КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398091 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169180
Пользователей - 90532
Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

Вот Вам еще одна книга о «подростковом-попаданчестве» (в самого себя -времен юности)... Что сказать? С одной стороны эта книга почти неотличима от ряда своихз собратьев (Здрав/Мыслин «Колхоз-дело добровольное», Королюк «Квинт Лециний», Арсеньев «Студентка, комсомолка, красавица», тот же автор Сапаров «Назад в юность», «Вовка-центровой», В.Сиголаев «Фатальное колесо» и многие прочие).

Эту первую часть я бы назвал (по аналогии с другими произведениями) «Инфильтрация»... т.к в ней ГГ «начинает заново» жить в своем прошлом и «переписывать его заново»...

Конечно кому-то конкретно этот «способ обрести известность» (при полном отсутствии плана на изменение истории) может и не понравиться, но по мне он все же лучше — чем воровство икон (и прочего антиквариата), а так же иных «движух по бизнесу или криманалу», часто встречающихся в подобных (СИ) книгах.

И вообще... часто ругая «тот или иной вариант» (за те или иные прегрешения) мы (похоже) забываем что основная «миссия этих книг», состоит отнюдь не в том, что бы поразить нас «лихостью переписывания истории» (отдельно взятым героем) - а в том, что бы «погрузить» читателя в давно забытую атмосферу прошлого и вернуть (тем самым) казалось бы утраченные чуства и воспоминания. Конкретно эта книга автора — с этим справилась однозначно! Как только увижу возможность «докупить на бумаге» - обязательно куплю и перечитаю.

Единственный (жирный) минус при «всем этом» - (как и всегда) это отсутствие продолжения СИ))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Михайловский: Вихри враждебные (Альтернативная история)

Случайно купив эту книгу (чисто из-за соотношения «цена и издательство»), я в последующем (чуть) не разочаровался...

Во-первых эта книга по хронологии была совсем не на 1-м месте (а на последнем), но поскольку я ранее (как оказалось читал данную СИ) и «бросил, ее как раз где-то рядом», то и впечатления в целом «не пострадали».

2-й момент — это общая «сижетная линия» повторяющаяся практически одинаково, фактически в разных временных вариантах... Т.е это «одни и теже герои» команды эскадры + соответствующие тому или иному времени персонажи...

3-й момент — это общий восторг «пришельцами» (описываемый авторами) со стороны «местных», а так же «полные штаны ужаса» у наших недругов... Конечно, понятно что и такое «возможно», но вот — товарищ Джугашвили «на побегушках» у попаданцев, королева (она же принцесса на тот момент) Англии восторгающаяся всем русским и «присматривающая» себе в мужья адмирала... Хмм.. В общем все «по Станиславскому».

Да и совсем забыл... Конкретно в этой книге (автор) в отличие от других частей «мучительно размышляет как бы ему отформатировать» матушку-Россию... при всех «заданных условиях». Поэтому в данной книге помимо чисто художественных событий идет разговор о ликвидации и образовании министерств, слиянии и выделении служб, ликвидации «кормушек» и возвышения тех «кто недавно был ничем»... в общем — сплошная чехарда предшествующая финалу «благих намерений»)), перетекающая уже из жанра (собственно) «попаданцы», в жанр «АИ». Так что... в целом для коллекции «неплохо», но остальные части этой и других (однообразных) СИ куплю наврядли... разве что опять «на распродаже остатков».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про серию АТОММАШ

Книга понравилась, рекомендую думающим людям.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Козлов: Бандеризация Украины - главная угроза для России (Политика)

"Эта особенность галицийских националистов закрепилась на генетическом уровне" - все, дальше можно не читать :) Очередные благородных кровей русские и генетически дефектные украинцы... пардон, каклы :) Забавно, что на Украине наци тоже кричат, что генетически ничего общего с русскими не имеют. Одни других стоят...

Все куда проще - демонстративно оттолкнув Украину в 1991, а в 2014 - и русских на Украине - Россия сама допустила ошибку - из тех, о которых говорят "это не преступление, а хуже - это ошибка". И сейчас, вместо того, чтобы искать пути выхода и примирения - увы, ищутся вот такие вот доказательства ущербности целых народов и оправдания своей глупой политики...

P.S. Забавно, серии "Враги России" мало, видимо - всех не вмещает - так нужна еще серия "Угрозы России" :) Да гляньте вы самокритично на себя - ну какие угрозы и враги? Пока что есть только одна страна, перекроившая послевоенные европейские границы в свою пользу, несмотря на подписанные договора о дружбе и нерушимости границ...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
загрузка...

Комедии (fb2)

- Комедии (пер. Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, ...) (и.с. Библиотека всемирной литературы (изд. "Художественная Литература")-44) 5.06 Мб, 540с. (скачать fb2) - Жан-Батист Мольер

Настройки текста:



Жан-Батист Мольер Комедии

Перевод с французского

{1}


Великий реформатор комедии

В ряду гениев мировой литературы Жан-Батист Мольер занимает одно из самых видных мест.

На вопрос короля Людовика XIV к поэту и теоретику литературы Буало, кто тот величайший писатель, который прославил его царство, последовал ответ: «Мольер, ваше величество».

Высокий литературный престиж Мольера поддерживали главные авторитеты трех последующих столетий: Вольтер в XVIII веке, Бальзак в XIX, Ромен Роллан в XX. Комедиографы почти всех стран издавна признают Мольера своим старейшиной. Комедии Мольера переведены почти на все языки мира. Имя Мольера блистает во всех трудах по истории мировой литературы. Девиз Мольера: «цель комедии состоит в изображении человеческих недостатков, и в особенности недостатков современных нам людей» — во многом определил эстетику реалистической драматургии нового времени. Так писательский труд Мольера обрел самую высокую историческую оценку и в известном смысле был возведен в норму и образец.

Правда, творчество гениального комедиографа получало иногда и иные оценки. Полемизируя со сторонниками «академической мольеристики», навязывавшими порой Мольеру чуждую ему роль докучного моралиста и плоского бытописателя, ряд критиков впадал в другую крайность, утверждая, что автор «Тартюфа» и «Дон Жуана» — всего лишь «актер, а не писатель», что он думал лишь о том, чтобы рассмешить зрителя.

Борясь с убогой идейностью «академической мольеристики», сторонники новой теории допускали еще больший грех, отрицая у Мольера вообще всякую идейность и превратно видя в конфликте между Мольером и его плоским мещанским истолкованием извечную борьбу между «театром» и «литературой», в связи с чем и был затеян спор — какая из творческих сторон гения Мольера является ведущей. Кем был Мольер — «человеком пера» или «человеком театра»?

I

Надо сказать, что баталия за Мольера между литературой и сценой идет издавна. И начал ее еще Буало, выступив решительным воителем из лагеря Теренция. Хорошо памятен его укоризненный стих:

Стремясь быть признанным вульгарною толпой,
Он в шутовство ушел; Теренцию взамен
Учителем его стал просто Табарен[1].

(Перевод С. Нестеровой и С. Пиралова)


Имя Табарена, знаменитого площадного комика, было употреблено здесь как синоним народного фарсового театра.

И действительно, знаменитому критику было из-за чего досадовать: в возрасте пятидесяти лет, уже сочинив все свои шедевры, его друг упрямо не покидал сцену. Он даже сыграл роль весельчака Скапена, окончательно лишившись права занять кресло во Французской академии. А оснований стать академиком у Мольера было больше, чем у кого-либо другого: он стоял на вершине литературы века и был широко образованным писателем, глубоким мыслителем.


Жан-Батист Поклен (настоящая фамилия Мольера) родился в январе 1622 года[2], в семье королевского обойщика Жана Поклена. Потеряв в детстве мать, он остался на попечении деда Луи Крессе, а затем его определили в Клермонский коллеж. То было лучшее учебное заведение страны, а Жан-Батист Поклен — одним из его лучших учеников. Склонность к занятиям литературой и философией обнаружилась у Мольера очень рано. Прилежный юноша с любовью переводил стихами философскую поэму Лукреция Кара «О природе вещей», эту знаменитую энциклопедию материализма древности.

С молодых лет направление мысли Мольера было предуказано учением французского философа-материалиста Пьера Гассенди, а самое увлечение философией было связано с настойчивым стремлением драматурга познать суть, «природу вещей» окружающего мира — недаром Буало назвал Мольера «созерцателем». Человек созерцающий, сосредоточенно думающий, глядит на нас и с портрета, нарисованного Лагранжем: «Говорил он мало, но метко, и к тому же наблюдал за повадками и нравами окружающих, находя превосходные способы вводить наблюденное в свои комедии».

Характерен и круг людей, с которыми был дружен Мольер. Еще молодым человеком он сближается с лицами, склонными к занятиям философией и литературой. Это Клод Шапель, обладатель живого иронического ума, ставший впоследствии писателем-памфлетистом; это Франсуа Бернье — в будущем автор смелого политического трактата; это драматург и философ Сирано де Бержерак. В провинции Мольер сближается с веселым поэтом-эпикурийцем д’Ассуси, с братьями Пьером и Тома Корнель. В Париже Мольер дружит с молодым Депрео Буало, с философом-гассендистом Ла Мот ле Вайе, с вольнодумной женщиной Нинон де Ланкло, с просвещенной дамой г-жой Саблиер, с юным Жаном Расином и, наконец, Лафонтеном, сказавшим как бы от имени всех собеседников и единомышленников Мольера: «Это мой человек».

Ведь богатые литературные источники, которыми, как показывают исследования, пользовался Мольер, — это первый показатель обширных знаний писателя, его значительного литературного опыта. Мольер — отличный латинист — четыре раза использует в своих комедиях сюжеты римских авторов; неоднократно обращается он к пьесам итальянского происхождения, пользуется испанским материалом. Отличный знаток литературы французского Возрождения, Мольер находит зерна для своих творений в сатире Матюрена Ренье или в комических историях, рассказанных в знаменитом романе Рабле. Свое «добро» Мольер находил и в закромах фарсового театра.

Можно было бы и дальше расширять список доказательств того, что актер Мольер был виднейшим литератором и литературно широко образованным человеком. И если за перо он взялся позже, чем поднялся на сцену, то это не значит, что писательство для него было делом вторичным по отношению к лицедейству.

Но так решительно подчеркивая писательство Мольера, не следует забывать и его собственное категорическое заявление: «Комедии пишутся для того, чтоб их играли».

Единство литературного и актерского творчества — действительно характернейшая черта гения Мольера. Величайший драматург Франции начал свое вхождение в театр как актер и оставался актером всю свою жизнь. Это обстоятельство имеет огромное значение, и дело не только в том, что пребывание на сцене способствует лучшему знанию законов театра. Главное в том, что, находясь тридцать лет на подмостках, Мольер собственной сценической практикой продолжал непрерывную французскую театральную традицию, развивая и согласовывая ее с требованиями жанра высокой комедии. Не только на самой сцене театра Мольера, но во всем внутреннем строе его комедий была сохранена стихия вольной площадной игры, открытая форма лицедейства, яркие краски масок, динамика внешнего построения действия — при том, что на подмостки были возведены современные типы и были показаны нравы и быт живой действительности.

Чрезвычайно важно было и то, что Мольер, оставаясь актером всю жизнь, был в непрестанном общении с сотнями тысяч зрителей. И если он сам воздействовал на их взгляды и вкусы, то народная аудитория своими аплодисментами, смехом, одобрением или порицанием формировала его вкус и направляла мировоззрение.

Неотделимость драматургии и театра была для Мольера неотделимостью творчества от его общественной функции. Драматург, будучи актером, сам доводил свои замыслы до конца, непосредственно сам делал свои пьесы подлинным достоянием народа.

Поэтому с такой определенностью и было им сказано: «Комедии пишутся для того, чтоб их играли».

И это явилось важнейшим условием того, что Мольер смог осуществить реформу современной комедии. Получилось так, что сцена способствовала Мольеру в его поисках новой комедии, а новая комедия стала главной причиной процветания его театра.

Но процесс этот был очень не прост.

Вступив на театральную стезю в юные годы, — и для этого отказавшись от должности «королевского обойщика» и от карьеры адвоката, — Мольер был полон светлых надежд. Он сдружился с семейством Бежаров, увлеченных театральным любительством. Старшая в семье дочь, Мадлена, была уже профессиональной актрисой. Влюбленный в театр, Жан-Батист влюбился и в Мадлену. Естественно, что он мечтал выступать со своей подругой в героическом репертуаре. Будущее рисовалось заманчиво, но познал он пока что лишь тернии актерского ремесла.

И беда была не только в ошибочном выборе героического амплуа. Любительская труппа, в которую вошел Мольер, не могла, конечно, со своим малооригинальным репертуаром и слабой актерской техникой, соперничать с двумя стабильными парижскими труппами — Бургундским отелем и театром Маре. С трудом протянув сезон 1644/45 года, театр (он гордо именовал себя Блистательным) оказался кругом в долгах, и Мольеру, взявшему на себя финансовую ответственность, даже пришлось отсидеть в долговой тюрьме.

Но юные энтузиасты не пали духом. Бросив неприветливую столицу, они отправились в провинцию и пробыли там долгие двенадцать лет.

Годы пребывания Мольера в провинции совпали с грозным временем Фронды (1648–1653), когда бунты, возглавляемые «принцами крови», перемежались с народными восстаниями, а иногда оба антиправительственных движения сливались в единый поток. Города, которые посещала труппа Мольера, не раз соседствовали с теми местами, где пылала гражданская война.

Картины ужасающих бедствий, нужды, голода, репрессий проходили перед глазами странствующих актеров. Но в народном возмущении таилась и вера народа в свои силы, сознание своих человеческих прав. Живя в народе, Мольер не только глубоко познавал жизнь, но и накапливал наблюдения для всего своего последующего творчества: он видел в народе энергию и оптимизм, непреклонную веру в конечную победу справедливости, здравость суждений, дерзновенность и непочтительность простолюдинов по отношению к господам, их убийственную иронию и громкий всесокрушающий смех. Так закладывались основы мировоззрения Мольера; дальнейший жизненный опыт только развил и углубил взгляды художника.

Но, конечно, такая позиция вряд ли поначалу была осознанной: дело шло о том, чтобы привлечь публику, привыкшую к простым и веселым зрелищам. Вот Мольер и снял с себя неуклюжую тогу трагического актера и, надев маску буффона, стал исполнять роли в стиле народных фарсов и итальянских импровизаций. Подобного рода увеселения были ему знакомы с детских лет — ведь сколько раз они вместе с дедом толклись у подмостков базарных комиков, этих веселых потомков бессмертного Табарена.

И хоть такой путь лавров не сулил, но хохота и аплодисментов было предостаточно. Пройдут годы, и Мольер в серьезном споре скажет: «На мой взгляд, самое важное правило — нравиться. Пьеса, которая достигла этой цели, — хорошая пьеса». Этому «правилу» Мольера научили, конечно, не книги, не ученые «поэтики», а сцена, его собственный артистический успех. Фарсы Мольера вроде «Ревности Барбулье» или «Летящего доктора» были чистыми «безделками», но они имели немалый смысл для формирования новой комедии, ибо были, по словам французского литературоведа Г. Лансона, той «народной почвой, в которую она уходит своими корнями».

Но, начав с примитивных форм площадного театра, Мольер тут же привил здоровый и сильный черенок народной сцены к древу литературной комедии — и результат был превосходным: Мольер использовал итальянскую комедию Николо Барбьери «Неразумный», и из-под пера первого комика труппы вышла комедия «Шалый, или Все невпопад» (1655).

Герой комедии Маскариль, сохранив маску, изворотливость и энергию фарсового персонажа, обрел тонкость ума, блеск остроумия и заговорил превосходными стихами; каждая его проделка имела точную психологическую мотивировку, а действие хоть и состояло из разнообразных плутовских затей, но укладывалось в целостную композицию и вмещалось в пять канонических актов. Новшеством было и то, что комедия уже обходилась без грубоватых непристойностей и в этом смысле совсем не похожа была на фривольную драматургию прошлого, XVI столетия. Выгодно отличалась она и от излишне драматизированных тяжеловесных комедий раннего Пьера Корнеля или пародирующих высокий жанр шутовских бурлесков Поля Скаррона. Хоть и тот и другой драматурги желали сдвинуть французскую комедию с мертвой точки, но груз традиций — литературных у Корнеля и театральных у Скаррона — оставил их начинания в своем веке, в то время как первый опыт Мольера всем своим духом предвещал наступление новой эры комического театра.

Неожиданно, но именно Маскариль принес своему создателю первую лавровую ветвь, первым прославил театр Мольера и был поводом к тому, что труппа после стольких лет скитаний вернулась домой, в Париж.

Счастьем было то, что молодые актеры, приглашенные в Версаль, понравились королю Людовику. Воспоследовало указание Мольеру с товарищами остаться в столице и давать спектакли в зале Малого Бурбонского дворца. Теперь нужно было завоевать любовь парижан, и тут главным воителем снова выступил веселый и ловкий Маскариль. Достаточно было одного сезона, чтоб маска эта стала популярным комическим типом[3].

Именно в этой маске Мольер пошел в бой против царившего в парижских салонах и на парижской сцене слащавого и манерного прециозного искусства. Речь идет о фарсе «Смешные жеманницы» (1659), в котором Маскариль был героем и носил титул маркиза (его товарищ, слуга Жодле, величал себя графом[4]). Дерзость была чрезмерной: шуты представляли высокородных аристократов, в шутов рядили графов и маркизов. Мольер зло высмеивал буржуазных дурех, помешанных на чтении модных романов и принявших подосланных к ним переодетых слуг за изысканных аристократов. Острота сатиры заключалась в том, что повадки, речи, вкусы «маркиза» и «графа» были воистину свойственны посетителям салонов. И все это подвергалось жестокому осмеянию с позиций народного здравомыслия и просвещенного разума. Аристократы приняли в штыки новую комедию, а в партере раздался голос: «Смелей, Мольер. Вот прекрасная комедия!» Была даже опасность запрещения пьесы, но молодой король смеялся на представлении, данном в Версале, и это решило судьбу «Жеманниц».

Но, сказав «нет», выразив свою негативную позицию[5], Мольер сам готовился дать образец облагороженной комедии. Было известно, что он трудится над пятиактной пьесой в стихах «Дон Гарсия Наваррский, или Ревнивый принц», в которой герой был благородным рыцарем, события происходили на фоне борьбы за престол, но сами по себе были комичными и принц, ревнуя к своей невесте, каждый раз попадал впросак. Премьера комедии была дана в феврале 1661 года и имела столь слабый успех, что спектакль был снят с репертуара после седьмого представления. Беда пьесы заключалась в том, что Мольер задумал создать в ней новое, соединив два старых жанра — трагикомедию с комедией положений. Ходульный герой, сохраняя свою важность в комической ситуации, производил самое нелепое впечатление. Мольер при жизни даже не напечатал своей пьесы, использовав из нее только несколько удачных стихов в других комедиях.

Непредвидимо большой успех принес несколько ранее сыгранный фарс «Сганарель, или Мнимый рогоносец».

Сганарель тоже был из семьи площадных буффонов, его предком можно считать итальянскую маску Дзанарелло (Zanarello), но Мольер открыл лицо своему новому герою и позволил ему, несмотря на анекдотический сюжет и буффонные проделки, по-человечески «переживать». Муки ревности у «мнимого рогоносца» очень смешны, но назвать их нелепыми уже нельзя. В фарсовую пьесу просочился элемент субъективного драматизма, и условный образ обрел некоторое сходство с рядовым французским буржуа. Новым было и то, что фарсовый сюжет Мольер обработал с виртуозной классицистской техникой, придав каждому повороту действия точную психологическую мотивировку и выстроив композицию комедии с соблюдением закона строгой симметрии, музыкально выверенной грации.

Сганарель станет отныне любимым образом Мольера — драматурга и актера, писатель повторит этот тип многократно, развивая и усложняя его психологию и придавая своему новому герою в каждом случае различные сословные оттенки и индивидуальные черты. Фарсовый Сганарель-рогоносец в следующей пьесе, в «Школе мужей» (1661), появляется под видом Сганареля-буржуа. Этот недалекий угрюмый тип, человек строгих правил, ограничивая во всем свою воспитанницу, готовит ее себе в жены. Но ловкая Изабелла обводит своего опекуна вокруг пальца и бросается в объятия молодого Валера. Антиподом Сганареля является его брат — разумный Арист, он растит свою воспитанницу Леонору, проявляя к ней полное доверие, и в результате этого девушка, оценив душевные качества своего опекуна, охотно отдает ему руку и сердце. Веселая пьеса отвечала на важный вопрос — как воспитывать молодые души: методами ограничения или доверием. До того французская комедия такими этическими проблемами не занималась.

Отыскивая способы возвысить комедийный жанр, Мольер, естественно, должен был обратиться к опыту Теренция, творчество которого в полной мере отвечало знаменитой классической формуле «развлекая — поучать». Позаимствовав из комедии «Братья» тему и исходную ситуацию, Мольер самый сюжет «Школы мужей» динамизировал с помощью искусно разработанной техники испанской комедии, использовав традиционную для нее ситуацию: девушка хитроумными способами преодолевает всяческие преграды и добивается своего счастья. Комедия от этого выиграла в своем действенном развитии, но пострадал центральный образ: интересно заявленный поначалу, Сганарель оказался лишенным воли к действию; энергично утверждая свои намерения, он не добивался своей цели, инициатива целиком принадлежала Изабелле, этой типичной героине комедий положений, образу динамическому, но малооригинальному.

То, что Мольер быстро потерял интерес к этим стандартам, подтверждается его следующей пьесой — комедией-балетом «Докучные»[6]. Сюжет в ней почти отсутствует, нет здесь и условно-театральных персонажей — одни лишь портреты, которые драматург с увлечением пишет с натуры. Это типы бездельников-придворных и назойливых просителей, докучающих рассказами о случаях на охоте, о сражениях за карточным столом, о сумасбродных проектах «обогатить государство». Вся эта несносная публика попадалась на пути Эраста, торопящегося на свидание и с досадой говорящего:

Ужель высокий сан бесчисленных глупцов
Обязывает нас страдать в конце концов
И унижать себя улыбкою смиренной,
Навязчивости их потворствуя надменной?

(Перевод Bс. Рождественского)

В этих словах был слышен уже голос Мольера-сатирика, и произнесены они были в королевских покоях. Парадокс заключался в том, что Мольер, создавая зрелища для двора и став любимым комедиографом короля, получал право судить об обществе и его классах как бы с «королевской вышки». Если трагедия извлекала из идеи «государственной целесообразности» закон подчинения страсти героя его долгу, то комедия, став на эту «государственную» позицию, могла обличать злостных носителей всяких общественных скверн. Веселящемуся королю было даже лестно, что перед его особой унижены все эти аристократы, буржуа и клерикалы. Но когда дело доходило до особо острых ситуаций, король предавал своего любимца. Мольер вскоре убедится в этом; пока же Людовик был столь удовлетворен его сочинением, что даже подсказал драматургу ввести в его комедию-балет еще один тип докучного…

Иронические зарисовки Мольера имели и то важное значение, что указывали на его решительное движение к жизненной правде. Это сразу почувствовали современники; Лафонтен писал о «Докучных»:

Прибегли к новой мы методе —
Жодле уж более не в моде,
Теперь не смеем ни на пядь
Мы от природы отступать.

(Перевод Т. Щепкиной-Куперник)

Это прямое обращение к «природе», к изображению современных людей с их нравами и конфликтами Мольер совершил в «Школе жен» (1662), в своей первой высокой комедии. Здесь в известном отношении повторились проблематика, ситуация и основной персонаж «Школы мужей». Но тем очевидней было различие двух пьес.

В ранней вопрос о воспитании молодежи только декларировался, теперь же он пронизывал все действие пьесы — от ее экспозиции, рассказа о том, что герой комедии Арнольф подготавливал девочку-крестьянку Агнесу с детских лет себе в жены, — до заключительной сцены, когда показан катастрофический результат насильственного воспитания. В новой «Школе» драматическая ситуация находилась уже в прямой зависимости от воли и действий главного героя. Арнольф сам расставлял сети, сам задумывал интригу и выискивал средства ее осуществления. И если события поворачивались против него, то не от недостатка его собственных усилий, а по той причине, что никакими ухищрениями тирания не может воспрепятствовать свободному проявлению природы. Совсем по-иному в новой комедии строился и характер главного героя: в отличие от статичного Сганареля, Арнольф был показан в динамике развития своей натуры. Заявленный как тип буржуа-ретрограда, Арнольф настойчиво внушал Агнесе «правила супружества», полагая создать из нее покорную и бессловесную жену-рабыню. Но, тираня свою воспитанницу и желая целиком подчинить ее себе, Арнольф все больше и больше влюблялся в нее — и уже сам попадал в зависимость от ее воли, а получив отказ, переживал не только пароксизмы гнева, но и минуты отчаяния, которые воспринимал как крах своей жизни… При этом комедия, обогатившись драматическими нотами, не переставала быть веселой, иначе ее главная цель — обличать пороки современных людей — не была бы достигнутой.

Смех зала разил Арнольфа по всем пунктам — его идеи, поступки и страсть при каждом повороте сюжета оборачивались своей комической стороной: нравоучения были проповедью мракобесия, достойной только презрительной улыбки, действия, при всей уверенности героя в своей победе, приносили только поражения, а переживания, в силу их искренности, делали его фигуру особенно смешной, ибо она воспринималась в своей реальности. Обличительный смех — это главное оружие Мольера — раздавался из партера, из аудитории, состоящей не из аристократов и знатоков, а из людей, способных судить пьесу «судом правды». Так скажет устами одного из героев сам автор в «Критике «Школы жен», где новый жанр будет приравнен к высокой трагедии, нормой прекрасного объявлена жизненная правда, а критерием истины станет соответствие с демократическими взглядами и вкусами зрителей.

Но, что особенно существенно, — комедия, поднявшись до ранга высокого жанра, не оборвала нитей с традициями площадной сцены. В «Школе жен» элемент игры содержался и в ходе самого сюжета, и в буффонных эпизодах слуг, да и сам суровый Арнольф то и дело выдавал свое родство с маской Сганареля. Достаточно сказать, что финальный его возглас отчаяния «Уф!» произносился Мольером с расчетом на комический эффект.

«Школа жен», с успехом шедшая на сцене Пале-Рояля[7], вызвала у аристократической публики и в близких ей кругах литераторов и актеров бурю возмущения. Строчились памфлеты, писались доносы, ставились злобные пародийные пьески. Мольера обвиняли в развращении нравов, в богохульстве, в литературном воровстве, в искажении самой природы комедии, наносили ему и личные оскорбления…

Все это говорило, что комедия, перестав быть легковесным развлекательным жанром, вошла в большую общественную жизнь и стала орудием борьбы за гуманистические и демократические идеалы. Мольер это отлично понимал: в ответ на нападки врагов он в «Версальском экспромте» бесстрашно обещал — «не выходя за пределы придворного круга», найти немало поводов для сатиры, и тут же следовал перечень самых низких пороков: двуличие, низкопоклонство, лесть, авантюризм, тунеядство и прочие.

Эти слова произносил комедиограф, в сознании которого зрели сюжеты и образы его великих комедий.

II

В анналах истории мирового театра пять лет — с 1664 по 1669, за которые были написаны «Тартюф», «Дон Жуан», «Мизантроп», «Жорж Данден» и «Скупой», — сопоставимы только с пятилетием создания «Гамлета», «Отелло» и «Короля Лира». Настало время зрелости таланта Мольера. Но причина величайших творческих удач была не только в этом. Замечено, что крупные драматические произведения чаще всего создаются в периоды наибольшего подъема общественной жизни. Сама действительность, значительность ее социального содержания подготавливает художнику грандиозный материал, обнаруживает в своих обостренных конфликтах источники напряженных и драматических столкновений, обнажает через новые повороты истории свою истинную сущность и реальным ходом вещей способствует отрезвлению от старых иллюзий… Время — главный учитель художника, а Мольер был назван «созерцателем» не только потому, что умел подглядывать за особенностями поведения людей, — его пылкому проницательному разуму открыта была вся картина общественной жизни современной Франции.

Королевская власть, выполнившая свою исторически прогрессивную роль и осуществив объединение нации, могла даже казаться посредницей между борющимися классами дворянства и буржуазии, но эта власть к середине XVII века все отчетливей выявляла свою дворянско-феодальную природу. Лучезарные надежды на процветающее под дланью «короля-солнца» государство таяли под влиянием реальных процессов общественной борьбы. Эта борьба коснулась даже королевского двора, и силы политической реакции, группирующиеся вокруг королевы-матери Анны Австрийской, начинали явно преобладать. В Париже и по всей Франции всю духовную жизнь под строжайший контроль взяла тайная организация «Общество святых даров», некий гибрид иезуитского ордена и государственной полиции. Была установлена строжайшая цензура, ни одно печатное издание не могло увидеть свет без королевского разрешения. Сорбонна стояла на страже схоластических премудростей и жестоко преследовала всякое проявление свободной мысли. Были случаи даже публичного сожжения на костре за вольнодумство…

Но, несмотря на жесточайшие репрессии, ширилось и оппозиционное движение. В Париже — в аристократических салонах, в ночных клубах — велись вольнолюбивые беседы, из рук в руки переходили острые политические памфлеты[8]. Но движение это не выходило за пределы узкого круга…

Поэтому самым заметным событием общественной жизни середины века, когда оппозиционные настроения вырвались наружу и обрели небывалую гласность, стала история с запрещением комедии Мольера «Тартюф» и настойчивая пятилетняя борьба за разрешение крамольной пьесы.

Премьера комедии была дана в один из дней пышного версальского празднества, после чего пьеса была запрещена. В наступление пошли все силы реакции: двор во главе с королевой-матерью, «Общество святых даров» во главе с президентом[9] Ламуаньоном, церковь во главе с архиепископом парижским Ардуэном. Король тут же капитулировал перед этим натиском. Но не сдался Мольер. В послании к королю он бесстрашно писал: «Оригиналы добились запрещения копии» — и продолжал бороться до тех пор, пока комедия об Обманщике не получила разрешения.

Впервые с публичных подмостков было во Франции сказано, что под видом самых высоких идеалов скрываются самые низкие вожделения и осуществляются грубо корыстные цели. Впервые был жестоко обличен исступленный деятель реакции — лжепророк, тайный агент «Общества святых даров», рьяный стяжатель, способный дурачить сотни и тысячи людей под прикрытием идей христианства и патриотизма.

В комедии бой против Тартюфа загорается с самого же начала. Госпожа Пернель, мать Оргона, завороженная, как и ее сын, чарами лицемера, с фанатическим пылом отстаивает святость Тартюфа, а домочадцы наперебой стараются разубедить вздорную старуху. Мало того, что нужно разоблачить проходимца, — под угрозой весь уклад жизни семьи, честь ее главы, счастье детей. Надо оградить дом от тлетворного, разлагающего влияния ханжи, надо сохранить в семье здоровые моральные нормы. Страшная чума лицемерия, воцарившаяся в обществе, проникла и в их дом. Лицемер превращает Оргона в свое послушное орудие, а тому это и невдомек. Тонко продуманные ходы Тартюфа и его демагогию человек, жаждущий идеалов, принимает за чистую монету. Пойманный в капкан, он чувствует себя парящим в поднебесье, познавшим сокровенный смысл бытия. В порыве восторга Оргон восклицает:

…можно ль дорожить хоть чем-нибудь на свете?
Теперь пускай умрут и мать моя, и дети,
Пускай похороню и брата и жену —
Уж я, поверьте мне, и глазом не моргну.

Загипнотизированный лицемером, он уже и себя чувствует подвижником и носителем высшей благодати: ради «блага неба» Оргон изгоняет из дома своего сына Дамиса, восставшего против Тартюфа, и ханжески убеждает дочь Мариану, что в браке с Тартюфом она найдет возможность «умерщвлять свою плоть». Таковы результаты подлой работы Обманщика.

Этот чревоугодник и сластолюбец владеет тончайшими приемами церковной казуистики и может мгновенно погружаться в религиозный экстаз. Таким способом он добивается своих корыстных целей и выпутывается из самых затруднительных положений. Церковная демагогия служит Тартюфу оправданием и в грубых любовных домогательствах. Объявляя предмет своего вожделения «совершенным созданием творца», он кладет руки на колени Эльмиры — настолько трудно Тартюфу сдержать снедающую его похоть. Но, тая свою страсть, он будет хранить в тайне и их любовные отношения. Ведь «…не грешно грешить, коль грех окутан тайной». Маска снята окончательно, но это не смущает Тартюфа. Напротив, он не без гордости сообщает Эльмире тайны хитрого промысла ханжей, лицемерную стратегию, лишь пользуясь которой можно преуспеть в жизни. В этих сценах Тартюф не только носитель ханжеской морали, но и ее подлинный идеолог, проповедующий «теорию» двуличия:

Круг совести, когда становится он тесным.
Расширить можем мы: ведь для грехов любых
Есть оправдание в намереньях благих.

Вот она, главная формула деятелей нового толка. Все их подлые деяния творятся во имя «благих целей», и поэтому на них молятся толпы оргонов, видя в каждом тартюфе — человека с большой буквы.

Тартюф действует у Мольера под маской «святоши», потому что реакция охотней всего прикрывалась формой религиозной догматики; но цель драматурга была шире, чем простое обличение двоедушия церковников. На примере религиозного ханжества Мольер обличал гнусную механику любого — политического и морального — приспособленчества, когда убита совесть и пущена в ход заученная фразеология «благих намерений»…

Тартюф, только что совершавший все свои козни под маской праведника, делает свою последнюю подлость: надев на себя личину патриота, предает своего друга и благодетеля в руки полиции. Видите ли, ради долга перед королем он не пощадит:

…все чувства истребя,
Ни друга, ни жены, ни самого себя.

Замороченный Оргон только что сам говорил такие слова, а сейчас испытывает эту воровскую увертку на самом себе. Только искусственно введенный к финалу комедии королевский посланец наказует порок…

Еще не перестали церковники проклинать Мольера за его «Лицемера», а гениальный сатирик во время великого поста 1665 года показал парижанам новое «дьявольское создание» — безбожную комедию «Дон Жуан, или Каменный гость».

Если в «Тартюфе» Мольер обличил лживую мораль, хитро прикрывающую собой бесчестие и хищный эгоизм, то в «Дон Жуане» драматург показал этот самый бесчестный и жестокий эгоизм, показал аристократа, открыто и цинично пренебрегающего всеми нормами человеческой морали и надевающего на себя личину ханжества, когда нужно уйти от ответственности за свои преступления. Но, пародируя ханжеские ужимки святош, сам Дон Жуан в лицемерии не особенно нуждается. Он гранд — и в силу знатности своего происхождения имеет возможность не считаться с законами морали и общественными установлениями, писанными лишь для людей простого звания.

Драматург показывает в образе своего героя не только легкомысленного покорителя женских сердец, но и жестокого наследника феодальных прав. Прислушиваясь лишь к голосу своих страстей, Дон Жуан полностью заглушает совесть: он цинично гонит от себя надоевших ему любовниц, нагло рекомендует своему престарелому родителю поскорее отправиться на тот свет, беззастенчиво отказывается платить долги, и делает все это с тем большей легкостью, что не признает над собой никаких законов — ни земных, ни небесных.

Но, свободный от морали общества, Дон Жуан свободен и от его предрассудков; не страшась церковных угроз, он открывает простор для своего разума. Знаменитый ответ Дон Жуана на вопрос слуги: «Во что же вы верите?» — «Я верю, Сганарель, что дважды два четыре, а дважды четыре восемь», — выражение крайнего цинизма, но в этом ответе есть и своя мудрость. Вольнодумец, отвергая святой дух, верит только в «материю», в реальность человеческого бытия, ограниченного земным существованием.

Наделив своего героя острым и глубоким умом, сильным темпераментом и завидной жадностью к жизни, Мольер все же казнит Дон Жуана за душевную опустошенность, за потерю самой потребности идеала, за полное равнодушие к людям. Этот тип аристократа, снявшего с себя всякую ответственность перед обществом и живущего трутнем, был Мольеру глубоко ненавистен. Отголоски этого авторского чувства слышны в укорах Сганареля: «Может, вы думаете… что все вам позволено и никто не смеет вам правду сказать? Узнайте же от меня, от своего слуги, что рано или поздно… дурная жизнь приводит к дурной смерти…» И хотя в этой отповеди слышна комическая интонация, но предсказанное в ней сбывается. Финал «Дон Жуана» широко известен: за этой театральной метафорой скрывается вполне определенная мысль о неизбежности суровой кары всякому, кто преступит законы человеческой морали.

Так в двух своих высоких комедиях, сохраняя верность заветам площадной сцены, сохраняя динамику действия и яркость красок, Мольер с тем большей силой показал, как поруганы величайшие идеалы прошлого — догматы христианства, ставшие маской ханжества, и кодекс рыцарской доблести, прикрывающей собой цинизм и насилие.

Но разрушился и идеал нового времени — первая заповедь гуманизма — человеколюбие. Новая комедия Мольера, написанная им в самый разгар битвы за «Тартюфа», называлась «Мизантроп» (1666). В отличие от Тартюфа и Дон Жуана, Альцест не имел литературных предтеч. Он был выращен в самой душе автора, он действовал в среде, где жил сам Мольер, и в те самые дни, когда шла борьба за пьесу о Лицемере.

Главный враг Альцеста существует за кулисами действия. Но из слов мольеровского протагониста вырисовывается фигура, во многом сходная с Тартюфом, — это лицемер, шантажист и клеветник, способный даже на арест Альцеста. Дело клеветника было явно неправым, но все оказалось так, что негодяй победил.

Он, задушив меня, добился своего —
Так ложь над истиной справляет торжество! —

возмущенно восклицает Альцест и тут же говорит, что свершившаяся несправедливость дозволяет ему

Кричать, что на земле царит неправда злая,
И ненавидеть всех отныне, не скрывая.

Впервые создается образ общественного борца и трибуна, чья главная цель — бросить в лицо общества горькие слова истины, во всеуслышанье сказать:

Везде предательство, измены, плутни, льстивость,
Повсюду гнусная царит несправедливость.

С такой речью Альцест обращается к своему приятелю Филинту. Последний же призывает Альцеста смириться с несовершенством человеческого рода и руководствоваться в своем поведении здравым смыслом, а не порывами сердца. Мольер, который сам нередко выводил на сцене здравомыслящих людей учителями жизни, теперь, в обстановке ожесточенной идейной борьбы, понимает унизительность позиции Филинта. Указывая на безнадежность борьбы против пороков, гнездящихся в обществе, здравый смысл полагал, что разумнее, охраняя себя от дурных проступков, жить, приноравливаясь к общественному мнению. Но такая философия, по существу, была не так уж далека от двуличия Тартюфа.

Яростный враг всякой кривизны души, Альцест отвечает Филинту:

Но раз вам по душе пороки наших дней
Вы, черт меня возьми, не из моих людей.

Своего героя Мольер изображал не столько в борьбе с реальными носителями зла, сколько в ожесточенных столкновениях с идейным противником, — смысл этой дуэли был очень важен: скрещивались разные концепции жизни.

Примиренчеству Филинта Альцест противопоставлял совершенно иные правила поведения:

Нет! Мы должны карать безжалостной рукой
Всю гнусность светской лжи и пустоты такой.
Должны мы быть людьми; пусть нашим отношеньям
Правдивость честная послужит украшеньем;
Пусть сердце говорит свободно, не боясь,
Под маской светскости трусливо не таясь.

Вспомним, что слова эти говорились в накаленной атмосфере борьбы за «Тартюфа», в которой поведение самого Мольера меньше всего напоминало осторожную позицию Филинта.

«Должны мы быть людьми» — это восклицание Альцеста было как бы ответом на фанатический вопль Оргона, называвшего «человеком» Тартюфа. В представлении «мизантропа» истинные люди — совсем иной породы:

Я родился с душой мятежной, непокорной,
И мне не преуспеть средь челяди придворной.
Дар у меня один: я искренен и смел,
И никогда людьми играть бы не сумел.
Кто прятать мысль свою и чувства не умеет,
Тот в этом обществе, поверьте, жить не смеет.

Драматизм ситуации был тем большим, что одинокий и отчаянно протестующий человек становился в чем-то смешным. Его мизантропия делалась навязчивой страстью: презирая светское общество, он сгоряча клял уже все человечество, а неукоснительно сохраняя свою непримиримую позицию, приобретал славу неисправимого упрямца и хмурого человека.

В век рационализма и утонченной куртуазии такая пылкая и неуравновешенная натура в чем-то была даже комичной, и Мольер, сам исполнявший роль Альцеста, не скрывал этой стороны характера своего героя. Натуре Альцеста недоставало сдержанности: в любовных тирадах (он страстно любил умную, но холодную красавицу Селимену) и в литературных спорах (он критиковал светские вирши маркиза Оронта) чувства его перехлестывают через край, и он, оставаясь прав, сам легко попадал в смешное положение. Но не эти моменты определяли характер Альцеста, наделенный столь большой силой драматического напряжения, что именно на этом примере особенно заметно, что высокая комедия «нередко близко подходит к трагедии» (А. Пушкин). И это сближение происходит не только в силу драматического напряжения действия, но и в чисто театральном плане: динамика действия «Мизантропа» основана на тех же приемах острейших словесных столкновений, на борьбе противоположных идейных и нравственных концепций, что определяло театральный механизм жанра трагедии.

Вслед за «Мизантропом» Мольер пишет «Скупого» (1668), с центральным образом скряги Гарпагона, по силе сатирического накала сопоставимого только с фигурой Лицемера. Образ Скупого, созданный еще на заре классового общества римским комедиографом Плавтом и не раз повторенный в драматургии Возрождения, лишь под пером Мольера обрел наибольшую полноту: настало время, когда золотой кумир уже не нуждался в защитных масках и мог не считаться с моралью; пренебрегая сословной иерархией, он открыто и нагло господствовал над всем обществом. Одержимость Гарпагона вполне им осознана: он считает ее разумной и даже гордится ею, ибо может на деле испробовать могущество своего бога. Сознание Скупого целиком фетишизировано: не человек владеет золотом, а золото владеет человеком, его помыслами, чувствами, всей его жизнью. Отсюда и рождается комизм этой мрачной фигуры. Живя лишь для того, чтобы копить деньги, дрожа над каждым грошом, Гарпагон превращается в раба своей мелочной страсти. Он теряет всякий здравый смысл, становится маньяком скаредности и всеобщим посмешищем. Но при этом Скупой страшен, потому что в его руках сила всех сил буржуазного общества — деньги.

Отныне обличение уродующей силы денег становится важнейшей стороной творчества Мольера. В комедии-балете «Жорж Данден», завершающей рассматриваемое нами пятилетие, магической силой денег пытается воспользоваться зажиточный крестьянин Данден. Деньги позволяют ему обзавестись знатной женой и породниться с аристократами. И пусть он умней и честней новых родственников-дворян, все равно его человеческое достоинство унижено, потому что превосходство его определено не душевными качествами, а наличным капиталом. Доведенный до отчаяния цинизмом супруги и издевками аристократов, он готов броситься в колодец, а зал хоть и сочувствует бедняге, но одновременно и смеется над ним, приговаривая: «Tu l’as voulu, Georges Dandin»[10]. A театральные маски берут незадачливого крестьянина в свой веселый хоровод, и стихия карнавала тут не случайна: это остроумие площадной сцены, которое пускает свои стрелы в мужика, позорно утратившего свое человеческое достоинство и крестьянскую честь.

Наступил победный 1669 год — «Тартюф» с триумфом шел на парижской сцене Мольера; через год в Версале был показан со всей пышностью «Мещанин во дворянстве». В этой комедии-балете, как и в предсмертном «Мнимом больном», Мольер продолжал обличать новых хозяев жизни, самодовольных буржуа. Разжиревшие богатеи, Журден, возжелавший во что бы то ни стало быть аристократом, и Арган, помешавшийся на ценности здоровья своей особы, вдвойне комичны — и потому, что утеряв всякий разум, становятся «дойными коровами» для тех, кто потакает их причудам, и главным образом потому, что осмеяние страсти — у мещанина одворяниться, а у здоровяка излечиться, — остроумно использованы теми героями, которые выражают позицию автора и театра.

В обеих пьесах атмосферу комедийного действия разогревал раскатистый женский смех: служанка Николь громче всех хохотала над господином Журденом, а служанка Туанета, смеясь, дралась с господином Арганом подушками, им обеим веселым смехом отвечал зрительный зал. В театр врывалась стихия вольного веселья площади, и реальное действие комедии переходило в грандиозный розыгрыш ополоумевших мещан. Журден попадал в водоворот пародийного церемониала возведения в высший дворянский сан «мамамуши», а Арган становился центром «издевочного» посвящения в «мудриссими докторес, медицине профсссорес». На незадачливых героев напяливали шутовские колпаки, их колотили палками, заставляли творить всякие глупости и повторять любую чушь — и всё под видом ритуала «посвящения».

В этих карнавальных импровизациях инициаторами розыгрышей, управителями игр и главными исполнителями пародийных ролей были слуги. Их действия в финалах мольеровских комедий становились акциями буффонной Немезиды. Бесстрашно высмеивая, укоряя и стыдя своих господ, они, может быть, нарушали бытовую правду взаимоотношений челяди и хозяев, но зато великолепно передавали дух боевого протеста, смелость и здравость народных суждений, насмешку и презрение к паразитирующим господам жизни. И совершать все это им было тем легче, что они сохраняли в себе двуединство реальных образов и персонажей народной сцены. И если эволюция характера слуги (и служанки) в комедиях Мольера шла по линии усиления реалистических элементов роли, то ни один из этих типов не терял своей первородной связи с карнавалом и фарсом.

Мольера всегда одушевлял принцип обнаженной театральности, открыто и увлеченно творимой игры, свойственной народной сцене. Знаменательно, что Маскариль, первый мольеровский слуга, по своей эстетической природе больше лицедей, чем реальный персонаж, находится в прямой связи с последним и самым современным творением Мольера этого рода — со Скапеном.

Герой «Плутней Скапена» (1671), помимо обычных черт слуги — остроты ума, энергии, знания жизни, оптимизма, наделен еще и чувством собственного достоинства. В своей критике господ Скапен вызывал открытое сочувствие зрителей, ибо действовал как разумный человек рядом с глупцами и простофилями старшего поколения и их беспомощными и легкомысленными отпрысками. Победы Скапена были особенно блистательны потому, что он был талантливейшим артистом, выдумщиком, острословом, нес в себе сакраментальный vis comica[11], унаследованный от далеких предков, зачинателей дерзкой и веселой плеяды театральных слуг — знаменитых дзани комедии дель арте.

Но существенно важным было и другое — в дерзновенных речах последнего мольеровского слуги можно предугадать следующий этап развития мировоззрения плебейского героя, когда начальные знания пороков дворянско-буржуазного общества приведут его к прямой потребности вступить в решительную борьбу с этими пороками. Доказательством тому служит Фигаро из комедий Бомарше, предтечей которого является деятельный, смелый и по-своему благородный и вольнолюбивый Скапен, сказавший о французском суде те слова суровой правды, которые Фигаро скажет о социальном строе дворянской Франции в целом.

* * *

Огромное историческое значение драматургической реформы Мольера выражено в том, что были сохранены главные силы народной сцены и на основе опыта классицистского театра создана комедия нового типа, определившая движение комедийного жанра на его пути к реализму.

Мольер больше, чем любой другой писатель XVII века, унаследовал опыт гуманистических традиций Возрождения, традиций Монтеня и Рабле, и одновременно обогатил свой творческий метод достижениями современной рационалистической мысли, а своим открытым демократизмом прокладывал французскому и мировому театру дорогу к самой широкой аудитории. Недаром о нем будет сказано: «Мольер едва ли не самый всенародный и поэтому прекрасный художник нового времени» (Л. Толстой)[12].

В таком же сложном сплетении унаследованного и вновь сотворенного складывались драматургические принципы театра Мольера. Он сохранил законы сгущенной характерности, идущей от маски, и насыщенный динамизм действия, свойственный народной сцене. Но рационализм и поэзия классицизма обуздывали комическую стихию, лишив ее самостийности и буффонной грубости и придав стремительно движущемуся сюжету строгую выверенность каждого его поворота. Гением Мольера гротеск был введен в систему новой эстетики, сделавшей комическую гиперболу условием типологического построения характера. Знаменитые сатирические типы Мольера содержали в себе данную, социально определенную страсть и открыто выраженное (отрицательное) отношение к этой страсти.

Но, возвысив комедию на уровень поэтического жанра классицизма, Мольер одновременно и выводил ее за пределы классицистской системы, обогатив ее значительным общественным содержанием, придав элементы драматизма, расковав строгую композиционную форму и добившись многообразия жанровых оттенков. Всем этим Мольер подготавливал дальнейшее сближение драмы с действительностью.

Драматургическая реформа Мольера была неотрывна и от реформы театрального аспекта новой комедии. Можно перечислить десятки комических приемов, заимствованных Мольером из арсенала народной клоунады. Причем веселые лацци существовали не только в фарсовых пьесах Мольера (к названным добавим еще «Господина де Пурсоньяка» и «Лекаря поневоле»), но и в его «высоких комедиях»; театральная игра могла врываться в самые драматические моменты действия. Но театральность мольеровских комедий не ограничивалась формами традиционного комизма, буффонной стилистикой. Комедия, обогащенная этической проблематикой, естественно сомкнулась с формами поэтического театра; создавая комедии для дворцового увеселения, Мольер порой хоть и отступал от завоеванных позиций, но эта его работа имела и свою положительную сторону[13]. Версаль еще сохранял свое «цивилизующее» влияние. Трагедия, пастораль, опера и балет пока что главным своим пристанищем имели двор. И комедия Мольера восприняла эту поэтическую культуру, найдя ей особый, слегка иронический оттенок, но сохранив самый язык, строй и ритм поэтического театра. Достаточно для этого вспомнить эпизоды любовных признаний молодых героев или полный сдержанной силы язык Альцеста или Селимены — и театральная природа этих сцен будет очевидной. Поэзия столь органично вошла в комедии Мольера, что они как элемент своей театральности вбирают в себя грациозные мелодии Люлли и пластические арабески Бошана, прославленных композитора и балетмейстера, именно в мольеровских спектаклях начавших свои поиски новых форм оперного и балетного театра.

Театральность комедий Мольера, осуществившая себя в синтезе буффонады и поэзии, имела своей основой жизненную правду — бытовую и психологическую, — отобранную и выраженную по строгим нормам рациональной эстетики. Собственно, в этом и было ядро органического для стиля Мольера реализма, и отсюда же протянутся нити, связывающие театральность мольеровских комедий с принципами современного нам синтетического театра.

Художественное богатство комедий Мольера огромно. На сцене середины XVII века в последний раз всеми своими красками сиял театр карнавала и площади, и в первый раз с подмостков была показана жизнь — семейная и общественная — в формах самой действительности. Такого рода единство свойственно только комедиям Мольера.

В прошлом — у Шекспира и Лопе де Вега — преобладала поэзия, она выражена была в героических или острокомедийных сюжетах, в душевном складе возвышенных или смешных персонажей, в патетике и острословии речи; поэзия была формой выражения правды.

Совсем по-другому будет строиться реалистическая драма; здесь возобладает правда: жизненно достоверные типические обстоятельства, правдиво очерченные характеры, выдержанная в прозаическом ключе речь — только так, через естественность, новая драма поднимется на свой высокий уровень, правда станет условием порождения поэзии.

И только у Мольера, повторяем, реализм и театральность, правда и поэзия равноправны: чем острей театральная форма комедий Мольера, тем сильней и ярче раскрыто их содержание.

Реформа Мольера свершила еще одно небывалое слияние: в единстве оказались гневная обличительная сатира и веселый жизнеутверждающий смех. И основа этого единства — оптимизм самого обличителя, непреклонная вера Мольера в нравственное здоровье народа, твердое знание того, что его комедии, показав современникам их недостатки и заставив людей смеяться над пороками общества, сделают их умней и лучше.

С этой верой Мольер прожил до последнего своего вздоха — и он умер фактически на сцене, через несколько часов после того, как снял с себя шутовской наряд «мнимого больного» Аргана, 17 февраля 1673 года.

Эта вера Мольера живет в его театре из века в век, живет как главный завет его гения.

Вот для какой великой цели Мольер совершил свою реформу. И посильной она была только гениальному художнику слова, одаренному еще и замечательным сценическим талантом, только «человеку театра» в самом полном и глубоком смысле этого слова.

Г. БОЯДЖИЕВ

Смешные жеманницы Перевод Н. Яковлевой

Комедия в одном действии

{2}

Предисловие

[14]

Странное дело{3}: человека печатают без его согласия! По-моему, это высшая несправедливость; я готов простить любое другое насилие, только не это.

Я вовсе не собираюсь разыгрывать роль скромного автора и не за страх, а за совесть обливать презрением собственную комедию. Я бы ни с того ни с сего оскорбил весь Париж, обвинив его в том, что он аплодировал какой-то чепухе. Коль скоро публика является верховным судьей такого рода произведений, с моей стороны было бы дерзостью опорочить ее приговор. И будь я даже самого худшего мнения о своих Смешных жеманницах до появления их на сцене, теперь я должен был бы увериться в том, что они чего-нибудь да стоят, раз столько человек одновременно их похвалило. Но коль скоро значительною частью достоинств, найденных зрителями, моя комедия обязана мимике и интонациям актеров, я побоялся лишить ее этих украшений; я полагал, что успех, который она имела во время представления, достаточен и что им вполне можно удовлетвориться. Повторяю, я решил показывать ее только при свечах, чтобы не подавать кому-либо повода вспомнить известную пословицу{4}; мне не хотелось, чтобы она перепорхнула из Бурбонского театра в галерею Суда. Все же я не смог этого избежать и, к вящему своему огорчению, увидел копию пьесы в руках книгопродавцев, а при ней — привилегию, добытую нахрапом. Я мог сколько душе угодно восклицать: «О времена! о нравы!» — мне ясно доказали, что я должен либо печататься, либо затеять тяжбу, а последнее зло еще горше первого. Итак, надо покориться судьбе и дать согласие на то, что все равно не преминули бы сделать и без моего позволения.

Боже милостивый! Сколь затруднителен выпуск книги в свет, и как неопытен автор, впервые печатающийся! Если бы мне дали хоть немного времени, я успел бы позаботиться о себе и принял бы все меры предосторожности, которые господа писатели (отныне мои собратья) принимают в подобных случаях. Не говоря уже о том, что в покровители своего творения я взял бы какого-нибудь вельможу, щедрость коего я попытался бы искусить цветистым посвящением, я бы еще потщился составить прекрасное и высокоученое предисловие: у меня нет недостатка в книгах, которые снабдили бы меня всем, что можно в ученом стиле сказать о трагедии и комедии, об этимологии их названий, об их происхождении, сущности и т. д. Я поговорил бы кой с кем из моих друзей, которые для препоручения публике моей пьесы не отказали бы мне ни во французских, ни в латинских стихотворениях. Есть у меня и такие, которые восхвалили бы меня по-гречески; ведь ни для кого не тайна, что греческая похвала в начале книги обладает чудодейственной силой. Но меня выпускают в свет, не дав мне времени оглядеться, и я даже не могу добиться права сказать несколько слов, почему я выбрал именно этот сюжет для своей комедии{5}. А между тем я хотел бы подчеркнуть, что она нигде не переступает границ сатиры пристойной и дозволенной; что наипохвальнейшие поступки подвергаются опасности подражания со стороны неумелых обезьян, которые вызывают смех; что скверные пародии на все, что есть самого совершенного, во все времена поставляли материал для комедии и что по той же причине истинно ученые и истинно мужественные люди еще ни разу не были в обиде на комедийного Доктора или Капитана, равно как судьи, князья и короли не оскорблялись, видя, как Тривелин{6} или другой лицедей выставляет в смешном виде судью, князя или короля. Точно так же истинные прециозницы напрасно вздумали бы обижаться, когда высмеивают их смешных и неловких подражательниц. Но, как я уже сказал, мне не дают вздохнуть, и г-н де Люин собирается немедля отдать меня в переплет. Ну, в добрый час, раз уж на то воля божья!

Действующие лица

Горжибюс — почтенный горожанин.

Мадлон{7} — дочь Горжибюса, жеманница.

Като — племянница Горжибюса, жеманница.

Лагранж, Дюкруази{8} — отвергнутые поклонники.

Маротта — служанка жеманниц.

Альманзор{9} — лакей жеманниц.

Маскариль{10} — слуга Лагранжа.

Жодле — слуга Дюкруази.

Два носильщика с портшезом.

Люсиль, Селимена — соседки.

Скрипачи.

Наемные драчуны.


Действие происходит в Париже, в доме Горжибюса.

Явление первое

Лагранж. Дюкруази.

Дюкруази. Господин Лагранж!

Лагранж. К вашим услугам.

Дюкруази. А ну-ка, поглядите на меня, только прошу не смеяться.

Лагранж. Что вам угодно?

Дюкруази. Какого вы мнения о нашем визите? Много ли вы им довольны?

Лагранж. Я бы желал слышать ваше мнение. Довольны ли им вы?

Дюкруази. Откровенно говоря, не очень.

Лагранж. Я, признаюсь, глубоко возмущен. Помилуйте! Какие-то чванливые провинциалки жеманятся сверх всякой меры, обходятся свысока с порядочными людьми! Как это они еще догадались предложить нам кресла! И позволительно ли в нашем присутствии все время перешептываться, зевать, протирать глаза, поминутно спрашивать: «А который теперь час?» И на все вопросы ответ один: «да» или «нет»! Согласитесь, что, будь мы самыми ничтожными людьми на свете, и тогда нельзя было бы нам оказать худший прием, не так ли?

Дюкруази. Полноте! Вы уж не в меру чувствительны!

Лагранж. И точно, чувствителен. Настолько чувствителен, что хочу проучить этих девиц за дерзость. Я догадываюсь, почему они нами пренебрегают. Духом жеманства заражен не только Париж, но и провинция, и наши вертушки пропитаны им насквозь. Короче говоря, эти девицы представляют собой смесь жеманства с кокетством. Я понял, как удостоиться их благосклонности. Доверьтесь мне, и мы сыграем с ними такую шутку, что жеманницы сразу поймут, как они глупы, и научатся лучше разбираться в людях.

Дюкруази. А в чем состоит шутка?

Лагранж. Маскариль, мой слуга, слывет острословом; в наше время нет ничего легче, как прослыть острословом{11}. У этого сумасброда мания строить из себя важного господина. Он воображает, что у него изящные манеры, он кропает стишки, а других слуг презирает и зовет их не иначе как скотами.

Дюкруази. Ну-ну, говорите! Что вы придумали?

Лагранж. Что я придумал? Вот видите ли… Нет, лучше поговорим об этом в другом месте.



"Смешные жеманницы"

Явление второе

Те же и Горжибюс.

Горжибюс. Ну что? Виделись вы с моей племянницей и дочкой? Дело идет на лад? Объяснились?

Лагранж. Спрашивайте об этом у них, а не у нас. Нам же остается только покорно поблагодарить вас за оказанную нам честь и уверить вас в нашей неизменной преданности.

Дюкруази. В нашей неизменной преданности.

Лагранж и Дюкруази уходят.

Горжибюс. (один). Те-те-те! Что-то они не очень довольны. Что за причина? Надобно разузнать. Эй!

Явление третье

Горжибюс, Маротта.

Маротта. Что прикажете, сударь?

Горжибюс. Где твои госпожи?

Маротта. У себя.

Горжибюс. Чем они заняты?

Маротта. Губной помадой.

Горжибюс. Довольно им помадиться. Позови-ка их сюда.

Явление четвертое

Горжибюс один.

Горжибюс. Негодницы со своей помадой, ей-ей, пустят меня по миру! Только и видишь, что яичные белки, девичье молоко и разные разности, — ума не приложу, на что им вся эта дрянь? За то время, что мы в Париже, они извели на сало, по крайней мере, дюжину поросят, а бараньими ножками, которые у них невесть на что идут, можно было бы прокормить четырех слуг.

Явление пятое

Горжибюс, Мадлон, Като.

Горжибюс. Нечего сказать, стоит изводить столько добра на то, чтобы вылоснить себе рожу! Скажите-ка лучше, как вы обошлись с этими господами? Отчего они ушли с такими надутыми лицами? Я же вам сказал, что прочу их вам в мужья, и велел принять как можно любезнее.

Мадлон. Помилуйте, отец! Как могли мы любезно отнестись к неучтивцам, которые с нами так невежливо обошлись?

Като. Ах, дядюшка! Неужели хоть сколько-нибудь рассудительная девушка может примириться с их дурными манерами?

Горжибюс. А чем же они вам не угодили?

Мадлон. Хороша тонкость обращения! Начинать прямо с законного брака!

Горжибюс. С чего же прикажешь начать? С незаконного сожительства? Разве их поведение не лестно как для вас обеих, так и для меня? Что же может быть приятнее? Уж если они предлагают священные узы, стало быть, у них намерения честные.

Мадлон. Фи, отец! Что вы говорите? Это такое мещанство! Мне стыдно за вас, — вам необходимо хоть немного поучиться хорошему тону.

Горжибюс. Не желаю я подлаживаться под ваш тон. Сказано тебе: брак есть установление священное, и кто сразу же предлагает руку и сердце, тот, стало быть, человек порядочный.

Мадлон. О боже! Если бы все думали, как вы, романы кончались бы на первой же странице. Вот было бы восхитительно, если бы Кир сразу женился на Мандане{12}, а Аронс без дальних размышлений обвенчался с Клелией{13}!

Горжибюс. Это еще что за вздор?

Мадлон. Полноте, отец, вот и кузина скажет вам то же, что и я: в брак надобно вступать лишь после многих приключений. Если поклонник желает понравиться, он должен уметь изъяснять возвышенные чувства, быть нежным, кротким, страстным — одним словом, добиваясь руки своей возлюбленной, он должен соблюдать известный этикет. Хороший тон предписывает поклоннику встретиться с возлюбленной где-нибудь в церкви, на прогулке или на каком-нибудь народном празднестве, если только волею судеб друг или родственник не введет его к ней в дом, откуда ему надлежит выйти задумчивым и томным. Некоторое время он таит свою страсть от возлюбленной, однако ж продолжает ее посещать и при всяком удобном случае наводит разговор на любовные темы, предоставляя обществу возможность упражняться в остроумии. Но вот наступает час объяснения в любви; обычно это происходит в укромной аллее сада, вдали от общества. Признание вызывает у нас вспышку негодования, о чем говорит румянец на наших ланитах, и на короткое время наш гнев отлучает от нас возлюбленного. Затем он все же изыскивает средства умилостивить нас, приохотить нас понемногу к страстным излияниям и, наконец, вырвать столь тягостное для нас признание. Вот тут-то и начинаются приключения: козни соперников, препятствующих нашей прочной сердечной привязанности, тиранство родителей, ложные тревоги ревности, упреки, взрывы отчаяния и в конце концов похищение со всеми последствиями. Таковы законы хорошего тона, таковы правила ухаживания, следовать которым обязан светский любезник. Но пристало ли чуть не с первой встречи вступать в брачный союз, сочетать любовь с заключением брачного договора, роман начинать с конца? Повторяю вам, отец: это самое отвратительное торгашество. Мне делается дурно при одной мысли об этом.

Горжибюс. Что за дьявольский жаргон? Вот уж поистине высокий стиль!

Като. И точно, дядюшка: сестрица здраво о вещах судит. Пристало ли нам принимать людей, которые в хорошем тоне ровно ничего не смыслят? Я готова об заклад побиться, что эти неучтивцы никогда не видали карты Страны Нежности{14}, что селения Любовные Послания, Любезные Услуги, Галантные Изъяснения и Стихотворные Красоты — это для них неведомые края. Ужели вы не замечаете, что самое обличье этих господ говорит об их необразованности и что вид у них крайне непривлекательный? Явиться на любовное свидание в чулках и панталонах одного цвета, без парика, в шляпе без перьев, в кафтане без лент! Ну и прелестники! Хорошо щегольство! Хорошо красноречие! Это невыносимо, это нестерпимо! Еще я заметила, что брыжи у них от плохой мастерицы, а панталоны на целую четверть уже, чем принято.

Горжибюс. Неужто у них и впрямь рассудок помутился? Стрекочут, стрекочут — в толк не возьму, что они болтают. Слушай, Като, и ты, Мадлон…

Мадлон. Умоляю вас, отец: забудьте эти нелепые имена и зовите нас по-другому.

Горжибюс. То есть как — нелепые? Да ведь эти имена даны вам при крещении!

Мадлон. О боже мой! Как вы вульгарны! Поверить трудно, что такой отец, как вы, мог произвести на свет столь просвещенную дочь! Разве говорят в изящном стиле о каких-то Като и Мадлон? Согласитесь, что одно такое имя способно опошлить самый изысканный роман.

Като. Правда, дядюшка: от столь резких звуков мало-мальски музыкальное ухо невыразимо страдает. Зато имя Поликсена, избранное сестрицей, или Аминта, как я себя называю{15}, отличается благозвучием, которого даже вы не сможете отрицать.

Горжибюс. Вот вам мое последнее слово: я знать не знаю никаких других имен, кроме тех, которые вам даны при крещении. Что же касается до господ, о которых идет речь, то мне хорошо известны их семейства, а также и достатки. Мой вам приказ: выходите за них замуж! Мне надоело с вами возиться: нянчить двух взрослых девиц — непосильное бремя для человека моих лет.

Като. Что до меня касается, дядюшка, то я одно могу сказать: я считаю замужество делом в высшей степени неблагопристойным. Можно ли свыкнуться с мыслью о том, чтобы лечь спать рядом с неодетым мужчиной?

Мадлон. Позвольте нам хоть немного подышать атмосферой парижского высшего общества, — давно ли мы расстались с провинцией? Позвольте нам самим завязать роман по взаимной склонности и не слишком торопите с развязкой.

Горжибюс. (в сторону). Дело ясное: совсем рехнулись. (Громко.) Я уж вам сказал: я ничего не понимаю в вашей болтовне, но я желаю быть полным хозяином в доме. Или вы без всяких разговоров пойдете под венец, или, черт возьми, я вас упрячу в монастырь! Помяните мое слово! (Уходит.)

Явление шестое

Мадлон, Като.

Като. Ах, душенька! До какой степени у твоего отца дух погряз в материи! Сколь туп у него ум! Какой мрак в его душе!

Мадлон. Что делать, милочка! Он так меня конфузит! Представить себе трудно, что я его дочь. Я только и жду, что счастливый случай откроет тайну моего высокого происхождения.

Като. Я в этом уверена. По всем признакам ты знатного рода. И сама я, как погляжу на себя…


Явление седьмое

Те же и Маротта.

Маротта. Вот тут лакей чей-то пришел, спрашивает, дома ли вы, говорит, что его господин желает вас видеть.

Мадлон. Дура! Оставь ты свои мужицкие речи! Скажи: явился, мол, гонец и изволит спрашивать, дозволено ли будет его господину вас лицезреть.

Маротта. Чего захотели! Я не больно-то сильна в латыни и не учила эту, как ее, философию по великому Сириусу{16}.

Мадлон. Какова дерзость! Просто невыносимо! Однако ж кто господин этого лакея?

Маротта. Он его назвал маркизом де Маскариль.

Мадлон. Ах, дорогая моя! Маркиз! Ступай же скажи, что мы принимаем. Конечно, это какой-нибудь салонный острослов, до которого дошли слухи о нас.

Като. Натурально, душенька!

Мадлон. Примем его тут, в зале: это будет приличнее, нежели приглашать его к нам наверх. Пойдем оправим слегка прическу и поддержим нашу репутацию. Скорее подай нам наперсника Граций!

Маротта. Ей-ей, не разберу, что это за зверь. Коли хотите, чтобы я вас поняла, говорите по-человечески.

Като. Принеси нам зеркало, невежда, да смотри не замарай стекла отражением своей образины.

Все уходят.

Явление восьмое

Маскариль, два носильщика.

Маскариль. Эй, носильщик! Ой-ой-ой-ой-ой-ой! Как видно, мошенники хотят переломать мне ребра о стены и о мостовую!

Первый носильщик. Тьфу, черт! Больно узкая дверь! Вы же сами приказали, чтобы мы вас втащили в дом.

Маскариль. А то как же? Ах, бездельники! Мог ли я допустить, чтобы на пышность моих перьев обрушилось безжалостное ненастье и чтобы на грязи отпечатались следы моих башмаков? Уберите прочь ваш портшез!

Второй носильщик. Так уж вы заплатите нам, ваша милость.

Маскариль. Что-о-о?

Второй носильщик. Я говорю, сударь, что нам следует с вас получить.

Маскариль. (дает ему пощечину). Мошенник! Требовать деньги со столь знатной особы?

Второй носильщик. Так-то вы платите бедным людям! Да разве вашей знатностью будешь сыт?

Маскариль. Но-но! Знайте свое место! Канальи еще смеют шутить со мною!

Первый носильщик (вооружившись палкой от носилок). А ну, расплачивайтесь, да поживее!

Маскариль. Что-о?

Первый носильщик. Сию минуту давайте деньги, вот что!

Маскариль. Вот это разумная речь!

Первый носильщик. Поторапливайтесь!

Маскариль. Хорошо, хорошо! Тебя и послушать приятно, а тот мошенник несет такую околесицу! Получай! Довольно с тебя?

Первый носильщик. Нет, не довольно. Вы дали пощечину моему товарищу и… (поднимает палку).

Маскариль. Потише, потише! Получай за пощечину. Миром от меня всего можно добиться. Теперь ступайте, а немного погодя зайдите за мной. Мне надобно быть в Лувре на вечернем приеме.

Носильщики уходят.

Явление девятое

Маскариль, Маротта.

Маротта. Мои госпожи сейчас выйдут, сударь. Маскариль. Пускай не торопятся. Я расположился здесь со всеми удобствами и могу обождать.

Маротта. Вот и они. (Уходит.)

Явление десятое

Маскариль, Мадлон, Като.

Маскариль. (раскланиваясь). Сударыни! Вы, без сомнения, удивлены дерзостью моего поступка, однако ж эту неприятность на вас навлекла ваша слава. Высокие достоинства обладают для меня столь притягательной силой, что я всюду за ними гоняюсь.

Мадлон. Ежели вы гоняетесь за достоинствами, то не в наших владениях вам надлежит охотиться.

Като. В нашем доме достоинства впервые появились вместе с вами.

Маскариль. О, позвольте мне с этим не согласиться! Молва не погрешила против истины, отдав должное вашим совершенствам, и всему, что есть галантного в Париже, теперь крышка.

Мадлон. Ваша снисходительность делает вас излишне щедрым на похвалы, а потому мы с кузиной отказываемся принимать за истину сладость ваших лестных слов.

Като. Душенька! Надобно внести кресла.

Мадлон. Эй, Альманзор!

Явление одиннадцатое

Те же и Альманзор.

Альманзор. Что прикажете, сударыня?

Мадлон. Поскорее вкатите сюда удобства собеседования.

Альманзор вкатывает кресла и уходит.

Явление двенадцатое

Маскариль, Мадлон, Като.

Маскариль. Но в безопасности ли я?

Като. Чего же вы опасаетесь?

Маскариль. Опасаюсь похищения моего сердца, посягательства на мою независимость. Я вижу, что эти глазки — отъявленные разбойники, они не уважают ничьей свободы и с мужскими сердцами обходятся бесчеловечно. Что за дьявольщина! Едва к ним приблизишься, как они занимают угрожающую позицию. Честное слово, я их боюсь! Я обращусь в бегство или потребую твердой гарантии в том, что они не причинят мне вреда.

Мадлон. Ах, моя дорогая, что за любезный нрав!

Като. Ну точь-в-точь Амилькар{17}!

Мадлон. Вам нечего опасаться. Наши глаза ничего не злоумышляют, и сердце ваше может почивать спокойно, положившись на их щепетильность.

Като. Умоляю вас, сударь: не будьте безжалостны к сему креслу, которое вот уже четверть часа призывает вас в свои объятия, снизойдите к его желанию прижать вас к своей груди.

Маскариль. (приведя в порядок прическу и оправив наколенники). Ну-с, сударыни, что вы скажете о Париже?

Мадлон. Ах, что можно сказать о Париже? Нужно быть антиподом здравого смысла, чтобы не признать Париж кладезем чудес, средоточием хорошего вкуса, остроумия и изящества.

Маскариль. Я лично полагаю, что вне Парижа для порядочных людей несть спасения.

Като. Это неоспоримая истина.

Маскариль. Улицы, правда, грязноваты, но на то есть портшезы.

Мадлон. В самом деле, портшез — великолепное убежище от нападок грязи и ненастной погоды.

Маскариль. Часто ли вы принимаете гостей? Кто из острословов бывает у вас?

Мадлон. Увы! В свете мало еще о нас наслышаны, но успех нас ожидает: одна наша приятельница обещает ввести к нам в дом всех авторов Собрания избранных сочинений{18}.

Като. И еще кое-кого из тех господ, которые слывут, как нам говорили, верховными судьями в области изящного.

Маскариль. Тут я могу быть вам полезен больше, чем кто-либо: все эти люди меня посещают. Да что там говорить: я еще в кровати, а у меня уже собралось человек пять острословов.

Мадлон. Ах, сударь, мы были бы вам признательны до крайних пределов признательности, если бы вы оказали нам такую любезность! Для того чтобы принадлежать к высшему обществу, необходимо со всеми этими господами познакомиться. В Париже только они и создают людям известность, а вы знаете, что для женщины довольно иногда простого знакомства с кем-нибудь из них, чтобы прослыть законодательницей мод, не обладая для того никакими качествами. Я же особенно ценю то, что в общении со столь просвещенными особами научаешься многим необходимым вещам, составляющим самую сущность остроумия. Каждый день узнаёшь от них какие-нибудь светские новости, тебе становится известен изящный обмен мыслей и чувств в стихах и прозе. Можешь сказать точно: такой-то сочинил лучшую в мире пьесу на такой-то сюжет, такая-то подобрала слова на такой-то мотив, этот сочинил мадригал по случаю удачи в любви, тот написал стансы по поводу чьей-то неверности, господин такой-то вчера вечером преподнес шестистишие девице такой-то, а она в восемь часов утра послала ему ответ, такой-то писатель составил план нового сочинения, другой приступил к третьей части своего романа, третий отдал свои труды в печать. Вот что придает цену в обществе, и, по моему мнению, кто всем этим пренебрегает, тот человек пустой.

Като. В самом деле, я нахожу, что особа, которая желает прослыть умницей, а всех четверостиший, которые сочинены в Париже за день, знать не изволит, достойна осмеяния. Я бы сгорела от стыда, если бы меня спросили, видела ли я то-то и то-то, и вдруг оказалось бы, что не видела.

Маскариль. Ваша правда, конфузно не принадлежать к числу тех, кто первыми узнают обо всем. Впрочем, не беспокойтесь: я хочу основать у вас в доме академию острословия и обещаю, что в Париже не будет ни одного стишка, которого вы бы не знали наизусть раньше всех. Я и сам упражняюсь в этом роде. Вы можете услышать, с каким успехом исполняются в лучших парижских альковах двести песенок, столько же сонетов, четыреста эпиграмм и свыше тысячи мадригалов моего сочинения, а загадок и стихотворных портретов{19} я уж и не считаю.

Мадлон. Признаюсь, я ужасно люблю портреты. Что может быть изящнее!

Маскариль. Портреты сочинять труднее всего, тут требуется глубокий ум. Надеюсь, когда вы ознакомитесь с моей манерой письма, вы меня похвалите.

Като. А я страшно люблю загадки.

Маскариль. Это хорошее упражнение для ума. Не далее как нынче утром я сочинил четыре штуки и собираюсь предложить их вашему вниманию.

Мадлон. Мадригалы{20} тоже имеют свою приятность, если они искусно сделаны.

Маскариль. На мадригалы у меня особый дар. В настоящее время я перелагаю в мадригалы всю римскую историю.

Мадлон. О, конечно, это будет верх совершенства! Когда ваш труд будет напечатан, пожалуйста, оставьте для меня хотя бы одну книжку.

Маскариль. Обещаю: каждая из вас получит по книжке в отличнейшем переплете. Печатать свои произведения — это ниже моего достоинства, но я делаю это для книгопродавцев: ведь они прямо осаждают меня, надобно же дать им заработать!

Мадлон. Воображаю, какое это наслаждение — видеть свой труд напечатанным!

Маскариль. Разумеется. Кстати, я должен прочесть вам экспромт, я сочинил его вчера у герцогини, моей приятельницы, — надобно вам знать, что я чертовски силен по части экспромтов.

Като. Именно экспромт есть пробный камень острословия.

Маскариль. Итак, прошу вашего внимания.

Мадлон. Мы превратились в слух.

Маскариль.

Ого! Какого дал я маху{21}:
Я в очи вам глядел без страху,
Но сердце мне тайком пленили ваши взоры.
Ах, воры! воры! воры! воры!

Като. Верх изящества!

Маскариль. Все мои произведения отличаются непринужденностью, я отнюдь не педант.

Мадлон. Вы далеки от педантизма, как небо от земли.

Маскариль. Обратили внимание, как начинается первая строка? Ого! В высшей степени оригинально. Ого! Словно бы человек вдруг спохватился: Ого! Возглас удивления: Ого!

Мадлон. Я нахожу, что это Ого! чудесно.

Маскариль. А ведь, казалось бы, сущий пустяк!

Като. Помилуйте! Что вы говорите? Таким находкам цены нет.

Мадлон. Конечно! Я бы предпочла быть автором одного этого Ого! нежели целой эпической поэмы.

Маскариль. Ей-богу, у вас хороший вкус.

Мадлон. О да, недурной!

Маскариль. А что вы скажете о выражении: дал я маху? Дал я маху, иначе говоря, не обратил внимания. Живая разговорная речь: дал я маху, Я в очи вам глядел без страху, глядел доверчиво, наивно, как бедная овечка, любовался вами, не отводил от вас очей, смотрел не отрываясь. Но сердце мне тайком… Как вам нравится это тайком? Хорошо придумано?

Като. Великолепно.

Маскариль. Тайком, то есть исподтишка. Кажется, будто кошка незаметно подкрадывается к мышке.

Мадлон. Настоящее откровение.

Маскариль. Пленили ваши взоры. Взяли в плен, похитили. Ах, воры! воры! воры! воры! Не правда ли, так и представляешь себе человека, который с криком бежит за вором: Ах, воры! воры! воры! воры!

Мадлон. Остроумие и изящество оборота неоспоримы.

Маскариль. Я сам придумал мотив и хочу вам спеть.

Като. Вы и музыке учились?

Маскариль. Я? Ничуть не бывало.

Като. А как же в таком случае?

Маскариль. Люди нашего круга умеют все, не будучи ничему обучены.

Мадлон. (к Като). Конечно, душенька!

Маскариль. Как вам нравится мелодия? Кха, кха… Ла-ла-ла! Скверная погода нанесла жестокий ущерб нежности моего голоса. Ну, куда ни шло, тряхнем стариной. (Поет.) Ого! Какого я дал маху!

Като. Ах, какая страстная мелодия! Можно умереть от восторга!

Мадлон. В ней есть нечто хроматическое{22}.

Маскариль. А вы не находите, что музыка хорошо передает мысль? Ах, воры!.. Как бы вопль отчаяния: Ах, воры!.. А потом будто у человека захватило дыхание: воры! воры! воры!

Мадлон. Вот что значит проникнуть во все тонкости, в тончайшие тонкости, в тонкость тонкости! Чудо как хорошо, уверяю вас. Я в восторге и от слов и от музыки.

Като. Произведения равной силы я не слышала.

Маскариль. Природе одолжен я искусством слагать стихи, а не учению.

Мадлон. Природа обошлась с вами, как любящая мать: вы ее баловень.

Маскариль. Как же вы все-таки проводите время?

Като. Никак.

Мадлон. До встречи с вами у нас был великий пост по части развлечений.

Маскариль. Ежели позволите, я в ближайшие дни свезу вас в театр: дают новую комедию, и мне было бы очень приятно посмотреть ее вместе с вами.

Мадлон. От таких вещей не отказываются.

Маскариль. Но только я вас прошу, хлопайте хорошенько, когда будете смотреть пьесу: дело в том, что я обещал обеспечить комедии успех, — еще нынче утром автор приезжал меня об этом просить. Здесь такой обычай: к нам, людям знатным, авторы приходят читать свои произведения, чтобы мы их похвалили и создали им славу. А уж если мы высказали свое мнение, то, судите сами, посмеет ли партер возражать? Я, например, всегда свое слово держу, и если уж обещал поэту, то и кричу: «Прекрасно!» — когда еще в театре не зажигали свечей.

Мадлон. Ах, не говорите! Париж — восхитительный город! Тут на каждом шагу происходят такие вещи, о которых в провинции не подозревают самые просвещенные женщины.

Като. Довольно, довольно, теперь нам все ясно: теперь мы знаем, как нужно вести себя в театре, и будем громко выражать свое восхищение по поводу каждого слова.

Маскариль. Возможно, я ошибаюсь, но в вашей наружности все обличает автора комедии.

Мадлон. Пожалуй, вы отчасти правы.

Маскариль. Вот как? Ну так давайте же посмотрим ее на сцене. Между нами, я тоже сочинил комедию и хочу поставить ее.

Като. А каким актерам вы доверите сыграть вашу комедию?

Маскариль. Что за вопрос? Актерам Бургундского отеля{23}. Только они и способны оттенить достоинства пьесы. В других театрах актеры невежественны: они читают стихи, как говорят, не умеют завывать, не умеют, где нужно, остановиться. Каким же манером узнать, хорош ли стих, ежели актер не сделает паузы и этим не даст вам понять, что пора подымать шум?

Като. В самом деле, всегда можно заставить зрителя почувствовать красоты произведения: всякая вещь ценится в зависимости от того, какую цену ей дают.

Маскариль. Что вы скажете об отделке моего костюма? Подходит ли она к моему кафтану?

Като. Вполне.

Маскариль. Хорошо ли подобрана лента?

Мадлон. Прямо ужас как хорошо! Настоящий Пердрижон{24}!

Маскариль. А наколенники?

Мадлон. Просто загляденье!

Маскариль. Во всяком случае, могу похвалиться: они у меня на целую четверть шире, чем теперь носят.

Мадлон. Признаюсь, мне никогда еще не приходилось видеть, чтобы наряд был доведен до такого изящества.

Маскариль. Прошу обратить внимание вашего обоняния на эти перчатки.

Мадлон. Ужасно хорошо пахнут!

Като. Мне еще не случалось вдыхать столь изысканный аромат.

Маскариль. А вот это? (Предлагает им понюхать свой напудренный парик.)

Мадлон. Дивный запах! В нем сочетается возвышенное и усладительное.

Маскариль. Но вы ничего не сказали о моих перьях. Как вы их находите?

Като. Страх как хороши!

Маскариль. А вы знаете, что каждое перышко стоит луидор? Такая уж у меня привычка: набрасываюсь на все самое лучшее.

Мадлон. Право же, у нас с вами вкусы сходятся. Я страшно щепетильна насчет туалета и люблю, чтобы все, что я ношу, вплоть до чулок, было от лучшей мастерицы.

Маскариль. (неожиданно вскрикивает). Ай-ай-ай, осторожней! Убей меня бог, сударыня, так не поступают! Я возмущен таким обхождением: это нечестная игра.

Като. Что с вами? Что случилось?

Маскариль. Как — что случилось? Две дамы одновременно нападают на мое сердце! С обеих сторон! Это противно международному праву. Силы неравны, я готов кричать «караул»!

Като. Нельзя не признать, что у него совершенно особая манера выражаться.

Мадлон. Обворожительный склад ума!

Като. У вас пугливое воображение: сердце ваше истекает кровью, не будучи ранено.

Маскариль. Кой черт не ранено — все искрошено с головы до пят!

Явление тринадцатое

Те же и Маротта.

Маротта. (к Мадлон). Сударыня! Вас желают видеть. Мадлон. Кто?

Маротта. Виконт де Жодле.

Маскариль. Виконт де Жодле?

Маротта. Да, сударь.

Като. Вы с ним знакомы?

Маскариль. Это мой лучший друг.

Мадлон. Проси, проси!

Маротта уходит.

Маскариль. Последнее время мы с ним не виделись, потому-то я особенно рад этой случайной встрече.

Като. Вот он.

Явление четырнадцатое

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта, Альманзор.

Маскариль. А, виконт!

Жодле. (обнимает его). А, маркиз!

Маскариль. Как я рад тебя видеть!

Жодле. Какая приятная встреча!

Маскариль. Ну обнимемся еще разок, прошу тебя!

Мадлон. (к Като). Ангел мой! Мы начинаем входить в моду, вот и высший свет нашел к нам дорогу.

Маскариль. Сударыни! Позвольте представить вам этого дворянина, ей-ей, он достоин знакомства с вами!

Жодле. Справедливость требует воздать вам должное, прелести же ваши предъявляют суверенные права на людей всех званий.

Мадлон. Учтивость ваша доходит до крайних пределов лести.

Като. Нынешний день отмечен будет в нашем календаре как наисчастливейший.

Мадлон. (Альманзору). Эй, мальчик! Сколько раз надо повторять одно и то же? Ужели ты не видишь, что требуется приумножение кресел?

Маскариль. Да не удивляет вас виконт своим видом: он только что перенес болезнь, которая и придала бледность его физиономии{25}.

Жодле. То плоды ночных дежурств при дворе и тягостей военных походов.

Маскариль. Известно ли вам, сударыни, что виконт — один из славнейших мужей нашего времени? Вы видите перед собой лихого рубаку.

Жодле. Вы, маркиз, тоже лицом в грязь не ударите. Знаем мы вас!

Маскариль. Это правда: нам с вами не раз приходилось бывать в переделках.

Жодле. И в переделках довольно-таки жарких.

Маскариль. (глядя на Като и Мадлон). Но не столь жарких, как нынешняя. Ай-ай-ай!

Жодле. Мы с ним познакомились в армии: в то время маркиз командовал кавалерийским полком на мальтийских галерах.

Маскариль. Совершенно верно. Но только вы, виконт, вступили в службу раньше меня. Насколько я помню, вы командовали отрядом в две тысячи всадников, когда я еще был младшим офицером.

Жодле. Война — вещь хорошая, но, по правде сказать, в наше время двор мало ценит таких служак, как мы с вами.

Маскариль. Вот потому-то я и хочу повесить шпагу на гвоздь.

Като. А я, признаюсь, безумно люблю военных.

Мадлон. Я тоже их обожаю, но только мой вкус — это сочетание храбрости с тонкостью ума.

Маскариль. А помнишь, виконт, тот люнет, который мы захватили при осаде Арраса?

Жодле. Какое там люнет! Полную луну!

Маскариль. Пожалуй, ты прав.

Жодле. Кто-кто, а я-то это хорошо помню. Меня тогда ранило в ногу гранатой, и сейчас еще виден рубец. Сделайте милость, пощупайте! Чувствуете, каков был удар?

Като. (пощупав ему ногу). В самом деле, большой шрам.

Маскариль. Пожалуйте вашу ручку и пощупайте вот тут, на самом затылке. Чувствуете?

Мадлон. Да, что-то чувствую.

Маскариль. Это мушкетная рана, которая была мне нанесена во время последнего похода.

Жодле. (обнажает грудь). А вот тут я был ранен пулей навылет в бою при Гравелине.

Маскариль. (взявшись за пуговицу панталон). Теперь я вам покажу самое страшное повреждение.

Мадлон. Не нужно, мы верим вам на слово.

Маскариль. Почетные эти знаки являются моей лучшей рекомендацией.

Като. Ваше обличье говорит само за себя.

Маскариль. Виконт! Карета тебя ожидает?

Жодле. Зачем?

Маскариль. Недурно было бы прокатиться с дамами за город и угостить их.

Мадлон. Сегодня нам никак нельзя отлучиться из дому.

Маскариль. Ну так пригласим скрипачей, потанцуем.

Жодле. Славно придумано, ей-ей!

Мадлон. Вот это с удовольствием. Но только желательно пополнить нашу компанию.

Маскариль. Эй, люди! Шампань, Пикар, Бургиньон, Каскаре, Баск, Ла Вердюр, Лорен, Провансаль, Ла Вьолет! Черт побери всех лакеев! Кажется, ни у одного французского дворянина нет таких нерадивых слуг, как у меня! Канальи вечно оставляют меня одного.

Мадлон. Альманзор! Скажи людям господина маркиза, чтоб они позвали скрипачей, а сам пригласи наших соседей, кавалеров и дам, чтобы они заселили пустыню нашего бала.

Альманзор уходит.

Явление пятнадцатое

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта.

Маскариль. Виконт! Что скажешь ты об этих глазках?

Жодле. А ты сам, маркиз, какого о них мнения?

Маскариль. Я полагаю, что нашей свободе несдобровать. Я, по крайней мере, чувствую странное головокружение, сердце мое висит на волоске.

Мадлон. Как натурально он выражается! Он умеет всему придать приятность.

Като. Он до ужаса расточителен в своем остроумии.

Маскариль. В доказательство того, что я говорю правду, я вам тут же сочиню экспромт. (Обдумывает.)

Като. Ах, троньтесь мольбою моего сердца: сочините что-нибудь в нашу честь!

Жодле. Я сам охотно сочинил бы стишок, да поэтическая жилка у меня немножко не в порядке по причине многочисленных кровопусканий, которым я за последнее время подвергался.

Маскариль. Что за дьявольщина! Первый стих мне всегда отлично удается, а вот дальше дело не клеится. Право, всему виною спешка. На досуге я сочиню вам такой экспромт, что вы диву дадитесь.

Жодле. Чертовски умен!

Мадлон. И какие изящные, какие изысканные обороты речи!

Маскариль. Послушай, виконт: как давно ты не видел графиню?

Жодле. Я не был у нее недели три.

Маскариль. Ты знаешь, сегодня утром меня навестил герцог, хотел увезти с собой в деревню поохотиться на оленей.

Мадлон. А вот и наши подруги.

Явление шестнадцатое

Те же, Люсиль, Селимена, Альманзор и скрипачи.

Мадлон. Ах, душеньки! Извините нас, пожалуйста! Господину маркизу и господину виконту пришла фантазия воодушевить наши ножки{26}, и мы пригласили вас, чтобы заполнить пустоты нашего собрания.

Люсиль. Мы очень вам признательны.

Маскариль. Ну, этот бал вышел у нас на скорую руку, а вот на днях мы зададим пир по всем правилам. Скрипачи пришли?

Альманзор. Пришли, сударь.

Като. Ну, душеньки, занимайте места.

Маскариль. (танцует один, как бы в виде прелюдии к танцам). Ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Мадлон. Как он хорошо сложен!

Като. И, как видно, танцор изрядный.

Маскариль. (пригласив Мадлон). Свобода моя танцует куранту{27} заодно с ногами. В такт, скрипки! В такт! О невежды! Под их музыку много не натанцуешь. Дьявол вас побери! Неужто не можете выдержать такт? Ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла! Живее! Эх, деревенщина!

Жодле. (танцует). Эй, вы! Замедлите теми! Я еще не вполне оправился после болезни.


Явление семнадцатое

Те же, Лагранж и Дюкруази.

Лагранж. (с палкой в руке). Ах, мошенники! Что вы тут делаете? Мы вас три часа разыскиваем.

Маскариль. Ой-ой-ой! Насчет побоев у нас с вами уговору не было.

Жодле. Ой-ой-ой!

Лагранж. Куда как пристало такому негодяю, как ты, разыгрывать вельможу!

Дюкруази. Вперед тебе наука: знай свое место.

Лагранж и Дюкруази уходят.

Явление восемнадцатое

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта, Люсиль, Селимена, Альманзор, скрипачи.

Мадлон. Что все это означает?

Жодле. Мы держали пари.

Като. Как? Вы позволяете себя бить?

Маскариль. Бог мой, я изо всех сил сдерживался! А то ведь я вспыльчив и легко мог выйти из себя.

Мадлон. Снести такое оскорбление в нашем присутствии!

Маскариль. Э, пустое! Давайте лучше танцевать. Мы с ними старые знакомые, а друзьям пристало ли обижаться из-за таких пустяков?

Явление девятнадцатое

Те же, Лагранж и Дюкруази, потом наемные драчуны.

Лагранж. Ну, канальи! Сейчас вам будет не до шуток! Эй, войдите!

Входят драчуны.

Мадлон. Какая, однако ж, дерзость таким манером врываться в наш дом!

Дюкруази. Можем ли мы, сударыни, оставаться спокойными, когда наших лакеев принимают лучше, чем нас, когда они за наш счет любезничают с вами и закатывают вам балы?

Мадлон. Ваши лакеи?

Лагранж. Да, наши лакеи. И как это дурно, как это неприлично с вашей стороны, что вы нам их портите!

Мадлон. О небо, какая наглость!

Лагранж. Но впредь им не придется щеголять в наших нарядах и пускать вам пыль в глаза. Желаете их любить? Воля ваша, любите, но только уж ради их прекрасных глаз. (Драчунам.) А ну, разденьте их!

Жодле. Прощай, наше щегольство!

Маскариль. Пропали и графство и маркизат!

Дюкруази. Ах, негодяи! И вы осмелились с нами тягаться? Нет, довольно! Подите еще у кого-нибудь поищите приманок для ваших красоток.

Лагранж. Мало того, что заняли наше место, да еще вырядились в наше платье!

Маскариль. Ах, фортуна, до чего же ты непостоянна!

Дюкруази. Ну-ну, поживее! Снимайте с них все до последней тряпки.

Лагранж. Сейчас же уберите все это. Теперь, сударыни, ваши кавалеры! приобрели свой натуральный вид, и вы можете продолжать любезничать с ними сколько вам угодно. Мы предоставляем вам полную свободу и уверяем вас, что совсем не будем ревновать.

Лагранж и Дюкруази уходят.

Явление двадцатое

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта, Люсиль, Селимена, Альманзор, скрипачи.

Като. Ах, какой конфуз!

Мадлон. Я вне себя от досады!

Один из скрипачей (Маскарилю). Вот тебе на! А кто же нам заплатит?

Маскариль. Обратитесь к господину виконту.

Один из скрипачей (к Жодле). Кто же с нами рассчитается?

Жодле. Обратитесь к господину маркизу.

Явление двадцать первое

Те же и Горжибюс.

Горжибюс. Ах, мерзавки! Наделали же вы дел, как я погляжу! Эти господа такого мне о вас наговорили!

Мадлон. Отец! С нами сыграли крайне обидную шутку.

Горжибюс. И точно, шутка обидная, а все из-за вашей чванливости, негодницы! Прием, который вы оказали этим господам, оскорбил их, а я, несчастный, глотай обиду!

Мадлон. О, клянусь, мы будем отомщены, или я умру от огорчения! А вы, нахалы, еще смеете торчать тут после всего, что произошло?

Маскариль. Так-то обходятся с маркизом! Вот он, высший свет: малейшая неудача — и те, что еще вчера вами восхищались, нынче вас презирают. Идем, приятель, поищем счастья в другом месте. Я вижу, здесь дорожат мишурным блеском и не ценят добродетели без прикрас.

Маскариль и Жодле уходят.

Явление двадцать второе

Мадлон, Като, Маротта, Люсиль, Селимена, Альманзор, скрипачи, Горжибюс.

Один из скрипачей. Сударь! Хоть бы вы расплатились с нами, не напрасно же мы старались!

Горжибюс. (колотит их). Ладно, ладно, расплачусь вот этой самой монетой! А вы, негодницы, скажите «спасибо», что я не разделался таким же манером и с вами. Теперь мы станем притчей во языцех, всеобщим посмешищем — вот до чего довели ваши причуды! Прочь с глаз моих, бесстыдницы! Не хочу я вас больше знать! А вы, виновники их помешательства, — пустые бредни, пагубные забавы праздных умов: романы, стихи, песни, сонеты и сонетишки, — ну вас ко всем чертям!


Брак поневоле Перевод Н. Любимова

Комедия в одном действии

{28}

Действующие лица

Сганарель{29}.

Жеронимо.

Доримена — молодая кокетка, невеста Сганареля.

Алькантор — отец Доримены.

Альсид — брат Доримены.

Ликаст — молодой человек, влюбленный в Доримену.

Панкрас{30} — ученый, последователь Аристотеля.

Марфуриус{31} — ученый, последователь Пиррона{32}.

Две цыганки.

Лакей Доримены.


Действие происходит на городской площади.

Явление первое

Сганарель один.

Сганарель. (обращаясь к тем, кто находится в его доме). Я скоро вернусь. Следите за домом, глядите, чтоб все было в полном порядке. Если кто-нибудь принесет мне денег, скорей бегите за мной к господину Жеронимо; если же кто-нибудь ко мне придет за деньгами, то скажите, что я на целый день ушел из дому.

Явление второе

Сганарель, Жеронимо.

Жеронимо. (услыхав последние слова Сганареля). В высшей степени мудрое распоряжение.

Сганарель. А, господин Жеронимо, весьма кстати! Я как раз шел к вам.

Жеронимо. Чем могу служить?

Сганарель. У меня есть кое-что на уме, и я хотел с вами посоветоваться.

Жеронимо. Сделайте одолжение. Очень удачно вышло, что мы с вами встретились: здесь никто не помешает нашей беседе.

Сганарель. Наденьте же шляпу, прошу вас. Видите ли, мне предлагают одну важную вещь, и не посоветоваться в таком деле с друзьями было бы с моей стороны неосмотрительно.

Жеронимо. Мне очень лестно, что вы остановили свой выбор на мне. Я вас слушаю.

Сганарель. Но только умоляю: не щадите меня, говорите со мной начистоту.

Жеронимо. Как вам будет угодно.

Сганарель. Ничего не может быть хуже, когда ваш друг с вами неоткровенен.

Жеронимо. Вы правы.

Сганарель. А в наш век прямодушные друзья встречаются редко.

Жеронимо. Это верно.

Сганарель. Обещайте же, господин Жеронимо, что вы мне все выскажете вполне чистосердечно.

Жеронимо. Обещаю.

Сганарель. Дайте честное слово.

Жеронимо. Вот вам честное слово друга. Скажите же, наконец, что у вас такое.

Сганарель. Я, собственно, хотел бы знать ваше мнение, правильно ли я поступлю, если женюсь.

Жеронимо. Кто, вы?

Сганарель. Да, я, самолично, своею собственной персоной. Как вы на это смотрите?

Жеронимо. Прежде всего я хотел бы задать вам один вопрос.

Сганарель. Какой?

Жеронимо. Сколько вам теперь может быть лет?

Сганарель. Мне?

Жеронимо. Да, вам.

Сганарель. Честное слово, не знаю, но чувствую я себя превосходно.

Жеронимо. Что такое? Вы даже приблизительно не знаете, сколько вам лет?

Сганарель. Не знаю. Да разве о таких вещах когда-нибудь думают?

Жеронимо. А скажите на милость, сколько вам было лет, когда мы с вами познакомились?

Сганарель. Да лет двадцать, пожалуй, было.

Жеронимо. Сколько времени провели мы вместе в Риме?

Сганарель. Восемь лет.

Жеронимо. Как долго вы прожили в Англии?

Сганарель. Семь лет.

Жеронимо. А в Голландии, куда вы потом переехали?

Сганарель. Пять с половиной.

Жеронимо. А как давно вы вернулись сюда?

Сганарель. Вернулся я в пятьдесят втором году.

Жеронимо. А теперь шестьдесят четвертый{33}, — следственно, если не ошибаюсь, прошло двенадцать лет. Да пять лет в Голландии — итого семнадцать, да семь в Англии — итого двадцать четыре, да восемь мы вместе прожили в Риме — итого тридцать два, да вам уже было двадцать лет, когда мы познакомились, — выходит как раз пятьдесят два года. Итак, господин Сганарель, из ваших же собственных показаний явствует, что сейчас вам года пятьдесят два — пятьдесят три.

Сганарель. Кому? Мне? Быть того не может.

Жеронимо. Бог мой, да высчитали-то мы с вами правильно! Так вот, исполняя свое обещание, я вам скажу откровенно, как другу, что женитьба — не для вас. Это такой шаг, на который и молодым людям следует решаться лишь по зрелом размышлении, что же касается людей вашего возраста, то у них и мыслей таких не должно быть. И если верно, что величайшее из всех безумств — женитьба, то высшая, на мой взгляд, нелепость — совершать подобные безумства как раз в ту пору, когда от нас можно требовать большей рассудительности. Итак, я вам ясно изложил свое мнение. Я советую вам оставить всякую мысль о браке: вы были бы величайшим чудаком на свете, когда бы решились променять свободу, которою вы сейчас пользуетесь, на самую тяжелую из всех цепей.

Сганарель. А я вам на это скажу, что я твердо решил жениться, и если я возьму в жены ту именно девушку, которую я сватаю, то никому это чудачеством не покажется.

Жеронимо. Ну, тогда другое дело! Вы мне об этом ничего не говорили.

Сганарель. Эта девушка мне нравится, и я люблю ее всей душой.

Жеронимо. Любите всей душой?

Сганарель. Разумеется, и я уже просил у отца ее руки.

Жеронимо. Просили ее руки?

Сганарель. Да. Свадьба должна состояться сегодня же вечером. Я дал слово.

Жеронимо. Ну так женитесь! Тут уж я ничего не могу сказать.

Сганарель. Не такой я человек, чтобы отступиться от того, что задумал! Вы, верно, полагаете, господин Жеронимо, что я уж и мечтать не способен о жене? Оставим в покое мои лета, давайте посмотрим, как все обстоит на самом деле. Найдете ли вы тридцатилетнего мужчину, который на вид был бы свежее и бодрее меня? Разве я не так же легок в движениях, как прежде? Разве по мне заметно, что я не могу передвигаться иначе как в каретах или же в портшезах? Разве у меня не великолепные зубы? (Показывает зубы.) Разве я не ем четыре раза в день с большим аппетитом? И у кого еще вы найдете такой здоровый желудок, как у меня? (Кашляет.) Кха-кха-кха! Ну-с? Что вы на это скажете?

Жеронимо. Ваша правда, я ошибался. Вам хорошо было бы жениться.

Сганарель. Прежде я и сам был против, но теперь у меня есть важные причины. Помимо радости обладания прелестной женщиной, которая станет меня миловать, ласкать, ухаживать за мной, когда я приду домой усталый, — так вот, не говоря уже об этой радости, тут есть еще одно соображение: ведь если я останусь холостяком, то род Сганарелей по моей вине прекратится. Если же я женюсь, то у меня явится возможность возродиться в других созданиях, мне подобных: я буду иметь удовольствие видеть существа, которые произошли от меня, их маленькие личики, похожие на меня как две капли воды, и они вечно будут играть в моем доме, станут кричать мне: «Папа!», когда я буду возвращаться из города, и тут же наговорят мне всяких очаровательных глупостей. Право, мне уже кажется, что все это так и есть и что вокруг меня резвится с полдюжины ребятишек.

Жеронимо. Это и в самом деле ни с чем не сравнимое наслаждение, и я вам советую жениться как можно скорее.

Сганарель. Правда, советуете?

Жеронимо. Конечно. Лучше вы ничего не можете придумать.

Сганарель. Честное слово, я в восторге, что вы мне даете такой истинно дружеский совет{34}.

Жеронимо. А скажите, пожалуйста, кто эта особа, на которой вы собираетесь жениться?

Сганарель. Доримена.

Жеронимо. Доримена? Та самая молодая девушка, такая изящная и такая нарядная?

Сганарель. Да.

Жеронимо. Дочь господина Алькантора?

Сганарель. Вот именно.

Жеронимо. Сестра некоего Альсида, который вступил в военную службу?

Сганарель. Она самая.

Жеронимо. Вот это я понимаю!

Сганарель. Что вы на это скажете?

Жеронимо. Блестящая партия! Женитесь немедленно.

Сганарель. Значит, я сделал хороший выбор?

Жеронимо. Несомненно. Ах, как вы удачно женитесь! Не мешкайте же с этим делом.

Сганарель. Вы меня чрезвычайно ободрили. Позвольте поблагодарить вас за совет и пригласить нынче вечером ко мне на свадьбу.

Жеронимо. Непременно приду, но только, для пущей торжественности, в маске{35}.

Сганарель. Будьте здоровы.

Жеронимо. (про себя). Юная Доримена, дочь Алькантора, выходит за Сганареля, которому всего каких-нибудь пятьдесят три года! Великолепный брак! Великолепный брак! (Уходя, несколько раз повторяет последние слова.)

Явление третье

Сганарель один.

Сганарель. Уж верно, мой брак будет счастливым: всех-то он радует, с кем про него ни заговоришь — все смеются. Нет теперь на свете никого счастливее меня.

Явление четвертое

Сганарель, Доримена.

Доримена (в глубине сцены, обращаясь к мальчику-лакею, который идет за нею следом). Ну-ну, мальчик, держи хорошенько шлейф и оставь свои шалости.

Сганарель. (увидев Доримену, про себя). Вот и моя избранница. Ах, как мила! Какое личико, какая фигурка! Кто бы не польстился на такую невесту? (Доримене.) Куда вы направляетесь, очаровательная крошка, будущая дорогая супруга будущего вашего супруга?

Доримена. Я иду за покупками.

Сганарель. Итак, моя красоточка, наконец-то мы с вами будем наслаждаться полным счастьем! Вы уже не вправе будете в чем-либо мне отказать, я смогу делать с вами все, что угодно, и никого это не будет коробить. Вы будете принадлежать мне вся, с головы до ног, и я окажусь обладателем всего: ваших живых глазок, задорного носика, соблазнительных губок, обворожительных ушек, прелестного подбородочка, пышненькой груди… Словом, вся ваша особа будет отдана мне во власть, и ласкать я вас буду, как мне заблагорассудится. Ведь вы довольны, что выходите за меня замуж, милая моя куколка?

Доримена. Очень довольна, клянусь вам! Дело в том, что отец был со мной неизменно суров и до последнего времени держал меня в невыносимой строгости. Меня уже давно бесит, что он стесняет мою свободу, и я часто мечтала выйти замуж, для того чтобы не подчиняться больше родительской воле и жить по-своему. Слава богу, на мое счастье подвернулись вы, и теперь я только и думаю о том, как я буду веселиться и наверстывать упущенное. Вы человек вполне светский, знаете, как нужно жить, и я думаю, что из нас с вами выйдет отличная пара; ведь вы, конечно, не превратитесь в того несносного мужа, который хочет сделать из своей жены какую-то буку. Заранее вам говорю, что это мне совсем не по душе, жизнь уединенная приводит меня в отчаяние. Я люблю игры, визиты, званые вечера, увеселения, прогулки — словом, всякого рода удовольствия, и вы должны быть счастливы, что у вашей жены такой нрав. Нам не из-за чего будет ссориться, и я ни в чем не стану стеснять вас, — надеюсь, что и вы не станете стеснять меня: я сторонница взаимных уступок, а начинать совместную жизнь для того, чтобы изводить друг друга, попросту не имеет смысла. Одним словом, поженившись, мы будем себя вести, как подобает людям, которые усвоили себе светские понятия. В сердце к нам не западет даже тень ревности — вы всецело будете доверять мне, а я вам… Но что с вами? Я вижу, вы изменились в лице.

Сганарель. У меня отчего-то голова разболелась.

Доримена. Теперь это бывает у многих, ну да после свадьбы все пройдет. До свиданья! Мне уже не терпится обзавестись приличными платьями вместо вот этого тряпья. Пойду сейчас наберу в лавках всего, что мне нужно, а за деньгами пошлю купцов к вам. (Уходит вместе с лакеем.)

Явление пятое

Сганарель, Жеронимо.

Жеронимо. Ах, господин Сганарель, как хорошо, что я еще застал вас здесь! Я встретил ювелира — он слышал, что вы хотите подарить своей жене кольцо с красивым брильянтом, и очень просил меня замолвить за него словечко и передать вам, что у него есть для вас дивное кольцо.

Сганарель. А, теперь это уже не к спеху!

Жеронимо. Как! Что это значит? Вы же только что были преисполнены такого пыла?

Сганарель. В последнюю секунду у меня явились некоторые сомнения по поводу брака. Прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, я хотел бы рассмотреть этот вопрос всесторонне, а кроме того, я вспомнил сон, который мне нынче приснился, — вот бы как-нибудь его разгадать! Сны, знаете ли, похожи на зеркало, где отражается иной раз все, что нас ожидает в будущем. Мне снилось, будто я на корабле, а вокруг меня бурное море, и будто…

Жеронимо. Мне сейчас недосуг, господин Сганарель, я спешу по делу. В снах я решительно ничего не понимаю, а если вам нужно поговорить о браке, то вот вам два ваших соседа, два ученых философа: они вам выложат все, что можно сказать по этому поводу. Они принадлежат к разным школам, так что вам предоставляется возможность сопоставить различные мнения. Я же ограничусь тем, что было мной сказано, а засим желаю вам всего наилучшего. (Уходит.)

Сганарель. (один). Он прав. Я сейчас на распутье, и мне непременно надо с ними посоветоваться.

Явление шестое

Сганарель, Панкрас.

Панкрас (глядя в ту сторону, откуда он появился, и не замечая Сганареля). Послушайте, друг мой! Вы нахал, вы человек, с истинной наукой ничего общего не имеющий и подлежащий изгнанию из республики ученых.

Сганарель. А, великолепно! Вот и один из них, весьма кстати.

Панкрас (все в той же позе, не замечая Сганареля). Да, я приведу тебе веские доводы и сошлюсь на Аристотеля, этого философа из философов, в доказательство того, что ты человек невежественный, невежественнейший, невежествующий, изневежествовавшийся и так далее и тому подобное.

Сганарель. (про себя). Он на кого-то осердился. (Панкрасу.) Милостивый государь!..

Панкрас (все в той же позе, не замечая Сганареля). Суешься рассуждать и не знаешь даже, как строится рассуждение.

Сганарель. (про себя). От злости он меня не видит. (Панкрасу.) Милостивый государь!..

Панкрас (все в той же позе, не замечая Сганареля). На это положение должны ополчиться все святилища философии.

Сганарель. (про себя). Уж верно, его задели за живое. (Панкрасу.) Я…

Панкрас (все в той же позе, не замечая Сганареля). Toto coelo, tota via aberras[15].

Сганарель. Мое почтение, господин доктор!

Панкрас. К вашим услугам.

Сганарель. Позвольте мне…

Панкрас (снова повернувшись в ту сторону, откуда он появился). Да знаешь ли ты, что у тебя получается? Силлогизмус идиотиссимус.

Сганарель. Я вас…

Панкрас (в той же позе). Большая посылка в нем нелепа, малая — бессмысленна, заключение же смехотворно.

Сганарель. Я…

Панкрас (в той же позе). Я скорей сдохну, чем с тобой соглашусь, и буду отстаивать мое мнение до последней капли чернил.

Сганарель. Можно мне…

Панкрас. Да, я буду защищать это положение pugnis et calcibus, unguibus et rostro[16].

Сганарель. Господин Аристотель! Нельзя ли узнать, что вас привело в такое негодование?

Панкрас. У меня на то есть в высшей степени важная причина.

Сганарель. Какая же, однако?

Панкрас. Некий невежда выставил против меня положение ошибочное, положение умопомрачительное, непростительное, возмутительное.

Сганарель. Позвольте узнать, в чем же оно заключается?

Панкрас. Ах, господин Сганарель, нынче все перевернулось вверх дном, весь мир окончательно погряз в разврате! Всюду царит чудовищная распущенность — блюстители порядка в нашем государстве должны бы сгореть со стыда оттого, что они терпят это недопустимое и позорное явление.

Сганарель. Да в чем же дело?

Панкрас. Разве это не ужасно, разве это не вопиет к небу, что у нас позволяют открыто говорить «форма шляпы»?

Сганарель. Что такое?

Панкрас. Я утверждаю, что следует говорить «фигура шляпы», а не «форма», ибо разница между формой и фигурой та, что форма есть внешний облик тел одушевленных, фигура же есть внешний облик тел неодушевленных, а так как шляпа представляет собою неодушевленное тело, то следует говорить «фигура шляпы», а не «форма». (Снова поворачиваясь в ту сторону, откуда он пришел.) Да, невежда вы этакий, вот как надо выражаться, об этом ясно сказано у Аристотеля в главе О качестве{36}.

Сганарель. (про себя). А я уж думал, конец света пришел. (Панкрасу.) Господин доктор! Забудьте об этом. Я…

Панкрас. Я вне себя от ярости.

Сганарель. Оставьте в покое и форму и шляпу. Мне нужно кое о чем с вами поговорить. Я…

Панкрас. Отъявленный наглец!

Сганарель. Успокойтесь, умоляю вас! Я…

Панкрас. Невежда!

Сганарель. Ах боже мой! Я…

Панкрас. Отстаивать подобное положение!

Сганарель. Он заблуждается. Я…

Панкрас. Положение, осужденное самим Аристотелем!

Сганарель. Ну, конечно. Я…

Панкрас. Самым решительным образом!

Сганарель. Ваша правда. (Повернувшись в ту сторону, откуда появился Панкрас.) Да, вы дурак и нахал, коли беретесь спорить с таким знаменитым ученым, который не только что читать, а и писать умеет. (Панкрасу.) Ну вот и все, а теперь я вас попрошу выслушать меня. Я хочу с вами посоветоваться об одном довольно-таки трудном деле. Я намерен жениться, хочу, чтоб в доме у меня была хозяйка. Выбрал я себе девицу статную, пригожую, она и мне очень нравится, и сама рада, что за меня выходит. Ее отец согласен, а я все-таки побаиваюсь… вы сами знаете чего… той самой беды, которая ни в ком сочувствия не вызывает. Вот мне и желательно от вас услышать, что вы, философ, обо всем этом думаете. Итак, позвольте узнать ваше мнение?

Панкрас. Я скорее соглашусь, что datur vacuum in rerum natura[17] или же что я болван, но только не с тем, что можно говорить «форма шляпы».

Сганарель. (про себя). А, чтоб его! (Панкрасу.) Да ну же, господин доктор, выслушайте меня наконец! С вами толкуют битый час, а вы никакого внимания.

Панкрас. Прошу меня извинить. Правый гнев овладел всеми моими мыслями.

Сганарель. Да выкиньте вы все это из головы и не сочтите за труд выслушать меня!

Панкрас. Извольте! Что же вы хотите мне сообщить?

Сганарель. Я хочу с вами поговорить об одном деле.

Панкрас. А каким вы языком воспользуетесь для беседы со мною?

Сганарель. Каким языком?

Панкрас. Да.

Сганарель. Черт побери! Тем самым, что у меня во рту. Не занимать же мне у соседа!

Панкрас. Я имею в виду не тот язык, которым мы говорим, а тот, на котором мы говорим.

Сганарель. А, это другое дело.

Панкрас. Хотите говорить со мной по-итальянски?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-испански?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-немецки?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-английски?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-латыни?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-гречески?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-еврейски?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-сирийски?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-турецки?

Сганарель. Нет.

Панкрас. По-арабски?

Сганарель. Нет, нет, по-французски, по-французски, по-французски!

Панкрас. Ах, по-французски!

Сганарель. Вот-вот{37}.

Панкрас. В таком случае станьте с той стороны: это ухо предназначено у меня для языков научных и иностранных, а то — для языка обиходного, родного.

Сганарель. (про себя). До чего ж церемонный народ!

Панкрас. Что же вам угодно?

Сганарель. Хочу посоветоваться с вами насчет одного затруднительного случая.

Панкрас. Разумеется, насчет какого-нибудь затруднительного случая в философии?

Сганарель. Прошу прощения. Я…

Панкрас. Вы, вероятно, желаете знать, являются ли выражения «субстанция» и «акциденция»{38} синонимами «бытия» или же они имеют двойной смысл?

Сганарель. Отнюдь. Я…

Панкрас. А может быть, что собой представляет логика: искусство или же науку?

Сганарель. Ничего похожего. Я…

Панкрас. Занимается ли она всеми тремя процессами мышления или же только третьим?{39}

Сганарель. Нет. Я…

Панкрас. Сколько существует категорий: десять или же всего только одна?{40}

Сганарель. Вовсе нет. Я…

Панкрас. Является ли заключение сущностью силлогизма?

Сганарель. Какое там! Я…

Панкрас. В чем сущность добра: в желанном или же в дозволенном?

Сганарель. Нет. Я…

Панкрас. Совпадает ли добро с конечною целью?

Сганарель. Да нет же! Я…

Панкрас. Чем именно воздействует на нас конечная цель: своею действительною или же предумышленною сущностью?

Сганарель. Да нет, черт с ней совсем, нет, нет и нет!

Панкрас. В таком случае изъясните мне вашу мысль — угадать ее я не в состоянии.

Сганарель. Да я и хочу ее изъяснить, но для этого надо, чтобы меня слушали. (Продолжает говорить одновременно с Панкрасом.) Дело, о котором я должен с вами поговорить, состоит вот в чем: я собираюсь жениться на молодой красивой девушке. Я очень ее люблю и уже просил ее руки у отца, но меня пугает…

Панкрас (говорит одновременно со Сганарелем, не слушая его). Слово дано человеку для выражения мыслей, и подобно тому как мысли представляют собою изображения предметов, так же точно слова наши представляют собою изображения наших мыслей.

Сганарель в нетерпении несколько раз закрывает Панкрасу рот рукой, но стоит ему отнять руку, как тот опять начинает говорить.

Однако эти изображения отличаются от другого рода изображений тем, что другого рода изображения не составляют со своими оригиналами единого целого, слово же в самом себе заключает оригинал, ибо оно есть не что иное, как мысль, выраженная посредством внешнего знака; поэтому, кто мыслит здраво, тот и наиболее красноречиво говорит. Итак, изъясните мне свою мысль посредством слова, поскольку из всех знаков оно является наиболее вразумительным.

Сганарель. (вталкивает ученого к нему в дом и держит дверь, не давая ему выйти). Чтоб ты пропал!

Панкрас (в глубине комнаты). Да, слово есть animi index et speculum[18]. Это истолкователь движений сердца, это образ души. (Высовывается в окно и продолжает говорить; Сганарель отходит от двери.) Это зеркало, которое простодушно являет нашему взору самые заветные тайны внутреннего нашего мира, и раз вы обладаете способностью в одно и то же время и мыслить и говорить, то почему бы вам не воспользоваться словом, чтобы дать мне возможность постигнуть вашу мысль?

Сганарель. Я именно этого и хочу, да вы же меня не слушаете.

Панкрас. Я вас слушаю, говорите.

Сганарель. Ну так вот, господин доктор…

Панкрас. Только покороче.

Сганарель. Постараюсь.

Панкрас. Избегайте многословия.

Сганарель. Э, госпо…

Панкрас. Стройте свою речь в виде лаконической апофегмы{41}

Сганарель. Я вам…

Панкрас. Без подходов и околичностей.

Сганарель с досады, что не может вставить слова, начинает собирать камни, чтобы запустить ими в ученого.

Э, да вы, я вижу, злобствуете, вместо того чтобы объясниться? Значит, в вас еще больше наглости, чем в том человеке, который пытался убедить меня, что надо говорить «форма шляпы». Ну, а я вам докажу неопровержимо, с помощью наглядных и убедительных примеров и аргументов in Barbara[19], что вы представляете собой в настоящее время и всегда будете собой представлять не что иное, как набитого дурака, я же есть и всегда буду in utroque jure[20] доктором Панкрасом…

Сганарель. Вот окаянный болтун!

Панкрас (выходя из дому). …человеком начитанным, человеком просвещенным…

Сганарель. Долго еще?

Панкрас. …человеком выдающимся, человеком одаренным (уходя), человеком, искушенным во всех науках, естественных, нравственных и политических (возвращаясь), человеком ученым, ученейшим per omnes modos et casus[21] (уходя), человеком, в совершенстве изучившим сказания, мифы и события исторические (возвращаясь), грамматику, поэтику, риторику, диалектику и софистику (уходя), математику, арифметику, оптику, онейрокритику{42} и математическую физику (возвращаясь), космометрию{43}, геометрию, архитектуру, гадание по зеркалу и гадание по небесным светилам (уходя), медицину, астрономию, астрологию, физиогномику, метопоскопию{44}, хиромантию, геомантию{45} и так далее, и так далее. (Уходит.)

Явление седьмое

Сганарель один.

Сганарель. К черту таких ученых, которые ничего не желают слушать! Недаром говорят, будто наставник его Аристотель всего-навсего пустомеля. Пойду лучше к другому: тот будет степеннее и благоразумнее. Можно вас на минутку?

Явление восьмое

Сганарель, Марфуриус.

Марфуриус. Что вам от меня нужно, господин Сганарель?

Сганарель. Мне, господин доктор, надо бы посоветоваться с вами об одном дельце, — за этим я к вам и пришел. (В сторону.) Как будто бы ничего! Этот, по крайней мере, слушает.

Марфуриус. Господин Сганарель! Будьте любезны, выражайтесь по-иному. Наша философия учит не высказывать ни о чем решительных суждений, обо всем говорить неуверенно, все оставлять под вопросом — вот почему вы должны сказать не «я пришел», а «мне кажется, будто я пришел{46}».

Сганарель. «Мне кажется»?

Марфуриус. Да.

Сганарель. Дьявольщина! Еще бы не казаться, когда это так и есть!

Марфуриус. Это одно с другим не связано: вам может казаться и нечто неправдоподобное.

Сганарель. То есть как! Стало быть, это неправда, что я к вам пришел?

Марфуриус. Это недостоверно, ведь мы же должны во всем сомневаться.

Сганарель. Выходит, что меня здесь нет и вы со мной не говорите?

Марфуриус. Мне представляется, что вы здесь, и мне кажется, что я с вами говорю, но это не непреложно.

Сганарель. А, черт, да вы издеваетесь надо мной! Вот это я, а вот это вы, ясно и определенно, и никакого «кажется» тут быть не может. Пожалуйста, оставим эти тонкости и поговорим о моем деле. Я пришел вам сказать, что я хочу жениться.

Марфуриус. Мне об этом ничего не известно.

Сганарель. Ну так я же вам говорю!

Марфуриус. Все может быть.

Сганарель. Девушка, на которой я собираюсь жениться, молода и хороша собой.

Марфуриус. Это не невозможно.

Сганарель. Если я на ней женюсь, это будет хорошо или дурно?

Марфуриус. Одно из двух.

Сганарель. (в сторону). Ну! Теперь этот свое заладил. (Марфуриусу.) Я вас спрашиваю: хорошо ли я поступлю, если женюсь на этой девушке?

Марфуриус. Смотря по обстоятельствам.

Сганарель. Или дурно?

Марфуриус. Все может случиться.

Сганарель. Умоляю вас, отвечайте мне толком.

Марфуриус. Я это и ставлю своей задачей.

Сганарель. У меня к этой девушке особая сердечная склонность.

Марфуриус. По-видимому.

Сганарель. Отец отдает ее за меня.

Марфуриус. Это возможно.

Сганарель. Однако ж я боюсь, как бы она потом не наставила мне рогов.

Марфуриус. Явление обыкновенное.

Сганарель. Как вы на это смотрите?

Марфуриус. Невероятного в этом ничего нет.

Сганарель. Но как бы вы сами поступили на моем месте?

Марфуриус. Не знаю.

Сганарель. Как же вы мне советуете поступить?

Марфуриус. Как вам заблагорассудится.

Сганарель. Я в бешенстве.

Марфуриус. Я умываю руки.

Сганарель. Черт бы тебя взял, выживший из ума старик!

Марфуриус. Возьмет, если случай подойдет.

Сганарель. (в сторону). Вот наказание-то! Ну да ты у меня сейчас запоешь по-другому, слабоумный философ! (Бьет Марфуриуса палкой.)

Марфуриус. Ай-ай-ай!

Сганарель. Вот тебе за твою галиматью, теперь мы в расчете.

Марфуриус. Это еще что? Какова дерзость! Нанести мне такое оскорбление! Иметь наглость побить такого философа, как я!

Сганарель. Будьте любезны, выражайтесь иначе. Следует сомневаться во всем, а потому вы не можете сказать, что я вас побил, а только лишь, что вам кажется, будто я вас побил.

Марфуриус. А вот я на тебя квартальному комиссару пожалуюсь, расскажу, какие принял от тебя побои!

Сганарель. Я умываю руки.

Марфуриус. У меня синяки на теле.

Сганарель. Все может быть.

Марфуриус. Это не кто иной, как ты, обошелся со мной таким образом.

Сганарель. Невероятного в этом ничего нет.

Марфуриус. Я добьюсь, что тебя посадят в тюрьму.

Сганарель. Мне об этом ничего не известно.

Марфуриус. Суд тебя упечет.

Сганарель. Упечет, если случай подойдет.

Марфуриус. Погоди же ты у меня! (Уходит.)

Явление девятое

Сганарель один.

Сганарель. Ух! От этой собаки слова путного не добьешься, с чем был, при том я и остался. Как же мне все-таки разрешить сомнения насчет последствий моего брака? Кажется, никто еще не был в таком затруднительном положении… А, вот цыганки, пусть-ка они мне погадают.

Явление десятое

Сганарель, две цыганки.

Цыганки, с бубнами в руках, входят, напевая и приплясывая.

Сганарель. Э, да они бедовые!.. Послушайте, вы! Как бы это насчет того, чтобы мне погадать?

Первая цыганка. Можно, красавец мой, мы с ней вдвоем тебе погадаем.

Вторая цыганка. Ты только протяни нам руку с денежкой, а мы тебе за это кое-чего приятного наскажем.

Сганарель. Вот вам обе руки, да еще и с тем приложением, какого вы требуете.

Первая цыганка. У тебя славное лицо, господин пригожий, славное лицо.

Вторая цыганка. Да, лицо славное, из человека с таким лицом что-нибудь когда-нибудь да выйдет.

Первая цыганка. Ты скоро женишься, господин пригожий, скоро женишься.

Вторая цыганка. Возьмешь красивенькую женушку, красивенькую женушку.

Первая цыганка. Да уж, твою жену все будут любить да жаловать.

Вторая цыганка. Твоя жена введет к тебе в дом много друзей, господин пригожий, введет много друзей.

Первая цыганка. Твоя жена внесет в твой дом изобилие.

Вторая цыганка. Твоя жена прославит тебя на весь город.

Первая цыганка. Ради нее тебя станут уважать, господин пригожий, станут уважать ради нее.

Сганарель. Это все хорошо. А скажите, пожалуйста, не ожидает ли меня участь рогоносца?

Вторая цыганка. Рогоносца?

Сганарель. Да.

Первая цыганка. Рогоносца?

Сганарель. Да, не ожидает ли меня участь рогоносца?

Цыганки пляшут и поют: «Ла-ла-ла-ла…»

Черт побери, это не ответ! Подите сюда. Я спрашиваю вас обеих: наставят ли мне рога?

Вторая цыганка. Рога? Вам?

Сганарель. Да, наставят ли мне рога?

Первая цыганка. Вам? Рога?

Сганарель. Да, наставят мне рога или нет?

Цыганки уходят, приплясывая и напевая: «Ла-ла-ла-ла…»

Явление одиннадцатое

Сганарель один.

Сганарель. Пропадите вы пропадом, чертовки этакие, из-за вас я только еще пуще расстроился! Мне непременно нужно знать, что мне сулит женитьба. Пойду-ка я к этому знаменитому чернокнижнику{47}, о котором теперь так много разговоров: будто бы он силою своих волшебных чар может показать вам все, что хотите. А пожалуй, незачем мне ходить к чародею: сейчас я и так увижу все, о чем собирался его расспросить.

Явление двенадцатое

Сганарель, Доримена, Ликаст.

Сганарель спрятался в углу сцены так, что его не видно.

Ликаст. Как, прелестная Доримена, вы не шутите?

Доримена. Нет, не шучу.

Ликаст. Вы правда выходите замуж?

Доримена. Правда.

Ликаст. И ваша свадьба состоится сегодня вечером?

Доримена. Сегодня вечером.

Ликаст. И вы могли, жестокая, позабыть о моей любви к вам и о тех уверениях, какие я от вас слышал?

Доримена. Позабыть? Нисколько. Я к вам отношусь по-прежнему, и мой брак не должен вас беспокоить: я выхожу замуж не по любви; богатство этого человека — вот что заставило меня принять его предложение. У меня нет состояния, у вас тоже, а вы знаете, что без средств трудно прожить на свете, их нужно стараться приобрести любым путем. Мне представился случай окружить себя довольством, и воспользовалась я им только в надежде на то, что скоро буду избавлена от моего старикашки. Дни его сочтены — самое большее, если полгода протянет. Даю вам слово, к этому времени он уж непременно отправится на тот свет, так что мне не придется особенно долго просить у бога счастья остаться вдовою. (Увидев Сганареля.) Ах, а мы о вас только что говорили, и притом все самое для вас лестное!

Ликаст. Так этот господин и есть…

Доримена. Да, этот господин и есть мой будущий супруг.

Ликаст. Позвольте мне, милостивый государь, поздравить вас с предстоящим бракосочетанием и изъявить вам совершенную мою преданность. Смею вас уверить, что вы женитесь на особе весьма добродетельной. Что же касается вас, сударыня, то позвольте мне вместе с вами порадоваться вашему столь удачному выбору. Лучшего выбора вы не могли сделать: самая наружность вашего жениха обличает в нем прекрасного супруга. Да, милостивый государь, я бы очень хотел с вами подружиться, как можно чаще видеться и вместе веселиться.

Доримена. Вы делаете нам обоим слишком много чести. А теперь идемте, я очень спешу, у нас еще будет время побеседовать.

Доримена и Ликаст уходят.

Явление тринадцатое

Сганарель один.

Сганарель. Вот уж когда у меня совсем пропала охота жениться! По-моему, я не поступлю опрометчиво, если откажусь тотчас же. Правда, мне это стоило денег, ну да пускай они пропадают, а то как бы хуже чего не случилось. Попробуем как-нибудь половчее выпутаться из этого положения. Можно вас на минутку? (Стучится в дверь к Алькантору.)

Явление четырнадцатое

Сганарель, Алькантор.

Алькантор. А, дорогой зять, милости просим!

Сганарель. Доброго здоровья, сударь.

Алькантор. Вы пришли заключить брачный договор?

Сганарель. Прошу прощения.

Алькантор. Поверьте, что я так же сгораю от нетерпения, как и вы.

Сганарель. Я пришел по другому делу.

Алькантор. Я уже распорядился, чтобы все было готово для празднества.

Сганарель. Да не об том речь.

Алькантор. Нанял музыкантов, заказал ужин, и дочь моя нарядилась к вашему приходу.

Сганарель. Я не за этим пришел.

Алькантор. Словом, вы достигнете предела своих желаний, теперь ничто уже не помешает вашему счастью.

Сганарель. Господи, у меня на уме совсем не то!

Алькантор. Ну так идемте же, идемте, дорогой зять!

Сганарель. Мне нужно вам сказать два слова.

Алькантор. Ах боже мой, не разводите церемоний! Проходите, пожалуйста.

Сганарель. Я же сказал, что нет. Прежде мне надо с вами поговорить.

Алькантор. Вы хотите что-нибудь сообщить мне?

Сганарель. Да.

Алькантор. Что же именно?

Сганарель. Господин Алькантор! Я действительно просил руки вашей дочери, и вы дали согласие, но, мне кажется, я не слишком подхожу ей по возрасту, боюсь, что я совсем не в ее вкусе.

Алькантор. Помилуйте! Вы пришлись моей дочери по сердцу таким, каков вы есть. Я уверен, что она будет с вами вполне счастлива.

Сганарель. Ну нет! Я человек с большими странностями, нрав у меня крутой, так что ей было бы со мной несладко.

Алькантор. Моя дочь уступчива, вы увидите, что она отлично с вами уживется.

Сганарель. У меня есть некоторые физические недостатки, они могут ей внушить отвращение.

Алькантор. Это не беда. Порядочная женщина ни при каких обстоятельствах не может испытывать отвращение к своему мужу.

Сганарель. Одним словом, знаете, что я вам скажу? Я вам не советую отдавать ее за меня.

Алькантор. Вы шутите? Да я лучше умру, чем изменю своему слову.

Сганарель. Ах боже мой, я вас от него освобождаю, и…

Алькантор. Ни в коем случае. Я обещал выдать ее за вас, и кто бы другой ни искал ее руки, она достанется вам.

Сганарель. (в сторону). Вот черт!

Алькантор. Послушайте: вы пользуетесь у меня особым уважением и любовью. Я скорей принцу откажу, только бы отдать ее за вас.

Сганарель. Благодарю за честь, господин Алькантор, однако ж да будет вам известно, что жениться я не намерен.

Алькантор. Кто, вы?

Сганарель. Да, я.

Алькантор. Что же тому причиной?

Сганарель. Причиной? Дело в том, что я не создан для супружеской жизни, я хочу последовать примеру моего отца и всех моих предков, которые так и не пожелали вступить в брак.

Алькантор. Что ж, вольному воля, я не такой человек, чтобы удерживать силой. Вы дали мне слово жениться на моей дочери, и все для этого уже готово, но раз вы отказываетесь, то я должен поразмыслить, как тут быть, а затем вы в самом непродолжительном времени получите от меня уведомление. (Уходит.)

Явление пятнадцатое

Сганарель один.

Сганарель. А ведь он благоразумнее, чем я предполагал; я боялся, что мне куда труднее будет от него отделаться. Честное слово, как подумаешь, очень даже умно я поступил, что с этим покончил: я чуть было не сделал такой шаг, в котором мне потом пришлось бы долго раскаиваться. А вот уже и сын идет ко мне с ответом.

Явление шестнадцатое

Сганарель, Альсид.

Альсид (вкрадчивым голосом). Милостивый государь! Я ваш покорнейший слуга.

Сганарель. Я тоже, милостивый государь, готов служить вам с наивозможною преданностью.

Альсид (таким же голосом). Мой отец довел до моего сведения, что вы, милостивый государь, пришли взять свое слово обратно.

Сганарель. Да, милостивый государь, я очень сожалею, но…

Альсид. Ах, милостивый государь, это ничего!

Сганарель. Мне это очень неприятно, уверяю вас, и я бы хотел…

Альсид. Повторяю, это пустяки. (Протягивает Сганарелю две шпаги.) Потрудитесь, милостивый государь, выбрать из этих шпаг, какую вам будет угодно.

Сганарель. Из этих шпаг?

Альсид. Да, будьте любезны.

Сганарель. Зачем?

Альсид. Вы, милостивый государь, несмотря на данное обещание, отказываетесь жениться на моей сестре, а потому я полагаю, что вы не можете пожаловаться на несколько необычное приветствие, с которым я к вам сейчас обращусь.

Сганарель. Что такое?

Альсид. Другие на моем месте стали бы шуметь и ссориться с вами, но мы люди миролюбивые, и я в самой вежливой форме объявляю вам, что, если вы ничего не имеете против, нам следует перерезать друг другу горло.

Сганарель. Хорошенькое приветствие!

Альсид. Итак, милостивый государь, выбирайте, прошу вас.

Сганарель. Как бы не так, у меня только одно горло. (В сторону.) Экая у него гнусная манера выражаться!

Альсид. Позвольте вам заметить, милостивый государь, что это необходимо.

Сганарель. Нет уж, милостивый государь, вложите, пожалуйста, в ножны ваше приветствие.

Альсид. Скорее, милостивый государь. Я человек занятой.

Сганарель. Да я же вам говорю, что не хочу.

Альсид. Вы не хотите драться?

Сганарель. Ни под каким видом.

Альсид. Решительно?

Сганарель. Решительно.

Альсид (бьет его палкой). Во всяком случае, милостивый государь, вам не в чем меня упрекнуть. Как видите, я соблюдаю известный порядок: вы не держите своего слова, я предлагаю вам драться, вы отказываетесь драться, я бью вас палкой, — дело у нас с вами обставлено по всей форме, а вы человек учтивый, следственно, не можете не оценить моего образа действий.

Сганарель. (в сторону). Сущий демон!

Альсид (снова протягивает ему две шпаги). Ну же, милостивый государь, докажите, что вы человек благовоспитанный, не упрямьтесь!

Сганарель. Вы опять за свое?

Альсид. Я, милостивый государь, никого не принуждаю, но вы должны или драться, или жениться на моей сестре.

Сганарель. Уверяю вас, милостивый государь, я не могу сделать ни того, ни другого.

Альсид. Никак?

Сганарель. Никак.

Альсид. В таком случае, с вашего позволения… (Бьет его палкой.)

Сганарель. Ай-ай-ай-ай!

Альсид. Я искренне сожалею, милостивый государь, что принужден обойтись с вами подобным образом, но как вам будет угодно, а я не перестану до тех пор, пока вы или согласитесь драться, или обещаете жениться на моей сестре. (Замахивается палкой.)

Сганарель. Ну хорошо, женюсь, женюсь!

Альсид. Ах, милостивый государь, как я счастлив, что вы наконец выказали благоразумие и дело кончилось миром! Собственно говоря, я ведь вас глубоко уважаю, можете мне поверить, и я был бы просто в отчаянии, если бы вы меня вынудили прибегнуть к насилию. Пойду позову батюшку, скажу ему, что все уладилось. (Стучится в дверь к Алькантору.)

Явление семнадцатое

Те же, Алькантор и Доримена.

Альсид. Готово дело, батюшка: господин Сганарель вполне образумился. Он добровольно согласился на все, так что теперь вы можете отдать за него сестрицу.

Алькантор. Вот, сударь, ее рука, вам остается только протянуть свою. Ну, слава богу! Я от дочки избавился, теперь уж вам придется следить за ее поведением. Пойдемте повеселимся и устроим пышное празднество в честь этого счастливого брака{48}.


Тартюф, или Обманщик Перевод Мих. Донского

Комедия в пяти действиях

{49}

Предисловие

{50}

Об этой комедии было множество толков, долгое время она подвергалась нападкам, и люди, осмеянные в ней, доказали на деле, что во Франции они обладают куда большим могуществом, чем те, кого я осмеивал до сих пор. Щеголи, жеманницы, рогоносцы и лекари покорно терпели, что их выводят на подмостки, и даже притворялись, что списанные с них персонажи забавляют их не меньше, чем прочую публику. Но лицемеры не снесли насмешек; они сразу подняли переполох и объявили из ряду вон выходящей дерзостью то, что я изобразил их ужимки и попытался набросить тень на ремесло, к коему причастно столько почтенных лиц. Этого преступления они мне простить не могли, и все, как один, с неистовой яростью ополчились на мою комедию. Разумеется, они побоялись напасть на то, что более всего их уязвило: они достаточно хитроумны и многоопытны и ни за что не обнажат тайников своей души. По своему достохвальному обычаю, защиту своих интересов они выдали за богоугодное дело — если их послушать, Тартюф есть фарс, оскорбляющий благочестие. Эта комедия, мол, от начала до конца полна мерзостей, и все в ней заслуживает костра. В ней каждый слог нечестив, каждый жест богопротивен. Беглый взгляд, легкий кивок, шаг вправо или влево — все это неспроста, и они, мол, берутся раскрыть мои зловредные замыслы. Тщетно представлял я комедию на просвещенный суд моих друзей, на рассмотрение публики: внесенные мною поправки, высочайший отзыв короля и королевы, смотревших комедию, одобрение принцев крови и господ министров, почтивших представление своим присутствием, свидетельство высокочтимых особ, которые сочли комедию полезной, — все это не послужило ни к чему. Недруги вцепились в нее мертвой хваткой, и до сей поры, что ни день, какой-нибудь ревностный вития по их наущению публично осыпает меня благочестивыми оскорблениями и милосердными проклятьями.

Я бы не придавал большого значения тому, что они говорят, если бы не ловкость, с которой они обращают в моих врагов людей, уважаемых мною, и вербуют своих сторонников среди истинных приверженцев добродетели, злоупотребляя доверчивостью и легкостью, с какою те, обуреваемые благочестивым пылом, поддаются внушению. Вот что вынуждает меня защищаться. Не перед кем иным, как перед истинно благочестивыми людьми, хочу я оправдать направление моей комедии, и я всячески заклинаю их не осуждать понаслышке, отбросить предубеждение и не быть на поводу у тех, кто позорит их своим кривлянием.

Всякому, кто возьмет на себя труд беспристрастно рассмотреть мою комедию, станет ясно, что намерения мои отнюдь не вредоносны и что в ней нет никаких посягательств на осмеяние того, пред чем подобает благоговеть; что я принял все предосторожности, каких требовал столь щекотливый предмет; что я употребил все свои способности и приложил все старания к тому, чтобы противопоставить выведенного мною лицемера человеку истинно благочестивому{51}. С этой целью я потратил целых два действия на то, чтобы подготовить появление моего нечестивца. Зритель не пребывает в заблуждении на его счет ни минуты: его распознают сразу по тем приметам, коими я его наделил; от начала и до конца пьесы он не произносит ни одного слова, не совершает ни одного поступка, которые не изобличали бы перед зрителями негодяя и не возвышали бы истинно добродетельного человека, противопоставленного ему мною.

Я прекрасно понимаю, что вместо ответа эти господа начнут вразумлять нас, что, мол, театру не подобает заниматься таким предметом. Но я хотел бы задать им, с их позволения, вопрос: как они могут обосновать сию блестящую мысль? Это утверждение они заставляют принимать на веру, не утруждая себя никакими доказательствами. А между тем они должны были бы помнить, что у древних комедия берет начало из религии и что она была в свое время составною частью тогдашних религиозных действ; что у наших соседей, испанцев, редкое празднество обходится без комедии; что и у нас она возникла благодаря стараниям братства, коему и поныне принадлежит Бургундский отель{52}; что это место было нарочито отведено для представления наиболее значительных мистерий; что там сохранились тексты комедий, оттиснутые готическими литерами и подписанные одним из докторов Сорбонны{53}; что, наконец, — дабы не ходить за примерами слишком далеко, — и в наше время ставились духовные пьесы г-на де Корнеля, вызывавшие восторг всей Франции{54}.

Коль скоро назначение комедии состоит в бичевании людских пороков, то почему же она должна иные из них обходить? Порок, обличаемый в моей пьесе, по своим последствиям наиопаснейший для государства, а театр, как мы убедились, обладает огромными возможностями для исправления нравов. Самые блестящие трактаты на темы морали часто оказывают куда меньшее влияние, чем сатира, ибо ничто так не берет людей за живое, как изображение их недостатков. Подвергая пороки всеобщему осмеянию, мы наносим им сокрушительный удар. Легко стерпеть порицание, но насмешка нестерпима. Иной не прочь прослыть злодеем, но никто не желает быть смешным.

Меня укоряют за то, что я вложил благочестивые слова в уста обманщика. Но как же я мог этого избежать, задаваясь целью изобразить лицемера? Вполне достаточно, на мой взгляд, что я обнажаю преступную подоплеку его речей и что я изъял из них те священные обороты, употребление коих с дурной целью резало бы наш слух. «Позвольте! Но ведь в четвертом действии в его тирадах извращается нравственность!» Да, но разве это извращение нравственности не навязло у нас в зубах? Разве в моей комедии оно пользуется новыми аргументами? Можно ли опасаться, что суждения, столь единодушно презираемые, окажут влияние на умы, что они становятся вредоносными, будучи произносимы со сцены, что они хоть сколько-нибудь убедительны в устах негодяя? Подобные опасения решительно ни на чем не основаны, а потому следует либо принять комедию о Тартюфе, либо отвергнуть все комедии вообще.

Этого-то и добивается кое-кто с некоторых пор; никогда еще на театр так не ополчались{55}. Я не могу отрицать, что некоторые князья церкви осуждали комедию, но нельзя отрицать и того, что иные из них относились к ней более благосклонно. Следовательно, их авторитет, на который ссылаются сторонники строгостей, подрывается существующим разногласием. Из того, что эти умы, просветленные одною и тою же премудростью, придерживались различных мнений, вытекает лишь то, что они понимали комедию по-разному: одни рассматривали ее нравственную сторону, другие обращали внимание на ее безнравственность, не отличая комедию от тех непристойных зрелищ, которые с полным правом можно было называть срамными игрищами.

Рассуждать следует о сути вещей, а не о словах; споры по большей части вызываются взаимным непониманием, тем, что под одним и тем же словом подразумеваются противоположные понятия, а потому необходимо сорвать с комедии покров двусмысленности и, рассмотрев истинную ее сущность, установить, заслуживает ли она осуждения. И тогда, конечно, будет признано, что коль скоро она есть плод поэтического искусства, сочетающий в себе приятность и поучительность с целью обличения людских недостатков, то было бы несправедливо налагать на нее запрет. Если же мы пожелаем прислушаться к свидетельству истории, то она скажет нам, что комедии воздавали хвалу прославленные философы древности, философы, проповедовавшие суровые правила жизни и неустанно бичевавшие пороки своего времени. Она расскажет нам о том, как неусыпно трудился на пользу театру Аристотель, и о том, что он взял на себя заботу изложить правила, коим должно следовать драматическое искусство. Она сообщит нам, сколько великих мужей древности, занимавших самое высокое положение, гордились тем, что пишут комедии{56}, а иные из них не считали для себя зазорным читать их публично. Она напомнит, что в Греции уважение к этому искусству проявилось в почетных наградах и в постройке грандиозных театров, что, наконец, и Рим высоко чтил это искусство, — я говорю не о развращенном Риме распутных императоров, но о суровом Риме мудрых консулов в пору расцвета римской доблести.

Я признаю, что были и такие времена, когда природа комедии искажалась. Да и есть ли что-либо в мире, что не подвергается искажению повседневно? Самое невинное занятие люди могут сделать преступным, самое благодетельное искусство они способны извратить, самое доброе дело умудряются употребить во зло. Медицина — искусство общеполезное и чтимое всеми, как одно из наших ценнейших достояний{57}, а меж тем бывали времена, когда она вызывала ненависть, нередко ее превращали в искусство отравлять людей. Философия — дар небес, она дарована нам, дабы приобщить наши умы к познанию божества через созерцание чудес природы, и тем не менее общеизвестно, что нередко ее сбивали с пути и заставляли открыто служить нечестию. Даже величайшие святыни не ограждены от искажения их человеком. Мы видим злодеев, которые, повседневно прикрываясь благочестием, кощунственно заставляют его быть пособником страшных преступлений. Тем более необходимо различать то, что нельзя смешивать. Не следует объединять в ошибочном умозаключении возвышенность извращаемого с низостью извратителей, надобно отличать намерения искусства от дурного его применения. Никому не приходит в голову запрещать медицину по той причине, что она подвергалась гонениям в Риме, или философию за то, что она была всенародно осуждена в Афинах{58}; равным образом не следует добиваться запрещения комедии потому лишь, что когда-то ее порицали. Для порицания существовали причины, а теперь эти причины отпали. Порицание ставило себе определенные пределы, и нам незачем выводить его из очерченного им самим круга, нет нужды давать ему расширяться и поглощать правого наравне с виноватым. Комедия, против которой оно выступало, вовсе не та комедия, которую хотим защитить мы. Их нельзя путать. У этих особ разные повадки. Они не имеют друг с другом ничего общего, кроме имени, а ведь было бы чудовищной несправедливостью осудить Олимпию, добропорядочную женщину, на том основании, что существовала другая Олимпия, которая вела распутный образ жизни. Такого рода приговоры внесли бы в мир ужасающий беспорядок, тогда уже ничто не могло бы избежать осуждения. К множеству вещей, коими злоупотребляют на каждом шагу, так уж строго не относятся, а потому следовало бы оказать снисхождение и комедии, одобрив пьесы нравоучительные и благопристойные.

Я знаю людей столь изысканного образа мыслей, что для них любая комедия нестерпима. Они считают, что чем она благопристойнее, тем опаснее, что изображаемые в ней страсти тем сильнее трогают, чем они благороднее, и что такого рода представления пробуждают в сердцах сочувствие. Я не вижу большого греха в сочувствии страстям благородным. Не чересчур ли высока та ступень добродетели — полное бесстрастие, — на которую эти люди хотят поднять наши сердца? Я не уверен, что такое совершенство окажется по силам человеческой природе. Не плодотворнее ли старания, направленные на то, чтобы очистить и смягчить людские страсти, нежели попытки их искоренить? Я признаю, что есть места, посещение которых более похвально, чем посещение театра. Если надлежит безоговорочно осудить все, что не имеет прямого касательства к богу и спасению души, то сюда надо будет причислить и комедию, и тогда я не стану возражать, чтобы и ее осудили вместе со всем остальным. Но если допустить, что в благочестивых занятиях дозволительны перерывы и что людям необходимы развлечения, то я осмеливаюсь утверждать, что нельзя найти развлечение более невинное, нежели комедия. Однако я заговорился. Мне хочется закончить мое рассуждение словами одного великого принца, сказанными о комедии Тартюф{59}.

Спустя неделю после того, как на нее был наложен запрет, при дворе была играна пьеса под заглавием Скарамуш-отшельник{60}. После представления король сказал великому принцу: «Хотел бы я знать, почему те, кого так оскорбляет комедия Мольера, молчат о Скарамуше?» А принц на это ответил: «Причина в том, что в комедии о Скарамуше высмеиваются небеса и религия, до которых этим господам нет никакого дела, а комедия Мольера высмеивает их самих, и вот этого они стерпеть не могут».

Первое прошение королю по поводу комедии «Тартюф»

Ваше величество!

Поскольку назначение комедии состоит в том, чтобы развлекать людей, исправляя их, я рассудил, что по роду своих занятий я не могу делать ничего более достойного, чем бичевать пороки моего века, выставляя их в смешном виде. А так как лицемерие есть, несомненно, один из самых распространенных, невыносимых и опасных пороков, то я, Ваше величество, решил, что окажу немалую услугу всем честным людям в Вашем королевстве, если сочиню комедию, обличающую лицемеров и выставляющую, как и подобает, напоказ все заученные ужимки этих сверхправедников, все тайные козни этих фальшивомонетчиков благочестия, которые пытаются одурачить людей поддельной ревностью о вере и притворной любовью к ближнему.

Я сочинил такую комедию, Ваше величество, сочинил, как я полагаю, со всем тщанием, со всей осмотрительностью, коих требовала щекотливость предмета. А дабы ничем не поколебать почет и уважение, коими окружены истинно праведные люди, я подчеркнул, как мог, различие между ними и изображенным мною характером. Я не оставил места для двусмысленных толкований, я устранил всякую возможность спутать добро и зло, я рисовал свою картину с помощью ярких красок и отчетливых линий, которые позволяют сразу распознать несомненного и отъявленного лицемера.

И тем не менее все мои предосторожности были напрасны. Кое-кто злоупотребил тем, как близко к сердцу принимает Ваше величество все, что касается благочестия, и применил единственный способ к Вам подольститься: воспользовался Вашим преклонением перед святыней. Тартюфы сумели исподтишка втереться в милость к Вашему величеству, и вот оригиналы добились запрещения копии, невзирая на то, что она благонамеренна и, как говорят, верна.

Запрет, наложенный на это сочинение, явился для меня ударом чувствительным, и все же горе мое было смягчено тем, как Ваше величество соизволили истолковать мне случившееся. Я полагал, что мне не на что жаловаться, поскольку Ваше величество милостиво объявили, что не порицает комедию, хотя и воспрещает показывать ее на сцене.

И, однако, вопреки этим примечательным словам величайшего и просвещеннейшего монарха, вопреки одобрению монсеньера легата{61} и большей части наших прелатов, которые, когда я читал им свое сочинение в частной обстановке, единодушно разделили мнение Вашего величества, вопреки всему этому появляется книжка, написанная неким кюре{62}, и в ней открыто опровергаются упомянутые суждения высоких особ. Как бы ни высказывалось Ваше величество, какого бы мнения ни придерживались монсеньер легат и прелаты, он полагает, что моя комедия (которой он, кстати сказать, не видел) — сатанинская и образ мыслей у меня сатанинский, а я сам — нечистый дух во плоти и в человеческом обличье, нечестивец, безбожник, заслуживающий примерного наказания. По моим грехам мне мало, чтоб меня при всем народе сожгли на костре, — этак я дешево отделаюсь. Человеколюбивый пыл этого истинного ревнителя благочестия идет дальше: он возражает против того, чтобы меня коснулось божье милосердие, он требует во что бы то ни стало, чтобы я был навеки проклят, и не сомневается, что так оно и будет.

Эта книжка была преподнесена Вашему величеству, и теперь Вы сами, государь, можете судить, сколь тягостно для меня подвергаться постоянным оскорблениям этих господ, какой урон нанесут мне во мнении общества подобные наговоры, если я буду вынужден их сносить, и сколь важно для меня отвести наконец от себя напраслину и доказать публике, что моя комедия менее всего похожа на то, за что ее выдают. Я не стану говорить Вашему величеству, что именно было бы мне желательно для обеления моей репутации и публичного удостоверения благонамеренности моей пьесы. Столь просвещенным монархам, как Вы, государь, не подсказывают, чего от них ждут: они, подобно богу, сами видят наши нужды и знают лучше нас, какие милости нам оказать. С меня довольно, что я вверяю себя Вашему величеству, и я почтительнейше приму все, что Вы соизволите по сему поводу повелеть.

Второе прошение, поданное королю в лагере перед городом Лиллем во Фландрии

Ваше величество!

Я решаюсь на большую дерзость, докучая великому монарху во время его победоносного похода, но в положении, в каком я очутился, где могу я, государь, найти покровительство, как не там, куда я обращаюсь? И у кого искать мне защиты от притесняющих меня власти и могущества{63}, как не у источника могущества и власти, как не у справедливого и непререкаемого законодателя, не у верховного судии и властелина?

Моей комедии, государь, было не суждено снискать благоволение Вашего величества. Ей не помогло то, что я поставил ее под заглавием Обманщик и нарядил ее героя в светское платье. Нужды нет, что он у меня носит длинные волосы, маленькую шляпу, широкий воротник, шпагу и камзол, обшитый кружевами, что я смягчил в комедии некоторые места и старательно вымарал всё, что, как мне казалось, могло бы дать достославным оригиналам рисуемого мною портрета малейший повод для придирок. Предосторожности не послужили ни к чему. Вся эта братия переполошилась — им было довольно простых догадок. Они нашли средства повлиять на умы тех, кто в любом другом случае не преминул бы во всеуслышание провозгласить, что не поддается никакому влиянию{64}. Как только моя комедия появилась на сцене, на нее обрушила громовой удар власть, к которой нельзя не питать уважение. При таких обстоятельствах, дабы самому спастись от грозы, мне не оставалось ничего иного, как сослаться на то, что Вашему величеству угодно было дозволить представление моей комедии и что я не считал нужным испрашивать дозволение у кого-либо другого, поскольку и запрет исходил только от Вашего величества.

Я не сомневаюсь, государь, что люди, изображенные в моей комедии, сумеют нажать изрядное количество пружин вокруг Вашего величества и, как им это уже не раз удавалось, привлекут на свою сторону истинно праведных людей, которых тем легче обмануть, что они судят о других по себе. А ведь те навострились в искусстве приукрашать подлинные свои намерения. Как бы ловко они ни притворялись, ими руководит отнюдь не ревность о божьей славе: это они доказали, глядя сквозь пальцы на иные комедии и допуская без малейших возражений их многократные публичные представления. Ведь там подвергались нападкам вера и благочестие, а это их мало трогает; моя комедия задевает и осмеивает их самих, и вот этого они снести не могут. Они никогда не простят мне, что я хочу выставить их лицемерие на всеобщее обозрение. Без сомнения, Вашему величеству будет доложено, что все возмущены моей комедией. Истина же, государь, заключается в том, что весь Париж был возмущен наложенным на нее запретом, что лица самых строгих взглядов нашли ее полезной и что все удивляются, как это особы, известные своей порядочностью, выказали такую снисходительность к людям, которые должны бы всюду вызывать отвращение и которые ничего общего не имеют с подлинным благочестием, о коем столько распространяются.

Я почтительно ожидаю решения, которое Ваше величество соблаговолит вынести по этому делу. Но не подлежит сомнению, государь, что если Тартюфы восторжествуют, то мне нечего и думать сочинять комедии впредь — это даст им основание усилить травлю, они станут придираться к самым невинным вещам, которые выйдут из-под моего пера.

Соблаговолите, Ваше величество, защитить меня от их ядовитой злобы, дабы я мог по завершении государем столь славного похода доставить ему отдых после побед на поле брани, устроить ему невинное развлечение после доблестных подвигов, повеселить монарха, заставляющего трепетать всю Европу.

Третье прошение, поданное королю

Ваше величество!

Один весьма почтенный врач{65}, у коего я имею честь лечиться, обещает мне — и готов засвидетельствовать свое обязательство у нотариуса, — что с его помощью я проживу еще тридцать лет, если только испрошу у Вашего величества некую для него милость. По поводу его обещания я ответил, что оно чрезмерно и что с меня будет вполне достаточно, если он обяжется не отправлять меня на тот свет до срока. Просимая им милость, государь, — должность настоятеля Вашей королевской капеллы в Венсенне, освободившаяся после смерти бывшего настоятеля.

Смею ли я обратиться к Вашему величеству еще и с этой просьбой в знаменательный день воскресения Тартюфа{66}, возвращенного к жизни Вашим соизволением? Благодаря первой из этих милостей я примирился со святошами, вторая примирила бы меня с врачами. Столько благодеяний зараз — это, разумеется, для меня слишком много, но, быть может, это не будет слишком много для Вашего величества, и я, преисполненный почтения и надежды, ожидаю ответа на мое прошение.

Действующие лица

Оргон.

Г-жа Пернель — его мать.

Эльмира — его жена.

Дамис — его сын.

Мариана — его дочь.

Валер — молодой человек, влюбленный в Мариану.

Клеант — брат Эльмиры.

Тартюф — святоша.

Дорина — горничная Марианы.

Г-н Лояль — судебный пристав.

Офицер.

Флипота — служанка г-жи Пернель.


Действие происходит в Париже, в доме Оргона.

Действие первое

Явление первое

Г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дамис, Дорина, Клеант, Флипота.


Г-жа Пернель

Флипота! Марш за мной!.. Уж пусть они тут сами…

Эльмира

Постойте, маменька! Нам не поспеть за вами.

Г-жа Пернель

Вам прежде бы меня уважить, не теперь.
Без ваших проводов найду я, где тут дверь.

Эльмира

О нет! Вас проводить велит нам чувство долга.
Но почему у нас вы были так недолго?

Г-жа Пернель

А потому, что мне весь этот дом постыл
И ваши дерзости сносить нет больше сил.
Меня не ставят в грош, перечат, что ни слово.
Поистине для них нет ничего святого!
Все спорят, все орут, почтенья нет ни в ком.
Да это не семья, а сумасшедший дом!

Дорина

Но…

Г-жа Пернель

Милая моя! Я замечала часто,
Что слишком ты дерзка и чересчур горласта.
Советов не прошу я у нахальных слуг.

Дамис

Однако…

Г-жа Пернель

Ты дурак, мой драгоценный внук,
А поумнеть пора — уж лет тебе немало.
Я сына своего сто раз предупреждала,
Что отпрыск у него — изрядный обормот,
С которым горюшка он досыта хлебнет.

Мариана

Но, бабушка…

Г-жа Пернель

Никак, промолвила словечко
Тихоня внученька? Смиренная овечка?
Ох, скромница! Боюсь, пословица о ней,
Что в тихом омуте полным-полно чертей.

Эльмира

Но, маменька…

Г-жа Пернель

Прошу, дражайшая невестка,
Не гневаться на то, что выскажусь я резко.
Была б у них сейчас родная мать в живых,
Учила б не тому она детей своих —
И эту дурочку, и этого балбеса.
Вы расточительны. Одеты, как принцесса.
Коль жены думают лишь о своих мужьях,
Им вовсе ни к чему рядиться в пух и прах.

Клеант

Сударыня!..

Г-жа Пернель

А, вы, ее милейший братец!
Ужели тот поток нелепиц и невнятиц,
Что вы дерзаете за мудрость выдавать,
Хотите на меня извергнуть вы опять?
На месте вашего почтеннейшего зятя
И сына моего, на споры слов не тратя,
Я перестала бы пускать вас на порог.
Я не хочу вам льстить. Правдивость не порок.

Дамис

Ваш господин Тартюф — ловкач, в том нет сомненья…

Г-жа Пернель

Он праведник! Его благие наставленья
Душеспасительны. Для всей семьи позор,
Что ты, молокосос, с ним затеваешь спор.

Дамис

А что же мне, молчать пред гостем тем незваным,
Который здесь, у нас, всевластным стал тираном?
Не сделай ничего, ни слова не скажи
Без позволения несносного ханжи!

Дорина

Послушать проповедь настырного святоши,
Так плохи будут все, лишь он один хороший.
С утра до вечера он поучает нас.

Г-жа Пернель

И он, конечно, прав. В грехе ваш дом погряз.
Вас этот человек ведет на путь спасенья,
И сын мой учит вас питать к нему почтенье.

Дамис

Никто мне не внушит, ни даже мой отец,
Что праведник Тартюф. Он попросту шельмец.
Стоять буду на том, пускай меня повесят!
Меня его слова, его ужимки бесят.
До крайней крайности претит мне этот гусь,
И я предчувствую, что с ним еще схвачусь.

Дорина

Нет, вы подумайте! Уж это ли не чудо?
Явился бог весть кто, неведомо откуда,
В отрепьях нищенских, едва не босиком,
И — нате вам, уже прибрал к рукам весь дом.
И до того дошло, что, вопреки рассудку,
Мы все теперь должны плясать под его дудку.

Г-жа Пернель

И лучше бы для вас не препираться с ним,
А жить, как учит он, по правилам святым.

Дорина

Святым? Пристало ль вам такое легковерье?
Да разве святость тут? Одно лишь лицемерье!

Г-жа Пернель

Что-что?

Дорина

Его слуга, Лоран, ему под стать,
Обоим ни на грош нельзя им доверять.

Г-жа Пернель

Мне до его слуги нет никакого дела,
Но за хозяина могу ручаться смело.
Нетрудно угадать, чем разозлил он вас:
Он говорит в глаза всю правду без прикрас.
Он, лютый враг греха и чистоты радетель,
Клеймит безнравственность и славит добродетель.

Дорина

Вот как? А почему нравоучитель сей
От дома нашего отвадил всех гостей?
Неужто их приезд столь неугоден богу,
Чтоб из-за этого бить каждый раз тревогу?
Мы все свои, и я вам истину скажу:
Он просто-напросто

(указывает на Эльмиру)

ревнует госпожу.

Г-жа Пернель

Уж ты не знаешь, что и выдумать от злости.
Но подозрительны все эти ваши гости
Не одному ему. Не столь большой секрет,
Что строй теснящихся под окнами карет
И вечно у крыльца толкущиеся слуги
Давно уже глаза мозолят всей округе.
Пусть эти сборища невинные. Но вы
Должны понять, что тут есть пища для молвы.

Клеант

А вам хотелось бы укрыться от злоречья?
Положим, болтовню пустую смог пресечь я,
Отрекшись для того от преданных друзей, —
Но разве жизнь тогда не стала бы грустней?
Да если б, вашему последовав совету,
Мы и отважились пойти на жертву эту,
Зловредным сплетникам заткнули б разве рты?
На свете нет лекарств противу клеветы.
Нам надо честно жить и презирать злословье,
А сплетники пускай болтают на здоровье.

Дорина

А кто про нас пустил зловредную молву?
Нетрудно угадать. Я вам их назову.
Нет больших мастеров по измышленьям скверным,
Чем Дафна со своим супругом благоверным.
Кто сам душой нечист — на кривотолки хват.
Такие что-нибудь услышат, подглядят,
С три короба приврут да и распустят слухи,
В минуту сделают они слона из мухи.
На что рассчитана их мерзкая возня?
Порядочных людей пороча и черня,
Они надеются, что будет им уютней:
Средь общей черноты не разглядеть их плутней,
А если не толкать молву на ложный след,
Придется за грешки самим держать ответ.

Г-жа Пернель

Не к месту, милая, разводишь ты рацеи.
Нет женщин на земле почтенней и святее
Оранты, а меж тем я слышала не раз —
Она решительно не одобряет вас.

Дорина

Высоконравственна и впрямь сия персона.
Но какова была она во время оно?
Ей старость помогла соблазны побороть.
Да, крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть.
Встарь, избалована вниманьем и успехом,
Привержена была она к мирским утехам.
Однако время шло. Угаснул блеск очей,
Ушли поклонники, и свет забыл о ней.
Тут, видя, что, увы, красы ее увяли,
Оранта сделалась поборницей морали.
У нас таких особ немалое число:
Терять поклонников кокеткам тяжело,
И чтобы вновь привлечь внимание, с годами
Они становятся завзятыми ханжами.
Их страсть — судить людей. И как суров их суд!
Нет, милосердия они не признают.
На совести чужой выискивают пятна,
Но не из добрых чувств — из зависти, понятно.
Злит этих праведниц: зачем доступны нам
Те радости, что им уже не по зубам?

Г-жа Пернель

(Эльмире)

Так-так… Сударыня! К моим речам вы глухи,
Предпочитаете вы басни в этом духе,
Зато ей, пустельге, тут слава и почет.
Но выскажу кой-что и я вам. Мой черед.
Мой сын был мудр, когда, по наущенью свыше,
Благочестивцу дал приют под этой крышей.
Вам послан праведник, дабы извлечь из тьмы
И к истине вернуть заблудшие умы.
Спасительны его святые поученья,
А то, что он клеймит, достойно осужденья.
Приемы да балы, и песенки, и смех,
И шутки вольные, и танцы — это грех,
Служенье сатане. Хм… «Дружеские встречи»!
Там произносятся кощунственные речи,
Достойнейших особ там судят вкривь и вкось,
Такую говорят бессмыслицу — хоть брось!
Глупцы блаженствуют, но у людей разумных
Мутится в голове от этих сборищ шумных:
Крик, споры, суета — все из-за пустяков.
Там, как сказал один ученый богослов,
Стол-по-вторение: такие ж были крики,
Когда язычники, смешав свои языки,
Решили сообща разрушить Вавилон.

Клеант смеется.

Вам, сударь, кажется, что мой рассказ смешон?
Досель меня никто не причислял к шутихам.

(Эльмире.)

Ну что ж, невестушка, не поминайте лихом.
Теперь я знаю вас и вдоль и поперек,
Не скоро я опять ступлю на ваш порог.

(Дает оплеуху Флипоте.)

Тебя считать ворон я нанимала, что ли?
Скажи пожалуйста, какой набрались воли!
Я покажу тебе! Ступай за мною, дрянь!

Г-жа Пернель, Флипота, Эльмира, Мариана и Дамис уходят.

Явление второе

Клеант, Дорина.

Клеант

А я останусь здесь. Мне надоела брань
Старухи этой…

Дорина

Тсс!.. Ну, сударь, повезло вам!
Услышала б она, каким ужасным словом
Назвали вы ее… Старуха? Никогда!
Она до тыщи лет все будет молода.

Клеант

Из-за безделицы, а как раскипятилась!
Смотрите, до чего Тартюф попал к ней в милость!

Дорина

К ней? А к хозяину? С ним свидитесь, тогда
Понятно будет вам, в ком главная беда.
Во время наших смут{67} ум проявил он здравый,
Стоял за короля. А нынче — боже правый!
Со дня, когда Тартюф пожаловал в наш дом,
Хозяин не в себе, помешан он на нем.
Поверьте, носится он с этим пустосвятом,
Как курица с яйцом. Его зовет он братом,
И братца любит он — на грош вам не прилгну —
Сильней в сто раз, чем мать, дочь, сына и жену.
Его наперсником стал этот проходимец.
Такими окружен заботами любимец,
Каких любимая желать бы не могла.
За трапезой всегда он во главе стола;
Он ест за шестерых, а мой хозяин тает
И лучшие куски к нему пододвигает.
Тартюф рыгнет, а он: «Во здравье, милый брат!»
Тартюф — его кумир. Всеведущ он и свят.
Что он ни натворит — он «совершил деянье»,
Что ни сморозит он — «изрек он прорицанье».
Ну а Тартюф хитер, и просто мастерски
Оргону нашему втирает он очки.
Нас всех зажал в кулак пройдоха этот лживый,
Он сделал ханжество источником наживы.
Да не один Тартюф — его прохвост лакей
И то повадился учить меня, ей-ей:
Сует повсюду нос — ну чуть не под подушки —
И ополчается на ленты и на мушки.
Увидел в псалтыре платочек кружевной,
Так разорвал в клочки, — вот пакостник какой!
И обвинил меня в кощунстве безобразном:
Святыню, мол, грязню я дьявольским соблазном.

Явление третье

Те же, Эльмира, Мариана, Дамис.

Эльмира

Вы с нами не пошли за ней, и благо вам:
Здесь было горячо, а что творилось там!..
Но прибыл мой супруг. Мать, к счастью, он не встретил.
Пройду к себе, пока меня он не заметил,
И буду ждать его.

Клеант

А я тут подожду.
С ним поздороваюсь и тотчас же уйду.

Эльмира и Мариана уходят.

Явление четвертое

Клеант, Дорина, Дамис.

Дамис

(Клеанту)

Поговорите с ним о свадьбе Марианы.
Боюсь, не по нутру Тартюфу наши планы:
Уж, верно, неспроста так медлит мой отец.
А речь — о счастии для четырех сердец:
Коль будет отдана моя сестра Валеру,
То за его сестру я, по его примеру,
Посватаюсь…

Дорина

Идет!..

(Дамису.)

Вам лучше помолчать.

Дамис уходит.

Явление пятое

Клеант, Дорина, Оргон.

Оргон

А, шурин, здравствуйте!

Клеант

С приездом, милый зять!
Сейчас приятного, поди, в деревне мало?

Оргон

Дорина!..

(Клеанту.)

Милый брат! Позвольте мне сначала
Порасспросить, что здесь случилось без меня.
Ведь был в отсутствии я, шутка ли, два дня!

(Дорине.)

Дорина! Расскажи о новостях мне вкратце.
Что вы тут делали? Здоровы ль домочадцы?

Дорина

Да вот у госпожи позавчерашний день
Вдруг приключился жар и страшная мигрень.

Оргон

А как Тартюф?

Дорина

Тартюф? По милости господней
Еще стал здоровей, румяней и дородней.

Оргон

Бедняга!

Дорина

Так у ней болела голова,
Что госпожа была под вечер чуть жива.
Хоть вышла к ужину, но вовсе есть не стала.

Оргон

А как Тартюф?

Дорина

Тартюф? Наелся до отвала.
С благоговением окинув взором стол,
Двух жареных цыплят и окорок уплел.

Оргон

Бедняга!

Дорина

Госпожа страдала все жесточе
И не сомкнула глаз в течение всей ночи:
То жар ее томит, а то озноб трясет.
И я с ней маялась всю ночку напролет.

Оргон

А как Тартюф?

Дорина

Тартюф? С трудом прикончив ужин,
Решил он, что покой его утробе нужен.
От всяческих земных тревог себя храня,
В постели пуховой храпел до бела дня.

Оргон

Бедняга!

Дорина

Госпожа, вняв общим настояньям,
Позволила лечить себя кровопусканьем,
И бодрость прежняя к ней возвратилась вновь.

Оргон

А как Тартюф?

Дорина

Тартюф? Когда пускали кровь
(Ей, сударь, не ему), не двинул даже бровью.
 Желая возместить ущерб ее здоровью,
За завтраком хватил винца — стаканов пять.

Оргон

Бедняга!

Дорина

И теперь тут снова тишь да гладь…
Но вашей поспешу я доложить супруге,
Как огорчила вас весть о ее недуге.

(Уходит.)

Явление шестое

Клеант, Оргон.

Клеант

Она же вам в лицо смеялась, милый брат!
И пусть мои слова вас даже прогневят,
Но с вами все-таки лукавить я не буду:
Нельзя не осудить столь странную причуду.
Как этот человек забрал над вами власть?
И можно ль под его влиянье так подпасть,
Чтобы забыть про всех? Я понимал, когда вы
Кров дали бедняку, но…

Оргон

Шурин! Вы не правы.
Ведь вы его еще не знаете совсем.

Клеант

Не знаю? Может быть. Но видел. А меж тем
В подобных случаях я доверяюсь глазу.

Оргон

Лишь познакомитесь получше с ним — и сразу
Его приверженцем вы станете навек.
Вот человек! Он… Он… Ну, словом, че-ло-век!
Я счастлив! Мне внушил глагол его могучий,
Что мир является большой навозной кучей.
Сколь утешительна мне эта мысль, мой брат!
Ведь если наша жизнь — лишь гноище и смрад,
То можно ль дорожить хоть чем-нибудь на свете?
Теперь пускай умрут и мать моя, и дети,
Пускай похороню и брата и жену —
Уж я, поверьте мне, и глазом не моргну.

Клеант

Да… Это чувство впрямь на редкость человечно.

Оргон

Я повстречался с ним — и возлюбил навечно…
Он в церкви каждый день молился близ меня,
В порыве набожном колени преклоня.
Он привлекал к себе всеобщее вниманье:
То излетали вдруг из уст его стенанья,
То руки к небесам он воздымал в слезах,
А то подолгу ниц лежал, лобзая прах;
Когда ж я выходил, бежал он по проходу,
Чтобы в притворе мне подать святую воду.
Я выспросил его слугу (ему во всем
Хозяин — образец); он мне признался в том,
Что бедствуют они: нет средств на пропитанье.
Тартюфу предложил я вспомоществованье,
Однако он пенял на щедрость лепт моих:
Не стоит, дескать, он благодеяний сих;
И, в скромности своей довольствуясь немногим,
Излишек отдавал он сирым и убогим.
Вняв небесам, приют я предложил ему,
И счастье с той поры царит в моем дому.
Тартюф во все дела со мной вникает вместе,
Стоит на страже он моей семейной чести:
Ревнивей он, чем я. Чуть кто к моей жене
С любезностями — он тотчас доносит мне.
Как добродетелен! Какого полн смиренья!
Себе же самому вменяет в преступленье
Ничтожнейший пустяк, безделку, чепуху.
Вот — за молитвою поймал на днях блоху,
Так небу приносил потом он покаянье,
Что раздавил ее без чувства состраданья{68}.

Клеант

Как вам не совестно? Что за галиматья?
Вы, верно, шутите? Ушам не верю я.
Так может поступать лишь плут или безумец.

Оргон

Опасные слова. Вы, шурин, вольнодумец.
Вы вольномыслием давно заражены.
Я вам твердил сто раз, понять бы вы должны,
Куда вас приведет столь скверная дорога.

Клеант

Все вам подобные — а их, к несчастью, много —
Поют на этот лад. Вы слепы, и у вас
Одно желание: чтоб все лишились глаз.
И потому вам страх внушает каждый зрячий,
Который думает и чувствует иначе, —
Он вольнодумец, враг! Кто дал отпор ханже,
Тот виноват у вас в кощунстве, в мятеже.
Но я вас не боюсь, кривить душой не стану,
Я предан истине и не слуга обману.
Лжеправедники есть, как есть лжехрабрецы.
Бахвальством не грешат отважные бойцы,
А праведники, те, что подают пример нам,
Не занимаются кривляньем лицемерным.
Ужели ж разницы для вас нет никакой
Меж верой истинной и верой показной?
Как не сумели вы быль отделить от сказки?
Как не смогли лица вы отличить от маски?
Как вы не поняли, где топь, где твердый путь?
Где вымысел, где явь? Где видимость, где суть?
Как правду спутали вы с кривдою отпетой?
Червонец подлинный с фальшивою монетой?
Да, в большинстве своем мы, люди, чудаки
И действуем своей природе вопреки.
Зачем мы разуму дать не желаем веры?
И почему нигде, ни в чем у нас нет меры?
Порой наш замысел прекрасен и велик,
Но начинаем мы рубить сплеча — и вмиг
Переусердствуем и добрую основу
Испортим, извратим… Но это так я, к слову.

Оргон

Уж где тягаться нам с философом таким!
Во всем вы сведущи. Ваш суд непогрешим.
Вы — кладезь мудрости. Пророк. В сравненье с вами
Все прочие должны считаться дураками.

Клеант

Не кладезь мудрости{69} я, сударь, не пророк,
Я вовсе не хочу вам преподать урок —
Не столь уж я учен для этого занятья, —
Но ложь от истины умею отличать я.
Из добродетелей всего я больше чту
Высоких помыслов святую чистоту,
II благороднее не знаю я примера,
Чем люди, в чьих сердцах горит живая вера.
И нет поэтому на свете ничего
Противнее, чем ложь, притворство, ханжество.
Не стыдно ли, когда святоши площадные,
Бездушные лжецы, продажные витии,
В одежды святости кощунственно рядясь,
Все, что нам дорого, все втаптывают в грязь;
Когда стяжатели в соперничестве яром
Торгуют совестью, как мелочным товаром,
И, закатив глаза, принявши постный вид,
Смекают, кто и чем за то их наградит;
Когда они спешат стезею благочестья
Туда, где видятся им деньги и поместья;
Когда, крича о том, что жить грешно в миру,
Они стараются пробиться ко двору;
Когда клеветники без совести, без чести,
Личиной благостной скрывая жажду мести,
Дабы верней сгубить того, кто им не мил,
Вопят, что он бунтарь противу высших сил?
И оттого для нас они опасней вдвое,
Что приспособили меч веры для разбоя,
С молитвою вершат преступные дела,
И стало в их руках добро орудьем зла.
Таких притворщиков немало в наше время.
Однако отличить нетрудно это племя
От праведных людей. А праведники есть.
И мог бы я легко примеры вам привесть:
Хоть Аристона взять, Оронта, Периандра,
Прибавим к ним еще Альсида и Клитандра, —
Кто может упрекнуть их в чем-нибудь дурном?
Но не звонят они по городу о том,
Что только их, мол, жизнь свята и безупречна.
Нет, добродетель их терпима, человечна,
И ближних осуждать почли б они за стыд,
Ведь осуждающий гордынею грешит.
Они творят добро без показного рвенья,
Чуждаясь пышных фраз и самовосхваленья.
У них спесивое злословье не в чести:
Им в людях радостно хорошее найти.
Интриги не плетут, не роют ближним ямы,
Их помыслы чисты, а их сужденья прямы.
Питают ненависть они, замечу вам,
Не к бедным грешникам, но лишь к самим грехам.
Им не придет на ум усердствовать сверх меры
И ревностней небес стоять на страже веры.
Вот люди! Вот с кого брать надобно пример.
Боюсь, что ваш Тартюф сшит на иной манер
И праведность его — пустое лицемерье.
Не слишком ли легко вошел он к вам в доверье?
Вас обманул его благочестивый вид?
Не все то золото, поверьте, что блестит,

Оргон

Вы все сказали?

Клеант

Да.

Оргон

(направляясь к выходу)

Тогда — слуга покорный.

Клеант

Постойте же! Предмет оставим этот спорный.
Сейчас я о другом. Я слышал, милый зять,
Что за Валера дочь хотели вы отдать.

Оргон

Да.

Клеант

Вы назначили ему день свадьбы, или…

Оргон

Назначил.

Клеант

Почему ж вы свадьбу отложили?

Оргон

Да так…

Клеант

У вас другой есть план, любезный брат?

Оргон

Гм!.. Гм!..

Клеант

Намерены вы слово взять назад?

Оргон

Не то, чтобы назад…

Клеант

Как будто нет для брака
Препятствий никаких?

Оргон

Да как сказать…

Клеант

Однако
Вы уклоняетесь. Валер меня просил…

Оргон

Просил? Я очень рад.

Клеант

Он мил вам иль не мил?
Что мне сказать, когда придет он за ответом?

Оргон

Что пожелаете.

Клеант

Я должен знать при этом,
Как вы поступите.

Оргон

Мне небо даст совет.

Клеант

Вы слово сдержите? Ответьте: да иль нет?

Оргон

Прощайте!

(Уходит.)

Клеант

Ох, боюсь, что этот брак — химера!

Мне надо сей же час предупредить Валера.




"Тартюф, или Обманщик"

Действие второе

Явление первое

Оргон, Мариана.

Оргон

Дитя мое!

Мариана

Отец?

Оргон

Необходимо нам
Потолковать вдвоем.

(Заглядывает в соседнюю комнату.)

Мариана

Что ищете вы там?

Оргон

Хочу увериться, что посторонних нету:
Поговорить с тобой мне нужно по секрету…
Нет никого… Итак, до нынешнего дня
Всегда безропотно ты слушалась меня.
В своей отеческой любви границ не зная,
О благе о твоем заботился всегда я.

Мариана

Мне всех дороже благ отцовская любовь.

Оргон

Отлично сказано. Лишь мне не прекословь —
Навеки сохранишь мое благоволенье.

Мариана

Об этом лишь, отец, мечтаю каждый день я.

Оргон

Так-так… А по душе тебе наш гость, Тартюф?

Мариана

Мне? По душе?

Оргон

Свой долг дочерний вспомянув,
Подумай и ответь правдиво и свободно.

Мариана

Не знаю, батюшка. Как будет вам угодно.

Явление второе

Те же и Дорина (входит неслышно и становится позади Оргона).

Оргон

Прекрасные слова. Итак, мое дитя,
Образчик совершенств в Тартюфе обретя,
Его вознаградить должны мы по заслугам:
Его полюбишь ты и назовешь супругом.
А?

Мариана

А?

Oргон

Что значит «а»?

Мариана

Как это?

Оргон

Ты о чем?

Мариана

Ведь я ослышалась?

Оргон

Что?

Мариана

Это вы о ком?
Кого вознаградить должны мы по заслугам?
Кого я полюблю и назову супругом?

Оргон

Тартюфа.

Мариана

Но его я вовсе не люблю.

Оргон

Полюбишь, дочь моя, раз я тебе велю.

Мариана

Но, батюшка…

Оргон

На спор мы только время тратим.
Женившись на тебе, Тартюф мне станет зятем,
Мы породнимся с ним. Знай: это мой приказ.
И по твоим глазам сужу я…

(Оборачивается и замечает Дорину.)

Вот те раз!
Подслушивать? Ну-ну! Я вижу, любопытство
Способно довести вас, женщин, до бесстыдства

Дорина

Соседки-кумушки пророчат этот брак,
Да только, сударь, мне не верится никак.
Кто это выдумал и распустил по свету,
Ума не приложу. Привлечь бы их к ответу

Оргон

Не веришь, стало быть, ты этому?

Дорина

Ничуть,
Хотя б изволили вы даже присягнуть.

Оргон

Дай срок, уж я тебя уверю, баламутку!

Дорина

Да-да, как бы не так! Вот отмочили шутку

Оргон

Эй! На ветер слова бросать я не привык.

Дорина

Да ну?

Оргон

(Мариане)

Я не шучу.

Дорина

(Мариане)

Ваш папенька шутник.
Не верьте ничему — он это вам в забаву.

Оргон

Кому я говорю?

Дорина

Придумано на славу,
Да нас не проведешь…

Оргон

Ох, я тебе сейчас!..

Дорина

Да верю, верю я… Вот не ждала от вас!
Мужчина вы в летах — скажу вам не в обиду, —
С почтенной бородой, такой разумник с виду,
И вдруг… Я не пойму, как вам на ум взбрело…

Оргон

Не стоит, милая, употреблять во зло
Мое терпение. Ты слишком обнаглела.

Дорина

Давайте, не сердясь, обсудим это дело.
Хотите свадебкой вы насмешить людей?
Зачем она ему? На что сдался он ей?
Жениться ни к чему столь рьяным богомолам,
Им нету времени возжаться с женским полом.
А вы? Ох, как бы тут расчет вас не подвел,
Ведь сами знаете, что гол он как сокол.
К чему же вам такой зятек?

Оргон

Молчи, Дорина!
Он неимущ, и в том еще одна причина,
Чтоб уважать его. Богатство что? Тщета.
И нищета его — благая нищета.
О достоянии печется он нетленном,
А потому, забыв о достоянье бренном,
Поместий он своих и не сберег. Так вот,
Я поддержу его, он вотчины вернет,
От них мы вправе ждать немалого дохода.
К тому ж он дворянин стариннейшего рода.

Дорина

Он самолично вам хвалил свой древний род?
Благочестивцам-то тщеславие нейдет.
Тот, кто за суету поносит мир греховный,
Но должен хвастаться своею родословной,
И кто живет постясь и вознося мольбы
Не должен поминать дворянские гербы.
Гордыня — смертный грех… Но что это? Вы в гневе?
Не буду. Помолчу о родословном древе.
Займемся им самим. Ужели не смущен
Ваш взор? Представьте их вдвоем: она — и он!
Обдумали ли вы последствия их брака?
В подобных случаях, увы, бывает всяко:
Коль девушку ведут неволей под венец,
Тут добродетели нередко и конец.
Ведь может быть супруг за честь свою спокоен
Лишь при условии, что сам любви достоин.
И если у мужей растет кой-что на лбу,
Пускай винят себя — не жен и не судьбу.
Уж ежели тебе жених попался скверный,
То, как ты ни крепись, женой не будешь верной.
О том подумали вы, сударь, или нет?
Пред небом только вам за все держать ответ.
Иль вам не боязно взять грех на совесть вашу?
С пути собьется дочь, а обвинят папашу.

Оргон

Я вижу, милая, ты мне даешь урок?

Дорина

Неплохо бы, чтоб он пошел вам, сударь, впрок.

Оргон

(Мариане)

Ты эту чушь, дитя, не принимай на веру.
Доверься мне, отцу. Я слово дал Валеру,
Но слышал стороной: игрок как будто он
И вольномыслием к тому же заражен.
Увы, не частый гость Валер в господнем храме.

Дорина

А нужно, чтобы он юлил там перед вами
С молитвой напоказ, как новый ваш жених?

Оргон

Довольно! Не прошу советов я твоих.

(Мариане.)

А мой избранник чужд забавам легковесным,
Всегда в общении он с промыслом небесным,
И это поважней всей прелести земной.
Тебя, как станете вы мужем и женой,
Лелеять будет он, что голубок голубку.
Чего ни пожелай, пойдет он на уступку,
Вовек тебе не даст он повода для слез,
А ты…

Дорина

Она ему наставит мигом… нос.

Оргон

В уме ты?

Дорина

У него такая, сударь, внешность,
Что в грех она, ей-ей, введет саму безгрешность.
На что уж ваша дочь смиренна и тиха,
А замужем за ним не избежит греха.

Оргон

Не прерывай меня. Мне это надоело.
Я с дочкой говорю. Тебе какое дело?

Дорина

Стараюсь ради вас.

Оргон

Ну что ж, я твой должник.
Но об одном прошу: попридержи язык.

Дорина

Я слишком вас люблю, и никакая сила…

Оргон

Да не желаю я, чтоб ты меня любила!

Дорина

А я люблю! Люблю! Хотя бы вам назло,

Оргон

Вот как?

Дорина

И до того на сердце тяжело —
Ведь скоро станете вы притчей во языцех.

Оргон

Уймись!

Дорина

Уж лучше бы оставить дочь в девицах.

Оргон

Ехидна! Кончишь ли ты изливать свой яд?

Дорина

Вы злитесь? Ай-ай-ай! Ведь гнев приводит в ад!

Оргон

Уж добрый час она мне голову морочит.
От этих глупостей вся желчь во мне клокочет.
Ну помолчи, прошу покорнейше тебя!

Дорина

Молчу. Но не могу не думать про себя…

Оргон

Пожалуйста. Но вслух не смей. Ни звука, или…

(Мариане.)

Так вот, дитя мое, мы, значит, порешили.

Дорина

(в сторону)

И рта нельзя раскрыть! Как каменная стой!

Оргон

(Мариане)

Доверься мне. Тартюф не блещет красотой,
Но все ж его лицо…

Дорина

(в сторону)

Сказать точнее — рыло…

Оргон

…приятно, и когда б ты даже не ценила
Его души…

Дорина

Души? Да он…

Оргон оборачивается и слушает Дорину, меряя ее взглядом и скрестив руки на груди.

Я говорю:
Меня б не повели насильно к алтарю,
А если б вышло так, то — я ведь не трусиха —
Назавтра бы мой муж узнал, почем фунт лиха.

Оргон

Так для тебя мои приказы — звук пустой?

Дорина

Не с вами говорю.

Оргон

А с кем?

Дорина

Сама с собой.

Оргон

Так, значит, милая, к моим словам вы глухи?

(В сторону.)

Придется, кажется, прибегнуть к оплеухе.

(Собирается дать Дорине пощечину и, говоря с Марианой, смотрит на Дорину, но та стоит молча.)

Решение отца… одобришь ты, мой друг…
Я взвесил тщательно… Твой будущий супруг…

(Дорине.)

Ну, что же ты молчишь?

Дорина

Я высказала все вам.

Оргон

Дополнишь, может быть?

Дорина

Нет, ни единым словом.

Оргон

А все-таки?

Дорина

Нет-нет! Рехнулась, что ли, я!

Оргон

(Мариане.)

Итак, мой замысел ты знаешь, дочь моя.
Покорствуя отцу, пойдешь ты к аналою…

Дорина

(отбегая)

Такого жениха поганой бы метлою!

Оргон

(хочет дать ей пощечину, но промахивается)

Твоя служанка, дочь, не женщина, чума.
Она, того гляди, сведет меня с ума.
Беседовать с тобой я более не в силах:
Кружится голова, и кровь клокочет в жилах.
Перечит мне во всем! Все делает назло!..
Пройдусь, чтобы чуть-чуть от сердца отлегло.

(Уходит.)

Явление третье

Мариана, Дорина.

Дорина

А наша скромница воды, знать, в рот набрала?
Я за нее борюсь, а ей и горя мало.
Услышать о чудном намеренье отца
И не найти в свою защиту ни словца?

Мариана

Не властен ли отец над дочерью своею?

Дорина

Вам надо было бы отвергнуть всю затею.

Мариана

Но как?

Дорина

Должны были папаше вы сказать,
Что худо, ежели противен тестю зять,
Но если муж жене противен — вдвое хуже.
Идти-то замуж вам, вам и судить о муже,
И, коль Тартюф так мил почтенному отцу,
Пусть с этим женихом он сам идет к венцу.

Мариана

Отцу мы никогда ни в чем не возражаем.
Любой его приказ в семье непререкаем.

Дорина

Отец, когда Валер предпринял сватовство,
Согласье дал ему. Вы любите его?

Мариана

Ты смеешь спрашивать? Ах, как ты бессердечна!
Валера одного любить я буду вечно,
И это от меня ты слышала сто раз.
С чего бы жар любви в душе моей угас?

Дорина

Я слышала слова. Но, может быть, на деле
К Валеру вы уже порядком охладели?

Мариана

О нет! Мои слова и чувства — заодно,
И сомневаться в них жестоко и грешно.

Дорина

Короче говоря, вы любите Валера?

Мариана

Всем сердцем.

Дорина

И у вас есть во взаимность вера?

Мариана

Да!

Дорина

И у любящих заботы нет иной,
Как только поскорей стать мужем и женой?

Мариана

Да.

Дорина

А коль замысел отцовский станет былью?

Мариана

О! Я скорей умру, чем подчинюсь насилью!

Дорина

Умрете? Правильно! Какой простой исход!
Помрешь — и кончено: ни горя, ни забот.
Тут все начнут жалеть, оплакивать все станут…
Тьфу! Вас послушаешь — так, право, уши вянут.

Мариана

Ты все стараешься обидеть и кольнуть,
Но не сочувствуешь чужой беде ничуть.

Дорина

Кому сочувствовать должна я? Уж не вам ли?
Ну нет, сударыня: мне не по вкусу мямли.

Мариана

Ты знаешь, что робка с рожденья я была.

Дорина

Кто любит — должен тот быть твердым, как скала.

Мариана

Поверь: моей любви, Дорина, нет предела,
Но убеждать отца — мое ли это дело?
Пускай Валер…

Дорина

Валер? Папаша-сумасброд,
Влюбившийся в ханжу, помолвку вашу рвет,
Он унижает вас, судьбу калечит вашу,
А вы: «Пускай Валер расхлебывает кашу».

Мариана

Как возражать отцу? Ведь, пререкаясь с ним,
Я этим выкажу, как мной Валер любим,
А чувства обнажать нам не велит обычай.
Забыть дочерний долг? Забыть свой стыд девичий?
Ты хочешь выставить на суд людской молвы…

Дорина

Да вовсе ничего я не хочу. А вы?
Чего хотите вы? Сказали бы уж честно,
Что хочется вам стать мадам Тартюф. Прелестно!
Ну что ж, пожалуйста, у всякого свой вкус.
Зачем вам отвергать столь выгодный союз?
Не лестно ли связать судьбу с таким мужчиной
И стать Тартюфовой законной половиной?
Ах, господин Тартюф! Он чересчур хорош,
Чтоб им пренебрегать. За ним не пропадешь.
Всем взял: и праведник, и крови благородной,
Немного лопоух, но свежий и дородный.
Какой приятный смех, какой открытый взгляд!
Я поздравляю вас: не муженек, а клад.

Мариана

О боже!

Дорина

А уж как супруга будет рада
По завершении венчального обряда!

Мариана

О нет, не продолжай! Прошу тебя, молчи!
Но как мне избежать несчастья? Научи!
Готова я на все, не буду я бояться…

Дорина

Нет, что вы! Дочь должна отцу повиноваться,
Пускай бы хоть козла в зятья он захотел.
На что вы плачетесь? Завиден ваш удел.
Вы обвенчаетесь, и сразу новобрачный
Супругу повезет в свой городок невзрачный.
И каждый третий там ему иль брат, иль сват, —
Всех надо ублажить. Визиты предстоят
Вам к сливкам общества. Судейша с важной миной
На табурет складной укажет вам в гостиной{70}.
А уж веселье-то! Раз в год там карнавал,
И, может статься, вдруг вас пригласят на бал
С оркестром музыки из двух губных гармошек
При дюжине свечей или десятке плошек.
А может, случаем заедет в эту глушь
Бродячий фокусник, и разрешит вам муж…

Мариана

О нет!.. Спаси меня от доли горькой этой!

Дорина

Кто? Я? Служанка?

Мариана

Ах, Дорина, посоветуй!

Дорина

Вам в наказание оставим все как есть.

Мариана

Ах, душенька!..

Дорина

Нет-нет!

Мариана

Но жизнь моя и честь…

Дорина

Завидным муженьком вы насладитесь вволю.

Мариана

Я вверилась тебе. Позволь же…

Дорина

Не позволю.
Вы обтартюфитесь от головы до ног.

Мариана

Ну что же, если так твой приговор жесток,
Придется мне самой искать себе спасенья;
Мое отчаянье подскажет мне решенье.

(Хочет уйти.)

Дорина

Постойте же! Куда? Я больше не сержусь.
Не брошу вас в беде. Не верите? Клянусь.

Мариана

Нет, чем подвергнуться такой ужасной муке,
Уж лучше на себя мне наложить бы руки.

Дорина

Да что вы! Полноте! Не убивайтесь зря.
Надеюсь твердо я, по правде говоря,
Что, действуя с умом… Но вот и ваш желанный.

Явление четвертое

Те же и Валер.

Валер

Сударыня! Сражен я новостью нежданной.

Мариана

Какой же?

Валер

Говорят, что скоро под венец
Вас поведет Тартюф.

Мариана

Так хочет мой отец.

Валер

Ах, вот как! Ваш отец?

Мариана

Он мне сейчас поведал
О новом замысле — и возражать мне не дал.

Валер

Он говорил всерьез?

Мариана

Всерьез, да еще как!
И согласиться мне велел на этот брак.

Валер

На что ж решились вы? Выть дочерью послушной?

Мариана

Не знаю.

Валер

Я хвалю ответ столь прямодушный.
Так вы не знаете, сударыня?

Мариана

Нет.

Валер

Нет?

Мариана

Надеюсь я, что вы дадите мне совет.

Валер

Совет? Пожалуйста. Примите предложенье.

Мариана

Вы думаете?

Валер

Да.

Мариана

Взаправду?

Валер

Без сомненья.
Завидной партией пренебрегать к чему?

Мариана

Так вот какой совет? Что ж, я его приму.

Валер

И, вижу, примете, не ощутив печали.

Мариана

Да, так же, как его вы с легкостью мне дали.

Валер

Хотел, сударыня, советом угодить.

Мариана

А я его приму, чтоб вас не огорчить.

Дорина

(отходит в глубину сцены)

Посмотрим, скоро ли куражиться устанут.

Валер

Так вот она, любовь! О, как я был обманут!
Коварная!

Мариана

Кто? Я? Вас не пойму никак.
Советуете вы, чтоб я вступила в брак,
Предложенный отцом. Ужели я коварна?
Я просто за совет весьма вам благодарна.

Валер

Итак, сударыня, по-видимому, вам
Угодно утверждать, что виноват я сам?
Найти пустой предлог, придраться — и готово:
Есть оправдание для нарушенья слова.

Мариана

Вот именно.

Валер

Теперь я ощутил вполне:
В вас истинной любви и не было ко мне.

Мариана

Что делать! Вы вольны в своих предположеньях.

Валер

О да! Я не привык просить об одолженьях.
Не мните, что меня печалит ваш отказ:
Свяжу свою судьбу — и даже раньше вас —
С другой, которая не бросит, не изменит.

Мариана

И по достоинству, конечно, вас оценит.

Валер

Мои достоинства не так уж велики,
II все ж не оттолкнет она моей руки
И сердца моего не оскорбит. Я верю —
Меня вознаградят сторицей за потерю.

Мариана

Потеря столь мала! Подумаешь, беда!
О, вы утешитесь без всякого труда!

Валер

Надеюсь. Если ж нет, не покажу и виду.
Коль нанесли тебе сердечную обиду,
Плати забвением — так гордость нам велит;
Не можешь позабыть — тогда хоть сделай вид,
Не унижай себя. Нет, не могу постичь я,
Как можно нежностью платить за безразличье.

Мариана

Да, образ мыслей ваш поистине высок.

Валер

Надеюсь, сказано мне это не в упрек?
Иль полагали вы, свое нарушив слово,
Меня с холодностью меняя на другого,
Что я своей любви у вас не отниму,
Останусь верен вам? Что больше никому
Не вверю сердце я, отвергнутое вами?

Мариана

Я полагаю, вы вполне достойной даме
Его предложите. По мне, так хоть сейчас.

Валер

Вас это радует?

Мариана

Могу заверить вас.

Валер

Устал, сударыня, я слушать оскорбленья.
Исполнить ваш совет иду без промедленья.

(Направляется к выходу.)

Мариана

Прекрасно.

Валер

(возвращается)

Помните: на этот крайний шаг
Меня толкнули вы. Ведь так?

Мариана

Пусть будет так.

Валер

И пагубный пример мне подали вы сами.

Мариана

Я? Пагубный пример? Пусть будет так, бог с вами.

Валер

(направляется к выходу)

Итак, я поспешу исполнить ваш приказ,

Мариана

Чудесно.

Валер

(возвращается)

Ухожу. Навеки.

Мариана

В добрый час.

Валер

(направляется к выходу и на пороге оборачивается)

А?

Мариана

Что вы?

Валер

(возвращается)

Вы меня как будто бы позвали?

Мариана

Нет, вам послышалось.

Валер

Итак, вы пожелали,
Чтоб я покинул вас. Прощайте навсегда!..

(Медленно направляется к выходу.)

Мариана

Прощайте!

Дорина

Боже мой, какая ерунда!
И вам не совестно?

(Валеру.)

Стыдитесь! Вы мужчина,
А хуже девочки.

(Удерживает его за руку.)

Валер

(делает вид, что сопротивляется)

Чего тебе, Дорина?

Дорина

Вернитесь-ка!

Валер

Нет-нет. Мне велено уйти.

Дорина

Вернитесь, говорю!

Валер

Так суждено. Пусти!

Дорина

Утихомирьтесь!.. Ну! Пожалуйте обратно.

Мариана

(в сторону)

Мое присутствие ему так неприятно,
Что лучше я уйду.

Дорина

(оставляет Валера и бросается за Марианой)

Ну вот, теперь она!
Куда же вы?

Мариана

Оставь, Дорина!

Дорина

Вот те на!

Мариана

Нет-нет, оставь! Твои старания напрасны.

Валер

(в сторону)

Противен ей мой вид, и должен я, злосчастный,
Исчезнуть с глаз ее.

Дорина

(оставляет Мариану и бросается за Валером)

Ох! Сущая беда!
Довольно глупостей!

(Берет Валера и Мариану за руки.)

Пожалуйте сюда.

Валер

(Дорине)

К чему это?

Мариана

(Дорине)

Зачем?

Дорина

Хочу вас помирить я,
А после сообща обсудим мы событья.

(Валеру.)

Не стыдно, сударь, вам? Вы что, сошли с ума?
Какой мололи вздор!

Валер

Но ведь она сама…

Дорина

(Мариане)

А вы, сударыня? Ну просто уши вяли!

Как можно! Ай-ай-ай!

Мариана

Но ведь он сам вначале…

Дорина

Вы оба хороши.

(Валеру.)

Для вас лишь одного
Живет — я вам клянусь — вот это существо.

(Мариане.)

Он любит вас одну, и только с вами вместе
Счастливым будет он, поверьте моей чести.

Мариана

(Валеру)

Зачем же вы такой мне подали совет?

Валер

(Мариане)

Зачем же спрашивать, коль ясен так предмет?

Дорина

Довольно, говорю! Оставьте эти штуки,
Вы оба стоите друг друга. Дайте руки,

(Валеру.)

Ну, сударь! Ну!

Валер

(подавая руку Дорине)

Зачем?

Дорина

(Мариане)

Сударыня!

Мариана

(подавая руку Дорине)

К чему?

Дорина

Ведь вы полны любви!

(Валеру.)

Вы — к ней.

(Мариане.)

А вы — к нему.

(Обоим.)

Возьмитесь за руки.

Валер и Мариана берутся за руки, не глядя друг на друга.

Валер

(обернувшись)

Вы против примиренья?
Вам трудно на меня взглянуть без отвращенья?

Мариана смотрит на Валера и улыбается.

Дорина

О господи! Как все влюбленные глупы!

Валер

(Мариане)

Увы! Куда б отсель направил я стопы?
Моим мучениям вы, злая, были рады:
Обидные слова и ледяные взгляды…

Мариана

А вы, упрямец! Вас не сдвинуть ни на пядь…

Дорина

Пошли-поехали! Хоть жаль вас прерывать.
Не время ли теперь порассудить, однако,
О том, как избежать насильственного брака?

Мариана

Ах, посоветуй нам!

Дорина

Да где уж вам самим!

(Мариане.)

Чудесит ваш отец.

(Валеру.)

Но справимся мы с ним.

(Мариане.)

Насколько я его натуру разумею,
Отвергнуть напрямик нелепую затею
Весьма рискованно. Верней окольный путь:
Смириться надобно для виду, но — тянуть.
Кто время выиграл — все выиграл в итоге.
Вам нужно без конца выдумывать предлоги:
То прихворнули вы, то снился сон дурной,
Разбилось зеркало, возился домовой,
То выла на луну соседская собака…
Ну, словом, мало ли препятствий есть для брака?
 Вот так и действуйте, и эти господа
Не выдавят из вас желаемого «да».
Но все же, чтоб дела не обернулись худо,
Влюбленным лучше бы не видеться покуда.

(Валеру.)

Не тратьте времени. Сейчас всего нужней
Призвать на помощь нам сочувствие друзей.

(Мариане.)

За вас и братец ваш, и мачеха — горою,
Я тоже как-никак чего-нибудь да стою.

Валер

(Мариане)

Усилья общие пророчат нам успех,
Но больше я на вас надеюсь, чем на всех.

Мариана

Отец не обратит меня в иную веру:
Я сердцем и душой принадлежу Валеру.

Валер

О, счастье без границ! Но если только мне…

Дорина

Влюбленным лишь позволь — увязнут в болтовне!

(Валеру.)

Ступайте!

Валер

Но…

Дорина

Живей! С глухими, что ль, толкую?

(Валеру.)

Вы — в эту дверь.

(Мариане.)

А вы, сударыня, — в другую.

(Разводит их в разные стороны.)

Действие третье

Явление первое

Дамис, Дорина.

Дамис

Пусть гром меня сейчас на месте разразит,
Пусть несмываемый меня покроет стыд,
Когда я отступлю перед отцовской властью
И не пойду на все, чтоб помешать несчастью.

Дорина

Ну и горячая вы, сударь, голова!
Поймите: это ведь пока еще слова,
И вас без времени тревога одолела —
Не так-то близок путь от замысла до дела.

Дамис

И все же мне пора приструнить молодца.
Уж я ему скажу два-три таких словца…

Дорина

Ну-ну! Один лишь вред от неуемной прыти.
Нет, лучше мачехе своей все поручите{71}.
Он к ней благоволит. Я даже так сужу,
Что он слегка того… влюбился в госпожу.
Чем черт не шутит, а? Вот нам бы всем потеха!
Поверьте мне: она могла б не без успеха
Тартюфа расспросить, разведать, что и как,
Узнать, как смотрит он на пресловутый брак,
И объяснить ему, коль сам не понимает,
Что ежели и впрямь надежды он питает,
То все домашние увидят в нем врага.
Я поднялась к нему, да не впустил слуга:
Хозяин погружен в молитвенное бденье;
Но скоро выйдет, мол, окажет снисхожденье.
Ступайте-ка!

Дамис

О нет! Послушать надо мне…

Дорина

Нельзя. Им следует побыть наедине.

Дамис

Клянусь, я буду нем при их переговорах.

Дорина

Вы, сударь? Да ведь вы, как всем известно, порох.
Вы нам наверняка испортите игру.

Дамис

Клянусь…

Дорина

Да вот и он.

Дамис прячется в маленькую комнатку в глубине сцены.

Куда? Ой, не к добру!

Явление второе

Дорина, Тартюф.

Тартюф

(заметив Дорину, обращается к своему слуге, который находится за сценой)

Лоран! Ты прибери и плеть и власяницу{72}.
Кто спросит — отвечай, что я пошел в темницу
К несчастным узникам, дабы утешить их
И лепту им вручить от скудных средств моих.

Дорина

(в сторону)

Вот мастер разводить цветистые рацеи!

Тартюф

Чего тебе?

Дорина

Я к вам.

Тартюф

(вынимает из кармана платок)

Возьми платок. Скорее!

Дорина

На что мне ваш платок?

Тартюф

Прикрой нагую грудь.
Сей приоткрыв предмет, ты пролагаешь путь
Греховным помыслам и вожделеньям грязным.

Дорина

Неужто же вы так чувствительны к соблазнам
И вожделение не в силах побороть,
Нечаянно вблизи узрев живую плоть?
Вы, как я погляжу, уж чересчур горячий,
А я — похолодней и чувствую иначе:
Явись вы предо мной в чем родила вас мать,
Перед соблазном я сумела б устоять.

Тартюф

Твоя несдержанность — одна тому причина,
Что, кажется, уйти придется мне, Дорина.

Дорина

Зачем вводить вас в грех? Сама уйду сейчас,
Лишь передам словцо от госпожи для вас:
Она желает, чтоб вы ей не отказали
В непродолжительном свиданье в этой зале.

Тартюф

Какая весть! О нет, я ей не откажу!

Дорина

(в сторону)

Размяк! Знать, втюрился и правда в госпожу.

Тартюф

Когда она придет?

Дорина

Не долго дожидаться…
Да вот она сама! Счастливо оставаться!

(Уходит.)

Явление третье

Тартюф, Эльмира.

Тартюф

Ничтожнейший из всех, живущих в мире сем,
Я к силам всеблагим взываю об одном:
И ныне и вовек пусть промысел небесный
Дарит вас бодростью духовной и телесной.

Эльмира

Предметом ваших быть молитв — большая честь,
И я ее ценю. Но, может быть, нам сесть?

Тартюф

(садясь)

Итак, оправились вы от недуга злого?

Эльмира

(садясь)

Спасибо, все прошло, и я вполне здорова.

Тартюф

Что для небес мои смиренные мольбы?
И все ж с усердием молился я, дабы
Скорей вам небеса послали исцеленье.

Эльмира

Чем заслужила я столь пламенное рвенье?

Тартюф

Мне ваше здравие столь дорого, что впредь
За счастье бы почел я вместо вас болеть.

Эльмира

Вот как? Вы далее зашли в своем усердье,
Чем христианское велит нам милосердье.
Весьма признательна за вашу доброту.

Тартюф

Возможность вам служить за счастие почту.

Эльмира

Мне нужно было вам сказать два слова втайне.
Мы здесь одни.

Тартюф

Польщен доверьем вашим крайне.
Скрыть не могу от вас, сударыня: и мне
Столь с вами сладостно побыть наедине,
Что я давно молил об этом провиденье
И дожил наконец до дивного мгновенья.

Эльмира

Я буду искренна; жду также и от вас,
Что сердце вы свое откроете сейчас.

Дамис приотворяет дверь.

Тартюф

О, тут найдете вы во мне единоверца!
С великой радостью я вам открою сердце.
Признаюсь сразу же, что если иногда
Пенял я на гостей, которые сюда
Слетались восхвалять прелестную особу,
То вовсе не затем, что к вам питал я злобу,
Напротив — мыслил я вас уберечь от зла.
В заботе ревностной…

Эльмира

Я так и поняла —
В заботе о душе…

Тартюф

(хватая ее за руку)

Да, в ревностной заботе
О вашем благе…

Эльмира

(вырывая руку)

Ой! Вы слишком крепко жмете.

Тартюф

Простите мой порыв. Увы! Столь велика
Моя вам преданность…

(Кладет руку Эльмире на колени.)

Эльмира

При чем же здесь рука?

Тартюф

Хотел пощупать ткань. Она весьма добротна
И так нежна, мягка!..

Эльмира

Простите, мне щекотно.

Эльмира отодвигает свое кресло, но Тартюф придвигает свое.

Тартюф

(щупает косынку Эльмиры)

А это! Боже мой, какое мастерство!
Искусней я досель не видел ничего.
До чрезвычайности во всем мы преуспели…

Эльмира

О да! Но не пора ль потолковать о деле?
Как передали мне, Валера ждет отказ:
Мой муж перерешил и прочит дочь за вас.
Что это — истина или пустые слухи?

Тартюф

Он, правда, намекал на что-то в этом духе,
Однако же другой я жребий предпочту:
Лелею, признаюсь, я высшую мечту
И прелестей иных всем существом взыскую.

Эльмира

Отвергли, знаю я, вы суету мирскую.

Тартюф

Все ж сердце у меня в груди, а не кремень.

Эльмира

Святыми мыслями заполнен весь ваш день,
Земные чужды вам желанья и заботы.

Тартюф

Тому, кто возлюбил бессмертные красоты,
Должна приятна быть и смертная краса:
Ее на радость нам даруют небеса.
Иной раз и в других созданиях прелестных
Мы видим отблески прообразов небесных,
Но ваш прекрасный лик нежнее всех стократ,
Волнует сердце он и восхищает взгляд.
Едва встречаю вас, как снова я и снова
Чту в вашем облике творца всего живого,
И к воплощенному подобию его
Огнем любви мое пылает естество.
Сначала я считал, что мне бороться надо
С любовным пламенем, что это козни ада,
И, как вы ни чисты, как вы ни хороши,
В вас мнил препятствие к спасению души,
Но понапрасну я страшился, маловерный, —
Столь ваша красота чужда житейской скверны,
Что я, вас полюбив, в грех не рискую впасть:
Сия не пагубна, но животворна страсть.
Вам сердца моего теперь открылась тайна,
II дерзостью своей смущен я чрезвычайно.
Так недостоин я, я столь ничтожно мал,
Что не открылся б вам, когда б не уповал
На вашу доброту. О чудное созданье!
Что ждет меня теперь: блаженство иль страданье?
Вершина радостей иль бездна горьких мук?
Какую я судьбу приму из ваших рук?

Эльмира

Признанье пылкое… Но, как оно ни лестно,

Боюсь, что ваша речь немного… неуместна.
А я-то думала до нынешнего дня,
Что ваша набожность — крепчайшая броня
От искусов мирских, надежная плотина…

Тартюф

Как я ни набожен, но все же я — мужчина.
И сила ваших чар, поверьте, такова,
Что разум уступил законам естества.
Отринув суету для радости небесной,
Я все ж, сударыня, не ангел бестелесный.
Но, осудив меня за дерзость, часть вины
На вашу красоту вы возложить должны:
Она мной сразу же навеки завладела,
Вам помыслы мои принадлежат всецело;
Сей безмятежный взор и дивное чело
Пронзили сердце мне, оно изнемогло.
К молитве и посту прибег я, но напрасно,
Я думал об одном: о, как она прекрасна!
Мой каждый вздох и взгляд твердили это вам,
И вот я наконец доверился словам.
Но если тронут вас нижайшие моленья
И вы подарите свое благоволенье
Мне, недостойному и жалкому рабу,
Заоблак вознеся ничтожную судьбу,
Вам преданность явлю я, мой кумир бесценный,
Какой не видели доныне во вселенной.
Коль осчастливите вы своего слугу,
От всех случайностей я вас оберегу.
Честь ставят женщины на карту, как мы знаем,
Доверившись хлыщам, беспечным шалопаям:
Чуть юный вертопрах чего-нибудь достиг,
Тщеславье так его и тянет за язык,
И пошлой болтовней грязнит он без смущенья
Алтарь, где сам вершит он жертвоприношенья.
Но я не из таких. Нет, я любовь свою
От любопытных глаз надежно утаю:
Ведь сам я многое теряю при огласке.
А потому мне честь доверьте без опаски.
Своей избраннице я в дар принесть бы мог
Страсть — без худой молвы, услады — без тревог.

Эльмира

Хотя с начальных слов уже могла пресечь я
Столь неуместные потоки красноречья,
Я выслушала вас. Понравится ли вам,
Коль этот разговор я мужу передам?
Не охладеет ли он к преданному другу,
Который соблазнить решил его супругу?

Тартюф

Нет! Свято верую я в вашу доброту.
Пускай в избытке чувств я преступил черту,
По слабости своей подпав под ваши чары, —
Ужель столь тяжкие обрушите вы кары
На грешника за то, что он, увы, не слеп,
За то, что духом он еще не столь окреп,
Не защищен вполне от искушений плоти?

Эльмира

Другая женщина, как вы легко поймете,
Могла бы тут куда суровей поступить,
Но не пожалуюсь я мужу, так и быть.
С условьем: вы должны — смотрите без обмана! —
Добиться, чтоб была с Валером Мариана
Незамедлительно обвенчана. Я жду,
Что отведете вы от их голов беду
И нас избавите от ваших домогательств.

Явление четвертое

Те же и Дамис.

Дамис

О нет, сударыня! Я волей обстоятельств
Был здесь и слышал все. Теперь уж подлеца
Могу я обличить пред всеми до конца!
Уж раз так повезло, с ним расплачусь теперь я
За наглость и за спесь, за ложь и лицемерье.
Я расскажу отцу, как за его спиной
Злодей амурничать решил с его женой.

Эльмира

Спокойнее, Дамис! Попробуем сначала
Войти в согласье с ним. Молчать я обещала
И обещания обратно не возьму.
Не в правилах моих шум поднимать. К чему?
Мы, женщины, должны обороняться сами,
И докучать мужьям не стоит пустяками.

Дамис

Вы вправе поступать так, как угодно вам,
Но я уж вырваться разбойнику не дам.
Вы, верно, шутите? Чтоб я стерпел потворство
Тому, нахальство чье и гнусное притворство
Меня до белого каленья довело?
Доверчивость отца употребив во зло,
Он внес раздор в семью, разрушил наши планы,
Попрал любовь мою, Валера, Марианы.
Но небо выдало его мне головой.
Ужель не утолю гнев справедливый свой,
Ужель я упущу благоприятный случай
И выхода не дам для ненависти жгучей?
Держать его в руках — и выпустить? О нет!
Мне будет совестно глядеть на белый свет.

Эльмира

Дамис!..

Дамис

Нет, ни за что! Кто на моем бы месте
Не ощутил восторг от предвкушенья мести?
Я — не прогневайтесь — оставлю в стороне
Все ваши доводы. Раз он попался мне,
Уж будет сорвана с бесстыжей твари маска,
И я покончу с ним!

(Увидев Оргона.)

Ага! Вот и развязка!

Явление пятое

Те же и Оргон.

Дамис

Как кстати вы, отец! Спешу поведать вам
О том, чему сейчас свидетель был я сам.
Вот этот господин — он возымел желанье
За вашу доброту, за все благодеянья
Весьма старательно и щедро отплатить:
Вас, благодетеля, бесчестием покрыть.
Изобличить хочу я этого злодея:
Я слышал сам, как здесь, от гнусной страсти млея,
Признанья расточал супруге вашей он.
Она скромна, кротка; столь дух ее смущен,
Что не хотелось ей вам говорить об этом.
Но, происшедшее оставив под секретом,
Я от возмездия укрыл бы наглеца,
Я предал бы тогда честь моего отца.

Эльмира

И вновь, Дамис, должна вам повторить я то же:
Что мы, своих мужей напрасно не тревожа,
Способны защитить их и себя. Увы!
С моим суждением не посчитались вы.

(Уходит.)

Явление шестое

Тартюф, Дамис, Оргон.

Оргон

Что слышу я? Чему мне верить? Боже правый!

Тартюф

Верь, брат мой! Я злодей, бесстыдный и лукавый,
Виновник всяких зол, источник всяких бед.
Такого грешника еще не видел свет.
С мерзейшим из существ не смею стать я рядом,
Вся жизнь моя полна позором, грязью, смрадом,
В ней скопище грехов и свалка нечистот,
И небо поделом мне казнь такую шлет.
Пускай припишут мне любое злодеянье —
Смирюсь, не проронив ни слова в оправданье.
Так верьте же всему! Услышав и узрев
Все низости мои, обрушьте ярый гнев,
Гоните прочь меня. Какие бы удары
От вас ни претерпел — я стою большей кары.

Оргон

(Дамису)

Как повернулся твой бессовестный язык
Над праведником так глумиться? Клеветник!

Дамис

Что? Этот лицемер кривляется бесстыдно,
А вы его…

Оргон

Молчи, проклятая ехидна!

Тартюф

О, пусть он говорит, и верьте вы ему!
Я поношения безропотно приму.
Сурово рассудив и нелицеприятно,
Вдруг вы позорные на мне найдете пятна?
Доверие ко мне внушают, милый брат,
Мое открытое лицо, правдивый взгляд,
Но, может статься, вас обманывает внешность,
И в сердце у меня порок, а не безгрешность?
И, добронравием прославясь меж людей,
На деле, может быть, первейший я злодей?

(Дамису.)

Итак, мой милый сын, вот весь я перед вами,
Клеймите же меня поносными словами:
Я изверг, лицемер, клятвопреступник, тать,
Убийца, блудодей, — не стану отрицать.
Колени преклонив, стерплю я поруганье
Как по грехам моим от неба воздаянье.

(Опускается на колени.)

Оргон

(Тартюфу)

Мой драгоценный брат!

(Дамису.)

Ну, бессердечный лжец,
Ты не раскаялся?

Дамис

Да разве вы, отец,
Не видите…

Оргон

Молчать!

(Поднимая Тартюфа с колен.)

О брат мой, поднимитесь!

(Дамису.)

Мерзавец!

Дамис

Я…

Оргон

Молчи!

Дамис

Клянусь, вы убедитесь…

Оргон

Замолкнуть велено тебе, клеветнику.
Еще лишь звук — и я сверну тебе башку!

Тартюф

Брат! Ради господа, себя возьмите в руки.
Я сам с готовностью отдам себя на муки,
Чтоб волос не упал с заблудшей головы.

Оргон

(Дамису)

Ну! Слышишь ты?

Тартюф

Ужель не смилуетесь вы?
Я за него молю коленопреклоненный.

Оргон

(становясь на колени перед Тартюфом)

Как можно, милый брат…

(Дамису.)

Гляди: во всей вселенной
Великодушия такого не найдешь!

Дамис

Но…

Оргон

Цыц!

Дамис

Но я…

Оргон

Молчи! Всё — происки и ложь.
Он ненавистен вам: моей жене, и детям,
И даже челяди; вы с праведником этим
Желаете меня поссорить. Никогда!
Чем более на то вы тратите труда,
Тем он дороже мне. Наветам и обидам
Враз положу конец: дочь за него я выдам
И этим браком спесь со всех вас я собью.

Дамис

Вы обвенчаете с ним силой дочь свою?

Оргон

Да-да, бездельник! Да! И нынче ж, без отсрочки,
Упрямцам всем назло: жене, сынку и дочке.
Кто здесь глава семьи? Я всех вас, так и знай,
Скручу в бараний рог. Сейчас же, негодяй,
Пади к его ногам и попроси прощенья!

Дамис

Я? У мошенника?

Оргон

Что? Снова оскорбленья?
Где трость моя? Где трость?

(Тартюфу.)

Пустите же меня!

(Дамису.)

Вон из дому! Слыхал? Чтоб с нынешнего дня
Тебя не видел я! Иначе будет худо!

Дамис

Что ж, я уйду…

Оргон

Живей! Проваливай отсюда!
Наследства я тебя лишаю, наглеца,
И получи взамен проклятие отца!

Дамис уходит.

Явление седьмое

Тартюф, Оргон.

Оргон

Как только наглости хватает негодяю!..

Тартюф

Пусть небеса ему простят, как я прощаю.

(Оргону.)

Как горько, милый брат, что вся ваша семья
Меня преследует! Чем досадил им я?

Оргон

Увы!

Тартюф

Так исказить души моей порывы!
Обидно… Сколь они ко мне несправедливы!..
Ужасно!.. Сердце сжал мне холод ледяной…
Ах, брат!.. Мне кажется, что смерть пришла за мной…

Оргон

(рыдая, бежит к двери, за которой скрылся Дамис)

Проклятый висельник! Жаль, не хватило духу, —
Прихлопнуть бы тебя на месте, словно муху!

(Тартюфу.)

Очнитесь, милый брат! Прощенья жду от вас!

Тартюф

Не надо более об этом… Но сейчас
Я понял, что в ваш дом раздора внес я семя,
Жизнь вашу омрачил и что приспело время
Отсюда мне уйти куда глаза глядят.

Оргон

Вы шутите!

Тартюф

Им всем я ненавистен, брат.
И о моих грехах вам прожужжали уши.

Оргон

Но ведь не слушаю я этой дерзкой чуши!

Тартюф

Увы, не кончатся наветы их на сем,
И в следующий раз, устав в борьбе со злом,
Вы им уступите.

Оргон

Меня не обморочат!

Тартюф

Ах, брат!.. Когда жена чего-нибудь захочет,
То рано ль, поздно ль муж ей сдастся.

Оргон

Но не я.

Тартюф

Нет-нет, уж раз меня отвергла вся семья,
Позвольте мне уйти!

Оргон

О нет! Разлуки с вами
Я не переживу.

Тартюф

Подобными словами
Вы разрываете мне сердце. Я боюсь,
Что уступлю вам…

Оргон

Ах!..

Тартюф

Ну хорошо, сдаюсь…
Однако же, дабы не вызывать злоречья,
Намерен избегать с женою вашей встреч я.

Оргон

Да нет, наоборот: я в долг вменяю вам
Не расставаться с ней назло клеветникам.
Признаться, для меня милее нет занятья,
Чем злить глупцов… Легко могу их доконать я
Созревшим только что решением одним:
Я назначаю вас наследником своим.
Помимо всех других! Единственным! Вот так-то!
Немедленно займусь я составленьем акта:
Свое именье в дар хочу вам отписать.
Милей мне верный друг и будущий мой зять,
Чем сын, жена и все… Вы примете даренье?

Тартюф

Могу ль противиться я воле провиденья?

Оргон

Бедняга!.. Ну, идем! Сей акт я сочиню —
И пусть хоть разорвет с досады всю родню!

Действие четвертое

Явление первое

Клеант, Тартюф.

Клеант

О происшествии распространились вести,
И этот шум отнюдь не служит к вашей чести.
Я, сударь, очень рад, что встретились вы мне:
Хочу вам кое-что сказать наедине.
Поверьте, что совсем нет у меня желанья
Вникать в подробности и учинять дознанье.
Допустим, что Дамис неправ, что без причин
Он стал вас обвинять. Вы, как христианин,
Казалось бы, должны простить ему обиду
И впавшего во грех взять под свою эгиду?
Как допустили вы, смиренья образец,
Чтоб сына из дому прогнал родной отец?
Я повторяю вам: настолько это дико,
Что все возмущены — от мала до велика.
Я вам советую уладить все добром,
Дамису вновь открыть дорогу в отчий дом.
Давайте кончим-ка все чинно-благородно.
К тому ж прощать врагов весьма богоугодно.

Тартюф

Ах, если бы я мог так дело повернуть!
Поверьте: на него я не сержусь ничуть,
Я все ему простил и с радостью душевной
На помощь бы пришел в судьбе его плачевной,
Но замыслам небес тем причинил бы вред,
Вот почему — увы! — вам говорю я «нет».
Ведь если бы сюда он возвратился снова,
Я сам бы должен был сего лишиться крова:
Проступки юноши, к несчастью, таковы,
Что я, с ним примирясь, дам пищу для молвы,
Весьма злокозненных суждений не миную.
Все скажут: раз пошел я с ним на мировую,
То сам не без греха; прощаю для того,
Чтоб этим-де купить молчание его.

Клеант

Я вижу, сударь мой, вы ритор прирожденный —
Столь ваши доводы тонки и изощренны.
Так вы взялись помочь в отмщенье небесам?
Небесный промысел свершит свой суд и сам,
И грешникам без вас пошлет он воздаянье.
Не заповедано ль нам свыше состраданье,
Прощение грехов? И что вам до молвы,
Коль поступаете по заповедям вы?
Ужель воздержитесь вы от благого дела
Из страха, чтобы вас вдруг сплетня не задела?
Для тех, кто следует велениям небес,
Резоны прочие имеют малый вес.

Тартюф

Я вам сказал, что, вняв заветам провиденья,
Простил я клевету, простил и оскорбленья.
Но столь я претерпел от этих злобных ков,
Что небо не велит мне с ним делить сей кров.

Клеант

Но вам оно велит принять без колебанья,
В обход наследников, чужое достоянье?
Отвергнуть этот дар — не в том ли долг был ваш?
Отец рубил сплеча, но как такая блажь
Отпора не нашла в столь строгом моралисте?

Тартюф

Поверьте, сударь: чужд я низменной корысти, —
Вам это подтвердят все, кто со мной знаком.
Богатство — прах, и я не думаю о нем.
И тем не менее внушил мне высший разум,
Что встретить не могу надменным я отказом
Тот доброхотный дар, что преподносит друг:
Мой долг — спасти добро от недостойных рук;
В противном случае наследники именья
Могли бы дать ему дурное примененье.
Я ж деньгам оборот весьма похвальный дам
На благо ближнему, во славу небесам.

Клеант

Как вы находчивы! Что значит проповедник!
А все ж не лучше ли, чтоб сам прямой наследник,
Не беспокоя вас, на собственный свой страх,
Подумал о своих владеньях и деньгах?
Тогда, окажется он скрягой или мотом,
Уж вас не назовут бесчестным живоглотом.
Итак, вы приняли, не совестясь ничуть,
Подарок? Может быть, попался где-нибудь
Вам в текстах, мудростью глубокой освященных,
Предлог для грабежа наследников законных?
И если промысел небесный так суров,
Что возбраняет вам делить с Дамисом кров,
То для такой, как вы, возвышенной особы
Достойней было бы и натуральней, чтобы
Не сын хозяина покинул отчий дом,
А вы, откланявшись, ушли своим путем.
Мне тягостно сказать, что потеряли стыд вы,
Но…

Тартюф

Сударь! Три часа. То час моей молитвы.
Прошу меня простить, что вас оставлю я
И поднимусь к себе.

(Уходит.)

Клеант

Уф! Скользкая змея.

Явление второе

Клеант, Эльмира, Мариана, Дорина.

Дорина

(Клеанту)

Наш, сударь, долг — помочь бедняжке Мариане.
Зачахнуть долго ли от этаких страданий?
Так дочку женихом порадовал отец,
Что после свадебки ей сразу и конец.
Сейчас он будет здесь. К нему приступим разом,
А если на мольбы ответит нам отказом,
На хитрость пустимся, лишь бы он взял назад
Свою угрозу…

Явление третье

Те же и Оргон.

Оргон

А! Все в сборе? Очень рад.

(Мариане.)

Такую, дочь моя, составил я бумагу!..
Не бойся ничего — все к твоему же благу.

Мариана

(бросаясь на колени перед Оргоном)

Отец! Я вас молю! Я заклинаю вас
Всем, что вам дорого! Пускай на этот раз
Отцовские права уступят состраданью:
Впервые вашему противлюсь я желанью.
Ужели я должна в расцвете юных лет
Корить судьбу за то, что рождена на свет?
Ужели эту жизнь, дарованную вами,
Оплакать суждено мне горькими слезами?
О, если, вопреки мечтаниям моим,
Отвергли вы, отец, того, кто мной любим,
То я молю у вас хотя бы избавленья
От рук того, кто мне внушает омерзенье!
Не позволяйте же в отчаянье мне впасть,
Смирите жалостью отеческую власть!

Оргон

(растроган; про себя)

Ну-ну, не раскисать! Нужна тут непреклонность.

Мариана

Мне ваша ведома к Тартюфу благосклонность.
Но я вас упрекать не собираюсь в том.
Отдайте все ему: имущество и дом,
Мое приданое пускай берет он тоже,
Коль так угодно вам, но только, правый боже,
Не самое меня! Позвольте мне взамен
Окончить дни мои средь монастырских стен.

Оргон

В монахини? Так-так! Вот их прием всегдашний,
Лишь только мы, отцы, вмешаемся в их шашни.
Довольно! Встань с колен! Все это бредни, чушь!
А если все-таки противен будет муж,
Считай, что польза есть и в этом обороте:
Ниспослан он тебе для умерщвленья плоти.
Не хнычь, дай мне покой!

Дорина

Но как же…

Оргон

Ты опять?
Забыла, что тебе приказано молчать?

Клеант

Позволите ли мне подать совет смиренный?

Оргон

Дражайший шурин мой! Советчик вы отменный,
И высоко ценю я каждый ваш совет,
Но у меня сейчас нужды в советах нет.

Эльмира

(Оргону)

Все, что я слышу здесь, приводит в изумленье:
Как можно пребывать в подобном ослепленье?
Вы слишком верите любимцу своему,
И случай давешний — свидетельство тому.

Оргон

Э, нет! Не провести меня вам на мякине.
Известно мне, что вы в моем беспутном сыне
Души не чаете. Негодный лоботряс
Решил оклеветать беднягу, а у вас
Лжеца изобличить язык не повернулся.
Да будь и вправду что — уж я б не обманулся,
Уж я увидел бы, что вы возмущены.

Эльмира

Вы полагаете, что женщины должны,
Услыша вздорные любовные признанья,
Излить всем напоказ свое негодованье
С закатываньем глаз, заламываньем рук?
Такие выходки меня смешат, мой друг.
Мы разом можем быть и строги и учтивы,
И, признаюсь, претят мне пылкие порывы:
Иная женщина так свято честь блюдет,
Чуть что — и ноготки и зубы пустит в ход.
Я мерю нравственность совсем иною мерой:
Быть честною женой не значит быть мегерой.
Холодной строгостью, не тратя лишних сил,
Скорее остужу я неуместный пыл.

Оргон

Я знаю все, и нет причин менять решенье.

Эльмира

Могу лишь повторить: вы в полном ослепленье.
Но если доказать удастся все же мне,
Что правда как-никак на нашей стороне?

Оргон

На вашей?

Эльмира

Да.

Оргон

Вот вздор!

Эльмира

Но если станет ясен
Вам злостный умысел?

Оргон

Я не любитель басен.

Эльмира

Упрямец! Я склонять вас не хочу к тому,
Чтоб доверяли нам вы больше, чем ему.
Но если бы сейчас устроить так могли мы,
Чтоб, сами для него неслышимы, незримы,
Вы слышали бы, как вас предает ваш друг,
Что вы сказали бы на это, мой супруг?

Оргон

Что я сказал бы?.. Гм!.. Что это невозможно.

Эльмира

Пора нам выяснить, что истинно, что ложно.
Коль убежденьем вас не сдвинуть ни на пядь,
Вам все воочию придется показать.

Оргон

Ловлю вас на слове. Идет!.. Что, присмирели?
Посмотрим, как-то вы своей добьетесь цели.

Эльмира

(Дорине)

Зови его сюда.

Дорина

(Эльмире)

У этаких пройдох
Нюх, словно у борзой, — учует он подвох.

Эльмира

О нет! Поддался он любовному дурману
И ноли собой, — таких влечет к самообману…
Скажи, чтобы Тартюф тотчас сюда пришел.

(Клеанту и Мариане.)

Оставьте нас.

Дорина, Клеант и Мариана уходят.

Явление четвертое

Эльмира, Оргон.

Эльмира

А вы пожалуйте под стол.

Оргон

Что?

Эльмира

Спрятаться должны вы от чужого взгляда.

Оргон

Зачем же вдруг под стол?

Эльмира

Ах, боже мой! Так надо!
Сейчас хозяйка — я, свой у меня расчет;
Когда все кончится, настанет ваш черед.
Сидите под столом и до поры — ни звука!

Оргон

Боюсь, что больно я покладист, вот в чем штука.
Однако ж я теперь вошел в азарт и сам:
Как вывернетесь вы?

Эльмира

Судить об этом — вам.

(Оргону, сидящему под столом.)

Итак, должны быть здесь вы недвижимы, немы.
Еще одно… Коснусь я щекотливой темы:
Не попрекайте уж свою жену потом,
Коль в поведении проявится моем
Несвойственная мне развязная манера —
Так проще нам сорвать личину с лицемера.
Пущусь с ним в нежности, приободрю чуть-чуть,
Чтоб к дерзким выходкам злодея подстрекнуть.
Но соглашусь внимать признаниям слащавым
Я только ради вас, дабы открыть глаза вам,
Чтоб виден стал он вам до самого нутра;
Лишь вы прозреете — вмиг кончится игра.
Пускай же мой супруг, когда сочтет уместным,
Положит сам конец исканиям бесчестным
И защитит жену, которая — увы! —
Должна унизиться, чтоб верили ей вы.
Запомните, что вы — хранитель нашей чести…
Но чу! Сюда идут. Застыньте же на месте.

Явление пятое

Те же и Тартюф.

Тартюф

(Эльмире)

Мне было сказано, чтоб я пришел сюда,
Что вам поговорить со мной угодно.

Эльмира

Да,
Мне нужно кое-что сказать вам по секрету.
Взгляните: никого поблизости там нету?
Да затворите-ка плотнее эту дверь!

Тартюф затворяет дверь и возвращается.

Не дай бог, как тогда, застанут нас теперь!
Поосторожнее держаться б не мешало:
Дамис и так хлопот доставил нам немало.
Боялась я за вас и не жалела сил,
Стараясь остудить его ревнивый пыл,
Но с ним не удалось достичь единогласья.
По правде говоря, в смущенье не нашлась я,
Когда стал обличать он вас перед отцом,
И не смогла в глаза назвать его лжецом.
Все обошлось, хоть в том и не моя заслуга:
Вне подозрений вы для моего супруга.
Вдобавок хочет он, чтоб чаще с этих пор
Мы с вами виделись молве наперекор.
Вот почему сейчас могу без опасенья
Я с вами говорить в тиши уединенья,
Поведать, сердце вам доверчиво раскрыв:
Откликнулось оно на жаркий ваш призыв.

Тартюф

Не шутите ли вы, сударыня, со мною?
Давно ли ваша речь была совсем иною?

Эльмира

Ужели мой ответ вас в заблужденье ввел?
Как мало знаете еще вы женский пол!
Могли бы отличить — вы не юнец зеленый —
Решительное «нет» от слабой обороны.
В подобных случаях всегда между собой
Стыдливость с нежностью ведут жестокий бой.
Когда веленью чувств готовы мы поддаться,
Стыдливость нам всегда мешает в том признаться.
Умейте ж распознать за холодностью слов
Волнение души и сердца нежный зов.
Наш долг советует нам так, любовь — иначе,
И часто наш отказ — лишь предисловье к сдаче.
Но вы не поняли. Вот почему сейчас
Стыдливость превозмочь должна я ради вас.
Припомните, прошу, все с самого начала.
Да разве пасынка я укрощать бы стала,
А прежде разве бы я разрешила вам
Дать волю искренним, несдержанным словам,
В которых жар пылал, для вас столь необычный,
Когда бы для меня вы были безразличны?
И если не могла ваш с Марианой брак
Одобрить я, — и в том для вас был добрый знак:
Будь вы внимательней, вам тут и угадать бы,
Что вас отговорить хотела я от свадьбы
Затем, чтоб не пришлось сердечный пламень свой
Вам надвое делить — меж мною и другой.

Тартюф

Я ощутил в душе восторг неизъяснимый:
Рекли благую весть уста моей любимой.
Мне ваша речь была как сладостный нектар:
Блаженство без границ обещано мне в дар.
Приятным быть для вас — предел моих мечтаний,
И сердце радостью полно от сих признаний.
Но утаить от вас почел бы я за стыд,
Что это сердце червь сомнения сверлит.
Вы не лукавите ль — как было б это больно! —
Чтоб я от брачных уз отрекся добровольно?
Так не посетуйте, я с вами буду прям:
Поверю до конца я ласковым словам
И вашу прежнюю забуду отчужденность,
Когда проявите ко мне вы благосклонность
Не только на словах; чтоб счастлив быть я мог,
Мне нужен ваших чувств вещественный залог.

Эльмира

(кашляет, чтобы привлечь внимание мужа)

Как вы торопитесь! Ужель еще вам мало,
Что я свою приязнь от вас таить не стала?
Мне эта исповедь далась не без труда,
Но благодарность вам, как вижу я, чужда,
И чересчур у вас практическая складка:
Вам нужно получить все сразу, без остатка.

Тартюф

Чем недостойней мы, тем тяжелее нам
Мечтать о счастии, доверясь лишь словам,
И приглашению в заоблачные сферы,
Не очутившись в них, мы дать не смеем веры.
И я в сомнении, прослушав вашу речь:
В ничтожестве своем чем мог я вас привлечь?
Мне верить нелегко в успех моих искательств,
Не получив тому весомых доказательств.

Эльмира

О, как у вас любовь безжалостна! Она
Не знает удержу. Я, право, смущена.
Ах, боже мой! Да с ней нет никакого сладу!
Однако не пора ль ей положить преграду?
Но вы не слышите? Порыв ваш слеп и глух!..
Постойте!.. Дайте же перевести мне дух!
Вы, сударь, чересчур настойчивы! Как можно?
Вы домогаетесь всего — и неотложно!
Ужели, пользуясь приязнью к вам моей,
Вы отдали себя на произвол страстей?

Тартюф

Коль преданность мою и впрямь вы не презрели,
Зачем весь пламень чувств не проявить на деле?

Эльмира

Однако, если бы я уступила вам,
Не бросила ли бы я вызов небесам,
Чьи заповеди чтить велите вы так строго?

Тартюф

Страшат вас небеса? Напрасная тревога!
Тут я улажу все, ручаюсь за успех.

Эльмира

Нарушить заповедь — ведь это смертный грех!

Тартюф

О, вас избавлю я от самой малой тени
Столь мучающих вас наивных опасений!
Да, нам запрещены иные из услад,
Но люди умные, когда они хотят,
Всегда столкуются и с промыслом небесным.
Круг совести, когда становится он тесным,
Расширить можем мы: ведь для грехов любых
Есть оправдание в намереньях благих.
Я тайным сим путем вас поведу умело,
Не бойтесь ничего, доверьтесь мне всецело,
Без страха можете вы внять моим мольбам:
За все последствия в ответе лишь я сам.

Эльмира кашляет громче.

А вы изволили, я вижу, простудиться?

Эльмира

Да, кашель мучает.

Тартюф

Есть у меня лакрица,
Позвольте предложить.

Эльмира

Нет, знаю наперед:
Ни от каких лекарств мой кашель не пройдет.

Тартюф

Сколь это горестно!

Эльмира

Представить даже трудно!

Тартюф

Итак, сия боязнь, поверьте, безрассудна.
Подумайте: ну кто раскроет наш секрет?
В проступке нет вреда, в огласке только вред.
Смущать соблазном мир — вот грех, и чрезвычайный,
Но не грешно грешить, коль грех окутан тайной.

Эльмира

(снова кашляет и стучит по столу)

Боюсь, что для меня иного нет пути,
Как все позволить вам и до конца идти.
Лишь этою ценой — убеждена теперь я —
Смогу обидное сломить я недоверье.
Конечно, тягостно мне сделать этот шаг,
Но, видно, иначе не убедить никак
Того, кому всего услышанного мало;
Он добивается во что бы то ни стало
Свидетельств явственных, уже не слов, но дел, —
Что ж, если так, пускай получит, что хотел.
И если тяжкий грех содеян будет мною,
Тем хуже для того, кто этому виною.
Сама я, видит бог, тут буду ни при чем.

Тартюф

О да, за все лишь я ответствен целиком!..

Эльмира

Но мне сперва от вас нужна одна услуга.
Взгляните: за дверьми нет моего супруга?

Тартюф

Его-то мы всегда вкруг пальца обведем.
Как сам он пожелал, мы видимся вдвоем,
Он этим горд весьма, спесь взор его туманит,
И если даже вдруг он нас врасплох застанет,
Скорей поверит мне, чем собственным глазам.

Эльмира

Взгляните все-таки, спокойней будет нам.

Тартюф уходит.

Явление шестое

Эльмира, Оргон.

Оргон

(вылезает из-под стола)

Ну, я вам доложу… Вот негодяй отпетый!..
Все не приду в себя. Сражен я сценой этой.

Эльмира

Вы вылезли? Уже? Не рано ли, мой друг?
А может, вновь под стол — там скоротать досуг?
Мне кажется, что вы торопитесь чрезмерно.
Боюсь, что будет все для вас недостоверно,
Пока не доведет он дела до конца.

Оргон

Еще не видел мир такого подлеца!

Эльмира

Неужто вы сдались? Не чересчур ли скоро?
Довольно ли у вас улик для приговора?
Все ль вами взвешено? Все ль вами решено?

(Заслоняет собой Оргона.)

Явление седьмое

Те же и Тартюф.

Тартюф

(не замечая Оргона)

Ну вот! Сама судьба со мною заодно:
Нет ни души. Я жду счастливейшего мига…

Тартюф приближается, раскрыв объятия, к Эльмире, но она ускользает, и Тартюф оказывается лицом к лицу с Оргоном.

Оргон

Полегче, сударь мой! Какой вы торопыга!
Позвольте-ка чуть-чуть поохладить ваш пыл.
Вот это праведник! Уважил! Удружил!
Возвышенный ваш дух поддался искушенью,
И вы тогда пришли к похвальному решенью:
Взять замуж дочь мою и соблазнить жену.
Признаться, я ушам не верил. Ну и ну!
Я сомневался, ждал, надеялся… Ох, стыдно!
Теперь уж я прозрел и все мне очевидно.

Эльмира

(Тартюфу)

Окольные пути мне, право же, чужды,
На хитрость я пошла от крайней лишь нужды.

Тартюф

(Оргону)

Как! Вы поверили?..

Оргон

Довольно пустословья!
Вон! Живо! А уж там кривляйтесь на здоровье!

Тартюф

Хотел я…

Оргон

Разговор мы прекратим на сем.
Извольте сей же час покинуть этот дом!

Тартюф

Смотрите, как бы вас не выгнали из дому!
Нельзя по-доброму, так будет по-худому:
Дом — мой, и на него я заявлю права.
Вы мне ответите за бранные слова,
Вы пожалеете об этих мерзких кознях,
Замучите себя вы в сокрушеньях поздних
О том, что нанесли обиду небесам,
Мне указав на дверь. Я вам за все воздам!

(Уходит.)

Явление восьмое

Эльмира, Оргон.

Эльмира

О чем он говорил? Что это за угрозы?

Оргон

Да, дело скверное. Уж тут не смех, а слезы.

Эльмира

Прошу, скажите мне…

Оргон

Ну и попал впросак
Я с этой дарственной! Не зря грозился враг.

Эльмира

Как! С дарственной?

Оргон

Увы! Но есть еще другое,
И подозрение гнетет меня…

Эльмира

Какое?

Оргон

Все после расскажу. Какой я был слепец!
Взглянуть, на месте ли заветный тот ларец?

Действие пятое

Явление первое

Оргон, Клеант.

Клеант

Куда же вы сейчас?

Оргон

Ах! Я и сам не знаю.

Клеант

Обдумать надобно сперва, я полагаю,
Нам сообща все то, что здесь произошло.

Оргон

Ларец — вот где беда! Вот главное-то зло!
Все плохо, но ларец меня тревожит крайне.

Клеант

По-видимому, речь идет о важной тайне?

Оргон

Мне передал его мой бедный друг Аргас{73},
С тем чтоб укрыл ларец я от недобрых глаз.
В тот день, когда отсель пришлось бежать бедняге,
Он уложил в ларец важнейшие бумаги, —
И состояние, и жизнь его сама
Зависят, мол, от них.

Клеант

Но странно мне весьма:
Такая вещь — как вы могли расстаться с нею?

Оргон

По простоте своей, я все открыл злодею
С доверием к его познаньям и уму,
И он мне дал совет — отдать ларец ему:
Что, дескать, ежели потребуют бумаги
И приведут меня, чиня допрос, к присяге,
То, не кривя душой, я заявить смогу,
Что нет их у меня; солгавши, не солгу
И с чистой совестью дам ложную присягу.

Клеант

Сдается мне, что вы попали в передрягу
Как с этой дарственной, так и с ларцом, увы!
Столь опрометчиво распорядились вы,
Что сами недругу оружье дали в руки.
Да, лучше бы на хвост не наступать гадюке.
Как ни хотелось вам скорей его прогнать,
Сдержаться было бы умнее, милый зять.

Оргон

Подумать — злая тварь, ничтожная душонка,
А благочестие разыгрывал как тонко!
И я, я спас его от нищенской сумы!
Вот праведники! Жаль, что нет на них чумы.
Достаточно с меня людей такого сорта,
Для праведных особ я стану хуже черта.

Клеант

Вот так всегда: чуть что — немедля шум и гром.
Вы быть умеренным не можете ни в чем
И, здравомыслию чужды, напропалую
Из крайности одной бросаетесь в другую.
Сейчас вы видите, что, промах дав большой,
Связали вы себя с бессовестным ханжой,
И вот впадаете вы, ради исправленья
Ошибки сделанной, в другое заблужденье:
Коль в жизни встретился вам лицемерный плут,
При чем, скажите мне, все праведники тут?
Пусть вы на удочку попались шарлатану,
Пусть благочестие служило здесь обману,
Но это значит ли, что мерзок целый свет,
Что вовсе уж людей благочестивых нет?
Такие выводы оставьте вольнодумцам.
Нельзя, конечно, быть доверчивым безумцем
И душу раскрывать пред подлецом до дна, —
Средина мудрая тут, как во всем, нужна.
Ваш грех, что чересчур вы были легковерны,
Но подозрительность есть грех настолько скверный,
Что, если к крайностям стремится так ваш дух,
Впадайте сызнова уж в первую из двух.

Явление второе

Те же и Дамис.

Дамис

Отец мой! Правда ли, что негодяй лукавый
Вам, благодетелю, грозит теперь расправой,
Что в наглости своей он выковать посмел
Оружье против вас из ваших добрых дел?

Оргон

Да. Я не знал, что есть такие злые души.

Дамис

Позвольте лишь — ему я обкорнаю уши!
Нет, потакать ему никак нельзя, и вас
От наглых происков освобожу я враз:
Исколочу его — и струсит он, скотина.

Клеант

Так может говорить лишь мальчик, не мужчина.
По нашим временам насилье не в чести,
И надобно умней дела свои вести.

Явление третье

Те же, г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дорина.

Г-жа Пернель

Ну, что у вас? Опять какой-то беспорядок?
Кружится голова от толков и догадок.

Оргон

Всем происшествиям я очевидец сам.
И слух мне оскорбил и зренье этот срам,
За все мое добро — постыдная расплата.
Я бедняка призрел и возлюбил, как брата,
Под этим кровом он не ведает забот,
И льется на него поток моих щедрот,
Я отдаю ему и дочь, и все именье.
Тем временем злодей без всякого зазренья
Дерзает посягнуть на честь моей жены.
Но мною замыслы его обличены —
И гибелью грозит мне лицемер паскудный,
А средство для того дал сам я, безрассудный.
И в нищету теперь мечтает ввергнуть он
Меня, хоть мною был от нищеты спасен.

Дорина

Бедняга!..

Г-жа Пернель

И ты мнил, что в небылицы эти
Так и поверю я? Да ни за что на свете!

Оргон

Как?

Г-жа Пернель

Мало ли врагов у праведных людей!

Оргон

Про что вы, маменька? В толк не возьму, ей-ей!

Г-жа Пернель

Про нравы здешние, про то, что все тут вкупе
От злости истолочь его бы рады в ступе.

Оргон

При чем тут злость, когда…

Г-жа Пернель

Тебе я с детских лет
Внушала, что уж так устроен этот свет,
Где злые праведным завидуют жестоко,
Где добродетели житья нет от порока.
Завистники умрут, но зависть — никогда.

Оргон

Какая связь тут с тем, что нынче…

Г-жа Пернель

Ерунда!
Тартюф пал жертвою бесстыдного навета.

Оргон

Но я же вам сказал, что сам я видел это!

Г-жа Пернель

Настроил кое-кто тебя исподтишка.

Оргон

О, ч… чуть не сорвалось словечко с языка!
Все это истина. Я был тому свидетель.

Г-жа Пернель

Бессильна с клеветой бороться добродетель.

Оргон

Что за бессмыслица! Да говорят же вам,
Что сам воочию я видел все! Я сам!
Я видел! Видел я! О пресвятая сила!
Иль, может, маменька, вам уши заложило?

Г-жа Пернель

Сам видел? Ну и что? Нельзя судить на глаз.
Нередко видимость обманывает нас.

Оргон

Тьфу, пропасть!..

Г-жа Пернель

Род людской так склонен к подозреньям!
Подчас само добро нам мнится преступленьем.

Оргон

Что ж, мне ему вменять в заслугу, не в вину
Его намеренье… обнять мою жену?

Г-жа Пернель

Для обвинения одних догадок мало;
Тебе бы подождать, чтоб явственней все стало.

Оргон

Как явственней? Мне ждать, чтоб на моих глазах
Он… Фу ты, черт, чуть-чуть не сорвалось в сердцах!..
Ох, маменька, боюсь, меня вы в грех введете!

Г-жа Пернель

Он столь благочестив, столь чужд соблазнам плоти,
Что недоступно, сын, понятью моему,
Как мог свершить он грех, приписанный ему.

Оргон

Ну, знаете, не будь вы матерью моею,
Уж я бы вам сказал… Я просто сатанею!

Дорина

(Оргону)

Возмездие идет за нами, сударь, вслед:
Вы нам не верили, теперь вам веры нет.

Клеант

Мы время попусту проводим в разговорах,
Не обсуждая мер, при помощи которых
Могли бы вырваться мы из его когтей.

Дамис

Ужель и впрямь вредить осмелится злодей?

Эльмира

Не верю. Если в суд придет он с челобитной,
Сам обличит себя как хищник ненасытный.

Клеант

Не обольщайтесь. Он везде найдет ходы.

(Оргону.)

Не обобраться с ним вам, милый зять, беды.
При меньших козырях бессовестным пролазам
Вершить случалось то, с чем не мирится разум.
Он столь вооружен, что вам — скажу опять —
Не следовало с ним так круто поступать.

Оргон

И то. Но, увидав всю наглость негодяя,
Как мог я действовать? Крушил, не рассуждая.

Клеант

Ах, если бы связать разорванную нить!
Иного нет пути: вас нужно помирить.

Эльмира

Когда бы знала я, как велика опасность,
Не получили бы его поступки гласность,
Не стала б я…

Оргон

(Дорине, видя, что входит г-н Лояль{74})

Кто там? Узнай-ка поскорей!
Вот только мне сейчас недостает гостей!

Явление четвертое

Те же и г-н Лояль.

Г-н Лояль

(Дорине, в глубине сцены)

Сестрица, добрый день! Сведи-ка, сделай милость,
Меня к хозяину.

Дорина

А что вдруг приключилось?
Он занят. Никого не велено пускать.

Г-н Лояль

Не собираюсь я вам долго докучать.
Явился я к нему с весьма приятной вестью,
И примет он меня, я думаю, честь честью.

Дорина

Как звать вас?

Г-н Лояль

Доложи ему лишь об одном:
Что господин Тартюф прислал меня в ваш дом
Для блага общего.

Дорина

(Оргону)

Видать, что он плутяга —
Уж так сладкоречив! Для вашего, мол, блага
Его сюда прислал сам господин Тартюф.

Клеант

(Оргону)

Советую принять. Посланца оттолкнув,
Вы совершили бы оплошность пребольшую.

Оргон

(Клеанту)

Быть может, хочет он пойти на мировую?
Что делать мне?

Клеант

Свой гнев смирить вам надлежит
И выслушать его, приняв любезный вид.

Г-н Лояль

(Оргону)

Желаю здравствовать вам, сударь! Провиденье
Пускай вам ниспошлет свое благоволенье
И с вашего пути всех недругов сметет.

Оргон

(Клеанту, тихо)

Начало впрямь сулит спасительный исход.

Г-н Лояль

Я связан узами приязни с этим домом:
Ваш, сударь, батюшка мне добрым был знакомым.

Оргон

Мне, сударь, совестно, и я готов принесть
Вам извинения, но с кем имею честь?..

Г-н Лояль

Меня зовут Лояль. Нормандец по рожденью,
Себя с младых ногтей я посвятил служенью
Законности. И вот уж добрых сорок лет,
Как, правосудию на пользу, злу во вред,
В палате состою я приставом судебным.
К вам с предписанием явился я служебным.
Когда позволите…

Оргон

Как! Вы пришли сюда…

Г-н Лояль

Тсс!.. Так, с безделицей — с решением суда.
Имею, сударь, честь вручить вам предписанье:
Незамедлительно очистить это зданье.
Всю вашу движимость, всех домочадцев — вон.

Оргон

Что? Выселить? Меня?

Г-н Лояль

Я крайне огорчен,
Но ныне — и со мной, конечно, вы согласны —
Здесь господин Тартюф владелец полновластный
По смыслу дарственной, которая при мне.
Законность на его, истцовой, стороне.
Все правильно. Комар тут носа не подточит.

Дамис

Да что этот наглец нам голову морочит?

Г-н Лояль

(Дамису)

Ведь дело, сударь мой, касается не вас.

(Оргону.)

Я смею уповать, благоразумья глас,
Глас осторожности подскажет вам любезно,
Что правосудию перечить бесполезно.

Оргон

Но, сударь…

Г-н Лояль

Сколько бы ни стоил этот дом,
Дороже было б вам прослыть бунтовщиком,
И вы исполните свой долг перед законом,
Как людям надлежит почтенным и смышленым.

Дамис

Уж больно ревностно блюдете вы закон!
А если черный ваш судейский балахон
Я выбью палкою, чтоб было меньше пыли?

Г-н Лояль

(Оргону)

Вы лучше бы сынку язык укоротили.
Печально было бы, коль в довершенье зол
Я оскорбление занес бы в протокол.
Его слова к тому дают мне веский повод.

Дорина

(в сторону)

Да, пристав к нам пристал, как неотвязный овод!

Г-н Лояль

Я высоко ценю порядочных людей
И дельце это взял затем лишь, ей-же-ей,
Что быть полезным вам мне подвернулся случай.
Явись к вам кто другой, он поступил бы круче.

Оргон

Чего уж круче-тο, как честную семью
Гнать из дому?

Г-н Лояль

Но я отсрочку вам даю.
Хоть мог бы действовать суровей по закону,
До завтрашнего дня и пальцем вас не трону.
Но не прогневайтесь: ночь проведу я тут.
Со мною и мои подручные придут —
С десяток молодцов. По форме всё, чин чином.
Сдадите перед сном вы от дверей ключи нам,
И будем мы нести охрану до утра
Покоя вашего и вашего добра.
Зато уж поутру должны свои пожитки
Отсюда вы забрать, все до последней нитки.
Стараясь вам помочь по доброте души,
Молодчиков набрал я дюжих. Крепыши!
Они вам вынесут домашний скарб за двери.
Все делаю для вас, ведь люди мы, не звери.
Покорнейше прошу взять это, сударь, в толк
И не препятствовать мне выполнять мой долг.

Оргон

(Клеанту, тихо)

Хотя почти совсем лишен я достоянья,
Но все же из того, что есть, без колебанья
Я сотню золотых сейчас бы отвалил,
Когда б такой ценой мог, не жалея сил,
Шарахнуть чем-нибудь по этой гнусной харе.

Клеант

(Оргону, тихо)

Сдержитесь.

Дамис

Нет границ нахальству этой твари.
Эх, руки чешутся воздать ему сполна!

Дорина

(г-ну Лоялю)

У вас, почтеннейший, отличная спина;
Мне кажется, давно по ней скучает палка.

Г-н Лояль

Дерзка, голубушка. Тебе себя не жалко?
К ответу можно ведь и женщину привлечь.

Клеант

(г-н Лоялю)

Ну, будет! Мы хотим обдумать вашу речь.
Прошу, оставьте нам судебное решенье.

Г-н Лояль

До вечера! И пусть хранит вас провиденье!

Оргон

(ему вслед)

И разразит тебя с Тартюфом заодно!

Явление пятое

Оргон, Клеант, Дамис, г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дорина.

Оргон

Кто ж, матушка, был прав? Вот то-то и оно:
Каналья ваш Тартюф! Или еще вам мало?

Г-жа Пернель

Все не очнусь. И впрямь, как с облаков упала.

Дорина

(Оргону)

Чем недовольны вы? Чем рассердил он вас?
Нам праведность свою явил он лишний раз:
Ведь пуще, чем себя, своих он ближних любит,
И, помня, что людей богатство только губит,
Из сострадания он разорил вас в пух,
Дабы верней спасти от гибели ваш дух.

Оргон

Я об одном прошу: молчи! Вот наказанье!

Клеант

Сейчас нам надобно объединить старанья,
Чтоб выход отыскать.

Эльмира

Пути иного нет,
Как о его делах оповестить весь свет.
Не может этот плут не вызвать отвращенья,
И дарственной тогда не придадут значенья.

Явление шестое

Те же и Валер.

Валер

(Оргону)

Мне, сударь, очень жаль, что приношу сюда
Я горестную весть, но вам грозит беда.
Один мой близкий друг во имя давней дружбы
Открыл мне то, о чем узнал по долгу службы.
О государственной здесь тайне речь идет,
Но, преданность мою к вам, сударь, взяв в расчет,
Мой друг решился мне послать уведомленье:
Вам надобно бежать, не медля ни мгновенья.
Бесстыдный негодяй, что втерся в милость к вам,
Отважился донос подать на вас властям.
Проникнув к королю, ему вручил мошенник
Ларец с бумагами: бежавший, мол, изменник
На сохраненье вам ларец оставил сей,
Вы ж дерзостно его скрывали от властей.
Короче говоря, указ есть об аресте,
И стража послана за вами. С нею вместе
Сюда пожалует и сам ваш злобный враг,
А он-то уж не даст вам ускользнуть никак.

Клеант

Он с хладнокровием отпетого злодея
Все средства в ход пустил. Таким путем вернее
У вас имущество отнимет он теперь.

Оргон

Я вижу — человек страшней, чем лютый зверь.

Валер

Нам дорог каждый миг. Послушайтесь совета:
Бегите. У крыльца нас ждет моя карета.
А здесь вот — тысяча червонцев. Грянул гром,
Спасение теперь лишь в бегстве мы найдем.
Итак, не медлите. Хочу вас проводить я
И сам доставлю вас в надежное укрытье.

Оргон

Заботой вашей я растроган и смущен.
Отложим наш расчет до лучших мы времен,
Но буду я о том от сей поры молиться,
Чтоб счастье выпало мне с вами расплатиться…
Прощайте! Может быть, удастся повернуть…

Клеант

Мы все возможное предпримем. Добрый путь!

Явление седьмое

Те же, Тартюф и офицер.

Тартюф

(останавливает Оргона)

Ну-ну, зачем спешить? Повременим немного:
До нового жилья недальняя дорога.
Вы арестованы указом короля.

Оргон

Как терпит этого предателя земля?
За то, что я посмел сорвать с тебя личину,
Ты, подлая душа, мне нож вонзаешь в спину!

Тартюф

Мой слух неуязвим для ваших бранных слов:
Во славу небесам я все снести готов.

Клеант

Да, отрицать нельзя: вы редкостный смиренник.

Дамис

И небеса еще приплел сюда, мошенник!

Тартюф

Меня не трогают ни брань, ни ярый пыл.
Я выполняю здесь мой долг по мере сил.

Мариана

О да, почетный долг! Есть чем гордиться, право!
На этом поприще вас ожидает слава.

Тартюф

Славней всего служить на поприще любом
Тому, чьей волею я послан в этот дом.

Оргон

Забыл ты, кто тебя от нищеты избавил?
Ни благодарности, ни совести, ни правил!

Тартюф

Служенье королю есть мой первейший долг.
Да, я обязан вам кой-чем, и если смолк
Признательности глас в душе моей смиренной,
Причина в том, что так велел мне долг священный.
Тут я не пощажу, все чувства истребя,
Ни друга, ни жены, ни самого себя.

Эльмира

О лицемер!

Дорина

Таких еще и не бывало:
На грязь чистейшее накинул покрывало.

Клеант

Коль вы предприняли столь тяжкие труды
С похвальным рвением, которым так горды,
То почему ж оно дремало в вас, покуда
Вас оскорбленный муж не выдворил отсюда?
Когда он выгнал вас, вы подали донос.
Покамест в стороне оставлю я вопрос
Об этой дарственной на все его именья.
Однако же и то примите в рассужденье,
Что, коль, по-вашему, преступен так мой зять,
Не след бы от него подарки принимать.

Тартюф

(офицеру)

Я вас прошу меня избавить от нападок.
Пора, мне кажется, тут навести порядок.
Так исполняйте же вам отданный приказ!

Офицер

Да, медлить незачем, совет ваш в самый раз.
Я предлагаю вам последовать за мною
В тюрьму, и там я вас на жительство устрою.

Тартюф

Кого? Меня?

Офицер

Да, вас.

Тартюф

За что меня в тюрьму?
Извольте объяснить.

Офицер

Да уж кому-кому,
А вам не стану я давать тут объясненья.

(Оргону.)

Вам, сударь, следует отбросить опасенья.
Наш государь — враг лжи. От зоркости его
Не могут спрятаться обман и плутовство.
Он неусыпную являет прозорливость
И, видя суть вещей, казнит несправедливость.
Не подчиняется он голосу страстей,
Не знает крайностей великий разум сей.
Бессмертной славою достойных он венчает,
Но их усердие его не ослепляет,
И, воздавая им за добрые дела,
Сурово он следит за происками зла.
Могли ль коварные уловки этой твари
Не вызвать тотчас же сомнений в государе,
Раскрывшем множество и не таких интриг?
В извилины души злодейской он проник.
Доносчик, выдав вас, попал в свои же сети.
Есть правда и закон. Увидев плутни эти,
Под новым именем узнал в нем государь
Злодея дерзкого, о коем слышал встарь.
Давно уж королю дела его знакомы:
Их грязный перечень заполнить мог бы томы.
Неблагодарностью, что выказал он тут,
Монарха прогневил закоренелый плут,
И переполнилась от этой капли чаша.
Был послан для того я с ним в жилище ваше,
Чтоб дать ему дойти в бесстыдстве до конца
И вслед за тем при вас унизить наглеца.
Бумаги, что к сему попали негодяю,
По воле короля вам, сударь, возвращаю.
Соизволяет он расторгнуть договор,
Согласно коему задумал дерзкий вор
Присвоить этот дом и ваше все именье.
И, сверх того, король дарует вам прощенье,
Хоть помощь получил от вас мятежный друг.
Все эти милости вам в честь былых заслуг
Оказаны теперь, когда вы их не ждете, —
Пусть знают все, в каком у короля почете
Благое рвение. Душа его щедра.
И в правилах его — не забывать добра.

Дорина

Ох! Слава небесам!

Г-жа Пернель

Уф! С плеч гора свалилась!

Эльмира,

Счастливый оборот!

Мариана

Негаданная милость!

Оргон

Попался, негодяй!..

Офицер уводит Тартюфа.

Явление восьмое

Оргон, Клеант, Дамис, г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дорина, Валер.

Клеант

Спокойней, милый зять!
Не следует свое достоинство ронять.
К чему сейчас слова? Сдержите пыл свой гневный,
Оставьте жалкого судьбе его плачевной.
Не лучше ль пожелать, чтоб, искупив позор,
Вновь к добродетели он обратил свой взор,
Чтоб горько осудил он сам свой путь бесславный,
Чтобы раскаяньем смягчил он суд державный?
Великий государь столь милостив был к вам,
Что тотчас вы должны припасть к его стопам.

Оргон

Да. Верно сказано. И, преклонив колени,
Я мудрость восхвалю его благих решений.
Исполню этот долг первейший, а потом
О долге предстоит подумать о другом
И, увенчав любовь победой долгожданной,
Соединить навек Валера с Марианой.

Дон Жуан, или Каменный гость Перевод А. В. Федорова

Комедия в пяти действиях

{75}

Действующие лица

{76}

Дон Жуан — сын дон Луиса.

Сганарель. — слуга Дон Жуана.

Эльвира — жена Дон Жуана.

Гусман — конюший Эльвиры.

Дон Карлос, Дон Алонсо — братья Эльвиры.

Дон Луис — отец Дон Жуана.

Нищий.

Шарлотта, Матюрина — крестьянки.

Пьеро — крестьянин.

Статуя командора.

Г-н Диманш — торговец.

Ла Раме — бандит.

Раготен, Ла Вьолет — слуги Дон Жуана.

Свита Дон Жуана.

Свита дон Карлоса и его брата, доя Алонсо.

Призрак.


Действие происходит в Сицилии.

Действие первое

Сцена представляет дворец.

Явление первое

Сганарель. Гусман.

Сганарель. (с табакеркой в руке). Что бы ни говорил Аристотель{77}, да и вся философия с ним заодно, ничто в мире не сравнится с табаком: табак — страсть всех порядочных людей, а кто живет без табака, тот, право, жить недостоин. Табак не только дает отраду человеческим мозгам и прочищает их, он наставляет души на путь добродетели и приучает к порядочности. И если уж кто нюхает табак, с какой предупредительностью он угощает им и с каким радушием предлагает его направо и налево! Тут даже не ждешь, пока тебя попросят, ты сам спешишь навстречу чужому желанию, — вот каким порядочным и добродетельным становится всякий, кто нюхает табак!.. Но довольно об этом, вернемся к нашему разговору. Итак, мой дорогой Гусман, госпожа твоя, донья Эльвира, удивленная нашим отъездом, пустилась следом за нами в путь, а мой господин, по твоим словам, так пленил ее сердце, что она и жить не станет, если не разыщет его. Хочешь, я по секрету скажу тебе, что я думаю? Боюсь, что ей плохо отплатят за ее любовь, от ее приезда в этот город мало будет проку, так что лучше бы вам не двигаться с места.

Гусман. А в чем же тут причина? Скажи, пожалуйста, Сганарель, отчего у тебя такие недобрые мысли? Может быть, твой господин открыл тебе свою душу и сказал, что он к нам охладел и что именно это заставило его уехать?

Сганарель. Да нет, но я всего понавидался и примерно знаю, как оно бывает, и хоть он мне еще ничего не говорил, а я готов биться об заклад, что идет к тому. Может, я и ошибаюсь, но опыт, право же, кое-чему меня научил.

Гусман. Неужели же этот внезапный отъезд означает измену Дон Жуана? И он мог так оскорбить нежные чувства доньи Эльвиры?

Сганарель. Нет, но ведь он еще молод, и ему не хватает смелости…

Гусман. Человек такого знатного рода — и совершает такую низость!

Сганарель. Что ж, что знатного рода! Это еще не причина. Знатный род не помеха.

Гусман. Но его связывают священные узы брака.

Сганарель. Эх, бедный мой Гусман! Поверь, друг мой, ты еще не знаешь, что за человек Дон Жуан.

Гусман. Должно быть, я и правда не знаю, что он за человек, если он мог так коварно обмануть нас. И я просто не пойму, как после такой любви и такого явного нетерпения, после таких ласковых уговоров, обетов, вздохов и слез, таких страстных писем, таких жарких уверений и бесконечных клятв, после таких бурных порывов и такого исступления (ведь его даже святые стены монастыря не остановили — так жаждал он завладеть доньей Эльвирой), не пойму я, как после всего этого у него хватит духу нарушить свое слово.

Сганарель. Мне-то нетрудно понять. Если бы и ты знал этого молодца, ты бы сказал, что это для него дело вполне обычное. Я не говорю, что чувства его к донье Эльвире изменились, я еще сам в этом не убедился. Ты ведь знаешь, что я по его приказанию уехал раньше него, а со времени своего приезда он со мной еще не разговаривал, но на всякий случай я тебе inter nos[22] скажу, что мой господин Дон Жуан — величайший из всех злодеев, каких когда-либо носила земля, чудовище, собака, дьявол, турок, еретик, который не верит ни в небо, ни в святых, ни в бога, ни в черта, который живет, как гнусный скот, как эпикурейская свинья{78}, как настоящий Сарданапал{79}, не желающий слушать христианские поучения и считающий вздором все то, во что верим мы. Ты говоришь, что он женился на твоей госпоже? Будь уверен, что он бы и не то еще сделал ради своей страсти и заодно женился бы и на тебе, и на ее собаке, и на ее кошке. В брак ему ничего не стоит вступить: он пользуется им, как ловушкой, чтобы завлекать красавиц. Он тебе на ком угодно женится. Дама ли, девица ли, горожанка ли, крестьянка ли — он ни одной не побрезгает. Если бы я стал называть тебе всех тех, на ком он женился в разных местах, то список можно было бы читать до вечера. Ты удивлен, ты побледнел от моих слов, а ведь я только в общих чертах обрисовал тебе его, — чтобы закончить портрет, нужно было бы еще как следует поработать кистью. Словом, кара небесная когда-нибудь непременно его постигнет, мне же лучше было бы служить у самого дьявола, чем у него: столько приходится видеть мерзостей, что я бы рад был, если б он сквозь землю провалился. Когда знатный господин еще и дурной человек, то это ужасно: я должен сохранять ему верность, хотя мне и невтерпеж. Быть усердным меня заставляет только страх, он сдерживает мои чувства и вынуждает одобрять то, что противно моей душе… Вот он разгуливает по дворцу, разойдемся. Постой! Я был с тобой откровенен, как-то невольно все сразу выложил, но, если что-нибудь до него дойдет, я прямо так и скажу, что ты соврал.

Гусман уходит.

Явление второе

Сганарель. Дон Жуан.

Дон Жуан. Что это за человек разговаривал с тобой? По-моему, он похож на добряка Гусмана, слугу доньи Эльвиры.

Сганарель. Да, что-то в этом роде.

Дон Жуан. Как! Это он?

Сганарель. Он самый.

Дон Жуан. И давно он в этом городе?

Сганарель. Со вчерашнего вечера.

Дон Жуан. А что привело его сюда?

Сганарель. Полагаю, вам должно быть ясно, что его тревожит.

Дон Жуан. Наверно, наш отъезд?

Сганарель. Бедняга совершенно убит и спрашивал меня, в чем тут причина.

Дон Жуан. И что же ты ему ответил?

Сганарель. Что вы мне ничего не говорили.

Дон Жуан. Ну, а сам-то ты что об этом думаешь? В чем тут, по-твоему, дело?

Сганарель. По-моему? Да я думаю, не в укор вам будь сказано, что у вас уже новая любовь на уме.

Дон Жуан. Ты так думаешь?

Сганарель. Да.

Дон Жуан. Честное слово, ты не ошибся: должен тебе признаться, что мысли мои поглощены не доньей Эльвирой, а другой.

Сганарель. Господи боже, моего Дон Жуана я знаю насквозь! Мне хорошо известно, что нет сердца более непостоянного, чем ваше: ему нравится то и дело менять одни узы на другие, и не любит оно оставаться на месте.

Дон Жуан. А скажи: разве я, по-твоему, поступаю неправильно?

Сганарель. Эх, сударь!..

Дон Жуан. Ну что? Говори.

Сганарель. Разумеется, правильно, если вам так угодно, — тут возразить нечего. Но если бы вам так не было угодно, то, пожалуй, и дело было бы совсем другое.

Дон Жуан. Да ты можешь говорить свободно и не скрывать, что у тебя на душе.

Сганарель. Ежели так, сударь, то я вам прямо скажу, что не по сердцу мне ваш образ действий. По-моему, очень скверно — влюбляться в первую встречную, как это делаете вы.

Дон Жуан. Как! Ты хочешь, чтобы мы связывали себя с первым же предметом нашей страсти, чтобы ради него мы отреклись от света и больше ни на кого и не смотрели? Превосходная затея — поставить себе в какую-то мнимую заслугу верность, навсегда похоронить себя ради одного увлечения и с самой юности умереть для всех других красавиц, которые могут поразить наш взор! Нет, постоянство — это для чудаков. Любая красавица вольна очаровывать нас, преимущество первой встречи не должно отнимать у остальных те законные права, которые они имеют на наши сердца. Меня, например, красота восхищает всюду, где бы я ее ни встретил, я легко поддаюсь тому нежному насилию, с каким она увлекает нас. Пусть я связан словом, однако чувство, которое я испытываю к одной красавице, не заставляет меня быть несправедливым к другим: у меня по-прежнему остаются глаза, чтобы замечать достоинства всех прочих, и каждой из них от меня — дань и поклонение, к которым нас обязывает природа. Как бы то ни было, сердце мое не может не принадлежать всему тому, что ласкает взгляд, и едва лишь хорошенькое личико попросит меня отдать ему сердце, я, будь у меня даже десять тысяч сердец, готов отдать их все. В самом деле: зарождающееся влечение таит в себе неизъяснимое очарование, вся прелесть любви — в переменах. Это так приятно — всевозможными знаками внимания покорять сердце молодой красавицы, видеть, как с каждым днем ты все ближе к цели, побеждать порывами своего чувства, вздохами и слезами невинную стыдливость души, которая не хочет слагать оружие, шаг за шагом преодолевать мелкие преграды, которые она ставит нам, побеждать щепетильность, в которой она видит свою заслугу, и незаметно вести ее туда, куда ты стремишься ее привести! Но когда ты своего достиг, когда уже нечего ни сказать, ни пожелать, то вся прелесть страсти исчерпана и ты засыпаешь в мирном спокойствии этой любви, если только что-нибудь новое не разбудит вновь твои желания и не соблазнит твое сердце чарующей возможностью новой победы. Словом, нет ничего более сладостного, чем сломить сопротивление красавицы. У меня на этот счет честолюбие завоевателя, который всегда летит от победы к победе и не в силах положить предел своим вожделениям. Ничто не могло бы остановить неистовство моих желаний. Сердце мое, я чувствую, способно любить всю землю. Подобно Александру Македонскому, я желал бы, чтобы существовали еще и другие миры, где бы мне можно было продолжить любовные победы.

Сганарель. Боже ты мой! До чего складно все у вас получается! Словно наизусть выучили, говорите, будто по книжке.

Дон Жуан. Что ты можешь сказать на это?

Сганарель. Да могу сказать… Не знаю, что и сказать: вы так оборачиваете дело, что кажется, будто вы правы, а между тем не подлежит сомнению, что вы не правы. Мне приходили в голову превосходные мысли, а от ваших речей они все перемешались. На сей раз пусть так и останется, а к следующему разу я мои доводы запишу — вот тогда я с вами и поспорю.

Дон Жуан. Прекрасно сделаешь.

Сганарель. Но только, сударь, позволите ли вы мне и тогда сказать вам, что меня отчасти смущает тот образ жизни, который вы ведете?

Дон Жуан. Какой же, по-твоему, образ жизни я веду?

Сганарель. Очень даже хороший. Но вот, например, смотреть, как вы каждый месяц женитесь…

Дон Жуан. Что же может быть приятнее?

Сганарель. Так-то оно так, я понимаю, что это весьма приятно и занимательно, я и сам бы от этого не отказался, если бы тут не было греха, а между тем, сударь, так смеяться над священным таинством и…

Дон Жуан. Ну-ну, довольно! Это дело неба и мое, мы уж как-нибудь разберемся и без твоей помощи.

Сганарель. Ей-богу, сударь, мне часто приходилось слышать, что шутки с небом — плохие шутки, вольнодумцы никогда не кончают добром.

Дон Жуан. Замолчи, глупец! Ты же знаешь, что я не люблю, когда мне читают наставления.

Сганарель. Да я и не для вас все это говорю, боже меня упаси. Вы-то знаете, что делаете, и если уж вы ни во что не верите, так у вас на то есть свои основания, но бывают на свете такие наглецы, которые распутничают неизвестно для чего и строят из себя вольнодумцев, потому что полагают, будто это им к лицу. И вот если бы у меня господин был такой, я бы ему прямо в глаза сказал: «Да как вы смеете шутить с небом, как вы не боитесь издеваться над всем, что есть самого священного? Это вы-то, жалкий червь, ничтожная букашка (так я говорю тому самому господину), это вы-то затеяли обратить в посмешище все то, что другие люди почитают? Или, может, вы думаете, что если вы знатного рода, что если у вас белокурый, искусно завитой парик, шляпа с перьями, платье, шитое золотом, да ленты огненного цвета (я не вам все это говорю, а тому, другому), может, вы думаете, что вы от этого умней, что все вам позволено и никто не смеет вам правду сказать? Узнайте же от меня, от своего слуги, что рано или поздно небо карает безбожников, дурная жизнь приводит к дурной смерти и…»

Дон Жуан. Довольно!

Сганарель. О чем мы с вами говорили?

Дон Жуан. О том, что некая красавица пленила мое сердце и я, прельщенный ее чарами, отправился за ней сюда.

Сганарель. И вам, сударь, не страшно, что вы тут полгода назад убили командора{80}?

Дон Жуан. А чего мне бояться? Разве я не по всем правилам его убил?

Сганарель. По всем правилам, сударь, как нельзя лучше, — жаловаться ему не на что.

Дон Жуан. По этому делу я был помилован.

Сганарель. Так-то оно так, но все же вряд ли это помилование успокоило родственников и друзей, и…

Дон Жуан. О, не будем думать о злоключениях, которые могут нас постигнуть, будем думать лишь о том, что может доставить нам удовольствие! Особа, о которой я тебе рассказывал, просто очаровательна; привез ее сюда тот самый человек, за которого она должна здесь выйти замуж, а я эту чету влюбленных случайно встретил дня за три, за четыре до их путешествия. Я еще никогда не видел, чтобы два человека были так довольны друг другом и выказывали друг другу больше любви. Нежные проявления их взаимного пыла взволновали меня, поразили мое сердце, и любовь моя началась с ревности. Да, мне было невыносимо смотреть на то, как им хорошо вдвоем, досада распалила во мне желание, и я представил себе, какое это будет для меня наслаждение, если я смогу нарушить их согласие и разорвать эти узы, оскорблявшие мою чувствительную душу; однако до сих пор все мои усилия были тщетны, и я прибегаю уже к крайнему средству. Будущий супруг устраивает нынче для своей возлюбленной морскую прогулку. Я тебе пока ничего не говорил, а ведь все уже готово для того, чтобы моя любовь восторжествовала: я раздобыл лодку и подговорил людей, которые без труда похитят красавицу.

Сганарель. А, сударь!..

Дон Жуан. Что еще?

Сганарель. Все складывается очень удачно для вас, вы действуете решительно. Нет ничего лучше, как жить в свое удовольствие.

Дон Жуан. Словом, ты отправишься со мной и захватишь все мое оружие, чтобы нам… (Заметив донью Эльвиру.) Ах, какая досадная встреча! Мошенник! Ты почему мне не сказал, что и она здесь?

Сганарель. Вы, сударь, меня об этом не спрашивали.

Дон Жуан. Она совсем с ума сошла, даже не переоделась и явилась сюда в дорожном платье.

Явление третье

Те же и донья Эльвира.

Донья Эльвира. Соблаговолите ли вы узнать меня, Дон Жуан? Могу ли я, по крайней мере, надеяться, что вы соизволите посмотреть в мою сторону?

Дон Жуан. Признаюсь, сударыня, я удивлен, я не ожидал вас здесь встретить.

Донья Эльвира. Да, я вижу, что вы меня не ждали, вы в самом деле удивлены, но только совсем не так, как я надеялась, само ваше удивление окончательно убеждает меня в том, чему я до сих пор отказывалась верить. Поражаюсь собственной простоте и слабости моего сердца: оно все еще сомневалось в измене, когда у него было уже столько доказательств! Я была так добра или, сознаюсь, так глупа, что хотела сама себя обмануть и старалась разубедить свои же глаза и свой разум. Я искала доводов, чтобы оправдать то охлаждение, которое моя нежность почувствовала в вас, и сама придумывала сотни благовидных предлогов для вашего поспешного отъезда, только бы вы были чисты от преступления, в котором мой рассудок вас обвинял. Напрасно мои справедливые подозрения каждый день твердили мне одно и то же, — я не слушала их голоса, называвшего вас преступником, и с наслаждением прислушивалась к множеству нелепых измышлений, которые рисовали вас моему сердцу невинным. Но прием, оказанный мне, уже не оставляет сомнений, и во взгляде, которым вы меня встретили, я прочла гораздо больше, чем хотела бы узнать. Все же я была бы не прочь услышать из ваших уст о причине вашего отъезда. Говорите же, Дон Жуан, прошу вас, — посмотрим, как вам удастся оправдаться.

Дон Жуан. Сударыня! Вот перед вами Сганарель, он знает, почему я уехал.

Сганарель. (Дон Жуану, тихо). Я, сударь? Я, с вашего позволения, ничего не знаю.

Донья Эльвира. Говорите вы, Сганарель. Мне все равно, от кого я об этом услышу.

Дон Жуан (делая Сганарелю знак приблизиться). Ну, рассказывай!

Сганарель. (Дон Жуану, тихо). Да что я должен говорить?

Донья Эльвира. Подойдите же, раз вам велят, и объясните мне причину такого стремительного отъезда.

Сганарель. (Дон Жуану, тихо). Мне нечего сказать. Вы ставите вашего слугу в дурацкое положение.

Дон Жуан. Ты будешь говорить или нет?

Сганарель. Сударыня!..

Донья Эльвира. Что?

Сганарель. (поворачиваясь к своему господину). Сударь!..

Дон Жуан (грозит ему). Если ты…

Сганарель. Сударыня! Завоеватели, Александр Македонский и другие миры — вот причина нашего отъезда. Это, сударь, все, что я могу сказать.

Донья Эльвира. Быть может, Дон Жуан, вы откроете мне эти необыкновенные тайны?

Дон Жуан. Сударыня! Сказать по правде…

Донья Эльвира. Вы — придворный, и так плохо умеете защищаться! Ведь для вас это должно быть делом привычным. Вы так смущены, что на вас тяжело смотреть. Почему бы вам не напустить на себя благородное бесстыдство? Почему вы не клянетесь мне, что полны ко мне все тех же чувств, что по-прежнему любите меня необычайно пылко и что только смерть может разлучить вас со мной? Почему вы не говорите мне, что дела величайшей важности заставили вас уехать, не предупредив меня, что вам волей-неволей придется пробыть здесь еще некоторое время, а мне надлежит вернуться домой в полной уверенности, что вы последуете за мною при первой возможности, что вы, конечно, горите желанием соединиться со мной и что вдали от меня вы страдаете так же, как страдает тело, с которым рассталась душа? Вот как вам надо бы защищаться, а не стоять передо мной в замешательстве!

Дон Жуан. Признаюсь, сударыня, я не обладаю даром притворствовать, я человек прямодушный. Я не стану говорить, что полон к вам все тех же чувств и горю желанием соединиться с вами, ибо ясно и так, что, раз я уехал, значит, я намеревался покинуть вас, хотя и вовсе не по тем причинам, которые вы, быть может, себе рисуете: так мне подсказывала совесть, я уже не мог себя уверить, будто и впредь могу жить с вами, не впадая в грех. Во мне зародились сомнения, у души моей раскрылись глаза на то, что я творю. Я подумал о том, что ради женитьбы я похитил вас из монастыря, что вы нарушили обеты, связывавшие вас, и что небо весьма ревниво относится к таким вещам. Меня охватило раскаяние, мне стало страшно гнева небес. Я решил, что наш брак есть не что иное, как скрытое прелюбодеяние, что он навлечет на нас какую-нибудь кару свыше и что мне в конце концов надо постараться вас забыть и дать вам возможность вернуться к вашим прежним оковам. Неужели же вы будете противиться такому благочестивому намерению, неужели вы заставите меня удерживать вас и ссориться из-за этого с самим небом? Неужели…

Донья Эльвира. Ах, злодей! Теперь я вполне поняла тебя, но, на свое несчастье, слишком поздно, — от этого сознания мне будет только еще тяжелее. Но знай, что преступление твое не останется безнаказанным и небо, над которым ты глумишься, отомстит тебе за твое вероломство.

Дон Жуан. Слышишь, Сганарель? Небо!

Сганарель. Не на таких напали, нам-то это хоть бы что!

Дон Жуан. Сударыня!..

Донья Эльвира. Довольно! Я ничего больше не хочу слушать, я даже виню себя, что выслушала слишком много. Это малодушие — позволять, чтобы тебе еще объясняли твой позор. Слушая такие речи, благородное сердце с первого же слова должно принять твердое решение. Не жди, чтобы я разразилась упреками и проклятиями, — нет-нет, гнев мой не таков, чтобы изливаться в пустых словах, вся ярость моя сохранится для мести. Говорю тебе еще раз: небо накажет тебя, вероломный, за то зло, которое ты мне причинил, а если небо тебе ничуть не страшно, то страшись гнева оскорбленной женщины. (Уходит.)

Явление четвертое

Сганарель. Дон Жуан.

Сганарель. (про себя). Если бы в нем могла заговорить совесть!

Дон Жуан (после краткого раздумья). Теперь подумаем о том, как нам осуществить нашу любовную затею. (Уходит.)

Сганарель. (один). Ах, какому ужасному господину я должен служить!




Дон Жуан, или Каменный гость"

Действие второе

Сцена представляет местность на берегу моря.

Явление первое

Шарлотта, Пьеро.

Шарлотта. Просто счастье, Пьеро, что ты оказался тут как тут.

Пьеро. Да, черт их возьми, еще бы немножко — и они бы оба потонули, как пить дать.

Шарлотта. Стало быть, это утренним ветром их в море опрокинуло?

Пьеро. Да ты погоди, Шарлотта, я тебе как есть все с начала и расскажу: я-то ведь, как говорится, их первый увидал, увидал-тο их первый я. Были это мы с толстым Лукой, он да я, на берегу моря и забавлялись да баловались с ним: бросали в голову друг дружке комья грязи. Ты ведь знаешь: толстый Лука охотник до всякого баловства, а я, право слово, тоже баловник. Вот мы баловались, баловались, и вижу это я, будто вдалеке что-то в воде барахтается и этакими рывками к нам плывет. Я это видел хорошо, а потом вдруг вижу, что ничего не вижу. «Эй, Лука! — говорю. — Кажется мне, народ там плавает». — «Ишь чего, — говорит он мне, — кошка тебе в глаза наплевала, мутится у тебя в глазах». — «Вот те крест, говорю, не мутится у меня в глазах, это люди». — «А вот и нет, говорит, у тебя бельмо». — «Давай об заклад побьемся, говорю, нет у меня бельма, говорю, а это два человека, говорю, плывут прямехонько сюда», — говорю. «Черт! — говорит он мне. — Бьюсь об заклад, что нет». — «Ну, говорю, хочешь биться на десять су?» — «Ладно, говорит, вот тебе деньги на кон», — говорит. Я с ума не сошел, головы не потерял, а взял да и бросил на землю четыре су парижских{81} да еще пять туренских полушками, — вот ей-ей, одним махом, как стакан вина выпить! Я ведь человек отчаянный и уж ни на что не посмотрю, но тут-то я знал, что делал. Мне пальца в рот не клади! Не успел я и деньги-то на кон поставить, а уж вижу как на ладони: два человека и зовут на помощь, и тут я сразу стал собирать заклад. «Ну, Лука, говорю, вишь ты, нас зовут, давай живо к ним». — «Нет, говорит, я из-за них деньги проиграл». Ну, тут уж я стал его стыдить да выговаривать ему — худо ли, хорошо ли, а кончилось тем, что сели мы с ним в лодку и с грехом пополам вытащили их из воды, а потом отвел я их домой к огню, и тут они догола разделись и сушиться стали, а потом набежало еще двое из той же шайки, только те сами спаслись, а потом Матюрина пришла, а с ней они перемигиваться стали. Вот оно, Шарлотта, какое дело, как оно все случилось.

Шарлотта. Ты, Пьеро, помнится, говорил мне, будто один из них получше будет.

Пьеро. Да, то хозяин. Он, верно, знатный, важный такой господин, платье у него сверху донизу все в золоте, и те, что в слугах у него, сами господа настоящие, а хоть и важный он господин, а потонул бы как пить дать, кабы я той порой не подоспел.

Шарлотта. Скажи на милость!

Пьеро. Да, вот те крест, крышка бы ему, кабы не мы.

Шарлотта. Он все еще голый у тебя сидит, Пьеро?

Пьеро. Ан нет, они его при нас опять разодели! Бог ты мой, никогда я не видывал, чтобы так одевались! Сколько там всего понакручено да понаверчено, пуговиц сколько всяких у этих господ придворных! Я бы во всем этом запутался, как увидел — глаза вылупил. Знаешь, Шарлотта: волосы у них такие, что на голове не держатся, они их напяливают на себя, как колпак из кудели. На рубашках у них такие рукава, что мы с тобой, ты да я, целиком бы в них залезли. Заместо штанов у них вроде как передник, а уж велик, что твой великий пост; заместо камзола — кацавеечки какие-то и не доходят даже до пупа, а заместо воротничка — большой шейный платок, сетчатый и с четырьмя большущими кистями из полотна, свисают они им прямо на живот. А еще у них воротнички, совсем маленькие, на рукавах, а на ногах — бочки целые, обшитые позументом, и повсюду столько лент, столько лент, что просто жалость. Даже башмаки — и там понатыкано лент с одного конца до другого, и так они устроены, что я бы в них шею сломал.

Шарлотта. Право слово, Пьеро, надо мне хоть пойти посмотреть.

Пьеро. Да ты сперва послушай, Шарлотта, мне тебе что-то надо сказать.

Шарлотта. Ну, что такое? Говори!

Пьеро. Вот какое дело, Шарлотта: надо мне, как говорится, душу тебе открыть. Я тебя люблю, ты ведь это знаешь, и я хочу на тебе жениться, но я, ей-богу, недоволен тобой.

Шарлотта. Это почему же?

Пьеро. А потому, что ты меня огорчаешь, верно говорю.

Шарлотта. Чем же это я тебя огорчаю?

Пьеро. Да вот не любишь ты меня.

Шарлотта. Ах вот что! Только и всего?

Пьеро. Да, только и всего, и это предостаточно.

Шарлотта. Господи, Пьеро! Ты мне всегда одно и то же говоришь.

Пьеро. Я тебе всегда одно и то же говорю, потому у нас с тобой всегда одно и то же, а кабы не было всегда одно и то же, я бы тебе всегда одно и то же не говорил.

Шарлотта. Да чего тебе надо-то? Чего ты хочешь-то?

Пьеро. Черт возьми, я хочу, чтоб ты меня любила!

Шарлотта. А разве я тебя не люблю?

Пьеро. Нет, ты меня не любишь, а вот я-то все делаю, чтобы ты меня любила. Я без всяких разговоров покупаю тебе ленты у всех торговцев, которые к нам заходят, чуть шею себе не ломаю, а достаю тебе дроздов из гнезда, нанимаю скрипачей, чтобы играли на твоих именинах, — и все как об стену горох. Знаешь Шарлотта, нехорошо это и нечестно — не любить людей, которые нас любят.

Шарлотта. Господи, да я ж тебя люблю!

Пьеро. Нечего сказать, хороша любовь!

Шарлотта. Да как же тебя еще-тο любить прикажешь?

Пьеро. А так, как любят все люди, когда они взаправду любят.

Шарлотта. А я тебя не взаправду люблю?

Пьеро. Нет. Когда взаправду любят, так это всякому и видно, и чего только тут не вытворяют с людьми, если любят их от всего сердца! Погляди на Томасу-толстуху, что втюрилась в молодого Робена: все-то она вокруг него егозит, все-то его дразнит, никогда в покое не оставит. Пройдет мимо него — всякий раз как-нибудь пошутит или подзатыльника ему даст, а то намедни сидел он на скамейке, так она ее вытащила из-под него — он во весь рост и растянулся на земле. Вот это любовь так любовь! А ты никогда словечка мне не скажешь, ровно пень. Я хоть двадцать раз перед тобою пройду, ты и с места не двинешься, чтоб меня шлепнуть или что сказать. Черт возьми, так не годится, уж очень ты бесчувственная!

Шарлотта. Уж какая есть. Такой у меня нрав, мне себя не переделать.

Пьеро. Нрав тут ни при чем. Когда кого любишь, всегда чем-нибудь это покажешь.

Шарлотта. Люблю я тебя, сколько могу, а коли тебе этого мало, можешь полюбить другую.

Пьеро. Вот те на! Мне не этого надо. Да ты послушай: кабы ты меня любила, стала бы ты говорить такие вещи?

Шарлотта. А ты чего мне голову морочишь?

Пьеро. А, черт, да что я тебе дурного сделал? Я только прошу: будь со мной поласковее.

Шарлотта. Ну так не трогай меня и не приставай. Может, когда мы перестанем об этом думать, оно само вдруг и придет.

Пьеро. Ну, так ударим на этом по рукам, Шарлотта!

Шарлотта (дает ему руку). Ладно, идет.

Пьеро. Только обещай, что постараешься любить меня побольше.

Шарлотта. Я-то постараюсь, как могу, но только надо, чтобы оно само пришло… Это кто, Пьеро? Тот самый господин, что ли?

Пьеро. Да, это он.

Шарлотта. Ах боже мой, какой миленький! Что за жалость была бы, ежели бы он потонул!

Пьеро. Я сейчас ворочусь — пойду винца выпью, надо маленько оправиться от всех передряг. (Уходит.)

Явление второе

Шарлотта в глубине сцены, Дон Жуан, Сганарель

Дон Жуан. Мы потерпели неудачу, Сганарель: нежданный шквал опрокинул вместе с лодкой и всю нашу затею. Но, по правде сказать, крестьянка, с которой я только что расстался, за все меня вознаградила, — она до того очаровательна, что я уже начинаю забывать об огорчении, которое мне доставил наш неуспех. Это сердечко не должно ускользнуть от меня, и я уже сумел так расположить его к себе, что мне не долго придется томиться и вздыхать.

Сганарель. Признаться, сударь, я вам дивлюсь. Только что нас миновала смертельная опасность, а вы, вместо того чтобы возблагодарить небо за милость, которую оно нам явило, опять стараетесь навлечь на себя его гнев вашими всегдашними затеями и любовными…

Дон Жуан грозит ему.

Ну, довольно, мошенник ты этакий; ты сам не знаешь, что говоришь, а вот господин твой знает, что делает. Идемте!

Дон Жуан (заметив Шарлотту). Ого! Откуда же, Сганарель, взялась еще и эта крестьяночка! Посмотри, какая хорошенькая! Ведь правда, она не хуже первой?

Сганарель. Разумеется. (В сторону.) Новое дело!

Дон Жуан (Шарлотте.) Чему я обязан, красавица, столь приятной встречей? Неужели в сельской местности, среди деревьев и скал, можно встретить особ, подобных вам?

Шарлотта. Как видите, сударь.

Дон Жуан. Вы из этой деревни?

Шарлотта. Да, сударь.

Дон Жуан. Вы там и живете?

Шарлотта. Да, сударь.

Дон Жуан. А как ваше имя?

Шарлотта. Шарлотта, с вашего позволения.

Дон Жуан. Ах, какая красивая! И какие глаза! Так в душу и смотрят.

Шарлотта. Сударь! Мне просто стыдно.

Дон Жуан. О, пусть вам не будет стыдно — вам же говорят правду! Сганарель! Что ты скажешь? Какая прелесть! Повернитесь, пожалуйста. Ах, какая изящная талия! Чуть-чуть выше голову, сделайте милость. Ах, какое миленькое личико! Откройте глаза пошире. Ах, как они хороши! Позвольте мне взглянуть на ваши зубки. Ах, какое очарование! А ваши губки так соблазнительны! Я в полном восторге, такой обворожительной особы я еще никогда не видел.

Шарлотта. Воля ваша, сударь, но только, может, вы смеетесь надо мной.

Дон Жуан. Мне над вами смеяться? Боже сохрани! Я слишком вас люблю, я говорю от чистого сердца.

Шарлотта. Премного вам благодарна, ежели так.

Дон Жуан. Не за что благодарить. За все, что я говорю, вы должны быть благодарны не мне, а только вашей красоте.

Шарлотта. Все это, сударь, для меня слишком красно сказано, у меня и ума-то не хватает ответить вам.

Дон Жуан. Сганарель! Посмотри-ка на эти руки.

Шарлотта. Полно вам, сударь, они у меня черные как невесть что!

Дон Жуан. Да что вы! Таких рук ни у кого нет. Позвольте мне их поцеловать.

Шарлотта. Это мне, сударь, слишком много чести будет. Кабы я раньше знала, я бы их помыла с отрубями.

Дон Жуан. А скажите, прекрасная Шарлотта: вы ведь еще, наверное, не замужем?

Шарлотта. Нет, сударь, но скоро выйду за Пьеро, сына нашей соседки Симонетты.

Дон Жуан. Возможно ли! Такой особе, как вы, быть женой простого крестьянина! Нет-нет, это значило бы осквернить подобную красоту, вы рождены не для жизни в деревне. Вы достойны, несомненно, лучшей участи, и небо, которое это знает, как раз и привело меня сюда для того, чтобы я помешал этому браку и воздал должное вашим прелестям. Ведь я, прекрасная Шарлотта, люблю вас всем сердцем, так что от вас одной будет зависеть, чтобы я вырвал вас из этого убожества и помог вам занять положение, которого вы достойны. Моя любовь зародилась внезапно, не отрицаю, но ничего не поделаешь, Шарлотта: такова сила вашей несравненной красоты — вас за четверть часа полюбишь так, как другую не полюбил бы и за полгода.

Шарлотта. Когда вы говорите, сударь, я, право, не знаю, как быть. То, что вы сказали, мне по сердцу, и я хотела бы вам верить, но мне всегда твердили, что господам верить нельзя и что вы, придворные, обманщики; у вас одно на уме: как бы девушку обольстить.

Дон Жуан. Я не из таких людей.

Сганарель. (в сторону). Как же!

Шарлотта. Знаете, сударь, в этом мало хорошего, когда обманывают. Я бедная крестьянка, но честь берегу, и мне лучше умереть, чем потерять ее.

Дон Жуан. Неужели же у меня такая черная душа, что я способен обмануть такую особу, как вы? Неужели же я так низок, что обольщу вас? Нет-нет, совесть мне этого не позволит. Я вас люблю, Шарлотта, искренне и беззаветно, и, чтобы вы поняли, что я говорю правду, знайте: у меня нет другого намерения, как жениться на вас. Вам требуется еще более убедительное доказательство? Я готов жениться, когда вам будет угодно, а в свидетели обещания, которое я вам даю, беру вот этого человека.

Сганарель. Да-да, не бойтесь: он женится на вас сколько вам угодно.

Дон Жуан. Ах, Шарлотта, вижу я, что вы меня еще не знаете! Вы очень несправедливы, если обо мне судите по другим. Может быть, и есть на свете обманщики, которые только и думают, как бы девушку обольстить, но меня вы должны исключить из их числа и не подвергать сомнению искренность моих слов; да к тому же ваша красота порукой вам во всем. При такой наружности, как у вас, не должно быть и места для подобных опасений. Верьте мне: вы не похожи на особу, которую можно обмануть, а что до меня, то клянусь вам, я тысячу раз пронзил бы свое сердце, если б только у меня мелькнула мысль изменить вам.

Шарлотта. Господи! Не знаю, правду вы говорите или неправду, а получается так, что вам веришь.

Дон Жуан. Если вы мне поверите, вы только отдадите мне должное. Итак, я вновь обращаюсь к вам с тем же самым предложением. Вы его принимаете? Вы согласитесь стать моей женой?

Шарлотта. Да, только бы тетка моя согласилась.

Дон Жуан. Так по рукам, Шарлотта, раз вы сами на это согласны!

Шарлотта. Только, сударь, я вас прошу: вы уж меня не обманите, это был бы на вашей душе грех, вы сами видите, какая я доверчивая.

Дон Жуан. Что? Вы словно еще сомневаетесь в моей искренности? Хотите, я принесу самые страшные клятвы? Пусть небо…

Шарлотта. Господи, да не клянитесь! Я вам и так верю.

Дон Жуан. Поцелуйте же меня разок в знак вашего согласия!

Шарлотта. Ах, сударь, подождите, пожалуйста, пока мы поженимся! А тогда я буду целовать вас, сколько вам будет угодно.

Дон Жуан. Ну что ж, прекрасная Шарлотта, мне угодно все, что угодно вам. Дайте мне только вашу руку и позвольте тысячью поцелуев выразить то восхищение…

Явление третье

Те же и Пьеро.

Пьеро. (толкает Дон Жуана, целующего руку Шарлотте). Но-но, сударь, сделайте милость, подальше! Вы уж больно распалились, как бы не схватить вам воспаление.

Дон Жуан (отталкивает Пьеро). Это еще что за наглец? Пьеро (становится между Дон Жуаном и Шарлоттой). Подальше, говорят вам, не приставайте к нашим невестам!

Дон Жуан (снова отталкивает Пьеро). Чего он раскричался?

Пьеро. Вот черт, кто ж так толкается?

Шарлотта (берет Пьеро за руку). Пусть его, Пьеро! Пьеро. Как это — пусть? Я не позволю.

Дон Жуан. Ого!

Пьеро. Черт возьми! Раз вы господин, стало быть, вам можно приставать к нашим бабам у нас под носом? Нет уж, идите приставайте к своим.

Дон Жуан. Что?

Пьеро. Ничего.

Дон Жуан дает ему пощечину.

Черт возьми, вы меня не бейте!

Еще пощечина.

Ох, черт побери!

Еще пощечина.

Черт подери!

Еще пощечина.

Черт раздери! Черт разорви! Не годится это — бить людей, не так благодарят людей за то, что вам не дали утонуть.

Шарлотта. Не сердись, Пьеро!

Пьеро. Нет, буду сердиться, а ты — негодница, коли позволяешь, чтоб за тобой увивались.

Шарлотта. Ах, Пьеро, это не то, что ты думаешь! Этот господин хочет на мне жениться, и тебе нечего выходить из себя.

Пьеро. Как так? Еще чего! Ты же со мной помолвлена.

Шарлотта. Что за беда? Коли ты меня любишь, Пьеро, ты должен радоваться, что я стану важной дамой.

Пьеро. Ну нет, черта с два! По мне, лучше бы ты околела, чем вышла замуж за другого.

Шарлотта. Ладно, ладно, Пьеро, не горюй. Если стану я важной дамой, ты на этом тоже выгадаешь: будешь носить нам на продажу масло и сыр.

Пьеро. Черт подери, ни за что не буду носить, хоть бы ты платила в два раза дороже! Стало быть, уж он тебе напел в уши! Черт побери! Кабы я раньше знал, ни за что бы не стал тащить его из воды, а хватил бы хорошенько веслом по голове.

Дон Жуан (приближается к Пьеро, чтобы его ударить). Что ты сказал?

Пьеро. (прячется за Шарлотту). Черт подери! Я никого не боюсь.

Дон Жуан (идет к Пьеро). Ну погоди!

Пьеро. (перебегает на другую сторону). А мне на тебя наплевать.

Дон Жуан (бежит за Пьеро). Это мы посмотрим.

Пьеро. (опять прячется за Шарлотту). Видали таких!

Дон Жуан. Ого!

Сганарель. Ах, сударь, оставьте вы этого беднягу! Грех вам его бить. (Становится между Пьеро и Дон Жуаном. Обращаясь к Пьеро) Послушай, добрый человек: уходи ты отсюда и ничего не говори.

Пьеро. (проходит мимо Сганареля и гордо смотрит на Дон Жуана). Я ему все-таки скажу.

Дон Жуан (поднимает руку, чтобы дать пощечину Пьеро). Ну так я тебя проучу!

Пьеро наклоняет голову, и пощечину получает Сганарель.

Сганарель. (смотрит на Пьеро). Ну и плут!

Дон Жуан (Сганарелю). Вот ты и поплатился за свою отзывчивость.

Пьеро. Пойду расскажу ее тетке про все эти дела. (Уходит.)

Явление четвертое

Шарлотта, Дон Жуан, Сганарель.

Дон Жуан (Шарлотте). Итак, скоро я буду счастливейшим из людей, нет такой вещи на свете, на которую я променял бы свое счастье. Сколько меня ожидает наслаждений, когда вы станете моей женой и когда…

Явление пятое

Те же и Матюрина.

Сганарель. (заметив Матюрину). Ох! Ох!

Матюрина (Дон Жуану). Сударь! Что это вы там делаете с Шарлоттой? Может, вы ей тоже про любовь толкуете?

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Нет. Напротив, это она выражает желание стать моей женой, а я ей ответил, что связан словом с вами.

Шарлотта (Дон Жуану). Чего это Матюрине надобно от вас?

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Ее ревность берет, что я разговариваю с вами. Ей хотелось бы, чтоб я женился на ней, но я ей сказал, что люблю вас.

Матюрина. Как же так? Шарлотта!..

Дон Жуан (Матюрине, тихо). С ней говорить бесполезно: она вбила это себе в голову.

Шарлотта. Что такое? Матюрина!..

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Не стоит вам с ней разговаривать: вы все равно ничего не поделаете с этой блажью.

Матюрина. Да разве…

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Ей невозможно втолковать.

Шарлотта. Я бы хотела…

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Она упряма, как сто чертей.

Матюрина. А все-таки…

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Ничего не говорите ей: она сумасшедшая.

Шарлотта. Я думаю…

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Не трогайте ее, она со странностями.

Матюрина. Нет, нет, мне надо с ней поговорить. Шарлотта. Хочу узнать, что же у нее на уме.

Матюрина. Как же так?..

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Бьюсь об заклад, она вам скажет, что я обещал на ней жениться.

Шарлотта. Я…

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Ручаюсь вам, она будет утверждать, что я дал слово взять ее в жены.

Матюрина. Эй, Шарлотта, не годится это — перебегать другим дорогу!

Шарлотта. Нехорошо это, Матюрина, ревновать из-за того, что сеньор со мной разговаривает!

Матюрина. Меня сеньор увидел первую.

Шарлотта. Если тебя он увидел первую, зато меня увидел вторую и обещал на мне жениться.

Дон Жуан (Матюрине, тихо). А что я вам говорил?

Матюрина. (Шарлотте). Ну уж это извини — он на мне, а не на тебе обещал жениться.

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Разве я не угадал?

Шарлотта. Другим, пожалуйста, рассказывай, а я говорю, что на мне.

Матюрина. Не изволь дурачиться, еще раз говорю — на мне.

Шарлотта. Да вот он тут сам, пусть скажет, коли я не права.

Матюрина. Вот он тут сам, — коли я лгу, пусть скажет.

Шарлотта. Обещали вы ей, сударь, жениться на ней?

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Вы смеетесь надо мной!

Матюрина. Правда ли, сударь, что вы дали ей слово взять ее в жены?

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Как это вам могло прийти в голову?

Шарлотта. Ты видишь, он подтверждает.

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Пусть ее говорит, что хочет.

Матюрина. Будь свидетельницей: он признает мою правоту.

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Пусть говорит, что ей нравится.

Шарлотта. Нет-нет, надо узнать всю правду.

Матюрина. Это дело надо выяснить.

Шарлотта. Да, Матюрина, я хочу, чтобы сеньор посбавил тебе спеси.

Матюрина. А я, Шарлотта, хочу, чтобы сеньор дал тебе как следует по носу.

Шарлотта. Пожалуйста, сударь, разрешите наш спор.

Матюрина. Рассудите нас, сударь.

Шарлотта (Матюрине). Сейчас увидим.

Матюрина. (Шарлотте). Сейчас сама увидишь.

Шарлотта (Дон Жуану). Ну, скажите!

Матюрина. (Дон Жуану). Ну, говорите!

Дон Жуан. Что же мне вам сказать! Вы обе утверждаете, что я обещал жениться на вас обеих. Разве каждой из вас неизвестно, как обстоит дело, и разве нужно, чтобы я еще что-то объяснил? Почему я должен повторяться? Той, которой я на самом деле дал обещание, — разве ей этого недостаточно, чтобы посмеяться над речами своей соперницы, и стоит ли ей беспокоиться, раз я исполню свое обещание? От речей дело вперед не двигается. Надо действовать, а не говорить, дела решают спор лучше, чем слова. Только так я и собираюсь рассудить вас, и, когда я женюсь, все увидят, которая из вас владеет моим сердцем. (Матюрине, тихо.) Пусть думает что хочет. (Шарлотте, тихо.) Пусть себе воображает. (Матюрине, тихо.) Я вас люблю безумно. (Шарлотте, тихо.) Я весь ваш. (Матюрине, тихо.) Рядом с вами все женщины кажутся дурнушками. (Шарлотте, тихо.) После вас ни на кого не хочется смотреть. (Громко.) Мне надо отдать кое-какие распоряжения, через четверть часа я к вам вернусь.

Явление шестое

Шарлотта, Сганарель, Матюрина.

Шарлотта (Матюрине). Он любит меня — это уж точно.

Матюрина. (Шарлотте). Он женится на мне.

Сганарель. (останавливает Шарлотту и Матюрину). Ах, бедные вы девушки! Жалко мне смотреть, какие вы простодушные, нет сил глядеть, как вы сами же стремитесь к своей погибели. Поверьте мне обе: не слушайте вы сказок, которыми он вас кормит, оставайтесь-ка у себя в деревне.

Явление седьмое

Те же и Дон Жуан.

Дон Жуан (в глубине сцены, про себя). Хотел бы я знать, почему Сганарель не пошел за мной.

Сганарель. Господин мой — обманщик, в мыслях у него одно — как бы вас провести, а сколько девушек он уже провел! Он на всех готов жениться, и… (Заметив Дон Жуана.) Но это неправда, и, если кто вам это скажет, вы скажите ему, что он врет. Мой господин вовсе не на всех готов жениться, он вовсе не обманщик, у него и в мыслях нет того, чтоб вас провести, он никого не обманывал… Ах, да вот и он. Вы лучше у него самого спросите.

Дон Жуан (глядя на Сганареля и заподозрив его в том, что он что-то про него сказал). Да-а!

Сганарель. Сударь! Свет злоречив, и я хотел их предупредить: если, мол, кто-нибудь скажет о вас плохое, то пусть они ему не верят, пусть скажут, что он врет.

Дон Жуан. Сганарель!

Сганарель (Шарлотте и Матюрине). Да, мой господин — человек порядочный, я в том ручаюсь.

Дон Жуан. Гм!

Сганарель. Это все наглецы на него…

Явление восьмое

Те же и Ла Раме.

Ла Раме (Дон Жуану, тихо). Сударь! Я пришел вас предупредить: вам здесь оставаться опасно.

Дон Жуан. Почему?

Ла Раме. Вас ищут двенадцать всадников, они вот-вот прискачут сюда. Не знаю, как они могли выследить вас, но эту новость я узнал от одного крестьянина — они его расспрашивали и описали ему вашу наружность. Время не терпит; чем скорее вы отсюда удалитесь, тем лучше будет для вас. (Уходит.)

Явление девятое

Шарлотта, Сганарель, Матюрина, Дон Жуан.

Дон Жуан (Шарлотте и Матюрине). Я должен уехать по неотложному делу, но я прошу вас помнить мое обещание и не сомневаться, что вы получите обо мне известие не позже завтрашнего вечера.

Шарлотта и Матюрина уходят.

Явление десятое

Сганарель, Дон Жуан.

Дон Жуан. Силы тут неравные, надо прибегнуть к хитрости, чтобы отвратить несчастье, готовое меня настичь. Я хочу, чтобы ты, Сганарель, оделся в мое платье, а я…

Сганарель. Нет, сударь, слуга покорный! Подвергать себя риску, чтоб меня убили в вашем платье, и…

Дон Жуан. Живо! Я тебе еще оказываю большую честь. Счастлив тот слуга, которому дано погибнуть славной смертью за своего господина.

Сганарель. Благодарю вас за такую честь. (Один.) О боже! Если уж пришла моя смерть, яви мне, по крайней мере, такую милость: пусть меня не принимают за другого!

Действие третье

Сцена представляет лес.

Явление первое

Дон Жуан, в одежде крестьянина; Сганарель, в одежде доктора.

Сганарель. Согласитесь же, сударь, что я был прав — мы теперь оба переоделись на славу. Ваш первый план был очень неудачен, а эта одежда скрывает нас гораздо лучше, чем все то, что вы тогда затевали.

Дон Жуан. Да ты и вправду хорош — уж не знаю, где это ты выкопал такой нелепый наряд.

Сганарель. Где? Это платье одного старого доктора, оставленное под заклад там, где я его и взял, и стоило мне оно немало денег. И знаете, сударь, это платье мне уже придало весу: встречные кланяются мне и спрашивают совета, как у человека сведущего.

Дон Жуан. Вот что!

Сганарель. Когда я шел по улице, человек пять-шесть крестьян и крестьянок просили у меня совета насчет разных болезней.

Дон Жуан. И ты им сказал, что ничего в этом не смыслишь?

Сганарель. Ничуть не бывало. Я решил поддержать честь моей одежды. Я порассуждал об их болезнях и каждому прописал рецепт.

Дон Жуан. Какие же ты лекарства им прописал?

Сганарель. Ей-богу, сударь, все лекарства, какие только мне приходили в голову. Рецепты я прописывал наобум, — вот было бы забавно, если бы мои больные поправились и пришли меня благодарить!

Дон Жуан. А почему бы и нет? На каком основании тебе не пользоваться привилегиями, какие есть у всех прочих докторов? Когда больные выздоравливают, доктора имеют к этому такое же отношение, как ты; все их искусство — чистейшее кривлянье. Они только пожинают славу счастливых случаев, и ты можешь, так же как они, обращать в свою пользу удачу больного и приписывать своим лекарствам все, что может зависеть от благоприятного стечения обстоятельств и от сил природы.

Сганарель. Как, сударь, вы и в медицине такой же безбожник?

Дон Жуан. Медицина — одно из величайших заблуждений человечества{82}.

Сганарель. Как! Вы не верите ни в александрийский лист, ни в ревень, ни в рвотное вино{83}?

Дон Жуан. А с чего бы я стал верить в них?

Сганарель. Душа у вас как у язычника. Но вы же сами видите: рвотное вино за последнее время наделало много шуму. Чудеса, которые оно творит, заставили поверить в него даже наиболее недоверчивых, да я и сам не далее как три недели тому назад наблюдал его изумительное действие.

Дон Жуан. А именно?

Сганарель. Один человек уже шесть дней находился при смерти; не знали, что ему и прописать, толку не было ни от одного лекарства, решили в конце концов дать ему рвотного вина.

Дон Жуан. И он, конечно, выздоровел?

Сганарель. Нет, умер.

Дон Жуан. Замечательное действие!

Сганарель. А что вы хотите? Целых шесть дней он не мог умереть, а тут сразу же и умер. Это ли не действительное средство?

Дон Жуан. Ты прав.

Сганарель. Но оставим медицину — все равно вы в нее не верите, — поговорим о других вещах; это платье придает мне ума, и мне хочется о чем-нибудь с вами поспорить. Ведь вы же мне разрешаете споры и запрещаете только упреки.

Дон Жуан. Ну?

Сганарель. Хотелось бы мне выведать ваши мысли. Неужели вы совсем не верите в небо?

Дон Жуан. Оставим это.

Сганарель. Стало быть, не верите. А в ад?

Дон Жуан. Э!

Сганарель. То же самое. А в дьявола, скажите, пожалуйста?

Дон Жуан. Вот-вот.

Сганарель. Тоже, значит, не особенно. Ну, а в будущую жизнь хоть сколько-нибудь верите?

Дон Жуан. Ха-ха-ха!

Сганарель. Я бы не взялся вас обратить{84}. А что вы думаете насчет «черного монаха{85}»?

Дон Жуан. Пошел ты к черту со своими глупостями!

Сганарель. Вот уж этого я вам не уступлю: достовернее «черного монаха» ничего быть не может, тут я хоть на виселицу готов. Однако нужно же во что-нибудь верить. Во что вы верите?

Дон Жуан. Во что я верю?

Сганарель. Да.

Дон Жуан. Я верю, Сганарель, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь{86}.

Сганарель. Хороша вера, и хороши догматы! Выходит, значит, что ваша религия — арифметика? Экие же вздорные мысли появляются, по правде сказать, в головах у людей, — чем больше учился человек, тем неразумнее он чаще всего бывает! Я, сударь, слава богу, не учился, как вы, и никто не может похвастаться, что чему-нибудь меня научил, но я с моим умишком, с моим крохотным здравым смыслом лучше во всем разбираюсь, чем всякие книжники, и я-то прекрасно понимаю, что этот мир, который мы видим, не мог же вырасти, как гриб, за одну ночь. Кто же, позвольте вас спросить, создал вот эти деревья, эти скалы, эту землю, это небо, что над нами? Или, может быть, все это сотворилось само собой? Взять, к примеру, хоть вас: разве вы сами собой появились на свет, разве не нужно было для этого, чтобы ваша мать забеременела от вашего отца? Можете ли вы смотреть на все те хитрые штуки, из которых состоит машина человеческого тела, и не восхищаться, как все это пригнано одно к другому? Нервы, кости, вены, артерии, эти самые… легкие, сердце, печень и прочие части, которые тут имеются и… Бог ты мой, что же вы меня не прерываете? Я не могу вести спор, если меня не перебивают. Вы нарочно молчите, это просто ваша хитрость, что вы позволяете мне говорить.

Дон Жуан. Я жду, когда ты кончишь свое рассуждение.

Сганарель. А я рассуждаю так: что бы вы ни говорили, есть в человеке что-то необыкновенное — такое, чего никакие ученые не могли бы объяснить. Разве это не поразительно, что вот я тут стою, а в голове у меня что-то такое думает о сотне всяких вещей сразу и приказывает моему телу все, что угодно? Захочу ли я ударить в ладоши, вскинуть руки, поднять глаза к небу, опустить голову, пошевелить ногами, пойти направо, налево, вперед, назад, повернуться… (Поворачивается и падает.)

Дон Жуан. Вот твое рассуждение и разбило себе нос.

Сганарель. А, черт! Как это глупо, что я пустился тут с вами рассуждать! Верьте во что хотите, — не все ли мне равно в конце концов, будете вы осуждены на вечную муку или нет.

Дон Жуан. Однако мы так увлеклись рассуждениями, что, по-видимому, заблудились. Позови-ка вон того человека и спроси у него дорогу.

Явление второе

Те же и нищий.

Сганарель. Эй, эй, человек! Эй, брат! Эй, приятель! Будь добр, на пару слов. Скажи нам, пожалуйста, как пройти в город.

Нищий. Вам надо и дальше идти этой дорогой, господа, а когда выйдете из леса, сверните направо, но должен вас предупредить — будьте начеку: с недавних пор тут в окрестностях завелись разбойники.

Дон Жуан. Я тебе очень признателен, друг мой, благодарю от всего сердца.

Нищий. Может, сударь, вы мне милостыню подадите?

Дон Жуан. Вот оно что! Твои советы, как я вижу, не были бескорыстны.

Нищий. Я бедный человек, сударь, и уже десять лет, как живу один в этом лесу. Заставьте вечно за вас бога молить.

Дон Жуан. Ты попроси у неба, чтобы оно дало тебе платье, а о чужих делах не беспокойся.

Сганарель. Ты, добрый человек, не знаешь моего господина: он верит только в то, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь.

Дон Жуан. Что ты делаешь в этом лесу?

Нищий. Всякий день молюсь о здравии добрых людей, которые мне что-нибудь дают.

Дон Жуан. Так не может быть, чтобы ты в чем-нибудь терпел нужду.

Нищий. Увы, сударь, я очень бедствую.

Дон Жуан. Ну вот еще! Человек, который весь день молится, ни в чем не может иметь недостатка.

Нищий. Уверяю вас, сударь: у меня часто и куска хлеба нет{87}.

Дон Жуан. Вот странное дело! Плохо же ты вознагражден за свое усердие. Ну так я тебе дам сейчас луидор, но за это ты должен побогохульствовать.

Нищий. Да что вы, сударь, неужто вы хотите, чтобы я совершил такой грех?

Дон Жуан. Твое дело, хочешь — получай золотой, не хочешь — не получай. Вот смотри: это тебе, если ты будешь богохульствовать. Ну, богохульствуй!

Нищий. Сударь!

Дон Жуан. Иначе ты его не получишь.

Сганарель. Да ну, побогохульствуй немножко! Беды тут нет.

Дон Жуан. На, бери золотой, говорят тебе, бери, только богохульствуй.

Нищий. Нет, сударь, уж лучше я умру с голоду.

Дон Жуан. На, возьми, я даю тебе его из человеколюбия… Но что я вижу! На одного напали трое! Силы слишком неравные, я такой низости не потерплю. (Со шпагой в руке бросается к дерущимся.)

Явление третье

Сганарель один.

Сганарель. Мой господин — отчаянная голова: сам ищет опасности. Однако помощь-то его пригодилась — двое обратили в бегство троих.

Явление четвертое

Сганарель в глубине сцены. Дон Жуан, дон Карлос.

Дон Карлос. (вкладывая шпагу в ножны). Бегство этих разбойников свидетельствует о том, какую услугу оказала мне ваша рука. Позвольте, милостивый государь, поблагодарить вас за столь великодушный поступок и…

Дон Жуан. Я, милостивый государь, не сделал ничего такого, чего бы и вы не сделали на моем месте. Наша честь заинтересована в подобных столкновениях, а эти негодяи совершили такую подлость, что не помешать им значило принять их сторону. Но каким образом попали вы к ним в руки?

Дон Карлос. Я случайно отстал от моего брата и от всей нашей свиты и, стараясь напасть на их след, столкнулся с этими разбойниками: они сперва убили моего коня, а потом, если бы не вы, сделали бы то же самое и со мной.

Дон Жуан. Вам надо ехать по направлению к городу?

Дон Карлос. Да, но в самый город я не собираюсь. Мы с братом вынуждены разъезжать по окрестностям ради одного из тех досадных дел, которые заставляют дворянина приносить и себя, и свою семью в жертву суровым требованиям чести, ибо самый отрадный успех здесь всегда губителен: если не расстаешься с жизнью, то, во всяком случае, расстаешься со всем остальным. Вот почему положение дворянина мне представляется печальным: вся его осмотрительность, все благородство его собственного поведения не могут обеспечить ему благополучие и безопасность, законы чести ставят его в зависимость от чужого распутства, его жизнь, его покой и его благосостояние подвластны прихоти первого же наглеца, которому вздумается нанести ему одно из тех оскорблений, что приводят порядочного человека к гибели.

Дон Жуан. У нас то преимущество, что человека, легкомысленно оскорбившего нас, мы заставляем подвергаться таким же опасностям и так же неприятно проводить время. Однако простите за нескромный вопрос, что у вас произошло?

Дон Карлос. Произошло то, из чего уже не приходится делать тайны, и, коль скоро оскорбление нанесено, наша честь должна стремиться не утаить наш позор, а дать совершиться мести и раскрыть истинное наше намерение. Итак, сударь, скажу вам прямо, что оскорбление, за которое мы хотим отомстить, заключается в следующем: нашу сестру соблазнили и похитили из монастыря, а виновник этого — некий Дон Жуан Тенорио, сын дон Луиса Тенорио. Мы разыскиваем его уже несколько дней, а нынче утром пытались выследить его по донесению одного из слуг, который нам сказал, что он отправился верхом в сопровождении не то четырех, не то пяти человек и поехал вдоль этого берега, но все наши усилия были тщетны: нам так и не удалось узнать, куда он девался.

Дон Жуан. А вы, сударь, знакомы с этим самым Дон Жуаном?

Дон Карлос. Нет, мне он незнаком. Я никогда не видел его и знаю о нем лишь со слов брата, который описывал мне его, но молва о нем не больно хороша, и жизнь этого человека…

Дон Жуан. Позвольте, сударь, вас прервать. Я с ним довольно дружен, и с моей стороны было бы, пожалуй, низко выслушивать дурные отзывы о нем.

Дон Карлос. Из приязни к вам, сударь, я вовсе не буду о нем отзываться. Самое меньшее, что я в силах сделать для вас после того, как вы спасли мне жизнь, — это молчать о человеке, которого вы знаете и о котором я могу сказать только дурное. Но, как бы вы с ним ни были дружны, я надеюсь, вы не одобрите его поступка и вам не покажется странным, что мы стремимся ему отомстить.

Дон Жуан. Напротив, я хочу вам услужить и избавить вас от лишних хлопот. Я друг Дон Жуана, тут я уж ничего не могу поделать, но чтобы он безнаказанно оскорблял дворян — это недопустимо, и я берусь добиться, что он даст вам удовлетворение.

Дон Карлос. Какое же удовлетворение можно дать, когда нанесено такое оскорбление?

Дон Жуан. Любое, какого пожелает ваша честь. А чтобы вы не утруждали себя дальнейшими поисками Дон Жуана, я обязуюсь доставить его в такое место и в такое время, какое вам будет угодно назначить.

Дон Карлос. Эта надежда, сударь, отрадна оскорбленным сердцам. Но теперь, когда я стольким вам обязан, мне было бы слишком больно видеть вас в качестве секунданта{88}.

Дон Жуан. Я настолько близок с Дон Жуаном, что если он будет драться, то и я должен драться, но, во всяком случае, я отвечаю вам за него, как за самого себя: вам стоит только сказать, когда вы хотите, чтобы он явился и дал вам удовлетворение.

Дон Карлос. Как ко мне жестока судьба! Я вам обязан жизнью, а Дон Жуан вам друг!

Явление пятое

Те же и дон Алонсо со свитой.

Дон Алонсо. (не видя дон Карлоса и Дон Жуана, обращается к своей свите). Напоите лошадей и ведите их за нами, я немного пройдусь пешком. (Замечает их обоих.) О небо! Что я вижу! Возможно ли? Вы, мой брат, вместе с нашим смертельным врагом?

Дон Карлос. Нашим смертельным врагом?

Дон Жуан (кладя руку на эфес шпаги). Да, я — Дон Жуан, и, хотя вас много, а я один, это не заставит меня скрывать мое имя.

Дон Алонсо. (обнажая шпагу). О, тебе не избежать гибели, изменник!..

Сганарель прячется.

Дон Карлос. Брат мой, остановитесь! Я обязан ему жизнью: если б не он, меня бы убили разбойники.

Дон Алонсо. Так неужели же это должно помешать нашей мести? Любые услуги, оказанные вражеской рукой, ничего не значат и ничем не связывают нас. Если сравнивать услугу и оскорбление, то ваша благодарность, брат мой, здесь просто смешна, а так как честь бесконечно дороже жизни, то мы, собственно, ничем и не обязаны человеку, который спас нам жизнь, но отнял у нас честь.

Дон Карлос. Я знаю, брат мой, какая для дворянина существует разница между честью и жизнью; благодарность за услугу не стирает в моей душе память об оскорблении, но позвольте вернуть ему мой долг и за жизнь, которой я ему обязан, рассчитаться тотчас же, отсрочив нашу месть и предоставив ему еще несколько дней наслаждаться плодами его благодеяния.

Дон Алонсо. Нет-нет, отсрочка опасна для нашей мести, а случай может больше и не представиться. Сегодня небо дарит нам его — мы должны этим воспользоваться. Когда честь оскорблена смертельно, незачем стараться сдерживать себя, а если вам претит участие в таком деле, вы можете удалиться и предоставить моей руке со славой совершить жертвоприношение.

Дон Карлос. Умоляю вас, брат мой…

Дон Алонсо. Все эти речи излишни: он должен умереть.

Дон Карлос. Повторяю, брат мой: остановитесь. Я не потерплю покушения на его жизнь. Клянусь небом, я буду защищать его от кого бы то ни было, — он спас мне жизнь, и пусть она станет для него броней. Для того чтобы ваши удары могли обрушиться на него, вам придется пронзить меня.

Дон Алонсо. Как! Вы принимаете сторону нашего врага и идете против меня? При виде Дон Жуана меня охватывает ярость, а ваши чувства к нему дышат кротостью!

Дон Карлос. Брат мой! Будем соблюдать умеренность в исполнении нашего долга и отомстим за нашу честь без того неистовства, какое выказываете вы. Будем великодушны и овладеем собою, сохраним достоинство, чуждое всякой свирепости, во всем послушное внушениям разума, а не порывам слепого гнева. Я не хочу, брат мой, остаться в долгу у моего врага, я считаю себя обязанным прежде всего рассчитаться с ним. Наша месть грянет с не меньшей силой оттого, что мы ее отсрочим; напротив — она еще выиграет от этого: если мы не совершим ее сейчас, она еще более справедливой представится потом всему свету.

Дон Алонсо. О, какая непостижимая слабость и какое страшное ослепление — подвергать подобному риску интересы собственной чести ради нелепой мысли о химерических обязательствах!

Дон Карлос. Нет, брат мой, не тревожьтесь. Если я делаю ошибку, я сумею ее исправить, я беру на себя все заботы о нашей чести. Я знаю, чего она требует от нас, и эта отсрочка на один день, к которой меня обязывает благодарность, еще более воспламенит мое желание исполнить долг чести… Дон Жуан! Вы видите, что я стараюсь отплатить вам за добро, которое вы мне сделали; по этому вы можете судить об остальном и верить, что я с таким же рвением возвращаю все мои долги и что за оскорбление я отплачу так же исправно, как и за благодеяние. Я не стану требовать от вас, чтобы вы тут же объяснили ваши чувства, — я предоставляю вам на свободе обдумать решение, которое вам следует принять. Вы сами хорошо знаете, какое оскорбление вы нам нанесли, — судите сами, какого удовлетворения оно требует. Чтобы нас удовлетворить, есть средства мирные, есть также средства жестокие и кровавые, но, как бы то ни было и что бы вы ни избрали, вы мне дали слово добиться удовлетворения от Дон Жуана. Прошу вас, не забывайте об этом, а еще помните, что в любом другом месте я должник только перед моей честью.

Дон Жуан. Я ничего не требовал от вас и исполню, что обещал.

Дон Карлос. Пойдемте, брат мой, — минутное снисхождение не наносит никакого ущерба суровости нашего долга.

Дон Карлос и дон Алонсо уходят.

Явление шестое

Сганарель. Дон Жуан, потом статуя командора.

Дон Жуан. Эй, Сганарель!

Сганарель. (выходя). Что прикажете?

Дон Жуан. Как, мошенник! Ты убегаешь, когда на меня нападают?

Сганарель. Прошу прощения, сударь. Я был тут, поблизости. Сдается мне, что это платье вроде слабительного: как наденешь его — словно лекарство примешь.

Дон Жуан. Этакая наглость! Прикрывай свою трусость каким-нибудь более пристойным покровом. Знаешь ли ты, кому я спас жизнь?

Сганарель. Нет, не знаю.

Дон Жуан. Брату Эльвиры.

Сганарель. Брату…

Дон Жуан. Он человек порядочный, он вел себя как подобает, и я жалею, что в ссоре с ним.

Сганарель. Вам было бы легко все это уладить.

Дон Жуан. Да, но страсть моя к донье Эльвире остыла, и мне вовсе не по душе связывать себя обещанием. В любви я люблю свободу, ты это знаешь, я никогда бы не решился запереть свое сердце в четырех стенах. Я двадцать раз говорил тебе: у меня врожденная склонность отдаваться тому, что меня привлекает. Мое сердце принадлежит всем красавицам, и они могут одна за другой овладевать им и удерживать его сколько сумеют… Но что это за великолепное здание — там, между деревьями?

Сганарель. Вы разве не знаете?

Дон Жуан. Право, не знаю.

Сганарель. Да что вы! Это же гробница, которую заказал себе командор незадолго перед тем, как вы его убили.

Дон Жуан. Ах, верно! Я и не знал, что она здесь. Все рассказывают чудеса об этом сооружении да и о статуе командора, — мне хочется пойти посмотреть.

Сганарель. Не ходите, сударь.

Дон Жуан. Почему?

Сганарель. Неучтиво идти смотреть на человека, которого вы убили.

Дон Жуан. Напротив, я хочу сделать этот визит в знак учтивости, и он должен принять его благосклонно, если он воспитанный человек. Давай войдем.

Гробница открывается, видна статуя командора.

Сганарель. Ох, как красиво! Какие красивые статуи! Какой красивый мрамор! Какие красивые колонны! Ох, как красиво! Что вы скажете, сударь?

Дон Жуан. Я еще не видел, чтобы тщеславие покойника так далеко заходило. Удивительно, что человек, который довольствовался при жизни более или менее скромным жилищем, захотел иметь столь великолепное, когда оно ему ни на что не нужно.

Сганарель. Вот и статуя командора.

Дон Жуан. Черт возьми! Ему идет это одеяние римского императора.

Сганарель. Честное слово, сударь, отличная работа. Он совсем как живой, кажется, вот сейчас заговорит. Он бросает на нас такие взгляды, что мне бы страшно стало, кабы я был один. Мне думается, ему неприятно нас видеть.

Дон Жуан. Напрасно. Это было бы нелюбезно с его стороны — так принять честь, которую я ему оказываю. Спроси у него, не хочет ли он отужинать у меня.

Сганарель. Я думаю, он в этом не нуждается.

Дон Жуан. Спроси, говорят тебе.

Сганарель. Да вы шутите! С ума надо сойти, чтобы разговаривать со статуей.

Дон Жуан. Делай, что я тебе говорю.

Сганарель. Что за фантазия! Сеньор командор!.. (Про себя.) Мне стыдно за мою глупость, но так велит мой хозяин. (Громко.) Сеньор командор! Господин мой, Дон Жуан, спрашивает вас: соблаговолите ли вы сделать ему честь и отужинать у него?

Статуя кивает головой.

Ай!

Дон Жуан. Что такое? Что с тобой? Да говори! Что же ты молчишь?

Сганарель. (кивая головой, как статуя). Статуя…

Дон Жуан. Ну, дальше! Что ты хочешь сказать, негодяй?

Сганарель. Я говорю, что статуя…

Дон Жуан. Ну, что статуя? Я тебя убью, если ты не скажешь!

Сганарель. Статуя сделала мне знак.

Дон Жуан. Черт бы тебя побрал, бездельник!

Сганарель. Я вам говорю, она сделала мне знак, истинная правда. Подите поговорите с ней сами. Может…

Действие четвертое

Сцена представляет апартаменты Дон Жуана.

Явление первое

Дон Жуан, Сганарель, Раготен.

Дон Жуан (Сганарелю). Что бы там ни было, довольно об этом! То сущая безделица: нас могла ввести в заблуждение игра теней, могла обмануть дымка, застилавшая нам взор.

Сганарель. Ох, сударь, не старайтесь опровергать то, что мы видели своими глазами! Он и впрямь кивнул головой. Я не сомневаюсь, что небо, возмущенное той жизнью, какую вы ведете, совершило это чудо, чтобы образумить вас, чтобы спасти вас от…

Дон Жуан. Слушай! Если ты и дальше будешь мне докучать глупыми нравоучениями, если ты мне скажешь еще хоть слово на этот счет, я позову кого-нибудь, прикажу принести воловьи жилы, велю трем или четырем человекам тебя держать и нещадно тебя изобью. Понял?

Сганарель. Как не понять, сударь, прекрасно понял! Вы говорите прямо, в вас то и хорошо, что вы не любите обиняков, а всегда объясняетесь начистоту.

Дон Жуан. Хорошо, пусть мне скорее несут ужинать. (Раготену.) Мальчик! Подай стул.

Явление второе

Те же и Ла Вьолет.

Ла Вьолет. Там, сударь, пришел ваш поставщик, господин Диманш, он хочет с вами поговорить.

Сганарель. Ну вот, этого нам как раз и не хватало — кредитора с его любезностями! Что это ему вздумалось требовать с нас денег, и почему ты не сказал ему, что барина нет дома?

Ла Вьолет. Я уже час целый это говорю, но он не хочет верить и сидит дожидается.

Сганарель. Пусть его ждет сколько ему угодно.

Дон Жуан. Нет, напротив, впусти его. Прятаться от кредиторов — это очень плохая политика. Надо же им чем-нибудь отплатить, а я знаю секрет, как отпустить их с чувством удовлетворения, не дав им ни одного дублона.

Явление третье

Те же и г-н Диманш.

Дон Жуан. А, господин Диманш, милости просим! Как я счастлив, что вижу вас! Как мне досадно на моих слуг, что они не сразу провели вас ко мне! Я приказал, чтобы ко мне никого не пускали, но это не имеет никакого отношения к вам, для вас мои двери всегда открыты.

Г-н Диманш. Покорно благодарю, сударь.

Дон Жуан. (Ла Вьолету и Раготену). Черт бы вас побрал, бездельники, я вам покажу, как оставлять господина Диманша в передней, я вас научу разбираться в людях!

Г-н Диманш. Ничего, сударь.

Дон Жуан (г-ну Диманшу). Нет, что же это такое! Сказать, что меня нет дома, и кому — господину Диманшу, лучшему моему другу!

Г-н Диманш. Премного благодарен, сударь. Я пришел…

Дон Жуан. Стул для господина Диманша, живо!

Г-н Диманш. Мне, сударь, и так хорошо.

Дон Жуан. Нет-нет, я хочу, чтобы вы сидели подле меня.

Г-н Диманш. Да это неважно.

Дон Жуан. Уберите складной стул и принесите кресло!

Г-н Диманш. Помилуйте, сударь, я…

Дон Жуан. Нет-нет, я знаю, чем я вам обязан, и не хочу, чтобы между нами делали разницу.

Г-н Диманш. Сударь!..

Дон Жуан. Садитесь, пожалуйста!

Г-н Диманш. Не извольте беспокоиться, сударь, мне ведь вам всего два слова сказать. Я…

Дон Жуан. Садитесь, говорят вам!

Г-н Диманш. Нет, сударь, мне и так хорошо. Я пришел, чтобы…

Дон Жуан. Нет, если вы не сядете, я не стану вас слушать.

Г-н Диманш. Пусть будет, сударь, по-вашему. Я…

Дон Жуан. Черт побери, господин Диманш, вид у вас на славу!

Г-н Диманш. Да, сударь, благодарю вас. Я пришел…

Дон Жуан. Здоровье у вас завидное: губы свежие, румянец на щеках, глаза такие живые.

Г-н Диманш. Я бы хотел…

Дон Жуан. Как поживает ваша супруга, госпожа Диманш?

Г-н Диманш. Хорошо, сударь, слава богу.

Дон Жуан. Славная женщина!

Г-н Диманш. Спасибо на добром слове, сударь. Я пришел…

Дон Жуан. А как поживает ваша дочка Клодина?

Г-н Диманш. Отлично.

Дон Жуан. Такая милая девочка! Я ее очень люблю.

Г-н Диманш. Слишком много чести для нее, сударь. Я вам…

Дон Жуан. А маленький Колен все играет на барабане?

Г-н Диманш. Играет, сударь. Я…

Дон Жуан. А ваша собачка Брюске все так же громко лает и кусает за ноги всех, кто к вам приходит?

Г-н Диманш. Пуще прежнего, сударь, не знаем, что с ней и делать.

Дон Жуан. Не удивляйтесь, что я так расспрашиваю вас о вашем семействе, — я принимаю в нем самое живое участие.

Г-н Диманш. Мы вам очень благодарны, сударь. Я…

Дон Жуан (протягивает ему руку). Дайте руку, господин Диманш. Ведь вы правда мой друг?

Г-н Диманш. Я, сударь, всегда к вашим услугам.

Дон Жуан. Черт возьми, я к вам так привязан!

Г-н Диманш. Слишком много чести для меня. Я…

Дон Жуан. Я все готов сделать для вас.

Г-н Диманш. Сударь! Вы слишком добры ко мне.

Дон Жуан. И притом, поверьте, совершенно бескорыстно.

Г-н Диманш. Право, я не заслужил такой милости. Но, сударь…

Дон Жуан. А что, господин Диманш, не хотите ли без всяких церемоний отужинать со мной?

Г-н Диманш. Нет, сударь, мне надо домой. Я…

Дон Жуан (встает). Эй, факел сюда, живо! Проводите господина Диманша! Пусть четверо или пятеро моих слуг возьмут мушкетоны и пойдут вместе с ним!

Ла Вьолет и Раготен уходят.

Г-н Диманш. (тоже встает). Это лишнее, сударь, я и один дойду. Но…

Сганарель быстро убирает кресло.

Дон Жуан. Что такое? Нет, я хочу, чтобы вас проводили, я слишком вами дорожу. Я ваш покорнейший слуга, и к тому же я ваш должник.

Г-н Диманш. Ах, сударь!..

Дон Жуан. Я этого и не скрываю и говорю всем.

Г-н Диманш. Вот если бы…

Дон Жуан. Хотите, я сам вас провожу?

Г-н Диманш. Ах что вы, сударь! Я, сударь…

Дон Жуан. Так сделайте милость, давайте обнимемся. И еще раз прошу вас не сомневаться в моей преданности: нет такой услуги, которой я бы вам не оказал. (Уходит.)

Явление четвертое

Сганарель, г-н Диманш.

Сганарель. Надо признаться, мой господин очень вас любит.

Г-н Диманш. Это правда. Он так со мной учтив и столько говорит любезностей, что у меня язык не поворачивается спросить о деньгах.

Сганарель. Уверяю вас, мы все готовы отдать за вас жизнь. Мне бы хотелось, чтобы с вами что-нибудь приключилось, чтоб кому-нибудь вздумалось отколотить вас палкой, — тут бы вы увидели, как…

Г-н Диманш. Верю, но только я прошу вас, Сганарель: закиньте ему удочку насчет моих денег.

Сганарель. О, не беспокойтесь, он отдаст!

Г-н Диманш. Но вы-то сами, Сганарель, вы мне тоже кое-что должны.

Сганарель. Фуй! Не будем об этом говорить.

Г-н Диманш. Как так? Я…

Сганарель. Неужели я не знаю, что я вам должен?

Г-н Диманш. Да, но…

Сганарель. Идемте, господин Диманш, я вам посвечу.

Г-н Диманш. Но мои деньги?..

Сганарель. (берет г-на Диманша под руку). Полно, полно!

Г-н Диманш. Я хочу…

Сганарель. (тащит его). Да ну!

Г-н Диманш. Я полагаю…

Сганарель. (толкает его к двери). Пустяки!

Г-н Диманш. Но…

Сганарель. (снова толкает его). Фуй!

Г-н Диманш. Я…

Сганарель. (выталкивает его). Фуй, говорят вам!

Явление пятое

Сганарель, Дон Жуан, Ла Вьолет.

Ла Вьолет (Дон Жуану). Сударь! Пришел ваш отец.

Дон Жуан. Куда как хорошо! Только этого недоставало, чтобы довести меня до бешенства!

Явление шестое

Сганарель, Дон Жуан, дон Луис.

Дон Луис. Я вижу, что помешал вам и что вы не в восторге от моего прихода. По правде сказать, и вы и я странным образом досаждаем друг другу: я надоел вам своими посещениями, а мне надоело ваше беспутство. Увы, до чего же мы опрометчивы! Мы не доверяем небу заботы о наших нуждах, — нет, мы хотим быть умнее его и докучаем ему нашими бессмысленными желаниями и необдуманными просьбами. Я страстно желал иметь сына, я неустанно воссылал к небу жаркие мольбы, и вот теперь этот сын, которого оно, уступая моей настойчивости, мне послало, этот сын, кроме горя и муки, ничего мне не принес, а между тем я надеялся, что он будет мне отрадой и утешением. Какими же глазами я, по-вашему, могу смотреть на бесчисленное множество ваших недостойных поступков, всю мерзость которых трудно преуменьшить в глазах света, на эту нескончаемую цепь злых дел, которые, что ни час, вынуждают нас злоупотреблять добротою короля и уже свели на нет в его мнении все мои заслуги и все влияние моих друзей? Как низко вы пали! Неужели вы не краснеете оттого, что вы недостойны своего происхождения? Вправе ли вы гордиться им? Что вы сделали для того, чтобы оправдать звание дворянина? Или вы думаете, что достаточно имени и герба и что благородная кровь сама по себе уже возвышает нас, хотя бы мы поступали подло? Нет, нет, знатное происхождение без добродетели — ничто. Славе наших предков мы сопричастны лишь в той мере, в какой сами стремимся походить на них. Блеск их деяний, что озаряет и нас, налагает на нас обязанность воздавать им такую же честь, идти по их стопам и не изменять их добродетели, если мы хотим считаться их истинными потомками. То, что вы происходите от доблестных предков, ровно ничего не значит: предки отказываются признать в вас свою кровь, и все те славные деяния, что ими совершены, не дают вам никаких преимуществ; напротив, блеск их, падая на вас, выставляет вас в еще более неприглядном виде, слава их — это факел, при свете которого всем бросается в глаза ваше позорное поведение. Поймите наконец, что дворянин, ведущий дурную жизнь, — это изверг естества, добродетель — это первый признак благородства, именам я придаю куда меньше значения, чем поступкам; сына какого-нибудь ключника, если он честный человек, я ставлю выше, чем сына короля, если он живет, как вы.

Дон Жуан. Если бы вы сели, вам было бы удобнее говорить.

Дон Луис. Нет, дерзкий, я не сяду и не буду больше говорить: я вижу, что все мои слова не западают тебе в душу. Но знай, недостойный сын, что своими поступками ты довел отца до крайности: раньше чем ты думаешь, я сумею положить предел твоему распутству, упрежу гнев небесный и, покарав тебя, смою с себя позор быть твоим отцом. (Уходит.)

Явление седьмое

Сганарель, Дон Жуан.

Дон Жуан (вслед отцу). Ах, да умирайте вы поскорее — это лучшее, что вы можете сделать! Каждому свой черед. Меня бесит, когда отцы живут так же долго, как сыновья. (Садится в кресло.)

Сганарель. Сударь, вы не правы!

Дон Жуан. Я не прав?

Сганарель. (дрожа). Сударь!..

Дон Жуан (встает). Я не прав?

Сганарель. Да, сударь, вы не правы, что выслушали все его речи, вам следовало вытолкать его в шею. Видана ли такая наглость? Отец является к сыну с выговором, призывает его исправиться, вспомнить о своем происхождении, вести жизнь порядочного человека и говорит еще уйму всяких глупостей в том же роде! Может ли это вынести такой человек, как вы, который сам знает, как надо жить? Я удивляюсь вашему терпению: будь я на вашем месте, я бы его выгнал вон. (В сторону.) Ах, проклятая угодливость, что ты со мной делаешь!

Дон Жуан. Дождусь я сегодня ужина?

Явление восьмое

Те же и Раготен.

Раготен. Сударь! Пришла какая-то дама под вуалью, хочет с вами поговорить. (Уходит.)

Дон Жуан. Кто бы это мог быть?

Сганарель. Посмотрим.

Явление девятое

Сганарель, Дон Жуан, донья Эльвира под вуалью.

Донья Эльвира. Не удивляйтесь, Дон Жуан, что видите меня в такой час и в таком одеянии. Причина важная заставила меня прийти; то, что я хочу вам сказать, не терпит промедления. Сейчас я уже не пылаю гневом, как тогда, я теперь совсем иная, чем была утром. Перед вами уже не та донья Эльвира, что проклинала вас, чья возмущенная душа посылала лишь угрозы и дышала местью. Небо изгнало из моей души ту недостойную страсть, которую я испытывала к вам, все эти бурные порывы преступного увлечения, все эти постыдные крайности грубой земной любви. В моем сердце, все еще любящем вас, осталось лишь пламя, свободное от всякой чувственности, чистейшая нежность, бескорыстная привязанность, которая печется не о себе, а только о вашем благополучии.

Дон Жуан (Сганарелю, тихо). Ты, кажется, плачешь?

Сганарель. Простите.

Донья Эльвира. Эта любовь, чистая и совершенная, привела меня сюда ради вашего блага, чтобы от имени самого неба предостеречь вас и попытаться спасти вас от бездны, к которой вы стремитесь. Да, Дон Жуан, я знаю, как беспутна ваша жизнь. Небо, озарив мою душу и раскрыв мне глаза на мои заблуждения, внушило мне прийти к вам и сказать, что грехи ваши истощили его милосердие; грозный гнев его готов обрушиться на вас; в вашей воле избегнуть его немедленным раскаянием. Быть может, вам остался только один день, чтобы отвратить от себя величайшее несчастье. Меня уже никакие земные узы не связывают с вами. Хвала небесам, все мои безумные мысли развеялись, решение мое принято: я удаляюсь от мира; единственно, о чем я молюсь, — это прожить еще столько, чтобы я могла искупить мой грех, ту слепоту, в которую меня ввергли порывы греховной страсти, и суровым покаянием заслужить прощение. Но, и удалившись от мира, я терзалась бы жестокой мукой при мысли, что человек, которого я нежно любила, послужил роковым примером небесного правосудия. И несказанной радостью было бы для меня, если бы я могла помочь вам отвести от себя страшный удар, угрожающий вам. Умоляю вас, Дон Жуан, окажите мне эту последнюю милость, доставьте мне это сладостное утешение. Ради меня, не отказывайтесь от своего спасения, я прошу вас об этом со слезами, и, если вы равнодушны к собственному благу, не будьте равнодушны к моим мольбам и избавьте меня от лютой скорби — скорби при мысли, что вы осуждены на вечную муку.

Сганарель (про себя). Бедная женщина!

Донья Эльвира. Я любила вас бесконечно, вы были мне дороже всего на свете, ради вас я нарушила свой долг, я пошла на все и теперь в награду прошу вас об одном: исправьтесь и отвратите от себя гибель. Молю вас, спасите себя из любви к себе или из любви ко мне. Еще раз, Дон Жуан, я со слезами прошу вас об этом. И если мало вам слез женщины, которую вы любили, то я заклинаю вас всем, что еще способно тронуть вас.

Сганарель (глядя на Дон Жуана, про себя). Да это тигр какой-то.

Донья Эльвира. Я ухожу. Это все, что я хотела вам сказать.

Дон Жуан. Сударыня! Время позднее, останьтесь! Вас здесь устроят со всеми удобствами.

Донья Эльвира. Нет, Дон Жуан, не удерживайте меня.

Дон Жуан. Вы доставите мне удовольствие, если останетесь, уверяю вас.

Донья Эльвира. Нет-нет, не будем терять время на пустые речи. Мне надо скорее идти, не пытайтесь меня провожать и думайте только о том, что я вам сказала. (Уходит.)

Явление десятое

Сганарель, Дон Жуан.

Дон Жуан. А знаешь ли, я опять что-то почувствовал к ней, в этом необычном ее виде я нашел особую прелесть: небрежность в уборе, томный взгляд, слезы — все это пробудило во мне остатки угасшего огня.

Сганарель. Иначе говоря, ее речи нисколько на вас не подействовали.

Дон Жуан. Ужинать, живо!

Сганарель. Слушаюсь.

Явление одиннадцатое

Те же, Ла Вьолет и Раготен.

Дон Жуан (садясь за стол). Надо все-таки подумать, Сганарель, как бы это исправиться.

Сганарель. Вот-вот!

Дон Жуан. Ей-богу, надо исправиться. Еще лет двадцать — тридцать поживем так, а потом и о душе подумаем.

Сганарель. Ох!

Дон Жуан. Ты что!

Сганарель. Да ничего. Вот ужин. (Берет кусок с одного из поданных блюд и кладет в рот.)

Дон Жуан. У тебя, кажется, щека распухла. Что это значит? Да отвечай: что с тобой?

Сганарель. Ничего.

Дон Жуан. Покажи-ка. Черт возьми! Да у него флюс. Живо ланцет, надо разрезать! Бедняге невмоготу, от этого нарыва он может задохнуться. Смотрите, нарыв совсем созрел. Ах ты мошенник этакий!

Сганарель. Ей-богу, сударь, я только хотел попробовать, не пересолил ли повар и не положил ли он слишком много перцу.

Дон Жуан. Ну, садись и ешь. Я займусь тобой, когда поужинаю. Ты, я вижу, голоден?

Сганарель (садясь за стол). Еще бы, сударь, с утра ничего не ел. Вот этого возьмите, вкуснее ничего нельзя придумать. (Раготену, который, после того как Сганарель положит себе чего-нибудь на тарелку, сейчас же убирает ее, едва лишь Сганарель отвернется.) Моя тарелка! Моя тарелка! Пожалуйста, не торопитесь! Черт возьми, и мастер же вы, дружок, подставлять чистые тарелки! А вы, мой маленький Ла Вьолет, до чего же вовремя подливаете вино!

Пока Ла Вьолет наливает Сганарелю, Раготен убирает его тарелку.

Дон Жуан. Кто это так стучит?

Сганарель. Что это еще за черт мешает нам ужинать?

Дон Жуан. Я хочу поужинать спокойно — не впускать!

Сганарель. Позвольте, я пойду посмотрю.

Дон Жуан (видя, что Сганарель возвращается испуганный). Что такое? Кто там?

Сганарель. (кивая головой, как статуя). Это… он. Дон Жуан. Пойду посмотрю — докажу, что я ничего не боюсь.

Сганарель. Ах, бедный Сганарель, куда бы тебе спрятаться.

Явление двенадцатое

Те же и статуя командора.

Дон Жуан (слугам). Стул и прибор, живо!

Дон Жуан и статуя садятся за стол.

(Сганарелю). Ну же, садись за стол!

Сганарель. Сударь! Мне больше есть не хочется.

Дон Жуан. Садись, говорят тебе! Дайте вина! За здоровье командора! Я хочу с тобой чокнуться, Сганарель. Налейте ему вина.

Сганарель. Сударь! Мне больше пить не хочется.

Дон Жуан. Пей и спой командору песенку.

Сганарель. У меня, сударь, голос пропал.

Дон Жуан. Неважно. Пой. А вы (обращаясь к слугам) идите сюда, подпевайте ему.

Статуя. Довольно, Дон Жуан. Я приглашаю вас завтра отужинать со мной. Хватит у вас смелости?

Дон Жуан. Да. Я возьму с собой одного Сганареля. Сганарель. Покорно благодарю, завтра я пощусь.

Дон Жуан (Сганарелю). Бери факел.

Статуя. Кто послан небом, тому свет не нужен.

Действие пятое

Сцена представляет открытую местность.

Явление первое

Дон Луис, Дон Жуан, Сганарель.

Дон Луис. Ужели, сын мой, благое небо вняло моим мольбам? Не обманываете ли вы меня? Не обольщаете ли вы меня ложной надеждой? Могу ли я верить ошеломляющей вести о вашем обращении?

Дон Жуан. Да, я расстался со всеми своими заблуждениями, я уже не тот, что был вчера вечером, небо внезапно совершило во мне перемену, которая поразит весь свет. Оно озарило мою душу, раскрыло мне глаза, и теперь я в ужасе от того ослепления, в котором так долго пребывал, и от преступной развратной жизни, которую я вел. Я вспоминаю все свои мерзкие дела и изумляюсь, как могло небо так долго их терпеть и уже двадцать раз не обрушило на мою голову грозные удары своего правосудия. Я вижу, какую милость явило мне благое небо, не наказав меня за мои преступления, и я намерен как должно воспользоваться этим, дать возможность всему свету убедиться в том, как внезапно переменилась моя жизнь, искупить мои прошлые поступки со всем их соблазном и постараться заслужить у неба полное прощение грехов. К этому я теперь приложу все усилия. Я прошу вас способствовать мне в исполнении моего замысла и помочь найти такого человека, который служил бы мне вожатым, чтобы я, руководимый им, мог неуклонно шествовать новою для меня стезею{89}.

Дон Луис. Ах, сын мой, как легко возвращается отцовская любовь и как быстро исчезают из памяти при первом слове раскаяния обиды, которые нанес нам сын! Я уже не помню всех тех огорчений, какие вы мне причиняли, — все изгладили слова, которые я только что слышал от вас. Признаюсь, я сам не свой, я лью слезы радости, все мои чаяния сбылись, мне больше не о чем просить небо. Обнимите меня, сын мой! Прошу вас, будьте тверды в вашем похвальном намерении. А я поспешу к вашей матери, принесу ей радостную весть, разделю с ней сладостный восторг, который я испытываю, и возблагодарю небо за то благодатное решение, которое оно внушило вам. (Уходит.)

Явление второе

Дон Жуан, Сганарель.

Сганарель. Ах, сударь, как я счастлив, что вы раскаялись! Давно я этого ждал, и вот, хвала небу, все мои желания исполнились.

Дон Жуан. Черт бы побрал этого дурака!

Сганарель. Как — дурака?

Дон Жуан. Неужели же ты за чистую монету принимаешь то, что я сейчас говорил, и думаешь, будто мои уста были в согласии с сердцем?

Сганарель. Вот как? Значит, нет… вы не… ваше… (В сторону.) Ох, что за человек, что за человек, что за человек!

Дон Жуан. Нет-нет, я нисколько не изменился, чувства мои все те же.

Сганарель. И вас не убеждает это изумительное чудо — движущаяся и говорящая статуя?

Дон Жуан. В этом, правда, есть что-то для меня непостижимое. Но что бы это ни было, оно не в силах ни убедить мой разум, ни поколебать мою душу, и если я сказал, что хочу изменить свое поведение и вести примерный образ жизни, то тут особый умысел, чистейшая политика, спасительная уловка, необходимое притворство, к которому я прибегаю, чтобы задобрить отца, ибо он мне нужен, и чтобы оградить себя от нападок чужих людей. Я говорю с тобой начистоту, Сганарель, я рад, что есть свидетель, которому я могу открыть свою душу и истинные побуждения, заставляющие меня действовать так или иначе.

Сганарель. Стало быть, вы ни во что не верите, а хотите выдать себя за добродетельного человека?

Дон Жуан. А почему бы нет? Сколько людей занимается этим ремеслом и надевает ту же самую маску, чтобы обманывать свет!

Сганарель. Ах, что за человек! Что за человек!

Дон Жуан. Нынче этого уже не стыдятся: лицемерие — модный порок, а все модные пороки сходят за добродетели. Роль человека добрых правил — лучшая из всех ролей, какие только можно сыграть. В наше время лицемерие имеет громадные преимущества. Благодаря этому искусству обман всегда в почете: даже если его раскроют, все равно никто не посмеет сказать против него ни единого слова. Все другие человеческие пороки подлежат критике, каждый волен открыто нападать на них, но лицемерие — это порок, пользующийся особыми льготами: оно собственной рукой всем затыкает рот и преспокойно пользуется полнейшей безнаказанностью. Притворство сплачивает воедино тех, кто связан круговой порукой лицемерия. Заденешь одного — на тебя обрушатся все, а те, что поступают заведомо честно и в чьей искренности не приходится сомневаться, остаются в дураках: по своему простодушию они попадаются на удочку к этим кривлякам и помогают им обделывать дела. Ты не представляешь себе, сколько я знаю таких людей, которые подобными хитростями ловко загладили грехи своей молодости, укрылись за плащом религии, как за щитом, и, облачившись в этот почтенный наряд, добились права быть самыми дурными людьми на свете. Пусть козни их известны, пусть все знают, кто они такие, все равно они не лишаются доверия: стоит им разок-другой склонить голову, сокрушенно вздохнуть или закатить глаза — и вот уже все улажено, что бы они ни натворили. Под эту благодатную сень я и хочу укрыться, чтобы действовать в полной безопасности. От моих милых привычек я не откажусь, но я буду таиться от света и развлекаться потихоньку. А если меня накроют, я палец о палец не ударю: вся шайка вступится за меня и защитит от кого бы то ни было. Словом, это лучший способ делать безнаказанно все, что хочешь. Я стану судьей чужих поступков, обо всех буду плохо отзываться, а хорошего мнения буду только о самом себе. Если кто хоть чуть-чуть меня заденет, я уже вовек этого не прощу и затаю в душе неутолимую ненависть. Я возьму на себя роль блюстителя небесных законов и под этим благовидным предлогом буду теснить своих врагов, обвиню их в безбожии и сумею натравить на них усердствующих простаков, а те, не разобрав, в чем дело, будут их поносить перед всем светом, осыплют их оскорблениями и, опираясь на свою тайную власть, открыто вынесут им приговор. Вот так и нужно пользоваться людскими слабостями, и так-то умный человек приспосабливается к порокам своего времени.

Сганарель. О небо, что я слышу? Ко всему прочему вам только еще недоставало сделаться лицемером — это уж верх гнусности. Ваша последняя затея, сударь, выводит меня из себя, и я не могу молчать. Делайте со мной все, что угодно: колотите меня, осыпайте ударами, убейте, если хотите, — но я должен выложить все, что у меня на душе, и, как верный слуга, высказать вам все, что считаю нужным. Было бы вам известно, сударь: повадился кувшин по воду ходить — там ему и голову сломить, и, как превосходно говорит один писатель, не знаю только какой, человек в этом мире что птица на ветке; ветка держится за дерево; кто держится за дерево, тот следует хорошим советам; хорошие советы дороже хороших речей; хорошие речи говорят при дворе; при дворе находятся придворные; придворные подражают моде; мода происходит от воображения; воображение есть способность души; душа — это то, что дает нам жизнь; жизнь кончается смертью; смерть заставляет нас думать о небе; небо находится над землей; земля — это не то, что море; на море бывают бури; бури треплют корабль; кораблю нужен добрый кормчий; добрый кормчий благоразумен; благоразумия лишены молодые люди; молодые люди должны слушаться стариков; старики любят богатство; богатство делает людей богатыми; богатые — это не то, что бедные; бедные терпят нужду; нужде закон не писан; кому закон не писан, тот живет, как скотина, а значит, вы попадете к чертям в пекло.

Дон Жуан. Чудесное рассуждение!

Сганарель. Если вы все еще стоите на своем, то тем хуже для вас.

Явление третье

Те же и дон Карлос.

Дон Карлос. Как хорошо, что я вас встретил, Дон Жуан! Поговорить с вами и узнать ваше решение гораздо удобнее здесь, чем у вас. Вы знаете, что эту заботу я взял на себя и объявил о том в вашем присутствии. Что до меня, не скрою — я горячо желал бы мирного исхода, и чего бы только я не сделал, чтобы и вас побудить к тому же и услышать, как вы перед всеми назовете мою сестру своей женой!

Дон Жуан (лицемерно). Увы! Я искренне хотел бы дать вам удовлетворение, которого вы желаете, но небо явно этому противится: оно внушило мне намерение изменить мою жизнь, и все мои помыслы сейчас только о том, что я должен совершенно отрешиться от всех мирских привязанностей, как можно скорее отречься от всяческой суеты и стараться отныне строгой жизнью искупить распутство, порожденное пылом безрассудной юности.

Дон Карлос. Ваше намерение, Дон Жуан, нисколько не противоречит тому, о чем я говорил: общество законной жены прекрасно может сочетаться с благими помыслами, внушенными вам небом.

Дон Жуан. Увы, нет! Такое же решение приняла и ваша сестра: она намерена уйти в монастырь, благодать коснулась нас одновременно.

Дон Карлос. Ее пострижение не может нас удовлетворить; его можно объяснить тем, что вы пренебрегли ею и нашим родством, а честь наша требует, чтобы она жила с вами.

Дон Жуан. Уверяю вас, это невозможно. Я, со своей стороны, об этом только и мечтал и еще сегодня спрашивал у неба совета, но тут же услышал голос, возвестивший мне, что я не должен помышлять о вашей сестре и что с ней вместе я не спасу свою душу.

Дон Карлос. Неужели, Дон Жуан, вы надеетесь обмануть нас подобными отговорками?

Дон Жуан. Я повинуюсь голосу неба.

Дон Карлос. И вы хотите, чтобы я удовлетворился вашими речами?

Дон Жуан. Так хочет небо.

Дон Карлос. Значит, вы похитили мою сестру из монастыря только для того, чтобы потом ее бросить?

Дон Жуан. Такова воля неба.

Дон Карлос. И мы потерпим такой позор в нашей семье?

Дон Жуан. Спрашивайте с неба.

Дон Карлос. Да что же это наконец? Все небо да небо?

Дон Жуан. Небу угодно, чтоб это было так.

Дон Карлос. Довольно, Дон Жуан, я понял вас. Рассчитаюсь я с вами после, здесь для этого неподходящее место, но в скором времени я вас разыщу.

Дон Жуан. Вы поступите, как вам будет угодно. Вам известно, что я не из трусливых и, когда нужно, шпагу держать умею. Вскоре я направлю свои стопы по узкой и безлюдной улице, ведущей к монастырю, но знайте, что хотя я и не желаю драться, так как небо запрещает мне самую мысль об этом, однако, если вы на меня нападете, мы еще посмотрим, что получится.

Дон Карлос. Мы еще посмотрим. Это верно, мы еще посмотрим. (Уходит.)

Явление четвертое

Дон Жуан, Сганарель.

Сганарель. Что это за чертовская манера выражаться появилась у вас, сударь? Это куда хуже, чем все прежнее; по мне, лучше бы уж вы оставались, каким были. Я все надеялся на ваше спасение, но теперь отчаялся; до сих пор небо вас терпело, но такой гадости оно уж, думается мне, не потерпит.

Дон Жуан. Полно, полно, небо не так щепетильно, как ты думаешь, и если бы всякий раз, когда люди…

Явление пятое

Те же и призрак в образе женщины под вуалью.

Сганарель. (замечает призрак). Ах, сударь, это само небо хочет с вами говорить и посылает вам предостережение!

Дон Жуан. Если небо посылает мне предостережение и хочет, чтобы я понял его, пусть говорит яснее.

Призрак. Дон Жуану осталось одно мгновение, чтобы воззвать к небесному милосердию. Если же он не раскается, гибель его неминуема.

Сганарель. Слышите, сударь?

Дон Жуан. Кто смеет так говорить со мной? Я как будто узнаю этот голос.

Сганарель. Ах, сударь, это призрак — я узнаю по походке!

Дон Жуан. Призрак ли, наваждение или сам дьявол — я хочу понять, что это такое.

Призрак меняет облик и предстает в образе Времени с косою в руке.

Сганарель. О небо! Видите, сударь, какое превращение?

Дон Жуан. Нет-нет, ничто меня не устрашит, я проверю моей шпагой, тело это или дух.

Дон Жуан хочет нанести призраку удар, но тот исчезает.

Сганарель. Ах, сударь, склонитесь перед столькими знамениями и скорее покайтесь!

Дон Жуан. Нет-нет, что бы ни случилось, никто не посмеет сказать, что я способен к раскаянию. Идем, следуй за мной.

Явление шестое

Дон Жуан, Сганарель, статуя командора.

Статуя. Стойте, Дон Жуан! Вчера вы дали мне слово отужинать со мной.

Дон Жуан. Да. Куда прикажете?

Статуя. Дайте мне руку.

Дон Жуан. Вот моя рука.

Статуя. Дон Жуан! Кто закоснел в грехе, того ожидает страшная смерть; кто отверг небесное милосердие, над тем разразятся громы небесные.

Дон Жуан. О небо! Что со мной? Меня сжигает незримый пламень, я больше не в силах его терпеть, все мое тело как пылающий костер. О!

Сильный удар грома; яркие молнии падают на Дон Жуана. Земля разверзается и поглощает его, а из того места, где он исчез, вырываются языки пламени.

Явление седьмое

Сганарель один.

Сганарель. Ах, мое жалованье, мое жалованье!{90} Смерть Дон Жуана всем на руку. Разгневанное небо, попранные законы, соблазненные девушки, опозоренные семьи, оскорбленные родители, погубленные женщины, мужья, доведенные до крайности, — все, все довольны. Не повезло только мне. Мое жалованье, мое жалованье, мое жалованье!


Мизантроп Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник

Комедия в пяти действиях

{91}

Действующие лица

Альцест — молодой человек, влюбленный в Селимену.

Филинт — Друг Альцеста.

Оронт — молодой человек, влюбленный в Селимену.

Селимена — возлюбленная Альцеста.

Элианта — кузина Селимены.

Арсиноя — подруга Селимены.

Акаст, Клитандр — маркизы.

Дюбуа — слуга Альцеста.

Баск — слуга Селимены.

Жандарм.


Действие происходит в Париже.


Действие первое

Явление первое

Филинт, Альцест.

Филинт

Что с вами, наконец? Скажите, что такое?

Альцест

Оставьте вы меня, пожалуйста, в покое!

Филинт

Что это за каприз?

Альцест

Уйдите — мой совет.

Филинт

Дослушать не сердясь у вас терпенья нет?

Альцест

Хочу сердиться я и слушать не желаю.

Филинт

Я ваших странностей совсем не понимаю.
Хоть с вами мы друзья, но первый я готов…

Альцест

Я — друг вам? Вот еще!.. Скажу без дальних слов:
Я с вами до сих пор действительно был дружен,
Но знайте: больше мне подобный друг не нужен.
Повязка спала с глаз: я вас узнал вполне;
В испорченных сердцах не нужно места мне.

Филинт

Но чем я вызвать мог подобный гнев в Альцесте?

Альцест

Я б умер со стыда, будь я на вашем месте!
Поступку вашему нет оправданья, нет!..
В ком капля совести, тот будет им задет.
Помилуйте! Я был свидетель вашей встречи:
Какие тут пошли восторженные речи,
Как расточали вы объятья, и слова,
И клятвы в верности!.. Ваш друг ушел едва,
На мой вопрос: «Кого так рады были встретить?»
Вы равнодушно мне изволили ответить,
Что, в сущности, он вам почти что незнаком,
И имя вы его припомнили с трудом!
Так душу унижать и подло и бесчестно
Отнюдь с достоинством душевным несовместно.
Случись бы мне, на грех, так поступить когда…
Да я б повесился сейчас же со стыда!

Филинт

Вы не находите, что это слишком строго?
Я умоляю вас: смягчите, ради бога,
Суровый приговор, и хоть вина тяжка,
Позвольте мне еще не вешаться пока.

Альцест

Как вы не вовремя становитесь шутливы!

Филинт

Но как нам поступать? Ну будьте справедливы!

Альцест

Как? Быть правдивыми, и знать прямую честь,
И говорить лишь то, что в вашем сердце есть.

Филинт

Но если кто-нибудь нас встретит так сердечно,
Мы тем же заплатить должны ему, конечно.
Его радушию, по мере сил, в ответ
За ласку ласку дать и за привет — привет.

Альцест

Нет! Я не выношу презренной той методы,
Которой держатся рабы толпы и моды.
И ненавижу я кривлянья болтунов,
Шутов напыщенных, что не жалеют слов,
Объятий суетных, и пошлостей любезных,
И всяких громких фраз, приятно-бесполезных.
Друг друга превзойти в учтивости спешат;
Где честный человек, не разберу, где фат.
Какая ж польза в том, когда вам «друг сердечный»
Клянется в верности, в любви и дружбе вечной,
Расхваливает вас, а сам бежит потом
И так же носится со всяким наглецом,
На торжище несет любовь и уваженье?..
Для благородных душ есть в этом униженье!
И даже гордецам какая ж это честь —
Со всей вселенною делить по-братски лесть?
Лишь предпочтение в нас чувства усугубит,
А тот, кто любит всех, тот никого не любит.
Но раз вам по душе пороки наших дней,
Вы, черт меня возьми, не из моих людей.
То сердце, что равно всем безразлично радо,
Просторно чересчур, и мне его не надо.
Хочу быть отличён и прямо вам скажу:
Кто общий друг для всех, тем я не дорожу!

Филинт

Вращаясь в обществе, мы данники приличий,
Которых требуют и нравы и обычай.

Альцест

Нет! Мы должны карать безжалостной рукой
Всю гнусность светской лжи и пустоты такой,
Должны мы быть людьми; пусть нашим отношеньям
Правдивость честная послужит украшеньем;
Пусть сердце говорит свободно, не боясь,
Под маской светскости трусливо не таясь.

Филинт

Но есть же случаи, когда правдивость эта
Явилась бы смешной иль вредною для света.
Порою — да простит суровость ваша мне! —
Должны мы прятать то, что в сердца глубине.
Ужели было бы и кстати и пристойно
Все, что мы думаем, высказывать спокойно?
Тем, кто противен нам иль нами не любим,
Вот так и объявлять должны мы это им?

Альцест

Да.

Филинт

Как?.. Сказали б вы Эмилии прекрасной,
Что в возрасте ее кокетство — труд напрасный
И что не следует так много класть белил?

Альцест

О да!

Филинт

Что Дорилас всем очень насолил
И при дворе давно у всех завяли уши
От хвастовства его и всевозможной чуши?

Альцест

Еще бы!

Филинт

Шутите!

Альцест

Нимало не шучу
И никого щадить отныне не хочу.
Все, что нас при дворе и в свете окружает,
Все то, что вижу я, глаза мне раздражает.
Впадаю в мрачность я и ощущаю гнет,
Лишь посмотрю кругом, как род людской живет!
Везде предательство, измена, плутни, льстивость,
Повсюду гнусная царит несправедливость.
Я в бешенстве, нет сил мне справиться с собой,
И вызвать я б хотел весь род людской на бой!

Филинт

Философ! Этот гнев слегка преувеличен,
И приступ мрачности, поверьте мне, комичен.
Как будто выбрали двух братьев мы в пример,
Что в Школе для мужей изобразил Мольер.
Наш спор…

Альцест

Сравнения ненужные вы бросьте.

Филинт

Нет, лучше даром вы не тратьте вашей злости.
Старанья ваши свет не могут изменить!..
Раз откровенность так вы начали ценить,
Позвольте мне тогда сказать вам откровенно:
Причуды ваши все вредят вам несомненно;
Ваш гнев, обрушенный на общество, у всех
Без исключения лишь вызывает смех.

Альцест

Тем лучше, черт возьми, мне этого и надо:
Отличный это знак, мне лучшая награда!
Все люди так гнусны, так жалки мне они!
Быть умным в их глазах — да боже сохрани!

Филинт

Так вы хотите зла всему людскому роду?

Альцест

Возненавидел я безмерно их породу.

Филинт

Но неужели вам внушает гнев такой
Без исключения весь бедный род людской?
И в нашем веке есть…

Альцест

Нет, все мне ненавистны!
Одни за то, что злы, преступны и корыстны;
Другие же за то, что поощряют тех,
И ненависти в них не возбуждает грех,
А равнодушие царит в сердцах преступных
В замену гнева душ, пороку недоступных.
Примеров налицо немало вам найду.
Хотя бы тот злодей, с кем тяжбу я веду.
Предательство сквозит из-под его личины,
Его слащавый тон и набожные мины{92}
Еще кого-нибудь чужого проведут,
Но тут известно всем, какой он низкий плут,
Да-да! Все в обществе отлично знают сами,
Какими грязными пробился он путями.
Одна лишь мысль о том, как в настоящий миг
Всей этой роскоши, богатства он достиг, —
Честь возмущается! Краснеет добродетель!
И где хотите вы — да при дворе ли, в свете ль, —
Зовите вы его злодеем, подлецом,
Себе защитника он не найдет ни в ком.
И тем не менее он всюду мило принят,
Никто в лицо ему презрения не кинет,
В чинах и должностях ему всегда успех,
Порядочных людей он перегонит всех.
Я видеть не могу без горького презренья
Коварным проискам такого поощренья,
И, право, иногда мне хочется скорей
В пустыню убежать от близости людей.

Филинт

О боже мой, к чему такое осужденье!
К людской природе вы имейте снисхожденье;
Не будем так строги мы к слабостям людским,
Им прегрешения иные извиним!
И добродетельным быть надо осторожно,
Излишней строгостью испортить дело можно:
Благоразумие от крайности бежит
И даже мудрым быть умеренно велит.
Суровость доблести минувших поколений
Не в духе наших дней, привычек и стремлений.
Где совершенство нам в угоду ей найти?
За веком мы должны с покорностью идти.
Безумна эта мысль, ее пора оставить —
Не вам, поверьте мне, заблудший свет исправить.
Я вижу множество, как вы, вещей и дел,
Которых видеть бы иными я хотел,
Но, что бы ни было, не разражаюсь бранью
И волю не даю, как вы, негодованью.
Людей, как есть они, такими я беру,
Терплю безропотно их жалкую игру.
Иное ни к чему меня не привело бы,
И, право, мне покой милее вашей злобы.

Альцест

Покоем, сударь мой, вы хвалитесь своим.
Ужели ваш покой ничем не возмутим?
А если б изменил ваш друг вам очевидно,
А если б разорить старались вас постыдно,
А если б гибли вы от клеветы людской,
Все ненарушенным остался б ваш покой?

Филинт

На все, что будит в вас такое беспокойство,
Смотрю спокойно я как на людские свойства.
И так же оскорбить меня бы не могло,
Когда б увидел я порок, и ложь, и зло,
Как ястреба найти не странно плотоядным,
Мартышку — хитрою, а волка — кровожадным.

Альцест

Так все переносить — измену, воровство —
И даже не сказать и слова одного?
Ну нет! Мне эта речь — прямое оскорбленье.

Филинт

По чести, лучше б вам умерить возмущенье,
Поменьше своего противника хулить
И делу своему вниманье уделить.

Альцест

Не стану уделять, и кончим мы на этом!

Филинт

Кого возьмете вы, чтоб вам помог советом?

Альцест

Я? Правосудие и правоту мою.

Филинт

Не навестите ль вы заранее судью?

Альцест

Зачем? Иль мой процесс сомнительный, неправый?

Филинт

Согласен с вами я, но в происках лукавый
Ваш враг…

Альцест

Нет. Я решил спокойно ждать суда,
Хоть прав я, хоть не прав.

Филинт

Боюсь я, что тогда…

Альцест

Не сдвинусь с места я.

Филинт

Но ваш противник лично
Готовит козни вам.

Альцест

Мне это безразлично.

Филинт

Вам неприятности, наверное, грозят.

Альцест

И пусть себе грозят — мне важен результат.

Филинт

Но…

Альцест

С удовольствием я проиграю дело.

Филинт

Однако…

Альцест

Вот когда судить смогу я смело,
Довольно ль низости и злобы у людей,
Чтоб подлость сделать мне в глазах вселенной всей!

Филинт

О, что за человек!

Альцест

Факт был бы так прекрасен,
Что проиграть процесс заране я согласен.

Филинт

Кто ни услышал бы ваш яростный протест,
Смеяться стали бы над вами все, Альцест!

Альцест

Для них же хуже.

Филинт

Так! Но эта честь, правдивость,
Прямая искренность, святая справедливость,
Что в мире вы всему готовы предпочесть, —
В том, кого любите, ужель все это есть?
Я должен вам сказать, что я дивлюсь немало:
Гоненье на весь мир вам все ж не помешало,
Хоть гнусен род людской и так уж вам постыл,
Найти в нем кое-что, чем он и вас прельстил.
И вот что кажется особенно мне странным:
Ваш выбор для меня является нежданным.
Две женщины дарят вас склонностью своей:
Одна — так искренна, другая — всех скромней,
Но вызволить ничто не может вас из плена,
В котором держит вас кокетка Селимена.
Нрав легкомысленный… злословие… Она
Для нравов нынешних как будто создана.
Так как же примирить с тем ваши все нападки,
Что в ней вы терпите такие недостатки?
Пред милым существом ужель ваш гнев затих?
Вы их не видите или простили их?

Альцест

О нет! Моя любовь не знает ослепленья.
Все недостатки в ней мне ясны, без сомненья,
И как бы ни горел во мне любовный пыл,
Я первый вижу их и первый осудил.
Но, несмотря на все, я перед вами каюсь
И слабость признаю: я ею увлекаюсь,
И вижу слабости ее, о них скорблю,
Но все ж она сильней, и я ее люблю,
Огонь моей любви — в то верю я глубоко —
Очистит душу ей от накипи порока.

Филинт

Ого! Придется вам не пожалеть труда.
Так думается вам, что вы любимы?

Альцест

Да.
Я б не любил ее, не будь я в том уверен.

Филинт

Но почему ж тогда весь ваш покой утерян?
Коль любят вас, к чему завидовать другим?

Альцест

Когда любовь сильна, мы всем владеть хотим!
И я пришел сюда, чтоб все сказать ей смело,
Что мне внушила страсть, что в сердце накипело.

Филинт

Нет, если б выбора вы ждали моего,
На Элианте я б остановил его.
Да, с чувством искренним, с душою благородной,
Она-то более была б для вас пригодной.

Альцест

Да, это часто мне рассудок говорит,
Но над любовью ведь не он, увы, царит.

Филинт

А я боюсь за вас, надежды ваши хрупки…

Явление второе

Те же и Оронт.

Оронт

(Альцесту)

Хозяек увлекли какие-то покупки,
Ни Селимены нет, ни Элианты нет.
Но, слышу я, вы здесь. Примите мой привет.
Хотелось мне давно сказать вам откровенно,
Что для меня весьма знакомство ваше ценно,
Что ваши качества я так высоко чту
И другом вас назвать давно таю мечту.
Вам должное воздать умею по заслугам
И жажду страстно я, чтоб вы мне стали другом.
И смею думать я ввиду моих заслуг,
Что быть отвергнутым такой не может друг!

Во время речи Оронта Альцест стоит задумавшись и не слышит, что Оронт обращается к нему.

К вам, сударь, речь моя относится всецело.

Альцест

Как, сударь мой?..

Оронт

Да, к вам. Иль это вас задело?

Альцест

Нет, что вы, сударь мой! Но так сюрприз велик…
Такая честь меня поставила в тупик.

Оронт

Пускай вас не дивит порыв мой откровенный,
Почета вправе ждать от целой вы вселенной.

Альцест

Но, сударь…

Оронт

Выше вас нет никого в стране,
И ваши доблести для всех ясны вполне.

Альцест

Но, сударь…

Оронт

Лично я, признаюсь без смущенья,
Пред всеми оказать готов вам предпочтенье.

Альцест

Но, сударь…

Оронт

Разрази меня небесный гром,
Коль с вами покривил хоть в слове я одном!
Позвольте ж вас обнять, сказать с сердечным жаром,
Что вашу дружбу я считал бы ценным даром.
Вот вам моя рука, ее от сердца дам.
Я — друг ваш!

Альцест

Сударь мой!

Оронт

Как? Неугодно вам?

Альцест

Я повторяю вновь: мне слишком много чести.
Вы предложение свое получше взвесьте.
Ведь дружба — таинство, и тайна ей милей;
Так легкомысленно играть не должно ей.
Союз по выбору — вот дружбы выраженье;
Сперва — познание, потом уже — сближенье.
Мы ж с вами, может быть, друг другу так чужды,
Что как бы не дойти от дружбы до вражды.

Оронт

Вот, право, мудрости суждение прямое,
И я за ваш ответ вас уважаю вдвое.
Пусть время сблизит нас, я жду названья «друг».
Пока ж молю моих не отвергать услуг!
Быть может, при дворе могу вам быть пригоден?
Известно, верно, вам, что там я всем угоден,
Что слушает меня внимательно король
И я немалую при нем играю роль.
Я ваш, всецело ваш. Располагайте мною!
Но я за то взамен и вас побеспокою.
Порукой мне ваш вкус, мне нужен ваш совет:
Прошу, послушайте последний мой сонет —
Магу ль я публике на суд его представить?

Альцест

Я в этом не судья, прошу меня избавить.

Оронт

Но, сударь, почему?

Альцест

Суждения мои
Все слишком искренни, что плохо для судьи.

Оронт

Напротив! Выслушать готов я вас покорно
И был бы огорчен, поверьте, непритворно,
Когда бы от меня вы скрыли хоть пустяк.
Я жажду истины!

Альцест

Извольте, если так.

Оронт

Итак, сонет. Сонет Надежда… Посвящаю
Той, что едва лишь дверь мне приоткрыла к раю
Надежда… Пышности трескучей далеки,
Простые, скромные и нежные стишки.

Альцест

Посмотрим, сударь мой.

Оронт

Надежда… Я в волненье —
Не строго ль будете судить об исполнение,
Одобрите ли слог, что вы найдете тут?..

Альцест

Увидим.

Оронт

Сочинил я в несколько минут —
Счастливейшая мысль ко мне тогда слетела!

Альцест

Количество минут — не главное для дела.

Оронт

Надежда ласкою своею
На миг дарит нам счастья свет,
Но ах! Как грустно, коль за нею,
Филида, ничего уж нет!

Филинт

Мне нравится уже и первый ваш куплет.

Альцест

(Филинту, тихо)

Вам это нравится? Стыда в вас вовсе нет!

Оронт

Вы проявили состраданье,
Но я вас в этом упрекну:
Не стоит тратить подаянья,
Чтобы надежду дать одну.

Филинт

Вы мысль облечь смогли в изящнейшую форму.

Альцест

(Филинту, тихо)

Льстец! Хвалит глупости, превысившие норму!

Оронт

Но если вечность ожиданья
Не даст мне вынести страданья,
Тогда прерву я жизни нить.
Мое решенье неизбежно:
Краса Филида! Безнадежно
Одной надеждой только жить!

Филинт

Как неожиданно прелестна мысль финала!

Альцест

(в сторону)

Чтоб на него чума, черт побери, напала!
Сломать нахалу нос — отличный бы финал!

Филинт

Изящнее стиха нигде я не слыхал.

Альцест

(в сторону)

О черт!

Оронт

Вы льстите мне, однако ваш приятель…

Филинт

О нет, я вам не льщу!

Альцест

(Филинту, тихо)

Что делаешь, предатель?

Оронт

(Альцесту)

Но с вами уговор у нас ведь был иной:
Вы обещали мне быть искренним со мной.

Альцест

Подобные дела чрезмерно деликатны.
Конечно, похвалы для нас всегда приятны,
Но вздумал одному поэту как-то раз
Я правду высказать взамен учтивых фраз:
Сказал я, что нужны усердные старанья,
Чтоб сдерживать в себе ненужный зуд писанья,
Что надобно, себя покрепче в руки взяв,
Не выносить на свет плоды своих забав
И что желанье всем читать творенья эти
Способно выставить творца в печальном свете.

Оронт

Ужели этим вы хотите намекнуть,
Что мне рассчитывать не следует…

Альцест

Отнюдь.
Но я ему сказал: пусть нудный вздор оставит,
Иль всем он надоест, себя же обесславит!
Пусть полон разными достоинствами он,
Но люди судят ведь сперва с дурных сторон.

Оронт

Что ставите в вину вы моему сонету?

Альцест

Нет, я ему сказал, чтоб страсть он бросил эту,
Что в наши дни она немало, ей-же-ей,
Вконец испортила порядочных людей.

Оронт

Так плохо я пишу? И это ваше мненье?

Альцест

Нисколько! Но ему сказал я без стесненья:
«Какая же нужда вам рифмы расточать?
Какого дьявола стремитесь вы в печать?
Подчас бездарное прощаем мы маранье,
Но тем лишь, для кого стишонки — пропитанье.
Нет, право, победить старайтесь этот зуд,
Не пробуйте идти к читателю на суд.
Издатель ведь торгаш, доставит вам с охотой
Он славу жалкого, смешного стихоплета.
Останьтесь лучше тем, чем были до сих пор,
Чье имя честное так уважает двор!»
Но, кажется, я с ним пускался тщетно в пренья.

Оронт

Отлично понял я такую точку зренья.
Но относительно сонета самого…

Альцест

Он годен лишь на то, чтоб выбросить его!
Плохие образцы вам подали идею.
В нем нету простоты, я указать вам смею.
Что это, а? «На миг дарит нам счастья свет…»
Иль это: «Ничего за нею больше нет».
А это: «Тратить подаянье,
Чтобы надежду дать одну?..»
Или: «Филида! Безнадежно
Одной надеждой только жить!..»
И стиль напыщенный изящных ваших строк Невыразителен, от правды он далек,
Игра пустая слов, рисовка или мода.
Да разве, боже мой, так говорит природа?
Мне страшен вкус плохой, манерность наших дней У дедов много он был лучше, хоть грубей,
И, право, ничего не знаю я прелестней Хотя бы этой вот старинной милой песни:
Когда б король{93} мне подарил
Париж, свою столицу,
Чтоб я покинуть должен был
Красавицу девицу,
Тогда б сказал я королю:
«Возьмите свой Париж обратно,
Мою красотку я люблю,
Лишь с нею мне приятно».
Пусть слог здесь устарел, пусть рифма здесь бедна,
Вы не находите — стократ милей она,
Чем то кривляние, что разуму противно?
Сама живая страсть в ней говорит наивно.
Когда б король мне подарил
Париж, свою столицу,
Чтоб я покинуть должен был
Красавицу девицу,
Тогда б сказал я королю:
«Возьмите свой Париж обратно,
Мою красотку я люблю,
Лишь с нею мне приятно».
Так говорит любовь — простая, без прикрас.

(Филинту.)

Да, смейтесь, сударь мой, но уверяю вас,
Что это мне милей, чем вычурные фразы
И ходкие у нас поддельные алмазы.

Оронт

И все ж мои стихи отменно хороши.

Альцест

У вас причины есть хвалить их от души,
Но я прошу у вас о малом снисхожденье:
Дозволить при своем остаться мне сужденье.

Оронт

Мне лестных отзывов довольно от других!

Альцест

От тех, кто лжет, но ложь — не в правилах моих.

Оронт

Вы так уверены, что вы умны безмерно…

Альцест

Когда б я вас хвалил, я б был умнее, верно.

Оронт

Поверьте, обойдусь без ваших я похвал!

Альцест

Придется, сударь мой, я вас предупреждал.

Оронт

Хотел бы я, чтоб вы в ином и лучшем стиле
На этот же предмет стихи бы сочинили.

Альцест

Ну, скверные стихи я сочинить бы мог,
Но их кому-нибудь читать — помилуй бог!

Оронт

Однако, сударь мой, вы высказались прямо.

Альцест

Да, сударь, у других ищите фимиама.

Оронт

Потише, сударь мой, нельзя ль умерить тон?

Альцест

Мой тон? Нет, сударь мой, вполне приличен он.

Филинт

(становясь между ними)

Прошу вас! Господа! Не заводите ссоры!

Оронт

Вы правы. Я вспылил. Оставим эти споры.
Я верный ваш слуга, поверьте, сударь мой.

Альцест

Я также остаюсь покорным вам слугой.

Оронт уходит.

Явление третье

Филинт, Альцест.

Филинт

Вот вам и искренность! Опаснейшая штука!
Вы нажили врага! Ну что ж, вперед наука.
А стоило б слегка вам похвалить сонет…

Альцест

Ни слова больше!

Филинт

Но…

Альцест

Не нужен мне ваш свет!

Филинт

Однако…

Альцест

Полно!

Филинт

…я…

Альцест

Я слушать вас не буду.

Филинт

Но что же…

Альцест

Вы опять?

Филинт

…подобную причуду…

Альцест

Но это чересчур! Не следуйте за мной!

Филинт

Смеетесь? Я от вас ни шагу, милый мой!


"Мизантроп"



Действие второе

Явление первое

Альцест, Селимена.

Альцест

Хотите, чтобы вам всю правду я сказал?
Сударыня! Ваш нрав мне душу истерзал,
Вы мучите меня подобным обращеньем.
Нам надо разойтись — я вижу с огорченьем,
Я обманул бы вас, вам прямо не открыв,
Что рано ль, поздно ли, но нам грозит разрыв.
Хотя бы клялся вам я в противоположном,
Но клятву ту сдержать мне будет невозможно.

Селимена

Так вызвались меня вы проводить, Альцест,
Чтоб ссориться со мной? Как вам не надоест!

Альцест

Не ссорюсь с вами я. Но ветреность такая,
Любого встречного вам в душу допуская,
Толпе поклонников надежды подает.
Признаться, это все не входит в мой расчет.

Селимена

В меня влюбляются. Но я ль тому виною?
Могу ли запретить я увлекаться мною?
Когда являются, неужли я скорей
Должна поклонников гнать палкой от дверей?

Альцест

Не палка здесь нужна — совсем иные средства:
Поменьше мягкости, любезности, кокетства.
Вы привлекаете; здесь вашей нет вины,
Но вы удерживать стараться не должны.
Меж тем вам нравятся ухаживанья эти!
Вы рады всякому, кто попадет вам в сети,
Вы всех их маните искусною игрой,
Чтоб не убавился их ослепленный рой.
Но если бы вы им надежд не подавали,
Они вам верными остались бы едва ли!..
Откройте мне одно: чем вас Клитандр увлек?
Как это счастие ему доставил рок?
Какою доблестью, достойной уваженья,
Сумел добиться он у вас расположенья?
Чем мог он вас пленить, скажите не шутя?
Не на мизинце ли отделкою ногтя?{94}
Иль, может быть, сразил вас вместе с высшим светом
Его парик своим золото-русым цветом?
Камзолы пышные смутили вас сперва
Или бесчисленных оборок кружева?
Очаровали вас чудовищные банты?
Какие доблести, достоинства, таланты?
Дурацкий смех его и тоненький фальцет —
Затронуть сердце вам нашли они секрет?

Селимена

Как в подозрениях вы своих несправедливы!
Но, кажется, давно б сообразить могли вы:
Он обещал помочь мне выиграть процесс,
Есть связи у него, и он имеет вес.

Альцест

Нет, лучше, если бы процесс вы проиграли,
Но меньше моего соперника ласкали.

Селимена

Ко всей вселенной вы готовы ревновать!

Альцест

А вы вселенную хотите чаровать!

Селимена

Но это и должно служить вам утешеньем,
Что я весь мир дарю подобным отношеньем.
Иль лучше было б вам — я, право, не пойму —
Когда б я милости дарила одному?

Альцест

Но я, по-вашему, ревнующий напрасно, —
Чем я счастливей всех? Вот это мне неясно.

Селимена

Конечно, счастье — знать, что вы любимы мной.

Альцест

Как верить этому душе моей больной?

Селимена

Я думаю, мой друг, — и не без основанья, —
Что с вас достаточно из уст моих признанья.

Альцест

Кто мне поручится, что час назад — увы! —
Того же и другим не говорили вы?

Селимена

О! Для влюбленного вы держитесь прелестно,
И ваше мнение мне чрезвычайно лестно.
Но чтоб не мучил вас сомнений вечных яд,
Я все мои слова беру теперь назад.
Хотите — можете обманываться сами.

Альцест

Как надо вас любить, чтоб не расстаться с вами!
О, если б сердце мне из ваших вырвать рук,
Избавить бы его от нестерпимых мук,
Я б небеса за то благодарил умильно.
Стараюсь, но — увы! — желание бессильно,
И чувство должен я нести, как тяжкий крест.
Я за мои грехи люблю вас.

Селимена

Да, Альцест,
Я чувства вашему подобного не знаю.

Альцест

Да, в этом целый мир на бой я вызываю,
Непостижима страсть безумная моя!
Никто, сударыня, так не любил, как я.

Селимена

Никто. Вы новую изобрели методу —
Сердиться и кричать любви своей в угоду.
Упреки, ссоры, брань — вот пылкий ваш экстаз.
Подобную любовь я вижу в первый раз.

Альцест

Зависит лишь от вас все изменить мгновенно.
Заговорите вы со мною откровенно —
И все обиды вмиг исчезнут без следа…

Явление второе

Те же и Баск.

Селимена

Что?

Баск

Господин Акаст!

Селимена

Ну что ж, проси сюда.

Баск уходит.

Явление третье

Альцест, Селимена.

Альцест

Остаться нам вдвоем нельзя ни на мгновенье!
Готовы принимать вы всех без исключенья!
Ужель вы не могли, ну на один хоть час,
Решиться им сказать, что дома нету вас?

Селимена

Чего хотите вы! Как мне его обидеть?

Альцест

Как неприятно мне любезность эту видеть!

Селимена

Когда б узнал, что я не приняла его,
Вовеки бы Акаст мне не простил того.

Альцест

Не все ли вам равно? И что вам до Акаста?

Селимена

Ему подобные — опаснейшая каста:
Не знаю, уж какой благодаря игре,
Но слушают его, представьте, при дворе,
Немало распустил он всевозможных басен.
Хоть он как друг — ничто, зато как враг — опасен.
Не переводятся такие болтуны,
И, право, ссориться мы с ними не должны.

Альцест

Вы осмотрительны и что-то слишком зорки;
У вас — увы! — всегда найдутся отговорки,
Чтоб каждого терпеть, кто только к вам придет.

Явление четвертое

Те же и Баск.

Баск

К вам господин Клитандр, сударыня.

(Уходит.)

Явление пятое

Альцест, Селимена.

Альцест

Ну вот!..

Селимена

Куда вы?

Альцест

Ухожу.

Селимена

Останьтесь!

Альцест

Для чего же?

Селимена

Останьтесь!

Альцест

Не могу.

Селимена

Я так хочу.

Альцест

О боже!
Зачем? Противна мне пустая болтовня.
Чтоб слушал я ее — не ждите от меня!

Селимена

Я так хочу! Я так хочу!

Альцест

Нет!

Селимена

Превосходно.
Ступайте! Можете идти. Как вам угодно.

Явление шестое

Те же, Элианта, Филинт, Акаст, Клитандр, Баск.

Элианта

(Селимене)

Маркизы оба здесь. Вам доложили?

Селимена

Да.

(Баску)

Подайте кресла нам скорей для всех сюда!

Баск подает кресла и уходит.

Явление седьмое

Те же без Баска.

Селимена

(Альцесту)

Вы не ушли еще?

Альцест

Нет, принял я решенье,
Что выяснить должны мы наши отношенья…

Селимена

Молчите!

Альцест

Выбрать вы должны без дальных слов.

Селимена

Да вы сошли с ума!

Альцест

Нимало. Я здоров.

Селимена

О!..

Альцест

Я или они.

Селимена

Вы шутите, конечно.

Альцест

Нисколько. Но мое терпение не вечно.

Клитандр

Я с выхода сейчас, из Лувра, — прямо к вам.
Клеонт всех насмешил невероятно там.
Нет друга у него, чтоб словом и примером
Из жалости его хоть поучил манерам!

Селимена

Да, правда, в обществе совсем несносен он.
Нелепый вид его и жалок и смешон,
И если встретишься с ним после промежутка,
То, право, за него бывает просто жутко.

Акаст

Когда о странностях мы говорить начнем —
Пожалуй, лучшего примера не найдем:
Застиг меня Дамон, красноречив и пылок,
И битый час держал на солнце у носилок.

Селимена

Да, странный человек, но дар его велик:
В искусство громких фраз без смысла он проник.
Ничто из слов его до мозга не доходит,
Он только смутный шум какой-то производит.

Элианта

(Филинту)

Ну что, не правда ли, удачен их дебют?
Уж спуска ближнему, наверно, не дадут.

Клитандр

А вот еще Тимант забавен чрезвычайно!

Селимена

Он? С ног до головы — не человек, а тайна!
Рассеянно, мельком он взор кидает свой;
Вид озабоченный и страшно деловой,
Меж тем как у него нет никакого дела.
Манера глупая давно всем надоела:
Готов всегда любой прервать он разговор,
Чтоб вам «открыть секрет»; малейший самый вздор
Событьем делает, на удивленье свету,
И даже «здравствуйте» он шепчет по секрету.

Акаст

А как, по-вашему, Жеральд?

Селимена

Невыносим
Скучнейшим хвастовством, и пошлым и пустым.
Помешан, бедный, он на дружбе с высшим кругом!
Князьям и герцогам он будет первым другом;
Всё только титулы; весь круг его идей —
Сравненье выездов, собак и лошадей;
Со всеми высшими на «ты» он непременно,
А к прочим смертным всем относится надменно.

Клитандр

С Белизой, говорят, они дружны весьма.

Селимена

Бедняжка! Вот в ком нет ни признака ума!
Ее визит ко мне ужасней всякой пытки:
Занять ее всегда бесплодны все попытки.
Меня бросает в жар, пока ищу я тем,
Но оживить ее нельзя никак, ничем.
Стараясь справиться с унылостью тупою,
Все общие места я тщетно беспокою:
Погода, солнце, дождь, жар, холод — ну никак!..
Глядишь, а этих тем запас уже иссяк.
Не знаешь, что начать, но длится посещенье,
Не близится к концу ужасное мученье;
Ты смотришь на часы, зеваешь уж давно —
Белизе невдомек. Ни с места, как бревно!

Акаст

А что вы можете сказать нам об Адрасте?

Селимена

Напыщенный гордец! Другой не знает страсти.
Он себялюбием, как круглый шар, надут;
Считает, что его не оценили тут;
Он на весь мир сердит, всегда двором обижен;
Кто б ни был награжден, уж значит — он унижен.

Клитандр

А молодой Клеон? В его открытый дом
Стремятся нынче все. Что скажете о нем?

Селимена

Он повару своим обязан возвышеньем,
И все к его столу стремятся с увлеченьем.

Элианта

Он блюда подает, как истый гастроном.

Селимена

Да, если б он себя не подавал притом:
Он с глупостью своей — не лакомое блюдо,
И за его столом мне от него же худо!

Филинт

Но дядюшка его, Дамис, весьма ценим.
Как вы находите его?

Селимена

Мы дружны с ним.

Филинт

Вот честный человек, и умница к тому же.

Селимена

Нет, любит умничать, а что быть может хуже?
Всегда натянут он, и видно по всему,
Что занят лишь одним: как бы сострить ему!
О, угодить ему стараться — труд напрасный!
С тех пор как ум в себе открыл он первоклассный,
Он критикует все, что пишут, свысока.
Решил он, что хвалить — не дело знатока,
Что свойство тонких душ — судить как можно строже,
А приходить в восторг — да сохрани нас боже!
«Глупцы лишь создают кому-нибудь успех».
А он осудит всех — и станет выше всех!
В гостиных разговор и тот он судит, право,
И, руки на груди скрестивши величаво,
С презреньем слушает с далекой высоты,
Чем это жалкие людишки заняты…

Акаст

О, черт меня возьми, портрет похож на диво!

Клитандр

У вас особый дар описывать так живо!

Альцест

О милые друзья! Вперед, смелей вперед!
Пощады никому, свой каждому черед!
Вы строго судите, но между тем замечу:
Вы с радостью им всем бросаетесь навстречу,
Их рады лобызать, им нежно руки жать
И ревностно свои услуги предлагать.

Клитандр

При чем же мы-то здесь? Упреки без утайки
Должны вы обратить по адресу хозяйки.

Альцест

Нет! Обращаются мои упреки к вам.
Вы, вы ей курите преступно фимиам!
Ее блестящий ум отравою питая,
Вредит ей ваша лесть дешевая, пустая,
И в ней злословья бы никто не вызывал,
Не жди она от вас восторгов и похвал.
Да-да, одни льстецы, бесспорно, виноваты
В том, что пороками все люди так богаты.

Филинт

Что значит этот пыл заступничества в вас
За то, что бичевать готовы вы подчас?

Селимена

Как! Вы не видите, что дух противоречья
Способен вызвать в нем приливы красноречья?
Он должен выказать неудержимый жар,
Противоречие — его особый дар.
Ужасно для него общественное мненье,
И в примиренье с ним он видит преступленье.
Он опозоренным себя навеки б счел,
Когда бы против всех отважно не пошел.
Честь спора для него отрадна и желанна,
И спорить сам с собой привык он постоянно:
С своими чувствами готов пуститься в бой,
Раз выскажет при нем их кто-нибудь другой.

Альцест

За вас насмешники все будут непреложно…
В сатире надо мной вам изощряться можно.

Филинт

Но правда ведь и то, мой друг: ваш ум таков —
Всегда протестовать и спорить он готов,
И одинаково, по вашему ж признанью,
Вы возмущаетесь и похвалой и бранью.

Альцест

Не правы люди все ни в чем и никогда,
И к ним в моей душе всегда живет вражда,
Всегда одно из двух: достойные презренья,
Они иль низко льстят, иль судят без зазренья.

Селимена

Но…

Альцест

Нет, сударыня, пусть лучше я умру,
Несносно видеть мне подобную игру.
Но вас на ложный путь заведомо толкают
И вашим слабостям напрасно потакают.

Клитандр

Альцест! Мне кажется, напрасен ваш укор:
Я лично слабостей не видел до сих пор.

Акаст

Мы видим грацию и прелесть. В самом деле,
Какие слабости? Мы их не разглядели!

Альцест

Но я… я к ним не слеп, не равнодушен к ним:
Чем больше любим мы, тем менее мы льстим.
Нет, чистая любовь не знает всепрощенья,
И правду говорить готов я без смущенья.
Я б гнал без жалости вздыхателей долой,
Когда б они во прах склонялись предо мной
И лживой мягкостью — любезны, льстивы, сладки —
Мои превозносить старались недостатки.

Селимена

Итак, по-вашему, когда мы влюблены,
Навек отречься мы от нежности должны
И полагать любви почетным назначеньем
Бранить ее предмет с похвальным увлеченьем?

Элианта

С любовью истинной ваш взгляд несовместим.
Нет, выбором всегда влюбленный горд своим.
Все лишним поводом бывает к восхваленью.
Любовь всегда склонна бывает к ослепленью:
Она любой порок за качество сочтет
И в добродетели его произведет.
Бледна — сравнится с ней жасмина только ветка;
Черна до ужаса — прелестная брюнетка;
Худа — так никого нет легче и стройней;
Толста — величие осанки видно в ней;
Мала, как карлица, — то маленькое чудо;
Громадина — судьбы премилая причуда;
Неряха, женских чар и вкуса лишена —
Небрежной прелести красавица полна;
Будь хитрой — редкий ум, будь дурой — ангел кроткий;
Будь нестерпимою болтливою трещоткой —
Дар красноречия; молчи как пень всегда —
Стыдлива, и скромна, и девственно горда.
Так, если в любящем порывы чувств глубоки,
В любимом существе он любит и пороки{95}.

Альцест

А я вам говорю…

Селимена

Довольно, господа!
Пройдемся лучше мы сейчас немного, да?..
Как! Вы уходите? Спешите?

Клитандр и Акаст

Мы? Нимало.

Альцест

(Селимене)

А если б и ушли? Вас это б испугало?

(Клитандру и Акасту.)

Угодно вам иль нет — я вас предупрежу:
Я только после вас сегодня ухожу.

Акаст

(Селимене)

Коль вам присутствие мое не надоело,
Весь день свободен я и ваш слуга всецело.

Клитандр

Мне только во дворец заехать на прием{96},
До вечера же я располагаю днем.

Селимена

(Альцесту)

Вы шутите?

Альцест

О нет! Проверить я решился,
Угодно ль вам, чтоб я отсюда удалился.

Явление восьмое

Те же и Баск.

Баск

(Альцесту)

К вам, сударь, человек, он хочет видеть вас
По делу спешному, немедля, сей же час.

Альцест

Скажи, что у меня нет спешных дел.

Баск

Как можно!
Он, сударь, говорит, что дело неотложно.
На нем, сударь, мундир и с золотом…

Селимена

Кто там?
Узнай, иль пусть войдет.

Баск уходит.

Явление девятое

Альцест, Селимена, Элианта, Филинт, Акаст, Клитандр, жандарм.

Альцест

(жандарму)

А? Что угодно вам?
Прошу вас…

Жандарм

Сударь мой! Два слова к вам имею.

Альцест

Но поделитесь вслух вы новостью своею.

Жандарм

Из управления{97} имею я приказ
Просить пожаловать туда немедля вас.

Альцест

Меня?

Жандарм

Да, сударь мой, вас лично.

Альцест

Для чего же?

Филинт

Наверное, Оронт, — так на него похоже.

Селимена

Как?

Филинт

Вышел спор у них. Так, из-за пустяков.
Хвалою не почтил Альцест его стишков.
Должно быть, там хотят устроить примиренье.

Альцест

Ну нет! Во мне они не встретят одобренья.

Филинт

Но если есть приказ, то надо вам пойти.

Альцест

К чему судилище нас может привести?
Иль должен буду я хвалить по приговору
Стихи, что вызвали меж нами эту ссору?
Э, нет! Свои слова назад я не возьму:
Стишонки скверные.

Филинт

Смягчитесь вы к нему.

Альцест

Я на своем стою: они невыносимы.

Филинт

Одумайтесь, прошу, вы слишком нетерпимы!
Пойдемте!

Альцест

Я пойду, но в мире власти нет,
Чтоб вырвать у меня желанный ей ответ.

Филинт

Идем!

Альцест

Пока меня король сам не заставил,
Чтоб я подобные стихи хвалил и славил,
Я буду утверждать, что плох его сонет
И петли за него достоин сам поэт!

Акаст и Клитандр смеются.

О, гром и молния! Не думал я, признаться,
Что так забавен я!

Селимена

Пора вам отправляться.

Альцест

Иду, сударыня, но тотчас возвращусь
И правды я от вас любой ценой добьюсь!

Действие третье

Явление первое

Клитандр, Акаст.

Клитандр

Любезный мой маркиз! Признаться, мне завидно —
Ты так доволен всем, так весел очевидно,
Но без обиняков, по чести мне открой:
Что служит поводом для радости такой?

Акаст

Я вижу, черт возьми, по размышленье зрелом,
Что грусть была бы мне неподходящим делом.
Я молод, не дурен, есть средства у меня,
Есть имя звучное и знатная родня,
И хоть всем этим я обязан предков славе,
Но все ж на чин любой рассчитывать я вправе.
А что касается моих сердечных дел
(Что, право, главное), я ловок в них и смел.
Не раз причиною бывал я увлеченья,
И к чести не одно мне служит приключенье;
К тому же одарен и вкусом и умом,
Могу беседовать свободно обо всем;
Есть у меня апломб во взглядах и сужденьях;
Я видное лицо на первых представленьях,
Аплодисментам знак всегда я подаю,
И ценят похвалу небрежную мою;
Могу похвастаться весьма приличной миной,
Зубами чудными и талией осиной;
Как одеваюсь я, признаешь ты и сам,
Что тут я сто очков вперед любому дам;
Ценим я королем, любим прекрасным полом,
Так почему же мне не быть всегда веселым?
В таких условиях, маркиз, в стране любой
Мне, кажется, легко довольным быть собой.

Клитандр

Но если вам любовь дается так свободно,
К чему же тратить здесь вздыхания бесплодно?

Акаст

Бесплодно? Черт возьми, ну нет! Я не из тех,
Что сносят холодность и терпят неуспех.
Кто жалок, некрасив, пусть, без ума влюбленный,
Терзается у ног богини непреклонной.
Пусть неудачники, вздыхая без конца,
Слезами размягчить стараются сердца,
Стремясь путем мольбы и длительной осады
Добиться наконец желаемой награды.
Но мне подобные… Я не привык, маркиз,
Чтоб дамы на меня смотрели сверху вниз,
И, как бы ни пленял предмет мой красотою,
Я все же думаю, что я не меньше стою.
Нет! Никого любить не стал бы я в кредит,
Немножко гордости успеху не вредит.
Для равновесия мне нужно — я замечу, —
Чтоб оба мы в любви друг другу шли навстречу.

Клитандр

Ты думаешь, маркиз, ты здесь весьма в чести?

Акаст

Я думаю, маркиз, что в том я прав… Прости!

Клитандр

На чем основано такое убежденье?
Послушай, лучше брось! Ты просто в заблужденье.

Акаст

Да-да, я обольщен, я прямо ослеплен!

Клитандр

Но почему ты так в успехе убежден?

Акаст

Я обольщен.

Клитандр

Твои так смелы упованья…

Акаст

Я ослеплен.

Клитандр

Но где надежде основанья?

Акаст

Я в заблуждении.

Клитандр

Ужель она, ответь,
Дала тебе права надежду возыметь?

Акаст

О нет, отвергнут я!

Клитандр

Прошу, ответь без шуток!

Акаст

Я вижу лишь отпор.

Клитандр

Довольно прибауток!
На что надеешься? О чем твои мечты?

Акаст

Увы! Несчастен я, зато счастливец — ты.
Моя особа здесь ужасно неприятна,
И я на этих днях повешусь, вероятно.

Клитандр

Чтоб кончить миром нам, маркиз любезный мой,
Давай-ка мы в одном условимся с тобой:
Кто доказательство вернее дать сумеет,
Что благосклонностью красавицы владеет,
Тому уступит тот, кто будет побежден,
И от соперника его избавит он.

Акаст

Черт побери меня, маркиз, твой план прекрасен!
Идет! Я на него от всей души согласен.
Но тсс!..

Явление второе

Те же и Селимена.

Селимена

Вы здесь еще?

Клитандр

Любовь — тюремщик наш.

Селимена

Я слышала, внизу подъехал экипаж.
Вы не видали — кто?

Клитандр и Акаст

Нет-нет!

Явление третье

Те же и Баск.

Баск

К вам Арсиноя.

Селимена

Как! Эта женщина?.. Вот, право, нет покоя!

Баск

С ней барышня внизу. Прикажете принять?

Селимена

Что только нужно ей? Я не могу понять.

Баск уходит.

Явление четвертое

Клитандр, Акаст, Селимена.

Акаст

Надеется она иметь на вас влиянье
Своею скромностью…

Селимена

Чистейшее кривлянье!
В душе таит она желание одно —
Кого-нибудь поймать. Да это мудрено!
Чужих поклонников считать ей нестерпимо;
Как ни старается, а все проходят мимо.
Вот почему она, в стараньях не успев,
На «наш порочный век» свой изливает гнев
И добродетели стремится скрыть покровом,
Как в одиночестве ей тяжело суровом,
И, жалких прелестей своих спасая честь,
В чем ей отказано — грехом стремится счесть.
Однако был бы ей поклонник очень к месту,
Ведь слабость, бедная, давно таит к Альцесту!
Не может мне она простить любви его,
Приписывает мне хищенье, воровство.
В ней на меня кипят и ревность и досада,
Едва скрывает их, им дать бы волю рада.
Нет ничего глупей! Я искренне скажу,
Что просто не терплю я дерзкую ханжу
И…

Явление пятое

Те же и Арсиноя.

Селимена

Ах, какой сюрприз! Какими вы судьбами?
Ах, ах! Как жаждала я повидаться с вами!

Арсиноя

Сказать вам многое давно хотелось мне…

Селимена

Как рада с вами я побыть наедине!

Клитандр и Акаст уходят, смеясь.

Явление шестое

Селимена, Арсиноя.

Арсиноя

По правде, их уход пришелся очень впору —
Так нашему мешать не будут разговору.

Селимена

Присядьте!

Арсиноя

Дружбы долг — касаться тех вещей,
Что в жизни нам всего значительней, важней…
Со мной согласны вы, сударыня? Но что же
Благопристойности и чести нам дороже?
Вот почему от вас я правды не таю
И дружбу выказать решила вам мою.
Вчера пришлось мне быть в кругу довольно тесном
И добродетелью особенно известном.
Там речь зашла о вас, и скрыть я не могу,
Что порицали вас в почтенном том кругу.
Толпа вздыхателей, поклонников… и слухи,
Что к их моленьям вы не остаетесь глухи.
Суровых критиков над вами без числа,
И строже судят вас, чем я снести могла.
Вы понимаете, огорчена сердечно,
Я извиняла вас от всей души, конечно;
Я сразу под свою защиту вас взяла,
Ручалась я за вас, что нет в вас тени зла.
Но все ж, вы знаете, есть в жизни положенья,
Которым не найти, как хочешь, извиненья,
И согласиться я — увы! — была должна,
Что в светских россказнях и ваша есть вина,
Что нечто дерзкое есть в поведенье этом:
Уж слишком мало вы считаетесь со светом;
Легко б вы изменить могли привычки те,
Что пищу подают подобной клевете.
Меня не проняли все эти уверенья —
Храни меня господь от тени подозренья!
Но думать принято: «Нет дыма без огня»,
И, право, лучше жить, приличия храня.
Сударыня! Ваш ум порукою мне в этом:
Не оскорбитесь вы моим благим советом
И мне, надеюсь я, поверите, что он
Движением души из дружбы к вам внушен.

Селимена

Моя признательность, сударыня, безмерна,
Совет ваш дорог мне, вы рассудили верно;
Не только за него сердиться не хочу,
Но вам от всей души я тем же отплачу.
Вы рассказали мне, Вооружась любовью,
Как пищу я даю нелепому злословью;
Я с вас возьму пример — без лести я сейчас
Вам все перескажу, что говорят про вас.
Недавно в обществе одном была я тоже;
Людей не знаю я к вопросам чести строже!
О добродетели заговорили вдруг,
И речь немедленно зашла о вас, мой друг.
Но неприступный вид и гордое смиренье
Ни в ком не вызвали — представьте! — одобренья.
Вид вашей строгости, немного напускной,
И речи, полные морали прописной,
И мины ужаса от пустяка любого,
Где ваша чистота завидеть грех готова,
Пренебрежение ко всем, ко всем кругом,
Зато уверенность в достоинстве своем,
Тон проповедницы и строгость осужденья
К невиннейшим вещам без тени снисхожденья —
Все, вместе взятое, судил согласный хор.
Не скрою — вот каков был общий приговор:
«К чему вид набожный и скромный Арсиное,
Коль скоро с ним вразрез идет все остальное?
В молитве нет ее усердней и верней,
Зато прислугу бьет, не платит денег ей.
Нет в церкви ревностней ее святого пыла,
А тут же сыплются с лица у ней белила.
Завесить наготу стремится на холсте,
А чересчур склонна к реальной наготе!»
Я против всех взяла вас под защиту смело,
Что это клевета — уверить я хотела,
Но уступить пришлось, верх взяло большинство,
И вот их мнение, не скрою я его:
Что лучше б меньше вы другими занимались
И больше за собой вы наблюдать старались;
Что раньше о себе отчет должны мы дать,
Чем торопиться так всех близких осуждать;
Что наша жизнь должна вполне быть без упрека,
Коль исправлять людей хотим мы от порока, —
Не лучше ль этот труд другим предоставлять,
Кому его небес вручила благодать?
Сударыня! Ваш ум порукою мне в этом:
Не оскорбитесь вы моим благим советом
И мне, надеюсь я, поверите, что он
Движением души из дружбы к вам внушен.

Арсиноя

Хоть мы и платимся за добрые движенья,
Не ожидала я такого возраженья.
Теперь уже во мне сомненья больше нет,
Что больно вас задел мой искренний совет.

Селимена

О нет, сударыня! Я нахожу, напротив,
Что, к простоте такой друг друга приохотив,
К взаимной пользе мы могли бы все идти:
С самовлюбленностью жестокий бой вести.
Когда угодно вам, то будемте друг другу
Всегда оказывать подобную услугу
И будем повторять дословно, без прикрас
Вы — сплетни обо мне, я — россказни о вас.

Арсиноя

Вас оскорбить при мне не могут клеветою,
Увы! Лишь я хулы и порицанья стою.

Селимена

Пределов ни хвале, ни порицанью нет —
Зависит это все от вкуса и от лет.
Всему своя пора: любви с ее тревогой
И добродетели с ее моралью строгой,
К последней же легко прибегнуть нам всегда,
Когда уже начнут нам изменять года.
Она все прошлые ошибки прикрывает.
За вами, может быть, пойду и я, кто знает…
С годами все придет, но, право, смысла нет —
Не правда ли, мой друг? — быть строгой в двадцать лет.

Арсиноя

Вы преимуществом так горды непритворно,
Что о своих годах твердите мне упорно.
Меж нами разница не так уж велика,
Чтоб на меня глядеть могли вы свысока.
Не знаю я, к чему такие ухищренья,
Зачем выводите меня вы из терпенья!

Селимена

А я, сударыня, ума не приложу,
Чем в раздраженье вас всегда я привожу.
Должна ль я отвечать за ваши огорченья,
Могу ли к вам в других я вызвать восхищенье?
Моя ли в том вина, что людям я мила?
И если каждый день дарят мне без числа
Те чувства, что себе присвоить вы б хотели, —
Они мне не нужны. Идите ж смело к цели.
Для вас свободен путь, чтоб их завоевать,
И вашим прелестям не стану я мешать!

Арсиноя

И думаете вы, что важно непременно
Число поклонников? Оно для вас так ценно!
Но верьте: знают все, какая им цена
И чем легко привлечь их в наши времена.
Ужель поверят вам, что бескорыстно, даром
Они пылают так к опасным вашим чарам,
Что вашею душой они увлечены
И что их чувства к вам почтения полны?
Поверьте: свет не слеп. Мы знаем: без сомненья,
Немало женщин в нем, достойных поклоненья,
Однако же у них, на чистом их пути,
Толпы поклонников подобной не найти.
Отсюда выводы у нас не будут шатки:
Чтоб привлекать сердца, дают теперь задатки;
Нет обожателей лишь ради наших глаз,
И заплатить за всё судьба заставит нас.
Так славою своей хвалиться перестаньте —
В ней мало ценности, как в маленьком брильянте,
И не гордитесь так вы прелестью своей,
Чтоб сверху вниз глядеть на остальных людей.
Когда бы зависть в нас была к таким победам,
Кто нам бы помешал идти за вами следом?
Да, не щадить себя — и можно доказать,
Что есть любовники, лишь стоит пожелать.

Селимена

Так заведите их! Легко вам будет это —
Пленять при помощи подобного секрета
И без…

Арсиноя

Сударыня! Оставим эту речь —
Уж слишком далеко нас может спор завлечь.
Давно б окончить я могла беседу эту,
Когда бы не пришлось мне ждать мою карету.

Явление седьмое

Те же и Альцест.

Селимена

Прошу, сударыня, прошу вас! Боже мой,
Вам вовсе нет причин спешить сейчас домой!
Но только попрошу у вас я извиненья,
Вас в лучшем обществе оставлю, без сомненья.
Вы мне позволите?..

(Альцесту.)

Как кстати ваш приход!

(Арсиное.)

Наш милый общий друг удачней вас займет…
Альцест! Я удалюсь, чтоб написать записку, —
Позднее написать я не могу без риску.
Честь гостью занимать я вам передаю,
И это извинит невежливость мою.

(Уходит,)

Явление восьмое

Арсиноя, Альцест.

Арсиноя

Я вам поручена, пока я жду карету.
Я рада этому! Скажу вам по секрету,
Что, право, для меня не удалось бы ей
Придумать ничего приятней и милей.
Есть люди, что к себе от первого мгновенья
Внушают интерес и чувство уваженья —
Так, в вас… в вас что-то есть, что сразу к вам влечет.
Вы для меня предмет участья и забот.
О, если б при дворе взглянули благосклонней
На ваши качества и ум разносторонний!
Но там не знают вас, заслуги не ценя,
И это так гнетет и мучает меня!

Альцест

Что вы, сударыня! И в чем моя заслуга?
Какая мной двору оказана услуга?
Что я блестящего такого совершал,
Чтоб от двора мог ждать награды и похвал?

Арсиноя

Не все, к кому наш двор относится прекрасно,
Свершают подвиги. Здесь нужен случай, ясно,
А не было его у вас до этих пор,
Но ваши качества заметить должен двор!

Альцест

Мы качества мои оставим, ради бога!
Ну что до них двору? Уж слишком было б много,
Чтоб стал зачем-то двор докапываться вдруг
До незамеченных достоинств и заслуг.

Арсиноя

Достоинства в глаза бросаются порою.
Вас ценят многие, я этого не скрою.
Не дальше как вчера я слышала сама,
Что люди видные хвалили вас весьма.

Альцест

Что там, сударыня! Кого теперь не хвалят!
И, право, всех в наш век в одну корзину валят.
Все нынче велики, герои все кругом.
Коль нынче хвалят вас, не много чести в том:
Всех душат похвалой, и, лести не жалея,
В газетах говорят про моего лакея.

Арсиноя

А мне хотелось бы, чтоб случай вам помог
И услужить двору нашли бы вы предлог.
Раз только вы не прочь, скажите — и машину
Без всякого труда для вас легко я сдвину.
Есть люди у меня, мне стоит намекнуть —
И облегчат они вам этот новый путь.

Альцест

К чему, сударыня? Тот путь мне непригоден.
Поверьте: от оков я должен быть свободен.
Не создан я судьбой для жизни при дворе,
К дипломатической не склонен я игре, —
Я родился с душой мятежной, непокорной,
И мне не преуспеть средь челяди придворной.
Дар у меня один: я искренен и смел,
И никогда людьми играть бы не сумел.
Кто прятать мысль свою и чувства не умеет,
Тот в этом обществе, поверьте, жить не смеет.
Да, от двора вдали, на трудовом пути
Чинов и титулов, конечно, не найти,
Зато, лишившися надежды возвышенья,
Не надо нам терпеть отказы униженья,
Не надо никогда играть нам дураков,
Быть в восхищении от слабеньких стишков,
Не надо выносить от милых дам капризы,
Терпеть, когда острят пустейшие маркизы!

Арсиноя

Отлично, двор тогда оставим в стороне,
Но чувства вашего коснуться дайте мне.
Открою прямо вам: мне тяжело безмерно,
Что вы свою мечту направили неверно.
Вы счастья стоите, и вы узнать должны,
Что недостойна та, кем вы увлечены.

Альцест

Вот как, сударыня!.. Напомнить вам посмею,
Что, как мне кажется, вы очень дружны с нею?

Арсиноя

Нет, больше выносить мне совесть не велит,
Как вы страдаете, душа за вас болит.
Я больше не могу — от вас скрывать не стану, —
Что подвергаетесь вы низкому обману.

Альцест

Вот дружбы истинной все признаки тут есть;
Влюбленному всегда мила такая весть.

Арсиноя

Пускай мы дружны с ней, но все равно повсюду
Я громко укорять ее в измене буду.
К вам вся ее любовь — притворство лишь одно.

Альцест

Все может быть! Читать нам в сердце не дано,
Но вашей доброте как будто не пристало
Желать, чтоб в сердце мне сомнение запало.

Арсиноя

Вы не хотите знать несчастья своего?
Не верьте ничему, вот только и всего.

Альцест

Нет, но в таких делах сомнения жестоки.
Всего ужаснее догадки и намеки.
Я б одного хотел: пускай прольется свет;
Узнать всю истину — других желаний нет.

Арсиноя

Что ж, если б только вы действительно хотели,
Нет легче ничего, как все узнать на деле.
Я вам открою все, поедемте ко мне.
Удостоверитесь во всем вы и вполне.
Я доказательство дам верное измены,
И вы поверите в неверность Селимены,
И, если можете ее вы позабыть,
Вам утешение найдется, может быть.

Действие четвертое

Явление первое

Элианта, Филинт.

Филинт

Ну нет! Упрямее не видывал я нрава,
И, чтоб их примирить, нужна была управа!
Уж судьи повернуть старались так и сяк,
Но на своем стоял упорно наш чудак,
И, верно, в первый раз такого роду ссору
Пришлось им подвергать судебному разбору.
«Пусть так, — он говорил, — я уступлю во всем,
Но только этот пункт оставим целиком.
На что в обиде он? В чем оскорбленье слышит?
В том славы нет худой, что он бездарно пишет.
На что он сердится, я, право, не пойму,
И что суждение мое далось ему?
Прекрасный человек ведь все-таки при этом
Отлично может быть посредственным поэтом;
Он честный дворянин, сомненья в этом нет,
Он смел, достоин, добр, но он плохой поэт;
Готов его хвалить, когда б мне приказали,
За ловкость на коне, с оружьем, в бальной зале,
Но за его стихи — увольте! ваш слуга!
Писать не должен он; мне правда дорога.
Простить ему стихи я б только мог, поверьте,
Когда б он их писал под страхом лютой смерти».
Ну, словом, все, на что могли склонить его
(И это было уж большое торжество),
Что он сказал ему, смягчив свой тон немного:
«Мне, сударь, очень жаль, что я сужу так строго,
И я из дружбы к вам хотел бы от души
Сказать вам, что стихи бесспорно хороши».
Тут их заставили обняться в заключенье,
И тем окончилось все это развлеченье.

Элианта

Он странный человек, совсем из ряда вон,
Но я ценю его, и нравится мне он.
Такая искренность — особенное свойство:
В ней благородное какое-то геройство.
Вот очень редкая черта для наших дней,
И я хотела бы встречаться чаще с ней.

Филинт

А я чем более встречаюсь с ним, признаться,
Тем больше одному готов я изумляться:
С такой натурою, какой он одарен,
Как мог он полюбить, как мог увлечься он?
И тщетно разгадать стараюсь я причину,
Как в вашу именно влюбился он кузину.

Элианта

Вот лишний вам пример: душ сходство и сродство
Для сердца, для любви не значит ничего.
Такой симпатии невольной зарожденье
Опровергает все подобные сужденья.

Филинт

Но как вам кажется: любим он или нет?

Элианта

Ах, на такой вопрос мне трудно дать ответ!
Как знать, любим ли он! Любовь душой играет.
Я думаю, она сама не понимает.
Мы любим иногда, не ведая о том,
А часто бред пустой любовью мы зовем.

Филинт

Боюсь я, что наш друг с прелестною кузиной
Минуты счастия не будет знать единой.
О, если б чувствовать по-моему он мог,
Он скоро понял бы, где счастия залог!
Он сделал бы умней, оставив Селимену
И ваших добрых чувств к себе поднявши цену.

Элианта

Я буду искренна. Я вам сказать должна
(В подобных случаях нам искренность нужна):
Я против чувств его ни капли не имею,
Ему сочувствую я всей душой своею;
Когда бы от меня зависел их союз,
Я б помогла сама скрепленью этих уз.
Но если бы он мог нуждаться в утешенье,
Нежданно потерпев надежд своих крушенье,
И если бы она другого избрала,
То, может быть, его утешить я б могла,
И то, что встретил он у ней отказ, нимало
Моей симпатии к нему б не помешало.

Филинт

А я, сударыня, я и ценю и чту
К Альцесту ваших чувств прекрасных теплоту.
Спросите у него — он скажет несомненно,
Что говорил ему о вас я откровенно.
Но если все-таки их свяжет Гименей,
Вы будете рукой располагать своей,
Тогда позвольте мне с надеждою смиренной
Пытаться заслужить тот дар неоцененный,
Который у него отвергнуть хватит сил.
О, если бы он мне дарован небом был!

Элианта

Вы шутите, Филинт.

Филинт

Сударыня, нимало!
Давно уж сердце вам открыть любовь желало.
От глубины души теперь я говорю:
Приблизить этот миг желанием горю.

Явление второе

Те же и Альцест.

Альцест

Ах, разделите же со мною возмущенье!
При всей моей любви не нахожу прощенья.

Элианта

Чем вы взволнованы? Что с вами?

Альцест

Что со мной?..
Я насмерть поражен изменою такой!
Стихии бешенство, громов небесных кара —
Все легче было бы подобного удара.
Конец моей любви! Нет слов, как тяжело!

Элианта

Сберитесь с силами. Но что ж произошло?

Альцест

О небо!.. Неужли такого обаянья
С порочной низостью возможно сочетанье?

Элианта

Но что же, наконец?

Альцест

Ах, гибель мне грозит!
Со мной все кончено, я предан, я убит!
О, кто б поверить мог? Нет, легче мне могила,
Она мне неверна, она мне изменила!

Элианта

Есть доказательства серьезные у вас?

Филинт

Вы подозрительны бываете подчас,
И ваш ревнивый ум готов принять химеру
За…

Альцест

Сударь! Черт возьми, в советах знайте меру!
Улики для меня достаточно такой:
Письмо, что писано изменницы рукой!
К Оронту от нее письмо в моем кармане,
Оно открыло мне все о ее обмане.
Оронт! А я его как раз не брал в расчет;
Я думал: он-то уж ее не увлечет!

Филинт

Но письмам не должны мы верить безусловно,
И, может быть, она совсем не так виновна.

Альцест

Довольно, сударь мой, заботьтесь о себе
И предоставьте вы меня моей судьбе!

Элианта

Но вы должны простить, должны свой гнев умерить…

Альцест

Нет, этот труд могу я только вам доверить.
Я прибегаю к вам с надеждою одной,
Что вы поможете душе моей больной.
Вы за меня должны отмстить неблагодарной,
Что платит за любовь изменою коварной,
Отмстить за эту ложь, — ведь ложь вам так чужда!

Элианта

Мне отомстить за вас? Но как?

Альцест

Сказав мне: да,
Приняв мою любовь и сердце безраздельно.
Вот чем изменнице я отомщу смертельно,
Я накажу ее: пусть мучится она,
Увидев, что душа к другой любви полна,
Увидев нежность всю, заботу и почтенье,
Что я у ваших ног сложу в благоговенье.

Элианта

Я вам сочувствую, поверьте, всей душой,
И сердце ваше — дар прекрасный и большой,
Но, право, может быть, не так опасна рана
И мстить изменнице еще вам слишком рано.
От милых рук удар не ранит глубоко,
И забываем мы наш пылкий гнев легко.
Решенья любящих нередко очень хрупки:
Кто мил нам, в тех легко все извинить проступки;
Обида тает вмиг под взглядом дорогим,
И гнев влюбленного непрочен, точно дым.

Альцест

Нет-нет, сударыня! Настаивать бесцельно,
Я разрываю с ней, я оскорблен смертельно.
Мое намеренье всех ваших слов сильней,
Я б презирал себя, когда б вернулся к ней…
Она!.. Я вне себя от гнева и волненья.
Я брошу ей в лицо всю тяжесть обвиненья,
Я сердце от нее навек освобожу
И с радостью его у ваших ног сложу!

Элианта и Филинт уходят.

Явление третье

Альцест, Селимена.

Альцест

(про себя)

Смогу ль умерить я свое негодованье?..

Селимена

Что сталось с вами вдруг? В каком вы состоянье?
Вздыхаете, мрачны, нахмурено чело…
Что вас в подобное унынье привело?

Альцест

А то, что нет души испорченной и злобной,
Чтоб вашей в низости была она подобной,
Что в ярости стихий, у демонов в аду —
И там преступницы вам равной не найду!

Селимена

Вот это нежности! Я слушаю! Прелестно!

Альцест

А! Будет вам шутить, смеяться неуместно,
Краснейте лучше вы, краснейте от стыда!
Недаром же я вам не верил никогда.
Вот доказательство в руках теперь имею,
Что предали меня вы хитростью своею.
Как недоверие бранили вы мое!
Меня не подвело врожденное чутье.
Напрасно тщательно скрывали вы все это —
Я знал: мне только скорбь сулит моя планета.
Да, но не думайте: не так я терпелив,
Чтоб оскорбление снести не отомстив!
Я знаю: разум наш здесь не играет роли,
Любовь рождается помимо нашей воли;
Насильно пробудить ни в ком не можем страсть,
Душа всегда вольна признать, чью хочет, власть,
И я б без жалобы ушел от вас подальше,
Когда б вы истину открыли мне без фальши,
Когда бы сразу вы отвергнули мой пыл,
И лишь судьбу винить я в этом должен был.
Но ложной клятвою не выпускать из плена…
Вот это уж обман, преступная измена!
Достойной кары нет для низости такой,
Не в силах я сдержать гнев справедливый мой…
Да-да, сударыня! Я вас предупреждаю:
Я вне себя сейчас, с собой не совладею,
Я насмерть поражен ударом роковым,
Рассудок мой погиб, я не владею им.
Я в гневе ничего теперь не различаю
И за последствия уже не отвечаю.

Селимена

Что значит это все — угрозы, крик и шум?
Иль окончательно вы потеряли ум?

Альцест

Я потерял его в тот день, когда отравой
Проникнул в душу мне ваш взор, ваш взор лукавый,
И в ослеплении поверил я на миг,
Что я взаимности, изменница, достиг.

Селимена

Измена? Где? Кому? Скажите же, в чем дело?

Альцест

Вы притворяетесь искусно и умело,
Но средство я нашел вас уличить во всем.
Взгляните. Почерк вам, наверное, знаком?
Довольно этих строк: измены вашей черной
Они являются уликою бесспорной.

Селимена

Так вот безделица, что сводит вас с ума!

Альцест

Вы не краснеете от этого письма?

Селимена

К чему же мне краснеть? Причин не вижу, право.

Альцест

Притворство дерзкое и смело и лукаво.
Хоть подписи и нет — ваш почерк это, да?

Селимена

Мой почерк. Ну так что ж? Какая тут беда?

Альцест

И можете смотреть без всякого волненья
На эту тяжкую улику обвиненья?

Селимена

Я вам должна сказать: мой милый, вы смешны!

Альцест

И вы осмелитесь отречься от вины?
К Оронту нежности — свидетельство вне спора
И вашего стыда, и моего позора.

Селимена

К Оронту? Почему? Кто это вам сказал?

Альцест

Те, у кого из рук письмо я это взял.
Но пусть и не к нему, к другому, — я согласен;
Из этого письма мне факт измены ясен,
К кому ж написано — не все ли мне равно?

Селимена

Но если к женщине написано оно, —
Что в нем преступного, и где для вас обида?

Альцест

Уловка хороша! Я упустил из вида,
Я объяснения такого ждать не мог.
Меня избавили вы сразу от тревог.
Такие хитрости и грубы и нелепы.
Иль думаете вы, что люди так уж слепы?
Посмотрим! Поглядим! Какой найдете путь,
Чтоб ложью новою доверье обмануть?
Боюсь, что доказать удастся вам едва ли,
Что это к женщине так пылко вы писали.
Извольте объяснить значенье этих фраз,
Что я сейчас прочту…

Селимена

Однако будет с вас!
Забавно, что вы вдруг такую взяли волю,
Я оскорблять себя вам больше не позволю.

Альцест

Но не волнуйтесь же, попробуйте сперва
Мне толком объяснить нежнейшие слова.

Селимена

Нет, не исполню я подобную причуду.
Что б вы ни думали, я разъяснять не буду.

Альцест

Я верить вам готов, хоть это мудрено,
Но докажите мне, что к женщине оно!

Селимена

Нет-нет, к Оронту я писала, это верно.
Я обожанием его горда безмерно,
С восторгом слушаю его я болтовню,
Я восхищаюсь им, люблю его, ценю, —
Вот вам! Ну, мстите же, казните, все такое,
Но главное — меня оставьте вы в покое.

Альцест

(в сторону)

О небо! Где предел жестокости людской?
Встречался ль кто еще со злобою такой?
Как! К ней я прихожу, взволнован и встревожен,
И я же виноват! И я же уничтожен!
Мой презирают гнев и с дерзкой похвальбой
Смеются над моей последнею мольбой!
Однако все-таки у сердца нет забвенья,
Нет силы разорвать постыдной цепи звенья,
Вооружить себя я не имею сил
Презреньем к той, кого так сильно полюбил!

(Селимене.)

Вам слишком хорошо известны ваши чары.
Мне взор вот этих глаз страшнее божьей кары,
И слишком хорошо вы пользуетесь тем,
Что окончательно при вас рассудок нем.
Так прекратите же скорей мои страданья,
Скорее для себя найдите оправданья,
Письмо хоть как-нибудь вы объясните мне —
Я вам готов помочь, не верю я вине.
О, притворитесь же, что любите немного!
Я притворюсь тогда, что верю в вас, как в бога.

Селимена

Вы с вашей ревностью сошли с ума, ей-ей,
И, право, вы любви не стоите моей.
Хотела бы я знать, кто б мог меня заставить
В глаза вам прямо лгать и низко так лукавить?
И если б сердце я другому отдала,
Неужто смело в том сознаться б не могла?
Как! Все признания души, для вас открытой,
В том, что я вас люблю, не служат мне защитой?
Какая вам еще уверенность нужна?
Я подозрением таким оскорблена.
Усилий стоит нам неимоверных, крайних
Открыться наконец в своих заветных тайнах.
Честь пола нашего таким признаньям враг —
С трудом решаемся мы на последний шаг,
Но раз подобную преграду мы преступим,
То этим мы ужель доверия не купим?
Когда вам о любви открыто говорят
И вы не верите — виновны вы стократ.
Довольно! На себя я просто негодую,
Что к вам питала я симпатию такую.
Конечно, я глупа, и я себя браню,
Что чувства добрые к вам все еще храню.
Мне б надо было стать к другому благосклонной,
Чтоб вашим жалобам был дан предлог законный.

Альцест

Увы, изменница! Моя безумна страсть,
Я вашей хитрости не в силах не подпасть.
Конечно, здесь обман, но не борюсь с судьбою.
Что ж делать, не могу я справиться с собою:
Я ваш, и проследить хочу я до конца,
Как вы обманете влюбленного слепца.

Селимена

Нет, вы не любите меня, как я б хотела.

Альцест

Увы, моей любви нет меры, нет предела!
Чтоб ваша красота моею лишь была,
Я, право, иногда готов желать вам зла:
Чтоб никому кругом любви вы не внушали;
Чтоб жили в бедности, в унынии, в печали;
Чтоб, от рождения судьбой обделены,
Вы не были горды, богаты и знатны;
Чтоб я один, один своей безмерной властью
Исправил суд небес, один привел вас к счастью
Чтоб с гордой радостью мог убедиться я,
Что все, что есть у вас, дала любовь моя!

Селимена

Однако вы добра мне пожелать сумели.
Дай бог, чтобы своей вы не достигли цели!..
Что это? Ваш лакей? Как странно он одет!

Явление четвертое

Те же и Дюбуа.

Альцест

Что значит этот вид?.. Ответишь ты иль нет? Ну?..

Дюбуа

Сударь!..

Альцест

Говори!

Дюбуа

Молчание и тайна…

Альцест

Ну?

Дюбуа

Обстоятельства тревожны чрезвычайно.

Альцест

Да что с тобой?

Дюбуа

Сказать?

Альцест

Конечно же, сказать!

Дюбуа

Но вы здесь не одни…

Альцест

Эй, времени не трать
И к делу!

Дюбуа

Сударь! Мы должны… должны отсюда…

Альцест

Что, что?

Дюбуа

Удрать скорей, чтоб не случилось худа.

Альцест

Зачем?

Дюбуа

Поверьте мне, у вас беда стряслась!

Альцест

В чем дело?

Дюбуа

Наутек скорее, не простясь!

Альцест

Что значит это все?

Дюбуа

Сосчитаны часочки,
И надо тягу нам задать без проволочки.

Альцест

Я голову тебе об стену разобью,
Коль ты не объяснишь фантазию свою!

Дюбуа

А вот что, сударь мой! Послушать не хотите ль?
Сегодня к нам пришел на кухню посетитель —
Страшенный, в черном весь; бумагу он принес.
Чтоб посмотреть, что в ней, я было сунул нос:
Бумага из суда. Но, сударь мой, поверьте,
Так нацарапано — не разберут и черти.

Альцест

Что в этом общего, скажи мне, низкий плут,
Со всем, что только что ты наболтал мне тут?

Дюбуа

А вот что: час спустя пришел к вам ваш знакомый,
Он очень сожалел, что не застал вас дома;
Он мне и приказал немедленно идти
И где бы ни было скорее вас найти.
И, зная, как я вам служу нелицемерно…
Как бишь его зовут?.. Нет, не скажу наверно…

Альцест

Бог с ним! Что он сказал? Да ну же, ротозей!

Дюбуа

Ну, словом, все равно, из ваших он друзей…
Сказал, что вы должны покинуть это место,
Иначе пахнет здесь возможностью ареста.

Альцест

Как! Он подробностей тебе не объяснил?

Дюбуа

Нет, он велел подать бумаги и чернил
И написал письмо. Я утверждаю смело:
Вы из его письма узнаете, в чем дело.

Альцест

Давай его сюда.

Селимена

Как это объяснить?

Альцест

Не знаю. Я в письме найти надеюсь нить…
Ты скоро ль, негодяй? Вот олух с глупой рожей!

Дюбуа

Эх, я его забыл там, на столе, в прихожей!

Альцест

Не знаю, как тебя…

Селимена

Не тратьте вы минут,
Спешите разузнать скорей, в чем дело тут.

Альцест

Подумаешь, судьба какими-то путями
Взялась мне помешать договориться с вами.
Позвольте ж, чтобы над ней победу одержать,
До вечера еще вернуться к вам опять.

Действие пятое

Явление первое

Альцест, Филинт.

Альцест

Решенье принято. Я вам сказал: так будет.

Филинт

Исполнить эту мысль никто вас не принудит.

Альцест

Не тратьте даром слов. О чем мы говорим?
Нет, я не изменю намереньям моим.
Не в силах выносить царящего разврата,
От общества людей уйду — и без возврата.
Как! Ведь противник мой был всеми осужден.
Всё, всё против него — честь, правда и закон,
Все правоту мою кругом провозгласили,
И я спокоен был, что правда будет в силе.
И что ж? Негаданно свалился я с небес:
Хоть правда за меня — я проиграл процесс!
Подлец, известный всем историей постыдной,
Оправдан в низости преступной, очевидной;
Он, задушив меня, добился своего —
Так ложь над истиной справляет торжество.
Его неискренность и лживая слезливость
Над правом взяли верх, сломили справедливость.
Преступник обелен и заслужил венец!
Но мало этого: на что идет наглец?
Книжонку гнусную пускает в обращенье{98},
Которую нельзя читать без отвращенья.
И всюду клеветы уж поползла змея:
Он измышляет слух, что автор книжки — я!
И, присоединясь к презренному навету,
Кто с ним исподтишка разносит сплетню эту?
Оронт, которого считает честным двор,
Кто может лишь одно поставить мне в укор:
Что правду высказал я о его сонете,
Когда ко мне пришел молить он о совете.
Так только потому, что я был прям и смел,
Ни правде, ни ему солгать не захотел,
Он отвечает мне такою грязной басней,
И нету у меня теперь врага опасней!
Но что ж так гневен он и так непримирим?
А то, что я нашел сонет его плохим.
Все люди, черт возьми, так созданы от века:
Тщеславие — рычаг всех действий человека.
Вот вам та доброта, та совесть, правда, честь,
Которая у них в их жалких душах есть!
Довольно! Кончено! Страдать от них нелепо.
Прочь от разбойников, из гнусного вертепа!
Нет! Раз по-волчьи вы живете меж людьми,
Я более не ваш — довольно, черт возьми!

Филинт

В своем намеренье вы, право, слишком скоры,
И преждевременны подобные укоры.
Про книгу выдумка ничтожна и пуста,
Отлично знают все, что это клевета.
Сам по себе падет слух более чем вздорный,
И враг ваш сам себе наносит вред бесспорный.

Альцест

Он?.. И не думайте: ему все нипочем,
Суд разрешил ему быть полным подлецом.
Не только повредить ему тот слух не может,
Нет! Уважение к нему еще умножит.

Филинт

Нет, хитрости его, поверьте, всем ясны.
Напрасна клевета. Вам с этой стороны
Бояться нечего — никто не верит слухам.
А этот ваш процесс… Не надо падать духом!
Подайте жалобу немедля, у суда
Просите отменить решенье…

Альцест

Никогда!
Пусть этот приговор грозит мне разореньем,
Отказываюсь я от всех хлопот с презреньем.
Нет! Слишком уж хорош наглядный сей урок,
Как право попрано и обелен порок.
Пример преступного такого вероломства
Я в назидание оставлю для потомства.
Пусть двадцать тысяч я за это заплачу, —
За двадцать тысяч тех я право получу
Кричать, что на земле царит неправда злая,
И ненавидеть всех отныне, не скрывая.

Филинт

Но все ж…

Альцест

Да вам-то что? Какая вам печаль?
Иную вывести вы можете мораль?
Или осмелитесь без всякого стесненья
Вы этому найти подобье извиненья?

Филинт

О нет! Согласен я, что всюду ложь, разврат,
Что злоба и корысть везде кругом царят,
Что только хитрости ведут теперь к удаче,
Что люди бы должны быть созданы иначе.
Но все ж достаточно ль для нас таких идей,
Чтоб вычеркнуть себя из общества людей?
Быть может, служат нам людские недостатки,
Чтоб философии в нас развивать зачатки, —
Для добродетели занятья выше нет!
Когда бы честностью был одарен весь свет
И были все сердца чисты и благородны,
То добродетели нам стали б непригодны.
Все их величье в том, чтоб с пошлостью и злом
Могли встречаться мы с безоблачным челом,
И сердца чистого глубокие порывы…

Альцест

Я знаю, сударь мой, как вы красноречивы.
У вас примерами набита голова,
Но даром тратите и время и слова:
Я все-таки уйду и общество покину —
Так разум мне велит. Открыть ли вам причину?
Стеснять себя в речах я, право, не привык,
И мне немало бед готовит мой язык.
Позвольте, я дождусь спокойно Селимену —
Пускай в моей судьбе узнает перемену.
Я должен, должен знать, любим я или нет,
И жизнь дальнейшую решит ее ответ.

Филинт

Мы можем подождать у Элианты с вами.

Альцест

Я слишком угнетен заботами, делами…
Ступайте к ней один, остаться дайте мне
Здесь, в темном уголке, с тоской наедине…

Филинт

Ну, это компаньон плохой для ожиданья!
Я с Элиантою вернусь к вам. До свиданья!

(Уходит.)

Явление второе

Альцест, Оронт, Селимена.

Оронт

Да, окончательно должны вы мне сказать,
Хотите ли со мной свою судьбу связать.
Пусть станет наконец мне ваше чувство ясно,
Ведь колебание влюбленному ужасно.
Когда вы тронуты любви моей огнем,
Сознайтесь искренне вы в чувстве мне своем.
А в доказательство, как прав моих признанье,
Прошу вас запретить Альцесту притязанья
И, им пожертвовав отныне для меня,
Не принимать его с сегодняшнего дня.

Селимена

Но что причиною подобного гоненья?
О нем прекрасного вы были раньше мненья.

Оронт

Мне объяснения позвольте приберечь…
Сударыня! Теперь о ваших чувствах речь,
И выбрать надо вам меня или другого.
Чтобы решилось все, я жду от вас лишь слова.

Альцест

(выходя из уголка, куда он удалился)

Да, мой соперник прав в желании своем,
И выбора от вас, сударыня, мы ждем.
И я пришел сюда достигнуть той же цели,