можно сказать лишь одно: глухари на току бывают во сто раз бдительнее. И только в час пополудни, после слов о погоде, когда закончилась их вахта, уставший и злой Сууркисат скрутил Тургения в бараний рог:

— Над твоим трупом поглумиться, или пускай так куски валяются?

— А что я сделал-то, еппонский бог?

— Ты что — дальтоник? Не слышишь ни фига? Не мог просто сказать — Большой Папа?

— А я как сказал?.. — похолодел Тургений.

Тут Сууркисат замялся. Сам он брезговал табуированной лексикой, но нужно же как-то объяснять, чего такого сказал этот… этот…

— Ты в слове «единого» вместо «ди» сказал «ба», — скорбно произнес Трефаил.

Тургений пошевелил губами, мысленно заменяя один слог другим.

Результат подстановки потряс его до глубины души.

— Что, прямо в эфир? — В глазах Мумукина мелькнул неподдельный ужас.

— Открытым текстом.

Так они стояли и смотрели друг на друга в полном молчании не менее минуты.

А потом разразились хохотом.

— И нас до сих пор не схватили? — Изнемогая от смеха, Мумукин открыл дверь и тут же получил подлый удар в живот, и две пары рук в черно-буром камуфляже выдернули Тургения из эфирного зала.

— Э, куда? — рассвирепел Сууркисат и бросился за товарищем.

В коридоре толпились котовцы, в их объятиях тосковал Тургений.

— Мумукин, держись! — Сууркисат поспешил на подмогу.

Пожалуй, если бы не шесть часов непрерывного махания лопатой и перетаскивания фланцев из нержавейки, Трефаилу удалось бы раскидать оперативников и унести Тургения на руках, но звукорежиссер очень устал. Поэтому единственный эффектный трюк у него получился с каким-то хлипким котовцем, которым он сломал дверь редакторской кабины, да и то — чисто случайно.

— Ну вы… — прогудел Сууркисат. — Не очень-то…

— Вмажь им, Трефаил, вмажь! — орал бьющийся в цепких руках оперативников Тургений. — Еппонский городовой, больно же!

Но вмазать не удавалось. Котовцы плотной стеной облепили Трефаила и не давали места для маневра.

Из раскуроченной редакторской двери выглянул карлик. Над ним показалась голова Лиффчинга.

— Эти?

— Они самые.

— Вы за автографом? — Тургений перестал биться в цепких руках оперативников. — А почему вы такой маленький?

— Да он вообще сикавка, — подтвердил Трефаил.

— Сюда их, живо, — оскорбился Эм-Си Кафка.

Задержанных втолкнули в кабину редактора.

— Моя велик! Моя очень велик! — вскочив на редакторский стол, сотрясал кулачками Эм-Си, сбиваясь на чурекский акцент.

Сууркисат с Тургением переглянулись.

— Осторозно, моя масына едет вперед, — и оскорбительно заржали.

Эм-Си побагровел.

— Вы арестованы за террористическую деятельность, — уже без акцента отчеканил он. — Вы опорочили имя и должность Большого Папы, читали несанкционированные известия и оказали сопротивление властям. Об оскорблении меня при исполнении я умолчу — этот вопрос мы еще провентилируем, в частном порядке…

— Протестую, — заявил Тургений. — Новости санкционированы Большим Папой, никого я не оскорблял… то есть мы не оскорбляли… И последнее — я читал с листа, присланного по факсу лично Вальдемаром Некрасовичем.

— Что? — округлил глаза Эм-Си. Оперативники при этом подтянулись и отдали честь портрету Папы, висящему на стене. Новичка поставили на ноги и приставили безвольную руку к козырьку.

— Вот, почитайте, — и Мумукин протянул Кафке страницу с известиями.

Эм-Си машинально взял в руки улику и непонимающим взглядом уставился в текст.

— По-моему, ты совершил крупную ошибку, перевернув лист вниз головой, — прошептал Сууркисат.

— Покажи мне хоть одного чурека, который умел бы читать, и я съем какашки, — так же тихо ответил Тургений.

— Ничего не понимаю… — возмущенно фыркнул Кафка, трепля бумагу в руках, потом перевернул лист… — А, вот теперь понятно.

Быстро пробежав глазами по тексту, главный котовец в недоумении уставился на арестованных:

— Это же позавчерашние известия.

— По-моему, ты съешь какашки, — заметил Трефаил.

— Мне тоже так кажется, — покраснел Мумукин. — Никогда больше не буду шовинистом. Драпаем.

Минуты две прошло, а котовцы никак не могли понять, куда побежали арестованные.

— Кхым… Мнэ… — прочистил горло Лиффчинг. — Вы… как бы это помягче сказать… догонять их будете, или пусть бегут?

Безумный взгляд Кафки уперся в переносицу редактора.

— Что?

— Я… кхым… вы их будете ловить?

— Кого?

— Ну… этих… Диверсантов.

До Кафки дошло, что арестованные просто-напросто сбежали. Постепенно это поняла и опергруппа. Кроме новичка, пребывавшего в нокауте.

— Остолопы! — заверещал Кафка. — Догнать! Сиктым на кутак!

Карабулдык чикалдык! Аглы!

Котовцы загрохотали коваными каблуками в направлении пожарной лестницы.

— Стучать будешь? — Кафка посмотрел на Худойназара.

— Лично вам.

— Молодца.

На первом этаже, представ пред светлые очи дежурного, беглецы притормозили.

Пожалуй, впервые в жизни стражу давался шанс отличиться и продвинуться по службе. Он понял, что каким-то образом террористам удалось избежать встречи с опергруппой, и решил выполнить всю работу сам.

— Сдаюсь. — Трефаил поднял руки, но движения не прервал, а даже ускорился.

— И я сдаюсь, — повторил маневр Тургений.

Котовец ласково улыбнулся, но расслабился он зря. Сууркисат подошел к охраннику на расстояние поцелуя и двинул коленом в самое незащищенное место. Не ожидавший такой подлости страж захныкал, выронил УЗИ из слабеющих рук, устремленных если не защитить, то хотя бы пожалеть уязвленный орган. Тургений подхватил оружие на лету, с особым цинизмом отдавил охраннику обе ноги поочередно и таинственно шепнул:

— Я тебе сейчас глаз высосу.

Глаза дежурного закатились, и он упал в обморок.

Первое, что увидели беглецы на улице, — «Шибейя» Эм-Си Кафки.

— Клевая тачка, — позавидовал Тургений. — Бешеных бабок стоит.

— Знаешь, чья? — Трефаил устремился к машине и решительно открыл дверь. — Моя.

Упрашивать не пришлось — Тургений нырнул внутрь и стал баловаться рулем.

— Кыш, я поведу. — Сууркисат сел за руль.

— А ты умеешь? — Мумукин опасливо покосился на друга, пока тот разглядывал приборную доску и искал зажигание.

— Ложись! — Трефаил накрыл собой тело Тургения: из здания выскочили котовцы.

— А нас здесь не будут искать? — просипел Мумукин. — Ой, кнопочка какая-то…

Машина взревела и рывками поехала вперед, выстреливая облачка черного дыма. Сууркисат выпрямился и посмотрел на дорогу, Тургений тоже поднял голову.

— Дави, дави их, еппона мама! — радостно завопил он, увидев, как котовцы бросились врассыпную.

— Не оказывай на меня морального давления! — огрызнулся Сууркисат.

Он вращал руль, крутил все рукоятки подряд, пытаясь добиться стабильной работы парового двигателя. Наконец поршни заработали чаще и ритмичнее, дым повалил столбом, машина поехала ровнее.

— Поехали! — завопил Тургений так, будто сам сидел за рулем. — Тормози.

Сууркисат утопил педаль тормоза: проезжая часть разверзлась перед ними всей своей безысходной непроходимостью и напоминала кипучую стремнину горной реки. Попасть в это течение означало верную смерть.

Мумукин посмотрел в зеркало заднего вида. Котовцы уже пришли в себя, мало того — на улицу выскочил хозяин паровика.

— Моя твоя кушать! Ритуально! — бесновался он на крылечке небоскреба, обрушивая на своих подчиненных потоки сановной ненависти.

Оперативники приходили в себя медленно, но и до них дошло, что паровик их шефа захвачен террористами.

— Твоя слушать моя! — крикнул Кафке Сууркисат. — Моя брать заложник.

— Какого еще заложника? — опешил Эм-Си.

— Твою машину.

Кафка вновь впал в ступор.

— А на фиг нам его машина? — шепотом спросил Тургений.

— Ты что — глухой? — разозлился Трефаил. — Я только что сказал — в заложники.

— А ему она на фиг?

Эм-Си приказал:

— Взять их!

Все-таки исполнительность у котовцев была на высоте. Издав воинственное «УРА» (Уроем Растлителей Архипелага), они ринулись на штурм паровика, даром что тот стоял без движения, только взбрыкивая задними колесами.

— Какое мужество! — восхитился Трефаил и въехал в транспортный поток, опрокинув несколько замешкавшихся машин, круто развернулся — и поехал по встречной полосе.

Тургений причитал:

— Ой, рябина кудря-а-ва-а-я-а. Куда же тебя несет, сво-о-ло-очь?

Убить меня, быдла, хо-о-че-ешь.

— Какое мужество! — продолжал восхищаться Сууркисат, поглядывая в зеркало заднего вида, как котовцы один за другим выбегают на дорогу и исчезают под колесами машин.

— Ты это обо мне? — оторвал обезумевший взгляд от дороги Мумукин.

— Нет, про Кафку. Ради дела такую тачку не пожалел.

Ехать по встречной было не только неудобно, но и опасно, поэтому Сууркисат резко развернул машину, увильнул от готовых уже врезаться в «Шибейю» махоньких паровичков и теперь уже двигался вместе со всеми, почти не нарушая правил. Тургений, покрывшийся во время этого маневра испариной, стремительно приходил в себя, задирался на других участников движения и умудрился плюнуть на Кафку, когда Трефаил проезжал мимо.

Глупо уповать, что так легко можно уйти от преследования властей. Не прошло и пяти минут, как Тургений обратил внимание на эскорт паровиков.

— Нас принимают за Кафку! — заржал Мумукин.

Трефаил поглядел в зеркало и покачал головой.

— Пожалуй, ты не прав.

Мумукин присмотрелся и узнал в злобном карлике, приплясывающем на капоте спецпаровика, самого Эм-Си.

Погоня… Какой детективный сюжет обходится без погони? Один — бежит, другой — догоняет.

Тысячи машин не создавали такого количества лязга, грохота и летальных исходов, какое организовали Тургений с Сууркисатом на угнанной «Шибейе» и четыре спецпаровика котовцев. Сирены выли, как на похоронах Большого Папы, буде таковые когда-нибудь случатся, водители преследуемой и преследующих машин наплевали на все правила, поэтому Проспект Ильича, единственная транспортная артерия Тунгусска, превратился в арену гладиаторских боев. Исковерканные корпуса гражданских и государственных паровиков усеивали обочины Проспекта или же оставались догорать прямо на проезжей части. Не прошло и часа, как улица опустела. По тротуарам в панике металось гражданское население, но и оно вскоре исчезло.

— До чего же тут много всяческих кнопочек! — Пытливая натура Мумукина жаждала приключений даже в такой аховой ситуации. — Как ты думаешь, что это значит — машинка с пружинкой на пузе?

Естественно, что он нажал на нее, не дожидаясь реакции компаньона.

Страшный удар сотряс «Шибейю», и вот уже Мумукин в истерике пытался выброситься из непонятно как оказавшегося в воздухе паровика.

Сууркисат глянул в зеркало заднего обзора и обнаружил, что преследователи точно так же взмыли над небоскребами Тунгусска и теперь по параболе падают вниз.

Перспектива оказаться размазанным по асфальту очень не понравилась Сууркисату, но тут скорость падения резко упала, и, узрев над крышами котовцев огромные белые купола, Трефаил перестал беспокоиться. Скоро машина плюхнулась на землю, беглецы пребольно ударились головами о потолок, но тем не менее Сууркисат прибавил оборотов.

Машина взревела, но быстро не ехала, а только елозила по асфальту.

— Купол мешает, — понял Мумукин. — Сейчас я его…

Он вынул из кармана складной нож размеров воистину исполинских и вылез на крышу паровика. Широкий взмах — и лезвие опустилось на стропы.

Именно в этот момент Тургению пришло в голову, что Трефаил продолжает давить на акселератор.

Паровик стрелой полетел прочь от оперативников, вплотную приблизившихся к беглецам. Тургений возопил:

— Собаклай, притормози.

До Трефаила тоже доперло, что друг остался на крыше. Он ударил по тормозам. Шины завизжали, паровик встал как вкопанный, и Мумукин пташкой спорхнул с крыши «Шибейи». Бормоча проклятия, он поднялся с грешной земли, зачем-то отряхнулся и влез в кабину совершенно счастливым человеком. Погоня продолжилась.

— Кармагеддон какой-то! — Сууркисат вырулил с тротуара, куда его занесло на очередном крутом вираже.

— Слушай, у нас котел-то не рва… — Оглушительный взрыв не дал Мумукину закончить, и товарищи громко завопили от радости — паровой котел одного из преследователей не выдержал и лопнул.

Этот непредвиденный случай тут же повлек за собой крушение остальных спецпаровиков, которые оказались под обстрелом разлетевшихся в разные стороны деталей машины.

— Тормозни, шеф, я на их костях попляшу.

— Балбес, какие кости? — Трефаил гнал машину с места происшествия на всех парах. — Там такие системы жизнеобеспечения, что Кафка еще целый месяц в этих обломках проживет, пока его не вытащат.

— Нас не догонят, нас не догонят… — не унимался Мумукин.

Левое переднее колесо попало в противоскоростную выбоину. Паровик озадаченно хмыкнул и исполнил двойное сальто. Такого удара котел «Шибейи» не выдержал и взорвался. Машина еще раз перевернулась в воздухе и упала колесами вверх.

— Мумукин! — послышался голос Тургения. — Мумукин, ты жив?

Сууркисат не отозвался. Он смутно понимал, что надо бы сказать что-то ободряющее, но мысли наотрез отказывались конденсироваться в слова.

Тургений с Трефаилом висели вниз головой, пристегнутые ремнями, лобовое стекло отсутствовало, поэтому в кабине стало душно и противно. Мумукин немного потрепыхался, выкарабкиваясь из ременного захвата, выполз из машины и встал на ноги, и теперь Трефаил смог наблюдать только мумукинские ботинки. Они ходили вокруг машины, и голос Тургения непрерывно взывал:

— Мумукин! Отзовись, Мумукин!

У Сууркисата затекли и руки, и ноги, он не мог даже шевельнуться.

Проклятый Мумукин, думал про себя Трефаил, сам вылез, а мне помочь не соизволил.

— Турге-е-ений, — заплакал Мумукин, — родненький! Где ты? Ты живой?

Отзовись. Ну пожа-алуйста…

Наконец Трефаил понял, в чем дело: Тургений ищет его, Сууркисата, только от волнения перепутал имена. Трефаила проняло до глубины души, и он тоже заплакал.

— Сууркисат, ты чего? — всхлипнул Тургений.

— Так жалостно ты меня зовешь… — ответил Трефаил.

— Почему тебя? — Мумукин перестал всхлипывать. — Я Тургения звал.

— А ты тогда кто? — насторожился Сууркисат.

Зловещее молчание длилось не менее пяти минут.

— Ура! — Радости Мумукина не было предела. — Это я. Я жив. Я жив!

Еппонский бог, кайф-то какой!

— Вылезти помоги, собака сутулая! — огрызнулся Сууркисат.

Выкарабкавшись из недр «Шибейи», он поднялся — и упал.

— Хана мне. — Взгляд Трефаила затуманила скупая мужская слеза. — Ноги не держат, голова кружится…

— Да, кровоснабжение немного нарушилось, такое бывает, когда вниз головой висишь, — сочувственно покивал Тургений. — Ну я тогда пойду?

— Куда?

— Домой…

Кровоснабжение у Сууркисата моментально восстановилось.

— Какой дом? Мы изгои. За нашу поимку объявят награду…

— Поподробнее о награде, пожалуйста.

Трефаил попытался:

— Нас поймают, приведут к Кафке, а тот отвалит кучу бабок.

— И что, круто можно навариться?

— Да почем я знаю? Вот объявят розыск — сразу все выяснится.

Тургений в предвкушении барышей радостно потер руки.

— Прикинь, Сууркисат. Куча бабла и два отгула! Отвиснем по полной!

Сууркисат схватил друга в охапку и нырнул в ближайшую подворотню.

— Утекать надо, Мумукин, утекать… — шептал Трефаил, прижимая Тургения к сердцу. — У нас теперь отпуск. На все четыре стороны.

Лысюка прекрасно слышала все, о чем трендел по радио Мумукин.

Особенно — слова о Едином Государстве. Сначала думала, что ослышалась, но когда Тургений повторил, Лысюка поняла — взгретием и вздутием такие оговорочки не заканчиваются.

Мысль эта подняла Лысюке настроение, испорченное с утра подлой выходкой соседа сверху.

Работала Лысюка на секретном номерном предприятии и производила продукт номер пять. Вообще-то она не знала, что это за продукт: просто стояла с завязанными глазами у конвейерной ленты и лупила кувалдой по чему попало. Иногда слышался звон битого стекла, порой — булькающие стоны, чаще — звяканье железа, но подозрительная неравномерность и непостоянство звукового сопровождения отработанных пятью годами ударного труда движений Лысюку не пугали и не настораживали. Она ведь была недалекой девицей, думать ей совсем не хотелось. Она мечтала замуж.

Предметом вожделений Лысюки был, как это ни странно, Мумукин. Стены Лысюкиной комнаты украшали постеры с Тургением, изукрашенные сердечками и поцелуями. Самый большой фотопортрет известного радиодиктора висел над девичьей раскладушкой. Если бы Тургений хоть самую капелюшечку догадывался о чувствах соседки, его бы, несомненно, вырвало, и неминуемое расстройство желудка привело бы, несомненно, в крематорий, но, по счастью, он не воспринимал Лысюку иначе, чем как объект злых шуток.

Несовпадение вкусов и пристрастий Лысюку не смущало: рано или поздно Мумукин разглядит в ней страстного друга, верную любовницу и закадычную жену. То, что мечтам не суждено сбыться, если котовцы сцапают предмет обожания, Лысюку опять-таки не волновало, равно как и то, что она набитая дура.

Глупость вела Лысюку по жизни надежней компаса.

Вот хрупкая, забывшая наштукатуриться и намалеваться девица Нямня Назуковна Лысюка и вломилась в комнату к своим неспокойным соседям и там обнаружила оперативную бригаду котовцев.

Каково же было удивление Эм-Си Кафки, когда дверь разлетелась в щепки и на пороге комнаты, в которой оперативная бригада производила обыск и засаду, возникло хрупкое воздушное создание с совершенно прозрачными волосами и кувалдой в нежных мозолистых ручках.

— Жулики? — недобрый тон хрупкого создания заставил котовцев поежиться.

— Мы при исполнении, — попытался оправдаться Эм-Си, ибо почему-то полтора десятка здоровенных мужиков не показались ему надежной защитой.

— Я вам дам — при исполнении! — Лысюка любовно подкидывала на ладошке десятикилограммовую кувалду. — МЕНТУРА разберется, кто тут что исполняет.

Международная Единая Неподкупная, Терроризирующая Уголовников с Размахом Ассоциация давным-давно и очень серьезно не любила Комитет Общественного Трудоустройства, и нелюбовь эта при встрече неминуемо выливалась в мордобой.

— Девушка, зачем МЕНТУРА звать, давай шишлык-мышлык кушать… — От волнения Кафка вновь сбился на чурекский акцент. — Мы враг народа ловить, чик-чик делать.

— Кто это враг народа? — Выщипанные брови Лысюки образовали на лбу кардиограмму. — Мумукин, что ли? Да кому он нужен, пивнюк несчастный… Вот пиву-то он враг первый.

Кафка не знал, что и делать. Девку, видать, крепко обработали, если она махрового врага принимает за обычного пивнюка. И решил схитрить.

— Э… тогда мы, наверное, не туда не попали?

Лысюка плотоядно улыбнулась:

— Не-ет… Если бы вы не туда не попали, вы бы попали именно туда, куда вам нужно, а вы ведь попали не туда.

Кафка затравленно посмотрел на своих орлов. На их лицах отразилась мука недопонимания. Эм-Си с тяжелым сердцем осознал, что его лицо выражает то же самое.

— Что-то, девушка, вы меня загрузили, — сдался Кафка.

— А вы что думали? — Лысюка по-хозяйски прошлась по комнате. — Вы думали, в сказку попали?

Признаться, Эм-Си уже и не понимал, куда они попали и что здесь делают. Лысюка продолжила:

— Это центр загрузки населения.

Вот это она сказала напрасно, потому что все конторы Сахарина Кафка знал наизусть.

— Нет такого центра. — Чувство собственной значимости засветилось в его глазах.

— Совсем? — Лысюка была расстроена.

— Да, — торжествовал Эм-Си. — И вы — пособница врагов.

— Каких? — Девица даже не подозревала, что игра с огнем опасна, она надеялась (и небезосновательно) на кувалду в руках.

— Мумукина и Трефаила. Вы знаете, как они назвали сегодня Вальдемара Некрасовича?

И вот по своей дурости, по своей дремучей, непроходимой глупости Лысюка повторила звук в звук то, что сказал объект обожания в дневном эфире на всю страну, да еще захохотала.

Смех этот поверг Кафку в священный трепет. Если она смеется в лицо ему, Эм-Си Кафке, значит, за ней стоит некая сила, способная уберечь от лап котовцев.

Это заговор.

— Взять ее! — приказал он, но не тут-то было.

Кувалда в худеньких ручках Лысюки летала так быстро, что котовцы не поняли, каким образом оказались на полу в совершенно неудобных позах, не способные к движению. Они и не знали, что девица могла, между прочим, и убить.

Но не убила. Отключила двигательные центры, да и только. Так что спустя полминуты в комнате на своих двоих стояли только Эм-Си и Лысюка, пышущая праведным гневом.

— Ах ты… сикавка. — Лицо Нямни Назуковны, начисто лишенное косметики, внушало ужас, и Кафка дрогнул.

— Дэвушка… Нэ убивай, дэвушка…

Лысюка впервые в жизни победила, причем даже не собираясь побеждать.

Единственное, что оставалось сделать: расстрелять пленных. Однако стрелять было не из чего.

— А что же мне делать? — озадачилась она вслух, глядя в зеркало.

Зеркало отвечало: накраситься.

— Так… — Лысюка нависла над умирающим от страха Кафкой. — Я сейчас схожу домой, через полчаса вернусь. Лежать тихо, потом придумаем, как с тобой поступить.

И, как ни в чем не бывало, отправилась восвояси, штукатуриться. А чтобы Кафка не сбежал, стукнула его кувалдой по ноге.

Все подчиненные недееспособны, Эм-Си сидел с ушибленной ногой на койке Тургения… Оставалось одно — пропадать. Потому что спасти котовцев могло только чудо.

ЧУДО? Тут же вокруг тысячи людей живут. Сейчас они спасут попавших в переплет стражей государственной безопасности. Шеф осмотрел орлов бодрым взглядом, чтобы те прониклись.

— Ну-ка, хором: помогите, — шепотом рявкнул Эм-Си.

Орлы крикнули хором. Потом еще раз. Кричали без перерыва минут десять. Потом еще полчаса (ибо Лысюка благополучно забыла о своем обещании, дура такая), однако эффекта от зова было ноль. Котовцы почти сорвали голоса, когда до Эм-Си наконец дошло, в чем дело: кричали орлы шепотом.

— Помогите, — чуть ли не пропел Кафка в полный голос, дивясь идиотизму орлов.

И помощь тут же пришла. В лице Лысюки.

— Чего орете? — возмутилась она. — Я же сказала, что сейчас приду.

На Лысюке переливалось вечернее платье с таким глубоким декольте, что котовцы еще раз позабыли, зачем пришли и кто такие. Грамотно, хотя и несколько излишне наложенный макияж преобразил Нямню Назуковну в лучшую сторону чрезвычайно, но котовцы не видели ничего, кроме кокетливо раскачивающейся кувалды в наманикюренных пальчиках.

Инстинкт самосохранения сработал у всех мужчин одновременно, и, не сговариваясь, они выкрикнули единственное слово, которое могло их спасти.

— МЕНТУРА!

Жильцы ЧУДО-общаги, внимательно следившие за развитием событий в комнате Мумукина и Трефаила, в едином порыве дернули на паровых телефонах клапаны экстренного вызова ментов.

— Ну вы и идиоты, — обиделась Лысюка. — Зачем кричать, когда клапан можно выдернуть?

Она подошла к батарее, вызвала ментов и присела рядом с Эм-Си Кафкой.

Из рекреации донеслось пыхтение и скрип рессор, что могло означать только одно: прибыл автомент.

МЕНТУРА слыла органом прижимистым и экономным, менты никогда не выходили в отставку и продолжали служить после смерти, вследствие чего профессионализм рос практически на глазах. Автоматизированных ментов было не так много, но со временем их будет гораздо больше, ибо все смертны, и это обстоятельство угнетало Кафку сильнее, чем наличие на Сахарине врагов режима.

Торс и руки автомента армированы железными пластинами, глаза — паровой оптикой, а рот — нержавеющими вставными челюстями с победитовыми насадками и паровым усилителем голоса. Все, что располагалось ниже пояса, представляло шедевр механики и дизайна: двухколесный тарантас с паровым двигателем, фарами и сигнальными фонарями фиолетового и желтого цветов.

Прибывший автомент имел также особые приметы: правая линза светилась недобрым багровым светом, на борту серебрилась надпись: «Арни Шварц, машина-убийца». Этого громилу Кафка знал при жизни и заметил, что, превратившись в автомента, Арни практически не изменился.

Автомент заметил Эм-Си Кафку и криво ухмыльнулся:

— Я ведь обещал, что вернусь.

Что произошло дальше, Лысюке увидеть не довелось, потому что Арни попросил штатских очистить помещение.

Куда было идти бедной брошенной девушке?

Часть вторая. Коварство и любовь

Биркель проснулся и заорал, но широкая мозолистая рука закрыла ему рот. Через минуту Биркель начал задыхаться, потому что рука закрыла еще и нос.

— Пикнешь — и Мумукин тебе глаз высосет.

Лицо Биркеля выразило крайнюю степень заинтересованности: какой именно глаз собирался высосать Мумукин и каким образом, но кислородное голодание не позволило долго паясничать, и он отчаянно закивал.

Биркель Касимсот, лидер сахаринских контрабандистов, жил в относительном комфорте — на первом этаже, без центрального отопления, с автономным обогревательным котлом и без соседей, а те комнаты, в которых оные соседи должны были проживать, Касимсот использовал под склад контрабандного груза. Все потому, что он был управдом. Сууркисат знал Биркеля как подлого, беспринципного и наглого дельца, иными словами — лучшего партнера для побега и придумать нельзя. Кроме того, у Биркеля имелся личный паровой катер.

— Мы тебя сейчас шантажировать будем. — Мумукин изобразил зловещую рожу.

Биркель сделал вид, что испугался.

— Мумукин, заткни фонтан! — Трефаил дал Мумукину затрещину. — Сиди вон и поддерживай огонь.

Тургений обиделся и уселся напротив топки автономного обогревательного котла системы ЛАЗО.

— Трефаил, — Биркель встал с постели, — я тебе сколько раз говорил, чтобы ты никого ко мне не приводил. Ну ладно, девчонки не в счет. — Касимсот вовремя прервал возмутившегося Сууркисата. — Но ведь этот твой… шантажист… он на девчонку не похож. Даже если в платье нарядишь его, хе-хе.

— Ой-ой-ой, какие мы щепетильные, уже ему Мумукин и на девчонку не похож, — сморщился Сууркисат.

— Это я не похож? — возмутился Тургений.

— Я кому сказал — сидеть? — Трефаил нехорошо посмотрел на Тургения, тот еще поворчал немного и уселся обратно. — А тебе я вот что скажу, товарищ контрабандист. Нас преследует сам Эм-Си Кафка.

Биркель старательно пытался скрыть свое потрясение, напяливая штаны, но те почему-то надевались шиворот-навыворот. Наконец, оставив тщетные попытки, Касимсот уселся на кровать и жалобно посмотрел на Сууркисата.

— Ты меня надуть хочешь, ага? Кому вы на хрен нужны?

— Сам ты на хрен никому не нужен. Мы махровые диссиденты! — Благородная ярость вскипала в Трефаиле как волна. — Враги номер один.

— Один-два, — поправил Мумукин, не оборачиваясь.

— Усохни. Так вот — если нас с Мумукиным поймают, мы все про тебя расскажем.

Вообще-то бить ниже пояса было не в правилах Сууркисата, однако безвыходное положение обязывало вылезти вон из шкуры, но спасти оную во что бы то ни стало. И никого не жалко.

— Нам нужно удрать с острова, — резюмировал Сууркисат.

— Всего-то?

— Я никогда не прошу больше, чем мне нужно.

Касимсот, наконец, оделся и с чувством морального превосходства посмотрел на непрошеных гостей:

— А не слишком ли мало вы просите?

Трефаил растерялся. Но тут ему на выручку пришел Мумукин:

— Я тебе сейчас глаз высосу! — И завершил сердитый выпад продолжительной отрыжкой.

Именно этой отрыжкой Биркель и оказался сражен наповал. Подобной крутизны ему видеть, точнее — слышать, пока не доводилось. Мумукин же попросил прощения, сославшись на выпитое вчера.

— Ладно, куда вас девать… — Касимсот накинул на плечи куртку и распахнул дверь. — Пошли, буду вас спасать.

Чего только не перепробовал Люлик Касимсот ради того, чтобы его сняли с капитанской должности. Из всего арсенала средств аморального поведения он не испробовал разве что откровенную антиправительственную агитацию, но в результате оказывалось, что виноват кто угодно, но не капитан. Это, безусловно, угнетало.

Когда в каюту (Касимсот-старший, как всякий уважающий себя капитан, жил на своем корабле) ввалились трое неизвестных в масках, Люлик пребывал в состоянии каталептическом: как задумался, сидя у иллюминатора и ковыряя трубкой в левом ухе, так и остался сидеть, не обращая на гостей внимания. Брат Биркель, зная о каталепсии, развернул Люлика лицом к Тургению и Сууркисату, а затем дунул в ухо через трубку и, едва капитан начал проявлять первые признаки жизни, отскочил к диссидентам и сделал вид, будто они только что вошли.

Маску догадался снять только Биркель.

— Я… кхм… здрасте… задумался немного. — Люлик вынул трубку из уха и озадаченно поковырял в ушной раковине пальцем. Взгляд сконцентрировался на брате, и в голосе прорезались командирские нотки. — Это кто?

— Диссиденты мы, — встрял Мумукин, но продолжить не смог: трубка капитана угодила ему в лоб.

— Тебя я не спрашивал! — Люлик нахмурил брови и потянулся уже за кортиком, но тут трубка, словно бумеранг, ударила в лоб его самого, и капитан грохнулся со стула.

— Быдла какая, еппона мама! — Трефаил опустил руку, только что вернувшую снаряд владельцу. — Мы люди штатские, кто мячом в нас метнет, тот от мяча и…

Люлик заревел. На Мумукина с Трефаилом такая реакция произвела неизгладимое впечатление.

— Чего это он? — Мумукин незаметно хлопнул из стоящей на столе рюмки прозрачную жидкость, с удивлением обнаружив, что это обычная вода. — Трефаил, ты его случаем не того… не обидел?

— Да он, по-моему, и так умом скорбный. — Сууркисат перехватил взгляд Биркеля и тут же добавил: — Без обид, я зла не держу.

— Стресс у него, — заступился Биркель за брата.

— Точно, — хлопнул себя по лбу Тургений. — У него шары стрясенные.

Люлик ревел все громче, и успокоить бравого капитана удалось лишь совместными усилиями и килограммом конфет, которые предусмотрительно захватил Биркель. И в тот момент, когда диссиденты уже всерьез начали задумываться насчет отдаться в руки правосудия, Люлик внезапно успокоился и спросил:

— Чего приперлись-то?

— Товарищи с деловым предложением. — Биркель вытер пот. — Шантажируют нас.

Люлик встал с пола, налил в стопку, опустошенную Мумукиным, прозрачной жидкости, выпил залпом и раскраснелся, что заставило Тургения с подозрением принюхаться к содержимому бутылки.

— И чего хотите?

— На материк хотим, — сказал Трефаил.

— Ничего не выйдет, — зевнул Люлик и уселся обратно.

— Почему это? — Сууркисат встал в позу.

— Судно каботажное, — развел руками капитан.

— Это как?

— В загранку не ходим. А теперь пошли вон.

Диссиденты озадаченно вышли на палубу и закурили. Потом вспомнили, что не курят, и выбросили сигареты за борт. И тут с Тургением чуть не приключился удар.

— Трефаил, нас ищут!

— Пускай, — махнул рукой Трефаил. — Все равно жить не стоит.

— Но нас уже нашли. — Больно ткнув локтем Сууркисата в ребра, Мумукин показал пальцем на бредущую вдоль пирса одинокую девичью фигурку в экстремально декольтированном платье и с пудовой кувалдой-тёшшей на плече.

— Лысюка! — радостно замахал руками Трефаил, как будто не видел эту идиотку по меньшей мере год. — Лысюка, мы здесь!

Девка сделала стойку, повела ухом, потом глазом и вскоре увидела на борту огромного парохода две знакомые рожи, причем та рожа, что принадлежала Мумукину, тщетно пыталась мимикрировать под такелаж.

— Ты что, балда, не видишь?.. Это же Лысюка, — зашипел Тургений на Трефаила.

— А я, по-твоему, как ее назвал? — съехидничал Сууркисат. — Может, Хрюндигильдой Карловной Брудерсдоттер-Сикорской?

— Что за тёха?

— Не знаю, не знаком, краем уха в новостях слышал… Э, да ты же эти новости и читал.

— Я, по-твоему, дурак — слушать, что читаю?

— Эй, вы, придурки бешенства! — донесся с пирса крик Лысюки.

Друзья пригнулись, чтобы их не было видно. Но это не помогло.

— Дрищи, вы еще здесь? — подошел со спины Люлик.

Трефаил с Мумукиным выпрямились, повернулись к капитану лицом и рявкнули:

— Диссиденты!

Люлик покачнулся, но устоял.

— Приказываю покинуть корабль, — сказал он.

— Эй, ты, шляпа! — послышался окрик Лысюки.

Касимсот обернулся на голос, желая объяснить, что головной убор на его голове называется фураж…

…в этот момент кувалда, прицельно запущенная Лысюкой с пирса, изрядно подрастеряв во время полета кинетическую силу, аккуратно припечатала капитана по лбу. Люлик и тут не растерял офицерской доблести и рухнул на палубу, вытянувшись по стойке «смирно».

— Какая… — восторженно прошептал Трефаил.

— …дура. — Тургений схватился за голову. — Еппона мама, она же его убила!

— Кувалду верните, — потребовала еппона мама.

Сууркисат слегка прокашлялся, выразительно посмотрел на Тургения, мол, заткнись и не мешай, улыбнулся девушке и предложил:

— Лысюка, не желаешь ли подняться?

Через полчаса «Ботаник», захваченный Лысюкой, покинул порт.

Люлик был счастлив — все вышло так, как он хотел. Кроме того, Нямня Назуковна не спускала с него глаз, крепко сжимая тёшшу, и взгляд Люлика то и дело задерживался на девичьих формах.

Горевал только Мумукин. Он стоял на корме, утирал слезы и то и дело повторял:

— Что же будет с Родиной и с нами?

Трефаил считал, что причинил родному государству еще не весь вред, и надеялся вернуться. Вместе с Тургением: вдвоем они натворят дел в два раза лохмаче.

Меньше всего Сууркисату нравился нездоровый интерес капитана к Лысюке. Лысюка — террорист, злодейка и дура набитая, к тому же она попала Люлику кувалдой в лоб, а Люлик, вместо того чтобы открыть кингстоны, смотрит захватчице в декольте, будто там навигационные приборы спрятаны.

Да и сама Лысюка… Ей сказали — захвати пароход, а она с Касимсотом кокетничает напропалую. Никакого контроля за экипажем. Если бы Сууркисату не было лень, он бы давно революцию здесь организовал.

Или хотя бы переворот.

А как они разговаривают? Уши вымыть хочется:

— Люлик Кебабович, вам компресс поменять на лоб?

— Если не трудно, Нямня Назуковна…

«Люлик Кебабович…» Это же позор, а не мужское имя. С такой мощной фамилией — и такое имя… А «Нямня Назуковна»?

Тургений вытирал слезы и смотрел, как в смоге тает Сахарин.

Сууркисат, если честно, тоже испытывал томительное беспокойство, провожая взглядом дымы отечества.

— Ну чего ты ревешь? — Трефаилу надоело думать о странном поведении капитана и террористки, и он решил позаботиться о друге. — Что там особенного осталось?

— Два отгула, — всхлипнул Тургений. — Любовь миллионов… и в туалет хочу.

Наконец Трефаилу открылась истинная причина душевного томления — ему тоже до слез хотелось отдать долг природе.

— Бедный Тургений! — По лицу Трефаила потекли слезы. — Ты пописать хочешь?

— Ага, — жалобно кивнул Мумукин. — Какать…

Трефаил заметался по палубе, пытаясь найти боцмана или кого-нибудь из матросов, однако никого найти не мог, если не считать глухонемого кока, который надраивал и без того сияющую сковородку, на дне которой темнела таинственная надпись «Maria Celesta» — видимо, имя жены. Язык жестов не помог: на все покряхтывания, хватания за живот и приплясывания с ладонями в районе паха кок показывал за борт.

— Идиот слепой, ничего не видит, что я показываю, — проклял Трефаил корабельного повара и помчался к Биркелю.

Биркель едва не угорел, потому что при помощи парового калькулятора пытался подсчитать грядущие барыши. Перспективы в связи с угоном самого большого парохода в мире открывались головокружительные, но младший Касимсот не подозревал, что голова у него кружится вовсе не от перспектив, а от угарного газа.

— У тебя вот… висело, — сообщил ввалившийся в каюту Сууркисат, подхватывая медленно падающий на пол топор. — Форточку открой.

— Не форточку, а иллюминатор, — оскорбился угоревший Биркель.

— Ты меня не учи, — повысил голос Трефаил. — Скажи лучше, где у вас тут туалет, а то повар у вас ни хрена не понимает, за борт предлагает оправляться.

— Во-первых, не повар, а кок. — Биркель открыл иллюминатор, и в каюте запахло рыбой. — Во-вторых, не туалет, а гальюн. И в-третьих, чем тебе не нравится перспектива оправиться через борт?..

А Мумукин там какать хочет, с тоской подумал Трефаил, энергично встряхивая упавшего в обморок контрабандиста.

Аккуратно настучав Биркеля по физиономии и добившись его возвращения в ужасающую действительность, Сууркисат вежливо попросил:

— Я спрашиваю, где мне найти туалет для приличных людей с незаконченным высшим образованием? Мы стесняемся делать это при большом скоплении народа.

Биркель вдруг побледнел, вырвался из рук Трефаила, высунул голову в иллюминатор и что-то несколько раз прорычал.

Когда голова Биркеля вернулась, лицо из бледного стало зеленым… но быстро созревало и вскоре приобрело нормальный розовый цвет. Такие метаморфозы заинтересовали пытливый ум Сууркисата, и он выглянул наружу.

Особых изменений в своем организме он не почувствовал, но зато оказался глубоко потрясен открывшейся ему картиной: по всему левому борту в самодельных люльках висели матросы с голыми задами и отчаянно кряхтели. Подозрительный звук сверху заставил Трефаила вывернуть шею под неестественным углом, и взору его предстало зрелище поистине ужасающее. Огромный зад с татуировкой «Непоседа» висел буквально в полуметре от лица Сууркисата.

Осторожно, чтобы не смущать обладателя кокетливой надписи, Трефаил втянул голову в каюту и ощупал волосяной покров головы, старательно обоняя воздух. Потом вздохнул облегченно — и захлопнул иллюминатор.

— Биркель, вертись, как хочешь, но нам с Тургением нужен цивилизованный… — Сууркисат вспомнил слово: — …гальюн.

И, чтобы как-то разрядить обстановку, пошутил:

— Иначе я тебе глаз высосу.

Через пять минут Биркель спускал на воду шлюпку, а в шлюпке сидели гордый Трефаил и совершенно остекленевший от воздержания Тургений.

— Через час лебедкой обратно подтяну, — пообещал Биркель. — Вам хватит… оправиться?

— Пойдет, — разрешил Трефаил.

Шлюпка плюхнулась в волну, и фал на кормовой лебедке начал стремительно вытягиваться — механик и кочегар, едва вернувшись в машинное отделение, получили команду «полный вперед».

Шлюпка была вместительная и даже благоустроенная — с небольшим кубриком, в котором нашлись запасы еды, теплой одежды, сухого (и главное — чистого) белья размеров Б и М, а на корме лодки обнаружился стульчак, на который Тургений тут же уселся.

— Мумукин, штаны снять забыл, — предупредил Сууркисат.

Как ошпаренный Мумукин соскочил с насеста, избавился от лишнего гардероба и уже через минуту весело напевал:

— А-а я-а ся-а-а-ду-у… в туалет… и-и у-у-еду-у… куда-нибу-удь…

С чувством глубокого удовлетворения — на борту даже нашелся старый номер «Чукчанской правды», так что с туалетной бумагой проблем не возникло — Мумукин встал во весь рост и крикнул:

— Лысюка, ты дура-а!

Простор будоражил нервы не только Тургению. Исполненный вдохновения, Трефаил тоже загорланил песню «Раскинулось море широко».

Фал меж тем продолжал разматываться, и вскоре пароход ушел так далеко, что казалось, будто диссидентов собирались оставить в открытом море. И если Мумукин хоть как-то реагировал на происходящее, а именно — впал в панику, то Трефаилу все было параллельно.

— Герыч, не суетись, Биркель нас через час подтянет, — попытался он успокоить товарища.

Однако Мумукин не успокаивался. Он приводил аргументы, что погода резко испортилась, что волны ходят слишком высоко, что скорость шлюпки вдруг резко упала, и вода в кильватере уже не пенится, и пароход куда-то исчез…

Трефаил огляделся.

Действительно, раскинулось море широко. Настолько широко, что никаких ориентиров в поле зрения не осталось, ибо пароход действительно исчез.

А через минуту начался шторм.

Люлик понял, что влюбился в Лысюку, когда она призналась, что мечтает замуж.

— За кого? — Улыбка придала лицу морского волка не самое умное выражение.

— За Мумукина, — покраснела Лысюка. — Ой, а у вас руль оторвался…

Черная ревность обуяла душу моряка, который до сегодняшнего утра и слов любви не знал. Он вышел со штурвалом в руках на мостик и вдохнул полной грудью свежего морского воздуха.

Не помогло.

В бессильной ярости капитан забросил штурвал подальше в море. Как бы в ответ с севера ударил порывистый ветер, матросы забегали по палубе, закрепляя снасти.

Не в силах сдерживать гнев, Люлик направился мстить. Заскочив в каюту, взял валяющийся почему-то на койке топор и вышел на тропу войны. Он обыскал весь пароход, но нигде надоедливых дрищей, или как их там — диссонансов? дисплеев? да какая разница… — найти не мог.

На корме стоял Биркель.

— Где эти твои… клиенты? — как бы между прочим спросил Люлик у брата.

Биркель с подозрением осмотрел топор, который старший Касимсот застенчиво прятал за спиной, и сообщил:

— В трех кабельтовых отсюда.

Люлик кинул взгляд в замутневшее пространство моря, и в трети морской мили действительно заметил темное пятнышко шлюпки.

— Ну что же, — ухмыльнулся он, — тем лучше. Море покажет, кто из нас достоин.

С этими словами он обрубил фал. На мгновение показалось, что после этого «Ботаник» побежал значительно резвее.

— Это была наша единственная шлюпка… — убитым голосом констатировал Биркель.

— Ничего, в Перепаловске-Взрывчатском новую купим, — отмахнулся старший брат.

— Там груз лежал… — продолжил младший.

— Много?

— Нет. — Биркель напряженно всматривался во все больше волновавшееся море, будто надеялся, что Мумукин с Трефаилом нагонят пароход на веслах. — Но это были бриллианты.

— Ну это ерунда, не переживай. — Люлик похлопал брата по плечу и пошел обратно на мостик… Оглянулся и прогремел: — ЧТО?

— Бриллианты, десять штук, с перепелиное…

Люлик летел в рубку. Сейчас, сейчас… Ревность ослепила его, но он исправит свою ошибку.

— А где штурвал? — Люлик в третий раз осмотрел рубку.

Дождь молотил в окна, качка усилилась, боцман Непоседа костерил души матросов, не успевших вылезти из-за борта до начала шторма и исчезнувших в пучине.

Лысюка, дремавшая у компаса, очнулась:

— Так вы, Люлик Кебабович, оторвали его и выбросили.

Люлик вспомнил. Люлик покрылся холодным потом. Люлик мысленно попрощался с жизнью. А потом сказал:

— Нямня Назуковна, будьте моей.

Лысюка задумалась. Глаза ее пытались сосредоточится на стрелках компаса, но те вертелись так быстро, что глаза просто не успевали.

— У вас часы бегут, — пожаловалась Лысюка.

— Где? — удивился Касимсот и посмотрел на компас. Потом на Нямню Назуковну. Потом на кувалду, которую она нежно прижимала к декольте.

— Это что у вас?

Лысюка покраснела, но ответила с достоинством:

— Это у меня грудь.

— А на груди?..

— Бюстгальтер…

— А на бюстгальтере?

— На бюстгальтере инициалы… — вспыхнула Нямня.

И она показала вышитые люрексом литеры Х и Б.

— Почему Ха и Бэ? — не понял Люлик.

— Потому что Хрюндигильда Брудерсдоттер, неужели нельзя догадаться?

— Лысюка не на шутку рассердилась.

— Так вас же зовут…

— Какая разница, как меня зовут? — Закинув ногу на ногу, Нямня Назуковна оглядела себя, решительным движением поправила бюстгальтер и одернула платье. — Он мне все равно больше идет.

Люлик потряс головой, избавляясь от наваждения, и поставил вопрос корректнее:

— А что вы в ручках держите?

— Ах, это! — Девица ласково погладила тёшшу. — Это кувалда.

— Железная? — уточнил капитан.

— Не вся, — посчитала нужным объяснить Лысюка. — Рукоятка деревянная.

— Так какого черта ты рядом с компасом делаешь? — На компасе от децибел лопнуло стекло.

Лысюку как ветром сдуло.

Оставшись один, Касимсот мог совершенно спокойно предаваться панике.

Компас испорчен, звезд не видно, управление отсутствует, бриллианты потеряны… и самое поганое — Лысюка хочет замуж за Мумукина.

— Надеюсь, что ему сейчас плохо, — сказал Люлик и успокоился. По крайней мере на пароходе шторм пережить гораздо легче, чем на шлюпке.

— Лю-улик!.. Ау-у! — орал охрипший уже Тургений. — Помоги-ите!..

Шторм прекратился так же внезапно, как и начался. Умиротворяюще шелестели волны, орали чайки, Люлик, разумеется, слышать Мумукина не мог, да и вряд ли хотел, ибо пароход «Ботаник» и сам в данный момент не мог определиться со своим положением в пространстве.

Бурю, кстати, Мумукин с Трефаилом перенесли на удивление легко — забились в кубрик, накрылись одеялами и пили обнаруженную под лавкой угольную настойку «Самый Гон». Едва друзья напились до той степени, когда качает лежа, головокружение в голове вошло в резонанс с колебаниями волн — и качка перестала чувствоваться. Убаюканные воем ветра, отважные мореплаватели заснули в обнимку под лавкой и проснулись только утром.

Рекогносцировка, произведенная совместными усилиями, результатов не дала: Трефаил умел ориентироваться только по угольной пыли на деревьях, по дорожным указателям и по «скажите, пожалуйста, где здесь ближайшая пивная?», а Тургений вообще страдал редкой формой топографического кретинизма, при которой не мог сориентироваться даже в своих карманах.

— Может, в кубрике карта есть? И компас? — предположил Мумукин.

Трефаил идею поисков карты и компаса одобрил и поручил исполнение Тургению. Мумукин в особо изощренной форме перетряхнул шлюпку от носа до кормы, порывался даже отодрать от днища пару досок — вдруг второе дно обнаружится? — однако Трефаил отговорил его от этой перспективной мысли. В результате обыска Тургений нашел мешочек с бриллиантами и значок «Передовик производства». Значок отправился за борт, бриллианты отобрал Трефаил, и можно было со всей ответственностью сказать: дело плохо.

Тогда Тургений встал на носу шлюпки и начал звать помощь. Около получаса Трефаил терпел его вопли, потом ушел в кубрик, заперся и заткнул уши, а Мумукин все продолжал взывать, но никто его не слышал.

Даже Лысюка.

— Лю-улик, — рыдал в голос Мумукин.

— Дяденька, вы чего кричите?

— Мальчик, уйди, не мешай, — огрызнулся Тургений и продолжил: — Лю-ули-ик…

Спустя мгновение до него дошло, что голос и в самом деле принадлежит ребенку, и Мумукин огляделся. То, что он увидел в следующее мгновение, привело отважного морехода в состояние священного трепета.

Мальчик действительно имел место быть, но вот размеры оного никак не вписывались в систему ценностей Тургения.

— Еппонский бог… Трефаил, к нам гости, — позвал он друга, предававшегося меланхолии в кубрике.

— Оставь меня, старушка, я в печали, — последовал ответ.

— Адидасыч, не срамись, не срамись перед державами, — свистящим шепотом надавил Мумукин на сознательность и гражданскую совесть товарища. — Это же контакт.

— С кем опять? — Голова Трефаила показалась из кубрика. — Здравствуй, мальчик.

— Здрасьте! — Подросток поднял руку, с которой на шлюпку обрушились каскады морской воды, поковырял в пещере правой ноздри метровым пальцем. — Вы откуда?

— Э… — До Трефаила, промокшего насквозь, наконец доперло, насколько масштабной оказалась встреча. — Мы путешественники. Из Соседского Союза.

— А ты чей? — поинтересовался Мумукин, прежде чем Трефаил успел заткнуть ему рот.

— Ну и хамло же ты, Мумукин! — Сууркисат больно ткнул товарища под ребра. — Ты что, не видишь: ребенок потерялся?

— Можете не шептаться, я все равно услышу, — всхлипнул великан.

Как ни странно, голос мальчика не обладал никакими чрезмерными характеристиками — обычный детский голос.

— А ты кто, малыш? — не унимался Мумукин.

— Кинконг.

— Это имя такое?

— Нет, это… — Мальчик высморкался, и сопли проплыли мимо шлюпки огромным зеленым маслянистым пятном. — …Национальность.

— Так вот оно что… — Тургений проследил движение пятна. — А как звать тебя?

— Власом…

— Какой тебе годик?

— Восьмой миновал…

— Сколько? — не поверил Трефаил.

— Восьмой миновал, — виновато повторил мальчик. — Три года назад.

— Так это получается одиннадцать, — подсчитал Мумукин.

— А я только до восьми считать умею, — признался кинконг.

После непродолжительного молчания Трефаила озарило:

— А до земли далеко?

— Не, тут рядом остров, — с готовностью ответил Влас. — Их тут вообще очень много, но этот самый маленький, пока я его по береговой линии обхожу, успеваю восемь раз по восемь сосчитать до восьми раз по восемь.

— Что же ты кушаешь, маленький? — проявил заботу Мумукин.

— Дяденек, иногда тети попадаются, — потупился мальчик.

Тургений грохнулся в обморок. Сууркисат с укоризной посмотрел на малыша.

— Еще раз так пошутишь — уши оборву.

— Я же не ушами шутил…

— Не препирайся, а то и глаз высосу.

Через десять минут шлюпку путешественников вынесло на песчаную отмель. Взору предстала стена акаций, и никаких следов пребывания человека, если не считать конусообразной башни, вершина которой терялась в клубах смога.

— Всем слушать меня! — распорядился Трефаил. — Заходим в здание, спрашиваем, где находимся, и если мы ушли далеко — просим политического убежища.

— А я туда не влезу, — пожаловался Влас.

— Будешь охранять, — не смутился Сууркисат. — Мы пошли.

Кто же знал, что в башне их ждет засада?

Кафка не стерпел оскорбления, он жаждал реванша. Он рекрутировал из чурекской диаспоры десяток самых отъявленных тыкчтынбеков, усадил в паролет и выбрал самое безлюдное место на Сахарине (этим местом оказалась местная обсерватория). По мнению Эм-Си, именно там будут прятаться изменщики. И тогда он отомстит…

— Кто там? — Пожилой астроном Хольмарк Ванзайц отворил дверь, в которую нетерпеливо постучались. За дверью переминались, тяжело дыша, темноволосые рослые крепыши с характерными длинными горбатыми носами. — Вы на экскурсию?

— Смотреть вниз!

Ученый послушно опустил глаза, увидел Эм-Си и участливо улыбнулся:

— Чего тебе, малыш?

Сокрушительный удар поддых отбросил астронома в глубину комнаты.

Неистовый карлик набросился на Ванзайца и начал наносить беспорядочные удары по чему попало. Попадало, кстати, не по Хольмарку: во время падения он попытался ухватиться за что-нибудь и опрокинул на себя вешалку с тулупом, пальто, штормовкой, зонтиком, шляпами, шапками, кепками и еще не одним десятком наименований, так что Эм-Си изрядно взмок, пока осознал, что сражается со скафандром для подводных работ.

— Мальчик, как тебе не совестно…

Хольмарк и пикнуть не успел, как Эм-Си переключился на него.

— Говори, сиктым на кутак, кто такой и что здесь делаешь, а?

— Хольмарк Ванзайц Унд Зыпцихь, работаю я здесь, — послышался сквозь сдавленные рыдания ответ.

— Судьбу предсказываешь, звезды считаешь, да?

— Наблюдения веду, — уточнил Хольмарк.

Эм-Си с подозрением прищурился:

— Шпионишь, да?

Тут уж пришло время удивляться астроному.

— Почему шпионю? За приборами смотрю, показания снимаю, записываю, выводы делаю…

Эм-Си ничего не понял про приборы, но человек, который снимает показания и делает выводы, — это уже наполовину котовец. Кафка неохотно слез с ученого и представился:

— Эм-Си Кафка. Над чем сейчас работаете?

Карлик по-хозяйски обошел рабочий кабинет астронома.

Унд Зыпцихь задумался: рассказывать ли об открытии? Решил, что ничего страшного не произойдет.

— Осмелюсь доложить, что я сделал величайшее открытие со времен Альберта Однокамушкина.

Кафка не знал не только автора знаменитого «Е равно эм це квадрат», но и вообще об отраслях научной мысли. Впрочем, как и любой увлеченный человек, Ванзайц считал, что все вокруг тоже увлечены.

— Дело в том, что небо — твердое.

— Что-о?.. — Глаза Кафки побелели.

Астроном подробно рассказал о своих многолетних наблюдениях и опытах. Все теоретические выкладки Эм-Си пропустил мимо ушей, но главное усвоил сразу: открытие опасно, но обещает головокружительные перспективы.

— Откуда знаешь? — прервал он речь астронома.

— Вычислил, — пожал плечами Хольмарк.

— И любой может вычислить? — уточнил Кафка.

— Да, — кивнул астроном, уверенный во всепобеждающей силе разума.

Всех, кто умеет считать, придется убрать, решил чурек. Потом вспомнил о цели визита:

— К тебе никто не приходил, пока меня не было?

— Нет.

Значит, сейчас придут, потер руки Кафка, отодвинул кресло, в котором обычно сидел Ванзайц, и велел:

— Спрячь моих людей.

— Куда?

— Шкаф у тебя есть?

Шкаф у астронома и вправду имелся, в соседней комнате, и даже очень большой, но, по разумению Хольмарка, десять здоровенных парней вряд ли туда влезут.

— Всех? — уточнил Унд Зыпцихь.

— Желательно.

Скромный старик с сомнением посмотрел на рослых чуреков, покачал головой и обернулся к Эм-Си:

— А они меня послушаются?

Кафка распорядился, чтобы бойцы подчинились воле астронома.

В спальне стоял невероятных размеров платяной шкаф, в котором без труда могли разместиться пять мужчин средних габаритов.

— Полезайте, — пригласил ученый.

Тыкчтынбеки послушно направились внутрь. Первые четверо вошли относительно легко, потом дело пошло хуже — места явно не хватало.

Юные чуреки вопросительно смотрели на ученого, но тот повторил:

— Главный сказал, чтобы все.

Пришлось утрамбовываться. Шестеро втянули животы и постарались уменьшиться в размерах, что им частично удалось, но более шести не влезало. Хольмарк подумал и принял нестандартное решение: над головами успевших спрятаться парней оставалось места вполне достаточно, чтобы туда в горизонтальном положении влезли оставшиеся четверо — ежели, конечно, потеснятся.

Горцы восприняли это предложение без энтузиазма, но приказ есть приказ, и вскоре весь десяток отчаянных парней оказался туго забитым в жалобно поскрипывающий предмет спальной меблировки.

Хольмарк закрыл шкаф и на рефлексе повернул в замке миниатюрный ключик, чтобы дверца не открывалась.

Едва он вернулся в кабинет — доложить Кафке об исполнении приказа, как снова раздался стук.

Эм-Си отчаянно замахал руками, на цыпочках добежал до входной двери и встал так, чтобы входящие его не заметили. Кивнул: открывай.

Ванзайц, вконец озадаченный происходящим, распахнул дверь и спросил взмыленных тяжким подъемом молодых людей:

— Кто вы такие?

Те сделали синхронный шаг вперед, резко кивнули головами и четко отрекомендовались:

— Гигант мысли и отец демократии.

— Кто-кто? — хором переспросили ученый и котовец.

Мумукин, услышав знакомый голос, заглянул за дверь и, разумеется, увидел там злополучного карлика.

— Гигант мысли, — повторил он, старательно артикулируя каждый звук.

— Это я. — Над головой Тургения навис Трефаил и присвистнул. — Ой, кто тут у нас, Мумукин? Неужели сикавка?

— Вы знакомы? — ошарашенный Хольмарк переводил взгляд с Эм-Си на незнакомцев и обратно.

— Знакомы ли мы? — переспросил Мумукин. — О, батя, мы не просто знакомы — мы завязаны. Ты знаешь, кто это?

— Эм-Си Кафка.

— Вот именно — сикавка, — согласился Тургений. — И за это мы его убьем, еппонский городовой.

— Что, прямо здесь?

Мумукин задумался. Задумался и Трефаил. Все задумались, включая Кафку.

— А куда ведет это окно? — Похоже, голову Тургения посетила гениальная мысль.

— Никуда. — Хольмарк подошел к окну. — Там внизу камни. И еще я туда мусор сваливаю.

— Шикарно! — восхитился Сууркисат. — Там ему самое место. Что скажешь, сикавка?

Наконец-то Эм-Си дали слово. Он поглубже вдохнул и позвал на помощь:

— Тыкчтынбек, карабулдык чикалдык.

Из соседней комнаты приглушенное многоголосье провозгласило: «УРА!», потом что-то скрипнуло — и оглушительно загрохотало.

Жилище астронома имело одно неприятное свойство: деревянные перекрытия, служившие Ванзайцу полом, лет тридцать не обновлялись и вследствие влажного климата изрядно прогнили. Если одного сухонького ученого они худо-бедно держали, то десять здоровенных бугаев, забравшихся в один шкаф, выдержать было сложнее. Пожалуй, если бы те сидели тихо и выбирались по одному, может, ничего бы и не случилось.

Однако запертые в тесном деревянном ящике тыкчтынбеки активно пытались разрушить целостность шкафа, в результате чего дорогой — красного дерева — гардероб потерял равновесие и обрушился на пол.

Пол крякнул, просел, и глубокий колодец башни разверзся под ничего не видящими молодыми чуреками. Шкаф замер в шатком равновесии между бытием и битием, причем последнее обещало только летальный исход, и летать предстояло неблизко.

Эхо многократно повторило «сиктым на кутак», прежде чем самый умный тыкчтынбек по имени Оу-Кей Оби догадался, что лишнее движение означает конец в самом неприятном смысле слова. Он шепнул «Ек!» — и все замерли.

Астроном, диссиденты и даже Эм-Си побежали посмотреть, что случилось. Взору их предстало зрелище, достойное кульминации паровой фильмы какого-нибудь Стефана Спилигоры или Жоржа Чеснокаса: на гнилой балке покачивался, шепотом ругаясь по-чурекски, гардероб, а балка при этом громко скрипела и все сильнее прогибалась под тяжестью тыкчтынбеков.

— Кердык, — предрек Кафка.

— Что? — не понял Унд Зыпцихь.

— Говорит, что калямба твоему шифоньеру, — перевел Трефаил.

— Там же люди! — ужаснулся Хольмарк.

— Класс! — Мумукин даже подпрыгнул от удовольствия, чем вызвал легкое сотрясение пола, и все четверо ухнули в пустоту…

За ту же гнилую балку, на которой балансировал шкаф, цеплялся теперь мускулистыми руками Сууркисат, «человек-паук», ниже, обхватив его за талию, дрожал Хольмарк, лодыжки которого трепетно сжимал Мумукин.

Эм-Си Кафка висел, ухватившись мизинцем за дырку в мумукинском носке.

— Мумукин, ты меня слышишь? — крикнул Трефаил.

— Слышу, — отозвался Тургений.

— Если мы выживем, я тебя убью, — пообещал Сууркисат.

— И я, — робко предложил свою помощь Хольмарк.

— И моя, — подал голос Кафка.

— Заметано, — покорился судьбе Мумукин. — Только чтобы не было мучительно больно. И потом пивом угостите… А теперь, Трефаил, придумай что-нибудь.

— Не могу, руки заняты, — прокряхтел Сууркисат.

Балка скрипнула и просела.

— Сиктым на кутак, — вырвалось у всех без исключения.

Балка просела еще сильнее.

— У вас тут все в порядке? — донесся из открытого окна детский голос.

— Ну не то чтобы совсем… — прошептал Мумукин. — Влас, будь добр, спаси нас, а?

Трефаил увидел за окном полглаза — формата оконного проема хватало только на это.

— А что вы тут делаете? — спросил великан.

— Спасай, говорю, а то глаз высосу. — Мумукин чувствовал, что помаленьку сползает с лодыжек астронома, поэтому решил поторопить Власа.

Глаз исчез. Некоторое время тишину ничто не нарушало, и Трефаил совсем уж собрался расцепить руки, чтобы убить-таки Мумукина за его длинный язык, как что-то оглушительно треснуло и сверху посыпались пыль, штукатурка и уголь.

— Что происходит? — Хольмарк крепче вцепился в Трефаила.

— Крышу рвет, — процедил Сууркисат.

— Ну уж нет, башню сносит, — как всегда вовремя вставил Тургений.

Однако прав оказался Трефаил. Не прошло и секунды, как крыша башни была грубо сорвана, и в клубах угольной пыли угадывалась физиономия Власа. Малыш, по счастью, оказался выше обсерватории, поэтому без особого труда отодрал крышу и заглядывал вниз, пытаясь разглядеть Мумукина с Трефаилом.

— Дяденьки, я вас не вижу.

— Мы тут, — шепнул Мумукин.

Вообще-то сказал он это почти беззвучно, одними губами, однако и того хватило: балка хрустнула, и вся компания дружно устремилась вниз.

— Лови нас, лови! — только и успел выкрикнуть Трефаил.

В этот момент все вокруг загрохотало и стены башни пришли в движение. Сууркисат пребольно стукнулся о каменную кладку, проехал на заднице и уткнулся в лестницу.

Грохот стих, гардероб яростно заклокотал на гортанном наречии. И без перевода было понятно, что ребятам в шкафу весело. Мумукин вновь взывал к самому себе и никак не мог докричаться, Эм-Си невнятно о чем-то рассуждал: очевидно, не мог взять в толк, как у него в зубах оказался чей-то дырявый носок…

— Что это было? — Хольмарк растерянно озирался по сторонам и не мог понять, почему стены так неестественно изогнулись.

— Башню тебе снесло, мужик, — посочувствовал Трефаил астроному.

— Вы там все живы? — раздался мальчишечий окрик, и башня накренилась еще круче.

— Не кантуй, тут ценные приборы, — отозвался Сууркисат.

Услышав про приборы, Хольмарк не на шутку взволновался:

— Телескоп… Где мой телескоп? На крыше стоял паровой телескоп!

Трефаил решил успокоить старика и крикнул Власу:

— Эй, кинконг, ты куда крышу дел?

— В море выкинул, — отозвался подросток. — А что?

Трефаил почесал затылок и поинтересовался у Ванзайца:

— Он дорого стоил?

— Он был бесценен, — горько вздохнул ученый.

— Не повезло тебе. — Трефаил пожал плечами. — Где здесь выход?

Башня кренилась все сильнее, и вскоре из колодца превратилась в туннель.

— Пошли, — велел Сууркисат Мумукину.

— А Тургений?

— Эта сволочь нигде не пропадет.

Мумукин засеменил следом, где-то в глубине души подозревая, что с Тургением он встретится еще не раз.

На выходе их догнал Ванзайц:

— Стойте!

— Мумукин, если он потребует возмещения убытков — высоси ему глаз! — Трефаил напрягся в ожидании нелегкого разговора.

Крушение башни застало Хольмарка в домашнем халате, шлепанцах и шерстяных носках. Запыхавшегося астронома, к счастью, волновала вовсе не компенсация.

— А вот эти… маленький такой, и те, в гардеробе… они кто?

— Они, батя, котовцы, — с воодушевлением ответил Мумукин.

— Кто? — не понял Хольмарк.

— Мужчины с чистым сердцем, горячей головой и холодными руками, — расшифровал Сууркисат. — Старик, говори скорее, что надо, и мы побежали. Кстати, где мы находимся?

— Остров Сахарин, восточное побережье.

— Что? — хором возмутились диссиденты. — Мы только позавчера отсюда свалили. — Мумукин с Трефаилом переглянулись, ткнули друг друга пальцами в грудь и крикнули: — Это ты во всем виноват!

— Есть хочу, — пожаловался Влас, стоявший чуть в стороне.

— А это кто? — Хольмарк задрал голову.

— Это наш кинконг, — махнул рукой Мумукин, потом упер руки в боки и ехидно посмотрел на Сууркисата. — Ты, кстати, обещался меня убить.

Трефаил поднес к самому носу товарища классическую дулю, свернутую по всем канонам жестикуляции.

— Может, я помогу? — Хольмарк деликатно потрогал Тургения за плечо.

Мумукин на секунду задумался, и посчитал разумным отказаться от предложения:

— Спасибо, не сейчас.

Влас снова прохныкал:

— Есть хочу.

— Фунтик голоден, — глубокомысленно произнес Трефаил.

— Я с вами. Можно? — попросил Хольмарк.

— Зачем? — удивились диссиденты.

— Ну… я умный.

Оскорбительный смех был ответом пожилому астроному. Тургений и Сууркисат знали, что самые умные — они.

— Что смешного? — обиделся Ванзайц. — Я открыл, что небо твердое.

Новый взрыв истерического смеха. Хольмарк отвесил лоботрясам по доброй плюхе.

— Э, Трефаил, чего он дерется?

— Не знаю. Э, мужик, ты что, серьезно?

— Да! — Хольмарк гордо тряхнул седой шевелюрой.

— Ну ладно тогда, а то шуток мы не любим, — проворчал Трефаил.

— Чего ты там насчет неба твердо знаешь? — Мумукин изобразил, будто всю жизнь увлекался астрономией.

— Ни с места! — Эм-Си в сопровождении скрюченных тыкчтынбеков вывалился из туннеля. — Именем гениального создателя е… — тут Кафка рыгнул.

— Фу, чмошник, — сморщились диссиденты.

— Что естественно, то не безобразно, — парировал котовец.

— Есть вещи, естественные до безобразия, — выдвинул аргумент Трефаил.

— А также естественные в своем безобразии и безобразные в своем естестве, — довел мысль до логического беспредела Мумукин.

— Карабулдык чикалдык! — приказал Эм-Си тыкчтынбекам.

— Сиктым на кутак! — рявкнули тыкчтынбеки и повалились на землю.

Эм-Си не расстроился. Он взбесился. Он прыгал, орал, но гордые затекшие чуреки упорно повторяли одно и то же, не в силах шевельнуться.

— Эк пацан переживает, — посочувствовал коротышке Влас. — Есть хочу.

— Так и ешь его, — разрешил Тургений. — Только не отравись.

В этот момент Кафка случайно нажал на спускной клапан. Раздалось подряд пять оглушительных хлопков, эхом отозвавшихся в недрах башни.

Отдачей Эм-Си унесло в черную дыру обсерватории, и, пока он поминал шайтан, иблис и чихпых, Тургений предложил смотаться. Влас подхватил всех троих и скрылся в тумане.

Когда Эм-Си выскочил на свет, морально разложившиеся тыкчтынбеки пребывали в религиозном экстазе: Бог живьем забрал на небо трех людей.

Удобно устроившись на плече великана, держась для верности за волосы Власа, беглецы шумно обсуждали, чем накормить ребенка.

— Я думаю, — Унд Зыпцихь посильнее запахнулся в свой халат, — детей кормят молоком.

— Ага, а поят кашей, — поддержал Мумукин. — Нет, еппона мама, все наоборот: кормят кашей, а поят молоком.

— Прошу меня простить, — деликатно прокашлялся Трефаил, — а почему именно этими двумя блюдами?

— Бать, можно я объясню? — попросил Тургений.

Ванзайц милостиво разрешил.

— Так вот, недоумок, слушай. — Мумукин сделал яростное лицо. — Детей кормят кашей и молоком, чтобы они росли сильными и красивыми.

Сууркисат попытался со своего места обозреть всего Власа. Потом перевел взгляд на Тургения, исполненного гордостью за свои познания в педиатрии.

— А наш-то чем не удался?

— В смысле?

— Чем тебе наш пацан не нравится, спрашиваю? Малыш удался крепким, на лицо тоже не страшен, а уж насчет расти — куда еще? Вон какой вымахал, на паровозе не объедешь.

Поди поспорь! Железная аргументация.

— Ну а сам-то ты чего придумал?

— Смотри и учись.

Лицо Сууркисата приобрело то идиотское выражение, какое нацепляют на себя все те, кто ни разу не видел живых детей.

— Скажи мне, милый ребенок, чего ты хочешь поесть?

— Чего дадите, то и съем. Только побольше, — отозвался мальчик.

С видом победителя Трефаил вытятил нижнюю губу и устремил взгляд в морские просторы, которые рассекал великан.

— Ну раз ты такой умный, — Мумукин почесал голые пятки, — то знаешь, наверное, где эту еду достать?

Трефаил и глазом не моргнул.

— А ты, поди, знал, где найти кашу с молоком?

— Есть хочу, — захныкал Влас.

Мумукин чертыхнулся. Сууркисат задумался.

— Слушай, а мы лодку что, на берегу оставили? — вдруг вспомнил он.

— Какую лодку?

— На которой мы плыли!

— Мы плыли?

— Собака сутулая, да я тебя!..

Подраться друзьям не удалось, потому что Хольмарк встрепенулся:

— Рыба!

— Где?! — Мумукин с Трефаилом проследили за указательным пальцем Ванзайца.

— Где?! — Влас плотоядно облизнулся.

Прямо по курсу бороздил морские просторы кит.

— Лови ее, лови! — заорали пассажиры Власу.

— Не могу.

— Глаз высосу, лови! — рассердился Мумукин.

— Она не кошерная, — уперся мальчик.

— Чего?

— Неблагословленную пищу нельзя есть.

— Ну и ходи голодный! — рассердился Трефаил.

— Ребенку надо кушать, — заступился за малыша астроном.

Выход нашел Тургений.

— Благословляю эту пищу, — торжественно провозгласил он. — Легко войти и безболезненно выйти. Фас!

— Это что такое? — растерялся ребенок. — Я Влас!

— Я говорю: кушай на здоровье.

Кто бы мог подумать, что гигант может двигаться с такой скоростью? В мгновение ока мальчишка догнал бедное животное, выдернул его из среды обитания и откусил голову.

На диссидентов и астронома кровавое зрелище произвело самое неизгладимое впечатление: их начало рвать.

— Дяденьки, вы можете потише, я ведь все-таки кушаю, — в конце концов не выдержал Влас.

— На здороУВЬУЭЭЭЭЭЭ! — вырвалось у дяденек.

И рвалось уже не переставая.

А пароход «Ботаник», кое-как уцелев в схватке со стихией, полным ходом шел в Перепаловск-Взрывчатский. Боцман Непоседа сразу после шторма сотворил штурвал из запасных кальсон и лага и теперь правил к чужим берегам. На счастье братьев-контрабандистов, буря вынесла судно к самой границе, о чем красноречиво свидетельствовала широкая ярко-синяя полоса на горизонте.

Из всего экипажа только Биркель регулярно видел чистое небо, перевозя контрабанду с Гулак в Ацетонию и обратно. Со всеми остальными случился культурный шок. Кто бы мог подумать, что море — голубое, облака — белые, а солнце — не бледно-серый пятак в мутных разводах смога, а ослепительная блямба, которая еще и шпарит нещадно, аж кожа горит!

Лысюка металась по палубе в поисках зеркала. Распугав всех матросов, она попала, наконец, на камбуз и отобрала у кока сковородку «Maria Celesta». Отыскали Нямню только вечером, когда «Ботаник» прибыл в Перепаловск. Рядом с мокрой от слез девицей лежал бесформенный кусок металла — останки сковородки.

Впрочем, Люлику и Биркелю в тот момент было не до страданий вздорной девки. Они думали, что делать с потерянным грузом.

— Зачем ты вообще их туда заныкал? — пилил брата капитан.

— Думал, мы пароход затопим у границы, а до берега на веслах дойдем.

Нас за эти брюлики Главный из-под земли достанет!

— Не стони, — смягчился Люлик. — Из-под земли, может, и достанет, но не нас. Мы вообще за границей.

— Ты Главного не знаешь! — еще больше раскис Биркель. — Он и из грядущего достанет, не впервой. Трефаилище проклятый, все из-за него. Не пришел бы ко мне, не было бы соблазна…

— Ты что, скоммуниздил камешки?!

Биркель потупился:

— Ну типа… это… камни ведь все равно нужно было переправить сюда. Я и подумал, чтобы притвориться, что мы потонули. Нас бы даже искать не стали. Ты-то сам хорош: бац! — и нету шлюпки.

Братья замолчали, а потом вдруг пристально посмотрели друг на друга.

— Дрищи?

— Точно!

Чего уж проще: свалить кражу брюликов на пропавших в открытом море дрищей… или как их там? Зато какие перспективы! Срубается с хвоста Главный, и если нужны ему эти алмазы, то пускай сам ищет Трефаила с его полоумным дружком. А здесь можно за неплохое бабло продать пароход и начать новое дело уже в цивилизованном мире!

— Женюсь… — размечтался Люлик.

— Чего?! Кого?! На ком?!

— На Нямне Назуковне.

Биркель помахал рукой перед лицом старшенького: не приступ ли у него?

Нет, не приступ.

— Она же страшная!

— Разве?

— Вообще чудище!

— Но-но, полегче. Теперь, когда Мумукина нет, никто уже не встанет между нами!

Люлику только казалось, что теперь-то жизнь наладится. Увы, именно сейчас судьба готовила братьям новые испытания, более суровые, чем шторм.

Часть третья. Теория заговора

Ровно в одиннадцать часов пятьдесят девять минут утра министр обороны гейнерал-адюльтер морской кавалерии, полный кавалер орденов Страстного Знамени Че Пай, печатая шаг, вошел в кабинет Большого Папы. Здесь собрался уже весь Президиум Верховного Совета, за исключением разве что Кафки, и едва тощий зад гейнерала опустился на стул, часы пробили полдень. Вальдемар Некрасович оглядел собравшихся, будто пересчитывая, отсутствующих не обнаружил, и заседание началось.

— Буду краток, — проникновенно начал Большой Папа. — Коллеги, друзья, представляю вашему вниманию секретный доклад нашего бывшего соратника Эм-Си…

Все оживились. Что это натворил Эм-Си, что стал «бывшим»?

Бывший сановный чурек сообщал, что в ходе кропотливой работы обнаружил хорошо продуманный и организованный заговор, активными участниками и инициаторами которого являются некто Мумукин Тургений Герыч двадцати двух лет и Трефаил Сууркисат Адидасыч стольких же лет, сотрудники «Радио Сахарин». Оные злопыхатели Мумукин и Трефаил вели антигосударственную агитацию в прямом эфире, оказали активное сопротивление властям и принесли значительный ущерб государству.

Финальный аккорд кляузы Хэдэншолдэрс зачитал с особым удовольствием:

— «Кроме всего прочего следует заметить, что Мумукин и Трефаил завербовали астронома Ванзайца Хольмарка Унд Зыпцихь, семидесяти лет, и тот разболтал им о важном антигосударственном открытии…»

Президиум оживился еще сильнее.

— Какое открытие?

Большой Папа улыбнулся.

— Думаю, Эм-Си сам об этом расскажет.

Дверь распахнулась, и два дюжих молодца вкатили в зал инвалидную коляску с перебинтованным с ног до головы и оттого похожим на едрипетскую мумию Кафкой. Чурек под толстым слоем бинтов и гипса трепетал.

— Итак, дорогой товарищ, поведайте нам, что вы узнали от мятежного астронома… Можно не вставать.

— Ныб-твырб! — выпалил Эм-Си.

— Развяжите ему рот, — поморщился Папа.

— Аааа! — завопил Кафка, ибо вспомнил, как ему развязывали рот вчера. — Все рассказывать… во всем сознаваться… — Тут он понял, что конвоиры всего-навсего сняли пластырь с губ и вынули кляп, поэтому смолк, отдышался и повторил то, что пытался сказать с завязанным ртом:

— Небо твердое.

Верховный Совет жадно внимал. Молчание нарушалось цоканьем шпор министра обороны. Наконец вопрос осмелился задать Брал Чуток, министр денег:

— Что за мудистика?

Грянули аплодисменты.

— Нет, правда! — заорал Кафка. — По агентурным данным, в Сэшеа был произведен запуск летательного аппарата класса «Шатал». Аппарат взлетел, а потом взорвался. Это косвенно подтверждает…

Впавшего в истерику котовца увезли прочь.

— Нет оснований не доверять товарищу Кафке, — прервал Папа расшумевшихся членов Президиума. — Хоть он и бывший наш товарищ, но свое дело знает… знал… досконально. И в свете открывшихся обстоятельств нам предстоит принять грамотное и своевременное решение. Ваши соображения?

— Чертовски запутанное дело… — Министр денег подпер кулаком нижнюю губу.

— Совершенно справедливо, Брал Берухович, — поддержал Хэдэншолдэрс.

— Что же из этого следует?

— Следует купить все права на твердое небо.

— Преждевременно и неэкономно, — пожурил Папа. — Думайте еще!

— Искать их надо! — отчеканил министр обороны.

— Правильно! — обрадовался Вальдемар Некрасович. — А как?

— В наикратчайшие сроки!

Гениальный создатель единого государства поджал губы: Че Пай откровенно над ним издевался.

— Это само собой разумеется, — холодно процедил Хэдэншолдэрс. — Но я спрашивал не о сроках, а о методах поиска. Чтобы вам было понятнее — меня интересует тактика.

— Нужен специалист!

— Специалист! — рассердился Папа. — Какой специалист? Был с нами один специалист, и где он сейчас?!

Все посмотрели на двери, за которыми скрылась коляска с Кафкой.

— Единственный местный специалист! Кого мы отправим? Может, вас, уважаемый Че Бадан Пай? Или Распута — он ведь, кажется, один среди нас чукчанин?

Народный шаман, услыхав свое имя, на секунду вернулся из мира духов и тут же вознесся обратно — не любил скандалов. Все остальные, не вооруженные курительной трубкой и сушеными грибами, постарались слиться с интерьером.

— Да я, собственно… — растерялся Че Пай.

— Вас я уже слышал, — махнул рукой Хэдэншолдэрс, — теперь вы меня послушайте. Здесь нужен не специалист, а профессионал. Профи экстракласса! И я знаю, где его найти.

Кроме национальных символов Соседского Союза — курицы мусорной голой и глисты обутой розовой — на просторах Архипелага обитают и другие виды-эндемики, в частности — реактивный заяц. Никто зайца не видел, ибо скорость зверя чересчур высока и единственным свидетельством его существования остается инверсионный след, который заяц оставляет за собой на жизненном пути. Все тропы реактивных зайцев давным-давно известны и огорожены для безопасности высокой бетонной стеной.

Разумеется, зайцем животное называется весьма условно, и для всеобщего удобства так поименовать неведомую тварь предложил известный биолог Абрам Хрен. Конечно, не обошлось без научной дискуссии: многим ученым не понравился «заяц», они устроили форменный скандал: мол, почему заяц, а не черепаха, например, или ежик? Встречные предложения очень быстро превысили лимит, и спор этот продолжался бы и по сей день, если бы Хрен на очередной коллегии не разрешил все споры простым и эффектным способом. Он выложил на кафедру энциклопедию животного мира островов Гулак и предложил коллегам назвать любую цифру от трех до тысячи сорока двух. После трех часов ожесточенных дебатов биологи сошлись на двухстах восьмидесяти четырех. Хрен распахнул книгу на названной странице — и ему не понадобилось даже просить ученых мужей выбрать строку сверху или снизу, так как весь книжный разворот был посвящен зайцам — от зайца-анархосиндикалиста до зайца ультрарадикального. На том и порешили.

Впрочем, вернемся к предмету нашего разговора. Ареал обитания зайца стал излюбленным местом паломничества секты экстремалов.

Это религиозное течение проповедовало самоочищение через смертельную опасность. То ли жизнь в Соседском Союзе не казалась им смертельно опасной, то ли они считали, что вершить свои таинства лучше на лоне природы, но собирались экстремалы не в суете городов и потоках машин, а здесь, в многокилометровых бетонных джунглях, где обитала популяция реактивных зайцев. За глухими пятиметровыми стенами слышался зловещий гул, то нарастающий, то удаляющийся, — звери жили своей ни на что не похожей жизнью, вряд ли понимая, что являются для сектантов олицетворением божьего промысла. Бога экстремалов звали Дью.

Суть богослужения была проста и смертельна в своей простоте: пытающий божьей милости апологет экстремизма взбирался по приставной лестнице на стену и, при помощи обычных подтяжек низвергаясь в бетонное ущелье вниз головой, ждал откровения свыше. Если подтяжки выдерживали владельца и успевали выдернуть его обратно еще до того, как невидимое животное врежется в беззащитное перед волей божьей человеческое существо, считалось, что экстремал «сделал Дью», то есть достиг просветления. После ритуала оставшиеся в живых сектанты пили угольную кислоту со вкусом лайма и восхваляли Дью. Примерно двое из десяти искателей бога навсегда исчезали в недрах лабиринта, тем не менее религия с каждым днем находила все больше и больше приверженцев и даже проникла на материк. Несмотря на преследования котовцев апологеты экстремизма шатались по городам и весям, раздавали бесплатную углекислоту в стандартных зеленоватых жестянках и призывали: «Сделай Дью».

В этот день экстремал из Ацетонии Донт Факми, «сделавший Дью» никак не меньше двадцати пяти раз, получил откровение еще до того, как влез на отвесную бетонную стену. Точнее, по лестнице он подняться еще успел, но едва левая рука Донта легла на шершавый, покрытый серой пылью бетон, опора под ним исчезла, и Факми полетел вниз.

По сравнению с тем, что испытал он в краткие секунды своего падения, жалкие острые ощущения прочих экстремалов не шли ни в какое сравнение — это был подлинный экстаз, момент единения с богом в самом прямом смысле слова: Факми видел бога, пока летел вверх тормашками.

Бог был молод и даже более того — походил на отрока лет двенадцати.

Да чего уж греха таить — ничего не выдавало его божественной сути.

Ничего, кроме исполинского роста. Донт успел прикинуть, что стена едва прикрывает щиколотку Дью. Немудрено, что экстремалы не заметили Господа: он стоял по ту сторону лабиринта, и, как бы высоко сектанты не задирали головы, они бы вряд ли разглядели в смоге фигуру своего божества. Факми разглядел на Дью мокрые брюки, рубашку с расширяющимися у запястий рукавами, а также свою лестницу в его руках, и перекладины ее казались тоньше спичек.

Донт издал торжествующий вопль и треснулся об землю спиной.

Едва очнувшись на руках своих единоверцев, Факми спросил, видели ли они руку Дью, выдернувшую из-под него лестницу. Что-то в лицах сектантов не понравилось бывалому экстремалу, и он довольно быстро сообразил, что именно: ему не поверили. И чем жарче Донт пытался убедить всех, что он действительно видел бога, тем более жалостливыми становились взгляды.

Совершенно утомившись доказывать очевидные вещи, Донт и сам уже начал сомневаться, но в этот момент случилось откровение. Сначала с неба на землю упала лестница, едва не придавив самого скептически настроенного экстремала из новообращенных. Сектанты присели от неожиданности, но то, что случилось в следующую секунду, убедило бы и самого завзятого скептика: несколько плит с грохотом вылетели из стены, просвистели над головами экстремалов и унеслись в туман, а небо затмила гигантская босая ступня.

Как это ни странно, ступал бог неслышно, несмотря на колоссальные габариты. Не прошло и минуты, как Дью скрылся в смоге, оставив детей своих в полном недоумении.

Пролом в лабиринте привел всех в чувство. Реактивных зайцев сейчас ничего не сдерживало, и, хотя животные тысячелетиями вытаптывали свою тропу, никто не мог поручиться, что таинственным зайцам не придет в голову проложить новую. Кто-то крикнул в панике: «Делай Дью», — и экстремалы в панике разбежались.

Вскоре только гул реактивных животных оглашал окрестности. Похоже, на такой скорости они не могли заметить, что в стене отсутствует несколько пролетов. Донт Факми продолжал безумно пялиться вслед юному богу, хотя того уже и след простыл.

В это время в нагрудном кармане Донта зазвонил мобильник.

— Дело есть, — без приветствия сообщил звонивший.

Памятуя о реакции единоверцев, Факми не стал говорить, что видел бога. Он молча выслушал задание, потом назвал сумму.

— Почему так дорого?

— Потому что я — профи экстракласса.

— Но ведь в прошлый раз это стоило дешевле.

— Потому что это мое последнее задание. Я ухожу искать бога.

— Вы сговорились, что ли? — психанула трубка, и связь прервалась.

Пару дней прошатавшись в окрестностях Сахарина, выбираясь на берег только по ночам или во время особенно сильного смога, беглецы пришли к выводу, что надо в жизни что-то решать.

Так как вопрос с детским питанием уже положительно разрешился и голодная смерть юному кинконгу не грозила, мужчины озаботились глобальными проблемами. Во-первых, мальчик потерялся и его требовалось найти. То есть вернуть туда, откуда он потерялся, а там хоть трава не расти. Во-вторых, Трефаила всерьез заинтересовало открытие Ванзайца, и он жаждал экспериментального подтверждения смелой гипотезы.

В-третьих, Тургений был против.

— А я хочу на материк и не хочу на Куриллы! — категорически заявил он. — Что я там не видел? У меня морская болезнь, я давеча блевал с высоты!

— Не ты один! — огрызнулся Сууркисат. — А у бати открытие!

Подумаешь, блевал он. А я, может быть, еще больше твоего! А батя и подавно!

— Почему? — смутился астроном.

— Ну ведь ты старше нас!

Не поспоришь, логика у ребят железная.

— Но почему мы должны туда ехать? — продолжал возмущаться Тургений.

— С чего ты взял, что оно твердое? Почему тогда не падает?

Трефаил посмотрел на Хольмарка:

— Бать, ну объясни ты еще раз, для тупых.

Унд Зыпцихь вздохнул, и уже в третий раз — не без удовольствия, надо признать, — повторил историю открытия.

В течение длительного времени наблюдая за звездным небом, Хольмарк обратил внимание, что на небосводе время от времени вроде как появляется угольный налет. Конечно, можно было бы списать все на облака угольной пыли, нависающие над Архипелагом с незапамятных времен. Однако старый астроном не был бы ученым, если бы не проверил свои догадки сто сорок раз. Потом столько же раз перепроверил. На формулировку открытия, способного перевернуть мир и завоевать Шнобелевскую премию, Хольмарку понадобилось чуть меньше тридцати секунд. Открытие века звучало гениально просто: «Небо твердое».

Соперничать с ним по краткости мог только Альберт Однокамушкин со своим набившим оскомину «Е равно эм це квадрат», но что это значило — не знал, пожалуй, и сам Альберт.

Только не подумайте, пожалуйста, что Хольмарк вот так взял да и сбрендил. Пятьдесят лет в добровольной изоляции — это, конечно, на психике сказывается не самым лучшим образом, но с другой стороны — такие вот отшельники и двигают науку вперед. Он мог, конечно, пересидеть за работой и потом понять, что сил добежать до туалета у него нет и выход остается один: отлить прямо в распахнутое окно. Но такое, признайтесь, случается со всеми увлеченными натурами… По крайней мере во всем остальном Ванзайц был совершенно адекватен, и вменяемость его сомнению не подвергается. Так что твердость, то есть, если выражаться научным языком, механическая непроницаемость неба, а также его сферичность теоретически доказаны человеком на сто процентов психически здоровым и здравомыслящим. Хотя, сделав это открытие, Хольмарк почувствовал, что кто-то дал ему в руки по дамскому вееру и выдернул из-под ног табуретку — мол, лети. А лететь всегда очень трудно, особенно если не знаешь, как это делается.

Лет десять у Ванзайца ушло только на то, чтобы установить: наблюдаемые им атмосферные явления не являются доселе неизвестным дефектом оптики или же атмосферной аномалией. И когда наконец подтвердилось, что все, что Хольмарк видел в свой телескоп, — не брак, настал черед собственно исследовательской работы.

Налет пыли на участке неба, который наблюдал астроном, принимал всегда одну и ту же очевидную форму. Едва проходил дождь или после долгого заморозка случалась оттепель, а порой — вследствие ураганных ветров пыль с поверхности неба исчезала. Но не проходило и недели, как замкнутые контуры на небе проявлялись снова, когда резко очерченные, когда слегка размытые. Но даже и тогда Ванзайц не доверял оптике, протирал линзы, и только случай подтвердил все его гипотезы. Совсем недавно, увеличив мощность телескопа, Хольмарк решил понаблюдать за Луной. И то, что он увидел, повергло старого астронома в состояние, близкое даже не к клинической смерти, а к вскрытию: по Луне ползали друг за другом три таракана.

Поначалу Хольмарк просто не поверил глазам. Трижды протер окуляры и прочие детали телескопа, но при повторном взгляде на небо видение не исчезло: тараканы нагло продолжали ползать по небесному телу, иногда ненадолго выползая за границу света, но всякий раз возвращаясь обратно.

Конечно, может, это были и не тараканы, а более благородные насекомые, однако от этого Хольмарку легче не становилось. Он бы с радостью отказался от дальнейших исследований, но дело осложнялось тем, что все исследования подошли к своему финалу — формулировке открытия в двух словах, которые нам уже известны.

Паровые фотографии загадочного явления окончательно развеяли сомнения Ванзайца: угольные контуры точь-в-точь повторяли береговую линию всех островов Гулак.

И не только островов, но и материка, и Сэшеа, и Еппонии…

— Как всё это антинаучно, — заметил Мумукин.

— От смерда слышу! — На башку Тургения обрушился подзатыльник. — Это сенсация, и за нее мы огребем за кордоном бабок больше, чем назначит за нашу голову Эм-Си.

Если что-то могло заинтересовать Мумукина больше, чем деньги, — так это их количество.

— Ну чего ты стоишь? — заругался он на Власа. — Тебе же говорят — дуй на Куриллы!

Официант подошел к столику, за которым сидели Касимсоты и Лысюка, но повел себя странно: вместо того чтобы записать заказ, он уселся на свободное место, без любопытства осмотрел всех троих, задержавшись взглядом на декольте Нямни Назуковны.

— У меня для вас две новости, — сообщил он.

— А почему так ма… — Биркель не договорил — во рту у него оказался ствол пистолета.

— Одна хорошая, а другая — плохая, — закончил официант. — С какой начать?

Так как рот Биркеля оказался занят, а Люлик тотчас впал в каталепсию, выбирать пришлось Лысюке.

— Хочу хорошую, — решила она.

— Спешу вас обрадовать — заказ будет выполнен, — широко улыбнулся гость.

Лысюка тоже заулыбалась, и минут пять, если не больше, официант с Лысюкой скалились друг другу.

— Ну? — наконец опомнился странный официант.

— Что? — Лысюка продолжала улыбаться.

— Почему вы меня больше ни о чем не спрашиваете?

— Я стесняюсь. — Лысюка жеманно пожала плечами.

Официант непонимающе заморгал и вынул пистолет из Биркеля.

— Дура, про плохую новость спрашивать надо! — выпалил он.

Тут и Люлик пришел в себя:

— Что там с заказом?

Официант задумчиво пошевелил губами. Затем представился:

— Донт Факми.

Услышав зловещее имя, Касимсоты побледнели, и только Лысюка продолжала щебетать как ни в чем не бывало:

— Как-то неприлично вас назвали. — Она намотала на палец прозрачный локон.

Биркель закатил глаза: сказать такое известному убийце могла только полная дура.

— Плохая новость, — Факми сделал вид, что не обратил на выпад Лысюки никакого внимания, — заключается в том, что Главный заказал вас.

Люлик облегченно вздохнул.

— Ффу, я думал, с «Ботаником» что-то.

— А нас-то за что? — взмолился Биркель. — Что мы такого сделали?

— В том-то и дело, что не сделали. Где камушки?

Касимсоты переглянулись: началось.

— Так их же это… — начал Люлик.

— Их дрищи скоммуниздили! — прервал брата Биркель. — То есть эти… дисконты… Блин, как они называются?

— Это я у вас хотел спросить, — Факми задумчиво раскачивался на стуле, разглядывая коленки Нямни Назуковны. — Скоммуниздили, говорите?

— Не мы! — заорали Касимсоты. — Это Трефаил с Мумукиным!

— Что? — тоже почему-то хором воскликнули Факми с Лысюкой.

— Откуда вы их знаете? — тут же уточнил Донт.

— Нам ли не знать! — вновь взял слово Биркель. — Они же нас в заложники взяли, хотели на «Ботанике» за кордон смотаться!

— Так они что — здесь? — Убийца не мог поверить в собственную удачу.

Биркель замялся.

— Ну не совсем. Они решили утопить пароход и сбежали на шлюпке. А потом шторм начался…

Младший Касимсот, сбиваясь и путаясь в хронологии событий, с грехом пополам изложил версию похищения бриллиантов диссидентами. Но старался он зря.

— Короче, — оборвал Донт Биркеля, — у вас есть выбор: или мы находим Мумукина с Трефаилом и отбираем у них брюлики, или я вас…

Пока убийца разговаривал с контрабандистами, Лысюка не сводила с него глаз. Какой мужчина пропадает!

— Что?! — взревел Люлик. — Обратно? Искать этих дрищей? Да лучше застрели меня прямо здесь — никуда не пойду!

— Тогда я его убью. — Факми ткнул пистолетом в Биркеля.

— Правда? — не поверил Биркель. — Ну стреляй.

Факми подумал немного.

— Ее?

— Да-да, прямо сейчас, — обрадовался Биркель.

— О, нет, только не ее. — Люлик поник. — Ладно, завтра выходим.

— Немедленно, — поправил Донт.

Сестры-близнецы Берта Сигизмундовна и Хрюндигильда Карловна Брудерсдоттер-Сикорские вышли замуж за гейнерала-адюльтера морской кавалерии Че Пая по любви.

Берта любила деньги, а Хрюндя — адъютанта.

Подумать только, как повезло! Горбатились бы и ныне до посинения на номерном заводе в Тунгусске, у конвейера, будто какая-нибудь Лысюка, которая у Хрюнди лифчик сперла, но!.. по брачной разнарядке выдали замуж, и не за кого-нибудь, а за самого министра обороны. Раз в жизни так везет.

Берта часто разговаривала с деньгами, гладила их, изучала через лупу, разрисовывала цветочками, шила им одежку. Хрюндя с адъютантом мужа поступала точно так же, разве что не разговаривала — ну о чем можно говорить с военным? Адъютант терпел, надеялся занять место Хрюнди.

Сам гейнерал странную свою семейку воспринимал стоически. Во-первых, решение о женитьбе он принимал впопыхах и на всякий случай, во-вторых, адъютант ему уже давно не нравился, в-третьих, деньги тоже были старые и некрасивые, ну а в-четвертых, Че надеялся когда-нибудь использовать этот марьяж в политических целях. Сегодня этот день настал.

— Берта, Хрюндя, Евопри, ко мне! — позвал он как можно нежнее, вернувшись домой.

Вся троица тотчас явилась пред светлые очи гейнерала и отдала честь.

Лицо адъютанта при этом сохранило следы помады, а на щеках и лбу к тому же остались нарисованные цветной пастой маргаритки.

— Любите ли вы меня? — Че Пай проникновенно посмотрел в глаза всем троим.

— Так точно! — последовал дружный ответ.

— Нет, я хотел спросить: любите ли вы меня так, как люблю себя я?

— Рады стараться!

— В таком случае, — гейнерал милостиво дозволил Берте и Хрюнде стащить с себя ботфорты, — я прошу вас выполнить совершенно секретное поручение на территории Соседского Союза.

Все трое застонали. Сестрам не хотелось возвращаться в беспросветный смог, а Евопри Васхадиттильстваа, коренной ацетонец, вообще боялся островов Гулак как империи зла.

— Вам необходимо в сжатые сроки отыскать некого Хольмарка Ванзайца, ученого. Его сопровождают два идиота — Трефаил и Мумукин. Идиотов в расход, ученого — ко мне. И учтите — задание сверхсекретное, ни одна живая душа знать не должна.

— Чебаданчик, как же мы их найдем? — жалобно пролепетал адъютант.

— По шуму. Эти двое, судя по досье, никогда не умели держать язык за зубами, шум подымут на весь Архипелаг. Да пошевеливайтесь уже!

— Когда же нам отправляться? — совсем растерялись сестры. — Завтра?

— Немедленно!

И кто бы мог подумать, что Соседский Союз пользуется на материке такой популярностью? Не успел Люлик объявить об отправке «Ботаника», как на пирсе у трапа выстроилась небольшая очередь из желающих посетить острова Гулак. Избавиться от неожиданных пассажиров не удалось. Факми угрозами и уговорами пытался заставить Касимсотов не брать попутчиков на борт, но братья сами чуть не убили Донта — как это можно отказываться от барыша?

Только пароход вышел из территориальных вод Ацетонии, как под лопасти ему едва не попала лодка. В лодке сидел человек с пышной шевелюрой, жидкой бороденкой, одетый в шкуры.

— Куда прешь, деревня?! — заорал Биркель.

— Поганые словеса сплетаешь еси… — последовал ответ.

— Аз есмь… паки… — растерялся Касимсот. Шаманов он откровенно побаивался.

— Что — «паки», пес ты смердячий? — усмехнулся шаман. — Камо глядеши?

Биркель беспомощно замотал головой, ибо ни словечка по-старочукчански не разумел.

— Куда плывете, говорю? — Шаман не стал дожидаться переводчика и заговорил по-человечески.

— До Хоркайдо, вестимо, — вежливо ответил Биркель. — Братан, слышишь, рулит, а я…

— А что, много народу на борту?

— Народу-то много, да два челове… Эй, а тебе зачем?

— С паломничества на родину устремляюсь, не подберете ли скромного служителя культа?

Касимсот задумался. Пассажиров набралось немало, появление еще одного ничего не изменит, но, с другой стороны, Факми волком смотрит, пистолетом угрожает, и не паровой пукалкой, а серьезным «левольвертом».

В конце концов жажда наживы победила:

— Залезай.

Едва шаман с бубном под мышкой поднялся на борт, будто из дыма материализовался убийца.

— Кто это? — потребовал он ответа у Биркеля.

— А это кто? — Шаману тоже показалась любопытной личность Донта Факми.

Не зная, кому первому отвечать, Биркель вновь было заметался, но вовремя взял себя в руки и громко объявил:

— Знакомьтесь. Это — Донт Факми, путешественник из Ацетонии. А это — шаман… — Касимсот вопросительно посмотрел на человека в шкурах.

— Димон Скоряк, — представился шаман.

— Тем хуже для тебя, — пообещал непонятно кому Факми.

— Не понял… — не понял Скоряк.

Но Донт уже не слушал. Биркель, чтобы не усугублять, тоже поспешил ретироваться.

Продвижение на Куриллы затягивалось по той простой причине, что у друзей не оказалось при себе навигационных приборов. Унд Зыпцыхь прекрасно ориентировался только ночью и только после дождя, когда небо хоть немного было видно. Требовался компас, и его, после недельного скитания по Архипелагу, решено было добывать на Хоркайдо.

Между тем Тургений упорно пытался выяснить происхождение Власа.

— Так откуда ты вообще взялся? — Мумукина просто распирало от любопытства.

— С того края света, говорю же. — Влас сердито посмотрел на Тургения, но главного отморозка «Радио Сахарин» уже невозможно было напугать огромным глазом.

— Нет, это все понятно, но откуда?..

— Мумукин, я тебе сейчас глаз высосу, — проснулся дремавший Трефаил.

— Надо же, как ты меня уже достал. Или нет, я лучше… — Сладкое воспоминание о зловещей мести заклятому другу вновь согрело душу Сууркисата.

— Что? — насторожился Мумукин.

— Потом узнаешь. Сначала я отомщу, а потом уже расскажу, чтобы сюрприз был.

— Точно расскажешь?

— Клянусь — тебе первому.

— Спасибо! — Тургений чуть не прослезился. — Эй, Влас, а вот у меня вопрос к тебе — откуда ты вообще?..

— С того края света! — заорали в голос мальчик, астроном и Трефаил…

…Влас пришел оттуда, куда, собственно, вся их компания сейчас и направлялась, — с Курилл. Жалкие островки на краю Архипелага, где сосредоточилась вся угледобывающая промышленность островов Гулак, к своему счастью, были лишены возможности видеть, откуда появился великан, иначе паника неминуемо охватила бы местное население, и без того лишенное радостей жизни. Здесь солнца не видели вообще.

Мальчик не понял, как оказался один в дыму и пыли. По его собственному признанию, он увидел в поле стоящую саму по себе дверь и решил заглянуть, что там, с другой стороны. Тут налетели ветры злые, насколько запомнил Влас, дули они с востока, и сорвали с его головы шапку черного цвета. Шапка унеслась в дверной проем, и Влас, недолго думая, ринулся доставать головной убор, но попал в такую непроглядную черноту и пыль, что отыскать шапку не представлялось уже возможным.

— А что обратно не вернулся? — недоумевал Мумукин.

— Дверь закрылась, темно стало, вот и потерялся.

— Еще бы, — гордо сказал Трефаил. — Ты наверняка на Йопе оказался, там завсегда коптит, как в заднице у шайтан-арбы.

— А что такое шайтан-арба? — незамедлительно последовал вопрос.

— Это так чуреки паровики называют. У них из трубы все время дым валит…

— У чуреков? — обалдел Мумукин.

— Балда, у паровиков. На Йопе самый мощный коксохим, он дымит на весь Гулак.

Тургений оскорбился:

— Уматт коптит не меньше, чем Йоп. Кроме того, островов на Куриллах сколько? Считай — Йоп, Твай, Уматт, Пилятт, Жжошсц, Укко, Беспе, Сты — уже семь. А еще Рули, Нули, Пули, Гули, Дули и, пардон муа за мой хранцузский, Хули. По-любому шапку уже не найти.

На Архипелаг опускались сумерки, пошел мелкий дождик, Ванзайц, пристально всматривающийся вдаль, деликатно кашлянул, прерывая ученую беседу диссидентов:

— На горизонте земля. Если не ошибаюсь, перед нами должен быть Хоркайдо.

— Полный вперед! — приказал Тургений.

Подумав немного, Мумукин продолжил парить мозги спутникам:

— Вообще-то меня беспокоит, что мы там делать будем, на Куриллах-то…

Ну, допустим, подтвердим мы, сам не знаю как, смелую догадку бати и даже, может быть, отправим Власа домой, хотя я к нему уже привык, даже не обращаю внимания, что он такой лоб здоровенный вырос. Но дальше-то что? Нас ведь все равно поймают, и тогда уже без малыша точно кердык наступит. Может, не отпускать его?

Влас, не обращая внимания на зловещую трепотню, полным ходом приближался к острову, а Унд Зыпцихь вдруг всерьез озаботился:

— Кстати, о Власе: куда девать его будем? Он своим видом народ переполошит, под открытым небом тоже нельзя оставлять — простудится.

— А я считаю, что нельзя нам прятать пацана! — заявил Мумукин. — Наше оружие — всеобщая доступность информации.

— Чего это ты только что сказал? — Трефаил поежился на ветру.

— Говорю, если мы ничего от народа скрывать не будем, нам поверят.

— А до сих пор не верили?

— Так мы ничего и не говорили.

— А собираемся?

Мумукин озадаченно посмотрел на Трефаила.

— Я не понял: ты за меня или за Верховный Совет?

Тут уж пришла пора удивляться Сууркисату.

— Ты революцию делать собрался?

— Глупо не воспользоваться тактическим превосходством. Свергнем паразитический режим, демократизируем Гулак до самых Курилл…

— Как ты режим свергать собираешься, когда никто не знает, где Верховный Совет прячется?

— Вот и займем место Верховного Совета где-нибудь в Сан-Перепуге или в том же Тунгусске, объявим себя как-нибудь, например — корпорация МОНСТРЫ…

— Почему так? — удивились все.

— Молодые, Обаятельные, Насаждающие Справедливость Танками Ребята, — расшифровал Тургений.

— А причем здесь Ы? — хмыкнул Хольмарк.

— Чтобы никто не догадался, — уточнил Мумукин.

— И ничего у тебя не получится, — заключил Сууркисат.

— Почему это?

— Потому что танков у тебя нет, вранье получается.

— Это не принципиально, можно Тумаками или Тачками, на худой конец — Твердолобые…

— Последнее — в самую точку, — горячо согласился Трефаил.

— Я знал, что ты меня поддержишь.

— И не подумаю! — рассердился Сууркисат. — Только парламентским путем.

— Ну пойми ты, у нас парламентским путем ситуацию не изменишь, потому что всем на все насрать. Да и нет его у нас, парламента, только Верховный Совет, вечно молодой и вечно пьяный, вот уже… бать, сколько у нас коптит?

— Пятьдесят лет, — ответил Ванзайц.

— Вот именно. И кто в этом виноват?

— Кто?

— Только не я, я тогда еще не родился.

— Ты на батю намекаешь? — Сууркисат насупил брови.

— Ни на кого не намекаю, просто долго так продолжаться не может! Не хочу быть диссидентом, — топнул ногой Мумукин.

— А кем хочешь?

— Хочу быть владычицей морскою!

— Вообще-то приехали уже, — сказал Влас.

Перед путешественниками простирался остров Хоркайдо.

На пароходе творилось что-то непонятное. Пассажиры держались поодиночке, в компании не сбивались, и если имелись среди них пары или даже трио, как, например, какие-то тетки-близняшки в неглиже, сопровождаемые не первой молодости кавалером в банном халате веселенькой расцветки, — то и эти держались особняком, напряженно поглядывая по сторонам. И все непрерывно болтали по мобильникам.

Телефонные трели раздавались то тут, то там, и, казалось, не было на пароходе места, где не притаился бы пассажир с трубкой.

Ситуация изрядно истрепала убийце нервы, ибо работать в толпе он не привык, к тому же и работы никакой пока не было: стой себе на корме да любуйся на пену в кильватерной струе.

Что-то мешало убийце спокойно лицезреть морские пейзажи, и вскоре он понял, что именно: свежий след от удара топором на поручнях и обрубленный фал, болтающийся на лебедке.

— Ах, вы!.. — как громом пораженный таращился Факми на пеньку. — Вы за это ответите! — Донт устремился к капитану — требовать объяснений.

Вокруг мелодично позванивали мобильники.

По пути он едва не сбил с ног Лысюку, спустившуюся с верхней палубы.

— Куда это вы, такой порывистый?

— Не ваше дело! — огрызнулся Факми и тут же пожалел о грубости, потому что Лысюка пребольно пнула его под коленную чашечку.

— Вы хам! — Девица надула губки и пошла прочь, оставив Донта корчиться под трапом.

Перейдя с левого на правый борт, Нямня Назуковна повстречалась с неведомо как оказавшимися на борту в пеньюарах и розовых тапочках Бертой и Хрюндей, старыми товарками по конвейеру.

— Лысюка, ты что здесь делаешь? — завопили обе в голос. — Воровка!

— Я вас не знаю! — Нямня сморщила носик. — Дамочки, сидите спокойно, пока вас за борт не выкинули. А уж кто тут воровки — это разобраться надо. Кто у меня путевку в замуж из шкафчика спер?

— Ненавистная Лысюка! — прошипели близняшки и отвернулись.

— Это я ненавистная?! Да я вас… — В руках Нямни мелькнула тёшша, и дело грозило обернуться кровавым побоищем, если бы не появившийся из недр парохода Люлик.

— Что здесь происходит? — потребовал объяснений капитан.

— Нас терроризируют, — пожаловались сестры. — Она.

Касимсот обглодал глазами предмет своих вожделений и попросил:

— Нямня Назуковна, убедительно прошу вас спрятать орудие.

Не то чтобы Лысюка смутилась, но кувалду действительно убрала.

Инцидент, казалось, был исчерпан, но тут из-за поворота вышел, сильно прихрамывая, Донт Факми.

— Я тебя сейчас убью, — пообещал он Лысюке.

Брудерсдоттер-Сикорские зааплодировали, их поддержал тщедушный мужчинка в халате, но короткий взгляд Нямни накрепко заткнул рты всем троим.

— Кого это? — не понял капитан.

Факми, пылающий жаждой мести, обернулся к Люлику:

— И тебя тоже!

— У тебя пистолетик-то хоть есть? — поинтересовалась Нямня, тоже перейдя на «ты».

Пистолетик у Донта имелся. Факми выхватил ствол, но в это время в штанах убийцы что-то зажужжало и завибрировало.

— Чего это? — Люлик попытался закрыть собой Нямню. Девица не хотела прятаться и с немалым интересом уставилась на вибрирующую выпуклость.

Проклиная заказчика, капитана, Соседский Союз и чуть ли не самого Дью, Факми вытащил из кармана мобильник:

— У аппарата!

— Почему не докладываешь обстановку? — не поздоровался звонивший.

— Какая обстановка, мы только границу пересекли! — возмутился Донт.

— Я тебе деньги плачу, имею право требовать отчет о проделанной работе! — Заказчик, похоже, тоже нервничал. — Ежечасно, если потребуется.

— А если нет?

— То есть? — не понял заказчик.

— Не парьте мне мозги, или я расторгну контракт!

Факми широким замахом отправил телефон за борт, но не успел мобильник достигнуть морской пучины, как раздался выстрел, и аппарат разлетелся мелкими брызгами.

Близняшки вновь захлопали в ладоши, но мужчинка в халате торопливо спрятал свой телефон в карман и сделал вид, будто ничего не видел.

— Между прочим, — заметил Касимсот, — несанкционированное применение оружия может расцениваться как попытка пиратского захвата судна.

— Вы меня обманули! — вскричал Факми.

— Когда? — Брови капитана улетели под козырек.

— Повторите, как сбежали Трефаил с Мумукиным?

— Ну… — замялся Люлик. — Спустили шлюпку на воду, обрубили фал — и сбежали.

— Как, по-вашему, можно обрубить фал, находясь в шлюпке, когда след от топора на поручнях?

Люлик снял фуражку и почесал затылок:

— Вообще-то у Мумукина такие длинные руки…

— Что? — возмутилась Лысюка. — Это у Тургения длинные руки? Да они у него короткие вовсе!

— А? — усмехнулся Факми, глядя на растерянного Люлика. — Бабу-то не проведешь, баба — она сердцем чует.

— Я тебе не баба! — Нямня с чувством отдавила убийце ногу.

Тот взвыл и хотел было выстрелить, но удара кувалдой по стволу вполне хватило, чтобы пистолет красиво улетел в море и сказал там «буль». В полном недоумении Донт долго пялился вслед оружию, потом оглянулся на Лысюку, перевел взгляд на Люлика.

— Ты что, совсем дура, что ли? Как теперь доставать? — только и мог сказать убийца.

Не то чтобы очень опасались лишних глаз — малыш выбрал берег побезлюднее, — но как минимум один соглядатай все же имелся. Влас клялся, будто чувствует чей-то взгляд, поэтому на сушу выбрались в кромешной тьме.

— Блин, мы по такой темноте все ноги себе переломаем! — ругался Мумукин.

— Интересно, как это у нас получится, — задумался Сууркисат, — если мы едем верхом на малыше?

— Легко, — объяснил Тургений. — Он споткнется, упадет, мы полетим вверх тормашками и сломаем шеи.

— Ты говорил про ноги, — поправил Влас.

— Не ори на меня! — обиделся Мумукин. — Куда мы сейчас, когда не зги не видно?

— Никуда. Всем стоять на месте, не то стрелять буду.

— Очень смешно, — пробубнил Трефаил.

— Я сказал — стоять! — повторился требовательный голос.

Голос не был громким. Он обладал такими характеристиками, что «громкий» — это жалкий эвфемизм. Говоривший обладал легкими оперного певца, глоткой парового матюгальника и апломбом вертухая: ослушаться казалось кощунством. Влас встал как вкопанный.

— Везете ли вы товар, не указанный в декларации?

— Нет, — хором ответили диссиденты и Хольмарк с мальчиком.

— Утром проверю, — пообещал невидимый страж. — Всем спать немедленно!

Мальчик послушно опустился на землю, улегся ничком и действительно заснул.

— Я не понял, кто это тут раскомандовался? — полез в бутылку Мумукин, но Трефаил треснул товарища по затылку, поэтому пришлось согласиться. — Ладно, завтра посмотрим.

Утро началось весело. Сначала заорал Влас: в пальцы ему кто-то вставил сухие ветки и поджег их. Потом оказалось, что все четверо оказались вымазаны чем-то белым и липким, по вкусу и запаху идентифицированным как зубная паста. К тому же неизвестный шутник связал кеды Трефаила с мумукинскими кроссовками, и приятели долго не могли разобраться, почему Тургений падает, едва Сууркисат пытается сделать шаг, а разобравшись, едва не начистили друг другу личики, потому что Трефаил твердо уверовал, что шнурки связал Тургений, а Мумукин утверждал, что не делал этого, потому что спал.

Больше всех повезло астроному: его бороду кто-то заплел такими невообразимыми косичками, что распутать волосы не представлялось уже возможным.

— Где эта сволочь? — кипятился Тургений. — Где этот подонок, который тут выступал вчера? Я ему глаз высосу!

— Тихо! — приказал Влас.

— Какого хрена?!

— Цыц, говорю! — рассердился великан, и Мумукин нехотя замолчал.

Сквозь плеск волн доносился какой-то звук.

— Что это? — испуганно посмотрел на попутчиков Хольмарк. — Кто-то сопит в моей бороде!

Ничтоже сумняшеся Трефаил со словами «я тебя сейчас…» ухватил старика за бороду.

— Не бей батю! — Тургений бросился спасать астронома, но Влас ухватил его за шиворот и не дал потасовке начаться.

Меж тем Сууркисат и не думал бить Ванзайца. Удерживая бороду, Трефаил запустил в нее пальцы.

Тотчас вчерашний громовой голос потребовал:

— Руки прочь! Не нарушайте мою приватность!

Мумукин, которого Влас продолжал держать за шкирку, перестал трепыхаться и озадаченно поскреб затылок.

— Только говорящих вшей нам не хватало.

— Сам ты вошь! — обиделся голос, и Трефаил вытащил на свет крохотного — высотой со средний палец — рыжего человечка в пятнистом костюме.

— Прохердей Громыхайло, эсквайр, — отрекомендовался человечек, которого Сууркисат брезгливо держал двумя пальчиками.

— Кто-кто? Экс… крэкс… пэкс… — Мумукин, точно так же удерживаемый указательным и большим пальцами великана, вновь начал дергаться. — Малыш, отпусти.

— Драться не будешь? — насторожился Влас.

— Разве что самую малость, не до смерти, — пообещал Тургений.

Ощутив под ногами землю, он подошел к Трефаилу и попытался потрогать пленника, дабы убедиться в его реальности. Но не тут-то было: Громыхайло извернулся и цапнул Мумукина аж до крови.

— Ауй-йа! — заплясал мятежный диктор, размахивая прокушенным пальцем.

— Вот сволочь… — удивился Сууркисат.

— Не сволочь, а западло, — поправил человечек.

— А какая разница?

Прохердей подумал и согласился:

— Действительно, никакой.

Под угрозой немедленной расправы Громыхайле пришлось расплетать бороду астронома. Батя фыркал, ругался на старочукчанском и вообще выказывал явное неудовольствие контактом с человечком. Пока Прохердей возился, Трефаил вел допрос:

— До ближайшего населенного пункта далеко?

— Ты дурак, что ли? — пыхтел рыжий. — Прикинь разницу в росте: ты шаг сделаешь, а я — двадцать.

Логика в словах Громыхайлы присутствовала, но Трефаил почему-то не поверил.

— Ты хочешь сказать, что за все время пребывания на Хоркайдо ни разу не заглянул туда? — Сууркисат ткнул перстом на горизонт, где яростно дымил какой-то населенный пункт.

— Да я только вчера здесь оказался.

— А там?

— А там позавчера… — Прохердей еще немного покряхтел и вылез из бороды. — Готово!

Теперь борода топорщилась во все стороны и напоминала изрядно потрепанный жизнью ершик для чистки унитаза.

— Эй, верзила, руку подай! — потребовал Громыхайло.

Сууркисат протянул руку, но в этот момент карлик прыгнул куда-то вбок, а между ладонью Трефаила и бородой астронома образовалась электрическая дуга, грохнуло — и у жертв коварного карлика вырвалось:

— …!..!..!!!!

Откуда-то издалека до них донеслось:

— Сами такие!

Мумукин порывался уже броситься в погоню за подонком, но Влас прошептал:

— Тихо! Я его вижу. Быстро бегает, гад. Что-нибудь острое есть?

Трефаил не мог ответить — его контузило. По той же причине молчал и Унд Зыпцихь. Мумукин яростно шарил по карманам, но единственное, что нашел, — это значок «Передовик производства». В бессильной злобе он выбросил проклятую безделушку, и тут же раздался крик боли и удивления.

— Дядя, ты ему ногу проткнул. — Великан от восторга разве что не прыгал. — Ты его тоже заметил?

— Кого?

— Ну этого… экскаватора!

— Эсквайра, неуч, — донеслось издалека.

— Я что, попал? — недоверчиво поежился Тургений.

— Да ты вообще попал, падла! Я тебя достану, на хлястики порву! — орал Громыхайло.

— Где он? — пришел в себя Трефаил.

— Там, — хором ответили Мумукин и Влас.

Сууркисат решительно направился в ту сторону, куда указали спутники.

— Что он там бормочет? — не понял Тургений.

Влас прислушался:

— Да все слово какое-то повторяет…

— Какое?

— Геноцид. А что это?

За всеми треволнениями мы как-то выпустили из виду, что же изменилось в жизни Архипелага после роковой передачи.

Казалось бы — ну чему тут меняться: кто в наши дни слушает паровое радио? Жалкие единицы.

Именно эти жалкие единицы разнесли слух об эпохальной оговорке по всему Сахарину за какой-то час. Опасаясь что-либо предпринимать без санкции Эм-Си Кафки, Худойназар Лиффчинг не удосужился дать в следующем выпуске новостей опровержение слов Мумукина, что послужило для сотрудников радио не самым лучшим примером: Ле Витан, втайне завидовавший успеху Тургения, взял да и повторил его слова в следующем эфире. Реакции со стороны властей не последовало никакой, ибо все силы комитета общественного трудоустройства были брошены на поимку диссидентов.

Ле Витана слушал уже весь Сахарин, потому что после распространенных слухов обыватели прильнули ушами к паровым коммуникациям в надежде еще раз услышать вожделенные слова о родном государстве. И слова эти повторились.

И повторялись уже не переставая. Ле Витан даже позволил себе зачитать в прямом эфире очередной выпуск «Чукчанской правды», что повлекло за собой лавину народной благодарности.

В воздухе запахло свободой. И весть эта летела с острова на остров быстрей, чем об этом мог мечтать Мумукин.

Единственное, что казалось странным Худойназару Лиффчингу, — почему Эм-Си не выходит на связь? Худойназар несколько раз звонил шефу КОТа, но получал неизменный ответ: «Моя нет. Стучать после звуковой сигнал». Не то чтобы редактору так хотелось настучать на вольные настроения, но длительное попустительство комитетчиков настораживало. Не могло не тревожить и общее равнодушие Президиума: казалось, Верховный Совет вымер всем составом. С одной стороны, это не могло не радовать, а с другой — если Президиум не врезал дуба, значит, он что-то задумал, а чем эти задумки оборачиваются, все прекрасно помнят. Пятьдесят лет назад вон решили экономить энергоносители, все, кроме угля, и чем это обернулось? Ни вздохнуть, ни, пардон муа, воздух испортить — все давно испорчено. Кстати…

Лиффчинг выглянул в окно. Так и есть — ни одна труба не дымит. Никто работать не желает! Еще раз безрезультатно набрав номер, Худойназар сдался — и покинул рабочее место. Хотелось ничего не делать.

Вопреки опасениям Лиффчинга, Президиум не вымер, но состояние, в которое он погрузился, можно было смело называть предсмертным.

Все, от министра денег до Большого Папы, хотели иметь твердое небо единолично, ибо если большую власть можно делить, то абсолютная власть может принадлежать только одному. Все сидели по кабинетам неприметной конторы «Угольтранс» на скромной улочке на окраине Перепаловска-Взрывчатского, и названивали своим агентам, загрузившимся на «Ботаник».

Признаться, многим членам Президиума давненько поднадоело высасывать и без того высосанные ресурсы Архипелага. Это было уже неинтересно.

Соседский Союз перестал приносить доход год или полтора назад, и давно пора было оставить его в покое и отдать на разграбление чуреку Кафке, но Хэдэншолдэрс, зараза, имел какой-то интерес, и всем хотелось разузнать, какой именно.

Хэдэншолдэрс объединил острова десять лет назад твердой рукой наемной армии под руководством Че Пая и декларировал паровой парадиз. Суть этой политической системы состояла в отказе от иной энергии, кроме паровой тяги. Ну еще бы — угля в недрах Архипелага оказалось более, чем достаточно. Предостаточно также имелось и нефти, и газа, и прочих полезных ископаемых, но на все это быстренько наложил лапу Президиум, и за каких-то десять лет непрерывного сбыта иных энергоносителей, кроме угля, на островах не осталось. Зато на деньги, полученные Президиумом, можно было купить Сэшеа, Еппонию и Врапейское содружество сразу. Правительство Соседского Союза никогда не бывало на островах Гулак и даже не собиралось. Единственный, кто до сих пор держал страну в страхе и повиновении и регулярно посещал то один остров, то другой, — это покойный ныне Эм-Си. Простодушный шеф Комитета Общественного Трудоустройства полагал, что он незаменим — и просчитался.

Как покажет история, просчитался не он один.

Однако самым странным в период парового парадиза оказалось то, что время на Архипелаге ускорилось, и если во всем остальном мире прошло десять лет, то Гулак за это время прошел путь в полвека.

Погрузившись во тьму каменноугольного периода, Архипелаг будто ускорился. Научно-техническая революция (потому как иных не разрешалось) скакнула настолько, что в Соседском Союзе появилось не только паровое радио, но и паровое же телевидение, и даже глобальная компьютерная сеть «Тырим, нет?», и паролёты, и, как уже упоминалось, паровые типа организмы (сокращенно — парторги), которых взяла на вооружение МЕНТУРА.

Этот фактор членами Президиума не учитывался. И если раньше за событиями на Гулак следил Кафка и все текло своим чередом, то теперь, когда счет пошел на часы и даже минуты реального времени, уследить за течением времени в Соседском Союзе уже не представлялось возможным. Началась цепная реакция.

Истреблению народов помешал Влас. Едва Трефаил занес ногу над раненым Прохердеем, великан подхватил его и засунул к себе в карман.

— Малыш, отпусти меня! — кипятился Сууркисат. — Я ж тебя первым на куски рвать начну! Свободу!

— Нет уж, дяденька, маленьких обижать нельзя.

— Это кто здесь маленький? — заорал Громыхайло.

Кто знает, может, мальчик бы и поспособствовал последующему искоренению крохотных заподлянцев, но перепалку прекратил Унд Зыпцыхь:

— Я думаю, мы разрешим эту проблему позже, а пока нам требуется компас.

Карлика сняли с булавки и взяли с собой, несмотря на его яростное сопротивление.

В городке, куда вошли путешественники, царили хаос и разруха. Люди шатались по улицам, обезумевшие и потерянные, потому что все, что могло сгореть, уже догорало, а что сгореть не могло, оказалось сломанным и покореженным.

— Эй, человек, у вас тут что, карательная экспедиция была? — свистнул какого-то более или менее вменяемого мужика Мумукин.

Человек посмотрел на Тургения, а потом побежал куда-то прочь, утратив остатки разума.

— Псих, — обиделся Мумукин.

— Это он меня испугался, — повинился Влас. — Говорил я, что мне лучше не идти…

— А куда тебя девать? — рассердился Тургений. — Опять заблудишься.

— Хватит болтать! — оборвал их Трефаил. — Малыш, поймай вон тех двух чуваков.

Взгляды путешественников устремились куда-то вниз, где два деда методично, не отвлекаясь на окружающую разруху, наливались чем-то из маленькой бутылки.

— Ну что, отцы? Бухаем? — галантно осведомился Мумукин, когда великан приподнял забалдевших «отцов» над мостовой.

— Ну да, бухаем, — согласились «отцы». Очевидно, в бутылке содержалось лекарство от страха, ибо великан их ничуть не смутил. — Но делиться не будем, самим мало.

Прохердей в кармане Мумукина противно захихикал. Деды побледнели:

— Опять вернулся!

— Кто? — не поняли путешественники.

— Да этот… как его… Уотергейт… Полтергейст…

— Прохердей? — осенило Сууркисата.

— Точно! Ночью сегодня носился по всему городу, все перевернул вверх дном. Ну вы сами же видите. Мы-то думали, что это ночной дух, а он, оказывается, и днем летает…

Трефаил не слушал. Он злобно ухмыльнулся, а потом попросил Власа вернуть дедов в исходную позицию.

— Ты чего, Трефаил? — насторожился Тургений.

— Ну-ка, доставай этого недоноска.

Ловко вытряхнув упирающегося Громыхайлу наружу, Мумукин преданно посмотрел на товарища:

— Слушаю, повелитель.

— Э, мужики, вы чего? — растерялся Прохердей.

— Говоришь, не бывал здесь? Мумукин, повелеваю: отдай презренного карлика на растерзание толпе.

Тургений усомнился:

— Не получится. Они не поверят, что коротышка мог натворить все это в одиночку. Они скорее нас заподозрят.

— Тогда оторви ему голову.

— С удовольствием!

— Стойте! — заорал Громыхайло. — Жалкие инфантильные людишки! Я найду вам глобус!

— Это что еще за хрень?

— Это объемная карта мира, идиоты! — продолжал истерику карлик.

— Сам идиот! — огрызнулся Трефаил. — На кой хрен нам объемная карта мира?

— Вы же сами говорили…

— Мы компас ищем, а не какой-то глобус. Блин, слово какое-то шарообразное.

Влас деликатно кашлянул.

— Будь здоров, — сказал Мумукин.

— Мне кажется, нас окружили, — перевел кашель Хольмарк.

Мумукин с Трефаилом огляделись. Хаотическое движение в городе прекратилось. Казалось, все население только и ждало, когда появятся наши герои.

— У них в руках камни, я правильно понял? — краешком рта спросил Мумукин.

— Угу. А сзади видишь фигню? Это ядерная пушка.

— Это которая с большими ядрами?

— С охренительно большими!

Мумукин сдавил в кулаке Прохердея.

— Конан-разрушитель хренов. Все порушил, а пушку оставил.

— Откуда я знал, что это пушка? — прохрипел пленник. — Я думал — старая котельная.

— Чем тебе думать, у тебя голова меньше наперстка!

Впрочем, долго ругаться не имело смысла, ибо предстояло куда более важное занятие — спасти шкуры.

— Мумукин, ты — золотые гланды всего Архипелага, — соврал Трефаил. — Наша жизнь — на кончике твоего языка. Если ты не уболтаешь аборигенов — они нас уроют.

— А поцеловать?

— Не надо. Тебя на всех не хватит. Не томи публику, говори давай.

И Мумукин дал:

— Доброе утро, Хоркайдо. Говорит и показывает экспериментальный вещательный канал «Гониво»… простите, «Огниво». Тема сегодняшнего выпуска — СПИД. О синдроме, приобретенном интимными делами, известно с незапамятных времен…

Дальше пошло действительно гониво. Унд Зыпцихь хоть и успел за время путешествия немного привыкнуть к болтовне Тургения, все же побледнел и болезненно задергался, когда «золотые гланды» гнали полную бессмыслицу в прямом эфире уже десять минут, а Громыхайло тихонько спросил у Трефаила:

— Ты где раскопал этот патефон?

— Молчи, сволочь!

Польщенный, рыжий замолк.

— …и потому нам нужен компас, — закончил вещать Мумукин.

Туземцы счастливо захлопали — очевидно, они уже не ожидали уйти живыми, и проявленный оратором гуманизм впечатлил их до слез.

— Перед вами выступал повсеместно полюбившийся публике Тургений Мумукин!

После реплики Трефаила все смолкли, и теперь в глазах народа читалась не благодарность, но священный трепет.

— А кто из вас будет Трихопол? — спросил мужик в кальсонах и остроконечных туфлях на босу ногу.

— Я вообще-то Трефаил… — поправил Сууркисат.

— Но ход ваших мыслей мне нравится, — похвалил мужика Тургений.

Толпа взорвалась овациями и ликующим свистом.

Часть четвертая. Кульминация и развязка

Экипаж и пассажиров парохода «Ботаник» разрывали внутренние противоречия. Одним хотелось обратно в Перепаловск, другим — выполнить задание, Люлику хотелось Лысюку, а Лысюка требовала объяснений. Опасаясь бунта на корабле, капитан Касимсот отважился вскрыть карты и начистоту выложил историю исчезновения дилетантов… то есть диссидентов.

— Тургений! — зарыдала Нямня, услыхав про судьбу кумира.

— Брюлики… — вздохнул Биркель.

— Идиоты! — проскрежетал зубами Донт. — Где мы будем искать этих уродов? Кругом вода!

Напрасно Евопри Васхадиттильстваа пытался закрыть рот своей спутнице.

— Чебаданчик говорил, что они такие шумные, что сами себя обнаружат, — ляпнула Берта Сигизмундовна…

— Кто говорил? — обалдели Касимсоты в один голос.

— Че Бадан Пай. Вы что, министра обороны не знаете?

— Ну не то чтобы знакомы… — смутился Биркель.

— Какого-такого вы на пароходе делаете? — не понял капитан. — Вы что, в Ацетонии в отпуске были?

— Мы жили там, — оскорбилась Хрюндя. — В десятиэтажном дворце.

— Какой дворец? Вы что несете? Чтобы министр обороны жил во враждебном государстве? — Возмущению Люлика не было предела: как любой контрабандист, он считал себя патриотом. — Вы еще скажите, что весь Верховный Совет…

Тут старшего Касимсота поразила ужасная догадка:

— Вы это с ним по мобильному общались?

— Нет, — простонал Евопри.

— Да, — сказали сестры.

В следующее мгновение Люлик уже свистал всех наверх, а еще через минуту команда, не стесняясь в выражениях и средствах воздействия, изымала у пассажиров средства связи, и таковых, включая резервные, набралось более сорока штук.

— За борт! — приказал капитан.

— Зело отмщен будешь, пес смердячий, — пообещал Димон Скоряк, эмиссар самого Распута.

— От смерда слышу, — ответил Люлик.

По всему выходило, что бунт на корабле все же произошел, да не просто бунт, а открытое антиправительственное выступление.

— Капитан, Хоркайдо на носу! — доложил штурман.

— Им же хуже, — глубокомысленно промолвил Касимсот.

Трудно сказать, кого он имел в виду.

— Обалдеть, я — герой революции! — Мумукин самодовольно ухмыльнулся.

— Не ты, а мы.

— Я знаменитость.

— Не ты, а мы.

— Что ты пристал! — возмутился Тургений. — Твое дело маленькое — кидай себе уголь в топку и кидай. А я глаголом жгу сердца людей.

— Жжет он, поглядите на него, — лениво огрызнулся Трефаил.

Его не особенно волновала мирская слава. Больше всего Сууркисата занимал знакомый пароход, отчего-то прекрасно просматривающийся на таком расстоянии…

— Бать, — не прекращая таращиться в морскую даль, спросил Трефаил, — ты ничего необычного не замечаешь?

Ванзайц ответил не сразу. Он пытался что-то втемяшить пленному карлику, и бог знает, каких усилий ему стоило не надрать бестолочи задницу.

— Тупица, где ты видел компас с одной стрелкой?! Ну ладно, покажет он тебе, где Север, а Южный полюс где?! А? Может, с другой стороны?

А Западный, а Восточный полюса?!

— Да ты чего на меня орешь, пень старый?! Пользуйся, пожалуйста.

Идиотская у вас страна: глобуса нет, зато у компаса четыре стрелки, — фыркнул Прохердей.

— Батя, — еще раз позвал Сууркисат. — Оторвись от дебатов, посмотри на мир свежим оком.

Продолжая фыркать и брызгать слюной, астроном осмотрелся. Кругом, как и положено, море. Пара дней ушла на то, чтобы обойти все населенные пункты Хоркайдо с радостной вестью, что Мумукин и Трефаил живы и продолжают бороться с ненавистным паровым режимом. Потом лидеры восстания попросили компас и отправились «нести мир и свободу на Куриллы». Унд Зыпцыхь не менее часа искал направление, совмещая стрелки строптивого прибора по всем четырем полюсам, а потом велел идти «вон туда»…

— По-моему, дымит пароход, — сообщил старик после непродолжительной рекогносцировки.

— А, по-твоему, сколько до него миль?

— Ну никак не меньше десяти…

— Чего? — не поверил Мумукин. — Когда это на Архипелаге дальше одной мили видимость была?

— Вот именно, — в кои то веки согласился Трефаил с товарищем. — И самое главное — небо странного цвета.

Все посмотрели вверх. Сквозь мутный, но уже негустой смог просачивалась голубизна.

— Какой-то неприличный оттенок, — заметил Тургений.

— Почему? — удивились Громыхайло и Влас.

— Потому что… — Мумукин задумался. — Потому что вы дураки и ни хрена не понимаете. Э, Трефаил, а пароход-то знакомый!

— Нас потеряли, собаки сутулые, — Трефаил потер руки. — Алмазы, поди, ищут.

— А вы, идиоты, всем растрендели, что на Куриллы торопитесь! — заржал Прохердей.

Мумукин посмотрел на Трефаила:

— Нас не догонят?

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Малыш, может, потопить эту посудину?

— Там же люди!

— Там Лысюка! — обрадовался Мумукин. — Топить будем медленно.

— Лысюка? — задумался Трефаил. На Нямню у него были другие планы. — Отставить топить пароход. Давай-ка быстренько на Куриллы.

Мумукин недовольно фыркнул:

— С каких это пор ты заделался гуманистом?

— Гуманизм? — задумался Сууркисат. — Нет, никакого гуманизма. Ты даже не представляешь, зачем она мне нужна.

Напрасно Тургений клянчил и умолял товарища рассказать о планах на Нямню — тот был непреклонен.

— Сюрприз будет! — вот и все, что удалось выяснить.

Вальдемар Некрасович подозревал.

При общем наплевательском отношении ко всему, что творится на островах, маленький, но очень ценный секрет Большого Папы мог храниться сколь угодно долго, но чей-то длинный язык будто слизнул здание, любовно выстроенное Хэдэншолдэрсом. Кто бы мог догадаться, что на Сахарине живут такие имбецилы, как Мумукин и его дружок Трефаил?..

…Разумеется, избавляться от Кафки было чрезмерным расточительством: ну кто еще так знает эту ублюдочную страну? Но именно это и являлось главной угрозой Папе: не будь Эм-Си такой дурак, он бы сам нашел и твердое небо, и, главное, вышел на брюлики.

Когда оказалось, что, кроме угля, никаких полезных ископаемых на территории Гулак не осталось, Вальдемар совсем уж было собрался распустить Верховный Совет, как вдруг Бербер Лавриков, предшественник Кафки, доложил, что на Куриллах, в угольном бассейне острова Хули, обнаружились несметные залежи алмазов. То есть настолько большие, что чем больше берешь, тем больше становится.

Лаврикова и прочих проинформированных пришлось спешно ликвидировать, а на добычу и вывоз брюликов (в том-то и прелесть, что алмазы даже огранять не пришлось, уже обработанные в породе лежали, да такой чудной огранки — пирамидкой!) Папа кинул нанятых через третье лицо контрабандистов Касимсотов. Всего-то делов — раз в месяц заглянуть в заброшенную штольню, нагрести мешочек камушков — и в Ацетонию переправить.

Те и переправляли. Что-то, конечно, в их карманах оседало, но и услуга не из дешевых.

И вот теперь Большой Папа подозревал, что кидают его все. И не просто все, а ВСЕ! Даже исключительно толерантный Донт Факми, которому Вальдемар платил не в пример больше, чем всему Верховному Совету.

И все-таки… Хэдэншолдэрс чувствовал себя гением. Иметь целую страну, пусть и такую ублюдочную, как Соседский Союз, — это вам не каждый сможет. Ничего, и не таких обламывали. Хочешь, чтобы все было сделано как следует — сделай это сам. Пора в дорогу.

Твердое небо может принадлежать лишь одному человеку. И вы его знаете.

— Вам ничего не кажется? — Люлик посмотрел на спутников.

— Мы скоро прибудем? — нетерпеливо приплясывали на мостике сестры.

Что ни говори, а они соскучились по родине. — Соседский Союз скоро?

— А это вам что на носу, Еппония, что ли? — психанул Биркель. — Хоркайдо уже!

Сестры не поверили.

— А где смог? Смога не видно!

— О! — капитан задрал к небу указательный палец.

Большинство пассажиров не вникло в суть проблемы. Зато Биркель разорялся почем зря:

— Вот уроды! Ни хрена не хотят работать.

— Что случилось? — не понял Факми.

Лысюка объяснила, что Архипелаг Гулак с давних пор славился знатным каменноугольным туманом, настолько густым, что порой люди терялись в смоге без вести. А теперь — посмотрите направо, посмотрите налево — тумана нет не то что каменноугольного, но и вообще никакого.

— И что сие значит? — Донт, похоже, не на шутку затупил.

— Это значит, что все фабрики, заводы и вообще всё на Архипелаге перестало работать. Ни одна сволочь на работу не вышла.

Правда, в голосе Нямни угадывался скорее восторг, чем возмущение.

Такого массированного гражданского неповиновения она не видела ни разу в жизни, было чем восхититься.

Но самое главное — она, несмотря на патологическую глупость, как-то сумела понять, что причиной всеобщей забастовки был Мумукин.

— Любимый… — прошептала Лысюка в сладкой истоме.

— Кто? — в один голос спросили Люлик и Факми.

— Не вы.

В порту творилось что-то несусветное. Там волновалась толпа с красными тряпками, на которых что-то было написано.

Биркель посмотрел в бинокль — и не поверил глазам.

— Одно из двух: или тут все с катушек съехали, или мы на верном пути.

— Дай сюда. — Капитан отобрал у брата оптику и воззрился на встречающих.

Сначала он ничего не понял. Народ на берегу радовался, махал руками, в воздух взлетали шапки и чепчики, кумач весело полоскался на ветру…

А потом Люлик обратил внимание на текст транспарантов.

«МИР! ТРУД! МАЙ!» «ИЮНЬ, ИЮЛЬ, АВГУСТ!» «ЯНКИ, УБИРАЙТЕСЬ ДОМОЙ!»

«ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ!» «КОСИ И ЗАБИВАЙ!» «СПАСИБОЧКИ!» «СОСИ БЕНЗИН!» «ВЕРНОЙ ДОРОГОЙ ИДЕТЕ, ТОВАРИЩИ!»


Подобного бреда старший Касимсот еще не встречал. То есть, конечно, жизнь в Соседском Союзе нельзя назвать образцом здравого смысла, но не настолько же!..

— Им тут что: голову напекло? — спросил капитан.

— Ты еще левее возьми, — посоветовал Биркель.

Люлик взял. На огромном куске фанеры кривыми буквами было написано:

«МУМУКИН, ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЙ!»

В это время на корме возопил Димон Скоряк:

— Верую! Верую!

На вопль обернулся младший Касимсот.

— Люлик, — деревянным голосом окликнул он брата, — они не встречают, они провожают.

— Кого?

— Его.

Капитан оторвался от окуляров и глянул в противоположную сторону.

Там на горизонте виднелся огромный человек, и море было ему лишь по пояс.

— Это Бог! Я нашел Его, — прошептал Донт. — Давайте за ним.

— Ты совсем рехнулся? — Биркель в испуге поглядел на Факми. — Он нас потопит. В лучшем случае.

— Верую!

Донт поморщился — голос у паладина сладкозвучием не отличался. Он смотрел, как за линией горизонта скрывается бог Дью, которого он неоднократно «делал», и чем дальше удалялся великан, тем меньше хотелось убийце кого-то преследовать и вообще кому-то служить.

— Убью этих двоих — и всё, ухожу в отставку.

Присутствующие напряглись: многие держались попарно, и далеко не все знали, кого собирался лишить жизни красивый ацетонец.

Касимсоты, например, знали, что убивать Факми собирался Мумукина с Трефаилом, но даже они поежились.

Спустя час карательная экспедиция высадилась на Хоркайдо.

Собственно, где именно находится дверь, через которую в Соседский Союз попали великан и карлик, стало ясно сразу же, как только диссиденты достигли Курилльских островов. На расчистившемся небе явственно проступал контур дверного проема, размером как раз под Власа.

Сложность заключалась в том, что остров Укко оказался обнесен по периметру внушительной стеной, а по периметру стены дымили крупнокалиберные орудия.

— Как мы туда попадем? — бился в истерике Мумукин. — Военным про гиганта мысли и отцов демократии не скажешь, им документы нужны.

— Можно тайком подобраться, — предложил Влас.

— Как? — взрослые открыли рты.

— Тайком, — смутился великан. — На цыпочках.

— Незаметно? — уточнил Трефаил. — Сзади?

Мальчик кивнул:

— Я даже сам могу, если вам трудно.

— Нельзя, — покачал головой Сууркисат. — Мал еще.

— Это он-то мал? — продолжал причитать Тургений. — Если малыша заметят со стены, начнется третья мировая война.

Астроном пошевелил губами, подсчитывая что-то в уме, а потом робко спросил:

— Простите, а первые две когда имели место быть?

— Никогда, — признался Мумукин. — Но когда военные увидят мальчишку, они об этом забудут.

— Как же они его увидят? Мальчик ведь сказал — незаметно, — растерялся ученый.

— Батя, ты на него внимательно посмотри — тебя ничего не смущает? — возмутился Тургений.

Хольмарк оглядел подростка.

— Уши грязные? — догадался он.

Мумукин вознес руки к небу:

— И этому человеку я обещал премию…

Спор прервал Трефаил:

— Ша, слово предоставляется гиганту мысли.

Тургений пытался оспорить звание, да и Прохердей со своей манией величия не прочь был присвоить титул, но Сууркисат красноречиво кивнул на водное пространство, и оппоненты обратились в слух.

— У нас есть два варианта дальнейших действий: либо мы идем открыто и провоцируем вооруженные силы на боевые действия, либо совершаем партизанский рейд по тылам условного противника. Оба варианта одинаково неприемлемы, поэтому предлагаю третий: идти открыто, но ночью, когда нас не будет видно.

— Гениально, — съязвил Громыхайло. — Вы умны, как моя пятка.

Но умное слово «геноцид» быстро успокоило Прохердея.

Ночи дожидались на соседнем островке, который и названия-то не имел.

Влас допытывался, почему острова назвали Курилльскими, и в конце концов Ванзайц объяснил пытливому отроку, что вулканическая активность в этом районе некогда была крайне высока, и острова, которые, по сути, являются вулканами, до сих пор выпускают время от времени клубы дыма, будто курят. Как бы в подтверждение лекции, остров вычихнул высоченный фонтан сажи, земля под ногами дрогнула, и путешественники спешно убрались прочь.

— Теперь Еппонии не поздоровится, — потер руки Мумукин.

— Почему? — удивился Влас.

Последовала короткая лекция о цунами, которые случаются в Еппонии, едва чихнет какой-нибудь курилльский остров. Мальчик только головой покачал — злорадства Тургения он не понимал и не разделял. Он сказал, что плохо радоваться чужой беде. На это Прохердей ехидно прокряхтел:

— Ой-ой, какие мы нежные! — И тут же огреб щелбан от Мумукина, которому стало стыдно за его недостойное поведение.

Наконец стемнело, и диссиденты… вернее, уже диверсанты, при поддержке тяжелой пехоты в лице великана, полезли на стену. В куполе неба ярко светился прямоугольник двери: очевидно, с той стороны был день. Влас двигался на удивление тихо и мягко, и, возможно, никто бы его не заметил, но в тот момент Громыхайло опять сподличал:

— Ни хрена себе ворота! — восхитился он.

— Стой, кто идет? — испуганно пискнул часовой.

Мумукин закрыл глаза, Хольмарк попытался влезть в ухо Власу, мальчик растерянно сел: одна нога снаружи крепости, другая — внутри, и только Трефаил сохранил присутствие духа:

— Здорово живешь, служивый. Где тут у вас продовольственный склад?

— Что ты несешь, еппонский бог?! — зашипел на товарища Тургений, но Трефаил лишь отмахнулся.

— Руки вверх! — щелкнул клапан затвора.

У Мумукина на лбу выступила испарина. Он-то помнил, что примерно в этом месте находилась паровая зенитка. Сейчас как жахнут вслепую.

— Брат помирает, ухи просит… — не унимался Сууркисат.

— Чего? — Голос насторожился.

— А что я сказал? — удивился Трефаил.

— Про брата, про уху, — напомнил служивый.

— А, ну да… Просит, понимаешь… помирает потому что.

— А при чем тут склад? — В темноте щелкнул клапан парового ружья.

— Умираю, есть хочу! — заревел Влас. Он понял, что надо валять дурака вместе с Трефаилом, или дело кончится плохо.

Чиркнула спичка, запыхтел карманный паровой фонарь, и диверсанты предстали перед часовым во всей красе.

— Ёптель, — изумился часовой, вытаращившись на кинконга. — Кто это?

— Мальчик, — объяснил Хольмарк.

— Вижу, что не девочка. Чего так разнесло?

— Так ведь есть хочет, с голоду пухнет, — оправдался Трефаил.

И тут счастливая мысль посетила голову Тургения:

— Потому что еппонский бог!

— А чего ему здесь надобно?

— С официальным дружественным визитом в Соседский Союз прибыл известный еппонский бог и городовой Мама. Цель пребывания — договор о совместном использовании эпической силы в мирных целях.

— Ёптель! — Часовой пригляделся к диссидентам. — Вы, что ли, Мумукин с Трефаилом?

Едва Люлик услышал от аборигенов, что Тургений и Сууркисат отправились на Куриллы, сердце контрабандиста болезненно сжалось.

Чертовы герои-освободители явно узнали про месторождение брюликов и теперь собираются прибрать копи к своим рукам. Так что Донту и Лысюке не пришлось принуждать Касимсотов к дальнейшему преследованию: братья закусили удила и не без оснований полагали, что скоро все закончится. По крайней мере — для Мумукина с Трефаилом.

Небо над Архипелагом расчистилось окончательно, что лишний раз подтверждало правоту Нямни — ни одна сволочь не работала. Впрочем, не работали и хорошие люди. Единственные, кто не перестал коптить небо, — это парторги, ибо самоотверженные паровые типа организмы не могли оставить общественный порядок без присмотра. Но, как ни странно, беспорядков пока не случалось: народ бесцельно шатался, таращился на голубое небо и разбирал паровые агрегаты, как позорное наследие кровавой Хэдэншолдэрсовой диктатуры.

Биркель, правда, пытался отговорить островитян от этого шага:

— Работать на чем будете?

— Не будем работать, — отвечали жители Хоркайдо. — Зае…ло.

— А кушать что будете?

Островитянам понадобилось прожить при паровом режиме ровно пятьдесят лет, минута в минуту, чтобы дожить до этого мгновения. И они почувствовали себя непобедимыми, когда четко и ясно ответили:

— Дерьмо.

Пойди, поспорь с такой аргументацией! Кроме того, впереди маячила картина всеобщего экономического упадка, поэтому…

— Мы должны поторопиться! — зашептал Люлик брату. — Не знаю как, но эти придурки пронюхали про бриллианты. Если они захватят месторождение, нам кердык — этот их бог выгребет все подчистую.

И «Ботаник» на всех парах поспешил за дисси… нет, уже за национальными героями.

Конец был близок.

Часовой представился Тяпницем Боринсоновичем Курзо (можно Тяпа).

Раньше он охранял целого гейнерала, а потом пришел Кафка и сказал:

«Твоя нужен Большому Папа», и Тяпу поставили сюда, типа стратегический объект охранять. А какой тут стратегический объект, когда всюду написано: «Угольный бассейн острова Укко. Резерв»?

Пароход, правда, регулярно приходит, мужики в штольню спускаются, потом поднимаются, новости рассказывают, анекдоты свежие. Хавчик тоже привозят. А тут еще в небе иллюминация такая появилась!

Все восторженно уставились на яркий свет, сочащийся из щелей и замочной скважины Двери.

— Интересный тут, поди, уголек добывают, — задумался Мумукин. — Я гляну? Одним глазком!

— Тебе его предварительно высосать? — пригрозил Сууркисат.

— Нельзя смотреть, — объяснил Тяпа. — Сказали, стрелять всякого, кто сунется.

— И нас?

— Служба, — пожал плечами Курзо. — Только мужикам этим можно.

Фамилия у них забавная — Тэстописяты.

— Может, Касимсоты?

— А я как сказал?

— Дяденьки, может, я уже пойду? — Влас виновато шмыгнул носом. — Холодно.

Дяденьки встрепенулись:

— Тяпа, будь другом, нам стратегический объект не нужен, мы пацана домой возвращаем…

— А я думал, он и вправду еппонский бог…

— Не, еппонские боги маленькие, с круглым пузом. Фэншуют постоянно.

Подойдешь к нему и говоришь: «Фэншуй!» И они все делают, если по пузу погладишь. А некоторым скажешь: «Хентай!» — и такое начинается!..

— Нет, хентать мы никого не будем, — прервал товарища Трефаил. — Ребенку надо домой.

Всей толпой пошли к Двери.

И оказалось, что заперто.

— Ну?

— Что?

— Будем открывать?

— А я чем могу помочь?

— Глаз высосу!

— Еппона мама, я тебе кто — взломщик? Малыш, а может, ты плечом?..

— Вы с ума сошли! Это же небо! А если треснет?

— Круто! Малыш, навались!

— Нельзя, вам же дядя Ванзайц объяснил!

— Ой-ой, какие мы нежные!

— Ёптель!

— Цыц! — прервал общий галдеж Трефаил. — Я скажу. Дверь закрыта.

Ключа нет. Ломать нельзя. Требуется работа взломщика. Добровольцы есть?

Молчание.

— Прекрасно. Значит, отдувается самый маленький.

— Это я маленький? — взъярился Громыхайло. — Ну-ка, ты, повтори!

— Геноцид.

— Уговорил…

Мумукин отреагировал первым, едва успев ухватить маленького проныру за пятку, а то бы Прохердей улизнул через замочную скважину.

— Что пристал, зараза?!

— Ой-ой, какие мы нежные! — передразнил Тургений. — Нет, Трефаил, мы этого субъекта не отпустим. Мы его в цирке показывать будем, за деньги.

— Отпустите, я вам штучку подарю.

— Какую?

Громыхайло показал маленький бриллиантик.

— Из мешочка украл! — заорал Мумукин.

— Не воровал я! Пока вы болтали, я в штольню сбегал, там их до хренища!

Дверь временно отошла на второй план.

— Значит, Биркель камушки отсюда возит? По заданию партии и правительства?

— Это вопрос риторический, — успокоил друга Тургений.

— Не мешай. Он их, между прочим, за границу возит.

— А у нас они ничего не стоят. Кому нужны камушки, когда жрать нечего?

— Правительству. Ему есть чего жрать.

— Дяденьки, я домой хочу!

— Еппона мама! Трефаил, посвети, я какую-нибудь железяку найду, замок расковырять.

Сууркисат посветил. Естественно, первое, что нашел Тургений под ногами, оказалось значком «Передовик производства».

Мумукин разогнул булавку и попытался колупнуть ею в замочной скважине, но подлый значок выскользнул и с грохотом, несвойственным мелкому предмету, провалился внутрь.

— Быдла такая! — Тургений с досады пнул дверь, и та легонько открылась наружу.

Все ахнули.

По ту сторону догорал летний день. Путешественники увидели цветущий луг, на них пахнуло ароматом разнотравья, донеслось щебетание птиц.

Какое-то время компания молча созерцала пейзаж.

— И что, ты тут живешь?

— Да, — в один голос ответили Влас и Громыхайло.

— Ну что ж, будем прощаться, — решил Курзо. — Приятно было познакомиться.

— Верую! Эпическая сила!

Все оглянулись.

К провожающим приближалась изрядная толпа, в которой сквозь сумерки Трефаил начал различать знакомые лица: Касимсоты, Лысюка… остальные, правда, незнакомые, но их Сууркисат тоже не боялся. Эпическую силу славил субтильный шаман с рыжей бороденкой и бубном под мышкой.

Толпа остановилась на почтительном расстоянии.

— Мумукин, прощайся с жизнью! — заорал Биркель.

— А я? — обиделся Трефаил.

— Ты тоже! Наверное… — Касимсот-младший замешкался.

— Верую!..

Началась словесная перепалка. Мумукин тарахтел со скоростью парового пулемета, Трефаил поминутно обещал высосать глаз то одному, то другому, а то и всем сразу, Касимсоты наперебой сыпали угрозами, Лысюка обзывала неизвестно кого придурками бешенства… Слово за слово, и скоро вся делегация оказалась вовлечена в прения, не исключая хладнокровного Факми. Скоряк, не прекращая бить земные поклоны и «веровать», умудрялся то одному, то другому зазевавшемуся агенту давать здоровенного пенделя, и вскоре все смешалось настолько, что люди начали забывать, зачем сюда вообще собрались.

Пока Влас не сказал:

— Сюда что-то летит.

— Где? — Тяпа всполошился и опрометью бросился на стену.

— Это что за мужик? — спросил Люлик у Трефаила.

— Часовой местный.

— Куда это он?

— Стратегический объект охраняет. Э, погоди! Ты же его знать должен, если постоянно сюда за камушками ходишь!

Теперь удивился капитан:

— Это необитаемый остров, законсервированное месторождение.

Враги смерили друг друга взглядами. Потом посмотрели на стену, где часовой Тяпа неумело наводил зенитку на неопознанный летающий объект. Стрекот невидимого летуна становился все отчетливее, и столь же отчетливее становился шум пара в котле зенитного орудия — давление возросло до максимальной отметки.

И тут загрохотало. Часового с зениткой окутало паром, все замерли, и только Влас растерянно крутил головой.

— Дядя Мумукин, что он делает?

— Стреляет по паролету, это же очевидно!

— А там люди?

— Ну… как тебе сказать… наверное, да, — смутился Тургений.

В несколько прыжков кинконг достиг стены, разогнал пар и, обжигаясь и шипя от боли, выломал орудие и сбросил в море.

Вскоре стало понятно, что если «часовой» и попал в летательный аппарат, то несерьезно. Вот паролет сделал круг над крепостью, вот завис, вот сел… Едва стих шум двигателя, а показавшееся над краем стены солнце окрасило его корпус оранжевым, дверь машины распахнулась, и оттуда тоже посыпался народ… точнее, это был не народ, а самый что ни на есть цвет нации — Верховный Совет полным составом, кроме разве что Большого Папы. Агенты радостно завопили, увидав начальство, и только Димон не обращал на Распута никакого внимания:

— Верую!

Мумукин шепнул Трефаилу:

— А где Хэдэншолдэрс?

Люлик и Сууркисат обернулись на Тургения. Взгляды обоих не предвещали ничего хорошего.

— Чего я сказал-то?

— Это он! — заорали Трефаил и Касимсот.

— Нет! — Мумукин в ужасе зажмурился.

Сууркисат бросился к Власу:

— Малыш, хватай часового! Лови его! Лови!

Диктатор заметался по стене. Нельзя сказать, что Влас так уж старался поймать Большого Папу, но нервы у Вальдемара Некрасовича сдали. Он начал ругаться, угрожать, незаслуженно обозвал Власа засранцем и даже умудрился разок выстрелить из пистолета, который все это время держал в кармане. Пуля угодила кинконгу в нос, и из глаз малыша брызнули слезы.

Тут Хольмарк, до сей поры старавшийся не отсвечивать, с воплем:

«Маленьких обижают!» раскидал Верховный Совет с его прихвостнями, легко вспорхнул на стену, в мгновение ока настиг Хэдэншолдэрса, вырвал у него пистолет и надавал пощечин.

Далее свершился самый бескровный и полюбовный государственный переворот за всю историю Архипелага. Трефаил предложил всему Президиуму сдаться, или он немедленно всем глаз высосет. Угроза подкреплялась сопением обиженного великана и воплями «верую!», с которыми Скоряк принуждал Распута поклониться кинконгу.

Скоро рассвело окончательно, а за Дверью, наоборот, показалось багрово-красное светило. Предстояло самое главное — отправить малыша домой.

— Слушай, там уже поздно, — уговаривал Власа Тургений. — Может, завтра?

Но мальчик твердо решил, что приключений пережил выше крыши. Он решительно шагнул из-под купола наружу и закрыл за собой Дверь.

— Ну вот и все, — с облегчением вздохнул Тургений.

Но ни Трефаил, ни Ванзайц не разделяли мумукинского оптимизма.

Потому что Вальдемар, едва Дверь закрылась, таинственным образом преобразился из слабого и безжизненного кролика в голодного и злого удава. Большой Папа злорадно цыкнул зубом:

— Факми, убей их.

Донт сделал шаг вперед. Оружия у него не было, но как профессионал Факми мог делать работу даже голыми руками. Вопрос состоял в следующем: можно ли убивать людей, на которых снизошла благодать Божия?

В это время Дверь снова открылась, и невидимый Громыхайло, сидящий, очевидно, на плече у Власа, сказал:

— Горстью, горстью бери!

Влас наклонился и сгреб Верховный Совет, никто даже пикнуть не успел.

— Куда вы их? — спросил Сууркисат.

— Это мне компенсация! — отсалютовал Прохердей. — Ох, я ими и покомандую!

Потом Дверь закрылась, на этот раз — окончательно. Трефаил и Мумукин долго смотрели на голубой хрусталь неба, а потом Тургений на свою беду вспомнил:

— Адидасыч, еппона мама, ты мне сюрприз обещал!

Сууркисат наморщил лоб.

— А, помню, да. Я решил тебя на Лысюке женить.

Тут Мумукину и поплохело.

Необходимое заключение Лысюка очень быстро одумалась связывать жизнь с придурком бешенства и вышла замуж за Донта Факми. Очень скоро они отправились в свадебное путешествие по ту сторону купола.

Никто из жителей Архипелага Гулак больше не работал. Алмазы, в которые под давлением купола превращался уголь, были национализированы, министрами брюликодобывающей промышленности стали братья Касимсоты. На вырученные деньги Соседский Союз закупает еду, специалистов и экологически чистую машинерию.

Хольмарк подумал-подумал и не стал обнародовать открытие. Ему заново отстроили обсерваторию, и теперь астроном пытается доказать, что полюсов всего два, а земля крутится. По настоятельной просьбе Трефаила и Мумукина стены в обсерватории обиты войлоком.

Главных виновников падения парового режима восстановили в должностях на «Радио Сахарин». Но выговор с занесением в личное дело за прогулы и срыв эфира Лиффчинг им таки впаял. За сумятицу и нестыковки в сюжете повести ответственность несут эти же отморозки.

И ВОТ РЕШИЛ Я УБЕЖАТЬ…

Элэм особенно остро переживал отсутствие курева. Еще находясь в приемном отделении, разбил стекло, чуть башку о стену не расколотил — никотиновая ломка началась. А отец уперся я, говорит, против, что мой сын курит, не давайте ему курить! Педагог нашелся. Воспитателям вроде и жалко Никиту-Элэма, потому что практически все дети в Центре курят и отучить невозможно. Но и врать тоже не хочется. Решили в приемном пускай уж перебьется, всего-то десять дней потерпеть, а как в группу перейдет — там у него появится личная свобода, пускай вертится, как хочет.

Казалось, что теперь-то можно укуриться до зеленых соплей, однако денег у семилетнего Элэма не водилось. Боцман на курево подсесть не успел, остальные парни тоже на подсосе, но они на три-четыре года старше, легче переносят. Старшие девчонки из левого крыла давали, конечно, докурить, а удовольствие сомнительное рот в помаде, позор!.. Да и страшно. Отец повадился вечерами вдоль забора ходить. Спрячется за кустом, ждет, пока Никита выйдет похабонить. И начинается скандал, разборки с воспитателями, обещания губы оторвать, с головой вместе… Убил бы.

Домой тоже хотелось, хотя и меньше, чем курить. Отец, конечно, редкостная скотина, но в недели просветления становился мужиком вполне сносным и на рыбалку брал, и на другую рыбалку, на букву «е». Это, второе, особенно интересно. Совсем не как в телевизоре. Взрослые думают, что он спит, а Элэм — ни в одном глазу. Всё видит. На квартире всегда есть, что пожрать, и пива можно немного выпить, и в школу увезут утром, не придется пешкодралом топать. Школу Элэм не любил, и если бы не дармовая хавка — фиг бы его туда загнали. Прощелкает клювом на всех уроках, нарисует каракули в тетрадях кое-как — и домой. Во дворе уже вся гоп-компания. Соберутся, покурят — и на рынок, деньги искать. Если слишком холодно — в компьютерный зал набьются, иногда, если наскребут полтинник, даже играют.

Теперь всё, кончилась лафа. В школу на другой конец города возят его, Боцмана и еще трех девчонок-второклассниц; побегать не разрешают — только на территории Центра, где и укрыться-то негде, все на виду.

И, главное, непонятно кто в палате-то шишку держит Самый большой Кирилл, с виду крутой, но никого не гоняет, сигареты не отбирает, даже уроки помогает делать. Игрушки классные, конструкторы всякие, трансформеры — хоть бы кто отнять попробовал. Элэм, как в палату попал, хотел сначала Боцману по морде настучать. Тот в тетрис играл, вот Никита и подошел.

— Че это у тебя?

— Тетрис…

— Ну-ка, дай сюда!

Боцман удивился — и отдал. А Элэм повертел-повертел игрушку — он-то думал, пацан нарываться начнет, вот и огребет по полной! — и вернул.

— Тебя как зовут?

Пацан разулыбался.

— Лева. Только меня все Боцманом зовут.

Элэм не понял.

— Кем?

— Боцманом. Ну на корабле плавает, моряк, знает много.

Никита еще больше загрузился.

— А ты че — и правда на корабле плавал?

Боцман замялся, покраснел.

— Да ссытся он, — встрял парень, который уроки за столом делал. — Вот и Боцман. Это его Лариса Николаевна так назвала.

— Сыкун! — заржал Элэм. — Фу, чухан!

И тут же схлопотал подзатыльник. От того же парня.

— Еще услышу — все очко распинаю. Это болезнь такая, и его лечить будут.

— А хрена ли дерешься-то — огрызнулся Элэм.

— Матюкаться будешь — тоже напинаю. Тут тебе не улица, а социально-реабилитационный центр. Всосался?

Попробуй не всосаться при такой мотивации. Парень на три головы выше, толстый раздавит — и не заметит.

Короче — тюрьма. И Элэм сбежал, в первый же выходной. Перемахнул через забор и с самым независимым видом вторгся на чужую территорию, напевая «…и вот решил я убежать и захватил с собой кровать, тяжелу, б… тяжелу, б… тяжелу…».

Летящей походкой преодолел без приключений два квартала, но у третьего перекрестка жизнь беглеца сделала крутой поворот. Никита и не понял сначала, почему пошел вслед за крохотной струйкой воды, точнее, за ярким фантиком, влекомым течением. Русло серебрилось от наледи — конец сентября выдался холодным. Может, где-то колонка потекла, может, в гаражах кто-то мыл машину ручеек, перегородить который хватило бы и Элэмовой ступни, ничем не отличался от тысячи подобных потоков воды, что приходилось видеть Никите. То есть отличался, но Элэм понял это уже потом, когда вернулся в Центр. А пока он просто преследовал красивый фантик. Взопрев и запыхавшись, Никита забрался вместе с ручейком в гору и столкнулся нос к носу с самым жутким уродом, каких только мог себе представить.

Начать с того, что носов у урода было два. И головы две. Ног, правда, тоже две, но легче от этого не становилось из живота вырастали аж два туловища. Элэм вспомнил, что видел по телевизору такое, про двух сросшихся девчонок. Какие-то близнецы…

— Чего пялишься — спросил урод. — Ты из приюта, что ли?

— Откуда знаешь?

— Да у тебя вся лысина в зеленке.

Пораженный таким фокусом, Никита стоял с открытым ртом. В приемном покое и правда почти всех мазали зеленкой, но чтобы из пятен на башке сделать такой офигенный вывод…

— Чего хотел-то — снова заговорил урод.

— Это… — У Элэма совершенно вылетело из башки, по какой причине он вообще сюда приперся. И, холодея от распиравшего любопытства, спросил — А ты настоящий?

— В смысле?

— Ну… кошачий близнец.

Урод расхохотался. Смеялся он тоже жутковато правая (или все-таки левая) голова звонко заливалась, а левая (вот эта, наверное, была правая) с удивлением смотрела на соседа и с противным дребезжаньем подхихикивала.

— Хрен ли ржешь — обиделся Никита.

От удара по уху аж зазвенело.

— Я тебе говорил — не матюкаться!

Элэм обернулся к обидчику, так коварно подкравшемуся сзади. Им оказался Кирилл, тот, что за Боцмана в понедельник заступился.

— Ты что здесь делаешь Тебя кто отпустил? — Голос Кирилла не предвещал ничего хорошего.

— По голове не бей! — Никита привычно сгруппировался в ожидании взбучки.

Кирилл в сердцах сплюнул.

— Нужен ты мне сто лет!

Урод с Кириллом поздоровались. Говорящему туловищу Кирилл протянул левую руку и буркнул «Здорово», а тому, которое глупо хихикало, погладил голову и протянул печенье:

— Здравствуй, Юся!

— Длятуй! — Башка Юси пустила слюни и показала дырявые зубы, а печенька немедленно отправилась в пасть.

— Ты его знаешь? — У Никиты глаза на лоб полезли.

— Почему «его» Их. — Кирилла, казалось, вид урода ничуть не смущал. — Это — Юся, то есть Юра, а это — Егор.

— Ты слышал, как он нас «кошачьими близнецами» назвал! — прыснул Егор.

— Сиамские близнецы, понял — повернулся Кирилл к Никите.

— Да ты зае… — Элэм осекся, — То есть задолбал уже. Учитель нашелся.

— Давай уже, чеши отсюда. Часа два еще можешь пошататься, а потом обратно.

— А то че?

— Менты искать начнут — вот че! — психанул Кирилл. — Один ты, думаешь, такой умный — слинял! Тебе-то ничего не будет, а с воспитателей спросят.

— А ты че гуляешь?

— А я взрослый, мне можно. Дуй, говорят, отсюда! Может, к обеду успеешь.

Пришлось возвращаться. И только в палате, поежившись под укоризненным взглядом воспитательницы Полины Сергеевны, он вспомнил, какого хрена вообще забрался на самый высокий в районе холм. Ручей тек не вниз, а вверх.


Боцман с важным видом рисовал на доске какие-то непонятные знаки, каракули, и вещал:

— Венера сегодня в доме у Юпитера, поэтому Стрельцам желательно не вступать в конфликт с начальством…

Подобную пургу он мог нести часами, и Никита полагал, что Боцман не только ссытся в постель, но и в мозги серет. Впрочем, вслух свои подозрения Элэм не высказывал. После побега он вообще разительно изменился. На уроках ушами не хлопал, а впадал в странный ступор не то мечтал, не то вспоминал что-то. Но подобное бездействие учительнице нравилось больше, чем бездействие активное. Худо-бедно по слогам читает, два плюс три сложить может — авось проживет.

Воспитатели в Центре социальной реабилитации несовершеннолетних тоже заметили перемену, но в отличие от учительницы забеспокоились. Когда Элэм бузил из-за сигарет — все было понятно и знакомо. Но Никита молчал, как партизан, и на все вопросы отвечал лишь «да», «нет», «не знаю».

Отца отправили лечиться, раз в три недели приходила навещать соседка, сообщала последние новости, но даже жизнь приятелей Элэма совершенно не занимала. Он забирал у соседки три пачки болгарских сигарет, сдержанно благодарил и уходил в палату. Сигареты сдавал воспитательнице на хранение и просил выдавать по одной после еды и парочку на сон грядущий.

Наконец одна из воспитательниц, похожая на девочку, Лариса Николаевна, не выдержала, обняла его на прогулке за плечи и спросила:

— Никитушка, ты по дому скучаешь?

— Наверное, — безразлично пожал плечами Элэм.

— Может, тебе разрешить гулять по городу?

— Не знаю.

— Если обещаешь никуда не сбегать, я разрешу.

Нужно ему разрешение, как рыбе зонтик… Но обещал, что не сбежит, и Лариса Николаевна, тяжело вздохнув, благословила Никиту на долгую самостоятельную прогулку.

Только нынче все не так безоблачно вышло. Соседка не только сигареты приносила, еще и деньги сто рублей. Отец для него пятихатку оставил, пока лечиться будет. И хотя все деньги враз Элэм с собой не таскал, полтинник у него на кармане имелся. На сигареты, на семечки, на мороженку… пива все равно не продадут. Вот и прихватили его свои же, шпана уличная. Оттерли за ларьки.

— Гони бабло!

— Не маленький, так пососешь. — Никита не боялся, знал, что все равно отметелят.

— Ты че, овца, не понял! — Жесткий тычок в ребра.

— А че ты меня в женский род ставишь, я же тебя в мужской не ставлю!

Тотчас в лоб прилетел ботинок. Элэм упал спиной к ларьку, чтобы не запинали по почкам, свернулся калачиком и закрыл голову руками, но избиение прекратилось, так и не начавшись. Выждав минуту, Никита разомкнул локти, защищавшие лицо.

Вместо нападавших над ним громоздился урод Юся-Егор.

— Живой! — Егор вытер брату сопли. Видимо, слишком жестко, потому что Юся захныкал.

— Живой. А че у тебя брат такой… тупой?

— Сам ты тупой. Он имбецил.

— Меня учительница так же зовет. А еще идиотом.

— Не повезло тебе. Имбецил — это болезнь.

— Как в постель ссаться! — Элэм встал, отряхнулся и только теперь заметил мнущихся поодаль врагов.

Егор покачал головой.

— Хуже.

Дальше пошли вместе. Никита держал за руку Юсю. У братьев и рук оказалось две у Егора левая, а у Юси — правая. Правда, у Егора тоже правая имелась, маленький такой обрубок с тонкими корявыми пальцами. Смотреть противно.

— Опять сбежал! — прокряхтел Егор.

Шагать братьям приходилось тяжеловато. Ноги косолапые, короткие, Юся с Егором кантовали себя на этих кубышках, как шкаф. Даже непонятно, как они умудрились вовремя подоспеть.

— Не, воспитательница отпустила. Чтобы по дому не скучал.

— А ты скучаешь?

— Не знаю. А че они тебя боятся, ты же, как черепаха, ползешь?

— Не ты, а вы! — рассердился Егор. — Нас двое.

— Какая разница? — пожал плечами Элэм.

Егор понял, что у спасенного нет никакого чувства такта, равно как и благодарности к спасителю, и это его развеселило.

— Зовут-то тебя как, гулена!

— Элэм. То есть Никита.

— Почему Элэм?

— Курить люблю.

Тут уж Егор совсем развеселился, а Юся снова оскалился и захихикал противным смехом.

— Ну хватит! — Никита дернул Юсю за руку. — Замолчи!

— Не нравится?

— Нет.

Вышли с рынка на широкую улицу.

— Тебя до автобуса проводить?

Видно было, что братья устали. К остановке как раз приближался «пазик».

— Сам дойду.

Не попрощавшись, Никита резво припустил к маршрутке и успел заскочить в самый последний момент. Едва автобус тронулся, в душе у Никиты похолодело преследователи запросто могут остановить «пазик». Но ничего не произошло, враги куда-то пропали.

И Юся-Егор вместе с ними.


И все-таки Левка сделался самым близким товарищем. У него, конечно, с мозгами не все в порядке, и рисует он все время галиматью китайскую, но в школе, если к Никите лез кто-то из старших, Боцман без лишних слов спешил на помощь. Это обязывало. В конце концов, нашлись и общие интересы например, в дурака сыграть подкидного или домино. В домино особенно интересно оказалось каждый камень Боцман обзывал каким-нибудь созвездием, и получалось, будто они вдвоем составляют огромную карту неба. Закончить пустым камнем считалось особенным шиком и называлось «повесить сопляка». Левка говорил, что это «как будто выйти в неизведанный космос». Чаще всего в космос выходил Элэм.

У Боцмана имелось много странных причуд, в том числе боязнь ходить в туалет. Тут уж Никиту припрягли сопровождать приятеля. Зайдут в тесную кабинку, на ручке снаружи повесят табличку «Занято» и поливают. А Левка при этом приговаривает:

— Ссы в одно море, чтобы не было горя.

Никита сначала удивлялся че за море А Боцман сказал, что в его деревне все пацаны так делают. Ну вроде как они в одной команде. Конечно, это Элэму смешно показалось стоят несколько пацанов полукольцом и в одну лужу писают, и бормочут, чтобы горя не было. Но если уж Левке так спокойней…

Элэм Боцмана будил ночью, когда покурить вставал. Выйдут подымить на балкон, а потом на толчок. Целый ритуал получился, когда они плечом к плечу — Боцман справа, Элэм слева — «ссали в одно море», становясь похожими на Юсю с Егором. Только ног и рук вдвое больше, и Боцман не полный имбецил. Так, немножко дебиловатый.

На балконе Левка впадал в неистовство.

— Вот это — Южный Крест, а вон — видишь три звезды — Кит. А завтра полнолуние будет — я тебе Океан Бурь покажу!

Не видел Никита ни трех звезд, ни пяти и Океана Бурь тоже не разглядел, хотя на следующую ночь и вправду случилось полнолуние. Они ему и на фиг не сдались. Он думал только про ручеек, текущий вверх, и про сиамских близнецов.

Гулять теперь отпускали вдвоем. Ходили в основном в парк, иногда забредали на набережную, смотрели ледостав. Первый снег выпал, как положено, в середине октября, потом стаял, но после осенних каникул лег ровным слоем, и ударили такие морозы, что реку сковало льдом в считанные дни.

— А Луна притягивает к себе воду, знаешь — Боцман так гордился, аж сопли пузырями.

— А че тогда она не улетает — Верить всей этой чепухе — про Меркурий в гостях у Марса и как Козерог Раком Рыбу — Никите не позволял природный скепсис. Отец, когда не в запое был, вообще говорил, что все гвоздеж и накалывают народ, как хотят. Он, кстати, недавно письмо прислал, мол, скучает, привет большой, и чтобы не курил.

Боцман не то чтобы обиделся, он вообще никогда не обижался. Глазенками только хлоп-хлоп.

— Это научный факт.

— Врут все, наверное, — опять усомнился Элэм.

— Так ведь приливы! И отливы! Это оттого, что Луна к Земле приближается.

— И ссышься ты, наверное, из-за Луны. Как Луна — так у тебя прилив.

Если бы кто-нибудь другой так сказал Боцману, Никита такого чувырлу отметелил бы и даже рукава не закатал. Но сам порой такое сказануть мог… Хорошо, что Левка никогда не обижается, а то бы давно поссорились.

— Не знаю, — растерялся Боцман. — Может, и из-за Луны.

— А клево бы было! — Глаза у Никиты загорелись. — Надуться воды, Луна воду притянет — и мы полетели!

От восторга Боцман чуть не заплясал.

— Точняк! А как приземляться?

— Да поссать с высоты — и вниз.

Тут Левку вообще растащило.

— Классно! — вопил он. — Сегодня Луна особенно близко подойдет, в два часа ночи. Будем летать!

Дебиловатый, одно слово.

Разумеется, они никуда не полетели, им и воды-то не дали напиться. Нина Леонидовна как увидала, что Боцман воду глушит стаканами, так и закудахтала:

— Куда воду зузлишь? Уплывешь ночью, где тебя искать будем? Ну-ка, марш в туалет!

Правда, у Левки мысль заработала сразу.

— Мы в шарик воды нальем и на балкон повесим. Ночью встанем и поглядим, как она полетит вместе с шариком.

Но и поглядеть не удалось. То есть вечером они действительно в воздушный шарик воды налили и на балконе к бельевой веревке привязали, да только проспали. Обычно в час ночи Элэм просыпался от острого желания закурить, но тут как выключили — с десяти до восьми продрых, не меняя положения. Снилась Луна, нависшая над городом, словно большая розовая туча. И Боцман наутро все-таки «уплыл» видимо, приливы и вправду по вине Луны случаются.

Вышли утром на балкон. Шарика, естественно, не обнаружили, и бельевая веревка порвана.

— Улетел, — заключил Боцман.


Надвигался Новый год. Весь Центр пестрел поделками, рисунками, то и дело приезжали спонсоры и дарили игрушки, мебель, одежду. На днях от администрации города привезли огромный телевизор с проигрывателем и игровой приставкой.

Все чувствовали приближение праздника. Ожидали чуда, ожидали родителей, ожидали возвращения домой.

Ничего хорошего не ожидали только Элэм с Боцманом. Да еще Кирилл хмурил брови, глядя на все эти новогодние приготовления. Мать у Левки посадили в тюрьму по сто пятьдесят шестой статье и лишили родительских прав. Кирилл объяснил, что статья называется «За злостное уклонение от воспитания детей». Теперь, если бабка в деревне опекунство не оформит (а ей уже за восемьдесят) дорога только в детский дом. И Кириллу тоже, только у него мать не лишали родительских прав, она сожителя зарезала.

А у Никиты отец вернулся — и сразу в Центр. И увидел, как Элэм дымит на балконе. Ну и началось. Отец вообще ярый бывает, особенно когда трезвый. А тут больше трех месяцев ни капли в рот не брал, профессии новые осваивал, ремонт в квартире делал, а родной сынок хабонит как ни в чем не бывало. Везде накалывают! Вы тут каким хреном вообще занимаетесь!

Директор увела его в свой кабинет. Что уж она ему так говорила, как уламывала, но вышел отец как шелковый. Сунул Элэму в руки машину на радиоуправлении и ушел, не попрощавшись. Левка потом долго плясал вокруг коробки давай да давай откроем. А у Никиты на душе кошки скребут. Не было отца — даже скучал, появился отец — и что с ним теперь делать.

— Дарю! — Он протянул игрушку товарищу.

Боцман опять глазами хлоп-хлоп:

— Насовсем?

Понимая, что потом жестоко пожалеет, Никита подтвердил.

— На всю оставшуюся жизнь…

Перед самым Новым годом Боцман подхватил грипп, затемпературил, и его изолировали. Так что тридцать первого пошел Элэм гулять без друга. Шатался бесцельно по центральному рынку, подумал-подумал — и пошел домой.

— Тебя на праздник отпустили, что ли? — Отец в новой прихожей чужой, совсем не тот, что раньше.

— Нет, гуляю… Зайти вот решил. Классно все так…

— Классно… Меня в ЖКО сварщиком берут. Четыре тыщи обещают пока.

Элэм понял, что отец не один. Пахло женщиной ароматы домашней еды мешались с душными волнами парфюмерии, на вешалке висело пальто с пушистым воротником.

— Я пойду, а то стемнеет скоро.

— Дима, там кто? — В прихожую вышла тетка, еще молодая, даже симпатичная. — Это твой сын? Ты Никита?

— Он уходит уже, — пробормотал отец.

— Куда! Праздник же! — Тетка бросилась к Элэму, стала раздевать.

— Не могу. — Никита вырвался из теплых и каких-то уютных рук тетки. — Дольше трех часов нельзя гулять, милицию вызовут. С Новым годом.

На улице из глаз брызнули слезы. Ну и че он там орал про курево, Никита ему на фиг не нужен, у него жизнь наладилась, нашел себе новую теху. Думает, подарил машинку — и все, и весь Никита с потрохами его стал…

— И вот решил… я убежать… и захватил… с собой кровать… — глотая комки в горле скандировал Элэм. — Тяжелу, б… тяжелу, б… тяжелу!

И со всего маху в кого-то врезался.

— Опять по дому скучаешь?

Никита поднял глаза. Конечно, перед ним стоял Юся-Егор.

— Хрен ли на дороге стоишь? — Слез в горле как не бывало.

Бац по шапке!

— Мне Кирилл велел если матюкаться будешь, поучить маленько.

Элэм не рассердился, взял Юсю за руку.

— Тебя до автобуса проводить?

Егор недоуменно посмотрел на Никиту. Тот брел рядом и на спутника не оглядывался.

— Мы цыгане, — нарушил тяжелое молчание Егор.

— И че?

— Ты спрашивал, почему нас боятся. Я отвечаю мы цыгане, колдуны.

— И ты наколдовал, чтобы ручеек вверх бежал?

— Говорю тебе мы цыгане. Мы кого угодно за собой сведем.

Как во сне, слушал Никита уродливого «колдуна». Раньше, когда все цыгане кочевали, самые старые цыганки брали горсть земли с тех мест, где табор особенно удачно останавливался. Ссыпали землю в кисет и носили под юбкой. Чем древнее табор, тем больше кисетов у старух под юбками. Все потому, что любой человек к земле привязан, к месту. При Столыпине, говорят, целые деревни с места снимались и в Сибирь уходили, а чтобы связи с местом не терять, цыгане им реку перегоняли на новое место. По половодью лучше всего получается, но можно и осенью, в дожди. Главное, чтобы земля водой напитана была.

— Ты что, нашу речку перегонял?

— Не ты, а вы, — вновь поправил Егор. — Двое должно быть погонщиков.

— А куда перегонял-то?

— В Молдавию.

— А там что, своей реки нету А мы что, без реки останемся?

— Река нужна тому, кто просит перегнать. У Кирилла там родственники, только с ними никто связаться не может целый год. Он тут один остался место — держит.

Элэм неожиданно понял, что именно делал на холме Кирилл. Реку стырить хотел. Только не получилось. Кого он там шибко умным называл.

— Эй, ты куда — окликнул цыган.

Оказывается, ноги у Никиты двигались все быстрей и быстрей, и Юся-Егор за ним не поспевал.

— Не провожай, сам дойду! — крикнул Элэм, не оборачиваясь.


В Центр он вернулся затемно. На крылечке, словно елочная гирлянда, светились огоньки сигарет. Заметив Никиту, курящие вразнобой загалдели

— …Элэм, за тобой папаша приезжал на такси…

— …полчаса назад уехал, не дождавшись…

— …беги, тебя Лариса Николаевна ждет…

«Не маленький…» — подумал Никита.

Вахтер тетя Катя всплеснула руками:

— Шатается! Его отец потерял, а он бегает где-то, зимогор. Бегом в палату!

— Уже докладывали, — отмахнулся от нее Элэм.

По лестнице спускался Кирилл, в руках «Двенадцать стульев».

— Домой в таксо поедешь — усмехнулся он.

— А хоть и в таксо. Зато я реки не тырю!

— Чего — У Кирилла глаза полезли из орбит.

— Да мне урод твой все рассказал. Хрен тебе, а не реку! — И, пока Кирилл не опомнился, Элэм прошмыгнул наверх.

— Совсем мозги прокурил — крикнул Кирилл вслед, но никто его уже не слышал.

Оттого, что он все знает, все может решить сам и даже Боцмана сможет не дать в обиду, Никита чувствовал себя чуть ли не человеком-пауком.

В раздевалке подошла Лариса Николаевна:

— Никитушка, тут твой папа приезжал…

— Я знаю, — прорычал Элэм.

— Он тебя забрать хочет.

— Перебьется!

— Он деньги оставил на такси. Очень просил, чтобы ты приехал. Сказал, что даже курить разрешит…

Тут Никита совсем рассвирепел. Не снимая ботинок, вбежал в палату, к столу воспитателя, рванул ящик и вытряхнул все содержимое на пол. Увидел сигареты и яростно на них заплясал:

— Никаких сигарет! Заколебло меня это курево! Ненавижу! Не! На! Ви! Жу! Лежу на нарах! Хрен дрочу! Картошку чистить НЕ-ХА-ЧУ… не хочу, б…, не хо…

Дальше все в тумане поплыло. Зареванное лицо маленькой Ларисы Николаевны, дежурный фельдшер со шприцем, толпа приютских…


…Оранжевые прямоугольники на темной стене. Это фонари с улицы светят. Рядом на кровати сидит голый Боцман.

— Че, опять уплыл — Губы у Никиты еле шевелились.

— Ага. — И глазенками хлоп-хлоп. — Наверное, опять Луна.

Отчаянно хотелось курить. Чувствуя, как уши сворачиваются в трубочку, Элэм сполз с койки.

— Доведи меня до тубзика, — попросил он Левку.

Натянув треники и майку, Боцман, словно раненого товарища, подхватил Никиту под плечо и повел в туалет. В коридоре электронные часы показывали 22:27.

— Меня когда принесли?

— Я еще спал… наверное, часа три назад.

Зашли в туалет. Никита сказал:

— Новый год скоро. Каков ваш астрологический прогноз?

— Не отвлекайся.

Несколько секунд спустя зажурчали две струйки.


В глаза нестерпимо светило солнце.

Голова слегка кружилась в новогоднюю ночь Кирилл выпил слишком много шампанского. Глянул на наручные часы. Те показывали семь утра. Остановились, что ли Сейчас по меньшей мере десять…

— Вставай, — послышался шепот.

— Чего?

Рядом с его койкой стояли Элэм и Боцман.

— Вы охренели, молодежь!

— Че ты орешь, перебудишь всех. Вставай, мандавал!

Никита говорил вполголоса, уверенно и по-взрослому, сам не особо заботясь о тишине.

— Одевайся быстрее, мы на улице подождем.

И ушуршали на выход.

Сладко потянувшись, Кирилл оделся и мимоходом глянул в окно.

Кусты и деревья стояли голые, но неуловимая зеленая дымка готовых проклюнуться листьев уже витала в голубом весеннем воздухе.

— Не понял…

В поисках календаря взгляд уперся в новогоднюю стенгазету, которую Кирилл сам вчера рисовал.

Кое-как обувшись и накинув пуховик, он на цыпочках вышел из палаты и ссыпался вниз по лестнице.

— И куда вас всех с утра!.. — проворчала тетя Катя.

На крыльце, кроме двух первоклашек, стояли дежурные воспитатели. В отличие от Боцмана и Элэма лица взрослых восторга не выражали.

— Лариса Николаевна, ну можно мы сходим посмотреть — заканючил Боцман.

— Ну куда вы пойдете Видите, что творится! Господи, что же это…

— Лариса Николаевна, пускай с нами Кирилл пойдет! Ну интересно же, — не унимался Левка.

Воспитательница с мольбой посмотрела на Кирилла. Тот мужественно кивнул.

— Ура! — завопили ребята.

— Колитесь, че за дела — потребовал ответа Кирилл, едва вывел пацанов за ворота.

— Желание на Новый год загадал, чтобы май наступил. — Элэм шарил взглядом по окрестности, выбирая оптимальный маршрут. — Ну че стоите, бежать надо.

В небе гигантским белесым аэростатом висела луна.

— А он, правда, двухголовый А как он рулить будет А нас не заколдует — Крутой спуск нес троицу к реке, и с каждым шагом слушать болтовню Боцмана становилось все затруднительней в тумане, поднимавшемся от берегов, грохотала, рычала и даже завывала вода.

Остановились только у полузатопленного железнодорожного моста. Вода здесь встала на дыбы и кипела у ног Юси-Егора.

Егор широко разевал рот, но его все равно не было слышно. Он ткнул пальцем в туман, где ждал своего часа большой плот из резиновых камер. Кирилл не без помощи Боцмана и Никиты столкнул плавсредство в воду, вручил швартов ребятам и пригласил погонщиков на борт. Но тут замахал руками Левка. Черт знает, как ему это удалось, но он убедил Егора и Кирилла оросить берег. Те развернулись, но Боцман знаками показал, что нужно все делать вместе. Встали спиной к солнцу, расстегнули ширинки, и Элэм повторил про себя заклинание:

— Ссы в одно море, чтобы не было горя…

Прежде чем плот отчалил, Никита ухватил гость суглинка с гравием и сунул в руку Кириллу. Тот недоуменно посмотрел на Егора. Цыган кивнул.

Едва первоклашки отпустили швартов, река с радостным плеском рванула на запад, догонять свою тень.

— А ты-то чего на Новый год загадал — пихнул Никита Боцмана, когда шум наконец стих.

— Вторую молодость бабушке. Венера в своем перигелии задевает край Альдебарана, это способствует.

Боцман немного подумал и добавил:

— Интересно, они знают, где Молдавия

ЖЕСТКОКРЫЛЫЙ НАСЕКОМЫЙ

один

В половине второго детский голос начал звать маму.

Ребенок плакал, умолял впустить, клялся, что больше так не будет, обещал всегда слушаться, жаловался на голод и холод. Когда мольбы нон-стоп перевалили за два пополуночи, народ начал выглядывать в окна, и оказалось, что у третьего подъезда стоит мальчик, освещенный прожектором, установленным на крыше. Жильцы потихоньку закипали: какая-такая мамаша выставила дитё в шортах и футболке? Хотя для шестидесятой параллели ночи стояли удивительно теплые, но мало кто из проснувшихся хотел бы оказаться на улице в трусах и майке, особенно когда вовсю свирепствуют комары.

Жильцы начали выскакивать на балконы.

— Э, малец, ты совсем рехнулся?

— Что вы кричите, ребенок заблудился!

— Милицию надо. Пацан, ты чей?

Ребенок не отвечал. Он смотрел на балкончик третьего этажа, оттуда на него пялились три кошки.

— Он что, внук этой бабы, что ли?

— Ну вы же слышали: он маму зовет.

— Да у нее, кроме кошек да собак, дома никого не водится, даже мужика!

— Милицию, милицию надо! Эй, пацан!..

Марину Васильевну разбудил даже не звонок в дверь, а последовавший за ним отчаянный перелай Капитоши, Чумки и Чапы, изолированных на ночь друг от друга на лоджии, балкончике и кухне. Глянув на часы — кому не спится в ночь глухую? — встала с постели и пошла к двери.

— Кто там?

— Ты что же делаешь, курва? Что мальчонка-то твой под окнами причитает, весь дом перебудил?

Голос принадлежал соседке сверху, вздорной бабе предпенсионного возраста. Марина Васильевна выждала, пока баба проорется, потом поинтересовалась:

— Вы меня ради этого подняли в третьем часу ночи?

Оказалось, что соседка за дверью не одна, вместе с ней возмутилось еще два человека:

— Ты ребенка пустишь домой, или мы милицию вызовем?

— Совсем сдурела, училка?

— Что за бред, какого ребенка? — Она распахнула дверь, нимало не заботясь тем, что дух от тридцати двух кошек и трех собак не может озонировать тесную однокомнатную квартиру.

Делегация поморщилась, но позиций не сдала.

— Чего над ребенком издеваешься, интеллигенция?

— Полную квартиру тварей всяких держишь, а сына на улицу гонишь! Не стыдно, мамаша херова?

— Вы в своем уме? — вспыхнула Марина Васильевна. — Я здесь больше десяти лет живу, давно можно было заметить, что у меня нет детей.

Все замолчали. За спиной надрывались собаки.

— В милицию бы… — растерянно предложил сосед, не без интереса разглядывая ночную рубашку хозяйки.

— Он под твоим балконом кричит, — добавила Вздорная Баба.

Марина Васильевна решила, что проще разобраться на месте, нежели вести непродуктивный спор в неглиже.

— Сейчас выйду.

Вопреки ожиданиям, соседи не спустились вниз, пока она надевала халат и куртку. Они по-прежнему торчали под дверью, что-то горячо обсуждая. Когда Марина Васильевна вышла на площадку и захлопнула дверь, возмущенная интеллигентскими замашками старуха со второго этажа предложила:

— Ты там посмотри… ну, вдруг не твой, а знакомых… чего же иначе он приперся?

— Прекратите нести чепуху! Разбудили — ведите, и нечего хвостом вилять.

Делать нечего, пришлось спускаться всем вместе.

На первом этаже все остановились перед распахнутой настежь дверью из подъезда.

— Простите, может, я чего-то недопонимаю. — Марина Васильевна оглядела визитеров. — Вам не кажется, что, если бы ребенок был моим, он мог вполне цивилизованно войти и позвонить, а не кричать под балконом, как приблудный кот.

Простота и изящество этой мысли буквально поразили соседей. С улицы доносились жалобные всхлипы, все четверо стояли и не знали, что делать дальше: то ли разбираться до конца, то ли позволить событиям исчерпаться самопроизвольно. В конце концов Марина Васильевна сделала шаг к двери, и тут началось самое дурацкое приключение в ее жизни.

Едва стихийная комиссия по чрезвычайному положению оказалась во дворе, ребенок с криком: «Мама! Мамочка!» бросился к Марине Васильевне и уткнулся зареванной, в черных разводах мордочкой ей в живот.

— Вот сука… — протянула Вздорная Баба.

— Да ее точно в милицию надо! — Мужик яростно засопел и поспешил восвояси.

Старуха ничего не сказала. Она плюнула на Марину Васильевну и пошла следом за сбежавшим соседом.

Зато Вздорная Баба продолжала:

— Что же ты, сука, делаешь, падла ты несусветная?! Это же как оскотиниться надо, а?! Да тебя убить за такое мало…

Мальчик на мгновение оторвался от ничего не понимающей «мамы» и сердито посмотрел на Бабу.

— Дура.

У соседки отвисла челюсть, но она быстро пришла в себя:

— Ах ты, пи…деныш…

Рука «мамы», вся в царапинах и аллергических пятнах, перехватила подзатыльник.

— Не смейте бить ребенка! Завтра мы вызовем милицию и во всем разберемся.

— Не трогай меня, сука! Учить она меня будет! Я детишек ночью на улицу не выгоняю! Я сейчас милицию вызову! Семеныч свидетелем будет, и тетя Клава тоже! Б…дь такая!

Марина Васильевна не стала слушать. Она взяла мальчика за плечо и повела к себе. Вслед неслась брань, орать Вздорная Баба могла долго и самозабвенно. Ладно еще, сразу следом не пошла…

Дома вновь разлаялись собаки, и Марина Васильевна оставила мальчика одного, чтобы успокоить животных. Те долго не унимались, да еще с улицы продолжала вещать соседка, и Марина чувствовала себя совершенно разбитой и несчастной.

Часам к трем все успокоилось, но появилась новая проблема: куда устроить спать ребенка? Постель в квартире имелась всего одна. Не будет же она… Чтобы хоть немного отвлечься, «мама» решила покормить блудного сына.

Тот прикорнул в коридоре на тумбочке, рядом с Римусом и Лапкой. Коты с двух сторон обложили чумазого мальчишку, подрагивали хвостами и громко мурлыкали. Носик ребенка во сне непроизвольно морщился: коты пометили всю квартиру раз по сто каждый.

— Эй, существо, — Марина тронула мальчика за плечо.

Мальчик открыл глаза.

— Ты есть будешь?

Кивок.

— Ступай, умойся — и на кухню.

Она проводила его в ванную, выдала полотенце и ушла готовить ужин.

В холодильнике оставались лишь йогурт, кусочек сыра и граммов сто сливочного масла. Насчет хлеба немного получше — полбуханки черного и «чиабата».

Вскипятила чай, сделала два бутерброда «так» и один с сыром, в йогурт воткнула ложечку. В ванной зашумел унитаз, потом открылся кран с водой, непродолжительное плескание — и вот умытый «сын» вошел на кухню.

Чумка, хозяйничавшая здесь уже полтора года, сперва заворчала.

— Чумочка, фу! Не обижай гостей. Проходи, мальчик, не бойся — она не кусается.

Она и вправду не кусалась. Подошла к застывшему в дверях гостю, обнюхала, лизнула в коленку — и вернулась на половичок у батареи.

«Сын» прошел к столу, уселся на табурет и начал жадно есть, запивая бутерброды горячим чаем. К йогурту так и не притронулся. Когда последний кусок батона был проглочен, мальчик сказал:

— Спасибо.

Он совершенно осоловел.

— Пожалуйста, — ответила Марина Васильевна. — Пойдем, будем тебя на ночь устраивать.

Спать на одноместной кровати тесно, но проблема крылась не в этом.

Утром мальчик описался.

Марина Васильевна вскочила, как ошпаренная. Ночная рубашка неприятно липла к бедру, ребенок заворочался, отодвинулся от мокрого пятна на простыне и перевернулся на другой бок.

— Этого мне еще не хватало, — пробормотала Марина.

Часы показывали 6:24, она стояла посреди комнаты в намокшей ночнушке и не знала, что делать. Собаки уже поскуливали в своих резервациях, требуя прогулки сей же час. Но Марину терзала другая мысль: вот чужой ребенок описал ее постель. Будить ли его прямо сейчас? Ругать ли его? Черт, матрац сейчас провоняет насквозь…

Но будить мальчишку Марина Васильевна не стала. Она пошла в ванную комнату и привела себя в порядок. На завтрак со вчера ничего, кроме открытого йогурта, не осталось, поэтому следовало хватать собак и бежать в ночной магазин.

Всех денег в кошельке лежало сто рублей. Неспешно, со всеми остановками шествуя к продуктовому, Марина Васильевна так и этак прикидывала, как бы так извернуться и протянуть с этой суммой до понедельника. По всему выходило, что завтра есть будет нечего.

Занимать у матери не хотелось, Наташа далеко, Верочке и так полторы тысячи должна за стрижку и уколы для собак. Ребенка нужно срочно сдавать в питомник… тьфу, приют. Вот накормить только — и сразу в приют.

В конце концов сумка Марины Васильевны вместила в себя литровый пакет молока, пять яиц и немного вареной колбасы. Собаки, ожидавшие на улице, облаивали немногочисленных прохожих, но, по счастью, в драку не лезли. Отвязав их от перил, Марина поспешила домой.

Когда она вернулась, на двери в квартиру кто-то уже написал мелом «СУКА». От ярости сжалось сердце и перехватило дыхание. Наверняка нет еще восьми, но кто-то не поленился, встал в субботу пораньше и тщательно вывел большими жирными буквами и красивым почерком. Марина Васильевна вынула носовой платок и наскоро стерла неприличное слово.

На пороге ее встретили Римус и Лапка. Пока Марина переобувалась, ей что-то показалось странным, и она не сразу сообразила, что свет в прихожей включен, а пол — влажный и слегка пахнет хлоркой. В ванной шумно лилась вода, что-то шмякалось, и детский голосок напевал:

«Жесткокрылый насекомый знать не знает, что летает, деревенский даун Яша, аксельбантами слюна»…

Марина не стала дослушивать, что там случилось с несчастным Яшей и жуком; отнесла покупки на кухню, и там тоже обнаружила тщательно протертый пол, а также зажженную под чайником конфорку и приготовленные бутерброды на столе.

Она заглянула в комнату. Кровать без матраца, дверь на лоджию слегка приоткрыта. Марина выглянула в окно. Матрац висел на парапете и сушился на майском ветерке. Рядом проветривалось одеяло.

— Привет.

Марина Васильевна вздрогнула и обернулась. Мальчик в одних шортах стоял на пороге, держа в руках кое-как отжатое белье.

— Здравствуй.

— Не сердись, пожалуйста, что я… ну, это… — Мальчик опустил глаза. — Я больше не буду.

— Я надеюсь.

Мальчик прошел к лоджии, открыл дверь, шикнул на котов и начал развешивать на бельевых веревках простыню, пододеяльник и наволочки.

Марина наблюдала за его движениями со смутным чувством гордости и жалости.

— Ты чей? — спросила она, когда последняя прищепка вцепилась в мокрую ткань.

— Евгений.

— Очень приятно, но я спросила, чей ты.

— Твой.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так.

Глаза мальчика заблестели, и Марина Васильевна поторопилась уйти от опасной темы:

— Ладно, потом поговорим. Я сейчас приготовлю завтрак, а ты…

Чем его занять? Дома все книги по математическому анализу, теории больших чисел и прочая специальная литература, в компьютере никаких игр, телевизора нет…

— Можно, я с тобой?

— Что?

— Можно, я помогать буду?

— Ну помогай…

Чайник уже вскипел. Марина Васильевна выложила на доску колбасу и принялась нарезать мелкими кубиками.

Евгений без лишних слов разбил яйца в небольшую миску, посолил, добавил молока и довольно ловко взбил вилкой.

— Перец есть? — спросил он.

Пораженная, Марина долго не могла понять, чего он хочет. Дети так умеют?

— Ма, перец есть, я спрашиваю?

— Нет, не покупала.

Он пожал плечами, зажег газ и поставил на огонь сковородку. Двигался Евгений настолько уверенно, будто всю свою недолгую жизнь провел на этой кухне. Вынул из холодильника бутылку с маслом, немного полил на чугунное дно, поставил обратно.

— Все нарезала? — Он посмотрел на «маму».

Та машинально кивнула. Мальчик деликатно оттеснил Марину Васильевну от разделочной доски, вилкой сгреб колбасу на сковородку, чуть перемешал. Пока колбаса начала шкворчать, Евгений успел вымыть доску, убрать в мусорное ведро скорлупу и протереть кухонный стол губкой.

— Ма, ты бы хоть кошек покормила.

Марина Васильевна безропотно подчинилась. Достала из шкафчика мешок с сухим кормом и пошла сыпать в миски питомцам. А когда вернулась, на тарелках уже исходила ароматным паром яичница.

— Мыть руки — и завтракать! — скомандовал Евгений.

Пока ели, никто не проронил ни звука. Марина Васильевна старалась не смотреть на постояльца и уж тем более — не разговаривать. Мальчик — она даже в мыслях не называла его по имени, не желая устанавливать хоть какой-то контакт, — тактично молчал и разглядывал кухню.

— А где папа? — спросил он вдруг.

В это время в дверь кто-то требовательно позвонил.


Ни свет ни заря в третье ОВД прискакала всем здесь хорошо знакомая гражданка Ферапонтова Таисия Павловна одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения. Разумеется, за участковым.

— Мне бы… Лопаницына… совсем… беспредел… — не могла отдышаться гражданка.

— Пишите заявление. — Сержант за стеклом широко зевнул, не прикрыв рот рукой.

— Ну какое… заявление… мне участковый…

— На дежурстве ваш участковый. Где находится опорный пункт, вам известно. Часы приема тоже. Туда и приходите.

— Но ведь беспредел…

— Пошла вон, дура!

Таисия Павловна заревела. Легко, без всхлипываний и прелюдий, зарыдала в голос, и если на крик помощника дежурного выглянул только оперативник Ленька Ряпосов, то концерт гражданки Ферапонтовой смена вышла послушать в полном составе.

— Где Лопаницын? — Начальник дежурной смены подполковник Граф невозмутимо прихлебывал из кружки с надписью «Russian vodka» какой-то горячий напиток.

— В гальюн отлучился, — доложил сержант.

— Появится — пускай уймет родственницу! — распорядился Граф, и шоу закончилось, даже Ферапонтова заткнулась.

Лопаницын не заставил себя долго ждать.

— Что вы здесь делаете? — не поздоровавшись, спросил он.

— Беда, Петенька, беспредел…

— Перестаньте говорить это слово, у вас каждую неделю беспредел. Что, опять Кокорина нелегальной проституцией занимается? Или Богданов ворует?

— Я, между прочим, всегда по делу говорю, нечего насмехаться. У нас происшествие в подъезде ночью было.

— А почему утром прибежала, если происшествие ночью? Хватит мне мозги пудрить, полтора часа до сдачи смены осталось.

— Так я потому и пришла. Эта дура из тридцать четвертой сына на ночь глядя выгнала на улицу, он до трех под окнами орал, как недорезанный. Ты бы припугнул ее, что ли, совсем распоясалась баба.

— Кто? Эта, с кошками-собаками? — Петр еще больше помрачнел. — Идите-ка вы домой, Таисия Павловна. И не надо сюда приходить, у меня неприятности из-за вас.

Ферапонтова оскорбилась:

— Вот из-за таких, как вы, детей потом и убивают!

— Идите-идите. — Он собрался уже уйти, но тут резко обернулся: — Кулик ее фамилия?

Таисия Павловна мелко-мелко закивала, предчувствуя вмешательство милиции в дела училки.

Через десять минут старший лейтенант Лопаницын вернулся в дежурную часть и подсел к Галке Геращенко, инспектору ОППН.

— Галочка, дело есть.

— Как мило. Излагай.

— Помнишь, осенью ребенка искромсали на моей земле?

— Допустим. Ты хочешь сказать, что тогда не того взяли? Опять труп?

— Никаких трупов, не боись. Наоборот. Тут такая история… сама знаешь, моя тетка если ляпнет чего, то надо делить на тринадцать…

— Хватит мяться, говори, что хотел.

— По тому делу свидетелем проходила некто Кулик…

— …Марина Васильевна, — кивнула Галка. — Я у нее в институте училась.

— Че?

— У меня, Пятачок, высшее педагогическое образование, не чекай.

— Короче, к ней надо сегодня сходить. — Лопаницын даже на «Пятачка» не обиделся.

Геращенко заразительно расхохоталась:

— С чего бы это? Передашь по смене, там Загрибельный будет, он со свежими силами…

— Ты же ее знаешь, она мужиков терпеть не может.

— Лопаницын, — окликнул Петра начальник, — что там твоя родственница настучала?

— Виктор Николаевич, ну что вы, в самом деле…

— Докладывай.

— Якобы гражданка одна выгнала ночью маленького ребенка из дому.

— В чем криминал?

— Ни в чем. Только баба… гражданка эта проходила свидетелем по делу Иртегова. Помните, она за месяц до убийства телегу накатала, что во дворе находит выпотрошенных кошек да собак?

— …животных с вырезанными половыми органами, — процитировал по памяти начальник. — Если бы не она, искали бы твоего Иртегова до морковкина заговенья. Что, очередного маньяка решила на живца поймать?

Лопаницын исподлобья глянул на начальника:

— Вам смешно, а она меня задрочила совсем: почему да почему вовремя на сигнал не отреагировали, мальчик бы живой был…

— Фильтруй базар. — Галка пихнула лейтенанта локтем в бок.

— Отвянь, — огрызнулся старлей.

Граф жестом прекратил перебранку. Участковый продолжил:

— Вся байда в том, что она бездетная. А ребенок называет ее мамой.

— Усыновила? — Брови Графа взлетели вверх.

— У меня таких сведений нет.

Раскачиваясь на ступнях, начальник немного пожевал губами, а потом расцепил сложенные за спиной руки и сложил ладони перед собой.

— Так, мальчики-девочки, ноги в руки — и к этой дамочке. У вас час времени до развода, и лучше вам в этот интервал уложиться.

Разберитесь там как следует и накажите, сами понимаете, кого попало…

— Мы не успеем, — категорически заявила Геращенко.

— Это уже не мои проблемы. Да пошевеливайтесь уже!

Из отделения Лопаницын и Геращенко вышли молча, так же в полном молчании дошли до нужного дома, и только у подъезда старлей нарушил молчание:

— Кто будет говорить?

— Как мило, что ты решил обсудить со мной этот вопрос. И что ты имеешь предложить?

— Говорить будешь ты.

— Благодарю за доверие. Но достойна ли я?

— Это приказ.

— А, ну конечно! У вас ведь на одну звездочку больше… Лопаницын, я тебе эту подставу еще припомню. Пошли.

Они неторопливо поднялись по лестнице на третий этаж. Петр чувствовал себя последней сволочью.

— У нее точно детей нет? — уточнила инспектор Галка.

— Даже внуков.

— Смешно, аж спасу нет…

Лопаницын заметил меловые разводы на двери.

— Сука…

— Это ты кому?

— Не тебе. Написал кто-то на двери.

Галка подслеповато приблизила лицо к филенке.

— Очень мило. Нездоровая атмосферка на вашей земле, товарищ страшный лейтенант.

Петр решительно утопил кнопку звонка.


— Сиди, я открою. — Марина встала из-за стола.

Собаки заходились в истерике. Слишком много несвоевременных визитов за последние сутки.

На пороге стояли мужчина и женщина в милицейской форме. Так, похоже, вызывать никого не придется. Кто-то уже вызвал.

— Здравствуйте, Марина Васильевна, — приветствовала женщина. — Вы позволите войти?

— И вам здравствуйте. Прошу. — Хозяйка отступила в глубь прихожей.

Капитоша с Чапой уже сипели от лая, и только Чумка успокоилась и теперь довольно дружелюбно разглядывала незнакомцев.

Милиционер пропустил свою спутницу вперед, затем вошел сам и закрыл за собой дверь. Резкий кошачий запах ударял в нос, и мужчина, и женщина заметно напряглись, пытаясь скрыть гримасы отвращения. В освещенном коридоре Марина узнала и участкового, и Галину.

— Галочка? А ты разве не в школе работаешь?

— Как видите, — пожала плечами гостья. — Инспектор отдела по профилактике правонарушений несовершеннолетних. Вот мое удостоверение.

— Это так называемая «детская комната милиции»? — догадалась Марина Васильевна, так и не раскрыв корочки.

— Что-то вроде. Так где ваше чадо?

— На кухне, завтракает. Вы уж простите меня — запах от животных… Да вы не разувайтесь…

Взрослые прошли на кухню. Мальчик сидел, уткнувшись носом в тарелку, как будто чувствовал, что пришли по его душу.

— Здравствуйте, молодой человек. — Геращенко не стала приближаться к ребенку вплотную. Она присела на банкетку у двери, сравнявшись с мальчиком в росте. — Меня Галина Юрьевна зовут. А тебя как?

Мальчик не откликнулся. Только сжал кулаки и еще ниже склонился над тарелкой.

— Вы раньше этого ребенка встречали? — Не дождавшись ответа, Геращенко обратилась к Марине Васильевне.

— Я к детям младше пятнадцати даже подходить боюсь. Так что ничего ответить не могу. Может, он тут где-то поблизости и гулял раньше, но я не видела… не могла видеть.

— Но ведь почему-то именно вас он выбрал, — вмешался участковый. — Малой, ты почему Марину Васильевну выбрал?

Малой сжался в комок и совсем отвернулся. Галка свирепо глянула на Петра и постучала пальцем по лбу. Затем снова повернулась к хозяйке:

— Ребенка нужно эвакуировать. Возможно, ему потребуется медицинская помощь и помощь психолога…

В этот момент мальчик заревел и кинулся к Марине Васильевне:

— Ма, не отдавай! Я буду хорошим!

Марина неумело приобняла найденыша за плечи и растерянно посмотрела на Галину и участкового, а Петр, оказавшийся в такой ситуации впервые, нерешительно топтался на месте. Детский плач Лопаницыну был вообще серпом по одному месту. Что теперь с этим угланом делать?

Вязать, кидать через плечо — и на выход? Так он кипеш подымет на весь двор…

Пожалуй, единственным человеком, сохранявшим в этой ситуации хладнокровие, оказалась лейтенант Геращенко. Она грациозно встала с низкого сиденья, подошла к ребенку, ласково прикоснулась к его лбу — и тут же резко отдернула:

— Ой, да он горячий! «Скорую» надо.

При этом она отчаянно подмигивала Марине Васильевне. Слава богу, той достало здравого смысла подхватить обман.

— Телефон в коридоре, — подсказала хозяйка.

Вскоре из прихожей донеслась взволнованная речь инспектора:

— Алло, «скорая»? Ребенку плохо… Сорок градусов… Восемь лет… — Оторвавшись от трубки, Геращенко крикнула: — Имя какое у мальчика?

— Евгений, — поторопилась ответить Марина Васильевна.

— Женя Кулик. — Геращенко самовольно нацепила найденышу фамилию.

Впрочем, действовала она быстро и четко. — Что? Мальчик, конечно, мальчик… Емельяна Пугачева, семнадцать «а», квартира тридцать четыре… Откроем, откроем дверь! Ждем.

Она положила трубку и позвала участкового:

— Петр Ильич, можно вас на минуту?

Конфузясь, Лопаницын протиснулся на выход.

— Дуй вниз, предупреди врачей: пусть ведут себя с пацаном, как с тяжелобольным. И больше не подымайся, внизу жди.

Старлей с благодарностью посмотрел на коллегу и шумно распрощался:

— Ну, до свидания, я думаю, вы тут как-нибудь без меня… — И собаки яростно залаяли ему вслед.

Хозяйка ничего не успела ему ответить, скованная плачущим ребенком, который и вправду начал нагреваться от переживаний. Сдерживать собак и запирать дверь пришлось Галке.

— Галина Юрьевна, он горячий. — Голос Кулик отвердел, стальной препод вытеснил из Марины Васильевны все материнские инстинкты. — И его действительно надо везти в больницу.

— Это у них от страха бывает.

— У кого это — «у них»?

— У детей, — пожала плечами Галина Юрьевна.

В возрастной физиологии Марина Васильевна не разбиралась, но слова инспектора (да какой она инспектор, Галка она Геращенко!) показались слишком циничными. Такая бездомному щенку на улице кусок хлеба не подаст.

— Мамочка, не отдавай меня, пожалуйста, — сквозь слезы просил мальчик. — Я не хочу, я боюсь!

Все тридцать две кошки скребли на душе у Марины Васильевны, да и у Галки, несмотря на профессиональную закалку, тоже щемило сердце.

Ребенок явно домашний, ухоженный: шорты новые, ребра не торчат, пострижен красиво, но главное — ногти. Такие ухоженные ногти не у каждой благополучной девочки встретишь, не то что у сорванца восьми лет. Ребенка до недавнего времени холили и лелеяли, вне всякого сомнения. Может, его украли, а он сбежал от похитителей? Как бы там ни было, Галина чуяла, что этот Евгений — парень непростой и принесет еще немало сюрпризов. От предчувствия у нее даже уши заболели.

Не успели женщины общими усилиями успокоить ребенка, как в дверь позвонили: приехала «скорая».


Кто бы мог подумать: каких-то восемь-десять часов бок о бок с совершенно незнакомым ребенком — и столько переживаний. До полудня Марина места себе не могла найти: хотелось бросить все дела и отправиться в приемник-распределитель, или как он еще называется, чтобы извиниться перед Евгением за свое вероломство. Однако, едва она собралась с духом и даже пошла переодеваться, у Гаврика возобновился кровавый понос. Еще неделю назад казалось, что кот пошел на поправку, но, видимо, это были пустые надежды. Пришлось изолировать больного — во избежание повторной эпидемии.

Пока убирала за больным, пока консультировалась по телефону с ветеринаром, пришел Дедка — принес банку огурцов.

Вот уж чего-чего, а визита родителя Марина ожидала в самую последнюю очередь. Понятно, что огурцы — лишь предлог, просто отцу приспичило выяснить, о чем это с самого утра судачат соседи.

— Огурцов тебе принес. — Дедка демонстративно поморщился.

— Я еще прошлую банку не одолела.

— Так и будешь меня на пороге держать?

— У меня не прибрано…

— У тебя никогда не прибрано, засралась совсем!

Марина Васильевна отступила в коридор:

— Зайди и успокойся.

Но Дедка закусил удила. Он орал на весь подъезд о позоре, о кошачьем дерьме, о том, что людям стыдно в глаза смотреть, и даже назвал ее б…дью, что до сих пор позволяла себе только мать.

Поэтому дальше Марина слушать не стала. Вступать с родителями в открытую конфронтацию не было никакого желания — хватало соседей.

Она захлопнула дверь и пошла проветривать квартиру: через час должен прийти дипломник, а вслед за ним потянутся клиенты-абитуриенты, сегодня не меньше шести… Много еще сегодня дел.

Например, покормить зверей и поймать вора.

Процесс кормления не представлял из себя ничего интересного: Марина Васильевна приходила на точку, где ее уже поджидали животные, выкладывала звериную еду в пластиковые подложки из-под мясных полуфабрикатов и, дабы не смущать дворняг своим присутствием, удалялась прочь. Число таких точек по всему району в лучшие времена, пока Наташа с мужем жила в соседнем подъезде, достигало восьми. Без сестры Марина могла обойти максимум шесть, да и то — если хватало денег. Нынешним маем осталось лишь три. Да и те кто-то грабил.

Узнала об этом Марина, как водится, случайно. Жители домов, прилегающих к точкам, крайне негативно относились к благородным порывам Марины Васильевны и всячески пытались урезонить «чокнутую профессоршу»: мол, от бездомных животных лишь грязь да вонь, и детям небезопасно, и вообще… На это Марина предлагала избавиться от этой проблемы радикальным способом, то есть разобрать дворняг по домам, их всего-то во дворе десять-пятнадцать штук. Почему-то сразу после этого граждане сникали и рассасывались. Но вдруг одна дамочка заявила:

— Может, вы и бомжей мне прикажете у себя оставить?!

— Разве я бомжей кормлю? — удивилась Марина Васильевна.

— Вы, может, и не кормите, а как только уходите, появляется какой-то бич, разгоняет ваших кошек да собак и сам все жрет. Этак он скоро всю компанию свою притащит!

Пренеприятное известие.

Марина как следует осмотрела место кормления и увидела, что кто-то аккуратно составил одну в другую импровизированные мисочки. Ясно, что это сделали не кошки. Вмешательство человека она обнаружила и на другой точке: там чья-то заботливая рука начисто вымела весь мусор из закутка, образованного торцевой стеной пятиэтажки и кустами сирени. Мысленно оторвав аккуратисту руки, Марина Васильевна поклялась себе, что выследит подонка и отучит воровать еду у бессловесных тварей.

Поэтому, едва занятия закончились, Кулик переоделась, собрала две сумки питания и отправилась мстить.

Не зря говорится в народе, что на ловца и зверь бежит. Была ли тому причиной твердая решимость Марины Васильевны схватить с поличным злоумышленника, или над ним тяготел рок, а только вор попался сразу.

Марина выждала десять минут — и вернулась к месту кормления. Там, усевшись на пластиковый ящик (с собой, видимо, притащил), жадно ел кошачий корм однорукий человек неопределенного возраста. Марина Васильевна издала воинственный клич и бросилась в драку. Не то чтобы в пылу борьбы она шибко помяла противника, но лицезреть ожесточенную схватку сбежался весь дом. Бомж не очень-то и отбивался — куда там, с одной рукой? — только ныл, что есть нечего, умолял не обижать, клялся, что больше не будет… Словом, порок потерпел сокрушительное поражение, вор стремглав бежал с поля боя.

Едва остыв от праведного гнева, Марина Васильевна дополнила миски, подождала, пока животные наедятся, и отправилась дальше. И тут же заметила, что вор плетется вслед за ней. Не вплотную, конечно, на почтительном расстоянии, но Марина растеряла уже весь запас отваги, и ей чудилось, что сейчас это чучело однорукое нагонит ее и убьет.

Мимо проехала маршрутка. До остановки, оказалось, всего-то шагов пятьдесят, и Марина Васильевна с высокого старта преодолела это расстояние в мгновение ока, не боясь показаться смешной и нелепой.

Она вошла в салон, двери захлопнулись, «пазик» тронулся с места.

Лицо Марины озарила злорадная улыбка: она увидела через заднее стекло нелепо вытянувшуюся физиономию бомжа.

Впрочем, через три остановки ей все равно пришлось выйти, потому что автобус шел в центр, в южную часть города, а это лишние полчаса на возвращение. К тому же кормления никто не отменял.

Бомж настиг Марину Васильевну, когда она выкладывала кошачью еду на точке номер три. Ворвался в закуток между гаражами, дворняги порскнули кто куда, и Марина поняла, что теперь ей не убежать. Ну как она не додумалась, что этот подонок вычислил все места кормления? Набрав в легкие побольше воздуха, Кулик приготовилась кричать.

— Дай, пожалуйста, хлебушка. — Бомж, похоже, сам не ожидал встретить здесь кормилицу и оттого выглядел более попавшимся, чем Марина Васильевна.

В пылу драки бич представлялся Марине взрослым, даже пожилым мужчиной, пусть худым, но достаточно сильным и потому вдвойне отвратительным — надо же, справился с десятком кошек и одной собакой! Теперь же, глядя в испуганные глаза вора, ей стало ясно, что парнишке-то в лучшем случае восемнадцать.

— Чего? — глупо переспросила Марина.

— Поесть дай, — совсем оробел однорукий.

В сумке у Марины Васильевны остался паек только на здоровенного кобеля, обитавшего в районе института, которому студенты физмата дали кличку Матан. Справедливо рассудив, что полбуханки ржаного и триста граммов дрянной соевой колбасы для завтракавшего дворняги будет многовато, Кулик разделила порцию Матана пополам. В мгновение ока расправившись с подачкой, бомж сыто рыгнул и посчитал нужным отрекомендоваться:

— Пиворас.

— Что «раз»? — не поняла Марина.

— Зовут меня Пиворас. Литовская фамилия.

Марина Васильевна критически оглядела Пивораса. На литовца не похож: смуглый, чернявый, он больше на цыгана смахивал.

— Если литовская, то ударение на первый слог падать должно, а не на последний.

— Так меня только так и окликают, я привык.

— А имя-то у тебя есть?

— Есть, — согласился Пиворас.

— Ну говори-говори…

— Альбин Петрович.

Час от часу не легче.

— Только ты меня так не зови. — Бомж опасливо огляделся.

— Почему?

— Побьют. Меня много бьют. Поймают за углом, спрашивают: как имя-отчество? Я отвечу, а меня ботинком по яйцам. Руками не бьют, брезгуют… Только ты не брезгала. — Голос Пивораса потеплел.

— Ты где живешь-то, Альбин Петрович? — Марина Васильевна заглянула в сумку, мысленно попросила прощения у Матана и отдала остатки хлеба и колбасы бомжу.

— У меня есть дом, — горячо заговорил Пиворас, — есть-есть! И деньги, и машина тоже есть. Только я не живу там.

— Где? В машине?

— Да нет же, в доме. — Альбин Петрович посмотрел на Марину, как на сумасшедшую.

— Почему?

— Дорого его содержать. Электричество, газ, коммунальные услуги, да и просто квартплата… Да и на машину бензина не напасешься, — добавил он, немного подумав.

— А деньги тебе на что?

— Ну да, — хмыкнул бич с таким превосходством, будто это он кандидат наук, а Марина на улице побирается. — Их же украсть могут!

— Украсть?

— Конечно! Я же говорил: поймают за углом, спросят, как зовут, а потом ботинком по яйцам — и все заберут. Не, я с деньгами не связываюсь.

— Так ты мне скажешь, где живешь? — повторила вопрос Марина Васильевна.

— Там, — махнул рукой Пиворас.

Между тем в закутке стало темно, начал накрапывать дождик. Пиворас вызвался проводить Марину Васильевну, и та милостиво позволила.

Расстались на перекрестке, неподалеку от места стычки. Парень явно не дружил с головой, но оказался вполне вменяемым и милым, обещал не обижать Марининых зверей, если она и ему что-нибудь будет приносить.

Дома Марине едва хватило сил накормить своих питомцев и выгулять собак. Не поев сама, она переоделась и бухнулась в кровать.

Ночью умер Гаврик.


Пиворас не врал. У него действительно имелись и дом, и машина.

Деньги, кстати, тоже не представляли проблемы: мать Альбина Петровича владела лесозаготовительной фирмой. Однако синдрома бродяжничества вышеупомянутое благосостояние не отменяло, так что матушке, а заодно и секретарю и двум охранникам скучать не приходилось.

Доктор сообщил маме, что у сына гебоидный синдром и дромомания — всего лишь следствие. Лиана Степановна накупила лекарств, наняла сиделку, но Альбин умудрялся линять даже будучи запертым с опытной нянечкой в одной комнате. Обычно его находили на лесопилке недели через две-три. Грязный, вшивый, но весьма довольный собой, он делил кров с китайцами, ютившимися в вагончике. Китайцы знали, что Пиворас — сын хозяйки, по-этому относились к пареньку с пиететом, сам же Альбин китайцев любил за то, что они всегда улыбаются и кивают.

Естественно, когда Аскольд, мамин секретарь, в сопровождении отлитых по одной форме бугаев Коли и Коли-второго являлся узнать, не здесь ли обитает Альбин, Пивораса сдавали с потрохами, но он не обижался.

Он знал, что через месяц или два снова сюда вернется.

Однако нынче все шло навыворот. Оба Коли сторожили вагончик денно и нощно, перепугали весь рынок, на котором Альбин обычно зарабатывал себе на жизнь (воровать он не умел совершенно, поэтому средства добывал относительно честно — попрошайничал и таскал баулы торгашам), но нигде барского дитяти не нашли. Дитятке было семнадцать весен, оно вполне сносно успевало по школьной программе — ему, между прочим, предстояло сдавать ЕГЭ, — и вот исчезло, подлое.

Двое-из-ларца (так именовала охранников Лиана Степановна) тихо зверели и поклялись друг другу выдрать барчука, едва отловят. Не нужно думать, что Одинаковы-с-лица (а так Николаев называл сам барчук) были какими-нибудь тупыми братками, это вовсе не так.

Коля-второй, например, закончил местный физмат и, между прочим, несколько раз помогал Марине Васильевне хоронить ее зверей, а просто Коля имел первый юношеский разряд по шахматам. Такое уж им выпало счастье: вырасти здоровыми, красивыми парнями одного типа внешности, неробкого десятка. Аскольд подобрал их сам, когда хозяйка (барыня, как ее называли Двое-из-ларца) распорядилась нанять толковых ребят в охрану. Барчук Николаям скорее нравился, но, едва у него начинались эти закидоны с окнами и дверьми, — готовы были растерзать.

К чести Одинаковых-с-лица следует заметить, что все маршруты и знакомства своего подопечного они знали досконально. Например, Альбин Петрович довольно близко знался с Андрюшей. Этот здоровенный детинушка в пузырящихся трико и резиновых сапогах, умственно отсталый с детства, был королем уличных реприз и всеобщим любимцем Большой Ольховки. Издалека он кажется большим ребенком, но стоит подойти ближе, и вы начинаете понимать, что встречаете Андрюшу не первый уже десяток лет, и загорелое детское лицо покрыто белыми морщинками у глаз, и волосы седые… Потом десяток шагов назад — и время опять невластно, и вы хихикаете, когда Андрюша подходит к этакой расфуфыренной даме и говорит нараспев:

— Привет! А ты похудела! Ножки тонкие, жопа толстая!

Дамочка не знает, куда деваться, а кавалер стоит, ждет ответа: он же светскую беседу начал. Мало кто отваживался продолжать подобный разговор, а одна тетка возьми да скажи:

— Ты тоже похорошел!

— Правда? — обрадовался Андрюша. — Ну тогда пойдем, жениться будем…

Иногда он сидит с бабками, торгующими семечками, и рассказывает о комнатных цветах:

— Прихожу домой, а там фиалки. Смотрят такие, хитрющие такие… Я говорю: «Ну что смотрите?» А они хитрые, смотрят, ничего не говорят… А герань не смотрит, она скромная. Герань сильней люблю.

Мало кто знал, что Андрюша рисует. Рисует одно и то же — дома и окна. Пиворас был среди избранных.

К Андрюше домой Двое-из-ларца и пришли.

— Альбин Петрович у вас? — спросили они в голос у пожилой усталой женщины, Андрюшиной сестры.

— Андрюша, что ли?

— Нет, его друг. Чернявый такой.

— А, Пиворас, — поняла женщина. — Нет, давно не появлялся. А вы кто такие?

— Воспитатели, — ответили Коли, переглянувшись. — Если он появится, позвоните вот по этому номеру, у него мать волнуется.

— У кого? У Пивораса? Я думала, он сирота.

— Скоро будет, — успокоил просто Коля. — Побегает так — и преставится мамаша.

Итак, поиски пока результатов не дали. Но Одинаковы-с-лица не унывали. Они знали, что рано или поздно барчук проголодается и придет на лесопилку. Китайцев они уже настропалили.

два

Марина Васильевна все утро безудержно рыдала над издохшим котом, гладила успевшее окоченеть тело, и горю, казалось, не будет конца.

Когда сил плакать не осталось, Марина тяжело поднялась с колен и пошла на лоджию. Там отыскала в шкафу коробку из-под обуви, выстелила ее старым полотенцем, уложила внутрь останки Гаврика, а затем засунула коробку в большой полиэтиленовый мешок. На горловине нацарапала авторучкой «голова». Накинула плащ, взяла лопату, пакет под мышку и отправилась на «кладбище». В глубине двора, на пустыре, имелось подходящее место для захоронения, но холодная война с соседями не позволяла закапывать животных рядом с домом, так что пришлось искать место для погребения в городском парке.


Дождь не прекращался всю ночь и утром только усилился. Без зонта Марина промокла уже через минуту. Дождь стекал по волосам за ворот, капал с носа, Гаврик, хоть и худющий, становился все тяжелее — оттого, наверно, что широкую коробку очень трудно придерживать локтем. Сначала Марина Васильевна меняла руку каждые сто метров, но на полпути к «кладбищу» эти манипуляции с коробкой и лопатой вывели ее из состояния скорби — неудобство мешало сосредоточиться. Минут пять она приноравливалась, как удобнее нести инструмент и тело, ничего не добилась и продолжила двигаться прежним манером, раздраженная до крайности.

К колесу обозрения, возвышавшемуся над парком, Марина вышла в самом скверном расположении духа. Настроение не самое похоронное: хотелось вбивать гвозди в гробы врагов.

Через центральную аллею она прошла в самый дальний конец парка и остановилась у сиротливой, бог весть какими путями оказавшейся здесь скамейки. Необходимо было передохнуть и успокоиться.

Напротив в траве стоял обшарпанный автомобильчик, снятый с аттракциона «Гонки». Почему-то вспомнился вчерашний Евгений, тот момент, когда его забирали. Господи, как он ревел… чуть голос не сорвал, бедняга. Где он, как он?

Пакет с коробкой Кулик оставила на скамейке, а сама подхватила лопату и ринулась преодолевать кустарник, за которым скрывалось «кладбище».

Продравшись сквозь плотную стену акаций и шиповника, Марина оказалась в молодом осиннике. Следы массовых захоронений не успели затянуться, полоска земли вдоль кустарника напоминала заскорузлую рану. И сейчас Марине Васильевне предстояло ее расчесать. Тупая лопата остервенело вгрызлась в дерн…


Мор начался месяц назад. За три недели перемерло семнадцать кошек, как уличных, так и домашних, и ветеринар, к которому Марина носила больных, начал уже психовать:

— Какого черта вы тащите домой больных животных? Их легче усыпить!

Кулик не вступала в споры, хотя точно знала: нельзя решать, кому жить, а кому сдохнуть, так и до фашизма легко докатиться. Спасать нужно каждого.

Но спасать не получалось. Вся зарплата, все репетиторские гонорары уходили на лекарства, шприцы, капельницы, а животные продолжали гибнуть. Однажды за день Марине пришлось похоронить пятерых. Из десяти персов дома выжили только Римус, Лапка и Манечка, остальные, непородистые, сократились вдвое, всего кошек осталось одиннадцать.

Собак болезнь миновала.

Мать с отцом не могли не обратить на это своего драгоценного внимания:

— Ну теперь-то ты перестанешь тащить в дом всех этих засранцев? Они же дохнут у тебя!

Не на ту напали. Марина уже нашла, кого забрать домой: очень многие дворняги нуждались в лечении и усиленном питании. Эпидемию вроде удалось приостановить; даже Гаврик, последний из тяжелобольных, стал проявлять интерес к жизни вообще и еде в частности. Поэтому меньше, чем за неделю, Марина Васильевна восстановила популяцию кошачьих в своей квартире и даже увеличила поголовье за счет совсем маленьких котят.

Боже, не дай вновь начаться этому кошмару: Гаврик контактировал с другими кошками, если эта зараза повторится опять… не дай Бог…


Копать трудно. Корни кустов, а также стоящих рядом осин переплелись, образовали арматурную сетку, не дающую нарушать целостность земли.

Дождь чуть притих, но суглинок уже промок насквозь, сочится жидкой грязью, стекает с лопаты. В остальные разы ей помогали: ребята из института, муж знакомой кошатницы Веры Ильиничны, да и погода с апреля стояла сухая и теплая, так что проблем с рытьем могилок не возникало. Глубина в три штыка — вполне хватит для кошки.

Раздалось резкое шипение, тело пронизало до костей приятным зудом, затем что-то щелкнуло, по ту сторону кустов вспыхнул ослепительно-белый столб света — и шарахнуло так, что у Марины Васильевны заложило уши и потемнело в глазах. На ногах она удержалась лишь благодаря третьей точке опоры — лопата надежно застряла в суглинке.

С трудом расцепив пальцы, пошатываясь, пытаясь локализовать где-то в затылке комариный звон, почти на ощупь Марина выбралась на аллею и огляделась.

О существовании скамейки, где она оставила мешок с Гавриком, свидетельствовало лишь пятно копоти и труха, рассыпанная в радиусе двадцати метров. Кое-где валялись ошметки картона и полиэтилена.

Погребать кота не пришлось, он предпочел рвануть на небо экспрессом, минуя длительный путь через землю.

— Гаврик… — жалобно протянула Марина Васильевна и не услышала свой голос, имя прозвучало внутри головы само по себе и заметалось эхом по таинственным недрам черепной коробки.

Из ступора ее вывел тип в спортивном костюме, под зонтом, с шарпеем на поводке:

— Что это было?

Марина скорей прочла по губам, чем расслышала вопрос.

— Взрыв. Говорите громче, я почти ничего не слышу — уши заложило.

Небритый собачник восхищенно поглядел на Марину Васильевну.

— Вы видели, как молния ударила? — радостно проорал он.

Звук проникал, как сквозь вату, но, видимо, слух все равно начал приходить в норму.

— Не знаю, — призналась Кулик. — Вспыхнуло что-то, потом взорвалось…

— Я в газету напишу, можно? Как вас зовут?

Марина замотала головой, которая тут же отозвалась чудовищной болью.

— Не надо в газету? — расстроился тип.

— Имени не надо. Пишите от первого лица.

— Спасибо! Большое спасибо! — И тип исчез так же внезапно, как и появился.

Кулик вернулась за лопатой, но вытащить так и не смогла. В сердцах плюнув на инструмент, Марина Васильевна раненым зверем ломанулась через кусты.


В автомобильчике, тесно прижавшись друг к другу, сидел промокший до нитки Евгений и с ним какой-то карапуз, явно еще дошколенок, тоже весь мокрый. У карапуза из носа стекали зеленые сопли.

Звон в голове тотчас прекратился. Марина твердо помнила, что этих двоих пять минут назад здесь не было, кроме того, пока она беседовала с восторженным типом, аллея просматривалась в оба конца, и по ней никто не шел. Откуда появились дети? И почему Евгений не в приюте?

— Как… Ты почему… Что вы здесь делаете в такую погоду? — Последний вопрос Марине Васильевне дался легче всего.

— Тебя ждем.

Исчерпывающий ответ — конкретный и по делу. Но и Марина Васильевна не вчера родилась, с толку ее сбить еще никому не удавалось.

— Вы лучше места не могли найти, чтобы меня подождать? Ты где вообще сейчас должен находиться?

— Дома…

— Ну так и иди домой.

— Но мы ведь тебя ждем.

Марина Васильевна решила, что с нее хватит, и решительно зашагала прочь, махнув рукой на детей. В конце концов, в приюте сами виноваты: прозевали подопечных — сами пускай и возвращают, а с нее никакого спроса. Конечно, придется позвонить в милицию, сообщить, где и когда видела сбежавших детей, но тащить этих цуциков домой, отогревать, кормить, одежду сушить, очередную «маму» выслушивать? — нет, увольте! А еще и собак погулять надо вывести. Дома вообще шаром покати, зачем отдала этому… как его, с неприличной фамилией?..

Полбатона колбасы съел! А хлеба сколько! И самой есть нечего, и кошкам, и собакам.

Но угнетало Марину Васильевну вовсе не плачевное состояние собственного бюджета. За спиной сквозь шум дождя частили две пары ног, и с каждым шагом избавиться от этого молчаливого конвоя становилось все проблематичнее.

В этот момент конвой прервал молчание:

— Ма, я устал.

Кулик, кляня судьбу, приказала себе не оглядываться.


Нытье продолжалось, хотя Евгений и уговаривал младшего партнера немного потерпеть, и даже сердито шикал на него. В конце концов жалобные просьбы переросли в громогласный рев, Марина не выдержала — и прибавила шагу.

— Мамочка! — орал карапуз. — Мамочка, устал! Мамочка, понеси!

Дудки, никого она не понесет, идите сами.

— И я вам не мамочка, — сурово бормотала Марина Васильевна. — И никому не мамочка.

Рев постепенно отдалялся, идти стало легче, злость даже согревала.

Нудный дождь, странные похороны, сбежавшие дети — все отступило, Марина ощутила небывалый прилив сил. Она хозяйка своей жизни. Никто не может заставить ее сделать то и не делать этого — ни соседи, ни родители, ни приблудная ребятня. Можете идти на все четыре стороны!

Прилив сил оказался кратковременным. Не успела она выйти из парка и перейти улицу, как захлестнувшая ее волна эйфории схлынула, и Марина Васильевна поняла, какую глупость совершила. Сейчас она придет домой и поведет собак на прогулку. Может быть, даже успеет накормить кошачью братию, но Евгений неминуемо придет к подъезду и опять начнет голосить, теперь уже на пару с сопливым карапузом. Нет, если уж они все равно припрутся, то лучше в сопровождении «мамы», дабы шумом не привлекать излишнее внимание бдительной общественности.

И Кулик развернулась на сто восемьдесят градусов. Если уж она хозяйка своей жизни, то и неприятности приводить в дом будет сама, а не ждать, когда они придут и устроят рев на весь подъезд.

Неприятности не заставили себя долго ждать. Та неприятность, что постарше, несла на руках младшую неприятность, чем и объяснялось их резкое отставание в беге по аллее.

Мимо пронеслась иномарка, Кулик от неожиданности едва не подпрыгнула на месте. С нескрываемой тревогой смотрела она, как Евгений с малышом приближаются к дороге: десять метров… девять… восемь… семь…

Серебристая машина, напугавшая Марину Васильевну, уже взвизгнула тормозами на дальнем перекрестке, когда послышался звук еще одного автомобиля. Когда грузовая «газель» появилась в поле зрения Марины, Евгению оставалось пройти еще полтора метра до проезжей части, и он не собирался снижать скорость. Карапуз заслонял компаньону обзор, а тот будто и не подозревал, что в столь ранний час движение на дорогах может быть вполне оживленным.

— Стой на месте! — закричала Кулик и бросилась к детям.

Водитель нажал на клаксон, но было уже поздно кого-то предупреждать: женщина буквально перепрыгнула дорогу и оттолкнула детей подальше от обочины.

— Дура! — только и успел проорать шофер, проезжая мимо, но даже если бы Марина Васильевна и услышала, то, скорей всего, легко согласилась бы с замечанием.

Она скрупулезно ощупала ребят с ног до головы: не ушиблись ли? все ли цело? Тот факт, что под машину ребята не попали, Марину нисколько не смущал: довольно и того, что они чуть не попали.

Младший оказался на диво тяжелым — видимо, в приюте детей кормят неплохо. Не пройдя и квартала с мгновенно уснувшим карапузом на руках, Марина забыла и про дождь, и про плюс восемь на термометре, настолько стало жарко. Подмывало расспросить бредущего рядом Евгения, как они ее нашли и что это за мальчишка у нее на руках, но будить тревожно дремавшего малыша не хотелось.


С утра пораньше кто-то из соседей занялся ремонтом — на весь подъезд зудел перфоратор, поэтому, поднявшись на свой этаж, Марина застала Вздорную Бабу за интересным занятием — Таисия Павловна самозабвенно упражнялась в чистописании на ее двери.

— Здравствуйте.

Ферапонтова охнула и попыталась прикрыть собой текст послания.

— Вы что-то хотели мне сказать? — продолжила Марина Васильевна, не дождавшись ответа на приветствие.

На соседку жалко было смотреть: лицо Таисии Павловны приобрело насыщенный свекольный цвет, она затравленно озиралась, не смея отлипнуть от двери чужой квартиры.

— Вам плохо?

— Ма, она нам что-то на двери написала, — вмешался Евгений.

— Женя, помолчи.

Мальчик надулся.

— Мы идем в магазин, вам ничего не купить? — Марина с участием посмотрела на Вздорную Бабу.

Та безумно вращала глазами и порывалась что-то сказать, но не могла.

Кулик повернулась и начала спускаться вниз.

— Ма, куда ты? — закричал Евгений.

— В магазин, — повторила Марина Васильевна. — Догоняй.

Они вышли из подъезда, постояли немного под козырьком, глядя на дождь, потом вернулись обратно. На двери остались лишь белые разводы.

Собаки, естественно, тут же подняли лай, малыш проснулся.

— Собаки!

Марина не поняла — испугался он или обрадовался. Шикнула на собак, велела Евгению снять с младшего мокрую одежду и развесить на лоджии.

— Он же весь промок, — растерялся Евгений. — Во что его переодеть-то?

— Да уж придумай. Ладно, мне собак выгулять нужно.

Нацепила поводки, отогнала от двери кошек, заперла квартиру — и наверх, к Вздорной Бабе. Собаки озадаченно потявкали, но делать нечего — устремились за хозяйкой.

На звонок вышла внучка Вздорной Бабы.

— Здравствуйте. Вам кого?

— Таисию Павловну позови, пожалуйста.

— Баба Тася, к тебе.

Когда Ферапонтова увидела гостью, с несчастной женщиной стало совсем плохо. Лицо пошло пятнами, губы задрожали, руки вообще жили какой-то отдельной от всего тела жизнью.

— Таисия Павловна, я к вам с просьбой. Наш участковый вам родственник?

Вздорная Баба выскочила на площадку и зашипела:

— Я же все стерла, чего еще надо?..

— Если вы уговорите его прийти ко мне в ближайшее время, об инциденте с дверью никто не узнает.

— А зачем он тебе нужен, если не жаловаться? — гнула Таисия Павловна.

Марина подумала и решила, что в свой законный выходной участковый может и не прийти, если не объяснить причину.

— Передайте ему, что потерявшийся ребенок сбежал из приюта и снова явился ко мне.

Ферапонтова раскрыла рот. Потом, видимо, произведя в уме несложные подсчеты, спросила:

— А второй откуда?

— С собой привел. Послушайте, может, вы мне просто его телефон дадите или адрес, я сама…

— Нет-нет-нет! — замахала руками Таисия Павловна. — Я передам. Скоро придет, ждите…

С этими словами она исчезла в квартире.

— Не сомневаюсь, — сказала Кулик закрытой двери.

Потом пошла выгуливать собак.


Звонок застал Лопаницына врасплох: жена еще не вернулась со смены, дочка смотрела мультики, а он, как назло, валялся в постели, и телефон стоял под рукой.

— Алло, — промычал он.

Трубка часто-часто застрекотала голосом тетки. С минуту Петр Ильич просто лежал, не вслушиваясь в телефонную трепотню, даже задремывать начал.

— Петя? Петя, ты здесь?

— Таисия Павловна, у меня выходной вообще-то…

Очередной взрыв эмоций на том конце провода окончательно разбудил участкового.

— Обращайтесь в милицию! — заорал он.

— Так она просила к тебе позвонить…

— Кто — «она»?

— Ну, училка. Про которую вчера тебе говорила.

— Мы вчера во всем и разобрались! Все, я отдыхаю! — и бросил трубку.

Телефон зазвонил снова.

— Чего еще?!

— Петенька, ты меня прости, но она велела передать, что вчерашний мальчишка сбежал из приюта и опять к ней пришел. И дружка с собой притащил.

— Какого дружка? — не понял Петр Ильич.

— Мальчонку лет пяти. Только что пришли, мокрые до нитки. Мамой зовут…

— Оба?

— Да.

Дурдом какой-то. Вчера доставили пацана в приют, оформили честь по чести, а он, получается, сбежал? И брательника нашел?

— Все понял, спасибо за информацию.

— А разве…

— Таисия Павловна, очень прошу — не звоните мне в ближайшие сутки. Нет, в ближайшую неделю. И в отделение приходить не надо. У меня из-за вас проблемы по службе. До свидания.

Какое-то время Лопаницын лежал, полностью расслабившись и отрешившись от окружающего мира. Потом резко вскочил, оделся и схватил записную книжку.

— У аппарата, — по номеру Галки ответил мужской голос.

— Ни хрена себе! — обалдел Петр. Во дает Геращенко: даже не сказала, что с мужиком живет. Тихушница. Ну, сама виновата, предупреждать надо. — Галину Юрьевну Геращенко могу я услышать?

— У нее выходной.

— У людей нашей профессии не бывает выходных.

Трубку схватила Галка:

— Геращенко.

— Лейтенант Геращенко, вас беспокоит старший лейтенант Лопаницын. По оперативным данным, этапиро… эвакуированный нами день назад несовершеннолетний Евгений предположительно Кулик этой ночью сбежал из приюта и вернулся к Кулик Марине Васильевне, на этот раз — с малолетним сообщником.

— Лопаницын, ты рехнулся — в восемь утра?!

— А ты думаешь, мне самому по кайфу?

— Я никуда не пойду и ничего делать не буду. Я свою работу вчера сделала, как надо.

— Да погоди ты! Тебе что, самой не интересно, что за история с этой Кулик?

— Не в восемь же утра!

Короткие гудки.

— Уважаю, — выпятив нижнюю губу, покивал старлей.

Позвонил в отделение.

— Кузьмич, посмотри там телефон приюта… Погоди, ручку возьму… Спасибо… Как сегодня, спокойно?.. Ну, бывай.

Теперь встать, одеться — и чаю.

Замутив себе холодный «купчик», Петр Ильич накрутил диск, и тотчас приятный женский голос уведомил:

— Большеольховский реабилитационный центр.

— Опа! — Лопаницын смутился. Но через секунду пришел в норму: кто сейчас приют приютом называть будет? Обязательно какой-нибудь центр релаксации или дезактивации… — Кто-нибудь из администрации есть? Из милиции беспокоят, срочно.

— Подождите, сейчас позову дежурного воспитателя…

Послышался скрип стула, застучали каблучки. Вдалеке слышался сквозь бормотание радио чей-то разговор на повышенных тонах.

Ждать пришлось минут пять. Потом трубку взяли:

— Приемный изолятор, дежурный воспитатель Хоромская.

— Здравствуйте. Старший лейтенант Лопаницын беспокоит. Что там у вас? Сбежал кто?

— Если бы, — процедила женщина. — Железнодорожники с электрички бегунков сняли, аж десять штук, из дубняковского детдома, а у нас мест не хватает.

— А-а… понятно. Извините, по имени-отчеству…

— Ирина Николаевна.

— Ирина Николаевна, вам вчера привезли мальчика, фамилия Кулик.

— Да, он завтракает сейчас.

— Как — завтракает? Он же сбежал!

— Когда? — напряглась женщина. — У нас закрытое отделение, никто сбежать не может. Кроме того, я только что видела его.

— Минуточку. — Лопаницын почесал затылок. — То есть вы хотите сказать, что по результату поверки все на месте?

— Именно так. Только у нас нет поверки, это же не тюрьма. Все и так на глазах.

— Спасибо. Извините за беспокойство.

Так. Или он дурак, или из него дурака делают, или тут вообще что-то из ряда вон… Тетка говорит, что пацан сбежал, а в приюте говорят, что никто не сбегал. Кто врет? Тетка, конечно, соберет сто бочек арестантов, но вот так, внаглую… Может, обозналась? Нет, надо идти и самому во всем разобраться.


Галка Геращенко мечтала о приличном мужчине и тихом семейном счастье.

Мужчины пока не имелось. Тридцать один год, симпатичная брюнетка, высшее образование, прекрасная фигура, ум, коммуникабельность, адекватная самооценка… а мужчинки слишком мелкие и незначительные.

Конечно, можно воспитать себе мальчика, те охотно бьют к ней клинья, рассчитывая на быстрый секс… Но жалко времени и сил, ей нужен был изначально равный. «Все мужики — унитазы: либо заняты, либо полны дерьма».

Вот накануне опять родители завели пластинку: мол, время идет, она не молодеет, и с каждым годом рожать все труднее…

Галка обычно за словом в карман не лезла, но в нецензурной форме ответить папе с мамой посмела впервые. Сами вынудили.

— Чего? — потемнел лицом папа. — Материться в моем доме?!

— Какого хера в жизнь мою мешаетесь? Ребенок им нужен… Я, между прочим, только о нем и думаю!

— У тебя только о мужиках мысли: этот подходит, этот — нет, — возразила мама.

— Между прочим, одних мыслей о ребенке мало. У него и отец должен быть.

— Не обязательно. — У папы уши красные, неудобно папе такие разговоры вести.

— Чего? Из пробирки?

Блин, поди, разберись: шутят они или на полном серьезе гонят?

Мама смутилась не меньше папиного, хотя буйным нравом Галка в нее пошла. И дальше разговор покатился: на ребенка из пробирки как-то средств не хватает, да и не делают у нас такого… Но вот мальчик хороший есть, умный, скромный…

— Вы меня сватаете, что ли?

Не то чтобы сватают… То есть, конечно, если потом что-то получится, они только рады будут, а так… ну хотя бы ребеночек будет…

Галка заржала. Вот ведь родители, здорово придумали. Как собачек на случку: он хороший, и она из приличной семьи. Квартира, конечно, будет временно в ее распоряжении, а папа с мамой в отпуск поедут, на море.

— Погодите, — прервала она смех. — Вы уедете, а кто консультировать будет?

— Как — консультировать?

— Ну, что нужно делать, чтобы ребеночек появился. Что, куда, сколько, в каком положении…

— Галина!.. Как с отцом разговариваешь?!

И никто не виноват, все хотят как лучше… Так что на работу Геращенко завсегда пилила, как на праздник, ибо там ей мозги никто не полоскал, замуж не выдавал и рожать не заставлял. А родители предпочитали дожидаться выходных и зазывать в отчий дом, для очередной порции. Всю рабочую неделю Геращенко кайфовала, не чувствуя пристального взгляда любимых предков.

А вчера вечером пришел в гости Малишевский, любовь с десятого класса. Он был гладко выбрит, слегка пьян и с кольцом на пальце.

Вот, блин, счастье — и этот занят! Десять лет ни слуху, ни духу, а тут нарисовался — не сотрешь. Из Москвы, на похороны бабушки. Пили, трындели, еще пили… и как-то так утром оказалось, что не только пили… Черт его дернул мобилу взять!..

— Малишевский, мы это как делали?

Тот пошарил рукой по полу и показал упаковку от презерватива.

Джентльмен, мать его так!

— Отвернись, я оденусь.

Не препираясь, он отвернулся. Ну, и где плавки? А бюстик?

— Я твою рубашку накину?

— Валяй.

Час спустя они как ни в чем не бывало завтракали на кухне. Любовь с десятого класса тактично не упоминал о событиях пролетевшей ночи, о которых, если судить по внешнему виду, и сам не особенно хорошо помнил.

— Тебя часто по утрам дергают? — поинтересовался Малишевский.

— Работа, — пожала плечами Галка. — Ты извини, мне сейчас бежать надо…

— Да мне тоже, у меня дилижанс в полдень.

Слава тебе, господи, адюльтер не обещает затягиваться.

— Как жизнь-то у тебя?

— Да как сказать… Молниеносно.

Короче, попрощались у подъезда — и разбежались. Дождь настроения не улучшал, но, собственно, единственное, о чем жалела Геращенко, — это о том, что Малишевский засветился перед Лопаницыным. Уж этого джентльменом никак не назвать, никакого чувства такта.


В приюте дежурный воспитатель Ирина Николаевна Хоромская, изрядно уже замордованная ночным приемом бегунков, напряженно повторила:

— Никто у нас не сбежал, двенадцать мест из десяти заняты, еще трех не хватает с этими охламонами дубняковскими! Вам Кулик нужен? Идемте, сейчас покажу!

Галка последовала за суровой дежурной.

Приют недавно отремонтировали, стены расписали яркими картинками с мультяшными героями, полы выстелили ковровыми дорожками, всюду пейзажи, иллюстрации к сказкам, детские работы в рамочках…

— Шикарные апартаменты, — чтобы хоть как-то разрядить обстановку, польстила Галина.

— А толку-то? Если бы здесь детский сад был или дом творчества… Контингент у нас такой, их ничего порадовать не может.

Подошли к двери с олененком Бемби. Ирина Николаевна постучала, ей открыла совершенно миниатюрная девушка — или девочка? — и с порога заявила:

— Никита опять бьется головой в стену.

— Валерьянку ему давали? Может, пустырника еще?

Девушка убежала, а Геращенко вслед за воспитателем прошла к мальчикам. В коридоре действительно сидел на корточках мальчишка и бился стриженой головой о стенку.

— А я стекло разбил! — похвастался он, увидав Галку.

— Тоже головой?

Парень опешил и перестал биться. Лоб у него был совершенно синий.


В уютной комнате с цветными шторами стояло пять кроватей. Ребята, все в пятнах зеленки, коротко остриженные, в одинаковых бежевых фланелевых пижамах, не очень отличались друг от друга, выделялся только самый маленький, похожий на примерного первоклассника кудрявый белобрысик с ярко-синими глазами. Но вчерашнего Жени среди присутствующих не было.

— Саша, подойди, — мягко обратилась к нему Ирина Николаевна.

Беленький робко приблизился к взрослым.

— Простите, но это не он. — Геращенко в недоумении обернулась к Хоромской. — Того зовут Женя.

— То есть как — не он? В журнале регистрации записано: Саша Кулик, семь лет, основание ведь вы писали!

— Писала я, а мальчик не тот.

— Мне передали этих детей. Сегодня еще поступили десять…

— Постойте, постойте… Мальчик… Женя… то есть Саша. Тебя вчера привезли? — обратилась Галка к ребенку.

Тот кивнул.

— А кто?

Палец мальчишки уткнулся ей в живот.

— Постой, ты что-то путаешь. Тебя как зовут, ты помнишь?

Мальчик молчал.

— Ну отвечай, не бойся, — подбодрила Галка.

— А он не говорит, тетенька, — вмешался Никита, заглянувший в комнату.

— Как это — не говорит?

— А как вы его вчера привели, так ни слова и не сказал.

— Я не его приводила.

— Нет, его, я сам вчера видел: вы на «скорой помощи» приехали и его с собой привезли.

Вот теперь Галина Юрьевна почувствовала себя полной дурой. Сумасшедшей психопаткой. Клинической идиоткой. Потому что по всему выходило, что с нормальным человеком такое не приключается.

Глупо скользя взглядом по присутствующим, лейтенант Геращенко искала выход — и не находила. В логическую схему факты не укладывались: либо это не она привезла вчера этого ребенка, либо она — но не этого. Но здесь утверждают, что она и что этого.

— Ты Женя?

Мотает головой.

— Саша?

Кивок.

— Кулик?

Кивок.

— Тебя я привезла?

Кивок.

— Там, откуда я тебя привезла, сколько собак?

Три пальца.

— А кошки есть? Сколько?

Разводит руками — очень много.

Какая прелесть. Как его еще можно проверить?

— Какой этаж?

Три пальца.

— Номер квартиры.

Три пальца. Потом четыре.

— Маму как зовут?

Пишет в воздухе: М, А, Р, И, Н, А…

Черт!

— Может, уйдем пока? — предложила Ирина Николаевна.

— Вы не понимаете. Я в твердом уме и трезвой памяти сдавала вчера другого ребенка!

— Давайте поговорим не при детях, ладно? — Воспитатель легко дотронулась до плеча Галины Юрьевны.


Они уединились в игровой комнате.

— Объясните, в чем дело, — потребовала Хоромская.

Инспектор объяснила.

— Что-то не клеится, — заметила Ирина Николаевна. — Если вы утверждаете, что привезли не этого ребенка, то ваши слова должен подтвердить врач. Ребенка осматривали?

— Да. Она еще сказала, что мальчик явно домашний — ни чесотки, ни вшей, одет чисто.

Позвонили дежурившей вчера медсестре. Та подтвердила, что ребенка зовут не Женей, а Сашей, все время молчал, только плакал. Не удовлетворенная устным ответом, Галка попросила медсестру приехать, и та, явившись через полчаса, без зазрения совести подтвердила, что инспектор Геращенко именно этого мальчугана и привезла.

Вызвали вчерашнего дежурного воспитателя. Тот жил рядом и прискакал через пять минут.

Геращенко совершенно сникла: воспитатель тот, и медсестра та, и помнят все до мелочей… но ребенок-то не тот!

А тут еще Лопаницын приперся, мокрый, вонючий и злой.

— Ты уже здесь?

— Это со мной, — успокоила Галина восставшую Хоромскую. — По тому же вопросу.

— Значит, сбежал, субчик? — Старлей уселся на стул возле двери. — И дружка прихватил?

— Никто у нас не сбегал! — отрезала Ирина Николаевна. — И почему в таком тоне?

— Скажите, пожалуйста, какие мы нежные, — скорчил рожу участковый.

— Хватит паясничать! — рассердилась Хоромская. — Вошли без стука, обвинения какие-то беспочвенные предъявляете, кривляетесь, как малолетний хулиган. Вы офицер или гопник?!

Галка не без удовольствия заметила, что Пятачок покраснел.

— Ладно, мы пойдем, — нарушила она затянувшуюся паузу. — Извините за беспокойство. Если произойдет что-нибудь странное — позвоните мне в ОППН. Лейтенант Геращенко. А, на всякий случай и мобильный запишите.

— Да странное уже произошло. Ладно, я запишу и по смене передам. До свидания.


На улице Лопаницын расхрабрился:

— Блин, не люблю я всех этих педагогов! Смотрят на тебя, как на маленького, права качают.

— Ведешь себя, как маленький, вот и смотрят.

— Разговорчики в строю. Ты лучше расскажи, что у них тут за ботва?

— Какая прелесть, он еще и распоряжается. Я, между прочим, вообще в штатском, и у меня выходной.

— А че ты ерепенишься? Выходной — так и сидела бы дома, у тебя муж молодой…

— Дурак!

— Был бы умный — не шатался бы сейчас под дождем.

Замолчали, но ненадолго. До остановки идти предстояло еще минут пять, чего зря дуться? Геращенко спросила:

— Ты видел его?

— Углана-то? Даже двоих. Один — вчерашний, а другой — свеженький.

— И что?


Открыл участковому Евгений. Открыл — и, узнав, попытался закрыться, но Петр Ильич проворно просунул ногу меж косяком и дверью, и беглец попался.

— Так, — морщась от нестерпимой кошачьей вони протянул Лопаницын. — Кто у нас тут?

Мальчик насупился и опустил голову.

— Ага, — кивнул старлей, — понятно. Зови хозяйку.

— Ее нет, — не поднимая головы, ответил Евгений.

— А где она?

— Собак выгуливает.

— Так…

Что именно так, Петр не знал. Сидеть в этой вони наедине с нелюдимым пацаном?

— А где друг твой?

— Какой друг?

— Ну, какой… С которым ты сбежал.

— Я не сбежал, меня отпустили. А Олег не друг, он мой брат.

— Брат, — хмыкнул Лопаницын. — Откуда у тебя брат взялся?

— От мамы.

В замочную скважину вставили ключ, повернули, и в коридор вошла мокрая Марина Васильевна, сопровождаемая собаками. Тут же поднялся несусветный гвалт.

— Тихо! — рявкнула хозяйка.

Шавки порядка ради тявкнули еще пару разиков — и умчались в комнату.

Оттуда донесся радостный вопль:

— Собаки!

Очумевшим взглядом Марина уставилась на участкового:

— Вы как здесь оказались?

— То есть как это? Вы попросили — я и пришел.

— Дверь была заперта.

— Мне молодой человек открыл. — Петр кивнул на Евгения.

— Он не мог вам открыть, дверь запирается только снаружи.

— Простите?

— У меня замок односторонний, запирается только снаружи. Когда я дома, дверь закрыта на щеколду.

Участковый подошел к двери и убедился в правоте хозяйки.

— Ничего не понимаю.

— А уж я как не понимаю! — повысила голос Кулик. — Женя, будь добр, присматривай за… за этим… Как его зовут, кстати?

— Мама, ты опять? — Казалось, пацан опять заплачет. — Он Олег.

— Послушай, ты прекрасно знаешь, что я не твоя мама, я тебе в бабушки гожусь, мне шестой десяток пошел. Что за фантазии, в конце концов?

Евгений заревел и убежал в комнату.

— Сурово, — похвалил участковый, — уважаю.

— Вот уж в чем, а в вашем уважении я нуждаюсь в последнюю очередь. Вы мне можете объяснить, что эти дети делают у меня?

— Вы меня спрашиваете?

— А разве тут еще кто-то есть?

Лопаницын недобро прищурился:

— Вы меня языки почесать позвали или по делу?

Марина Васильевна взяла себя в руки.

— Чай будете пить?

Участковый отказался, но на кухню прошел.

— Вы тут подождите немного, я переоденусь, — извинилась Кулик и оставила гостя наедине с кошками.


Лопаницын начал рекогносцировку. Кухня три на четыре метра, с застекленным балконом, выходящим во двор, на западную сторону дома.

Слева от балконной двери холодильник марки «Бирюса» белого цвета.

Между холодильником и капитальной стеной расположен ящик, покрытый темным лаком. Справа от балкона, между капитальной стеной и газовой плитой марки «Гефест» белого цвета находится батарея центрального отопления, выкрашенная голубой краской. Рядом с батареей на паркетном полу лежит коврик красного цвета, предположительно — лежанка собаки. Над газовой плитой расположен вытяжной шкаф неизвестного производителя белого цвета, с правой стороны шкафа на пластмассовых крючках висит кухонная утварь: шумовка, половник, вилка с двумя зубцами, ситечко на длинной пластмассовой рукоятке.

Правее плиты стоит кухонный шкаф, выкрашенный белой краской, между шкафом и стеной — металлическая раковина-мойка с хромированным рожковым смесителем. Кухонный стол стоит у стены напротив балкона.

На столе…

Тявкнула собака, и тотчас басовитый рев наполнил кубатуру двухкомнатной квартиры. От неожиданности участковый даже присел. А после решительно бросился в комнату, потому что наверняка Кулик не успела переодеться и сейчас мечется в ванной комнате, не зная, что делать, — то ли бросить и спешить на помощь как есть, то ли закончить процесс переодевания.

В коридоре Петру не повезло: подошва отчего-то потеряла сцепление с полом, поехала, и он, красиво взбрыкнув ногами, пребольно приземлился на всю спину, да еще и затылком приложился об косяк. В глазах на мгновение вспыхнул яркий свет, потом резко потемнело, и, что самое обидное, уста участкового разверзлись и исторгли слова, которые наверняка услышали и дети, и Марина Васильевна.

Хозяйка, кстати, выскочила тут же, у Лопаницына даже в глазах развиднеться не успело:

— Что?! Что случилось?! — и едва не наступила на гостя.

Новый взрыв детского плача. Участковый со стоном попытался встать, рука угодила во что-то липкое, и очередная порция брани означала, что Петр понял, во что влип и на чем поскользнулся.

Марина Васильевна скрипнула зубами и перешагнула распластавшегося на линолеуме. Она вбежала в гостиную и обнаружила забившуюся под стол Капитошу, самозабвенно ревущего Олега и Евгения, который тщетно пытался утешить товарища.

— В чем дело? — громко спросила Марина.

— Мааа! — надрывался Олег, пряча под мышкой ладонь. — Маамаа!

— Его Капа цапнула, — шмыгнул носом старший. — Он ее погладить хотел, а она цапнула.

Присев перед малышом, Марина Васильевна взяла его за руку. На кисти отчетливо выделялся след укуса, но крови, по счастью, не было.

— Где эта собака? — Марина приобняла малыша и посмотрела под стол. — Ты зачем мальчика укусила, а?

Капитоша заурчала и оскалилась.

— Ух я тебя! — пригрозила Марина Васильевна. — Ух, злюка!

Громко тявкнув в ответ, Капитоша выскочила из-под стола и бросилась прочь. В прихожей она наткнулась на поднявшегося уже с пола участкового и подняла такой визг, что у Лопаницына уши заложило.

— Дурдом какой-то, — поморщился Петр.

Находиться здесь было тошно. И вонь, и ситуация идиотская.

— Вы меня зачем вызывали-то?

Кулик беспомощно посмотрела на участкового.

— Предупредить…

— Спасибо, предупредили.

— Эй, куда вы?

— В приют, выяснять…

— А мне что прикажете делать?

Марина Васильевна оставила всхлипывающего Олега и побежала догонять Лопаницына.

— А вам, — Петр Ильич остановился у двери, — вам придется изображать мамашу, до выяснения.


— Блин, меня Ирка убьет, — невпопад закончил Пятачок.

Дождь не унимался. Пока Лопаницын рассказывал о вылазке в тыл врага, он успел несколько раз поскользнуться на глинистой тропке, и левую штанину участкового покрывал слой рыжей грязи.

— Ты что, так прямо и оставил детей на нее?

— Оставил. Я же не ты, не знаю, как со спиногрызами себя вести. Да и как бы я их повез? У них ни одежды подходящей, ни обуви. Да и воняет там — святых выноси.

— Ага, а детям не воняет! А если у собаки бешенство?

— А вот с этим все в порядке. У меня тетка знаешь какая бдительная — постоянно заявы строчит в домуправление на предмет санитарной безопасности. У Кулик все в ажуре — справки о прививках, родословные, вся байда…

Влезли в автобус. Кондуктор с неодобрением оглядела грязного Лопаницына.

— С задания, — объяснил он. — В засаде сидел.

Но садиться не стал. Навис над Галкой:

— Что с угланами-то делать будем?

— Что-что! Спихнем Загрибельному… Нет, он сегодня сменился… Распоповой, значит. Ну что ты так смотришь, выходной у меня! И у тебя, кстати, тоже…

Геращенко достала из сумочки мобильник и позвонила в отделение.

четыре

Теория вероятностей в понедельник стояла второй парой, но Марина Васильевна пошла к первой. Она даже не стала себя обманывать, будто нужно подготовиться к лекции и заполнить какие-то бумаги на кафедре…

Нет: Марина боялась, что дети появятся снова. И даже не самого факта появления боялась, а того момента, когда приедет милиция, чтобы отвезти несчастных беспризорников в приют.

Вчера машина пришла неожиданно даже для самой Марины Васильевны. На какой-то момент она смирилась с присутствием Евгения и Олега, и дальше все пошло как-то само собой: ребята вписались в интерьер, будто всегда здесь жили. Играли с кошками, с собаками, и даже Капа вдруг перестала рычать и подставляла брюхо — пощекотать. Потом Женя сам сварил геркулесовую кашу, все втроем поели, Олега начало клонить в сон… Вот тут-то в дверь и позвонили.

Женя уже не ревел, он молча вытирал слезы и пытался прижаться к Марине, а Олег слишком устал, чтобы голосить. В общем, обошлось без скандала, но Кулик долго еще смотрела на улицу, туда, где стояла «газель» эвакуаторов. А потом пришел участковый и всё выспрашивал и выспрашивал, при каких обстоятельствах дети оказались у нее.

По пути в институт встретился Пиворас: мокрый, дрожащий.

— П-привет, — поздоровался Альбин Петрович.

— Здравствуй, Алик, — ответила Марина Васильевна. — Ты что, на улице спал?

— П-подвал з-затопило. У т-тебя д-деньги есть?

— Нет.

Вообще-то и правда денег не было, но, если бы имелись — Марина это твердо знала, — бомж не получил бы и копейки.

— Чаю б-бы.

А вот насчет чаю Марина Васильевна помочь могла.


Институтская столовая начинала работать только с одиннадцати, просить в восемь горячего у заведующей бесполезно, но на кафедре имелся замечательный электрочайник и множество пластиковых стаканчиков. Кулик велела Пиворасу подойти к окну кафедры, откуда подала бомжу стакан обжигающего растворимого кофе с сахаром и засохшую с пятницы плюшку.

— А теперь иди!

Альбин Петрович не заставил себя ждать — испарился, как не было.

На сердце вроде стало легче. Полтора часа Марина Васильевна посвятила вдумчивому разбору документации, вскоре подали звонок на вторую пару, и приключения начались опять.

Не прошло и двадцати минут с начала пары, как в аудиторию кто-то робко постучал.

— Войдите, — отвлеклась Кулик.

Никто не вошел, но стук раздался снова.

— Войдите!

Опять постучали.

Закипая, Марина Васильевна вышла из-за кафедры и резко распахнула дверь.

— Ма, ты нас не теряй, мы на качели пойдем, а потом тебя встретим! — выпалил сияющий, как медный пятак, Евгений.

Марине показалось, что вокруг нее откачали воздух, а вдобавок выбили из-под ног опору. Она сделала шаг в коридор и закрыла за собой дверь.

— Что ты здесь делаешь? — страшным шепотом произнесла она.

— Зашел тебя предупредить. Да ты не бойся, за нами Кира присмотрит.

— Какая Кира, что ты мелешь? А где Олег?

— На улице. — Евгений испуганно смотрел на «маму». — Ты не волнуйся, с ним Игорь и Кира.

Если бы Марина Васильевна умела, она бы упала в обморок. Четверо! Их уже четверо.

Она вернулась, встала за кафедру и сурово оглядела аудиторию.

Студенты притихли.

— Продолжим. К доске пойдет…


Галина Юрьевна не стала ждать, пока ей позвонит Пятачок или кто-нибудь из Центра реабилитации. Она связалась с Распоповой, спросила, как прошла эвакуация (оказалось — нормально, без эксцессов), и сама отправилась проверять таинственных беспризорников.

И почти не удивилась, встретив у ворот Центра дымящего сигаретой Лопаницына.

— Что ты, батька, так рано поднялся? — пошутила Геращенко.

— А ты что, второго в лицо знаешь? — выдохнул Петр с дымом.

— Пойдем?

— Погоди, у них там завтрак сейчас. Ты мне вот что скажи: что нам делать?

— В смысле?

— Чует мое сердце, что там не наши клиенты, а опять подсадные.

Не похоже было, что Пятачок шутит или, наоборот, боится. Однажды Галке доводилось видеть старлея в таком состоянии: когда тот в одиночку задержал троих вооруженных грабителей.

— Нет, этого не может быть, ты же сам слышал, я вчера просила Ленку подстраховаться, фото сделать, до эвакуации, и после…

— Хрень это все на постном масле, Геращенко.

— Почему?

— А вот сейчас зайдем — и увидишь, почему.

И они вправду увидели.


Доставленные Распоповой Кулики оказались сестрами-близнецами. Сашу Кулика девочки называли «блатом», маму зовут «Малина Васильевна, она плеподаватель». Стоило Лопаницыну задать вопрос, почему они не дома, девчонки подняли рев, и дежурный воспитатель выгнала грубияна прочь.

Геращенко посмотрела журнал приема. Все честь по чести, почерк Ленки Распоповой ни с чьим не спутаешь.

Ленка приехала через час — и впала в ступор. Эту бабищу попробуй удивить или испугать, ее давно в угрозыск переманивали, а тут скисла:

— Галчонок, я же лично, лично контролировала, я даже на помывку прорвалась, они пацанами были, Галчонок!

Предъявили фотографии на опознание персоналу. Дежурная вылупила глаза: она с двумя мальчишками на фоне окна, но этих детей никогда в глаза не видела. Лопаницын прорвался-таки в изолятор опять и предложил показать фото Куликам.

Мальчики были опознаны сестрами как братья Женя и Олег. Кроме всего прочего, дежурную напрягло одно обстоятельство: на всех приютских практически моментально появляется налет неустроенности, брошенности, даже если они и содержались в семьях (какие там семьи? — пьянь да рвань), а эти Кулики… У них даже носки свежие и — убиться веником — носовые платки.

— Вопросов больше не имею, — и Петр стремительно покинул помещение.

Галка еле догнала участкового.

— Чертовщина какая-то! — Пятачок торопливо хабонил на крыльце. — Слушай, а может Кулик бог покарал? Вдруг это все — ее аборты? Нет, ну серьезно: что мы о ней знаем? Жила с сестрой в Средней Азии, потом сюда перебралась пятнадцать лет назад — и все. А что там было? Может, она наложницей была у тамошнего ректора или еще что?

Геращенко прыснула.

— Да хватит ржать, я серьезно. Почему именно с Кулик эта хрень происходит, можешь понять? Не со мной, не с Иваном Федоровичем Крузенштерном, а именно с Мариной Васильевной? Поймем — и тут же все на свои места встанет.

— Нет, Петя, сначала надо понять, что именно происходит и откуда эти сопляки берутся.

— А по-моему — это один и тот же хер! Ладно, погнали.

— Куда? — Галина едва поспевала за торопливым шагом коллеги.

— Туда! Давай быстрее, там сейчас самое интересное начнется!

— Где?

— В гнезде! Не тормози.

Он свистнул, и проезжавшая мимо «четверка» остановилась.

— Шеф, до пединститута!

— Сотня, — лениво отозвался водитель.

— Ты чего, это полтинник всего!

— А мне в другую сторону.

— Уболтал. Геращенко, прыгай!

Домчались быстро, минут за пятнадцать. Водила резко притормозил рядом с институтом.

— Спасибо, шеф, выручил! — горячо поблагодарил Лопаницын и всучил шоферу мятый полтинник.

— Не понял… — заерзал обманутый частник, но тут ему в затылок уперлось что-то твердое.

— Сиди и не рыпайся, — процедила Галка.

— Чего? — напрягся водитель.

— Мужик, извини, концепция поменялась. — Петр забрал деньги. — Жадничать не надо.

Не успели друзья выйти из машины, как частник дал по газам, едва не сбив обоих.

— Ты денег не мог попросить?

— Гусары денег не берут. Ты и сама хороша… — Лопаницын осекся, схватил Галину за руку и потянул прочь.

— Отпусти!

— Дура, там Кулики идут!

Они стремительно прошествовали по тротуару в поисках надежного укрытия, нырнули в минимаркет, и через окно Петр показал Геращенко клиентов:

— Уже навестили мамочку. Видишь мелкого? Этого я вчера на квартире Кулик встретил. А этих не знаю, видимо, сегодня появились.

— Погоди, с чего ты взял?.. Почему ты сюда поехал, а не к ней домой?

— А я, по-твоему, где работаю? Я вчера подумал: вот был один мальчик, потом раз — стало два мальчика. Не логично ли предположить, что потом будет три мальчика?

— Нет.

— Согласен. Но я предположил. И заглянул к «мамаше» вечерком, поговорить.

— Она о чем-то догадывается?

— Пока ничего не понимает. Э, пошли скорее, а то молодежь вон как далеко усвистала.

Петр продолжил на улице:

— А я вот подумал: если эти двое нашли Кулик в километре от дома, то почему им не найти ее на работе?

— Ты знал, что она сейчас на работе?

— Я из нее всю душу вчера вытряс: и расписание, и маршрут кормления…

— Что?

— Ты не знаешь, что она дворняг по всей округе подкармливает?

— Она всегда этим занималась… но чтобы систематически…

— Представь себе. Знаешь, я ее даже зауважал. Ну, а дальше все просто. Я прикинул: если завтра в приюте опять окажутся другие ребята — наше дело плохо. Вон, гляди: их даже не трое, а четверо.

— А если они случайно вместе?

— Спорим, что нет?

Галка не хотела спорить, но придержала Лопаницына за локоть:

— Не надо за ними идти.

— Почему?

— Что мы с ними делать будем?

— Ничего.

— Вот и идти не надо.

Не говорить же, что она испугалась.


Дольше полугода никто в Центре не задерживается, да и не должен задерживаться: это было бы слишком легко. Функция у Центра иная. Все привыкли, что приют — это богадельня, где накормят, умоют, спать положат да еще и родителям помогут. Но приют уже давно не был таковым и название поменял не ради красивого звучания, а потому что теперь действительно работали на реабилитацию. И не только несовершеннолетних, но и их семей.

Галка помогала приютским, огнем и мечом самолично заставив подняться из грязи и денатурата несколько ячеек общества. Она устроила алкоголикам такую невозможную жизнь, что те нехотя начали карабкаться, а то «эта психованная не отвяжется». «Психованная» наряду с социальными работниками Центра обивала пороги ЖЭКов и бюро трудоустройства, чтобы отремонтировать раздолбанное родаками жилье и устроить этих самых родаков, когда те вернутся с принудительного лечения, на хорошую работу. Геращенко настолько срослась с этим служением, что подчас была уверена: если надо присниться уродам, которые даже покормить свое чадо не могут, — она приснится.

В ярости, с которой Галина бросалась в бой, было кое-что из семейного опыта. Отец рассказывал, что у него в детстве в соседях жила многодетная семья. Сошлись двое: мужик с двумя ребятами от первого брака, баба с тремя — и еще пятерых совместно настрогали…

— Он на лесобирже работал, Гумённый у него фамилия была. Только мужики его всегда Говённым звали. Сам маленький, тощий, а жрал в два горла. Тогда бедно жили, что у него баба из столовой стащит, то и ели. Ребята все время голодные ходили, на плавнях часто их видели — они рыбу ловили. Как потом оказалось, Говённый у них весь улов забирал. Ну вот. Приходит он как-то раз к нам, просит яичек — ребят накормить. А мать кур держала, несушек, иной раз и приторговывала по соседям, недорого. А Гумённые-то вообще нищие, ну, она и дала ему за просто так десяток. А потом слышит — бьют кого-то. За забор глянула: мать честная, это соседа мужики валтузят, и не слабо так, от души.

Ребята у него стоят, ревут, он сам матькается. И мой отец тоже там был. Он-то и собрал мужиков. Идет он с работы, смотрит в палисадник к соседям, а там Говённый всех своих ребят по ранжиру выставил, стоят они, головы вверх, рты открыты, как у птенцов. А этот гад яйцо разбивает над одним и себе в рот выливает. Потом над другим такая же процедура. Короче, после этого случая Говённого на инвалидность вывели, они всей семьей в Сибирь куда-то уехали. Ребят только жаль.

Сколько раз Галка представляла, что бы она сделала на месте мужиков, и никак не могла придумать, как бы заставить эту скотину мучиться подольше. И вот теперь она могла спасти маленьких Гумённых. И для этого требовалось спасать больших Говённых.

Но что с заколдованными Куликами делать — этого не могла придумать даже она.


Альбин Петрович не был полным идиотом и на случай внезапных гонений из подвала заранее подыскал резервное жилище. Едва добросердечная тетка дала перекусить, немедленно устремился на запасной аэродром — пространство под трибунами стадиона. Но вместо желанного отдохновения нашел незнакомого мужика, узурпировавшего кусок ДСП, на котором Пиворас хотел доспать. Подтрибунье, неравномерно перечеркнутое лучами солнца, оглашалось могучим то ли храпом, то ли гудением.

Человек, бесцеремонно развалившийся на лежанке Пивораса, походил на какую-то мелкую козявку, и даже не внешним видом, а ощущением, что достаточно хлопнуть — и от незваного гостя только мокрое место останется. Однако хлопать Альбин Петрович как-то не решился. Вместо этого он легонько прикоснулся к ноге незнакомца. Тот резко сел и уставился на Альбина.

— Живешь здесь? — пробасил незваный гость, будто и не спал вовсе.

— Ага. — От неожиданности Пиворас подпрыгнул и начал пятиться.

— Лёт начинается.

— Чего?

— Лёт, говорю, начинается. — Гость встал с лежанки, отряхнулся и сделал несколько шагов навстречу Пиворасу.

Несмотря на ощущение хрупкости и вообще скорого конца, росту в незнакомце оказалось два с лишним метра, и вообще это был корпулентный мужчина. Смуглая лысина незнакомца таинственно мерцала в полумраке, на лице шевелились пышные усищи, под терракотовым пиджаком что-то хрустело.

— Помочь чем? — предложил Пиворас, преданно глядя снизу вверх.

Гость задумался.

— Не надо. — Потом подумал еще и представился: — Хрущ.

— Пиворас.

— Бывает.


Никто ее не встречал. Марина огляделась по сторонам, но ничего подозрительного не заметила. Никаких детей. Это могло значить только одно — они уже дома. Или у подъезда, что еще хуже. Четыре человека, которых она не знала и знать не хочет. Сейчас звонить или из дому?

Но сначала — по магазинам. На счастье, двое парней из будущих абитуриентов принесли деньги за репетиторство, так что жизнь вроде улыбалась. Пока.

Покупки Кулик делала медленно и печально. Предстоящая нервотрепка с приблудными детьми не способствовала ускорению процесса, хотелось придумать идеальный план, чтобы они больше не появлялись. Но отчего-то в голову лезло дурацкое «жесткокрылый насекомый знать не знает, что летает, деревенский даун Яша, аксельбантами слюна»…

Но у подъезда и во дворе никого не оказалось. И дома все было нормально. Марина Васильевна насторожилась.

Зазвонил телефон. Вот оно, подумала хозяйка и сняла трубку.

— Тетка Мика, ты совсем с дуба рухнула? — запричитал телефон голосом сестры. — Что мне там старики наговорили, что за дети у тебя там?

— Наташенька, нет никаких детей, это недоразумение…

— Плохо слышно!

— Досадное недоразумение, говорю! — проклятая связь. — У тебя, у тебя-то как?

— Как всегда. Мишкина племянница отказывается есть, у нее диета, у меня для ее диеты продуктов нет, Мишка психует на нее, я психую на них обоих — он ведь тоже не ест ни хрена! Тетка Мика, ты одна?

— Вроде одна.

— Старики жалуются…


…В один прекрасный день два года назад Наташа сообщила, что увольняется и уезжает. Институт стоял на ушах: должность проректора по научной работе просто так никто не оставит — должны иметься более чем веские причины, чтобы вдруг сорваться с насиженного места и начинать все заново. Впрочем, причины были известны всем. Наталья Васильевна никогда не скрывала конфронтации с ректором. И вот теперь конфликт достиг апогея, Кулик положила заявление об уходе, а ректор подписала.

Марине будто кислород перекрыли. И дело даже не в некоей мистической связи близнецов, хотя и таковая, возможно, имелась. Марина с Наташей хоть и были близняшками, но вполне самодостаточными, недаром Наталья Васильевна занималась лингвистикой, а ее сестра стала математиком.

Главным ударом для Марины стала неминуемая разлука. До сих пор они не расставались дольше чем на неделю. Теперь же предстояло жить порознь и видеться раз в полгода, да и то лишь в том случае, если Наташа сможет. Самой Марине подобные путешествия уже заказаны: кто будет за животными приглядывать?..

— Наташа, они всегда жаловались, и до твоего отъезда, и после…

— Ну теперь ведь у тебя совсем зверинец дома.

— А куда их девать? Куда я их дену?!

— Не знаю. Может, начать их как-то разрешать?

В это время кто-то настойчиво постучал в дверь.

— Разрешать? Усыплять, что ли? Ты представляешь, сколько это стоит? Не говоря уже о том, что я на это никогда не пойду.

Стук повторился.

— Наташенька, извини, кто-то ломится в дверь, я тебе позже перезвоню, — и, счастливая, что тяжелый разговор отложен, Марина пошла открывать.

За дверью стоял незнакомый милиционер.

— Входите скорей, собаки волнуются.

Милиционер повиновался. Было ему не больше двадцати, этакий одуванчик. Он смущенно морщился, переминаясь у порога.

— Слушаю вас внимательно.

— Вы Марина Васильевна Кулик?

— Да.

— Сержант Боборыкин. Ваши дети задержаны.


Обидчиков было трое. Женя определил, что этим парням лет по тринадцать, не больше. Кира старше их, а Игорек — и подавно, но он же болеет, а Кира — девчонка… К тому же она за мороженым ушла, а Женя с Игорем и Олегом остались у фонтана.

— Тут че, дурдом на выгуле? — заржал самый высокий, в бриджах, и легонько пнул Игоря.

Игорь захныкал:

— Оыльна-а!

Женя знал, что ему не столько больно, сколько обидно.

— Чего пристали, придурки? — зарычал он.

— Сдрисни, пока не напинали. — Это загорелый, в темных очках толстяк в белых джинсах и майке.

Тут заревел Олег.

— Пошли отсюда, вам же хуже будет! — уже заорал Евгений.

Длинный положил ладонь Жене на голову и сильно пихнул. Мальчик полетел спиной назад, запнулся и упал, едва не стукнувшись головой о бортик фонтана.

Все идут мимо. Кто летом, в будний день, гуляет в парке? Молодые мамаши кучкуются в тени тополей, аттракционы еще не работают, взрослых никого.

Почти.

Потому что Кире пятнадцать, и она уже бежала на помощь.

Пацаны не испугались: слишком мелкая защитница казалась на вид. И белый полиэтиленовый пакет в ее руке не казался тяжелым — видно ведь, что там мороженое.

— Ну иди сюда, — ласково позвал третий, в штанах и футболке хаки, правой ступней опиравшийся на дорогой скейт. И когда Кира оказалась всего в двух метрах от врагов, роликовая доска, будто живая, рванулась ей под ноги.

Казалось, сейчас она запнется и упадет. Но она ловко перепрыгнула снаряд и со всего маху ударила «камуфлированного» пакетом по лицу.

Парень взвыл и схватился руками за глаза.

— Ах ты, сучка! — вырвалось у длинного.

Евгений совершенно точно знал, что его в расчет не берут, — слишком мал. Он бросился длинному на спину, и, словно рысь, вцепился ногтями в лицо.

— Кирка, бей! Бей его! Он Игоря обидел!

Девушка потемнела лицом и без замаха ударила под колено замешкавшегося толстяка — бить завертевшегося волчком пацана было неудобно. Толстяк ойкнул и упал под ноги «камуфлированному», который никак не мог проморгаться.

А Женя добивал длинного. Одних ногтей ему показалось мало, и он вонзил зубы хулигану в плечо. Длинный заорал. Тогда Женя укусил врага за шею, отчего крик ужаса разнесся, казалось, по всему парку.

Евгений что есть силы цапнул длинного за ухо, тот мотнул головой, не удержал равновесие и упал в фонтан. Но и в воде яростный малыш не отцепился. Неведомо как он оказался наверху и пару раз умудрился окунуть «коня», не давая ему отдышаться.

Именно в этот момент появились добрые люди в лице администрации парка и остановили побоище. Правда, все как-то странно получилось.

Глядя на потрепанных хулиганов, добрые люди почему-то усомнились, что Кира с Женей оборонялись. Впрочем, и троица незадачливых оболтусов не осталась вне подозрений, поэтому обе стороны локального конфликта были препровождены в ближайшее, уже знакомое нам третье отделение милиции.


— …а я ему говорю: «Подавишься, подавишься!» А он дурак такой, идет и жрет. Ну кто будет листья жрать? Ну ведь дурачок же?

Бабки поддакивали: конечно, Андрюшенька, конечно. И не верили ни на секунду.

— Вон, опять идет! Подавишься, дурачок!

Бабки проследили направление, в котором смотрел Андрюша. Там шел огромный усатый мужик в блестящем терракотовом пиджаке, нес в руке березовый веник.

И объедал с него листья.

Народ насторожился. Нельзя сказать, что экстравагантное поведение могло шокировать ольховчан: на памяти города были и приземление космонавтов, и теленок с двумя головами, и даже один нобелевский лауреат… Однако кто знает, что на уме у этого листоеда? На автостанции в это время находилась без малого сотня человек, и все пристально следили за таинственным незнакомцем.

Мужик отгрыз листочек, бросил веник — и улетел, звеня слюдяными крылами.

Народ долго смотрел ему вслед, пока незнакомец не растаял в зеленом дыму тополей. И никак не отреагировал. По крайней мере — внешне.

Один только Андрюша сорвался с места и бросился вслед за летуном. И попался в лапы Одинаковым-с-лица.

— Здравствуй, Андрюша. — Коля-второй достал из кармана чупа-чупс. — Хочешь чупик?

— Ты маньяк? — притворно испугался блаженный.

Двое-из-ларца переглянулись.

— Сумасшедший, что возьмешь, — пожал плечами просто Коля.

Андрюше не нравилось, когда его называли сумасшедшим, и незамедлительно дал отпор:

— Отъе…итесь.

— Да никто тебя не тронет. Ты его знаешь? — Коля-второй показал фотографию барчука.

— Пивораса? Знаю Пивораса!

Коля-второй закатил глаза: вот ведь подстава, так свою фамилию коверкать.

— А где он? — спросил просто Коля. — Его мама ищет.

Андрюша радостно захохотал — и бросился бежать. Просто Коля совсем уже намылился догонять его, но второй Одинаковый-с-лица вовремя ухватил компаньона за рукав. И то правда: как будет выглядеть респектабельный молодой человек, преследующий городского сумасшедшего?

И они спокойно пошли следом. В конце концов, Коле-второму доподлинно было известно, что Андрюша кокетничает, да и на крайний случай у ребят имелось тяжелое орудие: коробка с красками и кисти. От такой взятки дурачок точно не откажется.


Лопаницын не стал уговаривать Геращенко продолжать слежку и даже не бросился искать Куликов, когда распрощался с Галиной Юрьевной. Он уже чувствовал, что тихо-мирно сегодня ничего не закончится. Петр зашел домой, плотненько перекусил — и отправился в отделение.

Уже после полудня тетки из парка культуры привели Куликов в количестве четырех штук. С ними же прибыли потерпевшие подростки — один очень сильно хромал, другой держался за глаз, будто тот сейчас выпадет, третьему же досталось больше всех — весь мокрый, морда в царапинах, левое ухо здорово оттопыривалось и сочно переливалось всеми оттенками красного.

Тетки спросили, где тут детская комната. Дежурный направил их к Боборыкину, и наш участковый только и мог, что мысленно пожелать сержантику успехов.

Не отсвечивая, Лопаницын прошел вслед за пестрой компанией и кое-как умудрился подслушать, в чем дело. Мы шли, а они напали, а мы даже ничего не сделали… Да че вы врете, сами же первые начали: обзывались, Игоря пнули!..

Потирая ладони, Петр ушел к себе. Сейчас Боборыкин попытается разобраться, запутается, попытается разобраться еще раз, снова запутается, испортит несколько протоколов, потом вспомнит, что надо родителей вызвать, а Кулик-то пойди, найди по телефону…

Все оказалось еще хуже: Кулики наотрез отказались называть фамилию.

Сержант и уговаривал, и угрожал, но квартет молчал, только даун Игорь меланхолично помыкивал да хныкал маленький Олег, а вот Кира и Евгений держались, как партизаны в гестапо. Кто знает, чем бы закончилась эта история, если бы Лопаницын не пошел снова подслушивать.

Из-за двери доносились нечленораздельные вопли Боборыкина и унылые просьбы пострадавших отпустить их, а то дома потеряли. Петр заглянул в кабинет и поинтересовался причиной шума.

— Да эти!.. дети!.. фамилию назвать не хотят!..

Участковый выразительно посмотрел на Евгения.

— Эти? А не скажешь, такие славные ребята…

Евгений, узнавший Петра, вскочил и выпалил:

— Наша фамилия Кулик!

— Я тебя не спрашивал! — рыкнул Боборыкин, но осекся. — Как фамилия?

— Кулик! — хором ответили Кулики.

— Родители? Адрес? Телефон? — Сержант нырнул к столу и схватил ручку.

Евгений рапортовал, как главнокомандующему на параде, а потом закончил жалостно:

— Только не зовите маму, она переживать будет.

— Раньше думать надо было! — жестко оборвал Боборыкин.

Петр удалился, качая головой: это ты, парниша, не подумавши сказал. Думать надо было тебе, а не угланам малолетним. Тут ведь и разбираться нечего: кто по сусалам огреб — тот и виноват. Слаженно родственнички работают, таких лбов уделали!


И вот около четырех в сопровождении сержанта появилась «мамаша» и устроила скандал. Боборыкин изображал перед Мариной Васильевной картину «Опять двойка». Кулик разорялась минут двадцать, не меньше: как могли забрать маленьких детей в милицию, да это произвол, что за допросы, в чем эти дети провинились, и провинились ли вообще, и куда смотрит начальство…

— Заявление писать будете? — шмыгнул носом милиционер.

— Не буду, — махнула рукой Кулик.

И все бы разошлись, пусть и не довольные, но оставшиеся при своих интересах… однако в это время хрен принес Распопову, и скандал разгорелся с новой силой.

— Куда ты их отпускаешь? — орала она на Боборыкина, который совсем осунулся и чуть не плакал. — Ты выяснил, чьи они? Ты знаешь, кто эта женщина?

— Мать, — сержант уныло шаркал ножкой.

— Кто сказал, что мать? Она сказала?

Боборыкин задумался.

— Нет… — признал он.

— А кто?

— Они, — палец ткнул в маленьких Куликов.

— Ты дурак? Они бы тебе сказали, что Путин их отец — ты бы поверил?

— А почему я должен не верить? — взорвался Боборыкин. — А кому тогда верить? Вам? Где ваше удостоверение, кстати? Вы можете подтвердить свою личность? У вас настоящие волосы? А глаза? А грудь не накладная?

Распопова потеряла дар речи. Она и впрямь была в штатском и без удостоверения и только что, видимо, осветлилась, и зачем она сюда приперлась именно в данный момент, скорей всего и сама не понимала.

Тут еще начальство пришло. Встало в сторонке и смотрит. Начальство не встревает, оно потом оторваться даст — и Боборыкину, и Распоповой, и всем остальным до кучи, и мало никому не покажется.

Всем плохо, все виноваты, и никакого выхода — только по живому резать.


Город полнился слухами, один чудесатее другого. Например, одни утверждали, будто на «Культуру» (местное психиатрическое отделение, расположенное на одноименной улице) привезли мужика, которого еле сняли с дерева, где тот меланхолично глодал ветку. Привезти-то привезли, но на выходе из машины мужик дал деру. Санитары хотели заломить ретивому пациенту руки, но как-то так получилось, что руки они выдернули с мясом, а мужик все-таки сбежал. В состоянии глубочайшей депрессии госпитализировали самих санитаров.

Другие утверждали, что китайцы на рынке поймали гигантского жука.

Жук маскировался под человека, но каким-то образом азиаты вычислили членистоногое, убили и съели. Якобы снаружи насекомое выглядело как мужчина, а внутри — какие-то желто-зеленые внутренности, костей нет, и одежда странно похрустывает.

Весьма любопытной оказалась история про усатую бабу в мужском костюме. Странная тетка оголила зад и навалила огромную кучу в частном секторе, во дворе батюшки Иоанна. Попадья, увидав бесчинство через окно, выскочила на улицу и ругательски обругала бесстыдницу, а та вдруг подпрыгнула выше забора и улетела прочь на больших прозрачных крыльях, шумя, как вертолет, и даже штаны не натянув.

Вооружившись граблями и непрерывно читая «Отче наш», хозяйка подворья подошла к белесым экскрементам и с удивлением обнаружила, что это вовсе не дерьмо, а большие кожистые яйца, вроде муравьиных, но размером с крупное яблоко. Яиц насчиталось не меньше десятка. С воплем «Изыди!» попадья изничтожила поганую кладку, а по возвращении домой самостоятельно приговорила полулитровую бутылку водки.

Кто-то из кришнаитов наблюдал сразу двух многоруких богов. На вопрос, сколько именно рук было, вайшнав отвечал неуверенно, потом и вовсе запутался в показаниях, а вскоре выяснилось, что он вообще напыхался травы. За поведение, недостойное российского кришнаита, наркоман был с позором изгнан из общины.


— Хрущ сказал — лёд начался, — рассуждал Пиворас. — А вокруг — тепло…

Марина Васильевна раскладывала еду по плошкам и слушала болтовню бомжа с пятого на десятое. Она чувствовала себя дурой. Жестокой дурой. Пришла заступаться, а в результате что?

В результате пришла Галочка Геращенко, и ребят забрали в приют. И впервые Кулик не знала: радоваться ей, что так легко отделалась от «детей», или печалиться? Странно, но девочка — Кира, кажется? — показалась очень знакомой, и было обидно, что даже словом перемолвиться с ней не дали. Паренек-даун горько плакал, звал Марину «мамой» (ну это уже привычно), ему вторил Олег, а Евгений с Кирой утешали братьев, сами едва сдерживая слезы. Боборыкин смотрел на Марину Васильевну, как на предательницу.

— …глобальное потепление, говорят, — продолжал бормотать Альбин. — А он про лед какой-то… Сумасшедший, наверное.

— Кто сумасшедший? — не поняла Кулик.

— Да Хрущ. Ты, что ли, не слушаешь меня нисколько? Говорю тебе, говорю… Дай хлебушка.

Марина молча протянула ему батон, который купила для себя.

— Спасибо. — Пиворас начал кланяться. — Добрая ты…

Куда добрее, подумала Марина Васильевна.


По всем точкам Альбин Петрович ее сопровождать не стал, объяснил, что «кровать делать надо, а то комары сожрут». Так что отвлекаться стало не на кого и тоскливое самокопание вряд ли кто уже прервет.

Но почему-то, едва Пиворас ушел, мысли стали вращаться вокруг него.

Тоже ведь, выискался — Альбин Петрович. Как его, интересно, на самом деле зовут, и откуда он вообще вывалился? Странное дело: не успела Марина отделаться от Евгения, как ей попался этот самый… с неприличным ударением.

Тут Марину как громом поразило. Может, это розыгрыш, шутка? Может, соседи с ума свести хотят? Однако рассудок мигом взял верх над эмоциями. Во-первых, это надо какими средствами располагать, чтобы водить за нос не только старую училку, но и милицию, и приют, и откуда взялось столько детей, и почему они так хорошо играют? Нет, теория заговора не работает. Однако… Есть ведь причина, почему с ней это происходит! Как там говорили римляне: «Кому это выгодно?»

Знать бы, кому…


Марина Васильевна вернулась домой заполночь, прогуляла собак, вымыла за кошками, пошла пить чай. Спать не хотелось.

Распахнув балконную дверь, она прислушивалась к уличным звукам. Вот проревели мотоциклы, от соседнего подъезда доносится дребезжание гитары и надрывное пение подростков, где-то рядом ругаются двое — он и она, лают собаки, играет музыка, в свете прожектора вьется мошкара… Никто не зовет.

Вернулась на кухню, села за стол и тупо уставилась в стену. Откуда эти ребята, неужели не могли выбрать себе маму поприличнее? Летят, как мошка на свет…

Вдруг в окно с отчаянным гудением ворвался майский жук и со всего размаху ударился в плафон люстры. Развернулся — и опять легкий стеклянный звон: жук пытался взять лампочку штурмом. Марина схватила полотенце и попыталась сбить оккупанта, но тот вцепился лапками в вафельный рельеф ткани и затаился.

Кулик аккуратно, двумя пальчиками, ухватила жука за бока и сняла с полотенца. Выключила свет, посадила на ладонь и стала смотреть.

Спустя несколько секунд пластинчатые усики-антенны раскрылись, жук с тяжелым гуденьем снялся с руки и зигзагами пошел на выход.

А Марина Васильевна пошла спать.

Почему-то она была уверена, что завтра ребята вернутся.


«Жуйские», как называют майских жуков мальчишки, делятся на самцов и самок (считается, что у самцов усы крупнее и длиннее), а также на «пожарников» и «разведчиков». «Пожарников» всегда больше, их определяют по красно-коричневому загривку. У «разведчиков» загривок черный, они встречаются гораздо реже и, соответственно, больше ценятся. Некоторые охотники вообще не признают «пожарников» и всегда отпускают, если такие попадаются.

Охота начинается с наступлением сумерек. Вдоль федеральной трассы выстраиваются ребята от семи до двенадцати лет и пристально вглядываются в небо. Сначала один, потом другой, третий — и вот уже несколько человек одновременно выкрикивают: «Вот он!» — и пытаются сбить кишащих в воздухе насекомых. Для этого используется ракетка от бадминтона, на которую натягивается кусок марли, кто-то делает сачок из проволоки, некоторые снимают футболки и прицельно метают в жуков.

Майские жуки не отличаются умом и сообразительностью: любое препятствие в воздухе воспринимают как поверхность, за которую можно ухватиться. Вот и попадаются. Тогда их садят в набитые травой спичечные коробки, в банки и бутылки. Попавшись, шансов на то, чтобы выжить, у жука маловато, но все-таки есть. Если, конечно, охотник не полагает, что крылышки жука можно сдать в аптеку (за килограмм, говорят, дают тысячу рублей!), или не услышит от друзей, что толченые крылышки пробуждают в девчонках половое влечение к тому, кто эти крылышки подмешает в еду. А так, вполне возможно, человеческие детеныши посмотрят, как «жуйские» борются меж собой (только лапками их сцепи), да и посадят на ладонь, чтобы увидеть, как раздвигаются усики, поднимаются надкрылья и жук взмывает в небо.

Сегодня ночью насекомым не повезло. На их пути встала компания, не особенно увлеченная животным миром. И в руках у ребят были не тряпки, а штакетник…

Уже к часу ночи вся дорога была усеяна трупами. Жуки, которых только оглушило ударом вскользь, вскоре гибли под колесами машин, то и дело проезжавших вдоль Большой Ольховки. Побоище меж тем продолжалось, и бог весть, чем бы закончилось, но тут с неба спустился огромный усатый мужик.

Подростки оторопели. Мужик приземлился как раз посреди дороги, крылья за спиной аккуратно сложились под пиджак, и он равнодушно посмотрел на молодежь.

— Развлекаемся, да?..

Он не договорил, потому что здешний рельеф не самым лучшим образом сказывался на дорожной безопасности. В этом месте трасса была похожа на гигантскую стиральную доску, и приближающийся транспорт оставался невидимым и практически неслышным до тех пор, пока не вылетал на ближайший гребень.

Фура с прицепом без видимых усилий выпорхнула на этот гребень, всех на мгновение оглушил рев двигателя и ослепил свет галогеновых фар, коротко вякнул клаксон, а в следующую секунду что-то легонько хрустнуло, и все тинэйджеры оказались забрызганы липкой и вонючей субстанцией.

Какое-то время все стояли не шевелясь, пытаясь прийти в себя. Слегка очухавшись, чуть ли не хором обматерили беспечного водилу и только потом обратили внимание на раздавленное изуродованное тело, что валялось на дороге. В сумерках не очень хорошо видно, какого там все цвета, но и так было понятно, что всех забрызгало внутренностями странного летуна.

Через минуту вокруг стало абсолютно пусто.


До трех ночи Галка смотрела фильмы, пытаясь отвлечься от Куликов. Но вчерашнее интервью никак не шло из ума.


…На сто двадцать восьмом терпение Галины Юрьевны лопнуло.

— Вы издеваетесь?

Ребята переглянулись:

— Но вы же сами сказали…

— Глупости! Ну я бы поверила еще, что вас десять человек. Даже пятнадцать. Но сто двадцать восемь детей быть не может.

— Почему?

— Потому что мама помрет. И вы хотите сказать, что все живете с Мариной Васильевной? А папа где?

Вот на этом вопросе Кулики застряли.


Идея с самого начала была действительно богатая и многообещающая: родственники непременно должны назвать поименно всех братьев и сестер, а также знать, кому сколько лет. И Галка предложила это сделать, начиная с самого младшего. Те и затянули хором: «Олегу пять лет, Кириллу шесть, Саше семь…», и безостановочно тарабанили, пока Геращенко не надоело считать.

Стоило признать, что и здесь подкидыши утерли нос здравому смыслу.

Но вот с вопросом об отце они сели в галошу.

— Вообще-то это неприлично, — заметил мулат Миша.

— Разве?

— А если мы не знаем, кто наш отец?

— Что, у всех ста двадцати восьми разные папы?

— А личная жизнь нашей мамы вообще никого не касается.

— Какой ты подкованный мальчик.

— Уж такой удался.

Галина плюнула и покинула изолятор, так и не добившись ответа.


Каким образом установить подлинность детей, не прибегая к высоким технологиям? Внешнее сходство между ребятами имелось, причем весьма заметное. Насколько они похожи на Марину Васильевну — сказать трудно, но наверняка что-то есть. Да что там сходство! — Галка была уверена, что даже анализ ДНК подтвердит: вся эта братия — родные дети Кулик.

И ведь наверняка появятся следующие. А мест в изоляторе уже нет.

Дубняковских вчера увезли, но это полумера. Требуется как можно быстрее прекратить куликовскую демографическую революцию.

Короче, голова от них кругом. И не спится ни капельки, как назло, настолько взведена. А вот был бы муж…

В это время в окно кто-то несильно стукнулся, будто камушек бросили.

— Свет жжете, — донеслось из форточки.

Красивый низкий голос… но в двенадцать ночи и на пятом этаже?

— Кто здесь? — испуганно вскрикнула Галка.

— Хрущ…

— Кто?

— Хрущ…

Галка вскочила с кресла и подбежала к окну. Чуть не оторвав гардину, раздвинула шторы и почти лицом к лицу столкнулась с усатой теткой, чья голова торчала из форточки. Усы у тетки топорщились, как у пьяного грузина.

— Ждете кого-нибудь? — спросила тетка.

— Никого не жду, — пролепетала Геращенко: она увидела у гостьи вторую пару рук.

— Помешаю?

— Д-да.

— Жаль.

Тетка оттолкнулась и улетела прочь. Галка бросилась обратно, выключила свет, потом снова выглянула в окно.

В небе летали люди. Не очень много, но, без сомнения, это были люди, а не дирижабли.

восемь

Пиворас проснулся в добром расположении духа. Вчера, кроме батона, ему удалось раздобыть пакет молока, поэтому хватило не только на ужин, но и на завтрак. Он сладко потянулся, сел — и едва не завопил от обиды: Хрущ сидел и с безразличным выражением лица жевал хлеб, молоко тонкой струйкой стекало по губе.

— Оставь! — всхлипнул Альбин Петрович.

Но Хрущ не реагировал, а продолжал механически двигать челюстями.

Только теперь Пиворас заметил, что это не совсем Хрущ. То есть внешне он очень напоминал себя вчерашнего, но пиджак поменял цвет с терракотового на бордовый, один ус был пышнее и короче другого, и главное — у него была лишняя пара рук.

Дополнительные конечности доверия к гостю не вызывали, но агрессии новый Хрущ не проявлял, а что продукты сожрал… ну, все ведь есть хотят.

— Как лёд? — спросил Альбин, изображая радушного хозяина.

— Начался, — с набитым ртом прочавкал Хрущ.

Пока Пиворас думал, о чем бы спросить еще, в подтрибунье кто-то пролез.

— Кто тут? — Новый вопрос родился сам по себе.

— Это… лёт начинается, — прогудел гость.

Это был еще один Хрущ. Он сел на корточки рядом со своим двойником и поинтересовался:

— Живете тут?

Через час Пиворас опять остался без жилья. Подтрибунье набилось усатыми мужиками и бабами с разным количеством рук, а так — почти не отличимых друг от друга. Они постоянно совокуплялись, мололи чепуху, гадили, и жить стало совершенно невозможно.

— Дурдом тут устроили! — напоследок выкрикнул Альбин Петрович и быстро, пока на него не обратили внимания, покинул свой последний приют.

Лаз из-под трибун терялся в зарослях волчьего лыка, которым здорово поросла южная часть парка. Кое-как продравшись через кусты, Пиворас оказался на широкой тропинке, почти тротуаре, по которому через парк и далее через лесополосу каждый день шла на работу толпа народу. Уже заметно рассвело, но тропинка была пустой — значит, еще рано, семи нет.

На деревьях то тут, то там можно было увидеть людей в одинаковых костюмах, некоторые имели лишний комплект верхних конечностей.

Дурдом преследовал Пивораса даже на улице.

Куда теперь идти? Может, на лесопилку? Там у Димы с Раей друзья живут, человек двадцать. У них вагончик, ему место тоже найдется, наверное…

В смятении Альбин бросился к дороге, по которой уже носились машины.

Шум успокаивал. Шум значил, что жизнь продолжается, что ничего странного и страшного не случилось, все спешат по своим делам. Да здравствует шум!

Повеселев, Пиворас решил идти вдоль дороги до пристани, а там и до лесопилки рукой подать. Все лучше, чем мимо Хрущей топать — кто знает, что у них на уме?

Большой черный «Опель» промчался мимо, но через сто метров с визгом и дымом из-под колес остановился — и начал сдавать назад. Пиворас хорошо знал, что это за машина, и начал пятиться…

Автомобиль не стал приближаться вплотную. Из салона вышли трое: пожилой мужчина и одинаковые с лица и прочих мест молодые люди.

— Альбин Петрович, вас ищут.

— Пусть ищут, — отмахнулся Пиворас. — Отстаньте.

И пустился наутек.

Молодые люди, проявив чудеса физической подготовки, в три прыжка догнали Альбина и потащили к «Опелю».

— Нельзя, Альбин Петрович, по улице сейчас ходить. Сумасшедших что-то слишком много развелось. — Пожилой с подозрением всматривался в кроны деревьев. Оттуда доносился смех.

Упирающегося и визжащего о своих правах Альбина силой запихнули в автомобиль, и минуту спустя только сизый дымок выхлопа свидетельствовал: здесь только что стояла машина.


А Марина Васильевна проснулась с цифрой в голове.

Восемь.

Это же проще пареной репы! Сначала — один. На следующий день — двое.

Потом — четверо. Геометрическая прогрессия.

Хороша перспективка: таким манером к концу недели их будет двести пятьдесят шесть. Это нужно как-то остановить!

Она вскочила с постели и заметалась по квартире. Звонить кому-нибудь? Пожалуй, не стоит. Да и кто поверит? Есть, конечно, Наташа, но она слишком далеко, в Лосьве… хотя, если подумать, не самая плохая мысль.

Отыскав в сумке среди бланков, счетов и рецептов бумажку с номером сестры, Марина подошла к телефону, и тут оказалось, что он не работает. Несколько раз нажав на рычаг, Марина вновь поднесла трубку к уху, но результат остался прежним — мертвая тишина в эфире.

Похоже, кто-то перегрыз провод. Или нассал на розетку. Теперь только одному Богу известно, сколько продлится коммуникационная блокада.

Монтеры боялись Марину Васильевну как огня. Во-первых, воняет в квартире жутко, во-вторых, косоглазый сиам Шах порвал год назад их коллегу, когда тот приходил устранять похожую неполадку.

Чтобы не психовать понапрасну, Марина занялась уборкой. Половина седьмого утра, самое время! Вытерла лужи, убрала кучи и как бы между прочим вспомнила, что раньше, еще когда в Таджикистане жили, у них на две семьи живности имелось — одна собака Жулька, стерва и развратница, которую неясно кто любил. Просто подарили щенка, а выросла озабоченная неврастеничка — даже котов во дворе пыталась совращать, Марина сама видела. И при каждой любовной неудаче бросалась в драку. А теперь Жулька вспоминается как золотая собачка…

Ведь никакой радости или даже приснопамятного глубокого удовлетворения от своего подвижничества Кулик не ощущала. Только бесконечную тупую злобу на людей.

Ну вот, стоит о людях вспомнить, и опять эти подкидыши на ум приходят. Ну кто их ей навялил, как бы узнать?

Собак выводила с опаской, то и дело вздрагивая от приближающихся шагов. Но в конце концов бояться надоело, и Марина Васильевна смело сходила в магазин, смело купила масла, сыра и батон, смело позавтракала и, прямо-таки кипя отвагой, устремилась на работу. Она обязательно что-нибудь придумает. В крайнем случае — спросит совета у Наташи.

После третьей пары на кафедру заглянула секретарша из ректората, сказала, что просят к телефону Кулик. Марина Васильевна похолодела: вот оно, началось.

Но это был всего лишь Леня Бухта, бывший студент, договориться насчет решеток на окна.


— Ну посмотри на себя, Алик, ты же весь запаршивел! Что тебе надо: все есть, какого ляда ты по подвалам шляешься? Случайно ведь отыскали.

— Отъе…тесь от меня все, — вяло повторил Пиворас. Он был чисто вымыт, пострижен и красиво одет.

— Ты как с матерью разговариваешь? — ахнула мама.

— Отъе…тесь…

Чуть поодаль Двое-из-ларца сосредоточенно изучали внешнее устройство своих ботинок.

— Аскольд, врача уже вызвали? — спросила мама у секретаря.

— Машину за ним отправили.

— Господи, за что мне это… Мальчики, смотрите, чтобы он опять не убежал.

Пиворас мрачно оглядел Одинаковых-с-лица. Он им не завидовал. Любой, кто встанет между ним и волей, горько пожалеет. Дромомания — это вам не фунт изюму, это серьезно.

И, надо сказать, как в воду глядел. Не прошло часу после того, как утомленный психиатр отбыл восвояси, а какой-то обалделый Хрущ влетел в распахнутое окно второго этажа и радостно завопил:

— Лёт идет! Живой кто есть?

Одинаковый-с-лица, который был просто Коля, бросился проверять, кто вломился в дом. Коля-второй на время потерял бдительность, и тогда Альбин щучкой нырнул в мамин кабинет и заперся изнутри.

Наверху началась буча. Дикие крики, изумленные вопли, истерика — это, очевидно, мама вышла на шум и увидела, что происходит…

Теперь оставалось лишь выйти на веранду, быстро осмотреться, и поминай как звали.

Сзади ухнула дверь. Коля-второй понял, что не успеет обогнуть дом и поймать хозяйского сына на улице, и решил идти напролом и растерзать барчука, пока он живой. Пиворас, не теряя времени, поставил на пути преследователя стеклянный журнальный столик и бросился наутек.

Во дворе было пусто, только Жулик и Бандит, кавказские овчарки, свободно бегали по двору и лаяли на шум, доносившийся из дома. На Альбина они даже внимания не обратили.

Теперь дай бог ноги! Пиворас просочился через щель в заборе: доску он расшатывал целую неделю до предыдущего побега, а потом тщательно замаскировал. Пригодилось.

Он бежал, не особенно задумываясь, куда именно направляется. Ноги сами знали, куда надо в данный момент.

На работе доброй тетки не оказалось. Пиворас, воспользовавшись цивильным пока видом, выяснил, где именно она живет, и отправился к дому Марины Васильевны, но никого не застал. И тут заметил дверь в подвал. Осторожно, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, он пару раз прошелся мимо. Не похоже было, что подвал запирается. Ну что же, вот и новая жилплощадь!

Прикинувшись невидимкой, Альбин Петрович скользнул в темноту.

В темноте обнаружился выключатель. Лампочка в шестьдесят ватт не могла осветить весь подвал, но и этого было вполне достаточно, чтобы Пиворас понял — то, что надо. Сухо, в углу шкаф здоровенный стоит, в таком и спать можно. Только тряпок побольше принести…

В желудке противно заурчало: хотелось жрать. Пора идти на заработки.


Всех китайцев в Большой Ольховке звали Димами, а китаянок — Раями.

Жили они, как инопланетяне, — то ли изучали местное население, то ли пытались наладить контакт, стараясь при этом оставаться незаметными и максимально эффективными. Чем бы они ни занимались: торговлей, починкой обуви или изготовлением ключей, — выручку тут же переводили в доллары и транслировали родственникам в Китай. Сами же добытчики ели в день по горстке риса, в который добавляли такую же горстку термоядерных специй и смотрели по видео душераздирающие фильмы типа «Снеговик-убийца», где кровища выплескивалась прямо с экранов и забрызгивала тапочки зрителей.

У Пивораса на рынке было много знакомых, но предпочитал он именно Диму и его дочь Раю.

— Варас! — улыбнулась девушка, когда голодный Альбин, урвавший уже два здоровенных яблока и коробку «Бизнес-ланча», забрался к ней в палатку.

— Жадные все стали, — пожаловался Пиворас подружке, придерживая культей бич-пакет. — Честно хлеб заработать не дают, а воровать тоже не дают. Лидка только хорошая. Я ей носки помог выгрузить, а она мне полтинник дала. Будем есть?

— Кушай, Варас, мы ели.

— Уже?

— Жуки у вас вкусный, большой жуки!

— Фу! Фу! Противно же! Фу!

— Не, Варас! — рассмеялась Рая. — Вкусный! Много мяса! Большой жук!


Марина Васильевна провела на удивление спокойный день. Успела к ветеринару, сдала сапожнику прохудившиеся зимние сапоги, стрясла деньги со всех репетируемых и набрала продуктов на неделю. Вернулась домой поздно. И тут же нахлынуло ужасное чувство, будто она что-то забыла. Кое-как отмахнувшись от навязчивой мысли, она стала готовить для дворняг. Когда все сварилось и остыло, Марина вспомнила о подкидышах. До сих пор — а часы показывали уже десять минут одиннадцатого — детей не было видно. Неужели все?

Она выскочила из подъезда и наткнулась на участкового.

— Добрый вечер, Марина Васильевна. Можно вас проводить немного?

— Тогда держите сумку.

Лопаницын смиренно принял кошелку с провизией.

— Не появлялись? — спросил он, едва вышли со двора.

— По счастью, нет.

— По счастью?

— Да! Или вам было бы приятно, приходи к вам якобы ваши дети и всякий раз вдвое больше, чем раньше?

— О, вы и закономерность вычислили? Сегодня, получается, восемь должны были заявиться?

— Пока никого не было. — Марина суеверно поплевала через плечо.

— Хм… Я вам свой телефончик оставлю, если что-нибудь произойдет… ну, вы понимаете… Постараюсь сразу прийти.

— Спасибо, — холодно поблагодарила Кулик. — Я могу идти?

— А я разве вас удерживаю?

— Сумку отдайте.

Петр Ильич покорился. Когда Марина Васильевна скрылась за углом, участковый вернулся во двор и уселся на скамеечке, ждать продолжения.


Однако продолжение последовало совсем в другом месте. Кулик подошла к первой точке кормления, и там ее ждал Евгений. Один.

— Привет, ма.

Марина Васильевна сдержанно поздоровалась с ребенком, но об остальных спрашивать не стала.

— Можно, я тебе помогать буду? — Евгений взял сумку и не без сноровки начал доставать кошачью еду.

Возражать сил не осталось, и Марина опять покорилась ситуации.

Нужно сказать, что обузой Евгений не был, под ногами не мешался и весьма ловко управлялся с животными. Просто был рядом и ни о чем не говорил. Только когда осталась последняя точка, он потянул Марину за руку и спросил:

— Мама, а зачем мы это делаем?

— Но их же никто кормить не будет. Ты хочешь, чтобы они с голоду умерли?

— А в лесу никто зверей не кормит.

— Кормят, когда зима суровая.

— Но сейчас почти лето.

— А здесь не лес, а город! — рассердилась Марина Васильевна. — Сначала люди берут животных, потом выгоняют на улицу, и никто не думает, что с ними будет. Они не могут себе пищу добывать, в городе не на кого охотиться.

— А на крыс, на птиц?

— Чтобы охотиться, родители должны научить детенышей, как правильно подкрадываться, как самому не стать добычей.

— Но почему ты?

— А кто еще?! Тут одна кошка родила котят в подвале нашего дома, я ее подкармливать ходила. А сосед узнал об этом, пошел и ногой их всех раздавил. Может, его попросишь? Альфочка жила, безобидная собака, зачем ее палками забили?

Евгений слушал, втянув голову в плечи, а Марина Васильевна продолжала зачитывать обвинительный приговор человечеству, покуда они не пришли на место кормежки. Там, выпустив пар, Кулик приступила к кормлению, а мальчик стоял рядом и гладил Матана.

Наконец, когда вся еда закончилась, усталые защитники животных побрели домой…


Вернемся ненадолго к участковому. Петру Ильичу сегодня не суждено было встретиться с подкидышами. В половине двенадцатого ночи он заметил, как незнакомый пышноусый мужик в коричневом пиджаке пополз по стене дома, явно намереваясь залезть в чье-то окно. Непонятно было, как это у него получается, — стена хоть и шершавая, но больших выступов на ней сроду не имелось. Тем не менее мужик полз, живо перебирая руками, и в какой-то момент Лопаницыну показалось, что у злоумышленника имеется лишняя пара рук.

— Эй, ты! Ну-ка, слазь! — крикнул участковый и начал приближаться к правонарушителю.

Мужик, не обращая внимания, продолжал лезть все выше и выше.

— Стой, стрелять буду! — Петр вытащил табельное оружие.

Ноль внимания.

Сняв «макаров» с предохранителя, Лопаницын выстрелил в воздух. Мужик замер между третьим и четвертым этажом.

— Слезай немедленно!

Пробормотав что-то невнятное, мужик пополз дальше. Тогда участковый почувствовал, как по всему телу разливается приятная, звенящая ярость. Он тщательно прицелился и выстрелил сантиметров на тридцать выше головы злодея. Тот дернулся, отлип от стены и начал заваливаться спиной вниз. Петр, широко раскрыв глаза, смотрел, как мужик, нелепо размахивая двумя парами рук, стремительно теряет высоту.

На уровне второго этажа у злоумышленника неведомо как раскрылся на спине пиджак, и большие, словно из целлофана сделанные крылья удержали своего хозяина в воздухе, падение прекратилось, усатый мужик на бреющем полете со свистом промчался над Лопаницыным и, постепенно набирая высоту, мчался теперь прочь.

— Стоять! — Участковый выстрелил на поражение, промахнулся — и бросился в погоню.

Не догнал. Единственный трофей, доставшийся ему от преследования, — отстреленная рука летающего мужика. Он долго вертел трофей перед глазами, даже понюхал и никак не мог понять: показалось ему или все было на самом деле? Полый и заполненный изнутри какой-то вонючей липкой дрянью, это был муляж, пусть и хорошо выполненный. А снаружи и не отличишь, если не приглядеться: рука гнулась в суставах и выглядела совсем как настоящая. Твердая и шершавая, будто высушенная клешня краба, кисть была выполнена заодно с рукавом пиджака и краешком манжета рубашки.

— Что за хрень такая?.. — бормотал озадаченный Лопаницын. — И что с ней делать?

Аккуратно, чтобы не извозиться, он взял руку за предплечье и отправился домой. Утром жена в поликлинику унесет, на анализы…


В это время, никем не замеченные, Марина Васильевна с Евгением вошли в свой подъезд.

— А где остальные-то? — спросила Кулик, отпирая дверь.

Раздалось радостное лаянье. Марина вошла в квартиру да так и обмерла. Все сияло чистотой, пахло хлоркой, сдобой и цветами, а в прихожей ее ждали семеро ребят. Кира держала в руках торт со свечкой.

— С днем рождения! — хором крикнули дети.

Счастливая мать восьми детей закрыла дверь и молча прошла в ванную комнату, где села на край ванны и заплакала. Ребята столпились в дверном проеме:

— Ма, что случилось?

— Тебе плохо?

— Мы же как лучше хотели!

Марина подняла заплаканное лицо.

— Спасибо. Но кто-нибудь может сказать: почему я?

Все молчали. Только Евгений пробился через толпу, подошел к маме, взял ее за руку:

— А кто, если не ты?

шестнадцать

Сначала Лопаницыну позвонила жена.

— Петух, ты где эту штуковину нашел?

— У бандита отстрелил.

— Хватит придуриваться!

— Я серьезен, как никогда. Говори, что за хрень откопали.

— Да никто ничего не понимает. Это не кровь, но…

— Но?

— Гемолимфа.

— Попрошу неприличными словами не выражаться.

— Хватит придуриваться!

— Да я вообще не знаю таких слов. Объясняй толком.

— Это кровь насекомых.

— Еще раз.

— Кровь насекомых, глухня!

— А вы там и у насекомых анализ крови делаете?

— Хватит придуриваться!

— Откуда, говорю, про насекомых узнала?

— У нас аспирант с биофака работает, какую-то научную работу пишет.

— Симпатичный?

— Хватит придуриваться!

Потом Лопаницын позвонил Геращенко:

— Привет. Я вчера у подъезда дежурил, ничего не заметил.

— Может, закончилось все, а?

— Держи карман шире! Вот так, раз — и снова тишина? Вполне возможно, что они незаметно проскользнули, я отлучался ненадолго. Нет, Геращенко, не станешь ты майором.

— Ты станешь, можно подумать.

— А мне через год капитана дадут.

— Если косяков не напорешь.

— Ты зачем позвонила, оскорблять меня при исполнении?

— Я позвонила?!

— Ну ладно, я. Тебе что-нибудь о летунах известно?

— Ко мне в квартиру один такой ломился… ломилась. Жуткие дегенераты, по-моему.

— Не угадала. Они животные. Точнее — насекомые. Жуки, если уж совсем точно.

— Пошел ты!

— Я одному ночью руку отстрелил. Там не кровь, а гемолимфа. Жена только что звонила.

— Петя, ты поспал бы…

— Блин, Геращенко, ну ты ведь сама говоришь, что видела их.

— Я, по-твоему, на чокнутую похожа? Ничего я не говорила.

— Ну, как знаешь… Потом к славе не примазывайся.

Петр Ильич положил трубку с твердым намерением отыскать таинственных жуков.


На часах было восемь. Марина Васильевна поняла, что проспала.

Со вчерашнего вечера она не помнила решительно ничего, кроме слез.

Не помнила, как ее утешали, как улеглась спать: только горький плач…

Марина прислушалась. Мурлыкали и мяукали кошки, храпела за окном на лоджии Чапа, на кухне слышались голоса, в большой комнате тоже кто-то негромко разговаривал. Кулик встала, заправила кровать, надела халат и вышла в коридор.

— Привет, ма, — проходя из большой комнаты на кухню, поздоровалась Кира. — Завтракать будешь?

— Какой завтрак, собак выгуливать надо! — шепотом заругалась Марина.

— Женька с Игорьком их уже выводили. Целый час гуляли.

— Ма, мы их хорошо выгуляли, — подал голос с кухни Евгений.

Пахло сдобой. Марина вспомнила, что уже два или три года ничего не пекла. А раньше они с Наташей…

— Оым уом! — поздоровался даун Игорь.

— Здравствуй, — кивнула Марина Васильевна.

— Всем мыть руки и завтракать! — распорядился Евгений.

Из большой комнаты выбежали еще трое — два парня-подростка и девочка лет десяти.

— Привет, ма! — крикнули они хором.

— А где Олег и… — Тут Марину Васильевну как током прошило: — Даша?

— Так мы с Игорем их в садик увели, — снова подал голос Евгений. — Когда собак выгуливали. Ну, долго я ждать буду? У нас еще торт вчерашний непробованный стоит!


Как это получилось, Марина Васильевна не поняла: тесная кухня без труда вместила семерых человек, все свободно уселись за столом, под ногами сновали кошки, и куда-то исчез тяжелый запах неустроенности и несчастья.

И даже телефон зазвонил.

— Слушаю, — поспешно сняла трубку Кулик.

— Тетка Мика, ты где вчера была? Звоню тебе, звоню… Отпрашивайся с работы, я сегодня приеду, — сразу взяла быка за рога Наташа. — Рокировку делать будем.

— Рокировку? Наташ, подожди, когда приедешь, что случилось? С днем рожденья! Прости, я вчера не могла…

— Тетя Наташа приедет? — спросила девятилетняя Соня.

— Да, — на автомате ответила Марина.

— Соня, не приставай, — строго сказала Кира. — Иди лучше комнату проветри.

— Алло, Марина, кто у тебя там? — Голос сестры «поплыл» — похоже, она говорила по мобильному. — Через… — шуршание… — …ты слы… — и все, короткие гудки.

Кулик была в прострации. Скоро приедет сестра, наверняка пересечется с детьми. И что говорить? «Вот это Игорек, старший, я его сразу после университета родила, помнишь?» Ничего Наташа помнить не может, и Марина не помнит, просто в голове появляется краткая справка: имя, возраст, размер одежды и обуви, особенности характера и физиологии.

Вот это точно — сдвиг по фазе.


Постучали в дверь.

— Кто там? — первыми к двери подскочили Федька с Семкой, даже собак опередили.

— Откройте, милиция!

Ребята беспомощно оглянулись на Марину.

Та положила трубку и пошла открывать. За дверью стояли Распопова и Боборыкин.

— Ага, значит, они все-таки у вас, — заглянула Елена (как ее там по отчеству) через плечо хозяйки. — У вас тут медом, что ли, намазано? Пройти можно?

— Нельзя.

— Что?

— Нельзя пройти, — ответила Марина Васильевна. — По крайней мере вам. А вы, — она кивнула хмурому Боборыкину, — пройдите.

Распопова изменилась в лице и стремительно бросилась прочь. Молодой милиционер проводил взглядом наставницу, сделал шаг вперед и, когда ребята закрыли дверь, сказал:

— Напрасно вы так…

— Терпеть не могу хамства.

— Я заметил. Вы мне можете объяснить, в чем дело? Выдергивают утром чуть не из постели, тащат в приют, там детей будят…

Кулик развела руками.

— Сами видите.

Рядом с ней, как солдаты вокруг командира, столпились шестеро.

— Опа! — обалдел Боборыкин. — Еще двое?

— Четверо! — ляпнул Семен. И тут же огреб подзатыльник от брата.

— Вот как? И где остальные?

Дети набычились. Ответить пришлось Марине:

— В детском саду. Они маленькие еще.

Милиционер поскреб затылок.

— И что теперь делать?

— Не знаю.

— Мы опять убежим, — насупленно заявил Семка и вжал голову в плечи.

Но Федька его неожиданно поддержал:

— Фиг догоните.

— Ребята, идите в комнату, — попросила Марина.

Те неохотно послушались. В коридоре, кроме Кулик и Боборыкина, остались только кошки и собаки. Откуда-то волной ударило запахом мочи, и Марина чуть не упала от этой сногсшибательной вони.

— Вам лучше поговорить с Галиной Юрьевной Геращенко.

— Я к Распоповой прикреплен.

— Какая разница? Просто Галочка, кажется, лучше понимает ситуацию. И скажите ей, что они появляются в геометрической прогрессии.

Лицо молодого милиционера стало совсем глупым.

— Просто скажите — и все! — отрубила Марина Васильевна.

Боборыкин замялся:

— Все равно придется их забрать.

Сердце Марины сжалось. Откуда-то опять дохнуло мочой и затхлым воздухом. Кулик с тоской посмотрела назад, потом снова обернулась к милиционеру: