КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406339 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147214
Пользователей - 92465
Загрузка...

Впечатления

RATIBOR про Колесников: Каникулы (Альтернативная история)

Ознакомительный

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Хайнс: Последний бойскаут (Боевик)

Комментируемый рассказ-Последний бойскаут

Я бы наверное никогда не купил (специально) данную книгу, но совершенно она случайно досталась мне (довеском к собранию книг серии «БГ» купленных «буквально даром»). Данная книга (другого издательства — не того что представлена здесь) — почти клон «БГ» по сути, а на деле является (видимо) малоизвестной попыткой запечатлеть «восторги от экранизации» очередного супербоевика (что «так кружили голову» во времена «вечного счастья от видаков, кассет и БигМака»). Сейчас же, несмотря на то - что 90 % этих «рассказов» (по факту) являются «полной дичью» порой «ностальгические чуства» берут верх и хочется чего-нибудь «эдакого» в духе «раннего и нетленного»., хотя... по прошествии времени некоторые их этих «вечных нетленок» внезапно «рассыпаются прахом»)).

В данной книге описан «стандартный сюжет» об очередном (фактически) супергерое, который однажды взявшись за дело (ГГ по профессии детектив) не бросает его несмотря ни на что (гибель клиентки, угрозу смерти для себя лично и своей семьи, неоднократные «попытки зажмурить всех причастных» и заинтересованность в этом «неких верхов» (против которых обычно выступать «… что писать против ветра...»). Но наш герой «наплевал на это» и мчится... эээ... в общем мчится невзирая на «огонь преследователей», обвинение в убийстве (в котором наш ГГ разумеется не виновен, т.к его подставили) и визг полицейских сирен (копы то тоже «на хвосте»).

В общем... очень похоже на очередной супербестселлер того времени — «Последний киногерой». Все взрывается, стреляет, куда-то бежит... и... совсем непонятно как «это» вообще могло «вызывать восторг». Хотя... если смотреть — то вполне вероятно, но вот читать... Хм... как-то не очень)

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Артюшенко: Шутка с питоном. Рассказы (Природа и животные)

Книжка хорошая, но не стоит всему, что в ней написано верить на 100%.
Так, читаем у автора: "ЭФА — небольшая, очень ядовитая змейка...". Это справедливо по отношению к песчаной эфе, обитающей в Южной Азии и Северной Африке. Песчаная эфа же, обитающая в пустынях и полупустынях Средней Азии и Казахстана слабоядовита. Её яд слабее даже яда степной гадюки. И меня кусала, и приятеля моего кусала - и ничего. Но змея агрессивная и не боится человека, в отличии, например, от гюрзы. Если эфа куда-то ползет и вы оказались у нее на пути - она не свернет, а попрет прямо на вас. Такая ее наглость, видимо, связана с тем, что эфа - рекордсмен среди змей по скорости укуса - 1/18 секунды. Как скорость удара кулаком хорошего чернопоясного каратиста. По этой причине ловить ее голыми руками - нереально, если вы только не Брюс Ли.
Гюрза же, хоть и самая ядовитая из змей СССР, совсем не агрессивна. Случаев столкновения нос к носу с ней сотни (например, рыбаков на берегах небольших озер Казахстана). В таких ситуациях надо просто замереть и не двигаться пока гюрза не уползет.
Песчаных удавчиков в полупустынях и пустынях Казахстана полным-полно, но поймать крупный экземпляр (50 см. и больше) удается довольно редко.
Медянка встречается не только на Украине, на Кавказе и в Западном Казахстане, но их полно, например, и в Поволжье.
Тем, кто заночевал в степи, не стоит особо опасаться, что к вам в палатку заползет змея. Гораздо больше шансов, что в палатку заберется какое-нибудь опасное членистоногое - фаланга, паук-волк, скорпион или даже каракурт. Кстати, фаланга хоть и не ядовита, но не брезгует питаться падалью, так что ее укус может иногда привести к серьезным последствиям.

P.S. А вот водяных ужей по берегам водоемов Казахстана - полно. Иногда просто кишмя.

P.P.S. Кому интересны рептилии Казахстана, посмотрите сайт https://reptilia.club/. Там много что есть, правда пока далеко не всё. Например, нет песчаной эфы, нет четырехполосого полоза, нет еще двух видов агам.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
greysed про Вэй: По дорогам Империи (Боевая фантастика)

в полне читабельно,парень из мира S-T-I-K-S попал в будущие средневековье , и так бывает

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Беседин. Второй про Шапко: Синдром веселья Плуготаренко (Современная проза)

Сложный пронзительный роман с неожиданной трагической развязкой. Единственный недостаток - автор грешит порой натурализмом. Однако мы как-то подзабыли, через что пришлось пройти нашим ребятам в Афганистане. Ставлю пятерку.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Чеболь: Лана. Принцесса змеевасов (Любовная фантастика)

неплохо. продолжение будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Раззаков: Владимир Высоцкий - Суперагент КГБ (Биографии и Мемуары)

складно написано. возможно во многом правда.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Особое мнение (fb2)

- Особое мнение (пер. Людмила Васильева, ...) (а.с. the collected stories of philip k. dick-4) 1.85 Мб, 546с. (скачать fb2) - Филип Киндред Дик

Настройки текста:



Филип К.Дик Особое мнение

— отсутствует- Джеймс Типтри-младший Предисловие (How Do You Know You're Reading Philip K. Dick?)

Файл отсутствует:(

1987

Автофабрика (Autofac)

I

На обочине дороги стояли трое мужчин. Они ждали. Нервничали. Курили, принимались бродить туда-сюда, сердито вороша траву. Над бурыми от зноя полями ярилось полуденное солнце, блестели ровные ряды пластиковых домов, на западе дымкой заплывали горы.

— Пора уже, — проговорил Эрл Перин, нервно сплетая пальцы. — Время от загрузки зависит — плюс на каждый дополнительный фунт полсекунды.

Моррисон желчно пробурчал:

— Ты еще график начерти… Сил моих нет уже… Расслабься и жди.

Третий мужчина молчал. О’Нил приехал из другого поселка, Перина и Моррисона знал не то чтобы очень хорошо, и ему не хотелось вступать в дискуссию. Он просто нагнулся и принялся перебирать бумаги, приколотые к алюминиевому планшету. Под лучами беспощадного солнца на его смуглых волосатых руках выступили бисеринки пота. О’Нил поправил на носу очки в роговой оправе. Худой, жилистый, с растрепанными седыми волосами, он выглядел старше своих спутников, несмотря на спортивную одежду — слаксы, рубашку-поло и ботинки на толстой каучуковой подошве. Ручка резво бежала по бумаге, металлически отблескивая в солнечном свете.

— Что это ты пишешь? — проворчал Перин.

— Регламент работ расписываю, — мягко ответил О’Нил. — Лучше сейчас все систематизировать, чем потом тыкаться наугад. Надо четко представлять себе, что сработало, а что нет. В противном случае так и будем ходить кругами. А главная проблема — это обратная связь. Во всяком случае, так я это вижу.

— Обратная связь — проблема, точно, — низким, глубоким голосом отозвался Моррисон. — Мы с этой штукой никак не можем наладить контакт. Появляется, забирает груз — и до свидания. А что оно там делает, что про это думает — неизвестно.

— Это же машина, — встрепенулся Перин. — Она же мертвая. В смысле, слепая и глухая!

— Но она же как-то контактирует с миром, — заметил О'Нил. — Значит, обратная связь возможна. Наверняка она отвечает на какие-то семантические стимулы. Мы просто должны их вычислить, вот и все. На самом деле заново открыть. Отыскать нужные десять слов из миллиарда.

И тут послышалось низкое гудение. Все трое разом замолчали и поглядели вверх — настороженно и тревожно. Оно вернулось с готовой работой.

— Явилась не запылилась, — пробормотал Перин. — Ну давай, покажи себя, умник. Попробуй изменить алгоритм ее действий, давай…

На них надвигался огромный, до верху загруженный грузовик. Он очень походил на обычную машину. И отличался лишь одной деталью — в этом грузовике отсутствовала кабина водителя. Вместо капота — погрузочная платформа, на месте фар и решетки радиатора топорщились какие-то губкообразные волокна — рецепторы, с помощью которых вспомогательный мобильный модуль общался с окружающим миром.

Заметив троих мужчин, грузовик затормозил, переключил передачи и встал на ручник. Через мгновение защелкали реле, кузов чуть поднялся — и на дорогу дождем посыпались тяжелые картонные коробки. Следом на них спикировала накладная.

— Ну, чего молчишь? — быстро сказал О’Нил. — Быстрее, а то уедет!

Мрачно и быстро трое мужчин схватили по коробке и содрали с них обертку. В солнечном свете ярко засверкали извлеченные из упаковки изделия: бинокулярный микроскоп, радиоприемник, стопка пластиковых тарелок, лекарства, бритвы, одежда, продукты питания. В основном в коробках были продукты — как обычно. Трое мужчин принялись методично швырять наземь и бить вдребезги полученные предметы. Через несколько минут от груза ничего осталось — только ошметки и осколки.

— Ну вот, — задыхаясь от усилий, пробормотал О'Нил, отступая назад.

И снова взялся за планшетку.

— Посмотрим, как оно поступит теперь.

Грузовик тем временем уже тронулся с места и поехал. А потом резко остановился и сдал назад, к ним: рецепторы уловили, что трое людей уничтожили доставленный груз. Натужно скрипя, грузовик развернулся к ним рецепторной панелью. Выдвинулась антенна — машина общалась с фабрикой. Похоже, фабрика передавала инструкции.

Кузов снова наклонился, и на землю ссыпался точно такой же груз.

— Ну и что нам это дало?.. — расстроился Перин, глядя на точно такую же накладную, вывалившуюся вслед за коробками. — И зачем мы все это разнесли вдребезги?

— Теперь что делать? — спросил Моррисон О’Нила. — Какой следующий ход предложишь?

— Ну-ка помоги!

О’Нил схватил коробку и запихнул ее обратно в кузов. Потом цапнул следующую. Остальные неуклюже, но быстро побросали ящики в грузовик. Машина пришла в движение, как раз когда в кузов шлепнулась последняя коробка.

Грузовик явно не знал, что делать. Рецепторы отфиксировали возвращение груза. Изнутри механизма послышалось сердитое жужжание.

— Он так рехнется, бедняга… — обильно потея, пробормотал О’Нил. — Он же вроде все правильно сделал — а произошел сбой. Груз не доставлен.

Грузовик дернулся было вперед. Потом сосредоточенно развернулся снова и быстро-быстро сбросил груз на землю.

— Хватай их! — заорал О'Нил.

Все трое бросились к коробкам и мгновенно перебросили их обратно в кузов. Но тот мгновенно накренился, и ящики съехали обратно на землю.

— Бесполезно, — сказал Моррисон, тяжело дыша. — Как воду решетом черпать.

— Один ноль в пользу поганого робота, — горько покивал Перин. — Все как всегда. Вечно мы, люди, им проигрываем, да что ж такое…

А грузовик стоял и бестрепетно взирал на них — рецепторы на передней панели оставались неподвижными. Машина просто выполняла свою работу. Всепланетная автофабричная сеть бесперебойно выполняла заказы — все пять долгих лет, с тех пор как начался Всемирный Глобальный Конфликт.

— Но вот и все, — вздохнул Моррисон.

Грузовик втянул антенну, переключился на нижнюю передачу и снялся с ручого тормоза.

— Последняя попытка, — сказал О'Нил.

И он метнулся к коробке и разодрал ее. Вытащил десятигаллоновую бутыль молока и отвинтил крышку.

— Со стороны, конечно, глупо выглядит…

— Нет, это бред какой-то! — рассердился Перин.

И неохотно поплелся искать среди осколков и обломков чашку. Нашел и зачерпнул молока.

— Детский лепет…

Грузовик выжидательно остановился.

— Ну! — жестко скомандовал О’Нил. — Давайте! Как репетировали!

И все трое отпили из бутыли — специально обливая молоком подбородки. Машина должна уяснить себе, что они делают.

Как и договаривались, О'Нил начал первым. Скривившись от отвращения, он отшвырнул чашку и принялся с руганью сплевывать молоко на дорогу.

— Б-боже правый!.. — задыхаясь, стонал он.

Остальные последовали его примеру. Топая и громко ругаясь, они сердито попинали бутыль и свирепо уставились на грузовик.

— Так дело не пойдет! — проревел Моррисон.

Грузовик с любопытным видом сдал назад. Внутри его что-то щелкало и жужжало, антенна выстрелила вверх, как флагшток.

— Похоже, сработало, — весь дрожа, пробормотал О’Нил.

Грузовик выжидающе смотрел на них, а О’Нил вытащил следующую бутыль, открыл и попробовал молоко.

— Такая же дрянь! — заорал он на машину.

Изнутри грузовика выехал металлический цилиндр. И выпал прямо под ноги Моррисону. Тот быстро вскрыл его.

«Укажите, в чем проблема»

Далее шли на нескольких листах списки возможных недостатков продукта — напротив каждой строчки выставлены клеточки в ожидании дырочки. К бумагам прилагалась острая палочка для продырявливания.

— Ну и что мне отметить? — спросил Моррисон. — Посторонние примеси? Микробы? Кислый вкус? Продукт стух? Неправильно маркирован? Сломан? Разбит на части? Имеет трещины на поверхности? Погнут? Загрязнен?

О’Нил задумался на мгновение и ответил:

— Не отмечай ни одну из указанных позиций. Фабрика вполне готова провести экспертизу и заменить продукт на другой. Они проверят молоко — и ничего нам не ответят…

И тут его лицо вспыхнуло радостью:

— Эврика! Напиши вот здесь, внизу. Да, на этом бланке. Видишь, тут есть место с графой «Дополнительная информация».

— И что писать?

И О'Нил сказал:

— Пиши: «Молоко полностью закуздрячено».

— Чего? — изумился Перин.

— Пиши, кому говорю! Это грамматически правильно, но бессмысленно с точки зрения семантики. Фабрика не сумеет понять эту фразу. Возможно, это остановит конвейер.

Позаимствовав у О'Нила ручку, Моррисон аккуратно записал, что молоко закуздрячено. Покачав головой, сунул бумаги обратно в цилиндр, завинтил крышку и пихнул его обратно. Грузовик быстро втащил наверх бутыли с молоком и аккуратно прикрыл борт. И с визгом шин по асфальту сорвался с места. Из щели вылетел последний на сегодня цилиндр — а грузовик уже мчался прочь. Металлическая туба осталась лежать в пыли.

О’Нил открыл ее и вытащил бумажку:

«С вами свяжется

Представитель фабрики.

Подготовьте полные сведения

Об обнаруженном браке».

Где-то с мгновение они просто стояли и молчали. Затем Перин принялся нервно хихикать:

— У нас получилось! Получилось! Мы вышли с ней на контакт! Вызвали ее на разговор!

— Именно, — согласно покивал О’Нил. — Ручаюсь, она никогда не слышала о закуздряченном молоке.

Вдали, у подножия гор виднелся огромный металлический куб Канзасской автофабрики. Ржавый, источенный радиацией, с трещинами и заваренными швами — фабрике досталось за пять лет войны. Здание уходило под землю на много этажей, на поверхности располагались лишь въезд и приемные отделения. Грузовик — крохотная точка на бурой равнине — мчался к черной громадине. В гладкой стене вдруг раскрылось отверстие, грузовик влетел в дырку и исчез внутри. И отверстие тут же захлопнулось.

— А теперь нам предстоит главное, — тихо сказал О’Нил. — Надо убедить ее завершить работу. Закрыться. Навсегда.

II

Джудит О’Нил разливала горячий кофе — в гостиной собралось прилично народу. Слово взял ее муж — он говорил, остальные слушали. О’Нил, пожалуй, был главным специалистом по автофабрикам. Во всяком случае, по нынешним временам трудно было сыскать более сведущего человека.

В своих родных краях, в Чикаго, он сумел закоротить защитную ограду местной фабрики — причем надолго. Ему хватило времени, чтобы вынести катушки с данными, что хранились в заднем мозгу машины. Конечно, автофабрика мгновенно обзавелась новой, еще более совершенной защитой. Но О’Нил показал, что фабрики — уязвимы.

— Институт Прикладной кибернетики, — объяснял он присутствующим, — полностью контролировал их сеть. А потом началась война. И в результате каналы связи были заблокированы и нужные нам знания утеряны. Так или иначе, но Институт не сумел передать нам полезную информацию, и мы не можем, в свою очередь, выдать ее фабрикам. А им нужно сказать, что война окончена, и мы готовы взять в собственные руки управление производством.

— А между тем, — мрачно добавил Моррисон, — их пакостная сеть растет и жрет наши природные ресурсы.

— Вот-вот! — воскликнула Джудит. — Такое впечатление — топнешь ногой посильнее, тут же провалишься в какой-нибудь фабричный туннель. Они под землей все изрыли, как грызуны!

— Неужели у них нет никаких ограничительных директив? — нервно поинтересовался Перин. — Они что, на безграничное расширение запрограммированы?

— У каждой фабрики есть определенная зона действия, — сказал О’Нил. — Но ограничений на расширение сети как таковой у них нет. Поэтому они будут налегать на наши ресурсы, пока те не кончатся. Институт выставил такие настройки, что фабрикам у нас — всегда приоритет. А простые смертные, то есть мы, можем подождать, если что.

— Интересно… А они нам-то что-нибудь оставят? — сердито вопросил Моррисон.

— Нет. Мы можем лишь прекратить процесс производства. Они уже наполовину исчерпали запасы природных ископаемых. И продолжают высылать разведпартии, каждая фабрика. Они ищут, хватают и утаскивают к себе все, что смогут отыскать. Буквально каждую крупинку.

— А что случится, если пересекутся туннели двух разных фабрик?

О’Нил пожал плечами:

— В принципе это невозможно. Каждой фабрике выделен определенный участок планеты — что-то вроде личного куска пирога, которым фабрика распоряжается по своему усмотрению.

— Ну а если все-таки произойдет?

— Фабрики сырьетропичны. В смысле, пока ресурс наличествует, они будут им пользоваться, пока не исчерпают.

О’Нил задумался — было видно, что такой поворот мысли показался ему интересным.

— А над этим стоит подумать… Наверное, если полезных ископаемых будет все меньше…

И тут он осекся. В комнату вошло… нечто. Вошло и остановилось в дверях. И молча оглядело собравшихся.

В тусклом полусвете вошедшего можно было по ошибке принять за человека. На какое-то мгновение О’Нил даже подумал: наверное, кто-то припозднился на собрание. А потом, когда смутный силуэт двинулся вперед, понял — нет, это нечто человекообразное, но не человек. Конструировали аппарат, исходя из функционала: шасси о двух ногах, сверху отвечающие за восприятие органы чувств, эффекторы и проприоцепторы на шнеке, внизу — устойчивые конечности. Сходство с человеком свидетельствовало об эффективности процессов естественного отбора — никаких сентиментальных целей создатели аппарата не преследовали.

Итак, перед ними стоял представитель фабрики.

Он не стал тратить слов попусту:

— Перед вами — автоматический сборщик данных, способный к устному общению. Встроенная аппаратура позволяет принимать и отправлять голосовые сообщения, имеющие отношение к проводимому опросу.

Приятный голос уверенного в себе человека — наверняка проигрывалась запись, сообщение записал какой-то сотрудник Института еще до войны. Поскольку голос издавало человекоподобное существо, а не человек, выглядело это гротескно. О’Нил живо представил себе давно умершего юношу, чей жизнерадостный голос доносился из механического рта прямоходящей конструкции из проводков и стали.

— Позволю себе сделать важное предуведомление, — продолжил приятный голос. — Не стоит относиться к данному сборщику данных как к человеку и пытаться вовлечь его в дискуссии, поскольку он не оснащен соответствующим оборудованием. Машина способна к целеполаганию, но не может мыслить связно. Она лишь группирует данные, которые ей предоставляются в ходе беседы.

Оптимистичный голос отзвучал, и запись щелкнула, и послышался новый — похожий на первый, но совершенно ровный, без интонаций и существенных примет. Машина использовала речевые обороты давно умершего человека для построения собственных высказываний.

— Анализ продукта, на который была получена рекламация, — монотонно говорил аппарат, — показал, что в молоке не обнаружены посторонние примеси. Существенное ухудшение качества также не зафиксировано. Если рекламация основывается на верифицируемых при анализе критериях, задействованы не применяемые в ходе внутренней экспертизы стандарты.

— Это точно, — согласился с машиной О'Нил. Осторожно взвешивая каждое слово, он продолжил: — Поставляемое молоко не соответствует нашим стандартам. Мы в таком молоке не нуждаемся. Мы настаиваем на более качественном продукте.

Машина не заставила ждать с ответом:

— Значение слова «закуздрячено» не встречается в задействованных словарях. В хранящихся внутри сети данных оно отсутствует. Могли бы вы предоставить нам анализ молока, сформулированный в терминах присутствия и отсутствия определенных элементов?

— Нет, — осторожно ответил О'Нил. Он вел опасную и изощренную игру, в которой мог дорого обойтись каждый промах. — «Закуздрячено» — наиболее общий термин, характеризующий ситуацию. Его нельзя свести к химическому анализу компонентов молока.

— Каково значение термина «закуздрячено»? — спросила машина. — Могли бы вы дать альтернативное определение, базирующееся на других семантических элементах?

О’Нил задумался. Представитель должен получить информацию, которая бы перенаправила его от частной проблемы к общей — к проблеме закрытия всей сети фабрик. Ах, только бы получилось загнать робота в область теоретических рассуждений…

— Слово «закуздрячено», — сообщил он, — обозначает такое состояние изготовленного продукта, когда в нем более не нуждаются. Слово указывает на отказ от изделия на том основании, что существует необходимость в прекращении его поставки.

Представитель фабрики ответил:

— Наш анализ убедительно демонстрирует, что в данном регионе сохраняется необходимость поставок высококачественного пастеризованного заменителя молока. Других источников поступления продукта не имеется, фабрика владеет всем оборудованием для производства содержащих молокоподобные элементы изделий. — И добавил: — Прописанные в коде инструкции называют молоко основой диеты человеческих особей.

О’Нил понял, что его переиграли — машина бестрепетно перевела разговор к обсуждению не общего, а конкретного.

— Мы решили, — с отчаянием в голосе проговорил он, — что мы не хотим больше вашего молока. Мы предпочтем обходиться без него — во всяком случае, пока не отыщем коров для дойки!

— Подобные положения противоречат прописанным в коде инструкциям, — возразил представитель. — Коров не существует. Все молоко производится фабриками.

— Тогда мы сами будем его производить! — нетерпеливо выкрикнул Моррисон. — Мы вполне можем сами управлять обородуванием! Господи ты боже мой, мы же не дети! Сами за собой присмотреть можем!

Представитель фабрики решительно направился к двери:

— Пока вы не найдете альтернативные источники поставок молока, фабрика продолжит поставлять продукт в полном объеме. Роботизированные анализаторы и оценщики вкуса продолжат работу в данном регионе с целью забора проб и мониторинга ситуации.

Перин в бессильной ярости заорал:

— Да как, как нам отыскать эти самые альтернативные источники поставок молока?! Вы же все оборудование заграбастали! Вы ж все под себя подгребли!

И он кинулся вслед за роботом и проревел:

— Вот вы говорите, что мы не готовы сами заниматься производством! Говорите, что мы не способны! А вы откуда знаете?! Вы ж нас от всего отпихиваете! Ни одного шанса нам не даете!

О’Нил стоял и не знал, что делать. Робот уходил — его ограниченный умишко полностью и безоговорочно восторожествовал над человеческим разумом. Человек вскочил и загородил машине дорогу:

— Эй! — Голос осип от волнения. — Мы хотим, чтобы вы прекратили производство. Закрылись. Понятно, нет? Мы хотим сами все контролировать. Забрать оборудование. Война окончилась! Черт, вы что, еще не поняли? Вы нам больше не нужны!

Представитель фабрики задержался у дверей.

— Цикл непроизводства начинается в случае, если производственная деятельность фабрики дублирует производственную деятельность региона. Согласно данным анализаторов, производственная деятельность в регионе отсутствует. Поэтому производственный цикл будет продолжен.

И тут Моррисон — совершенно неожиданно для всех! — взял и размахнулся здоровенным отрезком стальной трубы. Сталь разнесла плечо машины и вдребезги разбила сложный сенсорный аппарат внутри грудной клетки. Резервуар с рецепторами треснул и разлетелся на множество стеклянных осколков — кругом брызнули винтики, шестереночки и обрывки проводов.

— Парадокс, правда? — зло выкрикнул Моррисон. — Семантика, говоришь? Это они нас словами пугают! Это все кибернетики! Они намудрили!

И он снова размахнулся и с размаху треснул по покорно застывшей машине.

— Они нам кислород перекрыли, сволочи! И что теперь делать?..

В комнате поднялся невероятный гвалт.

— Да! Только так! — прохрипел Перин, проталкиваясь мимо застывшего в неподвижности О’Нила. — Их надо уничтожить! Либо мы, либо фабрика!

Он схватил лампу и запустил ей в «лицо» представителя. И лампа, и замысловато отделанная пластиковая поверхность разлетелись вдребезги, Перин слепо двинулся вперед и вцепился в робота. А следом на прямостоящий цилиндр наброслись все присутствующие — люди вымещали на аппарате бессильную ярость. Робот рухнул на пол и исчез под грудой тел — его свирепо колошматили.

Дрожа всем телом, О’Нил отвернулся. Жена взяла его под локоть и осторожно отвела в сторону.

— Идиоты, — с презрением пробормотал он. — Они не смогут уничтожить фабрику! Она же обучаемая! И сумеет защитить себя! Они только усугубляют ситуацию…

В гостиную вкатилась команда роботов-ремонтников. Быстро и уверенно механические агрегаты отделились от робота-матки и кинулись к шевелящейся груде тел. Они протиснулись между людьми и, не теряя времени, забурились внутрь. Через несколько минут они извлекли из общей кучи неподвижные останки представителя фабрики и загрузили в специальное отверстие матки-вездехода. Оторванные части и разбросанные детали тоже собрали. Пластиковую распорку и шестеренки отыскали и аккуратно положили туда же. А потом роботы резво вспрыгнули обратно на вездеход и выкатились прочь.

В открытую дверь прошагал второй представитель фабрики — брат-близнец первого. А снаружи, в коридоре, стояли и ждали еще две прямоходящие машины. Похоже, они ходили по домам целыми отрядами. Точнее, муравьиными полчищами. Они прочесывали дом за домом, пока один из роботов случайно не натолкнулся на О’Нила.

— Уничтожение собирающего данные оборудования противоречит интересам человеческих особей, — бесстрастно сообщил вытаращившимся на него людям представитель фабрики. — Добыча полезных ископаемых упала до критически низкого уровня, природные ресурсы необходимо использовать исключительно для изготовления полезной человеческим особям продукции.

О’Нил и робот стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга.

— Вот, значит, как… — тихо сказал человек. — А вот это интересно, интересно… Чего же вам особенно не хватает?.. И за что вы будете готовы драться не на жизнь а на смерть?..


Над головой тоненько выли вертолетные винты. О’Нил исключил шум из числа раздражителей и принялся внимательно разглядывать участок земли, над которой завис летательный аппарат.

Внизу тянулись сплошные развалины. Куда ни глянь — выгоревший шлак, из-под него изредка пробивались робкие чахлые ростки. Между ними сновали насекомые. Тут и там попадались крысиные колонии — лабиринты халуп из костей и мусора. Крысы мутировали — радиация, ничего не попишешь. Вместе с крысами мутировали животные и насекомые. Чуть дальше О’Нил приметил отряд птиц, целенаправленно преследовавших белку-бегуна. Та нырнула в специально прорытую щель-убежище в шлаке и была такова. Птицы повернули обратно не солоно хлебавши.

— Думаешь, у нас получится все это отстроить? — спросил Моррисон. — Я прям видеть это все не могу…

— Со временем получится, — отозвался О’Нил. — Если, конечно, мы сможем отобрать у роботов производственные мощности. И если тут что-нибудь останется. И даже при самом оптимистичном раскладе это работа на долгие годы. Нам придется отвоевывать эту землю дюйм за дюймом.

Справа виднелась человеческая колония: оборванные, исхудавшие и истощенные люди поселились среди руин родного города. А вот и поле — им удалось расчистить несколько акров неплодной выгоревшей земли. На солнце усыхали и никли овощи, там и сям тупо бродили куры. В тени наскоро сколоченного навеса лежала и тяжело дышала лошадь, с трудом отмахиваясь хвостом от мух.

— Скваттеры, — мрачно проговорил О’Нил. — Жители руин. Поселились слишком далеко от фабрики — и не попали в зону диструбуции продуктов.

— Сами виноваты! — сердито отозвался Моррисон. — Могли бы к нам переехать! В любое поселение пришли бы — и дело в шляпе!

— Но это их родной город. Был… И они пытаются сделать то же, что и мы, — отстроиться. Жить собственной жизнью. Но у них нет ни инструментов, ни машин — только свои руки. Посмотрите на их жилища, они наскоро сколочены из отбросов и мусора. Нет, у них ничего не выйдет. И у нас ничего не выйдет — без машин. Мы не сможем отстроить разрушенные города, нам нужно вернуть себе орудия производства.

Впереди лежала цепь оплывших холмов, перемежающихся скальными обломками — все, что осталось от горной гряды. А за ними прекрасно просматривался колоссальных размеров кратер от падения водородной бомбы, отвратительный, как незакрытая рана. Его до половины заполняли стоячая вода и слизь — в воронке теперь умирало и гнило что-то вроде внутреннего моря.

А за ним — о, за ним что-то блестело и деловито двигалось.

— Вон они, — выпрямляясь, проговорил О’Нил.

И быстро пошел на снижение.

— Сможешь опознать, с какой они фабрики?

— Да они все одинаковые, как тут опознаешь, — пробормотал Моррисон, вглядываясь в мельтешение внизу. — Нужно подождать. И проследить их до пункта назначения. Когда все они погрузят.

— Если погрузят, — мрачно поправил О’Нил. — Если будет что грузить…

Разведкоманда автофабрики не обратила никакого внимания на рев кружащего над ними вертолета — они сосредоточенно занимались делом. Перед главным грузовиком споро катились два трактора — они пробирались среди куч мусора и обломков, щупы колыхались, как диковинное оперение. Они съехали с дальнего склона и зарылись в слой пепла над шлаком — до самых антенн. Потом выдрались из месива на поверхность и помчались вперед, щелкая и лязгая гусеницами.

— Что они ищут, интересно знать… — протянул Моррисон.

— А бог его знает. — О’Нил сосредоточенно перебирал бумаги на своем планшете. Нам нужно просмотреть все квитанции по просроченным заказам…

Разведкоманда отстала и скрылась из виду. Вертолет летел над выжженной и оплавленной землей. А потом они увидели заросли кустов и далеко справа показалась вереница крохотных точек.

По серому шлаку быстро катился длинный поезд из рудничных тележек. О’Нил полетел к ним, и через несколько минут вертолет завис над самой шахтой.

В нее втягивались целые вереницы здоровенных агрегатов, буры неутомимо вгрызались в землю. Пустые тележки выстроились в терпеливую очередь. А к горизонту тянулся нескончаемый караван груженых вагонеток — они резво катили вперед, рассыпая куски руды. К небу поднимался лязг и грохот роющих землю машин. Поистине странно было видеть этот неожиданно выросший промышленный центр среди унылых шлаковых пустошей.

— А вот и наши разведчики, — глянув назад, проговорил Моррисон. — Думаешь, сцепятся из-за добычи?

И он мечтательно улыбнулся, а потом пробормотал:

— Ох, нет, даже не хочу вперед загадывать…

— А тут и нечего загадывать, — заметил О’Нил. — Возможно, они вообще разные ископаемые ищут. И вообще они запрограммированы на то, чтобы не обращать друг на друга внимания.

Передний вездеход-матка подъехал к веренице рудничных тележек. А потом развернулся и покатил дальше. А тележки продолжили свой путь как ни в чем не бывало.

Моррисон разочарованно вздохнул и отвернулся. И выругался:

— Бесполезно… Они, похоже, друг для друга вообще не существуют.

Разведкоманда постепенно удалялась от ждущих погрузки тележек, степенно минуя и саму шахту. Вскоре она перевалила через невысокую гряду холмов. Разведчики никуда не спешили. И совершенно не отреагировали на опередивших их конкурентов.

— А может, они с одной и той же фабрики? — с надеждой спросил Моррисон.

О’Нил ткнул в антенны, торчавшие над тяжелым рудничным оборудованием:

— Смотри, куда локаторы развернуты. В другую сторону. Нет, это другая фабрика. Нам придется нелегко. Нужно отыскать точный ответ — иначе они никак не отреагируют.

И он включил рацию и поймал передатчик поселения:

— Ну что, проанализировали квитанции с просроченными заказами? Есть результаты?

Оператор соединил его с администрацией.

— Они работают над этим, — заверил его Перин. — Как только соберем нужную массу данных, поймем, в каком сырье наиболее остро нуждается каждая фабрика. Дело рискованное, конечно, — столько данных. Изделия-то все не из одного материала изготовлены, а из нескольких. Но мы сможем вычислить, какие полезные ископаемые необходимы для изготовления определенной продуктовой линейки.

— А что будет, когда мы вычислим недостающий элемент? — поинтересовался Моррисон у О’Нила. — Что произойдет, когда мы обнаружим две смежные фабрики, у которых проблема с одним и тем же полезным ископаемым?

— Тогда, — мрачно отозвался О’Нил, — мы сами начнем искать и добывать этот материал. Даже если в поселениях придется пустить на переплавку абсолютно все.

III

В ночной темноте шуршали крылышками ночные бабочки — сотни, сотни бабочек. Дохнул затхлый ветерок. Холодный, слабенький. Ветки кустов металлически защелкали друг о друга. Вот пробежал какой-то ночной зверек — настороженный, глазки блестят. Голодный, деловито ищущий, чем бы поживиться, маленький грызун.

Кругом лежала нетронутая пустошь. Ни одного человеческого поселения на мили вокруг. Землю вокруг выжгло вчистую — все сровняли с землей неоднократные водородные бомбардировки. Где-то далеко в тусклой темноте слышалось ленивое треньканье воды — она просачивалась среди сорных трав и шлаковых отложений и по капле стекала в раскуроченный лабиринт подземных коммуникаций — похоже, что канализационных. Вокруг валялись и торчали, утыкиваясь в густую тьму, изломанные трубы. Их упрямо оплетали ползучие растения. Порыв ветра взметнул облака черного пепла, они взвихрились и полетели над травой. Неподалеку дремал огромный крапивник-мутант. Птица сонно пошевелилась и поплотнее запахнулась в лохмотья — ночью изрядно холодало.

Потом все стихло. Небо прояснилось, в темноте проглянули звезды, словно светлый мазок на темном, и неярко замерцали в невообразимой высоте. Эрл Перин знобко поежился, глянул вверх и плотнее подобрался к обогревателю — его красный свет пульсировал на земле. Все трое умостились рядом и грелись.

— Ну? И чего мы сидим? Чего ждем? — сердито вопросил Моррисон.

Он дрожал от холода так, что зубы стучали.

О’Нил не ответил. Он докурил сигарету, затушил ее о горку разлагающегося шлака, вытащил зажигалку и прикурил новую. В сотне ярдов от них высилась целая куча вольфрама — приманка.

В последние несколько дней стало известно, что и детройтская, и питтсбургская фабрики испытывали острую нехватку вольфрама. Ну хоть в чем-то их интересы пересекались. В этой собранной с миру по нитке куче чего только не лежало: детали прецизионных приборов, режущие части всяких механизмов, что-то с мясом выдранное из электропереключателей, высокоточные хирургические инструменты, фрагменты постоянных магнитов, измерительные приборы — словом, все, что могло содержать в себе хоть немного вольфрама. Собирали эти штуки буквально по всем поселениям.

Холм из вольфрамового лома накрыл темный туман. Время от времени на него слетал ночной мотылек — бабочек влек отраженный блеск металлических деталей. Насекомое на мгновение зависло, трепеща удлиненными крылышками, бессильно поколотилось о намертво сцепившиеся инструменты — и улетело прочь, к тонувшим в глубокой тени зарослям плюща. Лозы туго оплетали обрубки торчавших канализационных труб.

— Да уж, не сильно красивый пейзаж, — сварливо проворчал Перин.

— Ничего подобного, — немедленно отреагировал О’Нил. — Это самое красивое место на Земле, чтоб ты знал. Красивей просто не бывает. Потому что оно станет могилой автоматического фабричного произоводства. Люди сюда со всего мира будут съезжаться. И памятник нам поставят — в милю высотой. Вот так!

— Давай, утешай себя дальше, — насмешливо фыркнул Моррисон. — Ты что, и вправду веришь, что они друг друга над этой кучей поубивают? Что сцепятся над грудой хирургических инструментов и над нитками накаливания из лампочек? Да, конечно. У них небось есть спецмашина, которая прямо из породы вольфрам вытягивает.

— Такое возможно, — проговорил О’Нил и попытался прихлопнуть комара.

Тот ловко увернулся и с сердитым зудением полетел к Перину. Перин с убийственной точностью шлепнул его ладонью, а потом с мрачным видом уселся на корточки среди влажной травы.

И тут появилось то, что они так долго ждали.

О’Нил вдруг понял, на что смотрит вот уже несколько минут. Смотрит — и не узнает. Поисковая машина сохраняла совершенную неподвижность. Она застыла над гребнем шлакового холмика, чуть приподняв нос и настороженно выпустив рецепторы. Казалось, что это брошенный вылущенный корпус — робот не подавал признаков жизни и ничем не обнаруживал свое присутствие. Поисковая машина совершенно сливалась с опаленным давним пламенем пейзажем — грубо сваренный из металлических листов бочонок на гусеничном ходу замер в ожидании. Он ждал и… наблюдал за происходящим.

Точнее, он рассматривал кучу вольфрамового лома. Итак, приманка сработала — подтянулся первый хищник.

— Рыбка клюнула, — хриплым от волнения голосом выговорил Перин. — Поплавок ушел под воду…

— Ты о чем, задери тебя черти? — прорычал Моррисон.

И тут же разглядел поисковую машину.

— Г-господи ты боже… — прошептал он.

И даже приподнялся, перегнувшись вперед всем своим массивным телом.

— Слушайте, это ж они! Точно они! Ну что? Ждем робота с другой фабрики? С какой, интересно?

О’Нил высмотрел на корпусе робота антенну и пригляделся, куда она направлена.

— Этот из Питтсбурга. Молитесь, чтобы конкуренты прибыли из Детройта. Молитесь горячо-горячо, как никогда в жизни…

Обрадовавшись увиденному, поисковый робот пришел в движение и покатился вперед. Он осторожно приблизился к куче и принялся совершать сложные маневры, подбираясь к металлу то с одной, то с другой стороны. А люди, все трое, стояли и завороженно наблюдали — а потом заметили, как колышутся над землей отростки-щупы других поисковых машин.

— Быстро они друг с другом связываются, — тихо проговорил О’Нил. — Прямо как пчелы…

К куче вольфрамового лома спешили аж пять питтсбургских роботов. Их рецепторы радостно подергивались, и они с разгона — и от избытка энтузиазма — заехали на самую вершину холмика из металла. Одна из машин нырнула в кучу и исчезла в ней. Холмик задрожал от основания до вершины — робот вгрызался в его нутро, исследуя находку и замеряя количество металла.

Через десять минут появились первые рудничные тележки из Питтсбурга. И тут же принялись грузиться и отъезжать.

— Черт! — зло крикнул О’Нил. — Да так все подгребут! Вчистую! Детройтцы опоздают!

— А мы можем как-то им помешать? Замедлить ход работ? — беспомощно глядя на происходящее, спросил Перин.

Он вскочил на ноги, подхватил камень и запустил им в ближашую тележку. Камень отскочил, а механизм продолжил работу как ни в чем не бывало.

О’Нил принялся бегать кругами — его трясло от бессильной ярости. Где, где роботы из Детройта? Автофабрики ничем не отличались друг от друга, а кучу они навалили в месте, находящемся на строго одинаковом расстоянии от обеих! Теоретически разведчики должны были оказаться на месте одновременно. Но от Детройта никто не приехал — а последние куски вольфрама уже грузили в тележки.

И тут что-то стрельнуло мимо.

Он не понял, что это, — оно двигалось слишком быстро. Промчалось, как пуля, разодрав плющ, взлетело на гребень холма, на мгновение там застыло, нацеливаясь на добычу, — и рвануло вниз по склону. И с разгону влетело в рудничную тележку. И атакующий, и бедная жертва разлетелись на тысячу осколков со страшным грохотом.

Моррисон вскочил:

— Что за?..

— Ура! — заорал Перин и пустился в пляс, размахивая худыми ручищами. — Детройт! Детройт!

Тут появилась вторая детройтская поисковая машина. Она тоже на мгновение застыла, оценивая положение, а затем яростно набросилась на удаляющуюся цепочку тележек Питтсбургской фабрики. Вольфрам и проводки, битые диски, детали, шестеренки, гайки, скрепы — словом, все части сцепившихся противников полетели в разные стороны. Оставшиеся на ходу тележки со скрипом катились дальше. Одна вдруг опрокинула груз и с грохотом умчалась прочь. За ней запрыгала по земле другая — все еще груженная доверху. Поисковая машина из Детройта догнала ее, быстро перегородила дорогу и одним четким движением опрокинула. Сцепившись, машина и тележка съехали в глубокую канаву со стоячей водой. С них лилась вода, бока блестели, как от пота. Роботы сражались, даже наполовину погрузившись в зловонную жижу.

— Так, — нетвердым голосом выговорил О’Нил. — Похоже, у нас получилось. Можно возвращаться домой.

Ноги плохо его слушались.

— Где там наша машина?

Он уже заводил грузовик, когда вдалеке что-то мелькнуло — большое, блестящее и металлическое. И это что-то быстро мчалось по мертвому пеплу и шлаку. Оказалось, это целая стая машин, плотно идущих друг за другом — к месту конфликта мчались тяжелые рудопогрузчики. Интересно, какой фабрики?

Впрочем, вопрос тут же потерял актуальность. Через завесу спутанных черных лоз прорвалась вторая такая же колонна и неумолимо поползла навстречу противнику. Обе фабрики мобилизовали роботов. Отовсюду подползали, подбирались и подкатывались машины, сбиваясь в тесное кольцо вокруг того, что осталось от кучи вольфрама. Похоже, ни одна фабрика не собиралась уступать конкуренту бесценное сырье. И расставаться с добычей тоже не спешила. Повинуясь слепой механической логике и неотменимым директивам, оба противника собирались с силами — ожидая численного перевеса со своей стороны.

— Уматываем отсюда, — быстро проговорил Моррисон. — Сейчас здесь станет жарко…

О’Нил развернул грузовик в сторону поселения. И они, трясясь на ухабах, поехали прочь — в темноту. Время от времени мимо них проносилась какая-то поблескивающая металлом тень — роботы мчались на помощь к своим.

— Ты видел, что везла последняя тележка? — обеспокоенно поинтересовался Перин. — Она не пустая ехала…

И те, что торопились вслед за ней, тоже оказались совсем не порожними. Мимо них двигалась целая процессия доверху нагруженных платформ в сопровождении специализированного и сложноустроенного отряда охранных механизмов.

— Оружие, — пробормотал Моррисон, широко раскрывая глаза от страха. — Они оружие туда везут! А кто ж стрелять будет?

— Они и будут, — ответил О’Нил.

И ткнул куда-то вправо — там тоже что-то двигалось и катилось.

— Вот туда посмотрите. Вот этого мы точно не ожидали.

Предствители фабрик сжимали в похожих на руки конечностях автоматы.


Они въехали в Канзасское поселение. Навстречу, задыхаясь от волнения, выскочила Джудит. В ее руке трепалась на ветру полоска фольги.

— Это что такое? — схватил блестящий обрывок О’Нил.

— Вот, только что доставили, — проговорила жена, все еще тяжело дыша. — Приехала машинка, выбросила это — и была такова. У них там суматоха! Боже правый, вся фабрика горит огнями, ты сам посмотри! Ее за несколько миль теперь видать!

О’Нил внимательно оглядел бумагу. Это был выданный фабрикой сертификат со списком всех заказов для поселения, с детальным перечислением предметов и заключениями фабричных аналитиков о необходимости поставок той или иной вещи. А поперек листа мрачно чернели шесть набранных крупным шрифтом слов:

Все поставки прекращены до особого уведомления.

Со свистом выпустив воздух сквозь зубы, О’Нил передал бумагу Перину.

— Да уж, молочка больше не подвезут, — насмешливо сказал он и криво улыбнулся — губа нервно подергивалась. — Похоже, фабрика готовится к серьезным боевым действиям.

— Ну так что? Можно сказать, что мы победили? — осторожно, запинаясь, проговорил Моррисон.

— Угу, — кивнул О’Нил. Конфликт, похоже, обещал быть нешуточным, и ему вдруг стало очень, очень страшно. — Питтсбург с Детройтом вцепились друг в друга и будут сражаться до победного. И мы уже ничего не можем изменить — они принялись вербовать союзников.

IV

Холодный утренний свет затоплял черную выгоревшую равнину. Пепел отливал металлом — и красным. Нездоровым, тусклым красным — почва еще не остыла.

— Осторожнее, не упади, — предупредил О’Нил, подхватывая жену под локоть.

И повел ее от ржавого, проседающего под собственым весом грузовика к нагромождению бетонных плит — руинам уничтоженной огневой точки. Эрл Перин пошел следом, хотя и не без колебаний.

За их спинами раскинулось поселение — точнее, то, что от него осталось: развороченная шахматная доска прямых улиц, зданий и домиков. Автофабрики закрылись, продуктов более не поставляли — и люди сразу одичали и опростились. Предметы, унаследованные от эры промышленного процветания, быстро пришли в негодность или использовались не слишком активно. Уже год как не появлялись на улицах грузовики фабрики — те самые, что привозили еду, инструменты, одежду и запчасти. Громадная бетонно-металлическая структура у подножия гор прекратила с ними всякое общение.

Ну что ж, мечты сбылись. Фабрика перестала их обслуживать.

Люди оказались предоставлены сами себе.

И вокруг поселения тут же появились поля со скудными всходами — пшеница, овощи, чахлые и иссушенные безжалостным солнцем. Люди изготавливали и распределяли грубые, вручную произведенные инструменты — очень примитивные, но изготовленные с большим старанием. Их привозили даже издалека. Теперь поселения почти не сообщались между собой — разве что время от времени отправлялись к соседям конные повозки или неуверенно отстукивались телеграммы.

И тем не менее у них получилось остаться единым целым, не утерять связь окончательно. Товарами и услугами они все же обменивались — да, медленно. Но зато постоянно, без перебоев. Базовые продукты тоже производили. И даже развозили и распределяли. Сейчас на О’Ниле, его жене и Эрле красовалась отнюдь не изящная одежда прежних времен — нет, ткань была грубой, не отбеленной. Зато ноской. А еще у них получилось с грузовыми машинами: пару двигателей все-таки удалось перевести с бензина на дрова.

— Ну что, мы на месте, — сказал О’Нил. — Отсюда все видно.

— А оно того стоит? — спросила измученная Джудит.

Она нагнулась и принялась выковыривать из мягкой подошвы некстати вонзившийся камушек.

— Идти далеко. А чего мы там не видели? Тринадцать месяцев прошло, ничего нового не слышно…

— Именно, — согласился О’Нил.

И положил руку на обессиленно опущенное плечо жены. Потом быстро убрал ладонь.

— Но вполне возможно, что это — последний. И хорошо бы посмотреть на последствия своими глазами.

В сером небе медленно, круговыми движениями, парила… птица? Черная точка. Высоко, далеко она летала, кружила и металась из стороны в сторону — осторожничала. Но постепенно приближалась к горам и к разбомбленному гигантскому зданию, развалины которого прекрасно просматривались вдалеке.

— Сан-Франциско, — пояснил О’Нил. — Снаряды, дальнего действия, система «ястреб». Летит себе и летит — с самого Западного побережья.

— Думаешь, это последний? — спросил Перин.

— Единственный за месяц, — отозвался О’Нил, уселся и принялся ссыпать сухие крошки табака в канавку грубой бурой обертки. — А раньше сколько летало? Сотни!

— А может, они чего получше изобрели? — заметила Джудит. Она присмотрела камушек поровнее и тоже уселась. — А почему бы и нет?

Ее супруг изобразил ироническую улыбку:

— Нет. Ничего получше они изобрести не могут.

И все трое застыли в напряженном ожидании. Над ними кружила и кружила черная точка. От развороченного бомбардировками месива бетона и железных конструкций не доносилось ни звука. Все оставалось неподвижным, тихим, бестревожным. Канзасская фабрика ни на что не реагировала. В развалинах ветер крутил смерчи тепловатого пепла. Одно крыло здания плавно уходило в строительный мусор — немудрено, фабрику часто бомбили, и снаряды попадали в цель. Равнину удары с воздуха тоже разворотили, подземные туннели превратились в лабиринт глубоких борозд в неплодородной почве. Их постепенно затягивали темные, жадные до воды побеги плюща.

— Плющ, везде этот поганый плющ, не продохнуть от него, — пробормотал Перин, расковыривая старую царапину на небритом подбородке. — Скоро все им зарастет, помяните мое слово…

Тут и там вокруг фабрики стояли машины — они тихо ржавели и разлагались от перепадов температур: днем палящее солнце, утром холодная роса. Тележки, грузовики, поисковые машины, представители фабрики, оружейные платформы, пулеметы, снабженческие поезда, надземные ракетные установки и вообще непонятно что. Все это стояло и лежало кучами. Некоторые роботы погибли на обратном пути к фабрике, других уничтожили на выезде, с грузом оружия и боеприпасов. А сама фабрика — точнее, то, что от нее осталось, казалось, еще глубже ушла в землю. Верхние этажи практически скрылись из виду под грудами мусора, среди обломков гуляли пылевые смерчи.

Прошло четыре дня — и никакого движения. Вообще ничего.

— Все, конец ей, — сказал Перин. — Ну видно же — все, конец.

О’Нил ничего не ответил. Он уселся на корточки и приготовился ждать. Сам-то он не сомневался, что какая-то часть механизмов фабрики еще не вышла из строя. Время покажет какая. Он посмотрел на часы — восемь тридцать. В старые времена фабрика открывалась именно в это время. На поверхность выбирались вереницы грузовиков и прочих машин — они трудолюбиво тащили на себе груз для человеческих поселений.

Справа что-то зашевелилось. Он встрепенулся и пригляделся — что бы это могло быть?

К фабрике через заваленную обломками равнину неуклюже пробиралась покрытая вмятинами одинокая рудничная тележка. Последний исправный механизм пытался исполнить свою миссию. Тележка была почти пуста — в ней бултыхалась всего-то пара железок. Видимо, робот-стервятник… Он попытался собрать, что мог, среди разбитых машин. Еле-еле, словно слепое металлическое насекомое, тележка ползла к фабрике. Она постоянно сбивалась с маршрута, замирала на месте, пятилась, дрожала и уезжала с дороги — а потом неуверенно на нее возвращалась.

— Видимо, с пультом управления проблемы, — горько проговорила Джудит. — Похоже, фабрика никак не может завести ее обратно в ворота.

Да, такое случалось. В окрестностях Нью-Йорка, к примеру. Местная фабрика полностью лишилась высокочастотного передатчика. Ее машины разбрелись по округе, нарезая бесполезные круги, тупо вертясь вокруг своей оси, налетая на камни и деревья. Роботы падали в овраги, переворачивались, а потом неохотно застывали в неподвижности и теряли сознание.

Тем временем тележка выехала на открытую местность и остановилась. Над ней все еще кружила черная точка. «Ястреб». Тележка застыла.

— Фабрика пытается принять решение, — сказал Перин. — Металл ей нужен, но она боится «ястреба» в небе.

Пока фабрика вела спор сама с собой, на равнине ничего не двигалось. А потом тележка неуверенно тронулась вперед. Выкатилась из зарослей плюща и поехала по выжженной земле. С болезненной осторожностью она пробиралась к темной полосе бетона и железа у подножия гор.

«Ястреб» замедлил свое кружение.

— Ложись! — крикнул О’Нил. — Это может быть бомба нового поколения!

Его жена и Перин послушно пригнулись. И стали внимательно наблюдать за равниной и ползущим по ней трудолюбивым металлическим насекомым. «Ястреб» уже летел строго по прямой, прямо над тележкой. А потом вдруг, ни с того ни с сего, спикировал на нее. Джудит закрыла лицо ладонями и пискнула:

— Не могу на это смотреть! Они как животные! Дикие!

— Он охотится не на тележку… — пробормотал О’Нил.

«Ястреб» упал вниз, тележка в отчаянии прибавила скорости. Она с грохотом неслась к фабрике, звякая и лязгая, — отчаянное, последнее усилие. Робот пытался добраться до укрытия. Забыв о налетающей сверху опасности, впавшая в пищевую лихорадку фабрика неосторожно открыла двери, и тележка поехала внутрь. Этого «ястреб» и добивался.

Он снизился и полетел прямо над землей. Тележка шмыгнула в ворота, «ястреб» метнулся следом — над звякающей и раскачивающейся машинкой со свистом пронеслась молниеносная железная тень. Фабрика опомнилась и попыталась захлопнуть двери. Тележка по-дурацки застряла, створки колотились, отчаянно пытаясь закрыться.

Однако судьба тележки уже никого не интересовала. Из-под под земли донесся глухой тяжелый гул. Почва вздрогнула, взметнулась пыль — а потом осела. Под ногами трех человек, настороженно наблюдающих из укрытия, прокатилась ударная волна, землю тряхнуло. Из здания фабрики взметнулся в небо темный столб дыма. Бетонная поверхность треснула, как высохшая скорлупа, пошла складками и развалилась на части. Бетонные осколки посыпались мелким дождем. Над зияющим провалом склубился дым, а потом улетучился с утренним ветром.

От фабрики остались распотрошенные, вылущенные руины. В нее проникли и уничтожили изнутри.

О’Нил с трудом поднялся на ноги.

— Вот и все. С фабрикой покончено. Мы добились того, чего хотели.

И он посмотрел на Перина:

— Только вот в чем вопрос. Мы именно этого хотели?

И они оглянулись на поселение. От прежних аккуратных улиц, застроенных аккуратными домиками, мало что осталось. Оставленный на произвол судьбы городок быстро пришел в упадок. Некогда чистенький и процветающий, сейчас он выглядел неприбранным, нищим и грязным.

— Н-ну да, — запинаясь, ответил Перин. — Мы же залезем внутрь фабрики и сами наладим сборочные конвейеры…

— А от них что-нибудь осталось? — жестко спросила Джудит.

— Ну что-нибудь да осталось! Да там подземные этажи на несколько миль в землю уходят!

— Они там ближе к концу таких бомб наизобретали, что мама дорогая… — протянула Джудит. — Получше тех, что в нашу войну падали…

— А ты помнишь те халупы? Где скваттеры жили?

— Меня тогда с вами не было, — отозвался Перин.

— Они как животные. Корешки всякие выкапывали, личинок ели. Каменные топоры, дубленые шкуры — ну ты понял. Дикари. Варвары.

— Они же сами этого хотели! — сердито возразил Перин.

— Да? А ты уверен? А мы, мы — мы хотели этого? — И О’Нил ткнул пальцем в жалкое поселение за своей спиной. — Мы этого добивались? Ну, когда собирали вольфрам? Или когда сообщили фабрике, что молоко…

И он задумался, но не сумел вспомнить слово.

— Закуздрячено, — подсказала Джудит.

— Ладно, пошли, — махнул рукой О’Нил. — Посмотрим, что осталось от фабрики. Посмотрим, что нам досталось.


Они добрались до развалин ближе к вечеру. Четыре грузовика неуверенно подъехали к воронке и застыли. От капотов все еще поднимался пар, капал конденсат из труб. Осторожно, настороженно рабочие принялись спускаться вниз — пепел обжигал ноги.

— Может, подождем? — предложил один.

Но О’Нил и слышать о таком не хотел.

— Пошли, — коротко приказал он.

И с фонариком в руке полез в воронку.

И пошел прямо к вылущенным стенам Канзасской фабрики. В выбитом зеве так и повисла придавленная тележка — но она уже не трепыхалась. А за воротами сгущался негостеприимный мрак. О’Нил посветил фонариком — в темноте проступили очертания перевитых и искореженных опор.

— Нам бы поглубже залезть, — сказал он Мориссону. Тот осторожно подобрался следом. — Если что и осталось, то на нижних этажах.

Моррисон проворчал:

— Эти кроты из Атланты добурились и до них…

— Буриться-то они бурились, но потом их шахты тоже обрушили, — пробормотал О’Нил и осторожно вошел под изломанную арку входа.

Потом перелез через кучу мусора, наваленную прямо перед щелью — и оказался внутри фабрики. Его глазам открылся заваленный обломками обширный зал. Понять, что есть что и куда идти, пока не получалось.

— Энтропия, ага, — с горечью выдохнул Моррисон. — А ведь фабрика как раз против нее боролась. Ее для этого и построили… И что? Бесполезно — кругом одни блуждающие частицы…

— Там, внизу, — упрямо возразил О’Нил, — наверняка что-то уцелело. Какие-то участки они точно успели загерметизировать. Я знаю, что фабрика в таких обстоятельствах делит себя на автономные сектора — чтобы сохранить производство запчастей. Чтобы потом воспроизвести поврежденные участки.

— Да их кроты небось тоже повыбивали, — отмахнулся Моррисон, но все-таки пошел за О’Нилом.

А за ними потянулись рабочие. В куче обломков что-то сдвинулось, угрожающе зашелестела осыпь.

— Вы бы, ребята, шли к грузовикам, — заметил О’Нил. — Не надо за нами идти, это слишком опасно. Если не вернемся — считайте нас погибшими. Поисковый отряд не высылайте, не надо рисковать.

Рабочие послушно развернулись и вышли, а он показал Моррисону на не разбомбленный съезд:

— Пошли туда. Надо спуститься.

В полном молчании они уходили все глубже и глубже. Их встречали лишь мрак и мертвая тишина. Бессветные развалины тянулись на мили вокруг — тьма, тишь, полная неподвижность. Свет фонаря время от времени выхватывал смутные очертания застывших механизмов, остановившихся лент и конвейеров. На некоторых все еще лежали покореженные последним взрывом железные корпуса бомб и снарядов.

— Может, что получится починить? — пробормотал О’Нил.

Правда, он сам в это не верил: ни одного целого механизма. Все оплавлено и переломано. Во внутренностях фабрики все слиплось в один бесформенный комок шлака…

— Ну, если на поверхность вытащим…

— А мы не сможем, — зло проговорил Моррисон. — У нас ни лебедок, ни домкратов нет.

И он отвесил пинок куче спекшихся боеприпасов — конвейер сломался, они расплавились и стекли на землю, залив спуск, по которому шли они с О’Нилом.

— А ведь казалось, что мы все продумали, — проборомотал О’Нил.

Они продолжили спуск через вымершие уровни.

— А теперь я думаю: может, мы чего не учли?

Они уже далеко забрались внутрь фабрики. И вот перед ними открылись бесконечные переходы и залы самого нижнего этажа. О’Нил посветил фонариком, луч перебегал с предмета на предмет — они все еще не оставляли надежды отыскать что-то не разрушенное. Хоть какую-то линию сборки.

И тем не менее Моррисон первым услышал это. Ни с того ни с сего он упал на четвереньки, а потом и вовсе прижался к полу. И так и залег ухом к земле, напряженно вслушиваясь. Глаза его широко распахнулись от изумления:

— Б-боже… неужели?..

— Что там? — вскрикнул О’Нил.

И тут он тоже — услышал. Под ногами, под плитами пола что-то гудело. Вибрировало. Там, внизу, явно что-то происходило. Получается, они ошиблись? «Ястреб» не сумел уничтожить все-все-все? Где-то глубоко под землей работала, все еще работала фабрика. Какой-то производственный цикл не оборвался. Продолжился. Там, внизу, что-то еще изготавливали.

— Автономное производство, — пробормотал О’Нил, лихорадочно оглядываясь в поисках лифта вниз. — Специальный отсек, работает, когда все остальное уничтожено. А как нам туда попасть?

Лифт они нашли, но попасть туда не вышло — его перекрыла завалившаяся железная конструкция. Все, их отрезало от рабочего отсека. Как же спуститься вниз?

Они помчались обратно по собственным следам. О’Нил выскочил наружу и бросился к ближайшему грузовику.

— Где, черт вас дери, лампа? Давайте ее сюда!

Драгоценную паяльную лампу бережно передали, и он, отдуваясь, помчался обратно. Там, в глубинах разрушенной фабрики, его ждал Моррисон. А потом они на пару с товарищем принялись судорожно кромсать искореженный железный пол, плавя слой за слоем защитную сетку.

— Ничего, прорвемся, — выдохнул Моррисон, щурясь на нестерпимо яркое пламя.

Вырезанная плита упала вниз, в темноту, с громким лязгом. Вокруг полыхнуло ярко-белым пламенем, и они отскочили.

Во вскрытом паяльником зале кипела лихорадочная активность: там грохало, стучало, отзывалось громким эхом. Жужжали ленты транспортеров, гудели станки, сновали туда-сюда роботы-надзиратели. С одной стороны беспрестанно поступало сырье, в другом конце зала конвейер сплевывал готовые изделия. Их осматривали и тут же пихали в выводную трубу.

Все это они видели в течение каких-то долей секунды — а потом их засекли. Роботы тут же метнулись исправлять повреждение. Свет мигнул и погас. Поточная линия мгновенно замерла, все механизмы застыли без движения.

Станки отключились, все смолкло.

В этой безжизненной тишине двигались только спецроботы. Они быстро подскочили к стене, в которой Моррисон с О’Нилом проделали отверстие, быстро прихлопнули дырку железной плитой и мгновенно приварили ее на место. Подземный цех исчез из поля зрения. А через несколько секунд там опять загудело и забахало.

Маррисон побледнел и обернулся к О’Нилу. Он весь дрожал:

— Что это они делают? Что производят?

— Точно не оружие, — пробормотал тот.

— Но ведь все это… оно ж на поверхность отправляется… — с трудом выговорил Моррисон и отчаянно затыкал пальцем вверх.

О’Нила тоже колотило с головы до ног. Он с трудом поднялся на ноги.

— Попробуем найти куда?

— Н-ну… давай.

— Надо. Надо найти.

И О’Нил решительно подхватил фонарик и побежал к выезду на поверхность.

— Надо посмотреть, что за железные шарики они туда выстреливают…


Они нашли выходное отверстие конвейера — в четверти мили от фабрики, среди оплетенных плющом развалин. Из горной породы торчало что-то вроде сопла. За десять шагов и не углядеть. Они подошли вплотную, прежде чем разглядели, что там к чему.

Из сопла каждые несколько сеунд выстреливал в небо похожий на дробину шарик. Оно ходило ходуном и поворачивалось под разными углами — дробины летели каждая по своей траектории.

— И докуда же они долетают, интересно спросить? — подивился Моррисон.

— А по-всякому, наверное. Они же наугад пуляют…

О’Нил осторожно подобрался поближе, но механизм никак не среагировал. Присмотревшись к отвесной скальной стене, он вдруг заметил, что об нее в лепешку разбился один такой шарик — видимо, сопло кривовато извернулось и пульнуло его не туда. О’Нил вскарабкался вверх, схватил шарик и спрыгнул вниз.

Внутри сплющенного контейнера лежали какие-то детальки, такие маленькие, что без микроскопа не разглядишь.

— Нет, это точно не оружие, — заметил О’Нил.

И тут цилиндр треснул. Сначала человек даже не понял — это внутри что-то заработало или что? Потом из щелки заструились какие-то мелкие металлические штучки. О’Нил присел на корточки и присмотрелся.

Штучки тут же пришли в движение. Оказлось, это какие-то микроскопические — меньше булавки и даже муравья — механизмы. И они что-то делали — быстро и явно со знанием дела. Что-то они строили — хотя почему что-то. Они возводили крохотный стальной прямоугольник.

— Они… строят… — ахнул О’Нил, глядя на происходящее с благоговейным ужасом.

Он встал и пошел вперед — на поиски. С другой стороны оврага он обнаружил половинки другого контейнера — его обитатели уже успели возвести вполне узнаваемую конструкцию. Похоже, эта дробина вылетела из сопла некоторое время назад.

Так что здешние микророботы успели сделать многое — и это многое уже приобрело узнаваемые очертания. Они строили миниатюрного двойника разбомбленной фабрики.

— Так, — задумчиво протянул О’Нил. — Ну что ж, мы пришли к тому, с чего начали. К добру ли, к худу… Не знаю.

— А ведь они теперь кругом. Наверняка по всей земле уже, — пробормотал Моррисон. — Их отовсюду выстреливают, и они… работают.

Тут О’Нила осенило:

— А может, они скорость света обучены преодолевать… Здорово, да? Автофабрики — на всех планетах вселенной. А?

За их спинами из сопла вылетали все новые и новые металлические семена.

1955

Мастера вызывали? (Service Call)

По-хорошему, надо бы рассказать, чем таким занимался Кортленд до того, как в дверь позвонили.

А позвонили ему в не какую-нибудь дверь, а в дверь роскошной квартиры на Левенворт-стрит — это где район Рашен-Хиллз переходит в Норт-Бич, у самого подножия холмов над великолепным заливом Сан-Франциско, давших название престижному кварталу. Кортленд сидел в своей квартире и внимательно изучал присланные материалы — обычные отчеты, точнее, накопившиеся за неделю аналитические выкладки с результатами тестов на Маунт-Дьябло. Кортленд занимал важную должность директора по фундаментальным исследованиям в «Песко-Пэйнтс» и потому придавал важное значение сравнительной стойкости отделочных материалов, которые выпускала компания. Специально обработанный кровельный гонт жарился на калифорнийском солнце и покрывался холодной росой ледяными калифорнийскими утрами — в течение пятисот шестидесяти четырех дней. Теперь настало время решить, какая шпатлевка наилучшим образом предохраняет от ржавчины — и сориентировать производственников на выпуск оптимального материала.

Кортленд так увлекся сопоставлением данных, что не услышал звонка. Хайфайный усилитель «Боджен», колонка и проигрыватель наполняли гостиную божественными звуками симфонии Шумана. Жена, Фэй, перемывала на кухне посуду — они только что отужинали. Дети, Бобби и Ральф, уже легли спать. Кортленд потянулся за трубкой, отодвинулся от стола, провел ладонью по редеющим волосам… и расслышал наконец, что в дверь звонят.

— Ч-черт, — пробормотал он.

На самом деле ему даже стало интересно: и долго они вот так звонят? Стоят и методично жмут на кнопку, ожидая, что им откроют? Что-то он такое припоминал, на уровне подсознания: вроде как эти звуки уже давно доносились до его ушей, тщетно претендуя на внимание. Кипа отчетов сдвинулась и поплыла, двоясь и затуманиваясь — глаза устали. Да кого ж это черт несет, а? Хотя на часах только половина десятого, все вроде в рамках приличия.

— Мне пойти открыть? — жизнерадостно спросила Фэй, грохоча тарелками.

— Да нет, я сам.

Устало вздохнув, Кортленд поднялся, запихнул ноги в ботинки и поплелся через всю комнату — мимо дивана, торшера, стойки с журналами, проигрывателя. Шлепая к двери, он подумал, что это, в конце концов, невежливо — отрывать технолога от работы. Он уже не юноша, да и сложения плотного — не набегаешься туда-сюда.

В коридоре стоял совершенно незнакомый человек.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо поздоровался незваный гость и вгляделся в пришпиленный к планшету листок. — Извините за беспокойство.

Кортленд мрачно оглядел непонятного молодого человека. Коммивояжер, не иначе. Худой, блодинистый, рубашка белая, галстук-бабочка, однобортный синий костюм. Молодой человек крепко сжимал в одной руке планшет, а в другой — чем-то до отказа набитый черный чемоданчик. Худощавое лицо выглядело невероятно сосредоточенным. И деланно смущенным: лоб сморщен, губы плотно сжаты, щеки нервно подергиваются от волнения. Он коротко взглянул на Кортленда и спросил:

— Левенворт, 1846, квартира 3А? Это ваш адрес?

— Ну да, — ответил Кортленд, изготовившись к бесконечно скучному разговору с молодым ослом.

Сжатые в куриную гузку губки молодого человека чуть распустились, и он с облегчением вздохнул. И выдал высоким, требовательным голоском:

— Итак, сэр. — И заглянул через плечо Кортленда в квартиру. — Вы уж простите, что так поздно, да еще и от работы отрываю, но у нас, знаете ли, последние дни очень, очень много вызовов. Так что до вашего вот буквально только что добрались.

— Моего… вызова? — потерянно отозвался Кортленд.

Он почувствовал, что лицо и шею заливает краской — воротник-то он так и не расстегнул… Так, это все Фэй, не иначе. Что-то она такое купила. Или решила купить — с его, вестимо, одобрения. Какую-то штуку, без которой современному человеку ну никак не обойтись.

— Какого черта? Что за вызов? Ничего не понимаю!

Молодой человек густо покраснел, шумно сглотнул, попытался улыбнуться, а потом торопливо пробормотал:

— Сэр, я… я вообще-то мастер. Мастер-ремонтник. Вы же вызывали, правда? У вас же замещатель барахлит. А я замещатели настраиваю.

Кортленд хотело было отшутиться, но передумал. Потом, правда, пожалел, но было уж поздно.

А хотел он сказать вот что:

«А может, я не хочу, чтобы мне замещатель настраивали. Может, он меня и в таком виде устраивает».

Но так и не сказал. Потому что растерянно заморгал и выдавил:

— Ч-что? Что-что вы настраиваете?

— Да, сэр, именно что настраиваю, — настойчиво повторил молодой человек. — Конечно, когда вы установили замещатель, нам сразу уведомление пришло. Обычно мы звоним сами, так уж у нас заведено, сразу звоним и спрашиваем, не надо ли настройки выставить, но вы, как бы это сказать, нас опередили — и вот, я к вашим услугам. У меня с собой все нужные приборы. Что же до конкретного содержания вашей претензии… — И юноша принялся яростно листать бумажки на планшете. — Так, заказ-наряд что-то не вижу, но не важно, вы мне устно все расскажете. Вы, сэр, наверно, в курсе, что мы с технической точки зрения к компании-продавцу отношения не имеем… Мы… ну, скажем так, занимаемся проблемами гарантийного ремонта и страхового покрытия — после покупки же нужно прибор обслуживать, правда? Конечно, вы всегда можете отказаться от нашего обслуживания. — И он попытался жалко пошутить: — К конкурентам перейти, и все такое. Слышал, у нас есть пара. — А потом резко посерьезнел, выпрямился и отчеканил: — Но вообще-то, сэр, наша компания занимается гарантийным обслуживанием замещателей с самого начала. С того самого года, как старина Р. Дж. Райт внедрил первую экспериментальную модель на органическом приводе.

Ошеломленный Кортленд не нашел, что сказать в ответ. И некоторое время просто молчал. В голове кружились в фантасмагорическом танце обрывки мыслей: технические замечания, дурацкие наблюдения и рефлекторные умозаключения. Выходит, замещатели часто ломаются после покупки, да? Значит, обслуживать их — дело выгодное, сеть мастерских прибыльная. Покупка оплачена — все, можно мастера высылать. На рынке ведут себя агрессивно, конкурентов душат в зародыше. Учредителям наверняка откаты выплачивают. Ну и бухгалтерия у них наверняка совместная.

Однако все эти мысли не имели никакого отношения к проблеме в виде молодого человека, который нервно переминался с ноги на ногу в коридоре — с черным чемоданчиком в одной руке и планшетом в другой. Отчаянным усилием воли Кортленд вернулся к мыслям о деле.

— Юноша, — строго и внушительно выговорил Кортленд. — У вас адрес неправильный.

— Как же так, сэр? — вежливо заволновался мастер. На лице проступило выражение горестного изумления. — Как так — неправильный адрес? Господи ты боже, неужели в рассылке опять напутали, ох уж эти новомодные…

— Вы, пожалуйста, еще раз с бумагами справьтесь, — мрачно проговорил Кортленд, неумолимо закрывая дверь перед носом несчастного ремонтника. — Никакого замещателя у меня нет, и я вообще не знаю, что это такое. И я вас не вызывал. Вот.

И захлопнул дверь. Стоявший за порогом бедняга пронаблюдал за этим действием с выражением ошеломленного ужаса на лице. Он даже с места не двинулся. Когда ярко окрашенная деревянная поверхность отделила Кортленда от незадачливого ремонтника, он устало вздохнул и поплелся обратно к столу.

Замещатель, надо же. Что за штука такая? Он плюхнулся в кресло и стал мрачно рыться в бумагах. Так, на чем он остановился?… Но нет, этот дурацкий визит совершенно выбил его из колеи.

Замещатель, замещатель… Да нет никаких замещателей, нет и не было! А уж он-то был в курсе всех промышленных новостей… плюс читал «Ю.С. ньюс энд Уолл-стрит джорнал». О чем-нибудь существенном он бы наверняка прослышал… хотя… а вдруг замещатель — это какая-нибудь мелочевка, которую впаривают домохозяйкам? Да, наверняка что-то вроде этого…

— Эй! — заорал он, и Фэй мгновенно появилась в дверях кухни, с тарелкой голубого фарфора в одной руке и губкой в другой. — Что за ерунда? Ты когда-нибудь слышала про замещатели?

Фэй покачала головой:

— Нет, я такого не покупала.

— Точно? Ты уверена? А может, все-таки заказала в «Мэйсис» какой-нибудь такой замещатель с хромированной панелью, который работает как от батарейки, так и от постоянного источника тока?

— Да нет, что ты. Не покупала, говорю тебе.

А может, это дети заказали? Какую-нибудь финтифлюшку, на которую сейчас в школе повальная мода? Боло какое-нибудь, ну или там хитро вырезанная открытка со вкладышем? Или руководство по игре в шарады? Но девятилетние мальчишки не станут покупать штуку, ради которой придет ремонтник с полным чемоданом инструментов. У них карманных-то денег всего пятьдесят центов в неделю — нет, на замещатель не хватит…

Любопытство пересилило отвращение, и Кортленд понял, что просто обязан узнать, что такое этот чертов замещатель. Он вскочил, побежал обратно к двери и распахнул ее.

Конечно, в коридоре уже никого не было. Несчастный молодой человек ушел. В воздухе все еще стоял запах его одеколона — и пота. Бедняга так нервничал, что весь покрылся испариной.

Все, парень ушел. Ага! На полу валялся смятый листок бумаги — наверное, упал с планшета. Кортленд поднял его и развернул — так, ксерокопия бланка заказ-наряда, с номером запроса, названием компании и адресом клиента.

Левенворт-стрит, 1846, Сан-Франциско.

Оператор Эд Фуллер, звонок принят в 9.20 28.05

Замещатель модель 30s15H (люкс). Проверить на наличие побочных эффектов, снять показания неврального центра. ААw3-6.

Какой-то набор слов и цифр. Кортленд закрыл дверь и медленно вернулся к столу. Разгладил смятую бумажку и перечитал скупые строчки на официальном бланке в тщетной надежде разгадать этот странный ребус. Потом посмотрел на отпечатенное сверху название компании:

«Центр обслуживания электроприборов»

Монгомери-стрит, 455, Сан-Франциско 14. Рег. номер 8-4456n

Осн. в 1963 г.

Так. Вот оно что. Вот он, все объясняющий мелкий шрифт: «Компания основана в 1963 году». Дрожащими руками Кортленд потянулся к трубке. Понятно, почему он и слыхом не слыхивал о замещателях. И уж тем более понятно, почему у него в доме нет такого прибора. И почему юноша мог хоть в каждую дверь здесь постучаться — и не обнаружить ни единого замещателя.

Потому что их еще не изобрели.

Кортленд сидел и думал. Долго. Упорно. Взвешивал каждое слово. А потом набрал домашний номер своего сотрудника из лаборатории.

— Слушай меня внимательно, — тщательно выговаривая каждое слово, сказал он. — Мне плевать, какие у тебя планы на этот вечер. Я сейчас выдам тебе инструкции, списком, и ты — пункт за пунктом — их выполнишь.

На другом конце провода Джек Херли в ярости подобрался и сообщил:

— Прямо сегодня вечером? Дейв, я, конечно, все понимаю, но мне есть чем заняться в свободное от работы время. Да, оно у меня есть и должно быть. Я что, должен сейчас все бросить и метнуться…

— Я же сказал — слушай меня внимательно. К «Песко» это никакого отношения не имеет. Мне нужен магнитофон. Камера — с инфракрасным объективом. Плюс найди мне стенографистку, из судейских. И еще нам понадобится электрик — из наших, сам выбери. Только смотри — выбирай лучшего. А еще мне нужен Андерсон из инженерного отдела. Андерсона не найдешь — давай сюда дизайнера. А еще мне нужен кто-то не из сборочного цеха, а постарше. Из механиков, которые руками умеют работать. И соображают, что к чему в ремонте оборудования.

Поколебавшись с мгновение, Херли ответил:

— Слушай… Ну ладно, конечно, ты начальство, тебе виднее. Ты у нас фундаменталкой руководишь, тебе и карты в руки… единственно… Это ведь все руководство компании должно одобрить. Ну так что мне делать? Обратиться непосредственно к Песброуку? Так это ж через твою голову получится… Ничего, если я с ним свяжусь?

— Давай, — решился Кортленд. — На самом деле нет, не надо. Я ему сам позвоню. Мне, видимо, придется объяснить, что к чему.

— А что у нас к чему? — В голосе Херли звучало любопытство. — Что-то ты засуетился, а? Неужели кто-то автопульверизатор изобрел?

Кортленд молча бросил трубку на рычаг, посидел несколько минут в мучительном ожидании, а потом набрал номер начальства. Хозяина «Песко-Пэйнтс».

— Вы можете сейчас разговаривать? — официальным голосом осведомился он, когда седой старик подошел к телефону — жене пришлось разбудить его, Песброук задремал после ужина. — У меня тут одно дело… важное такое… наклевывается, я бы хотел переговорить о нем лично с вами.

— Речь о краске? — поинтересовался Песброук — то ли в шутку, то ли всерьез. — Потому что если нет, то…

Кортленд бесцеремонно перебил его. И очень медленно и подробно рассказал о том, как пообщался с мастером, ремонтирующим замещатели.

Начальство выслушало его молча. А потом надолго замолчало.

— Ну что ж, — наконец-то заговорил Песброук. — Полагаю, что мне понадобится более детальная проработка, но в целом — ты меня заинтересовал. Хорошо. Я согласен. Но… — спокойным голосом добавил он, — если все это окажется сложносочиненным пшиком — не обессудь, я взыщу с тебя стоимость работ и оборудования.

— Под пшиком имеется в виду отсутствие прибыли?

— Нет, — ответил Песброук. — Пшик — это если ты все выдумал. Если сознательно разыгрываешь меня. У меня и так голова раскалывается — розыгрыша я не прощу. Но если все действительно серьезно и ты и впрямь полагаешь, что дело стоящее, — что ж, я запишу все расходы на счет компании.

— Я более чем серьезен, — сказал Кортленд. — Мы с вами не в том возрасте уже, чтобы шутки шутить.

— Хм, — задумчиво протянул Песброук. — Чем старше становишься, тем больше тебя тянет в авантюры… А это выглядит как авантюра, сто процентов.

Кортленд буквально слышал, как на том конце провода скрипят у начальства мозги.

— Хорошо. Я позвоню Херли. Дам разрешение на проведение работ. Бери что хочешь и кого хочешь. Я так понимаю, что ты попытаешься отыскать этого ремонтника и хорошенько расспросить.

— Именно.

— Отлично. Предположим, он честный парень и выложит тебе все как на духу. Дальше что?

— Ну… — осторожно проговорил Кортленд, — дальше я хочу узнать, что такое этот замещатель. Так, для начала. А потом…

— Думаешь, он придет снова?

— А почему бы и нет? Он же не найдет нужный адрес. Я это точно знаю. Никто и никогда не вызывал мастера по починке замещателя — во всяком случае, в нашем районе.

— А зачем тебе этот замещатель? Как он попал из своего времени в наше — вот что интересно…

— Я просто думаю, что он знает, что такое замещатель, но не знает, как сюда попал. Более того, я думаю, что парень даже не подозревает, что переместился во времени.

Песброук задумчиво согласился:

— Да, да, похоже на то. А давай я тоже подъеду? Разрешишь присутствовать? А то мне любопытно, как разговор пойдет…

— Ну конечно, — ответил Кортленд.

Он обильно потел и не отрывал глаз от входной двери.

— Единственно, я попросил бы вас не выходить из соседней комнаты. Второго шанса не будет, это точно. Надо принять все возможные меры предосторожности.


Сварливо ворча, специалисты компании по очереди заходили в квартиру Кортленда — ни дать ни взять, присяжные в совещательной комнате. Все ждали дальнейших указаний. Джек Херли, облаченный в гавайскую рубашку, слаксы и туфли на резиновом ходу, подскочил к Кортленду и принялся сердито размахивать сигарой перед его носом:

— Ну вот, мы приехали! Уж не знаю, что ты там напел в ухо Песброуку, но старик клюнул.

Оглядевшись, он спросил:

— Инструктаж будет, нет? А то, знаешь, трудновато работать, если не знаешь, что надо делать…

На пороге спальни показались оба сынишки Кортленда — совершенно сонные, с полузакрытыми глазами. Фэй быстренько увела их обратно в детскую. А по гостиной разбрелись новоприбывшие «гости». Все чувствовали себя крайне неловко и не знали, куда себя девать. И смотрели — кто волком, кто с нехорошим любопытством, а кто и со скучающе-равнодушным видом. Андерсон, инженер-проектировщик, расхаживал с видом пресыщенного полубога. Суровый токарь МакДауэлл — сутулый и толстобрюхий — с пролетарским презрением оглядел дорогущую меблировку, а потом сообразил, как среди всего этого великолепия смотрятся его грязные ботинки и промасленный рабочий комбинезон, и смущенно забился в угол. Спец по аудиозаписям сосредоточенно тянул провода от микрофонов к магнитофону в кухне. Стройная молодая стенографистка пыталась удобно устроиться в кресле. А на диване заседал Паркинсон, отвечавший за аварийные ситуации на фабрике, и с отсутствующим видом листал журнал.

— А где оператор с камерой? — требовательно вопросил Кортленд.

— Сейчас приедет, — отозвался Херли. И насмешливо проговорил: — Я не понял, тебе сейчас пираты карту острова сокровищ передавать будут? Ты это хочешь задокументировать?

— На острове сокровищ инженер с электриком без надобности, — отрезал Кортленд.

И принялся нетерпеливо мерить шагами гостиную.

— А вдруг он не появится? А вдруг он уже в свое время переместился или забрел куда-то не туда, все же может случиться…

— Кто? — изумленно воскликнул Херли, выпуская изо рта дымное облачко и потрясая сигарой. — Да что тут вообще происходит?

— К нам в дверь позвонил человек, — ввел его в курс дела Кортленд. — Он говорил, что пришел какое-то оборудование отлаживать. Прибор, о котором я и слыхом не слыхивал. Он называл эту штуку замещателем.

Люди вокруг обменялись непонимающими взглядами.

— Хм, что бы это могло быть? Замещатель? Предлагаю подумать, — мрачно сказал Кортленд. — Андерсон, тебе первому слово. Что такое замещатель, как ты считаешь?

Андерсон ухмыльнулся:

— Ну… деталь, которая меняет облик по собственному усмотрению.

Паркинсон тоже отличился:

— Английская машина на одном колесе.

Весьма неохотно подал голос Херли:

— Думаю, это что-то дурацкое. Типа отсасыватель грязи за домашними животными.

— Лифчик из пластика! — фыркнула стенографистка.

— Да не знаю я, — сердито выдал МакДауэлл. — В жизни о такой штуке не слышал.

— Понятно, — кивнул Кортленд, потом снова посмотрел на часы.

Его основательно потряхивало: уже час прошел, а ремонтник так и не объявился.

— Мы не знаем. Даже представить себе не можем, что это такое. Но скоро, точнее, через девять лет, некий человек по фамилии Райт избретет этот самый замещатель. И производство, дистрибуция и обслуживание замещателей станет крайне выгодным делом. Их будут собирать на заводах, люди будут их покупать, повсюду откроются сервис-центры.

Тут дверь открылась и на пороге показался Песброук — плащ он снял и повесил на руку, но на голове красовалась помятая ковбойская шляпа.

— Ну что? Парень приходил? — И старик быстро обвел комнату умными хитрыми глазами. — А то я смотрю, ребята, вы тут с ноги на ногу переминаетесь.

— Нет. Не приходил, — коротко ответил Кортленд. — Черт побери, я ведь сказал — нет у меня никакого замещателя. Я его выгнал, по сути дела. И не понял, что к чему, пока…

И он протянул Песброуку смятый бланк.

— Понятно, — отозвался тот и отдал бумагу. — Но если он заявится снова, вы запишете на пленку каждое его слово. И сфотографируете каждый инструмент, который он притащит с собой.

И он ткнул пальцем в Андерсона и МакДауэлла.

— Ну а остальные тебе зачем понадобились?

— Мне нужны люди, которые умеют задавать правильные вопросы, — объяснил Кортленд. — Иначе мы не получим правильные ответы. Этот парень — допустим, он придет, — не будет же он торчать здесь вечно. Но за время его визита мы должны выяснить…

Тут он осекся — сзади подошла жена.

— Что случилось?

— Мальчики, — пояснила Фэй. — Они хотят посмотреть на то, что произойдет. Обещают, что шуметь не будут. Ну и я… — с жаром добавила она, — тоже была бы не против посмотреть, если честно…

— Ну так смотри, — мрачно пожал плечами Кортленд. — Было бы на что смотреть…

Фэй разносила кружки с кофе, а Кортленд продолжил инструктаж.

— Прежде всего нам нужно понять, не врет ли он. Так что нужно попытаться расколоть его — с самых первых вопросов. Поэтому мне нужны специалисты вроде вас. Если он прикидывается, вы его раскусите.

— А если не прикидывается? — спросил Андерсон — судя по выражению лица, ему было очень интересно. — Если он и вправду, как ты говоришь…

— Как я говорю, если он не прикидывается, то он из будущего. Из следующего десятилетия, если быть точным. Но… — Тут Кортленд на мгновение задумался. — Что-то мне подсказывает, что этот парень не слишком много знает… ну, про то, как оно все устроено. Ему до соображений его руководства — как раком до Луны. Так что максимум, что мы выжмем, — это конкретная информация по его работе. Вот исходя из нее мы и будем думать и действовать.

— То есть ты полагаешь, что парнишка расскажет, чем занимается, — хитро прижмурился Песброук. — И это неплохая идея, скажу я тебе…

— Да нам нужно бога благодарить, если он сюда снова завернет, — пробормотал Кортленд. — Он уселся на диван и принялся методично выбивать трубку в пепельницу. — Остается только ждать. И думать. Обдумывайте свои вопросы. Придумайте что-нибудь позаковыристее. Что бы вы спросили человека из будущего, который не знает, что оказался в прошлом, и пришел чинить оборудование, которого еще в природе не существует?..

— Ой, я боюсь, — пискнула стенографистка, и чашка с кофе задрожала у нее в руке.

— А с меня, пожалуй, хватит, — пробормотал Херли, угрюмо изучая ковер под ногами. — Хитровыдуманная чушь какая-то…

И тут, прямо в это мгновение, в дверь робко позвонил он. Мастер по починке замещателей.

Весь красный, взъерошенный и растерянный.

— Я прошу прощения, сэр, — без предисловий начал он, — я вижу, у вас гости, и все такое, но я вот сейчас перечитал заказ-наряд и — извините, конечно, еще раз — но это правильный адрес. Правильный-правильный.

И жалобно проканючил:

— Сэр, я же и по другим квартирам прошелся, но никто меня даже не понял…

— П-проходите, пожалуйста, — с трудом выдавил Кортленд.

И отступил в сторону, настойчиво приглашая ремонтника в гостиную.

— Это он и есть? — с сомнением в голосе проворчал Песброук.

И подозрительно прищурился.

Кортленд не обратил на эти слова ровно никакого внимания.

— Присядьте, — махнул он в сторону дивана.

И краем глаза приметил, как Андерсон, Херли и МакДауэлл придвинулись друг к другу, освобождая место для гостя, а Паркинсон отложил журнал и быстро встал. С кухни доносилось шуршание пленки в магнитофоне. Люди мгновенно сориентировались и взялись за дело.

— Я в принципе могу и в другой день прийти, если вам сейчас неудобно, — испуганно проговорил мастер, затравленно обводя глазами собравшуюся вокруг компанию незнакомцев. — Я бы не хотел мешать, сэр, у вас гости…

Кортленд с мрачным видом умостился на ручке кресла и проговорил:

— Да что вы, какое беспокойство. На самом деле лучше времени для починки замещателя и не найдешь.

На самом деле он едва сдержал вздох облегчения — вот он, шанс. Они его не упустили.

— Не знаю, что на меня нашло, — предупредительно затараторил он, — я, наверное, что-то перепутал. Конечно, у меня есть замещатель. В столовой стоит.

Лицо мастера вдруг перекосило — и парень захохотал в голос:

— В столовой? — Он даже закашлялся. — Ох, сэр, и горазды же вы шутить!

Кортленд коротко взглянул на Песброука. А что такого смешного он, черт побери, сказал? У него аж мурашки по коже побежали, а на лбу и ладонях выступила испарина. Замещатель, замещатель… что же это такое, а? А вдруг… а вдруг это штуковина из тех, про которые лучше не знать. Никогда. Чтобы жить спокойнее… А может — и вот эта мысль его не на шутку встревожила — лучше было вообще не лезть в это странное дело?..

— Вы извините, я же сказал — не знаю, что со мной сегодня, — быстро проговорил он. — Да и запутался я в ваших терминах. Я эту штуку не называю… как это… замещателем, вот.

И осторожно добавил:

— Я, конечно, понимаю, слово в народ пошло, и все такое, но вещь-то дорогая, поэтому надо ее точным термином называть.

Тут мастер смешался окончательно, и Кортленд понял, что совершил еще одну ошибку. Похоже, проклятый прибор действительно звался замещателем и никак иначе.

И тут подал голос Песброук:

— А вы давно замещатели чините, мистер… — Тут он примолк, но худенький молодой человек не изменился в лице. — А как вас зовут, юноша? — Песброук решился на прямой вопрос.

— Как меня… что? — отшатнулся к спинке дивана мастер. — Что-то я не пойму, о чем вы толкуете, сэр.

Вот тебе и раз, подумал Кортленд. Дело принимало серьезный оборот — гораздо серьезнее, чем предполагалось.

Песброук начал злиться:

— Но как-то ведь вас называют, правда? У всех есть имена, фамилии, разве нет?

Тут молодой мастер густо покраснел, сглотнул и уставился в пол:

— Я все еще в четвертой ремонтной бригаде, сэр. Мне еще не присвоено имя, сэр.

— Не важно, — отмахнулся Кортленд.

Что за будущее, интересно, за такое? Что за общество, в котором имя еще нужно заслужить?!

— Просто хотелось бы увериться, что вы справитесь. Что сумеете починить его, — пояснил он мастеру. — Так как долго вы ремонтом замещателей занимаетесь?

— Шесть лет и три месяца, — четко отрапортовал мастер. И смущение на лице мгновенно сменилось гордостью. — Еще в самом начале обучения в старшей школе у меня по замещателям одни пятерки были. — И он выпятил впалую грудь. — Я прирожденный мастер.

— Отлично…

Кортленду стало как-то не по себе. Ничего себе бизнес — даже в школы пролезли… Они что там, тесты уже проводят? Получается, способности к починке замещателя — это что-то вроде природного таланта? Ну, к языкам, например? Или там к ручному труду… неужели обслуживание замещателя стало чем-то вроде музыкального слуха или способности к ориентации в пространстве?

— Итак, — вдруг резко проговорил мастер и подхватил свой толстый черный чемоданчик. — Я готов приступить к работе. Мне еще в цех надо вернуться. А то вызовов много, знаете ли…

Тут Песброук шагнул вперед и встал у юноши на пути.

— Что такое замещатель? — строго спросил он. — Надоело мне ходить вокруг да около! Вот вы, молодой человек, говорите, что их чините, да? А что это такое, а?! Простой вопрос, правда? Так дайте на него простой ответ!

— Н-ну… — заколебался мастер. — В смысле… Ну как вам объяснить-то… Ну… вы же не спрашиваете, что такое собака или там кошка, правда? А если спросить, вы же сами не вдруг ответите, правда?

— Так, давайте перейдем к делу, — подал голос Андерсон. — Эти замещатели… их же как-то производят, правда? Значит, у них есть чертежи, схемы, и все такое. Давайте их сюда.

Мастер отчаянным жестом прижал к груди чемоданчик:

— Да что с вами такое, сэр? Что за шутки?

И он повернулся к Кортленду:

— Я бы хотел приступить к работе, сэр, у меня и вправду не так уж много времени.

И тут из угла послышался голос МакДауэлла. Старый токарь стоял, глубоко засунув руки в карманы.

— Слышь, парень? Я вот тут подумал, не купить ли и нам замещатель. Супружница настаивает, сам понимаешь.

— Ах, ну да, конечно, — обрадовался мастер.

На его лицо уже возвращался цвет. Юноша торопливо проговорил:

— А все-таки странно, что у вас еще нет замещателя. Странные вы люди, по правде говоря. И ведете себя… необычно. Извините, что спрашиваю, а вы откуда будете? Почему… гм… почему не знаете? В смысле, я хотел сказать, что вроде как это очевидные вещи, и все такое…

— Они приехали, — пояснил Кортленд, — из дальних краев. Там еще не пользуются замещателями.

— Вот как… — резко посерьезнел мастер. Подозрительно прищурился и тихо сказал: — Интересно, интересно. И что это за края такие, позвольте вас спросить?

Кортленд понял — опять он попал впросак. И как назло, подходящий ответ не приходил в голову, он мямлил, мялся — и тут пришло спасение: МакДауэлл откашлялся и непреклонно продолжил беседу.

— Так или иначе, — сообщил он, — я ж и хочу замещатель купить, вот. У вас с собой материалы есть? Буклеты там всякие? Фотографии разных моделей?

Мастер охотно отозвался:

— Увы, сэр, нет. Но я могу сообщить ваш адрес в отдел продаж, и они тут же вышлют всю необходимую информацию. А если пожелаете, специалист свяжется с вами в любое удобное время и расскажет о преимуществах замещателя.

— Значит, первый замещатель выпустили в 1963 году? — спросил Херли.

— О да! — Вопрос моментально усыпил в мастере всякую подозрительность. — И как вовремя, надо сказать! Я вам вот что скажу, сэр: если бы не старина Райт со своей моделью-прототипом, на Земле, почитай, никого в живых бы и не осталось! Вот у вас замещателя нет, и я так понимаю, что вы об этом и не подозреваете — опять же, прощу прощения, никого не хочу обидеть, но, похоже, вы совсем не в курсе, что к чему, — так вот, вы, господа, жизнью своей обязаны старине Р.Дж. Райту. Без него, скажу я вам, не установился бы, как говорится, мир во всем мире.

И мастер быстренько открыл свой толстый черный чемоданчик и извлек оттуда какую-то сложную конструкцию из оплетенных проводками трубок. Залил в цилиндр прозрачную жидкость, завинтил крышку, попробовал, легко ли ходит поршень, и встал.

— Я ему для начала дуплекс впрысну — обычно этого достаточно, замещатель сразу возобновляет работу.

— А что за дуплекс? — быстро спросил Андерсон.

Вопрос немало подивил мастера:

— Ну как же! Концентрированный протеиновый коктейль. Мы провели исследования и обнаружили, что девяносто процентов вызовов в первые недели после приобретения замещателя связано с неправильным прикормом. Люди просто не умеют ухаживать за своим новым замещателем.

— Кошмар какой, — слабым голосом пробормотал Андерсон. — Оно, оказывается, живое…

У Кортленда голова пошла кругом. Как он ошибся… Как он мог так ошибиться! Выходит, к нему наведался вовсе не мастер-ремонтник, который чинит и настраивает приборы. Да, конечно, парень пришел отладить замещатель, вот только функции у него оказались совсем другие. Он не ремонтник. Он ветеринар, этот юноша с черным чемоданчиком.

А тот извлекал и раскладывал на столе какие-то инструменты и счетчики и охотно разъяснял:

— Новые замещатели — они же устроены гораздо сложнее, чем те, первые. Мне все эти штуки понадобятся — прямо с самого начала. Но что поделаешь, мы не виноваты, это все Война…

— Война? — с испугом переспросила Фэй Кортленд.

— Ну да, Война. Я не первую имею в виду, а настоящую, которая в семьдесят пятом случилась. В шестьдесят первом, согласитесь, — разве то война была? Так, легкая заварушка. Ну, вы, наверное, в курсе, что Райт изначально служил в инженерных войсках. Его часть была расквартирована… мгм… как же это место раньше называлось… а, вот, Европа, да! В общем, он в Европе служил, и когда через границу беженцы прямо потоком пошли, его и осенило! Да, я думаю, так оно и было. В шестьдесят первом, во время той войнушки, они прямо миллионами границу переходили. А другие — наоборот, уходили за границу. Представляете, люди туда-сюда между двумя лагерями бегали — фу, мерзость!

— Что-то неважно это все помню, — с трудом выдавил Кортленд. — На уроках истории плохо слушал, не иначе… Шестьдесят первый, говорите? Это когда случилась война между Россией и Америкой?

— Ха! — с энтузиазмом отозвался мастер. — Да там все со всеми воевали! Россия во главе Восточного блока, Америка — во главе Западного. В общем, никто в стороне не остался. Но в шестьдесят первом ничего такого особенного не случилось, я ж говорю. Разве это война была?

— Ничего особенного?.. — эхом отозвалась Фэй — ей явно стало не по себе.

— Ну, — пожал плечами мастер. — Наверное, по тем временам впечатляло, конечно. Но ведь там же всякие здания остались стоять — не то что потом. Да и длилась она всего-то несколько месяцев.

— А кто… победил? — прохрипел Андерсон.

Ремонтник хихикнул:

— Странный вопрос, сэр. Ну, в странах Восточного блока больше населения уцелело, если вы это имеете в виду. Но главное значение войны шестьдесят первого года — и я, сэр, положительно уверен, что уж это-то ваши учителя истории до вас донесли, — что появились первые замещатели. Р.Дж. Райт посмотрел-посмотрел на всех этих перебежчиков — и изобрел замещатель. На что к семьдесят пятому году, когда началась настоящая война, у нас их было много-много. — Подумав, он добавил: — На самом деле и война-то случилась из-за них. В смысле, это была последняя война в истории человечества, да. Война между теми, кто был за замещатели, и теми, кто был против. — И он самодовольно покивал: — Ну и, понятное дело, мы победили!

В комнате повисло молчание. Потом Кортленд все-таки решился на вопрос:

— А что случилось с остальными? Ну, с теми, кто… был против замещателей?

— Ну как, — ласково проговорил мастер, — замещатели с ними разобрались.

Кортленд с трудом раскурил трубку — руки тряслись.

— Я про это… не знал.

— Что вы имеете в виду? — хриплым от волнения голосом спросил Песброук. — В каком смысле — разобрались? Что они с ними сделали?

Мастер ошеломленно покачал головой:

— Ох… Я и представить не мог, что миряне не знают таких простых вещей…

Ему явно нравилась роль мудреца и ученого мужа. Он выпятил костлявую грудь и приступил к рассказу, намереваясь просветить всех этих напряженно глядящих на него людей.

— Конечно, первые райтовские модели на органическом приводе были весьма несовершенны. Но результат они выдавали. Изначально они служили для того, чтобы отделить среди перебежчиков агнцев от козлищ — тех, кто пришел к свету, от лицемеров. От тех, кто при удобном случае перебежал бы к врагу. Тех, кто не был по-настоящему предан нашему делу. Власти хотели знать, кто из беженцев и впрямь честно перешел на сторону Запада, а кто нет. Хотели выявить шпионов, вражеских агентов. Вот для этих-то целей замещатель и предназначался — ну, в самом начале. Сейчас-то все гораздо сложнее, да!

— Это точно, — с трудом разлепив губы, подтвердил Кортленд. — Вообще никакого сравнения.

— Да! Теперь, — вкрадчиво проговорил мастер, — мы такой ерундой не занимаемся. В самом деле, глупо ждать, пока человек станет нам идеологически чужд, — а потом надеяться, что он возьмет и передумает. К тому же после войны шестьдесят первого года осталось только одно идеологическое размежевание — с теми, кто был против замещателей.

И он радостно рассмеялся:

— Так и вышло, что замещатели выявляли тех, кто не желал, чтобы их выявляли. Да уж, вот то была война так война. Но, знаете, не такая, как раньше — со всеми этими бомбами, напалмом и разрушениями. Нет, ту войну вели и выиграли ученые, да. Там никого с воздуха не жгли и химикатами не посыпали. Все делалось с помощью замещателей! Вот благодаря им-то мы и выволокли из подвалов, развалин и схронов всех этих Праволичностников! Да! Одного за другим мы их выявили и вывели на чистую воду! Так что, — завершил он рассказ, собирая инструменты, — теперь никаких военных конфликтов не предвидится. Никаких войн больше не будет — а все почему? Потому что не существуют вражеские идеологии! Райт убедительно доказал, что абсолютно неважно, какого рода идеологией мы руководствуемся. Неважно, верим ли мы в коммунизм или там в свободное предпринимательство, социализм, фашизм или рабовладельческий строй. Самое главное — это всеобщее согласие с главной идеей. И полная ей преданность, конечно. А поскольку теперь у нас есть наши замещатели… — и он заговорщически подмигнул Кортленду, — вот, к примеру, у вас уже есть, правда? Ну что, заметили, как сразу стало легче жить? Правда, здорово? Теперь вы знаете, что такое настоящая уверенность в завтрашнем дне! Чувство глубокого удовлетворения! Теперь вы абсолютно уверены: вы идейный друг, а не враг! На сто процентов! Опять же, отклониться от генеральной линии никак не можете — а раз не можете, патрульные замещатели вам не страшны!

Все ошеломленно молчали. Первым пришел в себя старик МакДауэлл.

— Ух ты! — с заметной ноткой сарказма в голосе проговорил он. — Лучше и не придумаешь! Супружница будет просто в восторге…

— Именно! Обязательно, обязательно приобретите собственный замещатель! — настаивал мастер. — Смотрите сами: ваш собственный замещатель контролирует все ваши настройки автоматически. Вы думаете, как положено и что положено, — безо всяких усилий со своей стороны! И твердо знаете: никакими идейными уклонениями вы не страдаете! Помните, что у нас на всех рекламных буклетах написано: «Не будь уклонистом, люби Родину крепче!» Так что ваш собственный замещатель скорректирует ваш образ мыслей потихоньку, вы сами не заметите как! А то знаете, как бывает: люди просто надеются, что у них с идейностью все в порядке, а потом как придут в гости, к примеру, а замещатель хозяев — как вцепится в них! Кончается это все взломанными и выпитыми мозгами, как вы понимаете. Конечно, — задумчиво протянул он, — в таких случаях вся надежда на патрульный замещатель — чтоб вовремя отследил и настройки-то выправил. Но обычно бывает слишком поздно. Обычно… — тут он улыбнулся, — обычно, ежели люди начинают по-своему думать, их потом уже не спасти, нет.

— А вы, значит, — пробормотал Песброук, — в рабочем состоянии замещатели поддерживаете?

— Да, сэр. Если их предоставить самим себе, они настройки сбрасывают.

— Парадокс, правда? — не отставал Песброук. — Замещатели нас настраивают, а мы, в свою очередь, настраиваем их. Замкнутый круг какой-то получается…

Мастера это наблюдение заинтересовало до чрезвычайности:

— Да, да, любопытно… конечно, замещатели нуждаются в некотором контроле с нашей стороны. Чтобы они не умерли. — Тут он поежился: — Ну или что похуже с ними не приключилось…

— Умерли? — переспросил Херли — похоже, до него так и не дошло. — Но если их производят…

Страдальчески наморщив лоб, он задал прямой вопрос:

— Так я не понял, они машины? Или они живые?

Мастер вздохнул и терпеливо принялся разъяснять профанам абсолютно очевидные вещи:

— Замещатель представляет собой культуру, точнее, организм с определенным фенотипом, который развивается в протеиновой среде в заданных условиях. Таким образом, очевидно, что мозговая ткань в основе замещателя — живой организм, в том смысле, что он растет, думает, питается и выделяет естественные отходы. Да, ее с полным правом можно назвать живой. Однако замещатель как единое целое, безусловно, является изделием. Мозговую ткань помещают в закрытый контейнер. И я не имею к ней доступа — еще чего не хватало! Я просто ее подкармливаю, следя за балансом питательных веществ в организме замещателя, и слежу, чтобы туда не проникали всякие паразитарные микроорганизмы. В общем, я слежу за настройками и здоровьем замещателя. А его здоровье, как вы понимаете, контролируется механическими средствами.

— Так что же получается, этот замещатель мысли читает? — ахнул Андерсон.

— Ну да. Это искусственно выведенное многоклеточное животное, обладающее телепатическими способностями. С его помощью Райту удалось решить ключевую проблему современной цивилизации: устранить противоборство идеологий и искоренить диссидентство и двуличие в гражданах. Помните это знаменитое высказывание генерала Штайнера: война есть прямое следствие разногласий на выборах. И во введении к Уставу всемирной службы: войну можно предотвратить, лишь приведя умы людей к согласию, ибо всякая война питается несогласием и раздором. До шестьдесят третьего года мы до умов-то добраться и не могли. До шестьдесят третьего проблема оставалась нерешенной.

— И слава богу, — четко произнесла Фэй.

Но мастер ее не расслышал — слишком увлекся чтением лекции:

— А с помощью замещателя мы сумели перевести проблему верности и преданности из социологической плоскости в чисто техническую. Точнее, в плоскость техподдержки и ремонта. То есть наше дело теперь — просто поддерживать замещатели в рабочем состоянии. А уж дальше они все сделают сами.

— Другими словами, — очень тихо проговорил Кортленд, — мастера, подобные вам, — единственные, кто может повлиять на замещатель. Вы — своеобразная человеческая надстройка над этими механизмами.

Мастер задумался. Потом скромно кивнул:

— Думаю, вы правы. Да. Так и есть.

— То есть они властны над всеми людьми — кроме вас.

Молодого человека так и раздувало от гордости и самодовольства:

— Именно, сэр.

— Теперь смотрите, — выдохнул Кортленд. И схватил мастера за руку: — А как вы можете быть уверены, что на самом деле вы контролируете их, а не они — вас?

В нем зародилась безумная надежда: люди не беспомощны. Они контролируют эти чертовы замещатели, а значит, есть еще надежда все отыграть обратно. Замещатели можно разобрать. На запчасти, на детали. Их же люди обслуживают, правда? Значит, все не так безнадежно…

— Да что вы такое говорите, сэр, — удивился мастер. — Конечно, мы их контролируем. Вы, главное, не волнуйтесь.

И он решительно убрал пальцы Кортленда со своего рукава.

— Итак, сэр, где же ваш замещатель?

И он оглядел комнату:

— Мне пора, времени не так уж много осталось.

— Нет у меня никакого замещателя, — сказал Кортленд.

Мастер, казалось, не понял, в чем дело. А потом на его лице появилось странное, хитроватое выражение:

— Нет замещателя? Но вы же мне сами только что…

— У вас накладочка вышла, — хрипло проговорил Кортленд. — Нет еще никаких замещателей. Слишком рано вы появились — их еще не изобрели. Понимаете? Слишком рано!

Молодой человек выпучил глаза от изумления. Вцепившись в инструменты, он судорожно прижал их к круди, отскочил на два шага, раскрыл рот и с трудом выдавил:

— С-слишком… рано?..

И тут он все понял. И даже внешне изменился — теперь он выглядел много, много старше.

— Ах вот оно что… А я-то думал — почему здания как новенькие, ни одно не разрушено. И мебель старинная… Видимо, в передаточном механизме возникли неполадки!

Тут он не на шутку разозлился:

— Ох уж эта мне мгновенная служба доставки! А я говорил, говорил — надо держаться старой, механической системы! Я им говорил, что нужно провести дополнительные испытания! Г-господи, во сколько же нам все это встанет?.. Как они сумеют устранить эту путаницу — ума не приложу!

Он наклонился и свирепо покидал инструменты в чемоданчик. Защелкнул его на замок, выпрямился, цеременно кивнул Кортленду и холодно процедил:

— Всего хорошего.

И исчез.

Они сидели кружком и смотрели туда, где только что стоял мастер. Туда, где уже никого не было. Мастер по ремонту замещателей отправился назад, в будущее.


Через некоторое время Песброук вышел из оцепенения и махнул людям на кухне.

— Выключайте магнитофон, — бесцветным голосом проговорил он. — Нечего больше записывать.

— Господи ты боже, — пробормотал потрясенный до глубины души Херли. — Выходит, в будущем машины людьми заправляют?

Фэй поежилась:

— Я даже поверить не могла, что этот малый обладает такой властью… Думала, он какая-то мелкая сошка в компании…

— О нет. Этот малый заправляет всем процессом, — очень злым голосом проговорил Кортленд.

В комнате повисло молчание.

Один из мальчиков шумно зевнул. Фэй резко обернулась к ним и умело затолкала в детскую, приговаривая с деланым весельем:

— А ну, кому тут пора в кроватку, ну-ка, детки, пора спать, вот так, вот так!

Мальчики повиновались с недовольным бурчанием, потом за ними закрылась дверь. Постепенно собравшиеся в гостиной люди зашевелились. Отвечавший за запись специалист поставил бобину на перемотку. Стенографистка дрожащими руками собрала в стопку исписанные листки и отложила карандаши в сторону. Херли закурил и долго стоял, пуская изо рта дым, с очень мрачным и суровым видом.

— Итак, джентльмены, — подвел итог Кортленд, — я так понимаю, всем уже ясно — это не фальшивка. Он настоящий.

— Угу, — кивнул Песброук. — Он же исчез. По мне — так достаточное доказательство его настоящести. А вы разглядели, что за дребедень он из чемоданчика вытаскивал?

— Всего-то девять лет пройдет, — задумчиво проговорил Паркинсон, электрик. — Этот самый Райт наверняка жив и здравствует. Надо бы его отыскать. И перо в бок сунуть.

— Точно, — кивнул МакДауэлл. — Он военный инженер. Р.Дж. Райт. Наверняка его можно отыскать. Возможно, все еще можно предотвратить.

— Как вы думаете, сколько люди продержатся? В смысле, как долго у них получится контролировать замещатели?

Кортленд устало пожал плечами:

— Неизвестно. Может, годы. А может, и несколько сотен лет. Но рано или поздно что-нибудь да случится, и эти машины получат над человечеством полную власть. И начнут охоту на людей.

Фэй передернуло:

— Какой ужас! Ну хоть сколько-то лет нам осталось для спокойной жизни… и то хорошо…

— Ты прямо как тот мастер, — горько попрекнул ее Кортленд. — Ни тебе, ни ему это даже в голову не…

Тут Фэй не выдержала и резко одернула его:

— Мы это обсудим позже, дорогой.

И улыбнулась Песброуку — хотя улыбка вышла какой-то дерганой:

— Еще кофе? Я заварю.

И, развернувшись на каблуках, быстро выбежала в кухню.

А пока она наливала в кофеварку воду, в дверь позвонили.

Все оцепенели. Потом в немом ужасе переглянулись.

— Он вернулся, — выдавил Херли.

— А может, это не он, — тихонько возразил Андерсон. — Может, это люди с камерой. Наконец-то.

Открывать, тем не менее, никто не пошел. В дверь снова позвонили — настойчиво.

— Надо пойти открыть дверь, — ровным голосом приказал Песброук.

— Ой, только не я! — пискнула стенографистка.

— Я тут в гостях, ничего не знаю, — быстро сообщил МакДауэлл.

Кортленд на негнущихся ногах пошел к двери. Он еще не взялся за ручку, но уже понял, кто это. Мгновенная доставка. Новомодное изобретение, позволяющее рабочим и мастерам отправляться прямо по нужному адресу. Так они хотели добиться полного котроля над ремонтом и обслуживанием замещателей. И исключить даже возможность ошибки или сбоя.

И все-таки — ошиблись. Что-то испортилось в безупречно отлаженном механизме перемещений — он заработал в обратную сторону. Абсолютное совершенство обернулось тотальной непригодностью. Кортленд взялся за ручку и дернул дверь на себя.

В коридоре стояло четверо рабочих в серых комбинезонах и таких же кепках. Один быстро стянул головной убор, посмотрел на бумажки в руке, вежливо кивнул Кортленду и бодро поздоровался:

— Добрый вечер, сэр!

Здоровенный такой, широкоплечий, мокрая от пота челка прилипла ко лбу.

— Мы тут… мгм… малешко заблудились. Извините, что так долго ехали.

И, заглянув в квартиру, поправил ремень толстой кожи, запихнул заказ-наряд в нагрудный карман и радостно потер широкие мозолистые ладони.

— Он внизу, в багажнике, — сообщил он Кортленду и вытаращившемуся на него собранию в гостиной. — Скажите, куда его поставить? И мы его тут же занесем. Чтобы попросторней было — вон там, у окна, кстати, пойдет.

И он развернулся и пошел вместе с остальными к грузовому лифту.

— Эти нынешние замещатели здоровенные, много места занимают, да…

1955

Прибыльное дельце (Captive Market)

С коробками и пакетами в руках из задней двери своего магазинчика вышла Эдна Бетесон. Близоруко щурясь, она остановилась на навысоком крыльце.

Утро выдалось безветренным, ясным.

В магазинчике громко играло радио, и из-за неприкрытой двери неслась популярная в этом году мелодия. Через Моунт Диабло Беулевард, громыхая на рытвинах, прокатила легковушка. За ней — потрепанный грузовичок. У пивной лавки на ящиках расположились сезонные рабочие. Поминутно сплевывая в желтую пыль табачную жвачку, заросшие босяки потягивали пиво и играли в кости. По Лэйфайетт-авеню чинно прогуливались местные дамы в цветастых ситцевых платьях, сандалиях на босу ногу и безвкусных шляпках с лентами. Мимо магазинчика под ручку шли фермер в наглухо застегнутом воскресном костюме и его жена. У крыльца они приостановились, раскланялись с хозяйкой.

Эдна сухо кивнула в ответ, проворно спустилась по скрипучим деревянным ступенькам, подошла к старенькому ржавому грузовичку. Лежащая под крыльцом овца высунула голову и проводила ее сонным взглядом. Отпихнув ногой копошащуюся у колеса пеструю курицу, Эдна принялась складывать пакеты и коробки в кузов.

Рядом, как по мановению волшебной палочки, появился Джекки.

— Бабушка, ты куда?

Он отлично знал, что бабушка отправляется в Четырехчасовое Субботнее Путешествие, но спрашивал каждую неделю и каждую неделю получал один и тот же ответ.

Столь прибыльные сделки, как субботние, — голубая мечта каждого предпринимателя. Кто-кто, а миссис Бетесон знает в этом толк, в торговом деле она без малого пятьдесят три года. Детство не в счет, ведь в ту пору она за свой труд не получала ни гроша, и, как говаривал прежний владелец магазинчика — ее отец, — она набиралась опыта. Именно тогда, протирая пыльные карандаши и ручки, подвешивая к потолку липкие бумажные мухоловки, просеивая сухой горох и выгоняя из-под ободранного прилавка задремавшего кота, она постигала премудрости торговли.

Магазинчик с тех пор постарел, постарела и она. Тучный чернобородый мужчина — ее отец — давно умер. Ее дети и внуки выросли и разъехались, кто куда. Изредка, как правило, засушливым солнечным летом, то один, то другой из них появлялся в Валнут-Крике, проводил здесь месяц-другой и вновь исчезал из ее жизни на годы…

— Бабушка, я спросил, куда ты? — От избытка чувств Джекки даже топнул ногой.

Миссис Бетесон сунула в кузов последнюю коробку и не охотно повернулась к внуку.

— Что?.. — Она наморщила желтый пергаментный лоб. — Тебе же известно — куда. Так зачем попусту спрашиваешь?

Большую часть груза накануне ночью упаковал в кузов Арни-швед — толстый седовласый старик, выполнявший в магазинчике всю тяжелую работу. Надо свериться с бухгалтерской книгой, не напутал ли старый дуралей чего.

Эдна поднялась на крыльцо и вошла в крохотную конторку. За ней увязался Джекки.

— Бабуля! Можно мне с тобой?

— Конечно, нет.

— Но мне ужасно хочется.

Низенькая, высушенная солнцем старушка оторвала глаза от записей и лукаво поглядела ка внука — точь-в-точь старая, знаюшая все на свете птица.

— Каждый в округе только и мечтает отправиться со мной, но езжу я всегда одна.

Ответ Джекки пришелся не по вкусу. Он угрюмо сунул руки в карманы джинсов и уставился в пол.

Не обращая больше на внука внимания, Эдна натянула застиранный свитер, нацепила темные очки, вышла из магазинчика и залезла в кабину.

Завести грузовичок было делом непростым. На сей раз мотор зарокотал минут через пять. Эдна поспешно отпустила ручной тормоз, включила первую передачу и вырулила на проселочную дорогу.

Джекки воровато огляделся. Арни-швед с минуту назад зашел в магазинчик, должно быть, решил хлебнуть холодного пивка. Матери тоже не видно. Поблизости только полусонная овца да ковыряющиеся в сухой грязи цыплята. Но эти не считаются, они не выдадут. Джекки выскользнул из тени дома и припустился за грузовичком. Ухватился за невысокий задний борт, набрал в легкие побольше воздуха, подпрыгнул и оказался лежащим на груде коробок и свертков в крытом брезентом кузове.

Коробки подпрыгивали на многочисленных ухабах, норовили вытолкнуть его наружу. Джекки вцепился в какую-то веревку, судорожно задергал ногами, ища опору.

Вскоре грузовичок выехал на ровную дорогу, и тряска прекратилась. Джекки облегченно вздохнул, нашел самый большой ящик и уселся на него.

Подходящего случая он выжидал не первую неделю, и вот, наконец, его план сработал. Он на пути к секретному месту, где, как говорят, бабушка совершает фантастически прибыльные сделки!

Только бы она не остановилась посреди дороги и не проверила груз!


Теллман решил приготовить себе чашечку «кофе». Он растер между ладонями шляпку высушенного гриба, что росли теперь повсюду, высыпал получившуюся черную труху в пустую консервную банку, добавил пригоршню жареных ячменных зерен и цикория. Из помятого ржавого чайника без ручки наполнил банку на две трети водой, поставил ее на металлическую решетку. Сел на корточки, раздул угли. Проклятый пепел запорошил глаза. Теллман протер их перепачканной трясущейся от нетерпения рукой, огляделся в поисках ложки.

— А сегодня что ты здесь позабыл? — раздался за спиной голос жены.

— Я?.. — Теллман обернулся и прикрыл «кастрюльку» своим телом. — Да так, ничего. — В его голосе послышались жалобные нотки. — Имеет человек право перекусить? Как, по-твоему?

— Почему ты не со всеми?

— Я все утро работал, как вол, но у меня чертовски разболелась поясница. — Подняв глаза на жену, он вскочил и засеменил к выходу. — Черт, уж и отдохнуть нельзя!

— Отдохнем, когда взлетим. — Глэдис подняла руку и провела растопыренной пятерней по длинным сальным волосам. — Представь, что бы было, если бы все, как ты, отсиживались в теньке!

На лбу Теллмана выступила испарина.

— Это я-то отсиживаюсь в теньке?! А кто, по-твоему, вычислил траекторию? На чьи плечи ляжет вся навигаторская работа в полете?

— Чего стоят твои расчеты, еще посмотрим. — Глэдис презрительно скривила губы. — А пока, иди работай.

Под негодующим взглядом жены Теллман сгорбился, откинул висящую над входом изодранную тряпку и шагнул в ослепительный солнечный день. Над его головой сразу же повисло темное жужжащее облачко — мухи, комары, мошки.

Господи, до чего же солнце жарит! Да еще от проклятых тварей житья нет!

Отгоняя насекомых, Теллман помахал рукой у лица.

Может, их от того такая прорва, что вот уже два года, как сдохли все птицы? А может, поганым мухам пошли на пользу радиация и жесткое излучение солнца?

Лачуга Теллмана была выстроена на отшибе. Отсюда, как и из любой другой точки лагеря, был отлично виден стоящий в центре космический корабль. На его покрытом пылью носу красовалась нанесенная по трафарету надпись:


«СОБСТВЕННОСТЬ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ США

МОДЕЛЬ СЕРИИ А-3в»


Когда-то этот космический корабль был межконтинентальной ракетой с ядерными боеголовками. Когда наступил «час-ноль», ракета не взлетела — некому было нажать на большую красную кнопку. Но это уже не имело значения, поскольку война закончилась быстро.

Никому не нужная ракета торчала посреди безжизеннного черного пепелища — пустыни, в которую человек превратил планету Земля. Однообразный пейзаж нарушало лишь нагромождение камней на юге.

Шли месяцы, и из разрушенного в сорока милях к западу Сан-Франциско сюда потянулись беженцы. Они притащили с собой детей, скудный скарб. Из досок, кусков жести, картонных коробок, камней, обломков кирпичей и бетонных плит, проводов и промасленной бумаги наспех соорудили лагерь.

Теллман помнил, что люди дохли тогда, как мухи. Их убивали радиоактивная пыль, токсичные вещества, насекомые, заразные болезни… Но хуже всего было солнце!

Солнце!

Большой взрыв выжег в атмсофере весь озон, и для выживших солнце стало символом смерти. От жажды, солнечных ожогов, слепоты и безумия в те дни погибло больше народу, чем от лучевой болезни.

Солнце! Будь оно неладно! Даже сейчас, когда у них есть навесы, его безжизненное белое сияние слепит, сводит с ума!

Из нагрудного кармана Теллман достал драгоценную пачку сигарет, закурил. Его худые руки-клешни дрожали то ли от усталости, то ли от гнева.

Господи, кто бы знал, до чего он ненавидит лагерь! Ненавидит всех его обитателей, включая жену!

Большинство из них уже одичали. Так имеет ли значение, поднимется корабль или нет? Стоит ли, спасая их никчемные жизни, надрываться ЕМУ?

Да пошли они к чертям собачьим!

Но от них пока зависит его собственная жизнь. Ничего, терпеть осталось недолго.

На негнущихся ногах Теллман добрался до ближайшего навеса. В его тени за столом сидела Патриция Шелби и в последний раз перед стартом проверяла платы автоматической системы, которая будет поддерживать постоянными температуру, влажность и состав воздуха на корабле. Почувствовав присутствие Теллмана, она подняла голову и улыбнулась.

— Отлично смотрится. Как, по-твоему? — Патриция кивнула на ракету. — Ни дать, ни взять — первый космический корабль Земля-Марс, что я видела на всемирной выставке в Нью-Йорке!

— Господи! — вырвалось у Теллмана. — Ты помнишь всемирную выставку в Нью-Йорке?

— Мне тогда было только восемь, но сколько буду жива — не забуду. Если хочешь, назови это озарением, но когда я увидела тот корабль, сразу поняла, что придет время, и он станет для меня последней надеждой.

— Не только для тебя, но и для меня… Вообще, для всех нас, двадцати выживших. — Неожиданно для себя Теллман протянул ей недокуренную сигарету. — На, возьми.

— Спасибо. — Жадно затянувшись, она подняла одну из плат. — Вот, посмотри, от какой крохотули будет зависеть наша жизнь там. — Она подняла глаза к небу, в них блестели слезы. — Жизнь всего человеческого рода!

— Жизнь всего-о-о человеческого рода! — Теллман хохотнул. — Вечно ты мелешь вздор. Вся в муженька, Фланнери.

Теллман зашагал дальше.

Из дощатой хибары, служившей административным центром, медпунктом и еще Бог весть чем, доносились голоса. Теллман откинул тряпку над входом, сунул голову внутрь. В единственной комнате были Джон Кроули, Фланнери, Мастерсон и десятилетний мальчуган. Теллман зашел в хибару, присел на свободный ящик.

Мальчик снял рубашку. Его правая рука от локтя до ладони была усеяна гноящимися нарывами.

— Радиация, — определил Фланнери. — Ветер каждый день пригоняет сюда тучи радиоактивной пыли. Еще год, а то и меньше, и все мы покойники.

— На радиацию не похоже, — не согласился Кроули, некогда профессор, декан исторического факультета Стенферского университета, а ныне — номинальный лидер колонии. — Скорее — воздействие химического оружия. Случается, дети забираются за холмы, а там токсичных кристаллов по колено.

— Ты в самом деле играл за холмами? — обратился к мальчику Мастерсон. Тот потупил взгляд, кивнул. — Да, Кроули, ты, как всегда, прав.

— От радиации или от токсичных кристаллов, не так уж важно, — сказал Фланнери. — Лечить мальчугана все равно нечем — анальгин, и тот на исходе.

— Смажем пока руку настоем из грибов, перевяжем, а там, Бог даст, он поправится. — Кроули взглянул на часы. — Хорошо бы, она привезла пенициллин.

— Если не привезет сегодня, не привезет никогда, — заявил Мастерсон. — Это — последняя партия. Завтра на рассвете взлетаем.

— Тогда — долой деньги. — Фланнери покопался в стальном ящике у ног, извлек пригоршню банкнот, развернул их веером и помахал перед носом Теллмана. — Выбирай любую бумажку. Или, если хочешь, забирай всю пачку.

Теллман облизнул губы.

— Сорить деньгами не стоит. Вдруг она снова повысит цены?

— Того, что осталось, с избытком хватит. — Фланнери вытащил из ящика банкноты и рассовал их по карманам. — Деньги теперь ничего не стоят, валяются повсюду вместе с мусором. Нам они сейчас ни к чему, а на Венере и подавно. Так что, пусть сегодня забирает все, Глядишь, подавится!

— Что она привезла в прошлый раз? — спросил Теллман.

— Комиксы. «Супермена», «Человека-атома», «Флеша Гордана», «Конона»… — Фланнери украдкой подмигнул Мастерсону. — И еще — губные гармошки.

— Гавайские гитары у нас уже есть, — подхватил Мастерсон. — Как только взлетим, залезем в гамаки и днями напролет будем…

— А еще она привезла трубочки для коктейлей, — не унимался Фланнери. — Сможем в невесомости сосать шампанское урожая тридцать восьмого года.

— Вы… Вы… Дегенераты, вот вы кто! — взорвался Теллман.

Мастерсон и Фланнери так и покатились от хохота. Гордо подняв голову, Теллман вышел.

Какие же они все-таки недоумки! Шутить в такое время! А туда же, на Венеру собрались!

В ожидании потрепанного красного грузовичка — их единственной связующей нити с невозвратно ушедшим прошлым — Теллман уселся в тени ракеты и погрузился в свои мысли.

На Венере все пойдет совсем по-другому.

Взять, к примеру, того же Фланнери. До Войны замарашка-ирландец вкалывал грузчиком. А сейчас… Сейчас он руководит самой ответственной работой — погрузкой корабля. Как же, он теперь начальник, босс!

Теллман вспомнил Мастерсона, поморщился.

От толстяка так и несет потом. Конечно, следить за собой стало труднее, но не уподобляться же свинье!

Приходится терпеть. Мастерсон — отличный механик, неплохо разбирается в ракетных двигателях. Он полезен. Пока…

А Кроули тоже хорош — вконец распустил людей!

Ну ничего, пусть только корабль приземлится, и колонисты вместе разгрузят трюм. Тогда… Тогда все встанет на свои места!

На Венере понадобится настоящий руководитель, сильный лидер, вроде него — Теллмана. Уж он-то наведет порядок, будьте спокойны! Дисциплина будет железной, как в банке, который он когда-то возглавлял.

По лицу задремавшего Теллмана блуждала мечтательная улыбка.


Вдоль дороги тянулись зеленые рощи абрикосовых деревьев, над гниющими на жирной земле плодами жужжали мухи, пчелы. Изредка у дороги попадались киоски, в которых полусонные дети торговали горячими сосисками, гамбургерами и кока-колой. Однажды грузовичок проехал мимо ярко раскрашенной таверны. Несмотря на полуденное солнце, над входом горела неоновая реклама.

Эдна Бетесон окинула враждебным взглядом таверну и забитую «бьюиками» и «фордами» стоянку перед ней.

Горожане повыезжали на природу. У них уикэнд; видишь ли!

Пронзительно гудя, ее обогнал черный «крайслер».

Спидометр грузовичка показывал сорок пять миль в час. С какой скоростью гнал этот лихач?

Одно слово — горожане. Вечно они спешат, вечно им некогда. Если бы и она носилась так, очертя голову, то нипочем бы не обнаружила, что может заглядывать «вперед», не нашла бы свою золотую жилу — дыру во времени!

Джекки наслаждался поездкой.

Равномерно гудел мотор, крыло грузовика позвякивало, в стекло бокового окошка билась большая зеленая муха.

Мимо проносились абрикосовые деревья и автомобили. Справа черной громадой вздымалась Моунт Диабло, а над ее вершиной клубился белый туман.

Ремонтник телефонной компании разматывал с катушки кабель. Джекки помахал ему рукой. Чуть позже они проехали мимо замершей у обочины собаки. Она ждала, чтобы перейти дорогу. Ей Джекки скорчил рожу.

Внезапно грузовичок свернул на грунтовую дорогу и покатил к подножию Моунт Диабло. Автомобилей больше не попадалось, на смену садам пришли однообразные поля. Грузовичок обогнул старую, по виду заброшенную ферму.

Джекки удивился, с чего это бабушка направилась в такую глухомань? Здесь же никто не живет!

Возделанные поля кончились, в траве среди кустов прыгали непуганые кролики.

Прекрасное место дли пикника, но с кем здесь торговать?

Показались полуразрушенная пожарная вышка, проржавевшие цистерны.

Джекки ощутил смутное беспокойство. Он предполагал, что бабушка прямиком направится в Сан-Франциско, или в Окленд, или в какой-нибудь другой крупный город. Там бы он выпрыгнул из грузовичка, побродил по незнакомым улицам, увидел столько интересного…

Несмотря на жару, Джекки поежился и вдруг пожалел, что ввязался в эту авантюру.

Остался бы дома и играл бы сейчас с соседскими ребятами.

Дорога совсем испортилась и теперь петляла среди огромных гранитных валунов. Мотор уже не рокотал, а надрывно выл, и грузовичок тащился едва-едва.

Невдалеке пронзительно вскрикнула птица.

От резкого звука Джекки вздрогнул и стал соображать, как бы привлечь внимание бабушки. Сидеть в мягком кожаном кресле куда приятнее, чем на деревянном ящике, да и видно из кабины…

Додумать он не успел. Брезентовый верх грузовичка начал медленно исчезать, как бы растворяясь в воздухе. Ржавые борта посерели и вскоре вовсе потеряли цвет. Пол стал прозрачным, и под ногами Джекки увидел коричневую дорогу.

Он вскочил, схватился за ближайшую коробку, но ощутил лишь пустоту. Не найдя опоры, он повалился лицом вниз. Закричал:

— Помогите!

С удивлением понял, что его голос звучит в абсолютной тишине — рокот мотора и позвякивание крыла смолкли.

Он упал на дорогу, от удара откатился в сухую траву у обочины. Замер, вслушиваясь в безмолвие.

Через минуту-другую поднял голову. Он был совершенно один, грузовичок с бабушкой бесследно исчезли.

Джекки закрыл глаза, опустил голову на руки.

Вскоре рядом остановился оранжевый грузовичок муниципальной службы ремонта дорог, из кузова выпрыгнули двое мужчин почему-то в военной одежде цвета хаки.

— Что случилось, парень? Что с тобой?

Они подняли его, поставили на ноги. Их лица были серьезны, встревожены.

— Выпал… Из грузовика.

— Какого грузовика? Когда? Куда вы направлялись?

Джекки не ответил. Внезапно ему в голову пришло, что бабушка, в который раз, отправилась в субботнее путешествие одна и теперь он уже нипочем не узнает, где она бывает и кто ее покупатели.

Валуны, зеленые поля и кусты исчезли, вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась унылая равнина, лишь к югу громоздились каменные глыбы — Моунт Диабло.

Миссис Бетесон крепче сжала руль.

Все, как в первый день, когда она наткнулась на своих покупателей. Все, да не совсем: теперь они утоптали пепел, чтобы лысые шины ее грузовичка не пробуксовывали.

Эдна улыбнулась.

Еще бы, ведь им без нее не обойтись! Вот и сейчас: стоят у своего дурацкого космического корабля, ждут.

Ракету они, конечно, украли у военных, но пока платят хорошие деньги, на мелочи можно закрыть глаза.

Эдна проехала мимо скопища безобразных хижин, лачуг и навесов к ракете, заглушила мотор, дернула на себя ручной тормоз. К грузовичку подбежали люди, подобно маленьким детям, начали заглядывать под брезент, кто-то даже полез в кузов.

— Назад! — закричала Эдна.

Толпа вздрогнула, точно от удара бича, попятилась.

Эдне эти люди не нравились, от них воняло потом и страхом. Но ничего не поделаешь — бизнес есть бизнес.

Эдна вылезла из кабины, вплотную подошла к Кроули.

— Спешить некуда, — заявила она. — Сначала проверю, все ли на месте.

Как учил отец, она, набивая цену, тянула время. Да и куда спешить, если лекарств, пищи, одежды, что лежат в кузове ее машины, в этом мире нет?

Связь между мирами ее мало интересовала. Достаточно, что оба существуют и что она — единственный человек, способный перемещаться от одного к другому. С немалой для себя выгодой.

Поковырявшись для вида в кузове, Эдна махнула рукой, мол, действуйте. Встала так, чтобы видеть всех разом, раскрыла список на первой странице.

«Держи глаза открытыми», — говорил отец, и она всю жизнь следовала его наставлениям и ни разу не прогадала.


Поселенцы сноровисто разгружали товары. Тут же со списком в руках крутилась старуха. У грузовичка было тесновато, поэтому Фланнери и Патриция Шелби пока стояли в стороне.

— Как расплачусь, посоветую ей отправиться прямиком к ближайшему пруду и утопиться. — Фланнери достал из кармана деньги, скомкал их в кулаке.

— Ты уверен, что нам больше не придется иметь с ней дело?

— На все сто. От ящиков, ящичков, коробок корабль трещит по швам. Даже сегрдняшнюю добычу пристроить будет непросто. — Мимо пронесли коробку с продуктами. — Бекон, яйца, натуральный кофе, — прочитал вслух Фланнери. — То, что нам нужно. Устроим сегодня прощальный ужин.

— Заманчиво звучит. — Патриция чмокнула губами. — Давненько мы не пировали.

Тяжело ступая, к ним подошел Мастерсон.

— Давайте прибьем старую каргу и сварим в большом котле. Она хоть и суховата на вид, но, если хорошенько проварить, бульончик получится отменный.

— Лучше запечем ее в духовке, — предложил Фланнери. — В горчичном соусе.

— Как у вас языки поворачиваются говорить такое о живом человеке? — Патриция поморщилась. — Согласна, приятной особой ее не назовешь, но в конце концов она спасла нас.

— Спасла! — Мастерсон презрительно хмыкнул, — Да ей плевать на нас.

— Думаешь, она не понимает, что случилось с Землей, с нами?

— Она-то? У таких, как она, на уме только прибыль, бизнес.

— Но глаза-то у нее есть, — возразила Патриция. — Неужели она не видит пепел, руины…

— Похоже, старуха считает, что перед ней чужая страна, где можно с выгодой торговать, — заявил Фланнери. — Готов поклясться, она не задумывается над увиденным, не понимает, что еще год-полтора, и в ее маленьком благополучном мирке начнется война. Она так и умрет в неведении.

— Старуха слепа, как крот, — подтвердил Мастерсон. — Но талантище у нее, скажу я вам!..

— Господи, все бы отдала, лишь бы вернуться с ней в прошлое, — прошептала Патриция.

— Пробовали уже, и не раз, — напомнил Мастерсон. — А безмозглый Теллман пытался раз, наверное, двадцать. Помните, на прошлой неделе опять вернулся пешком, в пепле с головы до пят, злой, как собака? Говорит, грузовичок опять растворился в воздухе, исчез.

— Конечно, исчез, — подтвердил Фланнери. — Вернулся в Валнут-Крик 1965 года и исчез для нас.

Поселенцы сложили ящики, коробки, свертки прямо на пепел, выстроились цепочкой к люку космического корабля и передавали их из рук в руки.

В сопровождении профессора Кроули к Фланнери подошла миссис Бетесон.

— Вот список. Галочками я отметила то, что привезла сегодня. Остального в моем магазине не оказалось.

— Ясное дело, — холодно заметил Фланнери.

Еще бы, откуда в магазинчике заштатного городка возьмутся бинокулярный микроскоп, токарно-револьверный станок, замороженные антибиотики, новейшие книги по всем отраслям знаний?

— Что касается остальных товаров, — невозмутимо продолжала старуха, — на них я послала заявки. — Она поднесла листы к самым глазам, долго всматривалась в неровные строчки. — Вот, например, эти слитки. — Она ткнула костлявым пальцем в середину листа. — Запрос на них, как вы и просили, я направила в маленькую лабораторию какого-то там университета. Товар уже в пути, прибудет со дня на день. — Она оценивающе оглядела Кроули. — Но это вам обойдется недешево.

— Не имеет значения. — Фланнери протянул ей деньги. — Можете отозвать все заявки.

Она непонимающе уставилась на него.

— Сегодняшняя сделка — последняя, — объяснил Кроули.

— На рассвете мы улетаем, — Фланнери широко улыбнулся.

Напряжение последних месяцев оставило его. Торговле конец, бояться старухи больше нет необходимости.

— Но я же заказала эти вещи для вас. — Голос Эдны звучал на удивление спокойно. — За них мне придется выложить свои деньги.

— Не беда, не обнищаете, — пробурчал сквозь зубы Фланнери. — На нас вы заработали куда больше.

Кроули предостерегающе взглянул на него.

— Извините, что так получилось, — обратился он к старухе. — Но ждать мы не можем.

— Вы заказывали эти вещи! Вот же, вот! — Она потрясла списком перед лицом Кроули. — Вы их получите!

— Миссис Бетесон, — успокаивающе начала Патриция Шелби. — Поверьте, мы крайне признательны вам. Без вас мы бы никогда не достали всего необходимого для полета. Теперь мы улетаем. — Она положила руку на плечо старухи, но та в ярости отпрыгнула. — Видите черный пепел? — продолжала Патриция, потупив глаза. — Он радиоактивен. Если мы останемся, то скоро умрем.

Эдна стояла, задумчиво крутя в руках список на десяти листах. Гнев на ее лице сменился отчужденностью, почти безразличием: щеки утратили синюшный оттенок, лоб разгладился, только вот глаза под прищуренными веками — точно две льдинки.

— Что мне делать с вашим барахлом?

— Вот плата за ваши услуги. — Фланнери почти насильно сунул деньги старухе в руку. — Здесь более чем достаточно. А вещи… Как вернетесь, то, что помельче, спустите в унитаз, остальное — на помойку.

— Уймись! — рявкнул Кроули и повернулся к старухе. — Мой помощник груб, но, в принципе, я с ним согласен: торговля закончена, мы с вами в расчете. Теперь прощайте.

Бетесон повернулась и молча заковыляла к грузовику.

Мастерсон и Кроули обменялись беспокойными взглядами.

— Она от жадности совсем свихнулась, — заключил Мастерсон.

Увидев, что старуха забралась в кабину, Теллман подбежал к куче коробок, раскрыл верхнюю.

— Кофе! — заорал он во всю глотку. — Целых пятнадцать фунтов! Давайте откроем хотя бы банку. Сегодня ведь праздник?

— Делай, что хочешь, — не поворачивая головы, бросил Кроули.

Порычав минуты три, грузовичок развернулся, проехал сотню метров по черному пеплу и исчез.

— Кофе! — Теллман высоко подбросил яркую банку, поймал ее на лету. — Сегодня — настоящий праздник! Последняя ночь на Земле, последний ужин!


Под колесми грузовичка мягко шуршал асфальт, за стеклом проносились апельсиновые рощи, но миссис Бетесон было не до красот природы.

На складе ее магазинчика под мешками с зерном припрятан запертый ящик. В нем — почти двести пятьдесят тысяч долларов, доход от еженедельных поездок.

Ей, конечно, не истратить и десятой части этих денег, но есть же наследники — дети, внуки, им деньги пригодятся.

Дельце-то у нее. в самом деле, выгодное — ни тебе конкурентов, ни налогов! Торговала бы так да торговала, набила бы деньгами не один ящик, чтобы и детям внуков хватило, но проклятые оборванцы отказались иметь с ней дело.

Эдна заглянула «вперед».

Оборванцы говорили правду, на рассвете они, действительно, улетают на своей безобразной ракете.

Где теперь найдешь таких покупателей?

Эдна поджала тонкие губы.

Она сама во всем виновата, она позволила оборванцам улететь. Без ее товаров они были бы беспомощны!

Выходит, все, конец выгодным сделкам?

Будущее представлялось Эдне бусами: одно — событие бусинка влечет за собой другое, то — следующее и так до бесконечности. Войдя однажды в мир, где горстка уцелевших людей строила космический корабль, она материализовала всю предшествующую цепочку событий. Сделанного не вернешь, отправиться к началу постройки корабля или в более раннее время и начать торговлю заново не в ее силах.

Но не все потеряно! Будущее после ее последнего визита не определено, ответвлений во времени — великое множество. Выбирай подходящую развилку, сворачивай туда, и нужный мир станет реальностью!

Эдна на водительском кресле напряглась, перед ее внутренним взором, один за другим, поплыли миры возможного будущего.

Во всех них огромный космический корабль был построен, придирчиво проверен перед стартом.

Во многих из них на рассвете заревут ракетные двигатели, корабль на струе пламени взлетит, превратится в яркую звездочку и скроется из глаз.

В некоторых — небо озарит ослепительная вспышка, и на землю упадут исковерканные обломки. В живых не остается никого.

Все эти миры ей не подходят. Какой прок от безжизненного черного пепла без покупателей?

Есть миры, где ракета вовремя не взлетает. Проходят дни, изредка недели, колонисты обнаруживают течь в системе подачи топлива, дефект в резиновом уплотнении шлюза или что-нибудь в том же роде. Затем они чинят неисправность и улетают.

Эти миры тоже не подходят.

До дома рукой подать, а подходящего будущего еще не видно.

Но вот, вроде бы, то, что ее интересует.

Каждый элемент, каждая деталь корабля досконально осмотрены, неисправностей не обнаружено. Корабль стартует в точно назначенное время, благополучно поднимается на три мили. Неожиданно отказывает один из четырех главных двигателей. Корабль заваливается на бок, падает. Включается запасной, предназначенный для посадки на Венере двигатель. Корабль выправляется, плавно приближается к земле. На высоте двадцати футов глохнет и запасной двигатель. Корабль камнем падает на груды щебня и черного пепла, где некогда стоял цветущий городок Валнут-Крик.

Из-под дымящихся обломков вылезают люди, перевязывают раны и принимаются восстанавливать ракету.

Им вновь понадобятся продукты, инструменты, материалы… Без продавца им не обойтись!

Миссис Бетесон победно улыбнулась.

Вот он, нужный мир! Теперь все пойдет по-прежнему, достаточно в следующую субботу свернуть по тропинке времени сюда.


Кроули был завален барахлом. Во рту стоял солоноватый привкус крови. Он выплюнул обломки зуба, провел рукой по лицу, поднес ладонь к глазам. Кровь. Попытался встать. Левую ногу пронзила нестерпимая боль. Похоже, сломана в лодыжке.

Рядом кто-то зашевелился. Кроули повернул голову. Фланнери.

Едва слышно застонала погребенная под обломками женщина.

Справа поднялся человек. Сделал с полдюжины неуклюжих шагов. У Теллмана лицо было залито кровью, от лба до подбородка тянулась рваная рана, разбитые очки висели на одном ухе. Теллман склонился над Кроули, два-три раза беззвучно открыл рот, но вдруг ткнулся лицом в пепел и замер.

Кроули приподнялся на локтях. Рядом на корточках сидел Мастерсон и что-то, как заведенный, повторял.

— Жив я, жив, — выдавил Кроули.

— Мы упали. Ракета изуродована.

— Знаю.

— Ты думаешь, это… — Лицо Мастерсона задергалось.

— Нет, — пробормотал Кроули. — Исключено.

Мастерсон истерично захихикал. Оставляя светлую полосу, по его измазанной щеке прокатилась слеза, из носа на воротник закапала кровь.

— Это она. Я знаю, это она, ведьма. Она оставила нас здесь.

— Нет, — повторил Кроули. — Она тут ни при чем. Нам просто не повезло.

— Она вернется. — Голос Мастерсона дрожал. — Мы ее покупатели, и живыми она нас не выпустит. Все кончено.

— Нет. — Кроули сам не верил своим словам. — Мы еще улетим. Соберем ракету заново и улетим из этого проклятого Богом места!

1955

Перевод А.Жаворонков

По образу и подобию Янси (The Mold of Yancy)

Леон Зиплинг тяжело вздохнул и отодвинул от себя бумаги. Только он один из тысяч и тысяч сотрудников не выкладывался до конца. Все янсеры Каллисто работали изо всех сил — кроме него. Страх и краткие вспышки отчаяния заставили его позвонить Бэбсону.

— Алло, Бэбсон, — сказал Зиплинг хрипло, — я, кажется, завяз. Давайте прогоним весь гештальт до моего куска. Может, я попаду в ритм (тут Зиплинг через силу улыбнулся), в согласное гудение умов, так сказать.

Управляющий Бэбсон ненадолго задумался, потом с явной неохотой потянулся к переключателю.

— Зип, ты всех нас держишь. Твой ломтик должен быть интегрирован с дневной порцией к шести вечера, чтобы выйти на вещание по расписанию.

На экране во всю стену начала прокручиваться визуальная часть гештальта; Зиплинг уставился на него, избегая пронизывающего взгляда Бэбсона.

Как обычно, Джон Эдвард Янси появился перед экраном в трёхмерном изображении по пояс, повернувшись к зрителям вполоборота. Лет под шестьдесят, в выгоревшей рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые волосатые руки. Лицо и шея, судя по всему, тоже редко бывают в тени. Открытая улыбка, лёгкий прищур от бьющего в глаза солнца. За спиной Янси — дворик с гаражом, лужайкой и цветочной клумбой, и белая пластиковая задняя стена его домика. Улыбается Зиплингу, словно вспотевший от жары и усталости сосед, решивший немного отдохнуть от газонокосилки и поболтать с ним о погоде, политике, общих друзьях…

— Вот что случилось, — сказал голос Янси из громкоговорителей на столе Зиплинга, — прошлым утром с моим внуком Ральфом. Вы уж, наверно, все знаете, что Ральф вечно приходит в школу за полчаса до звонка… любит, значит, сесть за парту раньше всех.

— Невтерпёж ему, — присвистнул за соседним столом Джо Пайнз.

— Ну так вот, — голос Янси звучал уверенно, невозмутимо, дружелюбно. Увидел Ральф белку на дорожке и остановился посмотреть.

Выражение лица Янси было столь правдоподобным, что Зиплинг готов был поверить в то, что он рассказывал. Казалось, он видел перед собой и белку, и светловолосого Ральфа, самого младшего члена семьи Янси, всем известного отпрыска всем известного сына самого известного — и любимого — человека на планете.

— Белка, — пояснил Янси, — собирала орехи. Ей-богу, вчера, в разгар лета, в середине июня, эта крохотная белочка, — он свёл руки вместе, как бы показывая размер, — собирала орехи к зиме.

Выражение его лица переменилось: радостное изумление уступило место серьёзной задумчивости. Голубые глаза потемнели (отличная работа с цветом), огрубели и стали внушительнее черты лица (аккуратная подмена трёхмерной модели), Янси как бы стал старше, серьёзнее, ответственнее. Дворик на заднем плане сменился грандиозным пейзажем, Янси теперь стоял, неколебимо, в окружении гор, ветров и густых лесов.

— И я подумал, — произнёс Янси, и голос его приобрёл глубину и неторопливость, — вот эта белка, откуда она знает, что придёт зима? Она трудится, собирает орехи, готовится к холодам, которых никогда не видела.

Зиплинг напрягся и постарался вжиться в роль; Джо Пайнз ухмыльнулся и дурашливо заорал: «Готовсь!»

— У белки есть вера, — голос Янси звучал торжественно. — Она ни разу в своей жизни не видела зиму. Но она знает, что зима наступит.

Губы его дёрнулись, рука пошла вверх… Но изображение остановилось, замерло, ни слова, ни звука; проповедь неожиданно оборвалась на середине.

— Ну вот и всё, — защёлкал по кнопкам Бэбсон. — Помогло?

Зиплинг пошуршал бумагами на столе.

— Нет, на самом деле не помогло, — признал он. — Но я… я что-нибудь придумаю.

— Надеюсь! — Бэбсон нахмурился, его прищуренные глазки, казалось, ещё уменьшились в размерах. — Что с тобой? Дома что-то не так?

— Всё в порядке, — Зиплинга прошиб пот. — Спасибо, всё в порядке.

Полупрозрачный призрак Янси висел перед экраном, силясь произнести следующее слово. Продолжение гештальта существовало только в воображении Зиплинга; надо было продумать слова и жесты Янси, приладить их к общему творению — он не доделал свою работу, и гештальт подвис, замороженный.

— Слушай, Зиплинг, — участливо сказал Джо Пайнз, — хочешь, доделаю за тебя сегодняшний ломтик? Отключись от гештальта, а я врублюсь вместо тебя.

— Спасибо, — выдавил из себя Зиплинг, — но никто кроме меня этого не сделает. Центральный ломоть, самый важный.

— Тебе б отдохнуть, отвлечься… Работаешь день и ночь…

— Да уж, — согласился Зиплинг, — что-то мне паршиво.

Это было видно с первого взгляда. Но только Зиплинг знал истинную причину. И едва сдерживался, чтобы не заорать о ней во всю глотку.

* * *

Основной анализ политической обстановки на Каллисто проводился компьютерами в вычислительном центре Союза Девяти Планет в Вашингтоне, окончательные же оценки могли дать только люди. Вашингтонские компьютеры выявили, что политическая система Каллисто постепенно сдвигалась в сторону тоталитаризма, но не могли прояснить, что означал этот сдвиг.

— Это невозможно, — возразил Тавернер. — У Каллисто налаженные торговые связи со всеми, кроме Ганимедского синдиката, большой объём экспорта, непрерывный товарообмен с Девятипланом. Если б там началось что-нибудь подозрительное, мы бы уже знали.

— Каким образом? — спросил Келлман.

Тавернер обвёл помещение широким жестом, демонстрируя начальнику полиции распечатки, таблицы и графики, развешенные по стенам полицейского управления Девятиплана.

— Это стало бы заметно по сотням известных признаков. Террор, политические заключённые, концлагеря, волна публичных покаяний, отречений от прежних взглядов, государственных измен… Неизменные спутники диктатуры.

— Не путайте тоталитарное общество с диктатурой, — сухо возразил Келлман. — Тоталитарное государство проникает во все сферы жизни своих граждан, формирует их мнение по каждому вопросу, без исключения. Это может быть диктатура, парламент, президентская республика, совет жрецов… Форма правления особой роли не играет.

— Ладно, — сказал Тавернер, внезапно успокоившись. — Я полечу туда сам. Возьму с собой команду и посмотрю, чем они там занимаются.

— Сможете сойти за каллистян?

— А как они выглядят?

— Не уверен, — задумчиво признал Келлман, разглядывая распечатки. — Но как бы то ни было, они всё более походят друг на друга.

* * *

Коммерческий межпланетный лайнер доставил Питера Тавернера с женой и двумя детьми на Каллисто. Тавернер озабоченно вглядывался в силуэты местных представителей власти, ожидающих у выходного люка. Сразу после того, как спустили трап, группа чиновников поднялась им навстречу; все пассажиры проходили тщательную проверку.

Тавернер поднялся с сиденья и направился с семьёй к выходу.

— Не обращай на них внимания, — сказал он жене. — Документы у нас чистые.

Согласно тщательно изготовленным бумагам, Тавернер был брокером, специализирующимся на торговле рудами цветных металлов, прилетевшим на Каллисто в поисках связей с оптовыми фирмами. Здесь, в одном из узловых торговых пунктов Солнечной системы, непрерывный поток предпринимателей в погоне за прибылью изливался сквозь ворота космопорта туда и обратно, вывозя руду с экономически недоразвитых лун в обмен на горнодобывающее оборудование с внутренних планет.

Тавернер аккуратно перекинул пальто через согнутую руку. Крупного сложения, лет тридцати пяти, он был похож на удачливого бизнесмена: двубортный дорогой пиджак консервативного стиля, ботинки, вычищенные до блеска… Должно сработать. Прекрасная имитация межпланетного бизнес-класса.

— Цель прибытия? — спросил чиновник в зелёной униформе, занося карандаш. Тщательно проверили документы, сфотографировали, зарегистрировали, сверили энцефалограмму. Обычная процедура проверки.

— Руды цветных металлов, — начал было Тавернер, но второй чиновник неожиданно перебил его.

— Вы за сегодня уже третий полицейский. Какая муха вас там всех укусила, на Земле? — чиновник внимательно разглядывал Тавернера. — К нам теперь прилетает больше копов, чем священников.

— Я здесь неофициально, на отдыхе, — ответил Тавернер, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Лечиться от острого алкоголизма, только и всего.

— Ага, остальные тоже так говорили, — ухмыльнулся чиновник. — Ладно, в конце концов, одним земным копом больше, одним меньше — не всё ли равно?

Он открыл турникет и жестом пригласил Тавернера с семьёй проходить.

— Добро пожаловать на Каллисто. Гуляйте, развлекайтесь, всё для вас. Самая быстроразвивающаяся луна в Солнечной системе.

— Практически планета, — отозвался Тавернер с иронией.

— Будем и планетой, — чиновник пролистал бумаги. — Наши друзья из вашей небольшой конторы сообщают, что вы там развешиваете по стенам таблицы и графики, и всё про нас. Мы что, уже такие важные?

— Чисто академический интерес, — буркнул Тавернер.

Если чиновник говорил правду, то обнаружены все три группы. Местные власти, очевидно, были предупреждены о планах проникновения; от этой мысли у него холодок прошёл по спине. Однако его пропустили. Отчего они столь самоуверенны?

* * *

Оглядываясь в поисках такси, Тавернер внутренне готовился к своей работе. Ему предстояло собрать отдельных членов команды в единое, слаженно функционирующее целое.

Вечером, в баре «Стэй-Лит» на центральной улице города, Тавернер встретился с ещё двумя землянами. Склонившись над стаканами с виски, они делились наблюдениями.

— Я тут уже почти двенадцать часов, — заметил Экмунд, невозмутимо разглядывая ряды бутылок в тёмной глубине бара. Табачный дым слоился в воздухе, музыкальный автомат в углу неутомимо трудился, наполняя бар металлическими призвуками. — Бродил по городу, присматривался, что тут да как.

— Был в лентотеке, — сказал Дорсер. — Изучал официальную мифологию, сравнивал с реальностью Каллисто. Удалось поговорить с несколькими образованными людьми из местных — студенты, учёные, которые ведут там свои исследования.

Тавернер пригубил виски.

— Нашли что-нибудь заслуживающее внимания?

— Попробовал применить старый добрый тест, — сказал Экмунд с кривой ухмылкой. — Поболтался в бедном районе, заговорил с людьми на остановке, стал винить во всём власти: плохо ходят автобусы, непомерные налоги, грязь кругом. Меня поддержали не задумываясь. От всего сердца. Они не боятся властей.

— Правительство устроено по старому доброму принципу, прокомментировал Дорсер. — Квази-двухпартийная система, одна партия чуть консервативнее другой; разумеется, без существенных различий. Обе партии выдвигают кандидатов на открытых первичных выборах, голосовать за них могут все зарегистрированные избиратели.

Он нервно усмехнулся.

— Идеальная демократия. Прямо по учебнику. Словесный идеализм: свобода слова, свобода собраний, свобода совести. Ничего криминального.

Они немного помолчали.

— У них должны быть тюрьмы, — сказал Тавернер. — В любом обществе есть нарушители закона.

— Был я в одной, — Экмунд рыгнул. — Мелкое воровство, убийства, незаконный захват земельных участков — всё как обычно.

— Политические заключённые?

— Ни одного, — Экмунд повысил голос. — Можем кричать об этом на всю улицу — всем плевать. Власти это не заботит.

— После нашего отлёта они могут засадить несколько тысяч в кутузку, пробормотал Дорсер. — Всех, кто с нами общался.

— Да глупости всё это, — взорвался Экмунд. — С Каллисто можно улететь в любой момент. Полицейское государство должно держать свои границы закрытыми. А тут всё открыто: летай — не хочу, хоть сюда, хоть отсюда.

— Может, психоактивные средства в питьевой воде? — предположил Дорсер.

— Как тоталитарное государство может существовать без террора? — вопрос Экмунда был риторическим. — Могу поклясться — здесь нет тайной полиции, нет контроля за мыслями. Население не обнаруживает никакого страха перед властями.

Тавернер был настойчив:

— Но каким-то же образом они давят на людей!

— Уж точно не полицейскими методами. Не силой, и не зверствами, и не заключением в концлагеря.

— Если это полицейское государство, — Экмунд размышлял вслух, — то должно быть хоть какое-нибудь движение сопротивления, подполье, оппозиция, готовящая переворот. Но в этом обществе оппозиция может с лёгкостью публично возразить властям, купить время на радио и ТВ, купить место в любых СМИ. Как в таких условиях может существовать подпольное движение? Это просто глупо.

— Однако же, — сказал Тавернер, — эти люди живут в фактически однопартийном государстве, с чётко выраженной линией партии, с официальной идеологией. Статистика недвусмысленно обнаруживает признаки контролируемого тоталитарного общества. Они подопытные кролики, независимо от того, понимают они это или нет.

— Неужели никто из них этого не замечает?

Тавернер недоверчиво покачал головой.

— Должны бы. Здесь явно работает ещё какой-то механизм, которого мы не понимаем.

— Всё у нас перед глазами, и всё-таки мы чего-то не видим.

— Возможно, мы просто не знаем, что искать.

Тавернер взглянул на телеэкран над баром. Полуобнажённые формы певички сменило доброжелательное лицо шестидесятилетнего мужчины; его голубые глаза бесхитростно глядели на зрителей, каштановые волосы прикрывали чуть выступающие уши, на губах играла улыбка… улыбка прямо из детства.

— Друзья мои, — произнёс он, — мне приятно снова оказаться среди вас. Сегодня я хотел бы немного с вами поболтать.

— Реклама, — сказал Дорсер, повторяя автобармену свой заказ.

— Кто это? — заинтересовался Тавернер.

Экмунд пролистал свои заметки.

— Популярный здесь комментатор. Зовут его, кажется, Янси.

— Имеет какое-нибудь отношение к властям?

— Вроде бы нет. Эдакий доморощенный философ. Вот его биография, купил сегодня в газетном киоске.

Экмунд передал начальнику красочную брошюру.

— Совершенно обычный человек, насколько я понимаю. Воевал, начинал солдатом, в войне Марса с Юпитером отличился в боевых действиях и получил первый чин, потом дослужился до майора.

Он пожал плечами.

— Ходячий сборник афоризмов. Говорит на любую тему. Мудрые советы: как лечить запущенную простуду. Что не так в политике Земли по отношению к другим планетам.

Тавернер разглядывал буклет.

— Да, я кажется видел здесь его фотографии…

— Очень, очень популярная личность. Народ его любит. Человек от корней — говорит от лица их всех. Когда я покупал сигареты, то обратил внимание, что он предпочитает одну конкретную марку — теперь они очень популярны, практически вытеснили всех остальных производителей с рынка. С пивом то же самое. Могу спорить, что виски в этом стакане — любимый сорт Янси. И с теннисными мячами. Хотя он не играет в теннис, он играет в крокет. Каждые выходные он играет в крокет.

Экмунд покрутил в руках свежую порцию виски и закончил:

— Так что теперь все здесь играют в крокет.

— Как, чёрт побери, крокет может стать всепланетным видом спорта? осведомился Тавернер.

— Каллисто — не планета, — заметил Дорсер. — Спутник, лунишка мелкая.

— Янси считает, что мы должны думать о Каллисто, как о планете, сказал Экмунд.

— Как это?

— В возвышенном, духовном плане это планета. Янси предпочитает возвышенный взгляд на вещи. Господь наш, и честное правительство, и работа на благо общества. Прописные истины, облачённые в подобие глубокомыслия.

Тавернер нахмурил брови.

— Интересно, — сказал он тихо. — Я бы хотел встретиться и поговорить с ним.

— Зачем? Более нудную посредственность трудно себе представить!

— Возможно, — ответил Тавернер, — он меня интересует именно поэтому.

* * *

Бэбсон встретил Тавернера у дверей Дома Янси.

— Разумеется, мы можем организовать вам встречу с мистером Янси. Правда, он — очень занятой человек, и вам придётся подождать. Видите ли, все хотят видеть мистера Янси.

— И сколько мне придётся ждать?

По пути от холла до лифтов Бэбсон прикинул что-то в уме.

— Ну, скажем, четыре месяца.

— Четыре месяца?!

— Джон Янси — самый популярный человек из ныне живущих.

— Возможно, у вас на Каллисто он и популярен, однако раньше я ничего о нём не слышал, — Тавернер начал выходить из себя. — Если он такой умный, отчего его передачи не транслируют на весь Девятиплан?

Бэбсон перешёл на шёпот.

— Видите ли, я и сам не очень понимаю, что они все в нём находят. По-моему, он просто пустышка. Но людям нравится! Каллисто — провинциальное захолустье, и многие здесь любят, когда им объясняют всё просто и доходчиво. Я боюсь, что земляне сочтут его простаком.

— Вы проводили пробные трансляции для земной аудитории?

— Пока нет.

Бэбсон задумался и ещё раз добавил:

— Пока нет.

Лифт остановился, прервав размышления Тавернера о том, что он только что услышал. Тавернер с Бэбсоном вышли в роскошный, устеленный коврами, холл, ярко освещённый невидимыми светильниками. Бэбсон открыл дверь, и они оказались в большом оживлённом офисе.

Группа янсеров просматривала последний гештальт, сосредоточенно глядя на экран. Янси сидел в своём кабинете, за старомодным дубовым столом. На столе были разложены книги и бумаги; несомненно, он работал над какими-то философскими проблемами. Лицо его выражало глубокую задумчивость, рука у лба подчёркивала концентрацию мысли.

— Для воскресной утренней передачи, — пояснил Бэбсон.

Гештальт пришёл в движение и Янси заговорил.

— Друзья мои, — произнёс он своим глубоким, хорошо поставленным голосом; казалось, что он говорит один на один с каждым из своих слушателей. — Я сидел за своим столом — как вы сейчас сидите в своих квартирах…

Камера переключилась и на экране появилась открытая дверь кабинета Янси. В гостиной жена Янси, милая домохозяйка средних лет, что-то шила, сидя на удобном диване. На полу их внук Ральф собирал домик из конструктора. В углу спала собака.

Один из янсеров что-то быстро записал себе в блокнот. Тавернер посмотрел на него с удивлением.

— Конечно же, я был с ними, в гостиной. Я читал Ральфу смешные истории, он сидел у меня на коленях.

Изображение на мгновение потускнело и сменилось сценой, изображавшей Янси с внуком на коленях, потом кабинет и уставленные книгами полки вернулись обратно.

— Я бесконечно благодарен своей семье, — голос Янси звучал, как откровение. — В наше сложное время, когда каждому из нас приходится нелегко, именно семья помогает мне вынести всё это, именно к ней я обращаюсь за поддержкой и опорой.

Янсер-наблюдатель снова черкнул в блокноте.

— Здесь, в своём кабинете, в это прекрасное воскресное утро, я осознал, как нам повезло, что мы живы, что у нас есть эта прекрасная планета, эти города и дома, и всё, окружающее нас, всё, что дал нам Господь для радости нашей. Но нам следует быть осмотрительными. Мы не должны потерять всё это.

Лицо Янси переменилось; Тавернеру показалось, что изображение немного меняется. На экране был другой человек, добродушие его куда-то делось, он словно постарел и навис над слушателями. Строгий отец, наставляющий детей.

— Но, друзья мои, — произнёс Янси, — есть и такие, кто хотел бы ослабить нашу планету. Всё, что мы построили здесь для себя, для наших любимых, для наших детей, можно отнять в один миг. Мы должны научиться бдительности. Мы должны защитить свою свободу, свою собственность, свой образ жизни. Разобщённых, пререкающихся между собой, нас легко будет победить. Чтобы этого не произошло, друзья мои, мы должны сплотиться, мы должны работать вместе. Именно об этом я думал сегодня утром. Взаимодействие. Сотрудничество. Мы должны защищаться, и лучшая защита — в нашем единстве.

Повернувшись к окну, и указывая на что-то в саду, Янси продолжил:

— Вот…

Голос затих, изображение замерло, вспыхнул верхний свет. Янсеры принялись вполголоса обсуждать увиденное.

— Прекрасно, — сказал один из них. — Досюда неплохо. А что дальше?

— Опять проблемы с Зиплингом. Его ломтик не прошёл. Что с ним творится последнее время?

Бэбсон нахмурился и, извинившись, отошёл.

— Простите, технические проблемы, требующие моего внимания. Можете походить, посмотреть, если вам интересно, любые ленты из нашей лентотеки.

— Спасибо, — неуверенно пробормотал Тавернер. Всё это казалось абсолютно безобидным, даже тривиальным. Но что-то было не так. Что-то в самой основе вещей.

Тавернер начал поиски.

* * *

Джон Янси, казалось, выступал по любому поводу, известному человечеству. Любая хоть сколько нибудь существенная тема удостаивалась его внимания. Он высказывал своё мнение о современном искусстве, использовании чеснока в кулинарии, употреблении алкогольных напитков, вегетарианстве, социализме, войне, образовании, женских декольте, высоких налогах, атеизме, разводе, патриотизме… обо всём на свете.

Тавернер пробежался по объёмистому каталогу лент, заполнявших бесконечные шкафы вдоль стен. Миллиарды футов плёнки, многие и многие часы выступлений — может ли один человек составить мнение обо всём этом?

Он выбрал ленту наугад и обнаружил, что крохотный Янси рассказывает ему с портативного экрана о правилах поведения за столом.

— Прошлым вечером за ужином я обратил внимание на то, как мой внук Ральф режет свой бифштекс.

Янси слегка улыбнулся, на экране промелькнул шестилетний мальчик, угрюмо распиливающий что-то на тарелке, и снова исчез.

— И я подумал — Ральф пытается разрезать бифштекс, и у него это не очень-то выходит. Вот так и…

Тавернер выключил проигрыватель, вернул ленту в шкаф, и задумался. У Янси было чёткое, определённое мнение по любому поводу… но такое ли чёткое, такое ли определённое, как кажется с первого взгляда?

По некоторым поводам — да. Мелкие проблемы Янси разрешал чётко и ясно, черпая правила и сентенции из богатого фольклорного наследства человечества. А вот серьёзные философские и политические вопросы…

* * *

Тавернер выбрал одну из многих лент под рубрикой «война», и включил её, не перематывая, с середины.

— … Я против войны, — гневно воскликнул Янси, — и кому, как не мне, знать, что такое война!

На экране появились фрагменты батальных сцен: война Марса и Юпитера, в которой Янси отличился храбростью в бою, его забота о боевых товарищах, его ненависть к врагу, его патриотизм.

— Но нельзя забывать, — продолжал он убеждённо, — что планета должна быть сильной. Мы не должны смиренно капитулировать… слабость провоцирует нападение и затаённую агрессию. Своей слабостью мы способствуем войне. Мы должны собраться с духом и защитить наших близких, тех, кого мы любим. Всей душой и всем сердцем я против бесполезных войн, однако повторю, как и множество раз до этого — каждый из нас должен встать в ряды защитников и бороться за справедливое дело. Нельзя избегать ответственности. Война ужасна, но иногда мы должны…

Тавернер поставил ленту обратно в шкаф и попытался понять, что же только что сказал Янси. Что он хотел сказать о войне? Каково было его мнение? Его выступления на военную тему занимали сотни катушек; Янси был готов вечно разглагольствовать на животрепещущие темы: Война, Планета, Бог, Налоги. Но сказал ли он хоть что-нибудь существенное?

Тавернер почувствовал озноб. По отдельным, узким, и абсолютно тривиальным поводам Янси высказывал безусловные суждения: собаки лучше кошек, грейпфрут слишком кислый, если не добавить немного сахара, утром полезно вставать пораньше, слишком много выпивать плохо для здоровья. Однако действительно серьёзные темы вызывали к жизни лишь вакуум, заполненный пустыми раскатами высокопарных фраз. Те, кто соглашался со взглядами Янси на войну, налоги, Бога, планету — соглашались с абсолютным ничем. Соглашались, фактически, со всем, чем угодно.

По действительно важным вопросам у них не было абсолютно никакого мнения. Им только казалось, что оно у них есть.

В спешке, Тавернер пробежал ленты, посвящённые другим серьёзным темам. Все они оказались устроены одинаково: в одном предложении Янси подтверждал нечто, в следующем — опровергал, достигая в итоге полного исчезновения мысли, искусного отрицания. У слушателя, однако, создавалось впечатление, что он только что приобщился к богатой и разнообразной интеллектуальной трапезе.

Это было поразительно. Это было сделано поразительно профессионально. Джон Эдвард Янси был самым безобидным и бессодержательным человеческим существом на свете. Таких просто не бывает.

Тавернер вышел из лентотеки в холодном поту, и прошёлся по окружающим офисам. Повсюду за столами и монтажными экранами работали янсеры, у всех такие же добродушные, безобидные, почти скучающие лица, та же дружелюбность и банальность во взгляде, что и у самого Янси.

Безобидные — и дьявольские в этой своей безобидности. И он ничего не мог с этим поделать. Что может сделать полиция Девятиплана, если люди хотят слушать Джона Эдварда Янси, если люди хотят строить свою жизнь по его примеру? Что здесь преступного?

Неудивительно, что Бэбсону было наплевать на полицейское расследование. Неудивительно, что власти с лёгкостью их впустили. На Каллисто не было политических тюрем или концентрационных лагерей. Им нечего здесь делать.

Камеры пыток и лагеря смерти нужны тоталитарному государству, если методы убеждения оказываются не слишком убедительными. Полицейское государство, машина террора, вышло на сцену, когда тоталитарный аппарат убеждения перестал справляться со своими задачами. Ранние тоталитарные общества не были абсолютными; власть не могла проникнуть во все без исключения области жизни. Но средства массовой коммуникации с тех пор прошли большой путь развития.

Первое действительно абсолютное тоталитарное государство создавало себя прямо у него на глазах, притворяясь безобидным и банальным. Последняя стадия — кошмарная, но совершенно логичная — наступит, когда всех новорождённых мальчиков родители радостно и добровольно назовут Джонами Эдвардами.

Почему бы и нет? Они и так уже живут, думают и действуют в точности, как Джон Эдвард Янси. У женщин — свой предмет для подражания, миссис Маргарет Эллен Янси — полный набор мнений по любому поводу, кухня, предпочтения в одежде, рецепты, полезные советы… А дети и подростки могут подражать младшему поколению семейства Янси; ничто не ускользнуло от внимания властей.

— Ну, как тут у нас? — Бэбсон подошёл, и, коротко хохотнув, попытался положить руку на плечо Тавернеру.

— Прекрасно, — выдавил из себя Тавернер, уворачиваясь.

— Нравится наша конторка? — В голосе Бэбсона звучала неприкрытая гордость. — Мы хорошо делаем своё дело. Только превосходная продукция!

Трясясь от гнева и беспомощности, Тавернер выскочил из офиса и помчался к лифтам. Лифт всё не шёл, и он в ярости бросился к лестнице. Только бы выбраться из Дома Янси; он не мог здесь больше находиться.

Человек вышел из-за колонны в холле, лицо его было бледно и взвинченно.

— Постойте… Могу я поговорить с вами?

Тавернер почти прошёл мимо него.

— Что вам?

— Вы с Земли, из полиции Девятиплана? Я… — его кадык заходил вверх-вниз, — я работаю здесь. Меня зовут Зиплинг, Леон Зиплинг. Я должен что-нибудь с этим сделать. Я больше не могу.

— С этим ничего нельзя сделать, — сказал Тавернер. — Если они хотят быть похожими на Янси…

— Никакого Янси нет, — перебил его Зиплинг. — Мы придумали его… мы его создали.

Тавернер остановился, как вкопанный.

— Придумали?..

— Я решился, — голос Зиплинга дрожал от возбуждения. — Я знаю, что и как надо сделать. Во всех деталях.

Он поймал Тавернера за рукав.

— Вы должны мне помочь. Я могу остановить это безумие… но мне нужна ваша помощь.

* * *

Они пили кофе в прекрасно обставленной гостиной Леона Зиплинга, и смотрели на детей, играющих на полу. Жена Зиплинга и Рут Тавернер вытирали тарелки на кухне.

— Янси представляет из себя результат синтеза, составную личность, так сказать, — начал объяснять Зиплинг. — На самом деле, такого человека не существует. За основу мы взяли базовые психотипы социологической статистики Каллисто и несколько достаточно типичных реальных личностей, так что Янси достаточно реалистичен. Однако мы убрали из него те черты, которые нас не устраивали, и усилили несколько других.

— Янси вполне мог бы существовать, — задумчиво добавил он. — Множество людей похожи на Янси… в этом-то и проблема.

— Вы сознательно работали над переделкой людей по образу и подобию Янси? — спросил Тавернер.

— Честно говоря, я не знаю, с чего всё началось там, наверху. Я работал копирайтером в компании, производившей полоскания для рта. Меня наняли местные власти, и кратко обрисовали, чего от меня ждут. Догадываться о целях проекта мне пришлось самому.

— «Местные власти» — это Управляющий Совет Каллисто?

Зиплинг рассмеялся.

— Местные власти — это синдикаты, которые здесь хозяйничают. Они владеют этой луной до последнего винтика. Впрочем, мы должны называть Каллисто планетой.

Он скривил губы в усмешке.

— Похоже, власти готовят что-то крупное. Они хотят подмять под себя Ганимед — единственного серьёзного конкурента. После этого Каллисто сможет диктовать свою волю Девятиплану.

— Но они не смогут захватить контроль над Ганимедом без открытого объявления войны! — возразил Тавернер. — За компаниями Ганимеда стоит его население…

И тут до него дошло.

— Они ведь развяжут войну, — сказал он тихо. — Для них война стоит того.

— Вот именно. А для того, чтобы начать войну, им надо заручиться поддержкой населения. Ведь если задуматься, местные не получат от войны ничего хорошего. Война сметёт с лица Каллисто мелких торговцев и добытчиков, власть ещё больше сосредоточится в руках крупных тузов. Чтобы получить поддержку восмидесяти миллионов человек, их нужно низвести до состояния овец, которых ничего не интересует. Собственно, это сейчас и происходит когда программа Янси будет завершена, каллистяне будут соглашаться с любыми доводами. Он думает за них. Он заботится об их причёсках, говорит им, в какие игры играть, рассказывает анекдоты, которые потом повторяют по всей планете. Его жена готовит обед для всей Каллисто. Миллионы и миллионы копий Янси делают то же, что и он, верят в то же, что и он. Мы обрабатываем местную публику уже одиннадцать лет, и самое важное тут — ни на секунду не прерывающееся однообразие Янси. Растёт целое поколение, считающее, что только он может дать ответ на любой возникший вопрос.

— Чертовски большой, должно быть, проект — создать Янси.

— Тысячи людей заняты только написанием материалов. Вы видели первый этап, который транслируется на всю поверхность Каллисто. Потом — ленты, фильмы, книги, журналы, постеры, брошюры, радио- и видео-постановки, заметки в газетах, комиксы для детей, слухи и сплетни, тщательно продуманная реклама… Непрерывный поток Янси в массы.

Зиплинг взял со столика журнал и показал Тавернеру заглавную статью.

— «Что у Джона Янси с сердцем?» Поднимает вопрос о том, как бы мы жили без Янси. На следующей неделе — статья о желудке Янси… Мы знаем миллионы подходов, мы пролезем в любую дырочку. Нас называют янсерами. Янси, как новый вид искусства! — ядовито закончил он.

— А что ваши коллеги думают о Янси?

— Надутый индюк, пустышка.

— И что, никого из ваших не убеждают его речи?

— Даже Бэбсон только посмеивается, Бэбсон — на самом верху пирамиды. Выше него только те, кто заказывает шоу и платит деньги. Не дай бог, не дай бог, если мы вдруг начнём верить в Янси… если мы вдруг решим, что эта пустота имеет смысл… Я не вынесу этого.

— Но почему? — спросил Тавернер с интересом. Скрытый микрофон передавал весь разговор в штаб-квартиру в Вашингтоне. — Почему вы решили порвать со всем этим?

Зиплинг подозвал своего сына:

— Майк, оторвись на минутку от игры, подойди сюда.

Тавернеру он объяснил:

— Майку девять лет. Он видит и слышит Янси с самого рождения.

Майк нехотя подошёл.

— Что, папа?

— Какие отметки ты получаешь в школе?

Мальчик гордо выпятил грудь; он был маленькой копией Зиплинга-старшего.

— Пятёрки и немножко четвёрок!

— Он весьма умён и сообразителен, — сказал Зиплинг Тавернеру. Прекрасно считает, отлично усваивает географию, историю…

Он снова обратился к Майку:

— Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы наш гость послушал, как ты на них ответишь. Понял?

— Хорошо, пап.

Зиплинг мрачно задал первый вопрос:

— Мне хочется услышать, что ты думаешь о войне. Вам рассказывали о войне в школе, вы проходили основные войны в нашей истории, так ведь?

— Да, мы проходили про Американскую Революцию, и про Первую Глобальную Войну, и про Вторую Глобальную Войну, потом про Первую Ядерную… и ещё про Войну между колониями Марса и Юпитера.

— Мы распространяем уроки Янси в школах в рамках программы государственных субсидий, — пояснил Зиплинг. — Янси рассказывает школьникам об истории, раскрывает смысл исторических событий. Янси объясняет им естественные науки. Янси рассказывает об основах этикета, и об астрономии, и о миллионах прочих вещей. Но я никогда не думал, что мой собственный сын…

Голос его предательски задрожал.

— Итак, ты знаешь, что такое война. Расскажи мне теперь, что ты думаешь о войне.

— Война — это плохо, — бодро ответил Майк. — Война — это самая ужасная вещь на свете. Войны чуть не уничтожили человечество.

Пристально глядя на сына, Зиплинг спросил:

— Кто-нибудь сказал тебе, чтобы ты так отвечал? Заставлял тебя это сказать?

Мальчик неуверенно проговорил:

— Нет, папа.

— Ты действительно в это веришь?

— Да, папа. Ведь это правда? Война — это очень плохо?

— Война — это плохо, — Зиплинг кивнул. — А что ты можешь сказать о справедливой войне?

Майк не медлил с ответом ни секунды.

— Конечно же, мы должны вести справедливые войны.

— Почему?

— Ну, мы же должны защищать свой образ жизни!

— Почему?

— Потому что мы не можем позволить им просто раздавить себя. Это только раздразнило бы агрессора, и власть захватили бы те, кто обладает грубой силой. Мы не можем этого допустить. Нам нужен мир, управляемый законом.

Зиплинг устало прокомментировал:

— Я написал эти бессмысленные, противоречивые слова восемь лет назад…

Он внутренне собрался, и продолжил:

— Итак, война — это плохо, но мы должны вести справедливые войны. Представь себе, что наша планета, Каллисто, вступает в войну… с кем бы… ну, скажем, с Ганимедом.

Зиплинг не мог скрыть иронии в голосе.

— Просто наугад, пальцем в небо. Итак, мы воюем с Ганимедом — это справедливая война? Или просто война? Хорошо это или плохо?

На этот раз мальчик задумался, насупившись, размышляя о чём-то.

— Каков же твой ответ? — холодно спросил Зиплинг.

— Ну, это… Я не знаю… Но ведь когда война начнётся, кто-нибудь нам это скажет? То есть, справедливая она или нет.

— Конечно, — Зиплинг чуть не подавился. — Кто-нибудь непременно скажет. Возможно даже, сам мистер Янси.

— Правда, пап, мистер Янси нам всё объяснит, — с облегчением выдал Майк. — Я могу ещё поиграть?

Наблюдая за отошедшим в угол Майком, Зиплинг повернулся к Тавернеру.

— Знаете, во что они играют? Это Гиппо-Гоппо, любимая игра внука сами-знаете-кого. Угадайте с трёх раз, кто её придумал.

Тавернер помолчал.

— И что вы предлагаете? Вы сказали, что с этим что-то можно сделать.

— Я знаю проект в деталях, — на лице Зиплинга промелькнуло хитрое выражение, потом оно снова похолодело. — Я знаю, как в его работу можно вмешаться. Но для этого кто-нибудь должен держать власти под прицелом. За девять лет я нашёл ключ к личности Янси, ключ к новому типу людей, которых мы здесь выращиваем. Он очень прост. Именно он делает личность достаточно податливой для манипуляции.

— И в чём же он? — спросил Тавернер терпеливо. Он надеялся, что в Вашингтоне всё слышат ясно и отчётливо.

— Всё, во что Янси верит — пресно, вяло, безжизненно. Его идеология на девяносто процентов состоит из воды. Мы приблизились, насколько это возможно, к полному отсутствию убеждений… вы обратили на это внимание. Там, где это было возможно, мы уравновесили или устранили личное отношение, сделав его максимально аполитичным. У него нет своей точки зрения.

— Конечно, — согласился Тавернер, — зато кажется, что она у него есть.

— Разумеется, мы должны контролировать все личностные аспекты; мы хотим получить полноценную личность. Поэтому по каждому конкретному вопросу Янси должен иметь своё конкретное мнение. Основным правилом было то, что Янси всегда выбирает самую простую для восприятия альтернативу, избегая сложностей; взгляд на вещи, который лишь скользит по поверхности, избегая глубоких размышлений.

— Старый добрый убаюкивающий взгляд на жизнь, — подхватил Тавернер, начиная понимать. — Но если вдруг у него появится настоящая точка зрения, которая потребует серьёзных усилий, для того, чтобы её понять…

— Янси играет в крокет, поэтому все вокруг носятся с крокетными молотками, — глаза Зиплинга, казалось, вспыхнули, — Однако предположим на секундочку, что Янси предпочитает играть в кригшпиль…

— Во что?

— Шахматы на двух досках. У каждого игрока — своя доска с полным набором своих фигур. Ни один из них не видит доску другого. Судья видит обе доски, и объявляет игроку, когда тот берёт фигуру, теряет фигуру, пытается ходить на занятое поле или сделать запрещённый правилами ход, а также даёт или получает шах.

— Понятно, — сказал Тавернер, — каждый из игроков пытается восстановить для себя положение фигур на доске противника, фактически играя вслепую. Боже, это должно быть требует напряжения всех умственных сил!

— В Пруссии таким образом обучали офицеров военной стратегии. Это больше чем игра — это всепоглощающая борьба умов. Представьте себе, как Янси вечерком сидит дома с женой и внуком, и играет интересную, живую шестичасовую партию в кригшпиль. Представьте, что его любимые книги — не вестерны, а греческие трагедии, что он слушает баховские фуги, а не «Кентукки — дом родной»!..

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Тавернер, пытаясь не выдать своё возбуждение. — Я думаю, мы можем вам помочь.

* * *

— Но это… незаконно! — воскликнул Бэбсон.

— Абсолютно незаконно, — подтвердил Тавернер. — Именно поэтому мы и здесь.

Он разослал бойцов секретной службы Девятиплана по офисам Дома Янси, не обращая внимания на ошеломлённых сотрудников, неподвижно сидевших за столами, и осведомился через ларингофон:

— Как там у нас всё прошло с шишками?

— Неплохо, — голос Келлмана звучал тихо, как будто бы приглушённый расстоянием от Земли до Каллисто. — Кое-кто успел сбежать и спрятаться в своих усадьбах, но основная часть даже предположить не могла, что мы будем действовать.

— Вы не можете этого сделать! — лицо Бэбсона казалось куском непропечённого теста. — Что мы такого сделали? Закон…

— Мы можем прекратить вашу деятельность, — прервал его Тавернер, — на чисто коммерческих основаниях. Вы использовали имя Янси для рекламы различных товаров. Такого человека не существует. Я расцениваю это, как нарушение установлений об этике рекламной деятельности.

Бэбсон захлопнул рот со стуком.

— Не… существует?.. Но все вокруг знают Джона Янси! Он… — Бэбсон замешкался, — он повсюду!

Внезапно в его пухлой руке появился маленький пистолетик. Он нелепо взмахнул им, но Дорсет неуловимым движением выбил его из руки и пистолет отлетел в угол. Бэбсон зашёлся в истерике.

— Веди себя как мужчина, — сказал Дорсет, застёгивая наручники, но тщетно: Бэбсон слишком ушёл в собственный мир.

Тавернер удовлетворённо направился во внутренние офисы, мимо кучек ошарашенных янсеров, шёпотом обсуждающих происходящее, и обслуживающего персонала. Он кивнул сидящему за столом Зиплингу и глянул на экран. Первый модифицированный гештальт как раз проходил через сканер.

— Итак, — спросил Тавернер, когда гештальт закончился, — как оно, на ваш взгляд?

— Мне кажется, пойдёт, — Зиплинг заметно нервничал. — Надеюсь, мы не слишком резко меняем картинку… в конце концов мы потратили одиннадцать лет, чтобы построить всё это. Разрушать придётся так же постепенно.

— Стоит появиться первой трещине, как всё зашатается, — Тавернер направился к двери. — Дальше справитесь сами?

Зиплинг глянул на остальных янсеров, которые не очень уютно себя чувствовали под неусыпным наблюдением Экмунда.

— Да, думаю, справлюсь. А вы куда?

— Хочу посмотреть, как это будет выглядеть на экране. Как это воспримут люди с улицы.

В дверях Тавернер задержался.

— Делать гештальт в одиночку — работа немалая. Особой помощи вам пока не предвидится…

Зиплинг обвёл рукой комнату; его коллеги уже начали втягиваться обратно в процесс.

— Они продолжат работу. Пока им будут платить зарплату, разумеется.

Тавернер прошёл через холл к лифтам и спустился на улицу.

На углу люди уже собирались у большого экрана, ожидая послеобеденного выступления Джона Эдварда Янси.

Гештальт начался как обычно. Зиплинг, несомненно, был способен сделать прекрасный ломтик гештальта — было бы желание. На этот раз он создал практически весь пирог.

Закатав рукава, в грязных рабочих штанах, Янси склонился над клумбой в своём садике — садовый совок в руке, соломенная шляпа надвинута на глаза улыбаясь тёплому сиянию солнца. Он был настолько реален, что Тавернер никогда бы не поверил, что на самом деле такого человека не существует на самом деле — если бы не видел, как подразделения янсеров под руководством Зиплинга тщательно и умело создавали его образ с нуля.

— День добрый, — проговорил Янси, вытирая пот с раскрасневшегося лица, и поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. — Ну и денёк сегодня, жарче не придумаешь.

Он показал рукой в направлении кучки примул.

— Высаживал их в почву. Неплохая работёнка.

Пока всё шло хорошо. Толпа бесстрастно внимала ему, поглощая их идеологическую подпитку без особого сопротивления. По всей Каллисто, в каждом доме, школьном классе, офисе, на каждом оживлённом углу люди смотрели один и тот же гештальт. Потом будут ещё повторы.

— Да уж, — повторил Янси, — жарища. Слишком жарко для примул — они любят тень.

Камера, чуть отъехав, продемонстрировала, что Янси заботливо высадил примулы в тени гаража.

— А вот мои георгины, — продолжил он своим мягким, добродушным голосом, каким разговаривают с соседом, — любят побольше солнышка.

Вторая камера показала георгины на солнечном участке, в полном цвету.

Янси плюхнулся в полосатый шезлонг, снял шляпу и вытер лоб платком.

— И если бы кто спросил меня, — сказал он, — что же лучше — солнце или тень, я бы ответил ему: смотря кто ты — примула или георгин.

Он улыбнулся в камеру своей знаменитой улыбкой, совсем по-детски.

— Я-то, наверное, примула. Хочется уже отдохнуть в тенёчке.

Зрители впитывали в себя каждое слово. Это только начало, подумал Тавернер, но сейчас Янси начнёт развивать тему. Его улыбка потускнела и совсем пропала с лица, на смену ей пришёл серьёзный, чуть нахмуренный взгляд, означавший, что сейчас будет высказана глубокая мысль.

— И это, знаете ли, наводит меня на разные мысли, — сказал Янси медленно и задумчиво; рука его потянулась к стакану джина с тоником стакану, в котором ещё несколько часов назад было бы пиво. И рядом со стаканом на столике лежали не «Ежемесячные охотничьи байки», а «Журнал прикладной психологии». Смена реквизита западёт в подсознание зрителей, всё их внимание сейчас приковано к тому, что говорит Янси.

— Я знаю, — говорил Янси, — что кое-кто может сказать, дескать, солнце — это хорошо, а тень — это плохо. Глупости! Солнце подходит для роз и георгинов, но мои фуксии не перенесут жары.

Знаменитые призовые фуксии Янси на мгновение появились на экране.

— Возможно, вы знаете таких людей. Они не понимают одной простой вещи, — Янси, по своему обычаю, запустил руку в копилку фольклора. — Что землянину здорово, то марсианину — смерть. Я вот люблю на завтрак хорошо прожаренную яишенку из пары яиц, чашку сливового компота и слабо зажаренный тост. Маргарет предпочитает хрустящие кукурузные хлопья с молоком. А Ральфу не по вкусу ни то, ни другое, он обожает оладьи. А Фред из соседнего дома, того, что с большой лужайкой, обожает пирог с почками и бутылочку пивка.

Тавернер вздрогнул. Придётся нащупывать дальнейший путь по миллиметру, как в темноте. Но зрители смотрели не отрываясь, ловя каждое слово. Первые тоненькие ростки радикальной идеи: у каждого есть своя собственная система ценностей, свой собственный стиль жизни. У каждого человека есть свои убеждения, свои радости, свой собственный круг вещей, которые он принимает или не принимает.

Конечно, Зиплинг прав, всё это потребует времени. Огромную лентотеку надо будет постепенно заменить, разрушив накопившиеся предписания по всем областям жизни. Начавшись с невинных примул, привьётся новый способ мышления, и когда девятилетний мальчик захочет узнать, справедлива или несправедлива война, он спросит прежде всего собственный разум. Готовых ответов от Янси больше не будет; Зиплинг уже готовит гештальт на эту тему, гештальт, который показывает, что любую войну одни считали справедливой, другие — захватнической.

Тавернер хотел бы сейчас посмотреть этот гештальт, но подготовка его, несомненно, займёт много времени. Это будёт позже, а сейчас Янси мало-помалу меняет свои пристрастия в искусстве. На днях все узнают, что его больше не восхищают пасторальные сценки с трубадурами и пастушками.

Что отныне любимый художник Янси — великий голландец пятнадцатого века, непревзойдённый мастер смерти и дьявольского ужаса — Иероним Босх.

1955

Перевод hotgiraffe

Особое мнение (The Minority Report)

1

Я лысею… — вдруг подумалось Андертону. — Лысею, толстею и старею». Эта мысль пришла ему в голову сразу, как только он взглянул на молодого человека, входящего в его кабинет. Но вслух комиссар, конечно, ничего подобного не сказал. Просто отодвинул кресло, решительно поднялся и вышел из-за стола с дежурной улыбкой, протягивая руку.

— Уитвер? — как можно более приветливо осведомился он, энергично пожимая руку молодому блондину и улыбаясь еще шире с напускным дружелюбием.

— Так точно! — откликнулся тот с ответной улыбкой. — Но для вас, комиссар, я попросту Эд. То есть если мы оба не в восторге от пустых формальностей, как я надеюсь?

Выражение юного самоуверенного лица не оставляло сомнений, что вопрос уже исчерпан раз и навсегда: отныне здесь пребудут только Джон и Эд, добрые друзья и коллеги с самого начала. Андертон поспешил сменить тему, игнорируя чрезмерно дружелюбную увертюру.

— Как добрались, без хлопот? Некоторые слишком долго нас ищут.

«Боже праведный, а ведь он наверняка что-то задумал…» — пронеслось у комиссара в голове. Страх прикоснулся к его сердцу холодными пальцами, и Андертон тут же начал обильно потеть. Уитвер непринужденно сунул руки в карманы и с любопытством прошелся по кабинету, разглядывая всю обстановку так, словно примерял ее на себя. Не мог, что ли, переждать хотя бы пару деньков ради простого приличия?!

— Без проблем, — с беспечной рассеянностью ответил Уитвер. Он остановился перед стеллажами, забитыми массивными папками, и жадно впился глазами в досье. — Кстати, я пришел к вам не с пустыми руками, комиссар… У меня есть собственные соображения насчет того, как работает концепция допреступности.

Руки Андертона немного дрожали, когда он принялся раскуривать трубку.

— Да? И как же, любопытно узнать?

— В принципе, неплохо, — сказал Уитвер. — То есть даже очень хорошо.

Андертон пробуравил его пристальным взглядом, но юноша выдержал этот взгляд достойно.

— Это ваше личное мнение, надо понимать?

— Не только, — сказал Уитвер. — Сенаторы весьма довольны вашей работой, я бы даже сказал, полны энтузиазма… То есть насколько это вообще возможно для стариков, — подумав, добавил он.

Внутренне Андертон передернулся, но сохранил внешнее спокойствие, хотя далось ему это нелегко. Интересно, что этот Уитвер думает на самом деле? Какие потаенные мысли копошатся в его аккуратно подстриженной ежиком голове? Глаза у него ясные, пронзительно голубые, в них светится ум, что ничего хорошего не сулит. Уитвер отнюдь не дурак и, вполне понятно, преисполнен амбиций.

— Насколько я понял, — начал Андертон осторожно, — вы мой ассистент, пока я не выйду в отставку. А после вы замените меня на посту комиссара.

— Я тоже так понял, — ответил Уитвер, не задумываясь. — Это может случиться в нынешнем году или в следующем, а может, и через десять лет.

Трубка едва не выпала из непослушных пальцев комиссара.

— Я пока еще не собираюсь на пенсию, — сухо вымолвил он. — Допреступность — это мое собственное детище, и я буду заниматься своим делом столько, сколько захочу. Все зависит исключительно от моего желания.

Уитвер спокойно кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме полной безмятежности.

— Само собой разумеется, комиссар.

Андертон, слегка расслабившись, изобразил свою дежурную улыбку:

— Лучше сразу расставить все точки над «i», не так ли?

— Да, и с глазу на глаз, — согласился Уитвер. — Вы — мой начальник, ваше слово — закон! Вот мой единственный ответ. Но не могли бы вы, — сказал он с видимой искренностью, — лично ввести меня в курс здешних дел? Мне бы хотелось освоиться как можно скорее.

Когда они вышли в освещенный желтым светом коридор со множеством дверей, Андертон сказал Уитверу:

— Полагаю, с теорией допреступности вы уже знакомы. Стоит ли говорить о ней сейчас?

— Я знаю лишь то, что известно всему свету, — ответил его новоиспеченный ассистент. — Используя мутантов-ясновидцев, вы просто и эффективно покончили с традиционной пенитенциарной системой, когда преступника подвергали наказанию после его криминального деяния, а не до такового. Однако наказание post factum, как свидетельствует многовековая практика, никогда не являлось надежным средством профилактики преступлений. И уж тем более не воскрешало убитых и не утешало их родственников и друзей.

Они вошли в лифт. Андертон нажал кнопку самого нижнего этажа и начал свою вводную лекцию, пока они ехали:

— Да, тут вы совершенно правы. Но вам следовало отметить также и основной недостаток нашей новой системы. Как оценить тот факт, что мы привлекаем к ответственности человека, который ничего еще реально не совершил?

— Но непременно совершит! — с горячей убежденностью возразил Уитвер.

— К счастью, это не так. Теперь мы находим преступников раньше, чем они успеют нарушить закон. Само понятие преступления, таким образом, перемещается в область метафизики. Мы заявляем, что они виновны, они всегда твердят, что невиновны… И в некотором смысле на них действительно нет вины.

Лифт остановился и выпустил пассажиров в совершенно такой же коридор, залитый желтым светом.

— В нашем обществе больше нет серьезных преступлений, — сообщил Уитверу Андертон. — Но зато теперь у нас есть лагерь передержки, забитый потенциальными преступниками.

Двери открылись и закрылись. Они вступили в святая святых владений аналитического отдела, занимающего в здании участка целое крыло. В помещении, представшем перед их глазами, возвышались впечатляющие горы оборудования: это были приемники данных, анализаторы, компараторы и прочие компьютерные механизмы, которые сохраняли, изучали и обрабатывали поступающую информацию. И где-то там, посреди всей этой машинерии, сидели три провидца, почти невидимые в клубках обвивающих их проводов.

— Вот они, — сухо произнес Андертон. — Как вам это понравится?

В мрачной полутьме сидели три бормочущих, пускающих слюни идиота. Любое невнятное слово, слетающее с их мокрых губ, каждое невнятное словосочетание, даже случайный слог или бессмысленный звук — все это скрупулезно записывалось, анализировалось, подвергалось сравнению, разбиралось на отдельные морфемы, фонемы, дистинктивные признаки и снова собиралось воедино в форме визуальных символов, которые записывались на информационные карты, автоматически распределяемые по разным маркированным лоткам на основе различных ключевых слов и выражений.

Эти слюнявые идиоты бормотали изо дня в день, из года в год, прикованные металлическими скобами к специальным креслам с высокой спинкой, подсоединенные металлическими клеммами к разноцветным перепутанным проводам. Все их физиологические нужды удовлетворялись автоматами, а других у них попросту не было. Они бормотали или дремали, они не жили, а вели растительное существование, их разум был пуст и потерян, постоянно блуждая в тенях.

Но были это тени не сегодняшнего дня… Трое бормочущих уродцев с огромными головами и атрофированными телами интуитивно созерцали Будущее, и вся техника аналитического отдела была нацелена на то, чтобы расшифровать их невнятные предсказания. Пока умственно отсталые провидцы сумбурно лепетали, заикались и стонали, машины с невероятной чуткостью улавливали и записывали каждое словечко.

С лица Уитвера впервые сползло выражение беззаботной самоуверенности и проступило болезненное смятение. Это была гремучая смесь стыда и морального шока.

— Не слишком-то приятное зрелище, — медленно проговорил он.

— Я даже представить не мог, что они настолько… — тут Уитвер запнулся, подбирая подходящее выражение, — ну, что они такие ужасные уроды.

— О да, они уродливы и убоги, — согласился Андертон. — И в особенности женщина… вон та, Донна. Ей сорок пять, но с виду она не старше десяти. Талант провидца целиком поглощает все остальное, так как участки мозга, ответственные за эспер-восприятие, нарушают баланс фронтальной части коры. Но нам-то что до этого? Мы нуждаемся в пророчествах и получаем от них то, что нам необходимо. Они сами не знают, что говорят, зато мы их понимаем.

Подавленный Уитвер пересек комнату, подошел к одному из лотков и взял из него стопку инфокарт.

— Эти имена только что поступили?

— Очевидно. Я еще не просматривал, — раздраженно сказал Андертон, быстро отбирая у него всю пачку. Уитвер продолжал стоять перед лотком, наблюдая за машинами, как завороженный. Наконец в пустом лотке появилась новая карта. Затем еще одна и еще. Потом из отверстия посыпался целый поток, одна карточка за другой.

— Как далеко они способны заглянуть?

— Видение у них достаточно ограниченное, — продолжил свои объяснения Андертон. — Всего на неделю или две вперед. При том, что большая часть информации не относится к нашему участку. Мы передаем ее по назначению, а другие отделы, в свою очередь, передают информацию нам. В каждом уважающем себя управлении есть свой подвал с обезьянками.

— Обезьянками? — Уитвер взглянул на него почти с испугом. — А, я понял… Ничего не вижу, ничего не слышу и так далее? Очень смешно.

— Серьезнее некуда. — Андертон автоматически подхватил очередную пачку инфокарт, накопившихся за время их разговора. — Теперь насчет поступивших сюда имен… Часть из них просто отсеется за полной ненадобностью. Из оставшихся карточек подавляющее большинство указывает на мелкие преступления: воровство, уклонение от налогов, вымогательство и грабеж. С помощью методики до-преступности мы сократили общее количество преступлений на 99,8 процента! Тяжкие, вроде убийства или государственно^ измены, всплывают крайне редко… Мало кто способен на такое решиться, если всем известно, что преступник будет арестован за неделю до того, как осуществит свое намерение.

— А когда зарегистрировано последнее реальное убийство?

— Пять лет назад, — не без гордости ответил Андертон.

— Как это произошло?

— Преступнику удалось ускользнуть от группы захвата. Кстати, у нас была вся необходимая информация: имена убийцы и жертвы, точные детали преступления, включая даже место, где это случится. И тем не менее, невзирая на все наши усилия, преступник выполнил то, что задумал… — Комиссар пожал плечами. — Ну что же, всех негодяев мы все-таки поймать не можем, но успешно обезвреживаем подавляющее большинство.

— Всего одно убийство за пять лет? — К Уитверу вернулась вся его самоуверенность. — Впечатляющее достижение! Вы должны этим гордиться, комиссар.

Помолчав, Андертон негромко сказал:

— Я и горжусь. Теорию допреступности я разработал еще тридцать лет назад. В те времена каждый честолюбец только и думал о том, как бы поскорее и поплотней набить свой карман. Но я мечтал совершить нечто стоящее, что могло бы навсегда изменить наше общество и принести реальную пользу… — Вздохнув, он небрежно передал пачку инфоркарт Уолл и Пейджу, своему заместителю по «обезьяннику». — Взгляни, Уолли, есть ли тут наши дела.

Когда Пейдж ушел с инфокартами, Уитвер задумчиво произнес:

— Это очень большая ответственность.

— Конечно, — согласился Андертон. — Если мы упустим хотя бы одного преступника, как это произошло пять лет назад, на нашей совести окажется еще одна человеческая жизнь. Вся ответственность возложена на нас, и если мы ошибаемся, кто-то умирает. — Он подобрал три новых инфокарты, выброшенных в лоток машиной. — Общество оказало нам доверие, и мы обязаны его оправдать.

— У вас когда-нибудь возникало искушение… — Уитвер запнулся и слегка покраснел. — Я просто хотел сказать, что некоторые из тех, кто попадается на ваш крючок, готовы, вероятно, предложить вам любые деньги…

— Это совершенно бесполезно, — усмехнулся Андертон. — Дубликаты всех инфокарт автоматически поступают в армейскую штаб-квартиру. Как говорится, доверяй, но проверяй! Это называется системой сдержек и противовесов. Армейцы присматривают за нами постоянно, и если бы полицейским захотелось нажиться… — Он бросил беглый взгляд на верхнюю карточку и внезапно замолчал, крепко стиснув зубы.

— Что случилось? — с любопытством поинтересовался Уитвер.

— Ничего. — Комиссар аккуратно сложил верхнюю карточку и быстро сунул в нагрудный карман. — Абсолютно ничего, — резко повторил он, не глядя на собеседника.

Опешивший Уитвер внезапно густо побагровел, как это случается с блондинами.

— Я понял. Я вам очень не нравлюсь, не так ли?

— Это правда, — честно признался Андертон. — Вы мне не нравитесь, однако…

Однако не до такой же степени, в самом деле?! Он сам никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что он настолько ненавидит молодого Уитвера. Нет, это совершенно невозможно, и тем не менее… В карточке значилась его фамилия, причем в самой первой строке: это обвинение в будущем убийстве! Согласно кодированному сообщению, комиссар полиции допреступности Джон Э. Андертон намеревался убить человека в течение ближайшей недели.

Нет, в это Андертон поверить никак не мог. Он был абсолютно убежден, что на такое просто не способен.

2

Во внешнем офисе его молоденькая и хорошенькая жена Лиза горячо обсуждала с Пейджем какие-то дела управления. Она так увлеклась этой дискуссией, что даже не взглянула на мужа, когда тот появился вместе со своим новым помощником.

— Привет, дорогая, — сказал Лизе Андертон.

Уитвер промолчал, но его голубые глаза заметно оживились при виде темноволосой красотки в щегольской полицейской форме. Лиза отвечала за связи с общественностью, но Уитверу было известно, что прежде она работала у Андертона секретаршей.

Заметив явный интерес будущего преемника к своей жене, Андертон поспешно прокрутил в голове одну из возможных версий. Чтобы подкинуть в машину поддельную инфокарту, нужно обзавестись сообщником внутри организации, имеющим доступ к компьютерам аналитиков. Участие Лизы в заговоре против мужа казалось невероятным, однако такая возможность все-таки существовала.

В принципе, заговор мог оказаться гораздо шире и включать в себя нечто большее, чем фальшивая карточка, подсунутая в машину где-то на пути к конечному лотку. Возможно, что изменены также оригиналы записей! На самом деле даже определить невозможно, насколько далеко могло бы зайти заинтересованное лицо… Холодный страх снова коснулся сердца Андертона, когда он начал обдумывать разнообразные возможности. Его первое побуждение — взломать все машины и уничтожить все записанные в них данные! — было, разумеется, примитивным и бессмысленным. Вполне вероятно, что записи соответствуют информации на карточке, и тем самым комиссар окончательно похоронил бы себя.

У него было чуть меньше двадцати четырех часов, после чего армейцы сравнят полицейские инфокарты со своими дубликатами и обнаружат расхождение. И тогда они найдут в своих файлах дубликат той карточки, которую он стащил. Правда, он украл только одну из двух копий, а значит, с таким же успехом мог бы выложить ее прямо на стол Пейджа для всеобщего обозрения…

Из окна послышался рев моторов, это полицейские патрули отправлялись в очередной объезд. Сколько времени пройдет, прежде чем одна из таких машин остановится перед крыльцом его собственного дома?

— Что-то случилось, дорогой? — заботливо спросила его Лиза. — На тебе лица нет, словно ты встретился с привидением.

— Все в порядке, — заверил жену Андертон.

Тут Лиза наконец заметила Эда Уитвера:

— Дорогой, это тот самый новичок, о котором ты говорил?

Комиссар устало представил ей нового коллегу. Лиза очаровательно улыбнулась Уитверу. Обменялись ли они при этом понимающими взглядами? Андертон не заметил. Господи, он уже начал подозревать всех и каждого! Не только молодую жену и нового сослуживца, но и с десяток старых приятелей.

— Вы родом из Нью-Йорка? — спросила Лиза.

— Нет, я родился и провел большую часть жизни в Чикаго, — ответил Уитвер. — А здесь я пока живу в отеле, в самом центре города… Подождите, у меня тут где-то есть карточка с названием!

Пока Уитвер торопливо рылся в карманах, Лиза предложила:

— Не хотите ли присоединиться к нам за ужином? Раз уж нам придется работать вместе, почему бы не познакомиться поближе?

Андертону стало совсем плохо. Случайно ли его жена так дружелюбна по отношению к новичку или совсем не случайно? В любом случае Уитвер примет приглашение на вечер, и это будет весьма удобным предлогом, чтобы тщательно осмотреть их дом. Не на шутку встревоженный, он импульсивно повернулся и направился к двери.

— Ты куда, дорогой? — удивилась Лиза.

— Обратно в свой «обезьянник», — буркнул он. — Надо бы проверить кое-какую информацию, прежде чем она попадется армейцам на глаза.

Он выскочил в коридор прежде, чем жена успела придумать вескую причину, чтобы его удержать. Очень быстро прошел к внешней лестнице и уже начал спускаться, когда Лиза вдруг догнала его, задыхаясь.

— Что на тебя нашло? — сердито спросила она, крепко ухватив его за локоть и преграждая дорогу. — Ты просто взял и сбежал! Сегодня ты ведешь себя довольно странно, так все говорят.

Толпа обтекала их со всех сторон, обычная послеобеденная толпа. Не обращая внимания на прохожих, Андертон резко выдернул локоть.

— Я должен бежать, пока еще не поздно.

— О чем ты говоришь? Почему?

— Потому что меня подставили. Очень хитро и ловко. Эта тварь Уитвер желает заполучить мое место, а через него ко мне подбирается Сенат.

В глазах Лизы мелькнул настоящий ужас.

— Твой ассистент?! Но с виду он такой приятный, милый молодой человек…

— Ага, очень милый и приятный. Как мокасиновая[1] змея.

Теперь в ее глазах проступило недоверие.

— Извини, но мне как-то не верится, дорогой. Боюсь, ты слишком переутомился… — Лиза неуверенно улыбнулась. — Какой резон Эду Уитверу тебя подставлять, сам посуди? И как бы ему удалось, даже если он захочет? Но я уверена, что Эд никогда…

— Эд?

— Так его зовут, разве я ошибаюсь?

Тут до Лизы дошло, и она опять рассердилась. Ее карие глаза вспыхнули гневным, протестующим огнем.

— Значит, ты уже всех подозреваешь, в том числе и меня? Ты веришь, что я каким-то боком замешана в этом деле?

Андертон задумался и сказал:

— Пока — нет.

— Это неправда! Именно так ты и думаешь. — Лиза придвинулась ближе, пристально глядя ему в глаза. — Может, тебе действительно нужно уехать на пару недель, отдохнуть? Ты ведешь себя как настоящий параноик. Подумать только, вокруг тебя плетется заговор! А доказательства у тебя хоть какие-нибудь есть?

Андертон вынул из бумажника украденную карточку и протянул жене.

— Вот, посмотри.

Лиза взглянула на карточку, судорожно сглотнула, и все краски разом сбежали с ее лица.

— Расклад совершенно очевиден, — сказал он Лизе по возможности спокойно. — Это обвинение дает Уитверу законную возможность сместить меня с поста комиссара, не дожидаясь моей отставки. Они прекрасно знают, что я собирался поработать еще несколько лет!

— Но, дорогой…

— Когда меня уберут, настанет конец пресловутой системе сдержек и противовесов. Агентство допреступности потеряет свою независимость. Нас и всю полицию станет контролировать Сенат… А потом сенаторы приберут к рукам и армию. Все логично до безобразия! И конечно, я ненавижу Эда Уитвера… И разумеется, у меня есть мотив для убийства. Кому понравится, если его выбросят на свалку, а на его место сядет молодой карьерист?.. Да, все это вполне вероятно и логично, но только у меня нет никакого желания покончить с Эдом Уитвером. Однако доказать я ничего не могу, и что же теперь делать?

Бледная Лиза покачала головой.

— Я не знаю, дорогой, но только…

— Сейчас я иду домой, — мрачно сказал Андертон. — Упакую вещички и… дальнейшие планы придется строить на ходу.

— Ты и вправду хочешь сбежать?

— Конечно. Лучше всего в одну из центаврианских колоний, кое-кому это удалось. Сейчас у меня в запасе почти полные сутки форы. А ты пока вернись на работу, тебе ведь ничего не грозит.

— Ты что, вообразил, что я пожелаю удрать, с тобой? — спросила Лиза насмешливо.

Андертон в изумлении уставился на жену.

— А разве нет?.. Да, я вижу, что ты мне не веришь. По-твоему, я все это выдумал? — Он грубо выхватил у нее из рук измятую карточку. — И даже эта улика тебя не убедила?

— Нет, — быстро сказала жена, — совсем не убедила. Ты плохо изучил свою улику, дорогой! Взгляни еще раз, и ты увидишь, что фамилия Уитвера там не значится.

Комиссар с недоверием взглянул на инфокарту.

— Никто не утверждает, что ты хочешь убить Эда Уитвера, — торопливо продолжала Лиза тонким, захлебывающимся голосом. — Эта карточка настоящая, разве ты не понял? Посмотри на нее внимательно, Эд тут совершенно ни при чем! И никто никаких заговоров против тебя не плетет!

Андертон в замешательстве смотрел на карточку. Его жертвой был совсем не Эд Уитвер. В пятой строке инфокарты стояло имя: ЛЕОПОЛЬД КАПЛАН.

Леопольд Каплан!

Он не знал этого человека.

3

Дома было прохладно и пустынно. Андертон сразу начал собирать вещи для путешествия, и пока он этим занимался, его обуревали самые разные мысли.

Возможно, что насчет Уитвера он ошибался, но кто может быть в этом уверен? В любом случае заговор оказался намного шире и сложнее, чем он прежде предполагал. Эд Уитвер в этой новой перспективе гляделся всего лишь второстепенной фигурой, марионеткой, которую дергает за ниточки кто-то еще. Совсем другая, почти невидимая на мрачном заднем плане личность.

Он совершил большую ошибку, показав карточку Лизе. Нет никаких сомнений, что Лиза опишет ее Уитверу во всех подробностях. И тогда у него почти не останется шансов убраться с Земли и узнать наконец, какова жизнь на дальних планетах.

Когда он сортировал вещи, наваленные на супружеской кровати, за спиной у него скрипнула половица. Андертон обернулся со старой теплой охотничей курткой в руках и увидел перед собой убедительное рыло A-пистолета. Пистолет держала рука в кожаной перчатке, которая принадлежала крупному неизвестному мужчине в коричневом плаще.

— Быстро же вы, однако, — с горечью проговорил комиссар. — Она даже не взяла тайм-аут на раздумье, верно?

Лицо незнакомца не изменило своего профессионального выражения.

— Не знаю, о чем ты. А ну давай, пошли!

Андертон уронил куртку на пол и запротестовал:

— Вы не из моего агентства! И по-моему, вообще не из полиции!

Но протестовать было бесполезно. Он был выведен из дома и направлен к поджидающему у обочины лимузину. Неожиданно возникли еще три здоровяка и впихнули его в машину. Дверцы захлопнулись, и лимузин, быстро набирая скорость, рванул по автостраде прочь из города. На лицах сопровождающих застыло безразличное выражение. За окнами мелькали какие-то пустые поля, темные и печальные.

Пока Андертон пытался сообразить, что происходит, автомобиль свернул с автострады и вскоре въехал в темный подземный гараж. Кто-то прокричал приказание. Тяжелые металлические створки позади машины захлопнулись, и сразу загорелся верхний свет. Водитель выключил мотор.

— Вы еще об этом пожалеете, — хрипло пригрозил Андертон, когда его вытащили из лимузина. — Вам хотя бы известно, кто я такой?

— А как же, — сказал здоровяк в коричневом плаще.

Под дулом пистолета его заставили подняться вверх по лестнице, ведущей из подземного гаража в просторный, застеленный пушистыми коврами холл. Совершенно очевидно, это была роскошная частная резиденция, расположенная в одном из редких загородных уголков, не затронутых войной. В дальнем конце холла Андертон заметил открытую дверь, за дверью виднелись книжные полки.

Кабинет был обставлен аскетично, но с большим вкусом. На столе горела лампа, рядом с ней сидел человек, чье лицо было наполовину в тени, и дожидался гостя. Этого человека Андертон прежде никогда не видел.

Когда процессия остановилась у стола, ожидающий вынул из футляра хрупкие очки без оправы, нервно нацепил их на нос, захлопнул футляр и быстро облизнул сухие губы. Ему было около семидесяти, а может, и больше. Под мышку ему упиралась тонкая серебряная трость. Тело у него было худое, жилистое, осанка странно закостенелая. То немногое, что сохранилось от его шевелюры, имело пепельно-коричневый цвет и было аккуратно распределено тонким слоем по бледному черепу. Только юркие глаза за стеклышками очков казались совершенно живыми, цепкими и всегда настороже.

— Это и есть Андертон? — спросил он у коричневого плаща резким, капризным голосом. — Где вы его откопали?

— Дома, он паковал чемоданы. Как мы и думали.

— Паковал чемоданы… — Хозяин кабинета снял очки и аккуратно уложил их в футляр. — Послушайте, — грубовато бросил он Андертону, — что это вам в голову взбрело? Вы спятили, должно быть?

Как можно захотеть убить человека, которого ни разу в жизни не видел?

Этот старик, как наконец догадался комиссар, и был загадочный Леопольд Каплан.

— Нет, сначала я вас спрошу, — быстро сказал он Каплану. — Вы хотя бы понимаете, что сотворили? Я комиссар полиции и могу упрятать вас лет на двадцать за похищение человека!

Он мог бы еще многое добавить, чтобы усугубить впечатление, но тут в голове Андертона промелькнула догадка.

— Как вы узнали? — резко спросил он, невольно прикоснувшись к карману, где лежала сложенная инфокарта. — До армейской проверки осталось еще…

— Успокойтесь, ваши сотрудники тут ни при чем, — раздраженно перебил его Каплан. — А то, что вы обо мне никогда не слыхали, меня нисколько не удивляет. Леопольд Каплан, генерал Объединенной армии Западного Альянса, вышел в отставку сразу после окончания англо-китайской войны в связи с упразднением ОАЗА.

Теперь события обрели определенный смысл. Андертон вообще-то и раньше подозревал, что армейцы немедленно обрабатывают поступающие к ним дубликаты инфокарт. Знание всегда предпочтительней незнания, поэтому он почувствовал себя более уверенно и сказал:

— Ладно, вы меня заполучили. И что теперь?

— Уничтожать я вас не собираюсь, — сказал Каплан, — что очевидно. Иначе вы узнали бы об этом из ваших жалких карточек. Но я хочу удовлетворить свое любопытство. Мне кажется невероятным, чтобы человек вашего положения вдруг задумал убить совершенно незнакомого человека… Нет, тут должно быть что-то еще, но, честно говоря, я пребываю в замешательстве. Какая-то новая полицейская стратегия? — Старик пожал плечами. — Но тогда бы полиция позаботилась, чтобы этот дубликат до нас не дошел.

— Если только его не подбросили специально, — заметил один из охранников.

Каплан поднял юркие птичьи глаза на комиссара.

— А вы что думаете?

— Именно что подбросили, — ответил Андертон, посчитав, что лучше честно поделиться своими догадками по этому поводу. — Полагало, что это «предсказание» сфабриковала клика заговорщиков в полицейском управлении, чтобы меня подставить. Дальше все просто: я арестован, комиссаром становится мой новый ассистент и заявляет, что предотвратил убийство в лучших традициях допреступности. Настоящего убийства никто не планировал.

— Никакого убийства не будет, тут я согласен, — мрачно заявил Каплан. — Я передам вас в руки правосудия.

— Как вы можете! — в ужасе запротестовал комиссар. — Меня посадят, и я никогда не сумею доказать…

— А мне плевать, что вы там докажете или не докажете, — грубо прервал его Каплан. — Я должен убрать вас с дороги ради собственной безопасности.

— Вообще-то он собирался уехать, — сказал охранник в коричневом плаще.

— Вот именно, и как можно дальше! — от волнения Андертон даже вспотел. — Если меня схватят, то сразу посадят, а новым комиссаром станет Уитвер. Заберет у меня все — и работу, и жену… — Его лицо исказилось. — Они с Лизой наверняка заодно.

Каплан, казалось, засомневался. Но затем нахмурился и покачал головой.

— Нет, рисковать я не могу и не стану. Если это действительно заговор против вас… Мне очень жаль, но это ваша проблема, не моя. Впрочем, — он бледно улыбнулся, — могу пожелать удачи. — Потом он повернулся к охранникам. — Доставьте его в полицию, парни, и сдайте высшему руководству.

Каплан назвал своим людям имя исполняющего обязанности комиссара и с удовольствием проследил за реакцией пленника.

— Уитвер! — убитым голосом пролепетал Андертон.

— Да, ваш Уитвер уже захватил власть, — сообщил ему Каплан. — Видимо, торопится раздуть свой авторитет за ваш счет… — Он включил радио, покрутил ручку настройки и поймал волну.

Профессиональный голос диктора читал объявление: «…не оказывать помощь беглому преступнику. Все граждане должны помнить о своей ответственности в случае отказа содействовать группе захвата. Управление полиции принимает чрезвычайные меры по обнаружению и поимке Джона Эллисона Андертона. Повторяем! Полицейское управление принимает меры по обнаружению и обезвреживанию бывшего комиссара Джона Эллисона Андертона, который объявлен потенциальным убийцей и как таковой лишен всех прав на свободу и привилегий…»

Каплан выключил радиоприемник, и голос умолк.

— Шустрый мальчик, — пробормотал Андертон апатично. — Лиза, должно быть, сразу побежала к нему.

— А какой смысл ему ждать? — усмехнулся Каплан и кивнул своим людям. — Отвезите его в город! Что-то мне не по себе, когда поблизости бывший комиссар полиции. Хочу посодействовать новому комиссару Уитверу в поимке опасного преступника.

4

Холодный нудный дождь стучал по мостовой, когда лимузин Каплана въехал в Нью-Йорк и покатил по направлению к полицейскому участку Андертона.

— Хозяина тоже можно понять, — сказал ему один из конвоиров.

— Будь ты сам на его месте, то поступил бы точно так же.

Андертон отмалчивался, мрачно глядя в окно.

— В конце концов, ты не один такой. Один из многих, и там у тебя будет своя компания, — продолжал охранник. — Тысячи людей живут в этом лагере. Может, тебе там понравится. Возможно, ты даже не захочешь его покидать.

Андертон смотрел, как пешеходы за окном спешили по своим делам или старались поскорее убраться с мокрого тротуара под какой-нибудь навес. Он не испытывал никаких эмоций, ощущая лишь огромную усталость. Безразлично следя за нумерацией домов, он понимал, что машина приближается к хорошо знакомому зданию.

— Этот Уитвер, похоже, крепко взял быка за рога, — продолжал гнуть свое охранник. — Ты с ним знаком?

— Всего полчаса, — хмуро ответил Андертон.

— И он так сильно хотел стать начальником, что тут же тебя подставил? Ты уверен?

— Какая теперь разница.

— Просто интересно, — сказал человек Каплана. — Значит, ты бывший комиссар полиции… В лагере будут рады тебя увидеть. Такого большого человека люди наверняка не забыли.

— Не сомневаюсь, — согласился Андертон.

— Уитвер времени зря не теряет. Думаю, Каплан с ним прекрасно сработается, — заключил охранник. И тут же взглянул на комиссара почти умоляюще. — А ты уверен, что тебя и впрямь подставили?

— Абсолютно, — скучным голосом сказал Андертон.

— И ты не собирался убивать Каплана? Выходит, эта твоя методика впервые дала осечку, так? Ты ни в чем не виноват, но осужден согласно одной из твоих же карточек. А может, до тебя осуждали и других невиновных?

— Все может быть, — безучастно сказал Андертон.

— А если твоя система вообще неправильная? Ты ведь не собираешься никого убивать. Может быть, осужденные тоже не собирались. Ты поэтому сказал Каплану, что хотел бы остаться на свободе? Чтобы доказать, что система ошибается? Если хочешь, давай это обсудим.

Еще один охранник включился в разговор.

— Только между нами… Это и вправду заговор? Почему ты считаешь, что тебя подставили?

Андертон тяжело вздохнул. Теперь он уже ни в чем не был уверен. Возможно, он каким-то образом очутился в замкнутом, бессмысленном кольце времени, где нет ни причин, ни следствий, ни начала, ни конца. Или он был готов признать, что пал жертвой собственных невротических фантазий, порожденных неуверенностью в завтрашнем дне, и покорно сдаться без борьбы. На него с новой силой навалилась адская усталость. Нет смысла сражаться за недостижимое, когда все инфокарты мира против тебя.

Отчаянно завизжали тормоза. Водитель тщетно пытался восстановить контроль над лимузином, судорожно ухватившись за руль и впечатав в днище тормозную педаль. Огромный фургон выехал на перекресток, вынырнув из тумана, и перегородил дорогу. Нажми водитель сразу на газ вместо тормоза, и они бы проскочили, но теперь уже было поздно исправлять ошибку. Лимузин обреченно завилял, накренился, на секунду промедлил и врезался наконец в хлебный фургон, сминаясь в гармошку.

Сиденье под Андертоном подпрыгнуло и припечатало его лицом к задней дверце. Боль, неожиданная и невыносимая, взорвалась в его мозгу, когда он попробовал приподняться и встать на дрожащие коленки. Где-то рядом, в тумане, с треском вспыхнул яркий огонек, и шипящая пламенная струйка, извиваясь, поползла к разбитому каркасу лимузина.

Откуда-то взялись чьи-то руки и потащили его наружу из машины. Тяжелая подушка сиденья сдвинулась в сторону, и Андертон сам не понял, как оказался на ногах, опираясь на темную фигуру своего спасителя. Почти повиснув на незнакомце, он позволил ему увести себя в темную аллею неподалеку.

Вдали истошно взвыли сирены полицейских машин.

— Будешь жить, — сказал ему прямо в ухо низкий хрипловатый голос. Этого голоса Андертон прежде никогда не слышал, он был такой же холодный и настойчивый, как проливной дождь, бьющий ему прямо в лицо. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Да, — выдавил из себя Андертон, бесцельно теребя изодранный в лохмотья рукав рубашки. Глубокий порез на его щеке начал больно пульсировать и саднить. Полуоглушенный и контуженный, он не мог сориентироваться в обстановке.

— Как?.. Вы не…

— Молчи и слушай меня, — быстро сказал Андертону его спаситель.

Это был очень большой и крепкий, даже толстый мужчина. Его огромные руки надежно поддерживали Андертона, который прислонился к какой-то мокрой кирпичной стене в надежде скрыться от назойливого дождя и дрожащего зарева пылающих машин.

— Нам пришлось это сделать, — сказал неизвестный. — Другого выхода не было, осталось слишком мало времени. Мы думали, Каплан продержит тебя гораздо дольше.

— Кто вы? — умудрился выговорить Андертон.

Мокрое, все в блестящих дождевых каплях лицо скривилось в невеселой усмешке.

— Моя фамилия Флеминг. Мы еще встретимся. А сейчас у нас примерно минута до того, как сюда нагрянут полицейские. — Он сунул в руки Андертона небольшой плоский пакет. — Здесь достаточно денег на первое время, чтобы продержаться. И все необходимые документы. Мы будем связываться с тобой… Иногда. — Его ухмылка стала шире и закончилась нервным смешком. — Пока ты не докажешь свою невиновность!

Андертон озадаченно моргнул.

— Значит, все-таки заговор?

— А что же еще? — Флеминг смачно выругался. — Я вижу, тебе уже задурили мозги?

— Ну, я думал… — пробормотал комиссар. Говорить ему было трудно, похоже, он лишился переднего зуба или двух. — Моя должность… моя жена с этим Уитвером… естественно…

— Не обманывай себя, ты сам все знаешь. Они поработали очень аккуратно, все рассчитали до минуты. Карточка должна была появиться через час после прихода Уитвера… В общем, первый этап они уже завершили: Уитвер — комиссар, а ты — беглый преступник.

— И кто за этим стоит?

— Твоя драгоценная жена.

У Андертона пошла кругом голова.

— Как… Не может быть, вы уверены?

— Могу поклясться твоей собственной жизнью, — рассмеялся великан и вдруг оглянулся. — Полиция! Вперед по аллее, садись на автобус, сойдешь в районе трущоб. Сними там комнату, купи себе новую одежду и какого-нибудь чтива, чтобы не было скучно. Не дурак, сам сообразишь, что к чему. Но даже не пробуй улететь с Земли, весь внешний транспорт сканируется. Если продержишься там неделю… то больше, возможно, и не потребуется.

— Кто вы такой? — требовательно спросил Андертон.

Флеминг молча отпустил его, дошел до угла и осторожно выглянул на улицу. Первая полицейская машина уже стояла неподалеку от дымящихся останков лимузина. Вокруг места аварии толпились люди в ярких комбинезонах, кто-то уже резал металл и вытаскивал куски наружу, под дождь.

— Считай нас тайным обществом защиты и спасения, — сказал наконец Флеминг. — Что-то вроде полиции, которая присматривает за полицией, чтобы все происходило в самом наилучшем виде.

Его мокрое лицо было серьезно. Мощная рука Флеминга резко подтолкнула Андертона, и тот едва не упал, наступив на кучку мокрого мусора.

— Уходи! Только пакет не потеряй. Может быть, выживешь.

И Андертон, спотыкаясь, побрел по темной аллее к ее дальнему концу.

5

Идентификационная карта была выписана на имя Эрнеста Темпла, безработного электрика, живущего на ежемесячное государственное пособие. У этого Эрнеста где-то в Буффало были жена и четверо детей, а на счету едва ли захудалая сотня баксов. Засаленная гринкарта позволяла ему свободно передвигаться по всей стране, не имея постоянного местожительства. Конечно, человеку в поисках работы приходится много разъезжать, и эти поиски могут завести его далеко от родного дома.

Андертон изучил стандартное описание Эрнеста Темпла, пока ехал через пол города в полупустом автобусе. Очевидно, обе карты были изготовлены специально для него, так как описание вполне соответствовало. Он задумался, насколько совпадают отпечатки пальцев и рисунок мозговой активности… они, конечно, не могут быть идентичны. Да, с виду документы недурны, но сработают лишь при самом поверхностном осмотре, хотя и это лучше, чем ничего.

К документам прилагались десять тысяч наличными. Андертон сунул деньги и карточки в карман и только теперь обратил внимание, что на листке бумаги, в который были завернуты доллары, аккуратно напечатано некое послание. На первый взгляд, это послание показалось ему совершенно бессмысленным, так что Андертон в замешательстве перечел его несколько раз: «Наличие БОЛЬШИНСТВА логически предполагает существование МЕНЬШИНСТВА».

Наконец автобус доехал до обширного района трущоб, растянувшихся на многие мили. Дешевые гостиницы, забегаловки, полуразвалившееся жилье, так и не восстановленное после воздушных налетов. Андертон встал, чтобы выйти на первой же автобусной остановке.

Несколько оставшихся сидеть пассажиров с ленивым любопытством разглядывали его изодранную одежду и кровоточащий порез на щеке, но ему было уже все равно.

Зато портье захудалой гостиницы не интересовался ничем, кроме чаевых. Андертон без лишних вопросов получил ключ, поднялся на второй этаж и отпер узкий, темноватый, припахивающий плесенью одноместный номер. С невероятным облегчением он сразу запер дверь и опустил занавески. Комнатка была крошечная, но оказалась чистой. Кровать, платяной шкаф, настенный календарь, стул, лампа, радиоприемник с прорезью для четвертака.

Он сунул в эту прорезь двадцать пять центов и тяжело плюхнулся на кровать. Все основные станции, разумеется, передавали полицейскую сводку. Беглый преступник — невероятная сенсация, нечто совершенно экзотическое. Нынешнее поколение о подобном даже не слыхало. Публика и журналисты вопили.

«…Этот человек использовал свое высокое служебное положение, чтобы скрыться, прежде чем обвиняющая его информация попадет в руки полиции. — Профессионально поставленный голос диктора выражал благородное негодование. — Обладая должностным приоритетом, он первым просматривал поступившие инфокарты и использовал доверие, оказанное ему народом, чтобы нарушить обычную процедуру обнаружения и ареста. За все время, пока преступник находился на посту комиссара полиции, он арестовал и сослал множество потенциально виновных личностей, сохранив тем самым жизни многих невинных людей. Этот человек, по имени Джон Эллисон Андертон, создал теорию, а затем и систему допреступности. Профилактика преступлений базируется на досрочном обнаружении и аресте потенциальных преступников. Система Андертона работает на основе так называемых рапортов, которые получают от мутантов, способных предвидеть грядущие события. Эти три провидца, чья основная функция…»

Голос диктора прервался, когда Андертон зашел в миниатюрный санузел и закрыл за собою дверь. Он разделся, напустил в умывальник воды и начал осторожно смывать с раненой щеки подсохшую кровь. Вату, бинты, медицинский спирт и все остальное, что могло понадобиться, он уже приобрел в аптечном ларьке на углу. А завтра утром купит себе целую и чистую, но обязательно поношенную одежду. Ведь теперь он безработный электрик, а не попавший в аварию полицейский комиссар.

Радио в комнате продолжало вещать, но Андертон воспринимал его бормотание лишь на подсознательном уровне. Стоя перед тусклым надтреснутым зеркальцем, он озабоченно разглядывал и трогал пальцем сломанный передний зуб.

«Система из трех провидцев своими корнями уходит в компьютерную практику середины нашего века. Как в то время проверяли результаты компьютерных расчетов? С помощью второго, совершенно идентичного компьютера, в который вводились те же исходные данные. Но двух компьютеров не всегда достаточно. Если полученные от них результаты не сходятся, невозможно определить априори, какой из двух ответов верный. Решение этой проблемы базируется на статистическом методе и состоит в том, что для проверки результатов первых двух компьютеров используется третий. Таким способом получают так называемый рапорт большинства, или РБ. Если результаты двух из этой тройки компьютеров совпадают, именно этот ответ и считается верным, а второй — неверным. Согласно статистическим данным, крайне маловероятно, что два компьютера выдадут один и тот же неверный результат…»

Андертон вздрогнул и метнулся назад в комнату, уронив на пол полотенце. Дрожа от возбуждения, он наклонился над хрипящим радиоприемником, чтобы не пропустить мимо ушей ни единого слова.

«…Поэтому обычно используют трех мутантов. Единодушие всех трех провидцев — желательный, но редко достижимый феномен, как объясняет исполняющий обязанности комиссара полиции Эдвард Уитвер. Гораздо чаще аналитики получают совместный РБ от двух провидцев плюс так называемый рапорт меньшинства, или РМ, от третьего мутанта. РМ, который часто именуют «особым мнением», отклоняется от РБ по некоторым параметрам, чаще всего это время и место преступления, а также кое-какие второстепенные детали. Такое явление хорошо объясняется теорией «мультивариантного будущего». Если бы существовала только одна дорога, по которой время ведет нас в будущее, мы не могли бы это будущее изменить, даже владея информацией, полученной от провидцев. Однако успешная работа Агентства допреступности доказывает…»

Взбудораженный, он не мог устоять на месте и забегал по крошечной комнате. РБ! Значит, только две обезьянки выдали ту информацию, что записана на карточке, обвиняющей комиссара Андертона. В этом и состоит смысл послания, которое он обнаружил в пакете с документами и деньгами.

Но как насчет РМ? Что случилось с информацией, поступившей от третьего мутанта? Его «особое мнение» явно не было учтено…

Он взглянул на часы и увидел, что уже больше полуночи. Пейдж давно ушел со службы и не вернется в «обезьянник» до завтрашнего полудня. Шанс был очень невелик, но попробовать стоило. Возможно, Пейдж согласится прикрыть бывшего начальника… Если он откажется, то все будет кончено.

Только рапорт третьего мутанта мог обелить бывшего комиссара полиции Андертона.

6

Между двенадцатью и часом на улицах Нью-Йорка всегда полно народу. Самое суетливое и бестолковое время, поэтому Андертон и выбрал его для звонка в полицейское управление. Он набрал номер из телефонной будки в забитом покупателями супердрагсторе, специально воспользовавшись аудио-, а не видеолинией. Невзирая на мешковатую поношенную одежду и двухдневную щетину, бывшего комиссара все-таки могли опознать.

Голос девушки на коммутаторе был ему незнаком. Андертон поспешил назвать, ей внутренний номер Пейджа. Если Уитвер уже начал заменять персонал своими прихлебателями, то вполне вероятно, ему ответит какой-то незнакомец.

— Слушаю, — после паузы раздался в трубке недовольный голос Пейджа. Быстро оглянувшись, Андертон увидел, что никто не обращает на него внимания. Покупатели разглядывали стеллажи с товарами, продавцы делали свое дело.

— Ты можешь поговорить со мной, Уолли? Не слишком занят?

Молчание на другом конце линии затянулось. Андертон отчетливо

представил себе мягкое, слабовольное лицо Пейджа, вынужденного решать, стоит ему разговаривать с преступником или нет. Наконец Пейдж с запинкой произнес:

— Ты… зачем сюда звонишь?

— На коммутаторе новенькая? Я не узнал голоса, — поинтересовался Андертон, не ответив на вопрос.

— Совсем новенькая, аж блестит. Тут у нас большие перемены…

— Да, я слышал об этом. А как, гм… как твои дела, Уолли?

— Подожди-ка…

В трубке послышались приглушенные шаги, затем звук закрывающейся двери. Потом Пейдж вернулся и сказал:

— Теперь можно говорить спокойнее.

— Насколько спокойнее?

— Ненамного. Ты где?

— Да вот, прогуливаюсь в Центральном парке, — ответил Андертон. — Загораю.

Насколько он мог судить, Пейдж ходил удостовериться, что система отслеживания входящих звонков включена. Возможно, группа захвата уже вылетает. Но у Андертона все равно не было выбора.

— У меня теперь новая профессия, — сообщил он Пейджу. — Я электрик!

— О-о… Э-э… — только и смог промямлить ошарашенный Пейдж.

— И вот я подумал, может, у тебя найдется для меня работенка? Если это нетрудно устроить, я бы с удовольствием заскочил, чтобы проверить ваше базовое компьютерное оборудование. И в особенности банки данных и аналитические блоки «обезьянника». Что скажешь, Уолли?

После паузы Пейдж произнес:

— Вообще-то… да, это можно устроить. Если это действительно так важно.

— Очень важно, — заверил его Андертон. — Когда тебе будет удобно?

— Ну… Я вызвал на сегодня монтеров для проверки внутренней связи… новый комиссар желает, чтобы эта связь работала, как часы… Ладно, ты можешь прийти вслед за монтерами.

— Отлично, я так и сделаю. Когда?

— Скажем, в четыре часа. Вход Б, шестой уровень, а там… там я тебя встречу.

— Это замечательно, — с чувством сказал Андертон и через секунду добавил, прежде чем повесить трубку: — От души надеюсь, Уолли, что до четырех ты продержишься на службе.

Он мигом покинул телефонную будку и уже через несколько секунд затесался в толпу любителей ланча, наводнившую ближайший кафетерий. Тут его точно никто не найдет. Впереди было три с половиной часа ожидания. И это оказались самые долгие часы в его жизни, они тянулись целую вечность, пока Андертон не встретился наконец с Уолли Пейджем в условленном месте.

— Ты совсем спятил? — зашипел на него бледный до синевы Пейдж. — Какого дьявола ты решил вернуться?

— Успокойся, я ненадолго.

В блоке «обезьянника» Андертон внимательно осмотрел каждый закоулок, методично открывая одну дверь за другой.

— Не впускай сюда никого, — сказал он Пейджу. — Другого случая у меня не будет.

— Тебе следовало подать в отставку, пока ты был еще «на коне»!

— Уолли таскался за ним по пятам, сраженный тяжким приступом сочувствия. — А теперь этот Уитвер поднял такую шумиху… Он такую кампанию развел… Все жаждут твоей крови, все и каждый!

Не слушая его, Андертон открыл главный контрольный банк данных аналитической секции и указал на мутантов.

— Который из них выдал «особое мнение»?

— Не спрашивай меня! Я ухожу.

Дойдя до двери, Пейдж все-таки обернулся, молча указал на среднего в ряду мутанта и исчез, беззвучно затворив за собою дверь и оставив Андертона заниматься своим делом в одиночестве.

Значит, средний? Он хорошо знал этого ясновидящего. Маленькая скрюченная фигурка, погребенная под проводами и реле, сидела здесь уже пятнадцать лет. Его звали Джерри, ему было 24 года, и он даже не поднял головы, когда Андертон подошел к нему. Пустые мутные глаза были слепы к физической реальности этого мира, но видели миры, которые еще не существуют, а может, и никогда не будут существовать.

Изначально младенец был диагностирован, как идиот гидроцефалического типа, но когда ему исполнилось шесть лет, психологи, проводящие обязательные тесты, обнаружили у Джерри талант провидца, погребенный в глубине искалеченного мозга. Мальчика направили в специальную правительственную школу, и к тому времени, когда ему исполнилось девять, его латентный талант путем настойчивых тренировок развился до полезного обществу уровня. Но Джерри так и остался идиотом, поскольку сверхразвитый дар целиком поглотил и растворил в себе его зачаточную личность.

Присев на корточки, Андертон начал разбирать щитки, которые защищали бобины с пленкой, хранящиеся в аналитической машинерии. Прозвонив схемы в обратном порядке, от финальных интегрирующих компьютеров до индивидуального оборудования, подключенного к мутанту, он определил, где находится личный банк данных Джерри.

Еще через несколько минут он вынул оттуда дрожащими руками две получасовых катушки с пленкой: это были записи недавно отвергнутой информации, полученной от Джерри и не совпадающей с РБ. Консультируясь с перечнем линейных кодов, Андертон в конце концов отыскал сегмент звукозаписи, имеющий непосредственное отношение к его проклятой инфокарте.

Затаив дыхание, он вставил пленку в ближайший считывающий сканер, запрограммировал его на нужный сегмент, нажал кнопку воспроизведения и начал слушать. Андертону хватило нескольких секунд: с первого же пункта рапорта ему стало ясно, что случилось… Он получил то, что искал, больше ему ничего не было нужно.

Видение Джерри оказалось не в фазе. Дар предвидения от природы неустойчив, поэтому Джерри исследовал немного другую версию будущего, отличную от версии двух других мутантов. Для него информация о том, что комиссар должен совершить убийство, изначально являлась частью исходных данных. Это утверждение и реакция на него Андертона составляли ядро «особого мнения».

Очевидно, что рапорт Джерри полностью отменял рапорт большинства: узнав о том, что ему предстоит совершить убийство, Андертон сделал все, чтобы этого не произошло. Знание о будущем убийстве предотвратило само убийство! Профилактика состояла просто в предупреждении потенциального преступника, и этого было достаточно, чтобы создать новую версию будущего. Однако рапорт Джерри, при перевесе двух голосов над одним, был автоматически признан неверным…

Дрожа от нетерпения, Андертон перемотал пленку назад, сделал для себя моментальную копию рапорта и вернул оригинал на место. Теперь он держал в руках несомненное доказательство своей невиновности. Надо срочно показать эту копию Уитверу, чтобы тот официально объявил обвинительную инфокарту недействительной…

И тут Андертон поразился своей собственной наивности. Уитвер, конечно же, видел эту пленку, что не помешало ему присвоить должность комиссара полиции и пустить по следам Андертона группы захвата. Уитвер не собирался отступать, а виновен Андертон или не виновен, его ничуть не заботило.

Что теперь делать? К кому обратиться за помощью?

— Боже, какой ты все-таки кретин! — раздался позади него взволнованный женский голос.

Он быстро обернулся: у двери в своей безупречной полицейской форме стояла его жена и смотрела на него в ужасном смятении.

— Не беспокойся, — сказал он кратко, показывая ей катушку с пленкой, — я уже ухожу.

Губы ее дрогнули, лицо исказилось, и Лиза отчаянно бросилась к нему.

— Пейдж сказал, что ты здесь, но я не поверила! Он не должен был пускать тебя сюда. Он просто не понимает, кто ты такой!

— Кто я такой? — саркастически переспросил Андертон. — А ты послушай эту запись и тогда узнаешь.

— Не желаю я слушать твою запись! Я просто хочу, чтобы ты убрался отсюда! Эд Уитвер знает, что в «обезьяннике» кто-то есть. Пейдж старается его задержать, но… — Лиза замолчала и прислушалась к звукам за дверью. — Он уже здесь! И запертые двери его не остановят.

— Разве ты не способна повлиять на Уитвера? Попробуй с ним пофлиртовать, может, он и позабудет обо мне.

Лиза взглянула на мужа с горьким упреком.

— На крыше стоит полицейская «лодка». Если пожелаешь удрать… — Ее голос жалко дрогнул, и Лиза замолчала. А потом сказала сухим тоном: — Я вылетаю через минуту. Если хочешь, возьму тебя с собой.

— Хочу, — кивнул Андертон. В конце концов, у него не было выбора.

Доказательство своей невиновности он получил, это правда, но не составил никакого плана для срочной ретирады в случае необходимости. Поэтому Андертон с готовностью последовал за стройной фигуркой своей жены, которая вывела его из «обезьянника» через запасный выход и плохо освещенный коридор, предназначенный для доставки грузов. Ее каблучки гулко постукивали в полутемном безлюдном помещении.

— Это очень быстрая «лодка», — сказала Лиза, обернувшись к нему на ходу. — Она заправлена по полной программе и готова к полету. Я как раз собиралась проинспектировать группу захвата.

7

Сидя за рулем высокоскоростной крейсерской «лодки» полицейского управления, Андертон вкратце обрисовал жене суть рапорта Джерри, записанного на пленке, которую он скопировал. Лиза выслушала его молча, с напряженным лицом. Руки ее праздно лежали на коленях, она то сжимала, то разжимала нервно сцепленные пальцы.

Под ними, как рельефная карта, проплывала скудная сельская местность, израненная войной. Безлюдные регионы, протянувшиеся между городами, испещряли дырочки кратеров, оставшихся от авиационных бомб, и холмики руин, оставшихся от крупных ферм и мелких промышленных предприятий.

— Хотелось бы знать, — сказала Лиза, когда Андертон замолчал, — сколько раз такое уже происходило.

— «Особое мнение»? Очень много раз.

— Нет, я имею в виду, когда один из мутантов не в фазе. Когда третий мутант, использует рапорты остальных, чтобы опровергнуть их предыдущие предсказания. — Глаза ее не мигая смотрели вперед, очень темные и серьезные. — Возможно, половина людей, которых мы отправили в лагеря, невиновны?

— Нет, — уверенно сказал Андертон, хотя уже сам начал сомневаться. — Только я имел возможность увидеть свою инфокарту до того, как делу дали ход. Вот почему мое будущее изменилось.

— Но, — его жена сделала нетерпеливый жест, — если бы мы заранее предупреждали подозреваемых… Возможно, эти люди тоже могли бы передумать.

— Нельзя, слишком большой риск, — возразил Андертон.

Лиза резко, насмешливо расхохоталась.

— Риск или шанс? Тебя пугает неизвестность? А для чего у нас кругом сидят провидцы?

Андертон нахмурился и сделал вид, что очень занят, управляя полетом.

— И все-таки мой случай уникален, — упрямо сказал он через несколько минут. — Однако у нас есть более важная проблема, чем теоретические аспекты допреступности, которые мы обсудим позже. Мне надо кому-то передать эту пленку, прежде чем твой умненький скороспелый приятель догадается уничтожить оригинал.

— Ты хочешь отдать ее Каплану?

— А кому же еще? — Андертон любовно похлопал по катушке, лежавшей на сиденье между ним и женой. — Полагаю, старика заинтересует доказательство того, что его драгоценная жизнь в полной безопасности.

Лиза беспокойно пошарила в сумочке и вынула портсигар.

— И ты рассчитываешь, что Каплан тебе поможет?

— Кто знает. Но я хочу получить хотя бы шанс.

— Кстати, как тебе удалось так быстро уйти в подполье? Радикальное изменение личности — непростая процедура.

— Деньги могут все, — уклончиво ответил Андертон.

— Вероятно, Каплан сможет тебя защитить, — заметила Лиза, зажигая сигарету. — Он очень влиятельная особа.

— Я думал, он всего лишь отставной генерал.

— С официальной точки зрения, ты прав, но Уитвер имеет на Каплана подробное досье. Известно ли тебе, что наш престарелый отставник является главой довольно необычной организации ветеранов? Фактически это нечто вроде закрытого клуба с ограниченным членством. Только старшие офицеры, международная элита фронтовиков и с той, и с другой стороны. Здесь, в Нью-Йорке, этот элитный клуб содержит роскошный дворец, издает три шикарных глянцевых журнала, и довольно часто его члены выступают по телевидению… По самым скромным подсчетам, за год это влетает Каплану и его ветеранам в приличное состояние.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я только хочу, чтобы ты немного задумался. Меня ты убедил в своей невиновности… То есть в том, что ты не собираешься никого убивать. Но теперь тебе следует понять, что твоя карточка, основанная на рапорте большинства, вовсе не была фальшивкой. Никто ее не подделал. Эд Уитвер тут абсолютно ни при чем. Нет никакого заговора и никогда не было. Если ты принимаешь «особое мнение», ты должен смириться и с мнением большинства.

— Похоже, ты права, — неохотно признал Андертон.

— Эд Уитвер, — сказала ему Лиза, — действует согласно своим твердым убеждениям. Он действительно верит, что ты потенциальный преступник, а почему бы и нет? У него на столе лежит РБ на тебя, но где же копия инфокарты? В твоем кармане!

— Я от нее уже избавился, — заметил Андертон.

Лиза придвинулась ближе, глядя ему в лицо.

— Пойми наконец, что побудило Уитвера к действию. Вовсе не желание отобрать твою должность, как ты думаешь. На самом деле им движут те же стимулы, что и тобой. Эд свято верит в допреступность и хочет, чтобы система продолжала успешно работать. Я поговорила с ним с глазу на глаз и уверена, что он мне не солгал.

— По-твоему, мне надо передать эту запись Уитверу? Если я так поступлю, он ее уничтожит.

— Глупости, — горячо сказала Лиза. — Ведь оригинал был у него в руках с самого начала. Уитвер мог уничтожить его в любой момент, если бы захотел.

— Это правда. Но может быть, он просто не счел нужным прослушать рапорт Джерри?

— Может, и не счел. Но лучше взгляни на ситуацию с другой стороны. Если Каплан получит твою копию и выйдет с ней в эфир, полиция будет дискредитирована, неужели неясно? Эд Уитвер совершенно прав: мы должны тебя арестовать, чтобы спасти допреступность… Ты эгоист, ты думаешь только о себе, но задумайся хотя бы на минуточку о нашей системе! — Лиза нервно затушила сигарету и сразу полезла в сумочку за другой. — Что для тебя важнее? — патетически вопросила она. — Твоя личная безопасность или дело всей твоей жизни?

— Моя безопасность, разумеется, — немедленно ответил Андертон.

— А как же система допреступности? Ведь всему придет конец!

— Если система способна выжить, отправляя за решетку невиновных, то и черт с ней!

Лиза наконец вынула руку из сумочки. Вместо сигареты у нее в руке оказал неправдоподобно маленький пистолетик.

— Полагаю, что держу палец на спусковом крючке, — сообщила она севшим голосом. — Мне не приходилось иметь дело с огнестрельным оружием, но я хочу попробовать.

— Что я должей сделать? Развернуть твою лодку назад? — спросил Андертон после паузы.

— Да, и посади ее назад на крышу участка. Мне очень жаль, дорогой, но если бы ты сумел поставить благо нашей системы выше своих эгоистических интересов…

— Только избавь меня от проповеди! Я подчиняюсь, но вовсе не обязан слушать, как ты излагаешь мне кодекс корпоративного поведения, под которым не подпишется ни один разумный человек.

Губы Лизы стянулись в тонкую бесцветную полоску. Крепко сжимая пистолет, она смотрела на мужа в упор, когда он, повинуясь ее приказанию, бросил в крутой вираж их воздушный кораблик. Какие-то мелкие предметы со стуком вывалились из «бардачка», когда правое крыло «лодки» стало быстро задираться, чтобы занять в итоге строго вертикальное положение.

И Андертона, и его жену удерживали на сиденьях принудительно защелкнутые металлические скобы, но к третьему человеку, который был в грузовом отделении, это никоим образом не относилось.

Краем глаза Андертон уловил движение у себя за спиной и услышал звук тяжелого падения. Какой-то очень крупный человек приподнялся, снова потерял равновесие и врезался в армированную стенку пассажирской кабины.

Все дальнейшее произошло еще быстрее. Флеминг резво вскочил на ноги и протянул огромную руку в сторону крошечного пистолетика Лизы. Андертон был так ошарашен, что не издал ни звука, но его жена испустила душераздирающий вопль, когда обернулась и увидела гиганта. Через мгновение он уже выбил из ее руки смертоносную игрушку, которая с дребезгом отлетела в другой конец кабины. Недовольно хрюкнув, Флеминг отпихнул Лизу в сторону и поспешно завладел ее оружием.

— Прошу прощения, — сказал он Андертону, распрямляясь насколько возможно. — Я думал, она еще что-нибудь расскажет, поэтому не вмешался сразу.

— Как вы здесь… — начал было Андертон и замолк. Было очевидно, что Флеминг и его люди постоянно держали бывшего комиссара под наблюдением. Скоростную «лодку» на крыше полицейского участка они должным образом приняли в расчет, и пока Лиза колебалась: стоит ли ей спасать своего мужа, Флеминг уже был наверху и забирался в грузовой отсек.

— Может быть, — сказал Флеминг, — будет лучше, если ты отдашь мне эту пленку? — Его толстые пальцы потянулись к лежащей на сиденье катушке. — Насчет Уитвера ты прав, он не знал, что там в оригинале. А если бы знал, то сразу уничтожил бы запись.

— А что Каплан? — вяло спросил Андертон, который все еще не мог прийти в себя.

— Каплан? Он заодно с Уитвером. Вот почему его имя появилось в твоей карточке. Но кто из них босс, мы не знаем. — Флеминг небрежно швырнул пистолетик Лизы в грузовой отсек и достал тяжелое армейское оружие. — А ты дал маху, улетев с этой женщиной. Я ведь тебе говорил, что она за всем стоит.

— Нет, в это я не могу поверить, — запротестовал Андертон, — Лиза не…

— У тебя все мозги отшибло, что ли? — перебил его Флеминг. — Эту «лодку» подготовили и заправили по приказу Уитвера. Как ты думаешь, для чего? Чтобы вывезти тебя из здания куда-нибудь подальше, где мы не сможем тебя отыскать. А без нашей помощи у тебя нет ни единого шанса.

На испуганном лице Лизы появилось странное выражение.

— Это неправда, — вполголоса сказала она мужу. — Уитвер даже не видел этой «лодки». Я действительно собиралась проверить, что делает группа захвата…

— И тебе это почти удалось, милашка, — ухмыльнулся Флеминг.

— Считай, повезло, если у нас на хвосте не висит какой-нибудь воздушный, патруль. Проверять у меня не было времени.

Он присел на корточки позади кресла Лизы.

— Сперва нам нужно избавиться от этой женщины, а потом мы уберемся отсюда. Тебе больше нельзя оставаться в Нью-Йорке. Пейдж доложил Уитверу о твоей новой личине, и можешь быть уверен, что об этом болтают все телеканалы и эфирные станции.

Не вставая, он передал тяжелый армейский пистолет Андертону и схватил Лизу. Одной рукой Флеминг резко поднял вверх ее подбородок, другой дернул назад на себя, одновременно запрокидывая и прижимая к спинке кресла голову женщины. Лиза смертельно побледнела, в ее горле заклокотал сдавленный крик. Она пыталась расцарапать руки гиганта, но Флеминг, не обращая на это внимания, спокойно обхватил огромными ладонями ее тоненькую шейку и начал душить.

— Никаких пуль, — объяснил он, — она у нас выпадет из кабины. Несчастный случай, сплошь и рядом бывает. Но сначала мы все-таки сломаем ей шею.

Странно, но позже Андертон и сам не мог понять, почему он медлил столь долго. Просто уж так получилось. Когда толстые пальцы стали погружаться в бледную плоть, он вдруг встрепенулся и с размаху врезал тяжелым армейским пистолетом в основание черепа Флеминга. Пальцы разжались, гигант мешком повалился на пол кабины. Но тут же зашевелился, пытаясь подняться. И тогда Андертон врезал снова, теперь уже в лицо толстяка, чуть выше его левого глаза. На сей раз Флеминг рухнул плашмя и больше не шевелился.

Лиза хрипела, хватая ртом воздух, тело ее конвульсивно содрогалось. Но она быстро пришла в себя и даже постаралась улыбнуться мужу. Ее губы и щеки слегка порозовели.

— Ты способна ненадолго сесть за руль? — озабоченно спросил Андертон, похлопывая жену по щекам.

— Думаю, да, — сказала Лиза сиплым голосом и почти механически перебралась в кресло пилота. — Не беспокойся за меня, я уже в порядке.

— Посмотри, — он показал ей оружие Флеминга. — Этот пистолет состоит на вооружении нашей армии, но не с военных времен. Ты видишь одну из новейших и самых удачных разработок. Я, конечно, могу ошибаться, но… надо срочно кое-что проверить.

Он переполз через сиденье туда, где лежало распростертое тело. Стараясь не смотреть на разбитую голову Флеминга и не запачкаться кровью, Андертон аккуратно расстегнул его пальто и проворно обшарил все карманы. И через несколько секунд уже держал в руках пухлый, кожаный, пропахший потом бумажник.

Согласно идентификационной карте, Тод Флеминг был армейский майор на действительной службе, приписанный к Международному департаменту военной разведки и информации. Среди разных бумаг обнаружился документ, подписанный генералом Капланом, где говорилось, что предъявитель сего находится под особой защитой его группы — Интернациональной лиги ветеранов.

Значит, Флеминг и его товарищи действовали по указке Каплана. Хлебный фургон, ужасная авария, чудесное спасение Андертона — все было специально подстроено… Из этого следует, что Каплан почему-то не желает, чтобы бывшего комиссара арестовали. Он вспомнил, как люди Каплана заявились к нему домой, когда он собирал вещи для побега. Уже тогда они нашли его раньше, чем на след Андертона напала полиция. С самого начала все происходило так, как хотелось Каплану! Он сделал все, чтобы Уитверу не удалось арестовать беглого преступника.

— Ты сказала мне правду, — объявил жене Андертон, снова перебираясь на свое сиденье. — Мы можем отсюда связаться с Уитвером?

Лиза молча кивнула, включила на панели управления сектор коммуникации и спросила у мужа:

— Что ты там нашел?

— Это потом. А сейчас срочно свяжись с Уитвером, это очень важно! Мне надо поговорить с ним как можно скорее.

На мониторе бурно замелькали иконки каких-то мелких чинов из нью-йоркской штаб-квартиры, пока не появилась крохотная физиономия Эда Уитвера.

— Ты меня еще помнишь? — ухмыльнувшись, спросил Андертон.

— Господи, помилуй… — Уитвер побледнел. — Что случилось? Лиза, ты везешь его сюда?.. — Он с недоверием уставился на беглого преступника и обнаружил, что тот держит здоровенный пистолет. — Эй, ты! Не смей ее трогать! — прошипел он. — Что бы ты ни воображал, Лиза перед тобой ни в чем не виновата!

— Я уже знаю, — кротко кивнул Андертон. — Послушай, Уитвер, ты можешь нас прикрыть? Видит Бог, на обратном пути нам не помешает защита.

— На обратном пути? — не веря собственным ушам, пролепетал Эд Уитвер. — Ты хочешь сказать… что сдаешься?

— Сдаюсь, — кивнул Андертон и быстро добавил: — Эд, ты должен кое-что сделать! Немедленно закрой «обезьянник», слышишь? Не пускай туда абсолютно никого, даже Пейджа. И особенно никого из военных!

— Каплан… — произнесло крошечное изображение Уитвера.

— Что — Каплан?

— Он был в «обезьяннике» и… Он только что ушел.

Андертону почудилось, что сердце у него вот-вот остановится.

— Что он там делал?!

— Собирал информацию. Копировал данные на тебя от каждого из провидцев. Каплан настаивал, что это нужно для его собственной безопасности.

— Тогда уже поздно. Он все получил, что хотел.

Встревоженный Уитвер почти закричал:

— О чем ты говоришь? Что вообще происходит?

— Я объясню тебе все, когда вернусь в свой кабинет.

8

Эд Уитвер дожидался его на крыше здания. Как только маленький кораблик опустился на прежнее место, боевые корабли эскорта синхронно вильнули плавниками, быстро развернулись и улетели прочь. Андертон сразу вышел из лодки навстречу молодому человеку.

— Ты получил, что хотел, — сказал он Уитверу. — Теперь ты можешь арестовать меня и отправить в лагерь, но боюсь, этого будет недостаточно.

Казалось, у нового комиссара побледнели даже его вызывающе голубые глаза.

— Я не вполне понимаю…

— Это целиком моя вина. Мне вообще не следовало покидать это здание. Где Уолли Пейдж?

— Мы его уже обезвредили, — поспешил ответить Уитвер. — Пейдж нам больше не помешает.

Андертон нахмурился.

— Вы арестовали Уолли? Наверняка не по той причине, что следует. Нет ничего преступного в том, что Пейдж впустил меня в «обезьянник». А вот снабжать нашей секретной информацией посторонних — совсем другое дело. Парень, тут у тебя под боком процветал армейский шпион! Ладно, если честно, то у меня.

— Я уже отозвал ордер на твой арест. Теперь все наши группы захвата ищут Каплана.

— И каковы успехи?

— Каплан уехал отсюда на армейском грузовике. Мы проследили его путь до военного городка, но взять Каплана не получилось… Вояки сразу вывели за ворота сверхтяжелый R-3 и заблокировали единственный въезд на базу. Чтобы сдвинуть с места этот танк, потребуется, самое малое, гражданская война! А Каплан спокойно отсиживается в казармах.

Медленно, неуверенно Лиза наконец выбралась из «лодки». Она все еще была слишком бледна, на горле наливался огромный безобразный синяк.

— Что случилось? — встревожился Уитвер, и тут его глаза наткнулись на неподвижные ноги Флеминга, без сознания валявшегося в кабине. — Надеюсь, ты больше не думаешь, что все это дело моих рук? — криво усмехнувшись, сказал он Андертону.

— Нет, не думаю.

— И больше не считаешь, что я… — Уитвер брезгливо поморщился, — хочу занять место комиссара?

— Конечно, хочешь! А я вот хочу сохранить свое место за собой. Но заговором тут не пахнет.

— Почему ты думаешь, что сдался слишком поздно? Мы сейчас же отправим тебя в лагерь на недельку, и за это время с Капланом ничего не произойдет.

— Разумеется, с ним ничего не случится, проблема не в этом. Теперь он может доказать, что был бы жив и здоров, даже разгуливай я по улицам. Каплан заполучил информацию, опровергающую РБ, и теперь возмерился разрушить всю систему допреступности. Он уже победил! А воспользуется его победой, понятно, армия.

— Но зачем это нужно военным?

— Они утратили свое влияние после англо-китайской войны. Не то что в старые добрые денечки ОАЗА, когда они правили бал повсюду: в политике, экономике, гражданском обществе! Они заседали в правительстве и занимались тайным полицейским сыском…

— Как Флеминг, — слабым голоском вставила Лиза.

— Вот именно. После окончания войны Западный блок был демилитаризован, и Каплана с его коллегами скопом отправили в отставку. Я ему даже сочувствую, но дальше так не могло продолжаться.

— Ты считаешь, Каплан победил? — нахмурился Уитвер. — Разве мы не можем хоть что-нибудь сделать?

— Мы знаем, что я не собираюсь его убивать. И Каплан это знает. Судя по всему, он вскоре объявится и предложит нам сомнительного рода сделку. Скажем, мы формально продолжаем работать как ни в чем не бывало, но право реальных решений фактически отходит к Сенату. Как тебе такое понравится?

— Совсем не понравится, — горячо сказал Уитвер. — В конце концов, в один прекрасный день я возглавлю это агентство. — Внезапно он покраснел и торопливо добавил: — Не сейчас, конечно, когда-нибудь потом…

Андертон пасмурно вздохнул.

— Очень плохо, что ты широко распубликовал рапорт большинства. Крупная ошибка. Если бы ты так не суетился, мы бы осторожненько замяли дело, но теперь слишком поздно. Когда РБ уже прочитала каждая собака, мы не можем публично его дезавуировать.

— Полагаю, что не можем, — сокрушенно согласился Уитвер. — Боюсь, что… гм, я не так уж ловко провернул эту операцию, как воображал.

— Опыт приходит с практикой. Со временем из тебя получится отличный полицейский офицер, потому что ты веришь в систему. Но только учись не принимать все слишком близко к сердцу, — улыбнулся Андертон. — Ладно, пойду-ка прослушаю записи, которые легли в основу рапорта большинства. Мне надо совершенно точно выяснить, каким образом я собирался прикончить Каплана… Возможно, — какие-нибудь мыслишки и появятся в голове.

Пленки каждого мутанта содержались отдельно. Андертон вскрыл хранилище Донны и нашел там примерно то, что и ожидал. Именно этот материал использовал Джерри для своего «особого мнения».

В данном варианте будущего его похитили люди Каплана, когда он возвращался домой с работы. На загородной вилле Каплана заседал Организационный комитет Интернациональной лиги ветеранов, который поставил Андертону ультиматум: либо комиссар добровольно откажется от системы допреступности, либо столкнется с открытой конфронтацией со стороны армии.

Андертон обратился за помощью к Сенату, но ее не последовало. Напротив, во избежание гражданской войны сенаторы одобрили уничтожение полицейской системы и ввели так называемые временные военные законы. Вместе с группой преданных ему фанатиков-полицейских Андертон выследил Каплана и пристрелил. Он расстрелял также и других функционеров Лиги ветеранов, которые были вместе с Капланом, но умер только Леопольд Каплан. Переворот увенчался успехом.

Это был вариант Донны. Теперь Андертон взял пленку Майка. Его информация должна быть идентичной, поскольку предсказания этих двух мутантов составили рапорт большинства.

У Майка все начиналось так же, как у Донны: в будущем Андертон узнал о заговоре Каплана и так далее. Но что-то насторожило сегодняшнего Андертона, что-то было не так. Озадаченный, он перемотал пленку на начало и очень внимательно прослушал. Это было совершенно невероятно, но… он прослушал пленку еще раз. Да, информация Майка не совпадала с тем, что видела Донна.

Через час Андертон в глубокой задумчивости покинул подвал, поднялся на лифте и вернулся в свой офис. Увидев выражение его лица, Уитвер взволнованно спросил:

— Что стряслось?

— Да нет, ничего особенного, — рассеянно ответил Андертон, все еще размышляя. — Ничего плохого, скорее, наоборот… — Шум за окном наконец вывел его из задумчивости, и он подошел взглянуть, что происходит.

На тротуарах было полно народу, а по проезжей части улицы, колонной по четыре в ряд, маршировали солдаты в полной походной амуниции времен последней войны. Винтовки, шлемы, камуфляж, крепкие тяжелые ботинки… Над колонной гордо реяли вымпелы с буквами ОАЗА, развеваясь на холодном осеннем ветру.

— Солдаты… — упавшим голосом пробормотал Уитвер. — Выходит, мы ошиблись. Они вовсе не собирались предлагать нам сделку!

Да и с какой стати? Каплану выгодней все совершить прилюдно, на глазах у толпы.

Андертон отчего-то совсем не удивился.

— Он собирается зачитать «особое мнение» Джерри, — констатировал он.

— Наверняка. А после Сенат нас уничтожит… За то, что сажали невиновных, за полицейские облавы, террор и все такое прочее.

— Думаешь, Сенат на это пойдет?

— Что-то мне не хочется, знаешь ли, отвечать на этот вопрос, — пожал плечами Уитвер.

— Знаю, — спокойно кивнул Андертон. — Пойдет, куда он денется. Как миленький! Все, что я вижу сейчас, Эд Уитвер, просто до боли соответствует тем данным, которые я только что нарыл в «обезьяннике»… Мы сами, собственноручно, загнали себя в угол. А из него только один выход, нравится он нам или нет.

Андертон улыбнулся Уитверу, и в глазах его загорелся металлический блеск.

— Что ты задумал?! — спросил молодой человек с содроганием.

— Ты сам удивишься, как мы раньше до этого не додумались. Совершенно очевидно, что я должен выполнить то, что записано в моей официальной инфокарте. Я убью Каплана. Это единственный способ помешать воякам опозорить нас и уничтожить.

— Но ведь официальная информация неверна? — изумился Уитвер. — Это будущее уже изменилось!

— И тем не менее… Я все еще могу это сделать, — сказал ему Андертон. — Ты помнишь, чем карается убийство первой степени?

— Пожизненным заключением?

— Самое малое. Но если ты ловко подергаешь за ниточки, пожизненное заключение можно заменить пожизненной ссылкой. На одну из самых дальних планет-колоний, на старый добрый фронтир!

— Ты действительно хочешь улететь с Земли?

— Не особенно, но это меньшее из двух зол, — усмехнулся Андертон. — И ты должен постараться, Эд Уитвер.

— Я не понимаю, каким образом ты сможешь убить Каплана.

Андертон сунул руку в карман и не без шика предъявил своему преемнику устрашающее армейское оружие Флеминга.

— А вот этим и воспользуюсь.

— И тебя не остановят?

— Конечно, нет. Им такое и голову не придет. Ведь у Каплана есть веское доказательство того, что я изменил свое смертоубийственное намерение.

— Но тогда получается, что рапорт Джерри неверен?

— Ничего подобного! Он абсолютно верен, но это не помешает мне убить Каплана.

9

Андертон еще никого никогда не убивал. И даже никогда не видел, как убивают. Последние тридцать лет он был комиссаром полиции, но убийство как реальное преступление уже не существовало. Просто такого не случалось, вот и все. Теперь Андертон сидел в полицейской машине, припаркованной в полуквартале от митинга, и внимательно осматривал мощный армейский пистолет, доставшийся ему от Флеминга. Пистолет, насколько он мог судить, был в полном порядке.

Он не испытывал ни сомнений, ни колебаний. Он твердо знал, что произойдет в ближайшие полчаса. Взяв пистолет, Андертон отворил дверцу автомобиля и устало вышел из машины на улицу.

Никто не обратил на него внимания. Множество людей пыталось протолкнуться вперед, поближе к сборищу, чтобы хоть что-нибудь услышать. По периметру площади, очищенной от толпы, стояли люди в полевой армейской форме в сопровождении нескольких танков и бронетранспортеров.

Солдаты соорудили для выступлений металлическую эстраду с узкой лесенкой. За эстрадой на шесте развевалось огромное знамя с эмблемой ОАЗА — символом объединенных сил, которые выиграли войну. Благодаря странной коррозии исторической памяти, Лига ветеранов ОАЗА объединяла офицеров обеих враждовавших сторон. Но генерал — он всегда и везде генерал.

В первых рядах временных трибун, сколоченных из струганых досок, восседал высший цвет командования ОАЗА; за ними сидели отставные офицеры рангом пониже, и так далее. Весело реяли разноцветные полковые знамена, украшенные золотыми и серебряными эмблемами и значками, и все это ужасно напоминало костюмированный фестиваль.

На металлической эстраде, приподнятой над простыми трибунами, расположились почетные представители Лиги ветеранов; их суровые лица и каменные позы выдавали напряженное ожидание. По углам площади ютились почти незаметные полицейские патрули, долженствующие поддерживать порядок. В действительности это были опытные наблюдатели, поднаторевшие в сборе обрывочной информации. Если порядок на площади и нуждался в какой-либо поддержке, то армия сама справлялась с этим делом.

Вокруг шеренги оцепления скопилась плотная, глухо жужжащая толпа, которая поглотила Андертона, когда он начал протискиваться к армейским трибунам. Над толпой витало чувство напряженного предвкушения, словно бы она ощущала коллективным нутром, что здесь непременно произойдет нечто неожиданное. Наконец он прорвался к деревянным рядам, обошел их по краю и приблизился к кучке высокопоставленных военных, горделиво стоящих на краю металлической эстрады.

Среди них был Каплан.

Но только это был генерал Каплан.

Очки без оправы, золотые часы луковицей, серебряная трость, консервативный деловой костюм с жилетом — ничего этого больше не осталось. Для такого торжественного случая генерал стряхнул нафталин с формы старого образца. Прямой и статный, с неистребимой военной выправкой, он стоял в окружении своих прежних соратников из Генерального штаба. Он надел все свои ордена и медали, свои парадные лакированные ботинки, свой декоративный раззолоченный кортик, свою щегольскую генеральскую фуражку с золотой кокардой и целлулоидным козырьком. Просто удивительно, как преображается лысый пожилой мужчина, надев мундир с золочеными генеральскими погонами и фуражку с кокардой и надвинутым на лоб козырьком.

Заметив Андертона, Каплан вышел из своей группы, спустился по лесенке и подошел к нему. На его подвижном сухом лице появилась улыбка, свидетельствующая, что генерал Каплан необычайно рад увидеть комиссара полиции.

— Какой сюрприз, — сказал он Андертону, энергично пожимая ему руку. — У меня создалось впечатление, что вас уже арестовал новый комиссар.

— Нет, я по-прежнему на свободе, — просветил его Андертон, отвечая на генеральское рукопожатие. — Комиссар Уитвер в конце концов познакомился с нужной записью. — Он указал на пакет, который Каплан держал в левой руке, и честно посмотрел в глаза генералу.

Несмотря на некоторую нервозность, в целом Каплан пребывал в прекрасном расположении духа.

— Это великое событие для армии, — объявил он. — Думаю, вас порадует, что я намерен оповестить общественность о несправедливости обвинения, выдвинутого против вас.

— Я рад, — спокойно сказал Андертон.

— Вас обвинили незаконно, и это факт. — Каплан испытующе взглянул на Андертона, пытаясь понять, что он знает и чего не знает.

— Флеминг должен был поближе познакомить вас с ситуацией. Это ему удалось?

— До некоторой степени — да, — кивнул Андертон. — Вы собираетесь обнародовать рапорт меньшинства, не так ли? Это все, что у вас с собой?

— Я собираюсь также сравнить его с рапортом большинства. — Каплан подал знак своему адъютанту, и через секунду у него в руках появился кожаный кейс. — Все здесь, все доказательства, которые нам потребуются! Вы не против того, чтобы послужить в качестве прецедента? Ваше дело станет символом множества несправедливых арестов невинных людей. — Генерал взглянул на свой наручный хронометр. — Пора начинать. Не хотите ли присоединиться ко мне на сцене?

— Зачем? — пожал плечами Андертон.

Холодно, но с какой-то подавленной страстностью, генерал Каплан объяснил:

— Затем, чтобы люди увидели живое доказательство. Вы и я, обвиненный убийца и его жертва. И мы спокойно стоим рядом, плечом к плечу. Разве можно наглядней разоблачить ужасный обман и бесстыдные подтасовки, которые практикует наша полиция?

— Я согласен, — кивнул Андертон. — Чего же мы ждем?

Похоже было, что Каплан на это не рассчитывал. Он двинулся к платформе, подозрительно оглянувшись на Андертона и явно задаваясь вопросом, зачем он все-таки появился здесь и что ему на самом деле известно. Его неуверенность возросла, когда Андертон охотно поднялся вслед за ним по ступенькам и отыскал свободный стул поближе к микрофону.

— Вы полностью отдаете себе отчет, о чем я сейчас расскажу? — сказал он вполголоса, наклонившись к Андертону. — Это вызовет всеобщее недовольство системой допреступности. Сенат, скорее всего, ее полностью уничтожит.

— Я все понимаю, — подтвердил Андертон и скрестил руки на груди. — Валяйте.

Толпа сразу притихла, когда генерал Каплан достал бумаги из кейса и начал раскладывать их на столе рядом с микрофоном.

— Взгляните на человека, который сидит рядом со мной, — начал он ясным, хорошо поставленным голосом. — Вы все его знаете. Наверное, вы удивлены, увидев его здесь, так как недавно полиция объявила его потенциальным убийцей.

Глаза толпы сфокусировались на Андертоне. Все жадно таращились на единственного потенциального убийцу, который дал народу возможность поглазеть на себя с близкого расстояния.

— Несколько часов назад, однако, полиция отозвала ордер на его арест. Может быть, он сдался добровольно? Нет, он не сдался, его не поймали, однако полиция им больше не интересуется. Потому что Джон Эллисон Андертон не виновен в преступлении, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Он был обвинен системой допреступности, которая исходила из ложных посылок… Эта машина так называемого правосудия обрекла многих наших граждан на незаслуженные страдания!

Толпа завороженно переводила глаза с Андертона на генерала Каплана и обратно. Все хорошо знали, как работает допреступность.

— Чело. век арестован и посажен за решетку под предлогом профилактической меры. — Голос Каплана постепенно набирал силу.

— Его обвиняют не в преступлении, которое он совершил, а в том, что он якобы собирается совершить! Полиция утверждает, что если этот человек останется на свободе, то в ближайшее время неотвратимо нарушит закон… Однако истинного знания о будущем нет ни у кого.

В самом деле, как только мы получаем данные от провидцев, они сами тут же их опровергают. Утверждение, что человек нарушит закон в будущем, не более чем парадокс! Сам факт извлечения из будущего информации о том, что еще не произошло, делает ее более чем сомнительной. В каждом случае рапорты трех полицейских мутантов взаимно обесценивают друг друга. И если бы несчастного, обвиненного в будущем преступлении, не арестовали, он все равно бы ничего не совершил…

Андертон слушал Каплана вполуха, но толпа буквально впитывала его слова, затаив дыхание. Генерал огласил рапорт меньшинства и объяснил, что он в действительности означает и как появился.

Андертон достал пистолет Флеминга из кармана пальто и положил вооруженную руку на правую коленку. Генерал Каплан закончил разбирать «особое мнение» Джерри и перешел к материалам, полученным от Донны и Майка.

— На них была построена официальная версия, — объяснил толпе Каплан, — поскольку эти два мутанта посчитали, что Андертон должен совершить убийство. Теперь эти материалы автоматически обесценились, но мы прочитаем их вместе.

Каплан вынул из кармана футляр, достал свои очки без оправы, аккуратно водрузил на нос и начал медленно читать. Внезапно на лице его появилось странное выражение. Он запнулся раз, потом другой и совсем замолчал. Бумаги посыпались из рук генерала и разлетелись по металлической платформе. Словно загнанное животное, он с ужасом огляделся, низко присел и засеменил прочь от микрофона на полусогнутых.

Его искаженное лицо мелькнуло перед Андертоном, который сам не заметил, как очутился на ногах с вытянутой вперед рукой, вооруженной пистолетом Флеминга. Он просто сделал шаг вперед и выстрелил. Генерал Каплан издал жалобный заячий крик. Взвизгнув от боли и страха, он забился, как подстреленная птица, и скатился с возвышения на землю. Андертон подбежал к краю сцены, чтобы спрыгнуть вслед за ним, но в этом уже не было никакой необходимости.

Как и напророчил рапорт большинства, генерал Каплан был мертв. Его старое тело еще подергивалось, а в тощей груди дымилась черная полость.

Андертону стало нехорошо. Он резко повернулся к остолбеневшим офицерам, все еще сжимая в руке армейский пистолет. Никто даже не попытался его остановить, когда он пробежал между застывшими фигурами и спрыгнул на землю с противоположной стороны платформы. Он сразу исчез в хаотической массе людей, которые ее окружили. Шокированные, напуганные, они рвались вперед, чтобы им кто-нибудь объяснил, что же тут произошло. То, что они видели собственными глазами, казалось им совершенно невероятным.

Андертон наконец выбрался из толпы и тут же попал в руки полиции. Его впихнули в полицейскую машину, шофер рванул с места и вырулил на забитый пешеходами проспект.

— Ну и повезло же вам, господин комиссар! — с восторгом сказал ему один из полицейских. — А ведь могло быть намного хуже.

— Это точно, — отсутствующим тоном согласился Андертон. Он старался взять себя в руки, но никак не мог. Он дрожал, у него стучали зубы, его мутило. Потом он резко наклонился вперед, и его вырвало.

— Бедняга, — сочувственно произнес другой полицейский.

Андертону было очень худо. Поэтому он так и не понял, кого на самом деле пожалел этот коп, комиссара полиции или генерала Каплана.

10

Четверо полицейских помогли Андертонам упаковать вещи и погрузить их в фургоны. За свои пятьдесят лет бывший комиссар полиции собрал большую коллекцию всякого добра. Он печально глядел на череду коробок, проплывающих мимо него и исчезающих в фургонах. Все вещи и Андертонов отвезут прямо в космопорт, а оттуда они отправятся в систему Центавра. Долгое путешествие для уже немолодого человека, но обратно он все равно не вернется.

Лиза в простом свитере и старых брюках бегала по дому, стараясь ничего не забыть.

— Думаю, нам не стоит брать с собой бытовую технику. Там, на десятой Центавра, все это будет в новинку.

— Надеюсь, ты не сильно расстроилась по этому поводу, дорогая, — машинально сказал Андертон.

— Ничего, придется привыкнуть, — улыбнулась в ответ его жена.

— А ты не пожалеешь? Ты могла бы остаться на Земле.

— Я ни о чем не жалею, — уверила его жена. — Помоги мне с этой коробкой, пожалуйста.

Лишь только они уселись в первый грузовик, к дому подлетела полицейская патрульная машина. Из нее поспешно выскочил Уитвер, на лице которого была написана тяжелая озабоченность.

— Прежде чем ты уедешь, объясни, что там с нашими мутантами! У меня на столе лежит запрос Сената, эти старые хрычи жёлают знать, ошибся Джерри или нет. Лично я не могу им ничего объяснить! Это была ошибка или нет? Рапорт меньшинства?

— Какого меньшинства? — спросил Андертон с улыбкой.

Он достал трубку и не спеша набил ее табаком. Лиза подала ему зажигалку и снова убежала в дом что-то проверить.

— Было три уникальных рапорта, — начал он эпическим тоном, с удовольствием наблюдая за выражением лица Эда Уитвера. Когда-нибудь этот парень научится не влезать в проблемы, в которых ни черта не понимает. Но сейчас Андертон имел полное право немного развлечься. Пусть он старый, лысый и усталый, но он единственный человек, кто понял все до конца, и это доставляло ему глубокое удовлетворение.

— Все три материала были получены последовательно. Донна была первой. В ее видении будущего Каплан предложил мне на выбор два варианта, оба меня не удовлетворили, и я его убил.

Теперь Джерри. Он видел дальше Донны и использовал ее материал как отправную точку. В его видении будущего я, узнав о карточке, хотел лишь одного: сохранить свое место. Я совсем не собирался убивать Каплана, меня волновало мое служебное положение и личное благополучие.

— А Майк? Его отчет был последним?

— Да, Майк видел дальше всех. А теперь запоминай! Зная первый вариант будущего, я решил не убивать Каплана. И это стало причиной появления второго варианта. Но узнав второй вариант будущего, я снова изменил свое мнение… Почему? Потому что Каплану на руку была ситуация номер два, он и хотел ее создать. Но к тому времени я разгадал его планы и решил спасти систему допреступности.

Таким образом, третий рапорт аннулировал второй, точно так же как второй аннулировал первый. И это возвращает нас к той точке, откуда мы начали…

Лиза выбежала из дома, задыхаясь.

— Ладно, поехали, мы уже все взяли!

С этими словами она запрыгнула в грузовик и села рядом с мужем. Андертон покорно включил зажигание.

— Каждое предвидение было индивидуальным и уникальным, — сказал он Уитверу. — Но два из них сходились в одной детали: если я буду на свободе, то убью Каплана! Это и создало иллюзию единой информации большинства… Но, как я и сказал, это была всего лишь иллюзия. Донна и Майк видели разные варианты будущего. Отчеты Донны и Джерри — то есть рапорт меньшинства и половина рапорта большинства — были одинаково неверны. Из всех троих только Майк оказался прав… Поскольку у нас не было ничего, что могло бы доказать обратное!

Обалдевший Уитвер сдвинулся с места вместе с грузовиком. Его лицо теперь выглядело гораздо мрачнее.

— Может, нам разбить нашу тройку? Чтобы этого больше не повторилось!

Андертон притормозил и сказал:

— Это может повториться только в одном случае. Не забывай, что моя ситуация была уникальной! Только у меня из всех подозреваемых был полный доступ к информации. Да, это может случиться снова, но только со следующим комиссаром нашего агентства. Так что гляди в оба, не зевай!

Андертон лихо подмигнул Уитверу. Он был страшно доволен, поскольку эту проблему придется решать уже не ему. Лиза загадочно улыбнулась и прислонилась к плечу мужа.

— Гляди в оба! — с удовольствием повторил Андертон. — Это может случиться с тобой в любую минуту, Уитвер.

1956

Перевод Л.Васильева, Н.Маркалова

Репереживание (Recall Mechanism)

Психоаналитик представился:

— Хэмфрис, к вашим услугам. Вы назначили со мной встречу.

Судя по выражению лица пациента, тот предстоящей встрече отнюдь не радовался. Поэтому Хэмфрис добавил:

— Хотите, анекдот про психоаналитиков расскажу? Или напомню, что мои услуги оплачивает Национальная трастовая ассоциация медицины и здоровья, а вам консультация не будет стоить ни цента. Еще могу рассказать, что некий психоаналитик в прошлом году совершил самоубийство на почве излишней тревожности, возникшей из-за неправильно заполненной налоговой декларации и прочего мухлежа.

Пациент с трудом изобразил улыбку.

— Я слышал об этом деле. Выходит, даже психологи могут ошибаться.

Потом встал и протянул руку:

— Меня зовут Пол Шарп. О встрече договаривалась моя секретарша. У меня тут проблемка возникла — так, ничего серьезного, но я хотел бы с ней разобраться.

А вот на лице у него совершенно ясно читалось, что проблемка на самом деле совсем не маленькая, и, если с ней не разобраться, кончится все очень и очень плохо.

— Так заходите, — радушно пригласил его внутрь Хэмфрис и приглашающе распахнул дверь в кабинет. — Давайте присядем.

Шарп обрадованно плюхнулся в удобное мягкое кресло и с облегчением вытянул ноги.

— А что ж кушетки нет? — полюбопытствовал он.

— О, кушеток уже с восьмидесятых годов нет, — отозвался Хэмфрис. — После войны аналитики взяли за правило встречаться с пациентом лицом к лицу — сейчас в нашей среде нет места неуверенности.

И он предложил Шарпу сигарету и закурил сам.

— Ваша секретарь не вдавалась в детали, просто сказала, что вам нужна консультация.

Шарп глубоко вздохнул:

— Я могу быть с вами откровенен?

— Я связан клятвой, — гордо ответил Хэмфрис. — Если полученная от вас информация просочится к безопасникам — хоть какой-то их структуре! — я выплачу штраф размером около десяти тысяч долларов серебром по курсу Западного блока. Заметьте — в звонкой монете выплачу, не бумажками какими!

— Отлично, я вам верю, — кивнул Шарп и приступил к рассказу. — Я экономист, работаю в Департаменте сельского хозяйства, в отделе реабилитации территорий. Вот я и наведываюсь то к одной воронке от водородной бомбы, то к другой и смотрю, нельзя ли чего отстроить или по-новой использовать.

Тут он примолк и поправился:

— Точнее, я аналитик. Я анализирую данные отчетов о состоянии воронок и выдаю рекомендации. Кстати, это я рекомендовал вернуться к культивации земли вокруг Сакраменто и восстановить Лос-Анджелесскую промышленную зону.

Хэмфрис не показал виду, но сказанное весьма впечатляло. Ничего себе! Перед ним сидел человек из правительства, человек, принимающий решения на самом высоком уровне! И надо же, Шарпа, оказывается, тоже мучает тревожность прямо как самого обычного гражданина. Даже чиновникам такого уровня приходится прибегать к помощи специалистов Психиатрического фронта.

— Хм, моей невестке очень повезло, когда под Сакраменто все расчистили, — покивал Хэмфрис. — До войны она там грецкие орехи выращивала. Так Правительство пепел вывезло, дом и ферму отстроило, даже деревья заново высадили. Так что теперь она прямо как до войны живет — единственно, ранение в ногу, конечно, никуда не делось.

— Да, тот проект оказался весьма удачным, — согласился Шарп. Он вдруг вспотел. На бледном гладком лбу выступила испарина, он курил, а руки дрожали, и сигарета тряслась вместе с ними. — Конечно, я принимаю интересы Северной Калифорнии близко к сердцу. Я же родился под Петалумой, там еще птицефермы были сплошные, яйца поставлялись в огромном количестве по всей Америке.

И тут он осекся. И с трудом выдавил:

— Хэмфрис, все плохо. Что мне делать?..

— Для начала, — отозвался психоаналитик, — расскажите о своей проблеме.

— У меня… — Тут Шарп глупо, беспомощно заулыбался. — В общем, у меня галлюцинации. Они и раньше у меня были, но в последнее время… Одним словом, я боролся, всегда боролся, но… — тут он неопределенно взмахнул рукой, — но в последнее время они преследуют меня постоянно. Яркие такие. Частые. Все как наяву.

Рядом со столом Хэмфриса аудио— и видеозаписыватели неприметно фиксировали происходящее.

— Расскажите мне, что вы видите, — попросил он. — И возможно, я смогу объяснить причину возникновения галлюцинаций.


Он устал. Сидел на диване в своей уютной гостиной и устало просматривал отчет за отчетом — морковь мутировала. Вывелся какой-то новый вид — внешне совершенно не отличимый от нормального, — из-за которого люди в Орегоне и Миссисипи попадали в больницу. С судорогами, температурой и частичной слепотой. И почему именно в Орегоне и Миссисипи? Шарп снова посмотрел на приложенные к отчету фотографии — морковка как морковка. А поди ж ты, какая смертоносная мутация… Отчет содержал исчерпывающую информацию о токсинах и рекомендации по составлению противоядия.

Он устало отбросил папку и принялся за следующую.

Второй отчет сообщал, что в Сент-Луисе и Чикаго объявилась детройтская крыса — приметная зверюга, чего уж там. Твари расселились в городках, выросших на месте разрушенных мегаполисов — и в сельской местности, и в городской полосе. Детройтскую крысу он видел собственными глазами — один раз, но хватило на всю жизнь. Три года назад он вернулся домой поздно ночью, отпер дверь и в темноте увидел, как что-то метнулось прочь, под кресло. Он вооружился молотком и двигал мебель до тех пор, пока не нашел — ее. Крысу. Здоровенную, серую. Она как раз плела паутину, — от стены до стены. Крыса бросилась, он прибил ее молотком. Крыса, плетущая паутину, — бррр…

Он вызвал дератизаторов и сообщил куда надо о том, что видел крысу-мутанта.

Правительство в свое время основало Агентство «ОО» — оно вело дела Особо Одаренных. Людей, которые в послевоенное время выказали паранормальные способности. В местностях с высокими показателями радиоактивного заражения таких было особенно много. Но Агентство занималось лишь людьми — телепатами, провидцами, паракинетиками. Надо бы завести нечто подобное для овощей и грызунов — чем не идея?

За спиной послышался шорох. Шарп быстро обернулся и оказался лицом к лицу с высоким худым человеком в истрепанном плаще. Незаметно подкравшийся визитер невозмутимо пожевывал сигару.

— Испугался? — хихикнул Джиллер. — Смотри, в обморок не упади.

— Я вообще-то работаю, — сердито заметил Шарп, постепенно приходя в себя.

Джиллер и впрямь застал его врасплох.

— Оно и видно, — фыркнул Джиллер.

— Я думал, опять крыса, — вздохнул Шарп и отодвинул кипу отчетов. — Ты как сюда попал?

— Дверь была не заперта. — Джиллер бросил плащ на диван. — Да, точно, ты ж детройтскую как-то молотком пристукнул. Прямо в этой комнате. — И он обвел глазами чистенькую, скромно обставленную гостиную. — У них укус смертельный?

— Смотря куда цапнет.

Шарп сходил на кухню, выцепил из холодильника две бутылки пива. Наливая в стаканы, заметил:

— Вообще-то зря они пшеницу на это дело переводят… но если уж пиво варят, пиво надо пить. Не смотреть же на него, правда?

Джиллер отхлебнул и завистливо пробормотал:

— Ты у нас большая шишка, роскошествуешь тут, понимаешь… — И он застрелял глазками по кухне. — Гляди-ка, у тебя плита есть, холодильник… — Причмокнув, добавил: — Даже пиво! Между прочим, я последний раз его пил в августе.

— Ничего, небось не помрешь, — безжалостно отрезал Шарп. — Ты по делу? Если по делу, давай к делу. У меня полно работы.

Джиллер пожал плечами:

— Да так, зашел проведать земляка.

Шарп поморщился:

— Что-то ты издалека начал. Вечный двигатель изобрел, что ли, и не знаешь, кому впарить?

Но Джиллер сохранял абсолютную серьезность:

— Неужели ты стыдишься своего происхождения? А ведь, между прочим…

— Я знаю, знаю. Центр мировой яйцеторговли и птицеводства. Интересно, когда туда водородная бомба упала, сколько перьев в воздухе летало?

— Миллиарды, — мрачно проговорил Джиллер. — Мои перья там тоже летали. В смысле, моих куриц. Твоя семья ведь тоже держала ферму, разве нет?

— Нет, — угрюмо уперся Шарп — он вовсе не хотел быть как Джиллер, даже в прошлом. — У нас аптека была, на 101-м шоссе. Недалеко от парка, рядом со спортивным магазином. — И он тихо-тихо добавил: — Пошел ты к черту, Джиллер. Мы уже все это сто раз обсуждали. Можешь хоть поселиться у меня перед домом — я не передумаю. Нет никакого проку в возрождении Петалумы. К тому же, кому она нужна без куриц…

— А в Сакраменто как дела идут? — поинтересовался Джиллер.

— Отлично.

— Грецкие орехи колосятся, люди собирают невиданный урожай?

— Ага. Шагу ступить нельзя, кругом орехи кучами.

— Мыши жируют, перебрасываясь скорлупками?

— Жонглируют скорлупой, как в цирке.

И Шарп невозмутимо отхлебнул пива — хорошее, хорошее пиво, прямо как довоенное. Впрочем, откуда ему знать вкус довоенного пива, ведь в 1961-м, когда война началась, ему только-только исполнилось шесть лет. Но у пива был роскошный вкус. Приятный, навевающий мысли о беззаботном отдыхе и счастье.

— Мы тут прикинули, — хрипло выговорил Джиллер — в черных глазках тут же появился жадный голодный блеск, — что округи Петалума и Сонома можно восстановить. Цена вопроса — семь миллиардов в валюте Западного блока. Не сравнить с твоими подачками.

— А Петалуму и Соному не сравнить с округами, которые мы восстанавливаем! — сварливо отозвался Шарп. — Думаешь, мы не сможем обойтись без яиц и вина? Нам нужна промышленность! Приоритет — у Чикаго, Питтсбурга, Лос-Аджелеса и Сент-Луиса!

— А ты не забыл, — затянул свою всегдашнюю песню Джиллер, — что ты из Петалумы? Нехорошо о земляках-то забывать, нехорошо. Твой долг — заботиться о тех, с кем вырос!

— Долг? Ты что же думаешь, я в правительстве сижу для того, чтобы лоббировать интересы каких-то богом забытых аграрных областей? — Шарп даже покраснел от злости. — Да я…

— Мы земляки. Мы вместе выросли, — твердо сказал Джиллер. — Свои люди, не чужие. Ты должен нам помочь.

Ему удалось кое-как избавиться от надоедливого гостя. Потом он долго стоял и смотрел, как тонут в темноте огоньки фар удаляющейся Джиллеровой машины. «Вот так, — подумал он, — весь мир вертится: блюди личную выгоду и плюй на остальных».

Вздохнув, он повернулся и побрел к крыльцу. Окна дома приветливо светились. Задрожав, он вытянул руку и принялся на ощупь искать перила.

А потом, когда он неуклюже полез на крыльцо, случилось страшное.

Вдруг ни с того ни с сего свет в доме погас. Перила растворились под его рукой.

Уши наполнил визгливый тонкий вой — оглушающий, отвратительный. Он падал! Падал, молотя руками по воздуху, пытался уцепиться — хоть за что-то, но кругом была лишь темная пустота, не ухватишься, бессветная, ни предмета, ни образа, только бездна под ногами, и он летел в нее, отчаянно вереща:

— Помоги-иииите! — Так он орал и глох от собственных беспомощных воплей. Никто его не слушал и не слышал — некому. — Я падаю!

А потом он судорожно вздохнул и обнаружил, что лежит, растянувшись на мокрой от росы лужайке, сжимая в горсти грязь и выдранную траву. Лежит в каких-то двух футах от порога — в темноте поставил ногу мимо ступеньки, оступился, оскользнулся. Обычное дело — перила ведь загораживают свет из окон. Все произошло буквально за долю секунды, он упал и растянулся во весь рост. По лбу текла кровь — рассек, когда рухнул наземь.

Как глупо! Детский сад какой-то! Зла не хватает…

Дрожа всем телом, он поднялся на ноги и полез вверх по лестнице. Уже зайдя внутрь, долго стоял и трясся, прислонившись к стене. Все никак не мог отдышаться. А потом страх понемногу отпустил, вернулась ясность мысли.

А вот странно: почему он так испугался падения?

Нет, с этим надо что-то делать. Ему становится все хуже и хуже. В прошлый раз он просто споткнулся, выходя из лифта на своем этаже, — и заорал от страха на весь вестибюль. На него еще долго потом оборачивались.

А что ж случится, если он действительно упадет? Например, если оскользнется и свалится с мостков, соединяющих офисные здания в Лос-Анджелесе? Понятно, что ничего страшного не случится, его тут же поймает и удержит от падения защитный экран, да и что тут необычного — люди регулярно падают. Но в его случае проблема — в шоке, который он испытает. Этот шок его убьет как пить дать. «Не умру, так рехнусь», — подумал Шарп.

И мысленно поставил галочку напротив строчки: «Никаких прогулок по мосткам». Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Он, конечно, и так старался держаться от них подальше, но после сегодняшнего инцидента — все, абсолютный запрет. Как на самолеты. С 1982 года он ни разу не отрывался от поверхности земли. И не собирается. А в последние десять лет не забирался выше десятого этажа.

Но если не ходить по мосткам, то как же в документохранилище ходить? Там же все отчеты и материалы лежат, а добраться можно только по мосткам — узкой металлической дорожке, уходящей круто вверх.

Пот заливал глаза, он еле дышал от ужаса. Потом Шарп долго сидел, скрючившись и обхватив себя руками. С такими проблемами его вытурят с работы…

И хорошо, если он только работу потеряет. А если — жизнь?..


Хэмфрис еще немного подождал, но пациент, похоже, выговорился и умолк.

— А если я скажу, что боязнь падения — довольно распространенная фобия? — спросил психоаналитик. — Вам полегчает?

— Нет, — коротко ответил Шарп.

— Ну и правильно. Говорите, с вами такое уже не первый раз случается? А когда случилось в первый?

— Мне было восемь. Война шла уже два года. А я задержался на поверхности — огород осматривал.

Шарп бледно улыбнулся:

— Мне нравилось ковыряться в земле. Выращивать что-то. И тут система ПВО — мы жили под Сан-Франциско — засекла выхлопной след советской ракеты, и сигнальные башни вспыхнули, как бенгальские огни. Я стоял прямо над укрытием. Подбежал ко входу, поднял люк и пошел вниз по лестнице. Мать с отцом уже ждали внизу. И кричали — быстрей, быстрей! И я побежал вниз по ступеням.

— И вы упали? — выжидательно спросил Хэмфрис.

— Нет, не упал. Мне вдруг стало страшно. Ноги приросли к полу, я не мог сдвинуться с места, а они орали — давай, давай вниз! Нужно было задвинуть нижнюю плиту — а они не могли, ждали, пока я спущусь.

Хэмфрис поежился и заметил:

— Как же, помню-помню эти двухкамерные бомбоубежища. Полно народу так и захлопнуло — между внешним люком и нижней плитой.

И он внимательно оглядел пациента.

— Вам в детстве приходилось слышать подобные истории? Рассказы о людях, которые остались на лестнице, как в ловушке — ни назад не выбраться, ни вниз пройти?

— Да я не боялся, что на лестнице останусь! Я боялся упасть! Боялся, что рухну головой вниз…

Шарп облизнул разом пересохшие губы.

— В общем, я развернулся… — По его телу прокатилась видимая дрожь. — И пошел обратно. Наружу.

— Во время налета?

— Они сбили ракету. Но пока не сбили, я полол грядки. Потом, конечно, мне всыпали по первое число.

Хэмфрис мысленно сделал отметку: «зарождение чувства вины».

— В следующий раз, — продолжил рассказывать Шарп, — это случилось, когда мне уже было четырнадцать. Война несколько месяцев как закончилась. И мы решили вернуться, посмотреть, что осталось от городка. Ничего не осталось — только воронка. Здоровенная воронка с радиоактивным шлаком на дне, несколько сот футов глубиной. В нее осторожно спускались спецкоманды, а я стоял и смотрел, как они работают. И вдруг… испугался.

Он затушил сигарету. Подождал, пока психоаналитик выдаст ему следующую.

— В общем, я после этого уехал. Мне каждую ночь та воронка снилась — страшная, как мертвый раскрытый рот. Я поймал попутку, военный грузовик, и уехал в Сан-Франциско.

— А следующий эпизод когда случился? — спросил Хэмфрис.

Шарп сердито ответил:

— Да с тех пор меня, по сути, и не отпускает! Мне страшно, когда я забираюсь слишком высоко, страшно, когда надо идти вверх или вниз по лестнице — да постоянно страшно! В любом месте, с которого можно упасть. Но тут уж что-то совсем из ряда вон выходящее случилось — я на крыльцо собственного дома подняться не смог.

И он осекся и некоторое время молчал.

— Там три ступеньки, — наконец горько сказал он. — Всего-то три ступеньки.

— Ну а помимо этого припоминаете какие-нибудь неприятные эпизоды?

— Я как-то влюбился — в очень красивую шатеночку. Она жила на самом верхнем этаже в «Апартаментах Атчисон». Наверное, до сих пор там и живет. Не знаю. В общем, я добрался до пятого или шестого — уже не помню — этажа, а потом… потом пожелал ей спокойной ночи и спустился вниз.

И насмешливо добавил:

— Она, наверное, решила, что я псих.

— Еще что-нибудь? — спросил Хэмфрис, мысленно отмечая, что в рассказе пациента всплыла тема секса.

— Однажды мне пришлось отказаться от работы — нужно было летать. Самолетом. Инспектировать всякие аграрные зоны.

Хэмфрис проговорил:

— В прежние времена психоаналитики пытались докопаться до причин возникновения фобии. Теперь мы задаемся вопросом: «А каков механизм ее действия?» Обычно фобия проявляется в ситуациях, к которым пациент испытывает подсознательную неприязнь. Фобия позволяет ему выходить из них с наименьшими потерями.

Лицо Шарпа медленно залила краска гнева:

— А что-нибудь полезное вы мне можете сказать?

Хэмфрис растерянно пробормотал:

— Ну, я же не говорю, что полностью разделяю подобное мнение. И это совсем не обязательно ваш случай. Тем не менее, я могу сказать вот что: вы боитесь не падения. На самом деле вы боитесь связанных с ним воспоминаний. Если повезет, мы докопаемся до воспоминания-прототипа — того, что раньше называли изначальным травмирующим событием.

Он поднялся и подтянул поближе конструкцию из насаженных на стержень зеркал, оплетенных электрическими проводами.

— Это моя лампа, — пояснил он. — Она снимает барьеры памяти.

Шарп испуганно оглядел аппарат:

— Слушайте, — занервничал он, — не надо реконструировать мне разум. Может, я и невротик, но мне моя собственная личность вполне по душе. Я ею горжусь и менять не собираюсь.

— Лампа вашу личность никак не изменит. — Хэмфрис нагнулся и включил аппарат. — Зато выведет на поверхность воспоминания, к которым сознание пока не имеет доступа. Я хотел бы проследить ваш жизненный путь до точки, в которой вам нанесли травму. Я хочу узнать, чего вы на самом деле боитесь.


Вокруг плавали черные тени. Шарп заорал и забился, пытаясь сбросить с рук и ног цепкие пальцы. Его тут же ударили — прямо в лицо. Он закашлялся и перекинулся вперед, сплевывая кровь, слюну и осколки зубов. На мгновение по глазам ударил слепящий свет. Его рассматривали.

— Сдох? — жестко спросил чей-то голос.

— Нет пока.

Шарпа чувствительно пнули в бок. Сознание то уходило, то возвращалось, в глазах двоилось, но он почувствовал, как хрустнули ребра.

— Но уже недолго осталось.

— Слышишь меня, Шарп? — просипел кто-то в ухо.

Он не ответил. Он лежал и пытался не умереть. Главное, отделить себя от растоптанного, искалеченного тела. Оно — не я.

— Ты, верно, думаешь, — проговорил голос — знакомый, вкрадчивый, мягкий, — что я сейчас скажу: вот, Шарп, это последний твой шанс, не упусти его. Так вот, нет у тебя шанса, Шарп. Ты его упустил. А сейчас я тебе скажу, что мы с тобой будем делать.

Он задыхался, не хотел слушать. Не хотел чувствовать того, что они делали с ним — долго, беспощадно. Но все равно слышал и чувствовал.

— Ну и отлично, — наконец сказал знакомый голос.

Они уже закончили. Сделали все, что хотели.

— Теперь выкидывайте.

То, что осталось от Пола Шарпа, подволокли к круглому люку. Вокруг распахнулась холодная тьма, полная тумана, — а потом его мерзко, пинком, вышвырнули в черноту. Он падал вниз, но не кричал.

Нечем было кричать. Нечем.


Лампа щелкнула, выключаясь, Хэмфрис наклонился и потряс скрючившегося в кресле человека за плечи.

— Шарп! — громко приказал он. — Проснитесь! Выйдите из сна, Шарп!

Человек застонал. Заморгал. Зашевелился. На лице застыло выражение беспримесной, страшной муки.

— Г-господи, — прошептал он.

Глаза оставались пустыми, тело беспомощно обвисло, еще не оправившись от перенесенной боли.

— Они…

— Вы очнулись, — сказал Хэмфрис — его еще потряхивало после увиденного. — Не волнуйтесь, вы в полной безопасности. Все прошло, закончилось, осталось в прошлом. В далеком прошлом.

— Кончилось? — жалко пробормотал Шарп.

— Вы вернулись из прошлого в настоящее. Вы слышите меня?

— Д-да, — еле выговорил Шарп. — Но — что это было? Они меня выкинули. Откуда-то. Куда-то. И я стал падать, падать… — Тут он задрожал всем телом. — Я упал. Я упал!

— Вы выпали из люка, — спокойно объяснил Хэмфрис. — Вас избили и жестоко изранили — похоже, эти люди решили, что вы мертвы. Но вы выжили. Вы живы. Вы сумели выкарабкаться.

— Но зачем? Почему они это сделали? — запинаясь, проговорил Шарп. — Его лицо осунулось и посерело, черты исказили страх и отчаяние: — Хэмфрис, помогите мне, прошу вас…

— Вы действительно не помните о произошедшем? Никаких воспомниний, даже смутных?

— Да нет же!

— И даже где это могло произойти, не помните?

— Нет! — У Шарпа задергалась щека. — Они пытались убить меня — и они меня убили! Убили с концами!

Он попытался приподняться и застонал:

— Да нет же, ничего похожего со мной не случалось! Я бы помнил! Это чужое, фальшивое воспоминание — мне взломали мозги!

— Оно не фальшивое. Оно вытесненное, — твердо ответил Хэмфрис. — Оно было вытеснено в глубины подсознания, поскольку причиняло боль. Это вид амнезии — только такие подавленные воспоминания просачиваются в сознание опосредованно — в виде вот таких фобий. Но как только вы все это вспомните…

— А что, мне нужно снова это пережить? — взвизгнул Шарп. — Вы что, опять меня под эту чертову лампу посадите?

— Этот опыт нуждается в осознании, — строго сказал Хэмфрис. — Но не весь и не сразу. На сегодня, пожалуй, хватит.

Шарп облегченно вздохнул и устало поник в кресле.

— Спасибо, — слабым голосом выговорил он.

Потом ощупал лицо, руки и тихо сказал:

— Подумать только, я столько лет носил это в себе. А оно меня пожирало изнутри…

— Фобия должна ослабеть, — утешил его психоаналитик, — как только вы сумеете справиться с воспоминаниями об этом инциденте. Мы уже многого достигли, теперь мы знаем ваш истинный страх в лицо. Итак, речь идет об избиении, о нападении профессиональных убийц. Видимо, бывших солдат — в послевоенные годы они сбивались в банды. Я помню это время.

Судя по выражению лица, Шарпу полегчало.

— Ну теперь-то понятно, почему я так боюсь упасть. Учитывая, что со мной сделали.

И он, все еще дрожа, попытался встать.

И тут же издал пронзительный жалобный крик.

— Что случилось? — Хэмфрис подскочил и схватил его за руку.

Шарп отпрыгнул, зашатался — и безвольно упал в кресло.

— Что с вами?

На лице Шарпа изобразилась мученическая гримаса:

— Я не могу встать!

— Что?

— Я не могу подняться на ноги.

И он жалобно уставился на аналитика с болезненным ужасом во взгляде.

— Я… я боюсь, что упаду. Доктор, я теперь даже на ногах стоять не могу!

Некоторое время они оба молчали. Потом, уткнувшись глазами в землю, Шарп прошептал:

— Я, собственно, поэтому к вам и пришел. Потому что у вас кабинет на первом этаже. Забраться повыше меня просто не достало…

— Нам придется снова прибегнуть к лампе, — сказал Хэмфрис.

— Я понимаю. Но мне страшно. — Вцепившись в подлокотники кресла, он продолжил: — Но вы делайте все, что нужно. Другого выхода нет, я понимаю. Я все равно выйти из кабинета не сумею. Хэмфрис, оно убьет меня, я умру!

— Нет. Не умрете.

И Хэмфрис снова подкатил к нему лампу.

— Мы вас вылечим. Постарайтесь расслабиться. Старайтесь ни о чем не думать.

Щелкнув выключателем, он тихо добавил:

— В этот раз мы не станем возвращаться к травмирующему событию. Мне нужны воспоминания до и после него — контекст. Более обширный участок вашего прошлого.


Пол Шарп спокойно шел по снегу. Дыхание вырывалось блестящими клубочками пара. Слева тянулись выщербленные руины — некогда они были зданиями. Под снегом они казались симпатичными, даже красивыми. На мгновение он остановился, чтобы полюбоваться пейзажем.

— Интересно, да? — сказал один из сопровождавших его исследователей. — Там может оказаться все, что угодно. В буквальном смысле.

— А ведь красиво, правда? — заметил Шарп.

— Видите тот шпиль?

И молодой человек поднял руку в толстой перчатке — полевые исследователи ходили в спецкостюмах с защитными свинцовыми пластинами. Они с товарищами только что вылезли из воронки, в которой сохранялся высокий радиационный фон. Буры аккуратно лежали на земле.

— Это церковь. Была, — сообщил он Шарпу. — Очень даже милая, судя по развалинам. А вон там… — и ткнул в бесформенную кучу обломков, — раньше была мэрия.

— Прямого попадания город избежал? — спросил Шарп.

— Одна бомба упала справа, другая слева. Хотите, спуститесь с нами, осмотрите находки. В воронке справа…

— Нет, спасибо. — Шарп даже отшатнулся. — Сами там ползайте…

Молодой эксперт с любопытством взглянул на Шарпа, но тут же сменил тему разговора:

— Если обойдемся без неожиданностей, к очистке почвы можно приступить прямо со следующей недели. Сначала, конечно, нужно бы шлак вывезти. Он уже растрескался — видите, тут трава проросла, плюс он сам собой разлагался. На выходе получилось много полуорганического пепла.

— Отлично, — с удовлетворением заметил Шарп. — Приятно, что здесь снова отстроят город. Не вечно же ему стоять в развалинах.

Эксперт поинтересовался:

— А как оно было, ну, до войны? Я ведь не застал те времена — родился уже после того, как пошли бомбить все подряд.

— Ну, — сказал Шарп, оглядывая занесенные снегом поля, — здесь раньше было много плодородной земли. Активно развивалось сельское хозяйство. Выращивали грейпфруты, к примеру. Аризонские грейпфруты. А вон там стояла плотина Рузвельта.

— Да, — кивнул эксперт. — Мы нашли ее развалины.

— Здесь выращивали хлопок. Плюс — салат, люцерну, виноград, оливки, абрикосы. Мы как-то с родителями проезжали через Финикс, и больше всего мне запомнились эвкалипты.

— Да уж, прошлого не вернуть, — со вздохом отозвался эксперт. — И что это за штука — эвкалипты? Я о таком даже не слышал…

— В Соединенных Штатах они больше не растут, — сказал Шарп. — В Австралию надо ехать, чтоб на такое посмотреть.


Хэмфрис слушал и быстро черкал в блокноте — конспектировал.

— Так, — наконец сообщил он, громко и отчетливо. И со щелчком выключил лампу. — Шарп, очнитесь.

Тот помигал и с недовольным ворчанием открыл глаза.

— Да что такое…

И попытался приподняться. Потом зевнул, потянулся и невидяще огляделся вокруг.

— Что-то такое про восстановление. Я руководил командой экспертов. Говорил с каким-то парнишкой.

— А когда начались восстановительные работы в районе Финикса? — спросил Хэмфрис. — Похоже, это жизненно важная информация для этого отрезка времени и пространства.

Шарп непонимающе нахмурился:

— Мы еще не занимались Финиксом. Это все еще на уровне проекта остается. Возможно, следующим летом начнем работу, а что?

— Вы уверены?

— Ну да. Уж в чем-чем, а в рабочей информации я не путаюсь.

— Мне придется снова отправить вас назад, — проговорил Хэмфрис и потянулся к лампе.

— А что, случилось что-то?

Лампа ярко вспыхнула.

— Расслабьтесь, — резко приказал Хэмфрис — пожалуй, даже резковато для специалиста-психолога.

Спохватившись, он, тщательно выговаривая слова, сказал:

— Мне нужна более широкая перспектива. Поэтому мы посмотрим, что случилось незадолго перед тем, как в Финиксе начались восстановительные работы.


Дешевая кафешка в деловом районе города. Двое мужчин сидят за столом друг напротив друга.

— Извини, — нетерпеливо выговорил Пол Шарп, — но мне пора. Работа ждет.

И он одним глотком осушил остатки эрзац-кофе в чашке.

Высокий худой мужчина напротив аккуратно отодвинул пустые тарелки и, откинувшись на стуле, неспешно раскурил сигару.

— Вот уже два года, — не скрывая раздражения, проговорил Джиллер, — ты увиливаешь от ответа. Мне надоели твои отговорки.

— Отговорки? — Шарп пожал плечами и встал из-за стола. — Что-то я не совсем понимаю, о чем ты.

— А то я не знаю, что вы примериваетесь к местности, перспективной с точки зрения сельского хозяйства. К Финиксу. Так что не надо мне рассказывать, что вы чисто промышленные районы восстанавливаете. Ты вообще представляешь, как живется всем этим людям? На что они живут? Ты что, не можешь им вернуть фермы и землю?

— Что за люди? Ты о чем?

Джиллер зло выговорил:

— Какие люди? Из Петалумы люди, вот какие. Так вокруг воронок и живут. Во времянках.

Шарп удивился. Но не сильно. И пробормотал:

— А я и не знал, что там кто-то остался. Думал, все переехали в восстановленные районы. В Сан-Франциско. Или в Сакраменто.

— Ну конечно. Тебе ведь не до подаваемых прошений. Ты их даже не читаешь, — тихо сказал Джиллер.

Шарп густо покраснел:

— Нет! Не читаю! А что, должен? Какая разница, живут там люди среди шлаковых завалов или нет? Пусть уезжают! Нечего там делать. Забудьте об этой земле.

И он добавил:

— Я вот уехал — и забыл.

Джиллер ответил — спокойно-спокойно:

— А если бы работал на той земле — не уехал бы. Если бы поколения твоих предков на той земле работали. Видишь ли, в земле ковыряться — не то же самое, что аптеку держать. Аптеки — они по всему миру одинаковые.

— Фермы тоже.

— Нет, — бесстрастно отозвался Джиллер. — Твоя собственная земля, земля, которой владеет твоя семья, — она всегда уникальна. И мы останемся жить на своей земле — до тех пор, пока не помрем. Или пока ты не решишь, что пора начать в Петалуме восстановительные работы.

Машинально перебирая счета, он добавил:

— Мне жаль тебя, Пол. У тебя корней нет, вот что. А у нас — есть. И мне очень жаль, что не получилось тебя убедить.

И он полез в карман пальто за бумажником. Потом вдруг спросил:

— Ты когда сможешь туда вылететь?

— Вылететь? — вздрогнув, переспросил Шарп. — Никуда я не полечу, с чего ты взял?..

— Ты должен вернуться и увидеть город. Как ты можешь поставить на нем крест, если не посмотрел людям в лицо? Не увидел, как они живут?

— Нет, — жестко ответил Шарп. — Никуда я не полечу. А чтобы принять решение, мне вполне достаточно отчетов.

Джиллер подумал и заявил:

— Ты все равно полетишь.

— Только через мой труп!

Джиллер медленно покивал:

— Возможно, что и так. Но полетишь. Мы хотим посмотреть тебе в глаза. А ты посмотришь в наши. И тогда посмотрим, хватит ли тебе мужества делать то, что ты с нами делаешь.

Он вытащил из кармана карманный календарик и процарапал галочку напротив даты. Бросил его на стол перед Шарпом и сообщил:

— Я отметил число. В этот день мы заедем за тобой — прямо на работу. У нас есть самолет — мы на нем часто туда-сюда летаем. Судно принадлежит мне. Хорошее, не бойся. Скоростное.

Весь дрожа, Шарп вгляделся в календарик. А через плечо бормочущего, расплывшегося в кресле пациента, на дату посмотрел Хэмфрис.

Так и есть. Травматическое, вытесненное переживание Шарпа не относилось к его прошлому опыту.

Причиной одолевавшей Шарпа фобии послужило не прошлое, а будущее событие. Прослушанный разговор должен был состояться лишь через шесть месяцев.


— Можете встать на ноги? — спросил Хэмфрис.

Пол Шарп слабо пошевелился в кресле.

— Я… — начал было он.

А потом осекся и замолчал.

— На сегодня хватит, — успокаивающе покивал Хэмфрис. — Тяжелый опыт, согласен. Но я хотел вскрыть воспоминания, отстоящие от момента травмы. Должно было помочь.

— Я чувствую себя получше.

— Попытайтесь встать.

Хэмфрис подошел к креслу и замер в ожидании. Пациент, пошатываясь, поднялся.

— Ух ты, — выдохнул Шарп. — Отпустило. А что там было? В последний раз? Я с кем-то в кафе сидел. Да, точно, с Джиллером.

Хэмфрис подхватил со стола рецептурный бланк.

— Я вам кое-что полезненькое пропишу. Легенькое такое. Ма-ахонькие такие, кругленькие белые таблеточки. Будете принимать по одной каждые несколько часов — и ваша жизнь станет гораздо приятнее, уверяю.

Он быстро нацарапал рецепт и протянул бумажку пациенту:

— Отдохнете, расслабитесь. Опять же, напряжение как рукой снимет.

— Спасибо, — тихо-тихо, почти неслышно выдохнул Шарп. А потом вдруг спросил: — А много я навспоминал, док?

— Прилично, — строго ответил психиатр.

Чем он мог помочь Полу Шарпу? Ничем… Бедняге оставалось жить от силы полгода — а уж потом Джиллер за него возьмется. И ведь жалко, сил нет: Шарп ведь хороший парень, честный, совестливый, трудолюбивый чинуша. Он просто выполняет свой долг — так, как его понимает.

— Так что вы думаете по… моему поводу? — жалко спросил Шарп. — Это… излечимо?

— Я… попытаюсь вам помочь, — ответил Хэмфрис, отводя взгляд. — Но… у этой травмы очень глубокие… корни.

— Да, инцидент же остался далеко в прошлом, проблема застарелая, — скромно пробормотал Шарп.

Он стоял рядом с креслом — казалось, он убавил в росте. Выглядел он покинутым и несчастным — куда девался важный начальник? На его месте дрожал оставшийся наедине с личными страхами индивидуум. Беспомощный и жалкий.

— Я бы… я был бы вам очень признателен. За помощь. Если фобия станет развиваться… кто знает, чем это все может закончиться!

Хэмфрис вдруг спросил:

— А вы не думали над тем, чтобы пойти Джиллеру навстречу?

— Я не могу! — ответил Шарп. — Это будет неправильно. Нельзя идти навстречу частным просьбам. Это мое твердое убеждение.

— Нельзя идти навстречу даже просьбам земляков? Друзей? Соседей, пусть и бывших?

— Я просто делаю свою работу, — пожал плечами Шарп. — И я должен быть объективен, при чем тут мои предпочтения и прошлое…

— Вы… хороший человек, — вдруг ни с того ни с сего сказал Хэмфрис. — Мне очень жаль…

Тут он вовремя спохватился и замолк.

— Жаль? Почему жаль? — Шарп, механически переставляя ноги, уже двигался к двери. — Вы мне уделили очень много времени. А я ведь понимаю — у психоаналитиков график плотный. Но… а когда мне снова прийти? В смысле… мне же нужна еще одна консультация, правда?

— Приходите завтра, — сказал Хэмфрис и повел пациента из кабинета в коридор. — В это же время, если вам удобно.

— Ох, большое спасибо, — с облегчением вздохнул Шарп. — Я вам так признателен, доктор.


Вернувшись в кабинет, Хэмфрис плотно притворил дверь и направился к письменному столу. Снял трубку и дрожащими пальцами набрал номер.

А когда его соединили с Агентством по делам граждан с особыми способностями, коротко приказал:

— Соедините меня с кем-нибудь из врачей.

— Здравствуйте, я — Керби, — вскоре послышался в трубке деловой, уверенный голос. — Из отдела медицинских исследований.

Хэмфрис быстро представился и перешел к делу:

— У меня тут есть один пациент, — сказал он. — Похоже, он провидец. Но талант не проявлен, находится в латентной стадии.

Кирби, судя по интонации, очень заинтересовался информацией:

— А откуда он?

— Из Петалумы. Графство Сонома, к северу от залива Сан-Франциско. К востоку от…

— Спасибо, мы в курсе, название и впрямь знакомое. Несколько наших провидцев родом оттуда. Золотая жила эта Сонома — в смысле, для нас.

— Значит, я по адресу обратился, — с облегчением ответил Хэмфрис.

— Когда ваш пациент родился?

— Когда война началась, ему было шесть.

— Эх, — разочарованно протянул Керби. — Нет, такой дозы недостаточно. Его талант провидца не разовьется в полной мере. А мы только с полностью раскрывшимися способностями работаем.

— Вы хотите сказать, что не сможете помочь в этом случае?

— Латентных — в смысле, людей, у которых есть лишь намек на талант, — гораздо больше, чем реальных носителей. И у нас нет времени заниматься ими. Поищите хорошенько — и таких, как ваш пациент, с дюжину найдется. Несовершенный, слабый талант нам не нужен. К тому же для самого человека от него никакой пользы, одни неприятности.

— Да уж, неприятностей у моего пациента выше крыши, — язвительным тоном отозвался Хэмфрис. — Его ждет смерть от рук убийц — все это случится буквально через несколько месяцев. И у него с детства страшные предчувствия по этому поводу. И чем ближе событие, тем сильнее проявляются фобийные реакции.

— Так он не знает, что проблема локализована в будущем?

— Нет, речь идет о сугубо подсознательных реакциях.

— Ну, в подобных обстоятельствах, — задумчиво проговорил Керби, — возможно, так даже лучше. Дело в том, что подобных событий практически невозможно избежать. Даже если он узнает — все равно ничего изменить не сможет.


Доктор Чарльз Бамберг, психиатр, уже собирался уходить, когда увидел в приемной человека.

«Как странно, — подумал Бамберг. — Ко мне вроде больше никто не записывался».

Открыв дверь полностью, он вышел в приемную.

— Вы ко мне?

Человек, сидевший в кресле, выглядел очень худым. Худым и высоким. Завидев Бамберга, он принялся торопливо тушить сигару. Его рыжеватый плащ явно повидал лучшие времена.

— Д-да, я к вам, доктор.

И он неуклюже поднялся.

— Вы записывались на прием?

— Увы, нет. — И он с мольбой во взгляде поглядел на психиатра. — Но я выбрал вас… — тут человек смущенно улыбнулся, — ну… потому что у вас кабинет на верхнем этаже.

— На верхнем этаже? — заинтересованно переспросил Бамберг. — А при чем тут моя приемная?

— Ну… дело в том, док, что я себя наверху намного спокойнее чувствую.

— Вот оно что… — отозвался Бамберг.

«Навязчивые желания, — сделал про себя вывод доктор. — Замечательно».

— Ну-с, — сказал он вслух. — И когда вы подымаетесь повыше, как вы себя чувствуете? Лучше?

— Не лучше, — покачал головой человек. — Могу я зайти? У вас найдется минутка?

Бамберг посмотрел на часы.

— Ну хорошо, — согласился он и пропустил пациента в кабинет. — Присядьте и расскажите, что вы чувствуете.

Джиллер с благодарным вздохом опустился в кресло.

— Это мешает мне жить, сильно мешает, — торопливо, дергая щекой, выговорил он. — Лестницу вижу — и сразу невыносимо хочется подняться. На самолетах тоже полетать безмерно тянет — я и летаю. Постоянно. У меня даже собственный есть. Позволить себе не могу, но вынужден.

— Вот как, — проговорил Бамберг. — Ну, — с теплой улыбкой продолжил он, — все не так уж плохо, правда. Желание навязчивое, да, но не смертельное, согласитесь.

Джиллер беспомощно пробормотал:

— А когда я забираюсь наверх… — Тут он жалобно сглотнул, но темные глаза нехорошо вспыхнули. — Доктор, стоит мне оказаться наверху — ну, в офисном здании или там на моем самолете, — как я сразу испытываю другое навязчивое желание.

— Какое же?

— Я… — Джиллера передернуло. — Мне невыносимо хочется толкаться. Подталкивать.

— Толкать… людей?

— Да. К окнам. Чтобы выбросить.

И Джиллер показал, как и куда выбросить.

— Что мне делать, доктор? Я боюсь. А вдруг кого-нибудь убью? Человечка какого-то мелкого я как-то толкнул. А однажды — девушку. Она стояла впереди меня на эскалаторе. А я ее… пихнул в спину. Она упала и поранилась.

— Вот как, — покивал Бамберг.

Наверняка подавленная агрессия, подумал он. Причем на сексуальной почве. Обычный случай.

И он потянулся к лампе.

1959

Неперестроенная М (The Unreconstructed M)

I

По бетонной стене здания полз аппарат — с фут шириной и где-то два длиной, ни дать ни взять переросшая нормальные размеры коробка из-под печенья. Полз молча и очень осторожно. Потом он выпустил два прорезиненных валика и приступил к первой части задания.

Из задней части аппарата выпала чешуйка синей эмали. Машина крепко прижала ее к неровной бетонной поверхности и продолжила движение. Сосредоточенно взбираясь наверх, она с вертикальной бетонной переползла на вертикальную стальную поверхность — окно. Она добралась до окна. Тут она замерла и выбросила наружу микроскопический лоскуток ткани. Очень аккуратно она затолкала материю за стальную оконную раму.

В холодной вечерней темноте аппарат оставался практически невидим. Внизу гудели завязавшиеся в вечную пробку автомобили, отсвет фар скользнул по полированному корпусу — и потух. Машина снова принялась за работу.

Она выпустила пластиковую ложконожку — и оконное стекло мгновенно сгорело. В темных недрах квартиры ничего не шевельнулось — ее обитатели отсутствовали. Блестящий гладкий корпус покрылся копотью. Аппарат перелез через стальную раму и поднял антенну — прислушивался и присматривался.

А пока прислушивался, надавил со строго определенной силой (двести фунтов) на стальную оконную раму. Та послушно прогнулась. Удовлетворенная результатом, машина спустилась по стене на весьма мягкий ковер. И там приступила к выполнению второй части задания.

Рядом с торшером она выложила на деревянный пол ровно один человеческий волос — с фолликулой и крохотным кусочком кожи. Недалеко от пианино с церемонной точностью она расположила две крупинки табака. Потом подождала десять секунд — ровно столько, чтобы перемотать на нужное место магнитную ленту, — и вдруг произнесла:

— Экхем! Черт подери!..

Как ни странно, голос был мужской и хрипловатый.

Машина проследовала к запертой двери в гардеробную. Забравшись вверх по деревянной поверхности, аппарат долез до замка, засунул в него тончайший усик и нежно отщелкнул его. За вешалками со смирно висевшими пальто обнаружилась кучка батареек и проводков — автоматическая камера. Машина тщательно уничтожила пленку — это было жизненно важно, а потом, выпячиваясь из шкафа, уронила капельку крови на мешанину перекрученной проводки и битого стекла — расколоченный объектив. Кровь — тоже жизненно важно, даже важнее, чем пленка.

А потом она состредоточенно выдавила на грязном ковролине внутри шкафа отпечаток каблука — и за этим занятием ее застал резкий звук. Звук доносился из коридора. Машина прекратила всякую активность и замерла в неподвижности. Через мгновение низенький человек средних лет вошел в квартиру. С руки у него свисал плащ, в руке покачивался чемоданчик.

— Боже ты мой! — ахнул он, завидев аппарат. — Ты… что ты такое?

В ответ машина задрала сопло и выстрелила в лысеющую голову мужчины разрывной пулькой. Пулька пролетела по безукоризненной траектории до черепа и сдетонировала. Человек рухнул на ковер с изумленным лицом — все так же сжимая плащ и чемоданчик. Разбитые очки повисли на одном ухе. Тело дернулось, дрыгнулось — а потом затихло. Отличная работа.

Что ж, основная часть задания выполнена. Остаются два последних этапа. Машина оставила в безукоризненно чистой пепельнице на абсолютно чистой скатерти обгоревшую спичку, а потом поехала на кухню. Предстояло отыскать стакан воды. Аппарат начал осмотр поверхностей с правой стороны мойки, и тут до него донеслись человеческие голоса.

— Вот эта квартира, — говорили близко, слышимость — лучше не придумаешь.

— Заходим на раз-два, осторожно, он может быть внутри, — сказал другой голос — тоже мужской.

И очень похожий на первый.

Дверь выбили, и в квартиру влетели два гражданина в длинных плащах. Завидев их, аппарат тут же хлопнулся о пол кухни — ему стало не до стакана. Что-то пошло не так. Прямоугольные очертания поплыли и изменились — машина встала на попа и приняла безобидный облик обычного телевизора.

Под этой маской ее и увидел один из мужчин — высокий, рыжеволосый. Он быстро сунулся на кухню.

— Никого! — бодро доложился он и пошел дальше.

— Окно, — выдохнул его напарник.

В квартиру вошли еще двое — видно, собралась вся команда.

— Стекла нет. Он через окно выбрался!

— Но его нет в квартире…

Рыжеволосый снова остановился на пороге кухни. Потом включил свет и вошел. В руке хорошо различался пистолет.

— Странно… Мы вломились сюда сразу, как только услышали сигнал «Грома».

И он подозрительно поглядел на часы.

— Розенберг всего несколько секунд как мертв. Как он мог выбраться из квартиры так быстро?


Эдвард Эккерс стоял у подъезда и прислушивался к голосу. Последние полчаса он звучал по-другому — противно, навязчиво и очень недовольно. Шум улицы то и дело заглушал его, но голос не сдавался, снова и снова механически повторяя свою жалобу.

— Ты устал, — сказал Эккерс. — Шел бы ты домой. Горячая ванна — что еще нужно после тяжелого дня?

— Нет! — ответил голос, прерывая очередную тираду.

Он доносился из большого стеклянного пузыря, ярко светившегося на фоне темного тротуара в нескольких ярдах справа. По пузырю крутилась яркая неоновая надпись:

Изгоним изгонятелей!

Эккерс даже подсчитал: за последние несколько минут знак привлек внимание тридцати прохожих! Приметив залипшего ротозея, человек в будке тут же пускался в разглагольствования. Рядом располагались несколько театров и ресторанов — удачное место, много народу туда-сюда ходит.

Однако будку здесь установили не ради прохожих. Нет, тирады сидящего внутри человека метили в Департамент внутренних дел и предназначались для ушей Эккерса и сотрудников близлежащих контор. Надоедливое бухтение продолжалось так давно, что Эккерс его практически не замечал. Как шум дождя и гудение машин. Он зевнул, сложил руки на груди и стал терпеливо ждать.

— Изго-оооним изгонятелей! — издевательски пискнул голос. — Ну же, Эккерс. Давай, скажи что-нибудь. Или даже сделай — ну хоть что-нибудь.

— Нет уж, я лучше так постою, — довольно отозвался тот.


Мимо будки прошла стайка людей, по виду — все добропорядочные граждане из среднего класса. Им тут же раздали листовки. Граждане тут же их выкинули. Эккерс расхохотался.

— Ну и ничего смешного, — пробурчали из будки. — Между прочим, они не из воздуха берутся, мы их за деньги печатаем.

— На свои собственные? — поинтересовался Эккерс.

— Частично да.

Гарту этим вечером явно было одиноко.

— Ну а ты чего здесь? Что случилось-то? Я видел, как полицейские с крыши спускались.

— Возможно, арестуем преступника, — отозвался Эккерс. — Убийцу.

Внутри дурацкого пузыря зашевелилась тень.

— Ух ты! — Харви Гарт явно заинтересовался.

Он наклонился вперед, и теперь они уставились друг на друга: Гарт видел Эккерса — ухоженного, не жалующегося на рацион мужчину в приличном плаще, а Эккерс — Гарта. Худого, молоденького и, судя по обтянутым скулам, голодного. Лицо пропагандиста, казалось, состояло из одних носа и лба.

— Вот видишь, — сказал ему Эккерс. — Мы нуждаемся в системе. А ты тут со своими, понимаешь, утопиями…

— Конечно! Безусловно! Допустим, человека убили. И что, моральное равновесие можно восстановить, убив убийцу? — с энтузиазмом заверещал Гарт. — Запретим это! Запретим систему, обрекающую человеков на частичное вымирание!

— Подходите за листовками! — насмешливо передразнил его Эккерс. — Мы выдадим вам бумажки с готовыми лозунгами! А чем, по-твоему, стоит заменить систему?

Гарт гордо ответил, и в голосе его слышалась твердая убежденность в своей правоте:

— Просвещением!

Эккерсу стало смешно, и он спросил:

— И это все? Думаешь, твое хваленое просвещение удержит людей от антисоциальной деятельности? Или ты полагаешь, что преступники просто, хе-хе, заблуждаются, несчастные невежественные бедняжки?

— А психотерапия на что?

Взволнованный Гарт высунул из будки костистое настороженное лицо — ни дать ни взять возбужденная черепаха.

— Они же больны… вот почему они совершают преступления! Здоровые люди не совершают преступлений! А вы способствуете дальнейшему развитию их болезни, вы поддерживаете социум, придерживающийся патологически жестоких идей! — И он обвиняюще погрозил пальцем: — Вы и есть настоящие преступники! Ты — и твой Департамент внутренних дел! И вообще вся Система изгнания!

Снова и снова вспыхивала на будке надпись: «Изгоним изгонятелей!» Под изгонятелями, конечно, понималась вся система принудительного остракизма преступников, то есть аппаратура, отправляющая приговоренного в случайно выбранную богом забытую звездную систему, в какой-нибудь пыльный и отдаленный уголок вселенной, где преступнику уже не удалось бы причинить вреда.

— Во всяком случае, нам причинить, — вслух договорил Эккерс.

Гарт тут же выдал ожидаемый аргумент:

— А о местных жителях вы подумали?


Да уж, местным обитетелям в такой ситуации определенно не везло. С другой стороны, изгнанная жертва системы тратила свою энергию и время на то, чтобы всеми правдами и неправдами вернуться в Солнечную систему. Если он возвращался, не успев состариться, общество вновь принимало его. Да уж, серьезное испытание… особенно для какого-нибудь изнеженного космополита, который всю жизнь прожил в Большом Нью-Йорке… А ведь там, куда выпихивали преступников, наверняка еще серпами пшеницу жали. И хорошо, если только пшеницу и серпами, а вдруг там росло чего похуже… В дальних углах вселенной все планеты как на подбор были дикими, аграрными и неразвитыми: отдельные поселения практически не поддерживали между собой связи, разве что натуральный обмен практиковали: меняли фрукты на овощи или и то и другое на грубые ремесленные поделки.

— А ты знал, — заметил Эккерс, — что в Эпоху Монархий карманников вешали?

— Изгоо-ооним изгонятелей, — монотонно прокричал Гарт, улезая обратно в будку.

Надпись крутанулась, пропагандист рассовывал по рукам новую порцию листовок. А Эккерс стоял и с нетерпением ждал, когда же наконец подъедет «Скорая». На улицу опускалась вечерняя темень.

Он знал Хайми Розенберга. Миленький такой, приятный… по виду и не скажешь, что Хайми работал на один из самых влиятельных работорговых синдикатов с филиалами по всей вселенной. Эти ребята нелегально перевозили поселенцев на плодородные планеты в других системах. Работая не покладая рук, два самых крупных синдиката заселили практически всю систему Сириуса. Четверо из шести эмигрантов улетели туда на транстпортниках, зарегистрированных как грузовые суда. Хайми Розенберг совсем не походил на агента-посредника «Тайрол Энтерпрайзиз», но, поди ж ты, работал именно на них.

Эккерс стоял на темнеющей улице и ждал, а чтобы не терять время, обдумывал версии убийства. Возможно, Хайми пал жертвой бесконечной подпольной войны между синдикатами Пола Тайрола и его главного соперника. Дэвид Лантано успел себя зарекомендовать как энергичный и умный делец — неплохо для новичка, совсем неплохо… Однако предстояло выяснить личность не столько заказчика, сколько исполнителя… Здесь важны приметы стиля убийцы: коммерческая ли это поделка — или произведение искусства.

— А к тебе кто-то едет, — до внутреннего уха донесся голос Гарта — хорошие в будочке колонки-трансформеры. — Похоже на рефрижератор.

Точно, «Скорая». Эккерс пошел к машине. Та остановилась, задние дверцы распахнулись.

— Вы быстро приехали? — спросил он полицейского.

Тот тяжело спрыгнул на мостовую.

— Прям сразу, — ответил тот. — Но убийцы и след простыл. Не думаю, что получится Хайми вернуть к жизни. Они его мастерски пристрелили, пулю влепили прямо в мозжечок. Работал профессионал, не дилетант какой.

Эккерс разочарованно вздохнул и полез внутрь посмотреть лично.


Хайми Розенберг лежал на полу, очень тихий и маленький. С вытянутыми вдоль тела руками. Незрячие глаза смотрели в полоток. На лице застало выражение крайнего изумления. Кто-то — наверное, полицейский — вложил сломанные очки в сжатую ладонь. Падая, он поранил щеку. Снесенную выстрелом часть черепа прикрывала влажная полиэтиленовая сетка.

— А кто в квартире остался? — быстро спросил Эккерс.

— Остальные люди из моей бригады, — коротко ответил полицейский. — И независимый эксперт. Лерой Бим.

— Вот кого нелегкая принесла… — с отвращением пробормотал Эккерс. — Как он туда попал?

— Сигнал, наверное, расслышал. Шел мимо с прибором, не иначе. У бедняги Розенберга на «Громе» стоял нереально мощный усилитель. Странно, что его в главном офисе не услышали…

— Говорят, Хайми страдал от приступов тревожности, — заметил Эккерс. — Жучков по всей квартире наустанавливал, и все такое. Вы улики собираете?

— Эксперты работают, — сказал полицейский. — Через полчаса начнут поступать первые данные. Убийца вырубил видеокамеру в шкафу. Но… — тут он радостно осклабился, — поранился, когда проводки перерезал. На осколках — капля крови. Выглядит многообещающе.


Тем временем Лерой Бим наблюдал за тем, как люди из Департамента обследуют квартиру. Работали они тщательно и аккуратно, но Биму что-то не нравилось.

Он прислушивался к интуиции — первое впечатление не отпускало. Что-то было не так. Человек не мог сбежать так быстро с места преступления. Хайми умер, и его смерть — прекращение нейронной активности — привела в действие автоматическую систему оповещения. «Гром» не слишком-то помогал хозяину, зато весьма способствовал поимке преступника. Так почему в случае Хайми сигнал не сработал?

Мрачно обходя квартиру, Лерой снова заглянул на кухню. На полу рядом с раковиной стоял маленький переносной телевизор — обычно такие в спортзал брали: веселенькой расцветки, с блестящими кнопочками и разноцветными линзами.

— А почему эта штука здесь стоит? — спросил Лерой, когда мимо прошел полицейский. — Вот этот телевизор, на полу в кухне. Зачем? Странно как-то.

Полицейский не обратил на его слова ровно никакого внимания. В гостиной роботы методично зачищали поверхность за поверхностью. Прошло полчаса с момента смерти Хайми, а уже нашли несколько улик. Во-первых, каплю крови на разрезанных проводах. Во-вторых, отпечаток каблука убийцы. В-третьих, обгоревшую спичку в пепельнице. Похоже, найдут и еще — осмотр только начался.

Обычно для определения возможного подозреваемого требовалось девять следов его присутствия на месте преступления.

Лерой Бим внимательно огляделся. Полицейские занимались своими делами, в его сторону никто не смотрел. Он быстро наклонился и подхватил телевизорчик — на вид совсем обычный. Щелкнул кнопкой «вкл». Ничего не произошло. Изображение так и не появилось. Странно…

Он перевернул аппарат вверх ногами, пытаясь понять, что там с шасси, но тут вошел Эдвард Эккерс из Департамента внутренних дел. Бим поспешно запихал телевизорчик в обширный карман своего плаща.

— А ты что здесь делаешь? — резко спросил Эккерс.

— Ищу улики, — ответил Бим, а сам испугался: не заметил ли Эккерс оттопыренного кармана?

И добавил:

— Меня тоже на расследование поставили.

— Ты Хайми знал?

— Кто ж про него не знал, — увильнул от прямого ответа Бим. — Я слышал, он на синдикат Тайрола работал. Переговорщик или что-то в этом роде. У него офис на Пятой авеню был.

— Шикарное местечко. Там все такие, на этой Пятой авеню. Л-лодыри-бездельники, прожигатели денег… — пробормотал Эккерс и удалился в гостиную — понаблюдать за детекторами, рыскавшими в поисках улик.

Весьма крупный и неповоротливый «глазок» полз через пол, тщательно ощупывая ковер. Машина изучала поверхность на микроскопическом уровне, ее запускали на строго ограниченных участках. Получив материал, тут же отправляли в Департамент, который инициировал процесс поиска по базе данных: сведения о всех гражданах там были представлены в виде перфокарт с массой перекрестных ссылок.

Эккерс поднял трубку и набрал домашний номер.

— Сегодня не жди, — сказал он жене. — Дела.

Трубка ответила молчанием. Долгим. Потом Эллен все-таки ответила:

— Вот как? — Голос звучал очень холодно. — Ну что ж, спасибо, что предупредил.

За углом двое полицейских восторженно рассматривали находку — похоже, нашли что-то, тянувшее на личностный след.

— Я позвоню, — быстро сказал он, — когда буду выезжать. Счастливо.

— До свиданья, — бросила Эллен и успела швырнуть трубку до того, как он положил свою на рычаг.

Оказалось, нашли совершенно неповрежденный аудио-жучок под торшером. Магнитная лента все еще неторопливо крутилась, фиксируя каждый звук, и приглашающе поблескивала. Естественно, момент убийства записался четко, ясно и без помех.

— Тут все, — радостно осклабившись, доложился полицейский. — Пленка запустилась до того, как Хайми вернулся.

— Вы отмотали назад?

— Не сильно. Но убийца произнес несколько слов — этого достаточно, полагаю.

Эккерс связался с Департаментом.

— Улики по делу об убийстве Розенберга уже ввели в систему?

— Только первую, — ответил помощник. — Результат поиска — обычный. Под критерий попадает что-то около шести миллиардов граждан.

Через десять минут поисковые машины получили еще один критерий для поиска: люди с первой группой крови, с размером ноги 11 с половиной. Это сузило массив данных до миллиарда. Третий критерий позволил отдифференцировать курящих от некурящих — круг подозреваемых сузился, но не слишком. Большая часть взрослого населения курила.

— Запустим идентификацию по аудиопленке — тогда получим нормальную выборку, — заметил Лерой Бим.

Он встал у Эккерса за спиной. Руки сложил на груди — чтобы карман не так оттопыривался.

— Часть людей по возрасту отсеется.


Анализ пленки показал: возраст подозреваемого — от тридцати до сорока. И — судя по тембру, подозреваемый — мужчина весом около двухсот фунтов. Потом осмотрели погнувшуюся стальную раму — и оценили глубину изгиба. Это вполне соответствовало данным анализа пленки. Теперь в распоряжении следствия было уже шесть личностных примет — стало ясно, что это мужчина. Круг подозреваемых стремительно сужался.

— Скоро получим ориентировку, — обрадовался Эккерс. — А если он еще и ведерко с краской на фасаде здания задел, у нас и соскоб краски будет.

Бим вздохнул:

— Ну, я пошел. Удачи вам.

— Что так? Оставайся.

— Извини, не могу.

Бим уже шел к выходу.

— Это по твоей части, не по моей. К тому же у меня самого дел невпроворот — невозможно влиятельный концерн по добыче цветных металлов подкинул заказец на исследование.

Эккерс оглядел его плащ:

— Ты что, беременный?

— Да вроде нет, — ответил Бим, заливаясь краской. — Я веду скучную жизнь добропорядочного гражданина, мда.

И он жалобно похлопал по раздувшемуся на животе плащу:

— Ты про это?

От окна послышался торжествующий возглас — обнаружили две крошки трубочного табака. Вот вам и уточняющая информация по третьей примете.

— Отлично, — пробормотал Эккерс, отвернулся от Бима и тут же забыл о нем.

И Бим ушел.

Через некоторое время он уже мчал по городу в лабораторию. Он держал небольшой исследовательский комплекс, не зависимый от правительственных грантов. А на пассажирском сиденье спокойненько лежал переносной телевизор. Лежал и молчал. Пока.


— Прежде всего, — заявил Биму облаченный в белый халат мастер, — у него батарейка в семьдесят раз превосходит стандартную для телевизоров этой серии. И мы засекли гамма-излучение.

Он продемонстрировал показания прибора.

— Так что вы правы, это не телевизор.

Бим очень осторожно взял аппаратик с лабораторного стола. Надо же, пять часов прошло, а он так ничего о нем и не узнал. Ухватившись за заднюю панель, дернул изо всех сил. Та и не думала поддаваться. Причем панель отнюдь не застряла в пазах и не заржавела — просто корпус аппарата был цельным, без единого шва. И задняя панель оказалась вовсе не задней панелью — она просто маскировалась под таковую.

— Так что же это? — озадаченно спросил он.

— Да что угодно, — уклончиво ответил мастер.

Его вытащили из постели срочным звонком в половине третьего ночи — не слишком-то приятно.

— Может, что-то типа сканера? Ну или бомба. Оружие какое-нибудь. Одним словом, что-то из электроники.

Бим тщательно, дюйм за дюймом, ощупал поверхность аппарата. Должны же у него где-то быть швы? Отверстия? Крепежи?

— Абсолютно гладкий, — пробормотал он. — Ни единой щелки.

— Еще бы. Все эти швы фальшивые. Корпус цельнолитой. И, — добавил мастер, — прочный, как не знаю что. Я попытался отколоть кусочек для анализа материала, но… — тут он красноречиво развел руками, — безрезультатно.

— Фирма-производитель гарантирует, что при ударе об пол изделие не сломается, — с отсутствующим видом пробормотал Бим. — Новый сверхпрочный пластик.

И он свирепо потряс аппарат. Изнутри донеслось приглушенное бряканье.

— Да там, похоже, пропасть деталек понапихана.

— Мы его обязательно вскроем, — оптимистично пообещал мастер. — Но не сегодня.

Бим снова поставил непонятный аппарат на стол. К сожалению, над штукой можно биться несколько дней — чтобы в финале узнать, что она не имеет никакого отношения к убийству Хайми Розенберга. С другой стороны…

— А ты просверли в ней дырку, — велел он. — И посмотрим, что у него внутри.

Техник запротестовал:

— Да я пытался! Так сверло сломалось! Я уже послал запрос на новое, рассчитанное на особо прочные поверхости. Материал — внеземного происхожения. Видно, контрабандой доставили из системы белого карлика. Такие вещи только под нешуточным давлением получаются.

— Не заговаривай мне зубы! — сердито сказал Бим. — Треплешься, как рекламный агент…

Техник только пожал плечами:

— Да думайте что хотите, только оно очень твердое. Либо это природный элемент, либо искусственно полученный в лаборатории. Но у кого хватит финансирования, чтобы сгенерировать такой металл?

— У работоргового синдиката точно хватит, — отозвался Бим. — Там и не такие деньги крутятся. И они летают от звезды к звезде и все знают про редкие металлы. С особыми свойствами.

— А можно, я домой поеду? — мрачно спросил мастер. — Ночь уже. Неужели это так важно?

— Да, это так важно. Этот аппарат либо убил, либо содейстововал убийству Хайми Розенберга. Поэтому никто никуда не едет. Мы с тобой будем сидеть здесь, ты и я, пока не вскроем этот чертов коробок.

И Бим уселся и принялся изучать таблицу с результатами испытаний непонятного аппарата.

— Рано или поздно эта штука раскроется, как раковина моллюска. Если ты, конечно, помнишь, что такое моллюск, старина.

За спиной звякнул сигнал тревоги.

— Кто-то вошел в вестибюль, — тихо и очень испуганно проговорил Бим. — Это в полтретьего-то ночи?..

Он встал и пошел по темному коридору ко входу в здание. Может, это Эккерс? Бим тут же почувствовал угрызения совести: не иначе, кто-то отрапортовал, что вот телик был — а потом исчез.

Но его ждал не Эккерс.

В холодном, пустом вестибюле смирно стояли Пол Тайрол и красивая молодая незнакомка. Тайрол радостно заулыбался, и морщинки на его лице пришли в движение. Делец протянул руку, намереваясь дружески поприветствовать Бима.

— Здравствуй.

Они пожали друг другу руки.

— Входная дверь сообщила, что ты еще в здании. Что, работы много?

Бим ответил очень сдержанно — в конце концов, женщину ему не представили, а Тайрол так и не сказал, зачем пришел.

— Да вот, техники нахалтурили. Теперь разоримся, не иначе.

Тайрол захихикал:

— Ну ты шутник…

Глубоко посаженные глазки дельца забегали. Он прямо-таки нависал над Бимом — широкоплечий, уже в годах, с суровым, изборожденным морщинами лицом.

— Не возьмешь пару заказов? А то я это, думал работенку тебе подкинуть. Если, конечно, ты не возражаешь.

— Когда это я возражал? — вежливо отозвался Бим, пятясь и закрывая собой стеклянную дверь в лабораторию. Дверь, кстати, автоматически задвинулась. Хайми работал на Тайрола… естественно, теперь он жаждал любой доступной информации по поводу убийства и следствия. Кто убил? Когда? Как? Почему? Но все это совершенно не объясняло, почему он оказался в лаборатории Бима в глухой час ночи.

— Жуткое дело, — без обиняков начал Тайрол.

Женщину он, похоже, совершенно не собирался представлять. Она отошла к диванчику и закурила. Симпатичная какая. Стройная, волосы каштановые, голубой костюм по моде, голова повязана белым платком.

— Да, — кивнул Бим. — Жуткое.

— Ты там был, насколько я знаю.

Ах вот оно что.

— Ну, — промямлил Бим. — Скажем, я туда заходил.

— Но ты не видел, как это произошло?

— Нет, — покачал головой Бим. — Этого никто не видел, если уж на то пошло. Сейчас люди из Департамента внутренних дел выделяют приметы убийцы. Думаю, к завтрашнему утру у них на руках будет перфокарта с именем.

Тайрол испустил вздох облегчения:

— Ну и замечательно. Нельзя допустить, чтобы такое зверское убийство осталось безнаказанным. Я б убийц вообще в газовые камеры отправлял.

— Газовые камеры, — сухо отозвался Бим, — это примета прежних варварских времен.

Тайрол заглянул ему через плечо:

— И ты, как я понимаю, сейчас работаешь над…

Ну точно, пришел выспрашивать и выглядывать.

— Ладно, Лерой, кончай ходить вокруг да около. Хайми Розенберга — да упокоит Господь его душу — сегодня пристрелили, и вот надо же какое совпадение — я приезжаю сюда и вижу Лероя Бима по уши в работе, уж дым из ушей идет. Давай начистоту. Ты ведь каким-то матерьяльцем с места преступления разжился, правда?

— Ты меня с Эккерсом случайно не перепутал?

Тайрол захихикал:

— Дай взлянуть-то…

— Сначала деньги, потом экскурсии в лабораторию. Дашь бухгалтерии отмашку — милости просим.

И тут Тайрол жалобным, сдавленным голосом проблеял:

— Отдайте мне это!

Бим искренне изумился:

— Что именно?

По туше дельца пробежала неестественно сильная дрожь, он отпихнул Бима, рванул вперед, налетел на дверь, та распахнулась, а Тайрол, топоча ножищами, помчался по темному коридору — инстинкт безошибочно вел его к лаборатории.

— Эй! — в ярости заорал Бим.

Он рванул за стариком, подскочил к двери и приготовился выбить ее — если Тайрол успел запереться. Бим дрожал с головы до ног: такой выходки он не ожидал, и она его не на шутку взбесила.

— Какого черта? — задыхаясь, крикнул он. — Ты мне не платишь!

И привалился спиной к двери. Та почему-то подалась, и он чуть не упал навзничь и смешно затоптался, пытаясь обрести равновесие. А потом увидел, что творится в лаборатории. У стола столбом стоял парализованный ужасом техник. А по полу катилось что-то маленькое и металлическое. Оно походило на жестянку-переросток — и во весь опор неслось к Тайролу. Блестящая металлическая штучка резво вспрыгнула дельцу на руки, тот развернулся и побрел обратно в коридор.

— Что это было? — тихо спросил оживший техник.

Бим не ответил — он уже бежал вслед за Тайролом.

— Он забрал машинку! — орал Лерой.

Естетственно, на его крики никто и не думал обращать внимания.

А оставшийся в лаборатории техник ошалело пробормотал:

— Б-боже ты мой… От меня телевизор сбежал! Чего только на свете не бывает…

II

В компьютерном отделении Департамента машины активно обрабатывали информацию.

Процесс сужения группы подозреваемых до одного-единственного имени занимал много времени и не вызывал ничего, кроме скулораздирающей зевоты. Большая часть служащих Департамента внутренних дел уже разошлась по домам и мирно почивала в своих постелях. Часы показывали без чего-то три ночи, кабинеты и коридоры пустовали. Время от времени по ним неслышно скользили роботы-чистильщики. Жизнь кипела лишь в машинном отделении баз данных. Эдвард Эккерс сидел и терпеливо ждал результатов. Точнее, он ждал, когда поступят описания примет, а потом ждал результатов компьютерной обработки данных.

Справа пара полицейских развлекалась, играя в беспроигрышную лотерею. Люди стоически ждали, когда их отправят арестовывать преступника. Из квартиры Хайми Розенберга то и дело звонили. А внизу на улице Харви Гарт все так же сидел в своей будочке с крутящимся огненным знаком «Изгоним изгонятелей!» и нашептывал людям в уши свои лозунги. Точнее, людей-то как раз и не было, но Гарт не двигался с места. Он не ведал усталости и никогда не сдавался.

— Псих, — брезгливо пробормотал Эккерс.

Даже здесь, на шестом этаже, до среднего уха доносился въедливый, тоненький, сверлящий голосок.

— А давайте его арестуем? — предложил один из игроков.

Кстати, игра была довольно сложной и требовала максимального сосредоточения — как все версии лотереи с Центавра III.

— И отберем у него лицензию уличного торговца…


Чтобы хоть чем-то занять себя, Эккерс принялся придумывать обвинительное заключение для Гарта — оно основывалось на тщательном анализе психических отклонений бедняги. Эккерсу всегда нравилось играть в психиатра — это давало ощущение власти над человеком.

Гарт, Харви

Выраженный синдром навязчивых состояний. Ролевая модель — анархист, противопоставляющий себя судебной системе и социуму. Рациональная программа отсутствует, расстройство проявляется в частом повторении ключевых слов и фраз. Идея-фикс: «Запретим систему, подразумевающую изгнание». Образ жизни определяется психотической идеей необходимости нести эту программу в массы. Фанатик, возможно, маниакального типа, поскольку…

Тут Эккерсу пришлось прерваться — на самом деле он не знал, по каким признакам выделяется маниакальный тип поведения. Тем не менее анализ вышел хоть куда, когда-нибудь он запустит его по официальным каналам — надо же переходить от мыслей к действиям. И тогда раздражающий надоедливый голос смолкнет. Навсегда.

— Переполох, сумятица… — нудел Гарт. — Изгонятели не находят себе места, система сбоит, ах какое несчастье… вот он, кризис системы, которого мы так долго ждали…

— Кризис? С чего это? — оказалось, Эккерс задал этот вопрос вслух.

А Гарт ответил из своей будки:

— Машины гудят! Все возбуждены! Еще до рассвета чья-то голова упадет в корзину, хе-хе…

Голос вдруг потускнел и резко убавил в громкости.

— Интриги, убийства, трупы… полицейские бегают туда-сюда, роковая красавица еще не вышла на сцену…

К медицинскому заключению Эккерс немедленно прибавил следующий абзац:

…Таланты Гарта поставлены на службу патологической мессианской идее. Он изобрел революционное по своим возможностям устройство связи, однако упрямо использует его лишь в целях пропаганды. А ведь коммуникатор Гарта, непосредственно связывающий голос и среднее ухо адресата, мог бы сослужить великую службу Всему Человечеству.

Отлично получилось. Эккерс встал и подошел к сотруднику, обслуживающему вычислительную машину.

— Как у нас дела? — спросил он.

— Дела вот такие, — отозвался парень — глаза у него уже были стеклянные от усталости, на подбородке пробивалась щетина. — Мы их сравниваем попарно одну за другой.

Эккерс отошел и снова сел. А как хорошо жилось, когда балом правил всесильный Отпечаток Пальца! Но вот уже сколько месяцев не удавалось получить ни одного нормального отпечатка — и немудрено. Сейчас люди насобачились стирать их тысячью разных способов. Стирать, а то и изменять на чужие. Получилось, ни одна примета не могла сразу же указать на конкретного человека. Полиция нуждалась в комплексном подходе, поэтому машины обрабатывали большие массивы данных.

— группа крови (I) 6 139 481 601

— размер обуви (11 с половиной) 1 268 303 431

— курящий 791 992 386

3а) курящий (трубку) 52 774 853

— пол (мужской) 26 449 094

— возраст (30–40 лет) 9 221 397

— вес (200 фунтов) 488 290

— ткань одежды 17 459

— тип волос 866

— собственник использованного оружия 40

Данные отрисовывали вполне очевидный портрет преступника. Эккерс практически видел его, наяву, напротив стола. Достаточно молодой, плотного телосложения, курит трубку и носит невероятно дорогой твидовый костюм. Портрет основывался на девяти приметах. Десятая никак не отыскивалась — остальные данные никак не желали соответствовать нужному уровню конкретики.

Однако Эккерсу доложили, что квартиру осмотрели, дюйм за дюймом. Поисковые роботы продолжили работу в здании и на улице.

— Еще одна примета, и дело в шляпе, — пробормотал Эккерс, возвращая отчет сотруднику.

Интересно, найдут ли они ее, эту десятую зацепку? И как долго будут искать, если все-таки найдут?

Чтобы убить время, он позвонил жене. Однако ответила не Эллен, в трубке послышался механический голос автоответчика:

— Доброй ночи, сэр. Миссис Эккерс уже легла спать. Вы можете оставить тридцать первое сообщение, все они будут представлены ее вниманию завтра утром. Большое спасибо.

Эккерс в бессильной злобе выругался и повесил трубку. Впрочем, машина ни в чем не виновата. Интересно, где Эллен? Правда ли спит? Или, как это с ней часто бывало в последнее время, потихоньку выбралась из квартиры? С другой стороны, на часах три утра. Все нормальные люди давно спят. Только вот они с Гартом сидят каждый на своем месте. И руководствуются непреложным чувством долга.

Кстати, а что Гарт имел в виду, когда сказал — «роковая красавица»?

— Мистер Эккерс, — послышался голос сотрудника из вычислительного зала. — Тут нам десятую примету передали.

Эккерс подхватился и оглядел базу данных. Точнее, он ничего не увидел и видеть не мог: вычислительная машина занимала все подземные этажи здания, а здесь стояли только машины для загрузки и выдачи данных. Однако сам вид сложных механизмов внушал уверенность. Прямо в данную секунду в банк данных подгружается десятая строчка. А еще через секунду он узнает, сколько граждан соответствуют этим десяти критериям. Во всяком случае, он будет знать, есть ли уже достаточно узкая выборка.

— А вот и результат, — сказал сотрудник и подвинул к нему распечатку.

— Тип использованного транспорта (цвет) 7

— Слава тебе господи, — тихо проговорил Эккерс. — Это же совсем ничего. Семь человек — да мы их мигом проверим…

— Хотите получить все семь перфокарт?

— Хочу, — кивнул Эккерс.

Через секунду из щели на поднос вылетели семь беленьких чистеньких карт. Малодой человек отдал их Эккерсу. Тот быстро перебрал карты. Следующий шаг в расследовании: выявление мотива преступления и близость к жертве. Все это требовалось выяснить непосредственно у подозреваемых.

Из семи имен шесть не говорили ему ничего. Двое жили на Венере, один в системе Центавра, другой где-то на Сириусе, один лежал в больнице, а шестой проживал и вовсе в Советском Союзе. А вот седьмой… седьмой жил поблизости. В пригороде Нью-Йорка.

— Лантано, Дэвид

Ну что ж, прямое попадание. Картинка в голове Эккерса окончательно сложилась, абстрактный образ обрел реальные черты. Он ждал, что выпадет это имя. Он даже молился — господи, пусть выпадет карта Лантано.

— Ну вот и тот, кто нам нужен, — дрожащим голосом сообщил он игравшим в лотерею полицейским. — Давайте собирайте людей. Этот так просто не сдастся. — И тут же добавил: — Мда, я тоже поеду, мало ли что.


Бим выбежал в вестибюль — и увидел, как старик выходит на улицу и сливается с ночной тенью. Женщина выбежала первой, впрыгнула в машину, быстро завелась и подъехала ко входу. В свете фар четко очертился силуэт Тайрола, он нырнул в авто — и их след простыл.

Тяжело дыша, Бим стоял на тротуаре и безуспешно пытался привести в порядок смятенные чувства. Прикидывавшийся телевизором аппарат выскользнул из его рук. Что у него теперь есть? Ничего. Он побежал вниз по улице — без смысла и цели. В холодной тишине ночи гулко отдавался стук ботинок. Никого. Ни беглецов не видно, ни прохожих. Пусто вокруг.

— Да разрази меня гром, — пробормотал он.

Теперь его переполнял благоговейный ужас, сродни тому, что верующие испытывают перед Вседержителем. Этот… аппарат — на самом деле, конечно, робот невероятного уровня сложности — совершенно точно принадлежал Полу Тайролу. Машинка опознала его и радостно бросилась навстречу. Чтобы Тайрол ее… защитил?

Однако факт оставался фактом. Эта штука убила Хайми. И она принадлежала Тайролу. Выходит, Тайрол таким изощренным и еще никем не опробованным способом убил собственного сотрудника. Причем не просто какого-то шестерку, а переговорщика, который сидел в офисе на Пятой авеню. По самым грубым прикидкам, робот такой сложности мог стоить где-то сто тысяч долларов.

Огромная сумма… А ведь, казалось бы, что проще убийства?.. Нанял бы залетного киллера, тот бы Хайми отоварил по башке фомкой…

Бим развернулся и поплелся в лабораторию. А потом вдруг передумал и пошел в сторону делового квартала. Показалось свободное такси, он поднял руку и сел в него.

— Куда едем, шеф? — донесся из динамика голос диспетчера.

Городские такси управлялись из единого центра.

Он назвал бар. А потом откинулся на сиденье и глубоко задумался. Нет, тут что-то не так. Убийство — дело плевое. Зачем для этого морочиться и покупать дорогую и сложную машину?

Нет, эта штука явно предназначалась для чего-то другого. А убийство Хайми Розенберга было ее случайным заданием.


Огромный каменный особняк четко вырисовывался на фоне ночного неба. Эккерс внимательно оглядел дом. Ни одного светящегося окна, все двери заперты. Перед зданием — лужайка, площадью примерно в акр. Дэвид Лантано совершенно точно был последним землянином, который бы решился заиметь лужайку площадью в акр. Дешевле было бы купить планету в какой-нибудь близлежащей звездной системе.

— Пошли, — скомандовал Эккерс.

Показная роскошь его раздражала, поэтому он специально протопал через клумбу с розами. Потом поднялся по ступенькам — широким, под стать особняку. За ним подтянулись спецназовцы.

— Исусе… — ахнул Лантано, когда его подняли с кровати.

Выглядел он совсем не как убийца — молодой, добродушный симпатяга в роскошном шелковом халате. Такие обычно заведуют летними лагерями скаутов. И выражение лица — мягкого, чуть обвислого, — было такое добродушное-добродушное, словно мистер Лантано готовился отпустить очень смешную шутку.

— В чем дело, офицер?

А вот Эккерсу очень не нравилось, когда его так называли.

— Вы арестованы, — четко выговорил он.

— Я? — пискнул Лантано. — Эй, офицер, вы, часом, не запамятовали, что у меня адвокаты есть?

И зверски зевнул.

— Кофе хотите?

И Лантано принялся бестолково шариться по гостиной в поисках джезвы.

Да уж, кофе. Эккерс уже несколько лет не позволял себе транжирить деньги — кофе, скажете тоже. На Терре все застроили заводами и жилищными комплексами, так что места для посадок не осталось. А кофе не принялся ни на одной из других планет. Так Лантано, скорее всего, выращивал зерна на какой-нибудь подпольной плантации в Латинской Америке, а сборщики пребывали в святой уверенности, что их перевезли куда-то в далекую-далекую колонию на далекой планете.

— Нет, спасибо, — сказал Эккерс. — Собирайтесь.

Лантано, похоже, все еще не проснулся. Он плюхнулся в кресло и одарил Эккерса тревожным взглядом:

— Я смотрю, тут все серьезно, ребята.

Черты лица неожиданно обмякли — неужели он собрался уснуть?

— Кто? — тихо-тихо пробормотал он.

— Хайми Розенберг.

— Шутите… — И Лантано безо всякого энтузиазма потряс головой — ему явно не хотелось просыпаться. — Хотел я его переманить, да. Хайми умеет с людьми разговаривать. Мгм… умел, я хотел сказать.

И вдруг Эккерсу стало не по себе в этом огромном роскошном особняке. Кофе закипал, и аромат его дразнил обоняние. А на столе — о господи! Спаси и сохрани! — абрикосы! На столе стояло блюдо с абрикосами!

— Персики, — поправил его Лантано, проследив жадный взгляд. — Угощайтесь.

— Вы… где вы их взяли?

Лантано пожал плечами:

— Оранжерею построили. Они гидропонные, естетственно. Я забыл, где это все выращивают… Я, увы, не технарь.

— А вы знаете, какой штраф положен за обладание естественно выращенными фруктами?

— Слушайте, — сказал Лантано и энергично сцепил свои дряблые руки, — расскажите мне все в подробностях, и я вам немедленно представлю доказательства, что я к этому делу не имею ровно никакого отношения. Давайте, офицер, не тяните.

— Эккерс, — поправил его Эккерс.

— Хорошо, пусть будет Эккерс. Я вас, конечно, узнал, но не был до конца уверен. Назову по фамилии, а это не вы — зачем такой конфуз? Итак. Когда убили Хайми?

Эккерс с большой неохотой ввел его в курс дела.

Некоторое время Лантано молчал. Потом очень медленно и очень мрачно проговориил:

— А вы бы внимательнее изучили эти семь карт. Один из этих ребят… он не в системе Сириуса сейчас. Он здесь, в Нью-Йорке.

Эккерс глубоко задумался. Какие у них шансы изгнать человека, подобного Дэвиду Лантано? Его компания — «Интерплэй-экспорт» — пустила щупальца едва ли не по всей галактике. Они повсюду рассылали поисковые экспедиции — аж воздух гудел. Но ни один из этих экипажей еще не добрался до планет, куда выкидывали ссыльных преступников. Приговоренных временно ионизировали, вводили в состояние заряженных энергочастиц — и вышвыривали прочь со скоростью света. Техника экспериментальная, от ее использования отказались в других случаях. Одним словом, преступникам выдавали билет в один конец.

— Сами подумайте, — хмурясь, проговорил Лантано. — Если бы я и впрямь захотел убить Хайми — пошел бы я на дело сам? Эккерс, это по меньшей мере нелогично. Конечно, вы прекрасно понимаете, что я бы послал на дело кого-то другого.

И он уставил на него толстый палец.

— Вы что ж думаете, я ради какого-то Розенберга жизнью рискну? Хотя я знаю, что вы тут беспристрастны, чья карта выпадет — к тому и приходите. И у вас достаточно примет для идентификации.

— На вас — десять из десяти, — четко выговорил Эккерс.

— Вы что ж, изгнать меня собрались?

— Если вы будете признаны виновным — изгоним. Ваше влияние в обществе в данном случае никого не интересует. — Эккерса все это очень рассердило, поэтому он добавил: — Конечно, вас оправдают. Времени, чтобы доказать свою невиновность, будет предостаточно. Вы имеете право оспорить каждую из десяти примет.

И он было принялся в подробностях описывать судебную процедуру, применяемую в двадцать первом веке, но вдруг осекся. Ему казалось, или Дэвид Лантано и его кресло прямо на глазах уходили в пол? Иллюзия это, что ли? Сморгнув, Эккерс протер глаза и всмотрелся внимательнее. В ту же секунду встревоженно заорал полицейский — да, сомнений не было, Дэвид Лантано собрался с ними попрощаться!

— А ну вернись! — рявкнул Эккерс.

Вскочил и ухватился за кресло. Один из полицейских метнулся к рубильнику и быстренько отключил электропитание во всем доме. Кресло натужно заскрипело и замерло. Над полом виднелась лишь голова Лантано. Он почти полностью погрузился в потайной ход.

— Что за жалкое, убогое… — начал было Эккерс.

— Да знаю я, знаю, — прервал его излияния Лантано.

Он даже не пытался вылезти — просто покорно сидел и ждал. Похоже, Дэвид опять погрузился в созерцание неких невидимых другим реалий.

— Надеюсь, вы во всем разберетесь. Меня подставили. Это ясно как божий день. Тайрол подыскал двойника, и этот человек зашел в квартиру и убил Хайми.

Эккерс с полицейскими вытащили его из ушедшего под пол кресла. Он не сопротивлялся и казался полностью погруженным в размышления.


Лерой Бим вышел из такси прямо напротив бара. Справа, буквально через улицу, высилось здание Департамента внутренних дел. А на тротуаре матово поблескивала будка Харви Гарта, неутомимого пропагандиста.

В баре Лерой уселся за столик у стены. Оттуда он хорошо различал тихое, прерывистое бульканье Гартовых мыслей. Пропагандист бормотал про себя, ни к кому особо не обращаясь — Бима он еще не засек. Слова текли, мысли расплывались.

— Изгоним изгонятелей, — говорил Гарт. — Всех, всех изгоним. Они жулики, воры, банда, банда…

Из будки истекали почти видимые глазу миазмы желчи, Гарт захлебывался злобой.

— Ну и как дела? — спросил Бим. — Есть новости?

Гарт резко оборвал свой безумный монолог и сосредоточился на Биме.

— А ты где? В баре?

— Я хочу разузнать о смерти Хайми.

— Ну да, — отозвался Гарт. — Он умер, твой Хайми, теперь они роются в базе, выдают карты с именами, да.

— Когда я выходил из квартиры Хайми, — сказал Бим, — у них было шесть примет.

Он нажал кнопку электронного меню и бросил жетон в щелку.

— Это когда было, — заметил Гарт. — Теперь у них больше улик.

— Сколько?

— Десять.

Десять. Этого обычно хватало для идентификации. И все десять улик подбросил робот. Тщательно выложил аккуратную дорожку из намеков — от бетонной стены дома до мертвого тела Хайми Розенберга.

— Надо же, какая удача Эккерсу привалила, — задумчиво проговорил он.

— Ты мне платишь, — сказал Гарт, — поэтому я тебе раскажу все как есть. Они уже поехали на задержание. Эккерс тоже поехал.

Значит, робот успешно справился с заданием. По крайней мере, с одной его частью. Потому что аппарат должен был покинуть квартиру. Тайрол ничего не знал о «Громе» в жилище Хайми, тот не стал афишировать установку прибора.

Если бы «Гром» не вызвал наряд полиции, робот преспокойно выкатился бы из квартиры и вернулся к Тайролу. А потом Тайрол, без сомнения, взорвал бы его — чтобы замести следы. Нельзя оставлять на виду машину, способную выложить целую цепочку синтезированных улик: кровь определенной группы, нитки ткани, крупинки трубочного табака, волосы… ну и все остальные фальшивки.

— А за кем поехали? — спросил Бим.

— За Дэвидом Лантано.

Бима передернуло:

— Ну конечно. Как я раньше не догадался… вот ради кого все это затеяли! Они подставили Лантано!

Гарт равнодушно промолчал — в конце концов он был всего лишь нанятым независимыми экспертами шпионом. Ему платили, а он вытягивал информацию из служащих Департамента. Политикой Гарт не интересовался: шоу «Изгоним изгонятелей!» он устраивал ради отвода глаз.

— Я знаю, что это подстава, — проговорил Бим. — И Лантано знает. Но никто из нас не в состоянии это доказать. Если только у Лантано нет железного алиби, конечно.

— Изгоним изгонятелей, — снова забормотал Гарт, поддерживая маскировку.

Мимо будки шла стайка ночных гуляк, и он не хотел рисковать: направленный разговор с одним человеком нельзя подслушать, но иногда сигнал фонил в непосредственной близости от будки.

Лерой Бим неспешно отпил из бокала и задумался. Что делать? В принципе можно попробовать следующее…

Во-первых, можно известить о случившемся работавших на Лантано людей — их пока никто не тронул. Но это выльется в полномасштабную гражданскую войну… А кроме того, ему, в сущности, плевать было, подставили Лантано или нет. И вообще на Лантано плевать. Рано или поздно одна работорговая мегакорпорация поглотила бы другую. Картель — естественный финал эволюции большого бизнеса. Лантано уйдет со сцены, Тайрол безболезненно поглотит его организацию, и все пойдет по-прежнему.

С другой стороны, в недалеком будущем может появиться робот — возможно, уже наполовину собранный в подпольной лаборатории в подвале тайроловского особняка, — который выложит безукоризненную цепочку улик, обличающих Лероя Бима. А что? Один раз получилось, получится и другой, и неизвестно, когда и на ком остановится удачливый изобретатель.

— А ведь чертова штука была у меня в руках! — с бессильной злобой пробормотал он. — Пять часов над ней бились, все вскрыть хотели. Выглядело как телевизор, а на самом деле эта штука убила Хайми.

— А ты уверен, что ее забрали?

— Более того, я уверен, что ее уничтожили. Если, конечно, она не попала в аварию по дороге к Тайролу домой.

— Кто это — она? — поитересовался Гарт.

— Женщина, — задумчиво проговорил Бим. — Она все видела. И знала, что это за робот. Она была с Тайролом.

К несчастью, незнакомка так и осталась незнакомкой — ни единой зацепки.

— А как она выглядела? — спросил Гарт.

— Высокая, волосы каштановые. Очень нервный рот.

— Хм, подумать только. А я думал, она в открытую на него не работает… Видно, им до смерти занадобился аппаратик… — И Гарт добавил: — А ты не узнал ее? Хотя откуда тебе ее знать, она ж в тени держалась…

— Так кто это?

— Ну как кто. Эллен Эккерс, кто.

Бим ахнул и расхохотался:

— Подумать только, миссис Эккерс немножко возит Пола Тайрола по городу!

— Ну да. Она… мгм… да, немножко возит Пола Тайрола по городу. Можно и так это назвать, ага.

— И как долго?

— Да я думал, ты в курсе. Они с Эккерсом на ножах — еще с прошлого года. Но он не дает ей развода. Не дает уйти. Боится, что на репутации плохо скажется. Им же нужно поддерживать видимость респектабельности… Сверкать незапятнанной белизной одежд, и все такое.

— Так он знает, что его жена спит с Тайролом?

— Нет, конечно. То есть он знает, что у нее есть привязанности на стороне. Но ему не мешает — пока она не выставляет свои амурные дела напоказ. Его больше собственные дела и репутация беспокоят.

— А вот если Эккерс все узнает, — пробормотал Бим. — Если поймет, что его супруга работает — мгм, во всех смыслах — на Тайрола… О, ему станет не до улик, и не до субординации, и не до указиков начальства… Ох как ему захочется заарканить Тайрола! Эккерс пошлет к черту улики — ими он озаботится впоследствии.

И Бим отпихнул пустой стакан.

— А где Эккерс?

— Я же тебе сказал. Поехал Лантано арестовывать.

— А он сюда вернется? Домой не поедет?

— Естественно, он вернется сюда.

Тут Гарт на мгновение примолк.

— Так, на подземную стоянку Департамента пара мини-вэнов заворачивает. Видно, вернулась бригада.

Бим напряженно прислушивался.

— Ну? Эккерс с ними?

— Да. С ними. Изгоо-оним изгонятелей! — громогласно заверещал Гарт. — Изничтожим систему, изгоняющую граждан! Покончим с жуликами и пиратами!

Бим легко поднялся на ноги и быстро вышел из бара.


Последнее по счету окно Эккерсовой квартиры тускло светилось: возможно, в кухне свет горел. Входная дверь оказалась заперта. Бим топтался на покрытом ковролином полу коридора и умело работал с замком. Такие замки отзывались на специфические нейроновые реакции: их программировали открывать хозяевам и узкому кругу их друзей. На Лероя замок не реагировал.

Бим опустился на колени, включил карманный осциллятор, тот принялся испускать синусоидальные волны. Лерой постепенно увеличивал частоту. На 150 000 гц/с замок виновато щелкнул — то, что нужно. Выключив осциллятор, Бим стал перебирать заготовки, имитирующие нейронную деятельность. Нашел самую подходящую, сунул цилиндр с ней в суппорт осциллятора, и цилиндр тут же выдал синтезированный сигнал, очень похожий на реальный.

Дверь распахнулась. Бим вошел в квартиру.

Погруженная в полутьму гостиная выглядела очень симпатично — обстановка подобрана со вкусом, ничего не скажешь. Хорошая домашняя хозяйка вышла из Эллен Эккерс. Бим прислушался. Она дома или нет? А если дома, то в какой комнате? Она спит? Или нет?

Он осторожно заглянул в спальню. В спальне, как и ожидалось, стояла кровать. Пустая.

А если ее нет дома, значит, она у Тайрола. Но Бим не собирался ехать туда — слишком рискованно.

Он осмотрел столовую. Тоже пусто. И в кухне никого. Далее шла звукоизолированная комнатка для приема гостей — у одной стены переливался веселенькими цветами бар, с другой стоял длиннющий диван. На нем валялись плащ, сумочка, перчатки. Очень знакомые — Эллен Эккерс именно в них приходила в лабораторию. Видимо, сняла по возвращении и здесь бросила.

Что еще не осмотрено? Ну да, ванная. Он пошевелил ручку — заперто изнутри. Оттуда не доносилаось ни звука, но за дверью точно кто-то стоял. Он чувствовал, что женщина — там, внутри.

— Эллен, — сказал он, прислонившись к двери. — Миссис Эллен Эккерс, вы там?

Тишина. Он чувствовал, как напряженно, испуганно она молчит, боясь выдать себя малейшим шорохом.

Он встал на колени и стал перебирать магнитные отмычки. И тут в дверь выстрелили. Пуля продырявила дерево на уровне глаз и разнесла штукатурку в стене напротив.

Дверь тут же распахнулась, на пороге стояла Эллен Эккерс с перекошенным от ужаса лицом. В худенькой костлявой ручке она сжимала мужнин служебный пистолет. Их разделяло не более фута. Бим, оставаясь на коленях, схватил ее за запястье, она снова выстрелила — поверх его головы, а потом оба вступили в молчаливую схватку. И он, и она загнанно дышали, но не сдавались.

— Ну же, — выдавил наконец Бим.

Дуло пистолета буквально упелось ему в макушку. Если она дернет оружие на себя — ему конец. Но нет, Лерой так просто не сдается! И он сжимал ее запястье до тех пор, пока женщина не выдержала и не выронила пистолет. Оружие шумно брякнулось об пол, и Лерой, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Так вы на коленях стояли, — в ее горьком шепоте прозвучали обвиняющие нотки.

— Ну да, стоял на коленях. Пытался вскрыть замок. Очень удачно получилось, что вы целились в голову.

И он поднял пистолет и даже сумел запихнуть его в карман плаща — руки дрожали.

Эллен Эккерс не двинулась с места — просто смотрела на него расширенными от страха глазами, очень темными на болезненно бледном лице. Выглядела она отвратительно: кожа мертвенно-белая, словно искусственная, пересохшая, засыпанная тальком. Казалось, женщина вот-вот сорвется в истерический припадок, ее трясло, а она не давала дрожи стать криком, и в конце концов сдавленно, хрипло выдохнула. Попыталсь заговорить — но из горла вырвалось лишь сипение.

— Ну-ну, милочка, — пробормотал Бим, разом почувствовав себя по-дурацки. — Пойдемте-ка на кухне присядем.

Она вытаращилась на него, словно он сказал что-то невозможное. Или дико неприличное. Или невозможно замечательное. Не понять было по выражению лица.

— Ну же.

Он попытался потянуть ее за руку, но она отшатнулась. Простенький зеленый костюм очень ей шел: худовата, напряжена — но все равно красавица. В ушах посверкивали очень дорогие серьги из привозных драгоценных камней, которые, казалось, жили собственной жизнью. Ну а кроме них — ни единой намекающей на роскошь детали в костюме.

— Вы… вы тот человек… из лаборатории, — наконец сумела выговорить она — ломким, грудным голосом.

— Меня зовут Лерой, Лерой Бим. Независимый эксперт.

Он неуклюже подхватил ее под руку и повел на кухню. Усадил за стол. Она положила руки перед собой и принялась рассматривать его. Румянец на щеки так и не вернулся, казалось, женщина еще больше побледнела и спала с лица. Ему стало как-то не по себе.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил он.

Она лишь кивнула.

— Может, кофе?

И он принялся открывать шкафчики в поисках бутылки с венерианским эрцаз-кофе. Он шарил по кухне, а Эллен вдруг выговорила — мрачным и жестким голосом:

— А вы бы сходили туда. В ванную. Вряд ли он умер. Хотя кто знает…

Бим кинулся в ванную. За непрозрачной клеенкой занавески явственно различалось что-то темное. Оказалось, это Пол Тайрол собственной персоной — полностью одетый, неловко скорчившийся в маленькой ванной. Живой. Но след от удара за левым ухом сочился тоненькой красной струйкой крови. Бим пощупал пульс, прислушался к дыханию и встал на ноги.

В дверном проеме возникла Эллен Эккерс, все такая же бледная и испуганная.

— Он мертв? Я его убила?

— Нет. Жив.

Ей заметно полегчало.

— Слава богу. Все случилось так быстро… Он пошел вперед. Хотел забрать «М» к себе домой. А я… ударила. Старалась бить несильно. Он был поглощен… ей. А обо мне и не думал.

Она словно сплевывала короткие, неуклюжие фразы, а руки нервно дрожали.

— Я затащила его в машину и приехала сюда. Мне показалось, так будет лучше.

— Какова ваша роль во всем этом?

Тело женщины сотрясали истерические спазмы, она дергалась и дрожала.

— Все шло по плану… Я все, все предусмотрела! Хотела найти эту штуку и… — Тут она осеклась.

— Шантажировать Тайрола? — спросил он, не веря своим ушам.

Она слабо улыбнулась:

— Нет, не Пола, что вы. Пол мне как раз подал идею… Он сразу об этом подумал — как только ученые показали ему эту штуку. Ну… неперестроенная М, так он ее называет. «М» — значит машина. А неперестроенная — что ее нельзя воспитать. И как-то повлиять на нее.

Бим неверяще протянул:

— Выходит… вы своего мужа хотели шантажировать?

Эллен Эккерс кивнула:

— Я хотела, чтобы он наконец дал мне развод.

И вдруг Бим почувствовал к ней искреннее уважение:

— О боже… «Гром»… Хайми его не устанавливал. Это сделали вы. Чтобы аппарат застукали за работой.

— Да, — кивнула она. — Я бы его потом забрала. Но у Пола появились на него другие планы…

— Так почему все пошло наперекосяк? Робот ведь у вас, не правда ли?

Она молча показала на шкафчик с полотенцами:

— Я его туда запихнула, когда услышала, что кто-то вошел.

Бим открыл дверцу. Так и есть. На аккуратно свернутых полотенцах стоял маленький безобидный и такой знакомый телевизорчик.

— Он замаскировался, — сказала Эллен из-за спины.

В голосе слышалось усталое отчаяние.

— Я ударила Пола по голове, и он изменил облик. Я полчаса пыталась вернуть его к прежнему виду. Но он не хочет слушаться. Уперся и ни в какую. Теперь уж все, таким и останется.

III

Бим позвонил и вызвал доктора. В ванне застонал и попытался пошевелиться Тайрол. Похоже, он уже приходил в сознание.

— Зачем вы это сделали? — сердито спросила Эллен Эккерс. — Зачем вы вызвали доктора, неужели нельзя обойтись без него?

Бим не обратил на нее ровно никакого внимания. Нагнувшись, он поднял переносной телевизор. Тот наливался свинцовой медленной тяжестью у него в руках. Идеальный противник, подумал он. Такой тупой, что не переиграешь. Хуже, чем животное. Это камень, твердый, плотный, лишенный свойств. Хотя нет, одно есть. Решимость. Аппарат решительно сопротивлялся судьбе, он хотел выжить любой ценой. Камень, наделенный силой воли. Лерою вдруг стало не по себе — между ладонями зависла целая вселенная, чужая и непонятная. И он поставил неперестроенную М на место.

За спиной Эллен проговорила:

— Страшная штука. Она меня бесит.

Голос ее окреп. Эллен прикурила сигарету от изящной серебряной зажигалки и сунула руки в карманы костюма.

— Да, — задумчиво отозвался он.

— Но вы тут беспомощны, не правда ли? Вы же пытались ее вскрыть — и что? Пола заштопают, он опять примется за свое, Лантано изгонят… — Тут она глубоко вздохнула и поежилась. — А Департамент продолжит работать как работал.

— Да, — снова сказал он.

Лерой так и стоял на коленях и внимательно смотрел на М. Теперь он знал, с чем имеет дело, и даже не пытался применить силу. Он осматривал ее совершенно бесстрастно. Даже не притрагивался — зачем?

В ванной Пол Тайрол попытался выползти из ванны. Съехал обратно, выругался и застонал. Потом упрямо полез снова.

— Эллен? — жалобно позвал он.

Тихий приглушенный голос доносился словно бы издалека, через шум сухих трущихся проводов.

— Ты, главное, ни о чем не беспокойся, — процедила Эллен.

Она не двинулась с места. Стояла и курила — быстро, делая затяжку за затяжкой.

— Помоги мне, Эллен, — пролепетал Тайрол. — Что-то со мной случилось… Не помню что. Я… ударился, похоже.

— Но он же вспомнит, правда? — тихо сказала Эллен.

Бим ответил:

— Я могу рассказать Эккерсу все как есть. Вы можете объяснить, что это за аппарат — и что он сделал. Этого будет вполне достаточно, чтобы закрыть следствие по делу Лантано.

Но он сам в это не верил. Эккерсу придется признать, что он совершил ошибку — и какую! И если Лантано арестован по ложному обвинению, карьере Эккерса конец. Системе опознавания по приметам — тоже конец. Ее можно обмануть, ее уже обманули — значит, она не нужна. Эккерс упрется и пойдет напролом. Ему плевать, виновен Лантано или не виновен. И на абстрактную справедливость — тоже плевать. Главное — это культурная преемственность. Не надо раскачивать лодку, социуму не нужны потрясения.

— Оборудование, — проговорил Бим. — Вы знаете, где оно?

Она изумленно пожала плечами:

— Оборудование? Вы о чем?

— Эту штуку… — и он ткнул пальцем в М, — где-то сделали. Где?

— Точно не здесь. Тайрол к ее изготовлению непричастен.

— Ну ладно, — не стал спорить он.

В конце концов до приезда доктора и прибытия скоропомощного летательного аппарата оставалось чуть меньше шести минут.

— А кто его изготовил?

— На Беллатрикс разработали… сплав, — резко, отрывисто выговаривая слова, стала рассказывать Эллен. — Внешняя поверхность… она как кожа. Как пузырь, который втягивается и выдувается из емкости. Кожа — облик телевизора. Она втягивается внутрь, проявляется настоящая М. Готовая к действию.

— Кто производитель? — повторил он вопрос.

— Машиностроительный синдикат на Беллатрикс. Филиал Тайроловой компании. Разрабатывались как сторожевые роботы. Их на больших плантациях на дальних планетах используют. Для патрулирования. Они с браконьерами разбираются.

Бим проговорил:

— Значит, изначально их не программировали на задание убить конкретного человека?

— Нет.

— Тогда кто же его натравил на Хайми? Не машиностроительный завод ведь, правда?

— Это уже здесь сделали.

Он выпрямился и поднял телевизорчик.

— Поехали. Туда, где Тайрол перепрограммировал робота.

Она не ответила — просто застыла на месте. Он ухватил ее за руку и твердо повел к двери. Она ахнула и молча уставилась на него.

— Пошли, пошли, — сказал он, выталкивая ее в коридор.

Телевизор треснулся об захлопывающуюся дверь. Лерой ухватил его покрепче и вышел вслед за Эллен.


Городишко выглядел не ахти — грязный, неопрятный. Пара магазинчиков, заправка, несколько баров и дискотек — вот и все достопримечательности. От Большого Нью-Йорка два часа лету. А назывался городок Олам.

— Направо, — рассеянно проговорила Эллен.

Она разглядывала проплывающие внизу неоновые вывески, облокотившись на подоконник иллюминатора.

Они летели над складами и безлюдными улицами. Редко где горели фонари. На одном из перекрестков Эллен кивнула, и они приземлились на крыше.

Катер сел на проседающее деревянное здание. Облупившаяся вывеска в засиженном мухами окне гласила: «Слесарные работы. Братья Фултон». Рядом с вывеской в убогой витрине лежали дверные ручки, замки, ключи, пилы и будильники с ручным заводом. Где-то в глубине здания, как ни странно, горела желтоватая лампочка ночного света.

— Сюда, — сказала Эллен.

Она выбралась из катера и пошла вниз по скрипучей и хлипкой деревянной лестнице. Бим положил телевизор на пол, задраил двери катера, потом пошел вслед за женщиной, держась за перила, — мало ли что. Так они вышли на заднее крыльцо, заставленное мусорными баками. Там же лежала перетянутая бечевкой кипа промокших газет. Эллен отперла дверь и на ощупь пошла внутрь.

Лерой зашел следом и оказался в пахнущей плесенью, забитой хламом кладовой. Кругом валялись обрезки труб, мотки проволоки и металлические листы — ни дать ни взять свалка металлолома. Потом они выбрались в узкий коридор, который вывел их в собственно мастерскую. Эллен дернула за шнур, зажегся свет. Справа стоял длинный и заваленный мусором верстак с ручным точилом, тисками и ножовкой. Перед верстаком — два высоких деревянных табурета. По полу разбросаны какие-то полусобранные (или полуразобранные?) аппараты. Кругом беспорядок, пыль — и ни следа высоких технологий. С гвоздя на стене свисал поношенный синий халат слесаря.

— Вот здесь все и произошло, — горько проговорила Эллен. — Сюда Пол привез М. Мастерская принадлежит синдикату Тайрола, а трущобы вокруг — тоже их собственность.

Бим подошел к верстаку.

— Чтобы перепрограммировать аппарат, — заметил он, — нужна плата с образцом нейронных реакций Хайми.

Он толкнул кучу стеклянных бутылок, на выщербленный верстак посыпались пробки и шайбочки.

— У них была плата. Они покопались в замке на двери квартиры Хайми, — сказала Эллен. — Тайрол снял с тумблеров механизма образец, на который замок реагировал.

— И он сумел вскрыть М?

— Есть тут старый механик, — сказала Эллен. — Низенький такой, сухонький человечек. Он заведует мастерской. Патрик Фултон его зовут. Он и перепрограммировал М определенным образом.

— Определенным, значит, — покивал сам себе Бим.

— Чтобы она людей не убивала. Хайми — исключение, а перед всеми остальными она перекидывалась в защитный облик. Ну, в дикой местности они бы ей другую личину придумали, не телевизор. — И она вдруг расхохоталась — резко, на грани истерики. — Да уж, странно было бы: идешь по лесу, глядь — а перед тобой телевизор. Они бы ее замаскировали под камень. Или сучок.

— Камень, — пробормотал Бим.

А что? Почему бы и нет. Лежит себе такая М неподвижно и ждет. Покрывается мхом, ржавеет помаленьку, дождик ее поливает. Так идут месяцы, годы. И вдруг — раз, человек показался. И М тут же оживает, она уж не камень, а металлическая штучка в фут шириной и два длиной, и мчится так быстро, что в глазах рябит. Лерой такое уже видел — по полу лаборатории на него бежала жестянка из под печенья, переросшая свой нормальный размер…

Однако что-то он упустил. Что-то еще нужно выяснить…

— А подложные улики? — спросил он. — Все эти кусочки краски, волосинки и крупинки табака. Как это вам пришло в голову?

Эллен ответила тонким ломким голосом:

— Один землевладелец убил браконьера — не по закону. Так что М оставила нужные приметы. Следы когтей, звериную кровь, клочки шерсти.

— Бог ты мой, — содрогнувшись от отвращения, пробормотал он. — Они сымитировали смерть от нападения дикого животного…

— Медведя, дикой кошки — тут все зависит, какая живность на планете водится. Чтобы все выглядело как естественная смерть от когтей и зубов местного хищника.

Она потыкала носком туфли в картонную коробку под верстаком.

— Все лежит здесь. Во всяком случае, лежало. Плата, передатчик, непонадобившиеся части М, микросхемы.

Судя по надписям, это была коробка из-под блоков питания. Теперь вместо блоков питания там лежала еще одна коробка. Тщательно обернутая в водонепроницаемую фольгу — такую и влажность не возьмет, и муравьи не объедят. Бим отодрал ее и понял, что нашел то, что искал. Он быстро вытряхнул из коробки содержимое и разложил все на верстаке прямо среди запаек и сверл.

— Все здесь, — бесстрастно проговорила Эллен.

— Возможно, — сказал он, — не стану я тебя во все это впутывать. Просто заберу это — ну и телевизор — и отдам Эккерсу. Как-нибудь обойдемся без тебя как свидетеля.

— Отлично, — устало отозвалась она.

— А что ты будешь делать?

— Ну, — пожала она плечами. — К Полу точно не вернусь. Так что выбор у меня ограниченный.

— А вот шантажом ты зря занялась, — мрачно сказал он.

Ее глаза вспыхнули:

— Конечно.

— Если он отпустит Лантано, — проговорил Бим, — ему придется уйти в отставку. Тогда он скорее всего даст тебе развод. Потому что игра уже не будет стоить свеч.

— Я… — начала было она.

И тут же осеклась. Лицо начало стремительно бледнеть, словно истаивая, будто цвета и самую плоть высасывали изнутри. Эллен подняла руку и попыталась развернуться, но так и не договорила, рот оставался беспомощно открытым.

Бим резко дернул за шнурок выключателя, и мастерская тут же погрузилась в темноту. Он тоже это услышал — одновременно с Эллен Эккерс. Хлипкое крыльцо заскрипело под чьей-то тяжкой поступью. И теперь этот кто-то медленно, но верно продвигался через склад. Потом шаги послышались в коридоре.

Крепкий мужчина, не иначе. Идет неторопливо, словно спит на ходу. Шаг за шагом, глаза полуоткрыты, плечи обвисли под дорогим костюмом. Дорогим, твидовым. В темноте сгустился силуэт незнакомца. Бим его не видел, но чувствовал — он здесь, на пороге, и тень пришельца занимает весь дверной проем. Доски скрипели под его весом. В голове пронеслась дикая мысль: а вдруг Эккерс уже в курсе, вдруг он уже отозвал ордер на арест? Или он выбрался сам благодаря богатству и связям?

Мужчина двинулся вперед, а потом послышался его низкий, хрипловатый голос:

— Экхем…

Точно. Это Лантано.

— Черт подери!..

Эллен завизжала. Бим сначала не понял, что это. Он безуспешно цапал в темноте в поисках шнурка выключателя, дергал и тупо удивлялся, почему это свет не зажигается. А потом понял, что буквально минутой раньше разбил лампочку. Он чиркнул спичкой. Та мгновенно потухла, и он кинулся за зажигалкой Эллен. Зажигалка лежала в сумочке, и еще одна мучительная, страшная секунда ушла на поиски. Наконец, он сумел осветить помещение.

К ним медленно приближалась нереконструированная М, наставив антенну. Затихла, потом развернулась влево, к верстаку. Она сменила облик телевизора на настоящий — жестянки-переростка.

— Плата, — прошептала Эллен. — Ее привлек сигнал нейронов.

М пришла к Хайми Розенбергу. Но Бим все еще чувствовал присутствие Дэвида Лантано. Здоровяк все еще был здесь, в мастерской: тяжелый шаг, скрип досок под немалым весом, — все это машина сумела прекрасно воспроизвести. Полный эффект присутствия Лантано.

Лерой пристально наблюдал за роботом. Вот он выплюнул крошечный лоскуток ткани и сунул его в свернутый рулон металлической сетки. Потом М выложила каплю крови, табачные крупинки и волосы — но где, он уже не видел из-за их малого размера. Следующий шаг — машина аккуратно выдавила в пыли отпечаток каблука. А потом сзади из панциря выдвинулось сопло.

Эллен залепила лицо ладонями и кинулась прочь. Но машина не обратила на нее ровно никакого внимания. Она развернулась к верстаку, приподнялась и выстрелила. Разрывная пуля вылетела из сопла, перелетела через верстак и ударила в наваленную там кучу мусора. И взорвалась. Кругом полетели гвозди и обрывки проволоки.

«Хайми убит», — подумал Бим. Он не мог оторвать глаза от аппарата. А тот сосредоточенно искал плату — он хотел уничтожить нейронный сигнал. Покрутился, подвигал соплом — и выстрелил снова. Стена за верстаком взорвалась и развалилась.

Бим, высоко держа зажигалку, подошел к М. Приемная антенна развернулась к нему, машинка попятилась. Ее облик потек, замерцал — аппарат явно сомневался в том, что делает. После нескольких секунд мучительной борьбы с самой собой М снова стала натягивать на себя облик телевизора. И тут же жалобно, тревожно запищала — ее крохотные мозги разрывались под воздействием конфликтующих стимулов, и бедняга никак не могла принять решение.

Машина явно страдала от ситуативного невроза, попытка совершить две взаимоисключающие вещи уничтожала ее изнутри. Ее страдание казалось вполне человеческим, однако Лерой не мог найти в себе сил для сочувствия. Эта хитроумная штука пыталась одновременно замаскироваться и атаковать, но в ней не страдал живой мозг, просто сбоили реле. А первая выпущенная ею пуля как раз угодила в мозг живого человека. Хайми Розенберг погиб, и он был единственным в своем роде, уникальным организмом. Его нельзя пересобрать заново. Лерой подошел к машине и наступил ей на спину.

Та зашипела, как змея, вывернулась и отъехала. И вдруг выдала: «Экхем, черт побери!» М катилась по полу и рассыпала табачные крошки, из нее веером летели капельки крови и чешуйки голубой краски. Потом машина исчезла в темноте коридора. Бим слышал, как она продвигается вперед, то и дело врезаясь в стены — ни дать ни взять слепое раненое животное. Поколебавшись с мгновение, он пошел за ней.

В коридоре он увидел, что машина медленно описывает круг за кругом, выстраивая вокруг себя стену из мельчайших частиц: обрывков ткани, волосинок, обгоревших спичек и табачных крошек — и скрепляет все это кровью.

— Экхем, черт побери! — снова раздался низкий мужской голос.

И аппарат возобновил свое кружение.

Бим вернулся в мастерскую.

— А где здесь телефон? — спросил он Эллен.

Та уставилась на него непонимающими, пустыми глазами.

— Она тебя не тронет, — сказал он. На Лероя вдруг навалилась страшная усталость. Он чувствовал себя опустошенным. — Ее замкнуло на циклическое действие. Так и будет теперь кружить, пока зарядка не кончится.

— М рехнулась, — проговорила Эллен, и ее передернуло.

— Нет, — ответил Лерой. — Это поведенческая регрессия. Она пытается спрятаться.

Из коридора донесся голос аппарата: «Экхем. Черт побери!» Бим наконец-то нашел телефонный аппарат и набрал номер Эдварда Эккерса.


Процесс изгнания для Пола Тайрола выглядел как полет через сгустки тьмы — а потом невыносимо длинный, выбешивающий пустотой период времени, в течение которого материя хаотически перемещалась вокруг него, сцепляясь то в один узор, то в другой.

Он не очень хорошо помнил, что произошло между моментом, когда Эллен на него напала, и моментом, когда зачитали приговор. Воспоминания отказывались соединяться во внятные образы — прямо как материя вокруг.

Он очнулся в квартире Эллен — во всяком случае, ему так показалось. Да, конечно, там он и очнулся. Еще он запомнил Лероя Бима. Некий трансцендентальный Лерой нависал над ним с угрожающей определенностью, и реальность послушно принимала выбранные им формы. А потом пришел доктор. И Эдвард Эккерс — он тоже явился. Чтобы окончательно разобраться с супругой и сложившейся ситуацией.

Его, перевязанного и еле держащегося на ногах, конвоировали в здание Департамента. И он заметил, как какой-то человек выходит из здания. Крупный объемистый силуэт Дэвида Лантано сложно перепутать с другим. Конкурент направлялся домой — к привычной роскоши огромного особняка, на зеленую лужайку площадью в целый акр.

Увидев его, Тайрол почувствовал укол ужаса. Лантано его даже не заметил — он выглядел полностью погруженным в собственные мысли. Залез в ожидавшую его машину — и уехал.


— У вас есть тысяча долларов, — устало выговаривал Эдвард Эккерс формальные слова, предшествующие изгнанию.

Лицо Эккерса то всплывало, то тонуло в окутывающих Тайрола тенях. Он видит Эккерса последний раз и запомнит его именно таким. Эккерса тоже не ждало ничего хорошего, правда, его судьба будет иной.

— Согласно закону, вы имеете право распоряжаться суммой в одну тысячу долларов, которая должна покрыть неотложные расходы. Кроме того, вам предоставят карманный словарь диалекта соответствующей звездной системы.

Ионизация сама по себе оказалась совершенно безболезненной. Он не запомнил ее, только вокруг все стемнело — а до того просто смутные тени скользили.

— Вы меня ненавидите, — обвиняюще указал он Эккерсу в последнем слове. — Я разрушил вашу карьеру. Но… я метил не в вас. — Он почувствовал, что запутался. — А в Лантано. Я его… а он нет. Как так?..

Но Лантано не имел к этому ровно никакого отношения. Лантано укатил к себе домой и всю дорогу исполнял роль безучастного зрителя. К черту Лантано. К черту Эккерса и Лероя Бима и — увы — миссис Эллен Эккерс.

— Ух ты… — пробормотал Тайрол, когда его плывущее через пространство тело наконец-то сгустилось в физическое. — А ведь нам было хорошо вместе… разве нет, Эллен?

А потом на него обрушилась волна яростного солнечного жара. Настолько неожиданно, что Тайрол споткнулся и упал, безвольно растянувшись на земле. Вокруг не осталось ничего, кроме пляшущего зноя, слепящего, пригибающего голову, требующего безоговорочного подчинения.

Он растянулся посреди желтой глинистой дороги. Справа умирало под отвесными солнечными лучами кукурузное поле. В небе кружила пара здоровенных и очень неприятно выглядящих птиц. Вдалеке протянулась линия пологих холмов: оскаленные пики и глубокие котловины отсюда казались горками пыли. А у их подножия жалко лепились здания, построенные руками человека.

Ну, по крайней мере он надеялся, что их именно люди построили.

Он с трудом поднялся на ноги, и до слуха донесся слабый шум. По раскаленной дороге ехало что-то вроде машины. Тайролу стало страшно, но он осторожно и медленно пошел навстречу агрегату.

За рулем сидел человек — худой, истощенного вида юноша, рябой и чернокожий. Ярко-зеленые волосы пышно курчавились. Парусиновую рубашку украшало множество пятен, комбинезон тоже не отличался чистотой. С нижней губы свисала так и не зажженная сигарета. Машина явно выкатилась из двадцатого века — двигатели внутреннего сгорания использовались именно в это время и остались далеко в прошлом. Авто выглядело непрезентабельно: помятое, побитое, дребезжащее. Машина со скрежетом остановилась, водитель одарил Тайрола весьма циничным взглядом. Из машины лилась разухабистая и ритмичная танцевальная музыка.

— Ты сборщик налогов? — спросил водитель.

— Нет, конечно, — сказал Тайрол — деревенские очень не любят сборщиков налогов.

Но… тут он задумался. Не говорить же, что он — изгнанный с Земли преступник. Его тут же убьют, причем весьма затейливым способом.

— Но я инспектор, — заявил он. — Только из Департамента здравоохранения.

Водитель удовлетворенно кивнул.

— У нас тут злорадский жук активничает. Вы бы, ребята, спрыснули его чем, а? А то ведь урожай за урожаем теряем.

Тайрол радостно залез в машину.

— А солнце-то припекает, я даже не ожидал, — пробормотал он.

— Выговор у тебя странный, — сказал парень, заводя машину. — Ты откуда?

— У меня это… логопедические проблемы с детства, — уклончиво ответил Тайрол. — Далеко до города?

— Где-то с час, — ответил паренек, и машина неспешно тронулась.

Тайрол очень хотел, но не решался спросить, как называется эта планета. Это бы его выдало, без сомнения. Но его снедало желание узнать — наверняка. Его могло выбросить через две звездные системы — или через миллион. Это значило, что до Земли лететь два месяца — или семьдесят лет. Естественно, он хотел вернуться. Понятно, что Тайрол не испытывал никакого желания превратиться в фермера на забытой богом аграрной планете.

— А-фи-генно! — вдруг заметил паренек, тыкая пальцем в радио — оттуда так и лилось что-то джазообразное. — Это Фредди Каламин лабает, с «Креольским оркестром» в аккомпанементе. Офигенная импровизация, правда?

— Ой, я что-то мелодию не узнаю, — пробормотал Тайрол.

Сухо. И жарко. Голова шла кругом. «Где я, черт побери?»


Город оказался городком, притом донельзя жалким. Не дома, а развалюхи, грязные улицы. В пыли копались и поклевывали всякую дрянь какие-то пернатые, напоминающие куриц. Под крыльцом дремала голубоватого оттенка тварь, похожая на собаку. Пол Тайрол вспотел и чувствовал себя очень, очень несчастным. Он вошел в здание автобусного терминала и посмотрел на расписание. Там друг за другом перечислялись какие-то дикие слова — видимо, названия городков. А названия планеты, конечно, не было и в помине.

— А сколько стоит билет до ближайшего порта? — спросил он развалившегося в кресле кассира.

Тот глубоко задумался:

— Ну… а что за порт нужен-то? Куда собрались ехать?

— Как куда. В Центр, — твердо выговорил Тайрол.

«Центром» стабильно называли Солнечную систему на других планетах.

Кассир безучастно покачал головой:

— Нет, межсистемного космопорта тут поблизости нет.

Вот так вот. Похоже, он находился вдалеке от транспортных узлов.

— Ну, — пробормотал он, — тогда скажите, сколько до ближайшего межпланетника.

Кассир долго листал каталог.

— А вы на планету какой системы желаете попасть?

— На такую планету, на которой есть межсистемный космопорт, — бесконечно терпеливо ответил Тайрол.

Он улетит отсюда. Чего бы это ни стоило.

— Тогда вам нужен билет до Венеры.

Вот это да! Тайрол подумал и сказал:

— Тогда это система…

А потом запнулся и понял, что жестоко ошибся. Ну что за местечковое обыкновение называть планетки в честь изначальных девяти… Эту тоже наверняка назвали Марсом. Или Юпитером. Или даже Землей — в зависимости от орбиты.

— Отлично, — пробормотал Тайрол. — Билет в один конец. До… Венеры.

Венера, или как там ее, оказалась мелкой планеткой размером чуть больше астероида.

Над ней висело бледное, металлизированное облако. Местное солнце полностью скрывали блескучие тучи. На планете добывали и плавили руду. Все. Пустыня, в пустыне стоят убогие бараки. Над ними дул беспощадный ветер, ветер гнал мусор и отбросы.

Но межсистемный космопорт там был: пустое поле, соединяющее планету с ближайшей звездой. И в конечном счете с остальной вселенной. В данный момент там как раз загружался рудой гигантских размеров транспортник.

Тайрол вошел в кассу. Разложив перед собой купюры — жалкие остатки прежнего запаса, — он сказал:

— Мне нужен билет в один конец до Центра. Как далеко я могу улететь?

Клерк задумался.

— Каким классом вы хотели бы лететь?

— Мне все равно, — ответил он, промакивая лоб.

— Скорость перемещения?

— Тоже не интересует.

Клерк ответил:

— На эти деньги вы сможете купить билет до Бетельгейзе.

— Отлично, — пробормотал Тайрол.

А потом подумал: а не переплатил ли? С другой стороны, с планеты системы Бетельгейзе он бы смог связаться с представителями своего синдиката. В конце концов, Бетельгейзе — это уже обитаемый мир, а не его задворки. Правда, деньги подходят к концу. И, несмотря на адскую жару, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.


Планета, на которой находился межсистемный космопорт, называлась Плантегенет III. Оттуда то и дело вылетали транспортники, набитые желающими заселить дикие необитаемые планеты. Корабль сел, и Тайрол тут же направился к стоянке такси.

— Отвезите меня в офис «Тайрол Интерпрайзис», — приказал он.

Только бы здесь было представительство, только бы… Но нет, обязательно должно быть, правда, название могли поменять. Он уже много лет назад потерял счет множащимся филиалам огромной корпорации.

— «Тайрол Интерпрайзис», — задумчиво повторил таксист. — Хм, а нет таких, мистер.

В холодном ужасе Тайрол спросил:

— А кто работорговлей-то в округе занимается?

Таксист сурово оглядел его. Он походил на черепаху: сухонький, очкастый, с умненькими глазками.

— Ну, — наконец сообщил он, — мне как-то говорили, что есть возможность вылететь с планеты без надлежащих бумаг. Есть тут один… перевозчик… как его…

Тут он красноречиво замолк. Весь дрожа, Тайрол передал ему последнюю оставшуююся банкноту.

— Вспомнил! Называется «Ваш надежный партнер»! — обрадовался таксист.

«Партнер» принадлежал Лантано. Цепенея от страха, Тайрол выдавил:

— И все?

Таксист важно кивнул в ответ — да, мол.

Ошалевший Тайрол вылез из такси. Вокруг все плыло, ему пришлось присесть, чтобы перевести дыхание. Сердце бешено колотилось. Он пытался дышать ровно, но каждый вздох застревал в горле. Синяк за ухом — подарок от Эллен Эккерс — начал саднить. А ведь это правда. Просто он только что понял, что ему не врали. Он не вернется обратно на Землю. Он на всю оставшуюся жизнь застрянет в этом аграрном отсталом мирке, отрезанный от собственной корпорации. И вообще от всего, что создавал своими руками в течение долгих лет.

И тут же осознал — а дыхание все не восстанавливалось, — что «вся оставшаяся жизнь» вряд ли продлится долго.

И он подумал о Хайми Розенберге.

— Ты меня предал, — отчаянно закашлялся он. — Предал меня. Слышишь, сволочь? Это из-за тебя я здесь оказался. Ты, ты во всем виноват. Зря я тебя на работу взял, ох зря.

И тут же его мысли обратились к Эллен.

— И ты, — заперхал он, с трудом переводя дыхание, — и ты, Эллен.

Он сидел на скамейке, кашлял, шумно дышал и думал о людях, которые его предали. Их уже набралось несколько сотен.


Гостиную в особняке Дэвида Лантано обставили с исключительным вкусом. Бесценные тарелки фарфора девятнадцатого века («Голубая ива», между прочим), выставленные на полочках кованого металла, украшали стены. За антикварным желтым столом из пластика и хрома сидел сам Лантано и с аппетитом поедал ужин. Продукты и блюда изумили Бима даже больше, чем обстановка дома.

Лантано пребывал в хорошем настроении и ел с аппетитом. За ворот он заткнул полотняную салфетку, и кофе капал прямо на нее, пятная белизну. Лантано довольно отдувался и сыто икал. Его выпустили из тюрьмы после непродолжительного заточения, и теперь бедняга гурманствовал, дабы компенсировать жуткие переживания.

Ему уже доложили — сначала собственные служащие, а теперь и Бим, — что Тайрола выбросило далеко за точкой невозврата. Тайрол никогда не вернется — и за это Лантано был искренне благодарен. Он хотел щедро одарить Бима — ну, к примеру, угостить чем-нибудь со стола.

Тот очень мрачно заметил:

— Симпатично у вас тут.

— Хочешь, такой же дом тебе построю? — радостно предложил Лантано.

На стене висел забранный в рамку лист старинной газеты — конечно, защищенный наполненным гелием стеклом. То была первая публикация стихотворения Огдена Нэша — коллекционный экземпляр, заслуживающий места в музее. Бим смотрел на недосягаемое сокровище и испытывал смешанные чувства тоски по несбыточному и отвращения.

— Да, — проговорил он. — Почему бы нет.

А что? Такой особняк. Эллен Эккерс. Ну и работа в Департаменте. Или все сразу. Почему бы и нет? Эдвард Эккерс ушел на пенсию. Дал жене — наконец-то — развод. Лантано ничего более не угрожало. Тайрола изгнали. И Бим подумал: а что, в самом деле, ему нужно?

— Давай, не стесняйся. Проси чего хошь! — сонно пробурчал Лантано.

— Тайрол бы желал оказаться на моем месте, правда?

Лантано хихикнул и зевнул.

— Интересно, а он был женат? — проговорил Бим. — Дети у него были, а?

На самом деле он думал о Хайми.

Лантано потянулся через стол к вазе с фруктами. Выбрал персик и осторожно обтер его о рукав халата.

— Попробуй. Это персик, ага.

— Нет уж, спасибо, — сердито отозвался Бим.

Лантано оглядел фрукт, но есть не стал. На самом деле персик был сделан из воска. Как и остальные фрукты в вазе. На самом-то деле он вовсе не мог похвастаться гигантским состоянием, и большая часть предметов роскоши в гостиной были подделками. Каждый раз, предлагая фрукт гостю, он рисковал — но знал, на что идет. Положив персик в вазу, он откинулся обратно в кресле и отхлебнул кофе.

Что ж, у Бима нет далеко идущих планов. А вот у него, Дэвида Лантано, есть, и премного. Теперь Тайрол не сможет помешать их осуществлению. Он чувствовал себя довольным и умиротворенным. Когда-нибудь — нет, не когда-нибудь, а очень скоро — восковые фрукты в вазе заменят настоящими. Вот так.

1957

Исследователи (Explorers We)

— Господи всемогущий! — Лицо Пархурста пылало от возбуждения. — Ребята, быстрее сюда! Вы только взгляните.

Перед экраном переднего обзора столпились шестеро бородатых, одетых в лохмотья мужчин.

— Это она! — Сердце Бартона, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Глаз не оторвать, до чего хороша!

— А с чего бы ей, черт возьми, выглядеть иначе?! — Голос Леона дрожал. — Ты, наверное, думал, что пока мы… Ребята, вон Нью-Йорк!

— Где ты, голова садовая, Нью-Йорк углядел?

— Да вон же, вон, у кромки воды.

— Не мели чепухи. Мы сейчас вообще над другим полушарием. А то, во что ты тычешь пальцем, — огни Бангкока на берегу Сиамского залива.

Зелено-голубой с белыми пятнами облаков шар заполнил уже почти треть экрана и увеличивался с каждой секундой.

Они примолкли, очарованные красотой родной планеты.

— Даже не верится, что вижу ее снова, — нарушил молчание Мерривитер. — Думал, так там и загнемся. — Его лицо перекосила гримаса презрения. — Марс! Проклятая помойная яма! Тускленькое пятнышко солнца, бесконечные пыльные бури, рыжий песок, мохнатые мухи и руины, руины, руины… Как мы только там не рехнулись за год с лишним!

— Спасибо Бартону. — Капитан Стоун кивнул на механика. — Второго такого спеца по ремонту ракетных двигателей вряд ли сыщешь во всей Солнечной системе!

— Знаете, куда я первым делом подамся, когда вернусь?

— Пархурст мечтательно закатил глаза.

— Куда?

— В Кони Айленд, вот куда.

— Почему именно туда?

— Люди! Ребята, вы только представьте: толпы людей, и все разговаривают, кричат, напевают, жуют. А в ларьках торгуют мороженым, и газировкой, и пивом и молоком, и бумажными носовыми платками, и… А рядом плещется океан.

— А чайки? Ты забыл о чайках! — Глаза Векши блестели. — Давненько я не видел чаек. Подумать страшно, какая прорва времени, целых восемнадцать месяцев. Пархурст, я с тобой. Сядем на песок поближе к воде, чтобы бриз с океана бросал соленые брызги нам в лица, а над нашими головами будут кружить и кружить чайки.

— Интересно, какие купальники носят в этом сезоне дамы?

— Не удивлюсь, если они и вовсе загорают нагишом!

— До чего обидно, ребята, что меня с вами не будет! — воскликнул Мерривитер. — Сами понимаете — жена. Как приземлимся, сразу начнутся супружеские объятья, поцелуи и все такое. — Он уставился в пустоту, его голос упал до шепота. — Я целых полтора года не видел свою женушку. Как-то она там без меня?

— Скоро я увижу дом, жену… — С лица Стоуна не сходила улыбка. — Скажу — не поверите, сколько лет я уже женат.

— А сколько ты уже женат?

— Иногда кажется, будто целую вечность. — Стоун мысленно перенесся к Рату и Джин, в горле сразу возник комок. — Они, наверное, выросли за это время, сразу и не узнаешь.

— Кто вырос, капитан?

— Мои дети.

Астронавты переглянулись. В глазах каждого читалось нетерпение.

— Когда же, наконец? — прошептал Векши.

— Через час, — ответил Стоун. — Еще час, и мы дома!

Тормозные дюзы пронзительно взвыли. Корабль подпрыгнул, завалился на бок, пропахал по земле добрую сотню футов и, наконец, зарывшись носом в холм, замер.

В наступившей тишине гулко капала вода.

Первым, держась за спинку пилотского кресла, на ноги поднялся Пархурст.

— Приехали, — сообщил он, вытирая ладонью кровь с левой щеки.

Бартон застонал, пошевелился и, опираясь о руку Пархурста, встал на колени.

— Спасибо. Мы…

— Мы приземлились. Мы дома.

В рубке был полный кавардак — в измятом, покореженном корпусе зияли три широченные трещины, внутренняя мягкая обшивка местами отвалилась и теперь свисала лохматыми клочьями, повсюду валялись обрывки бумаг и куски искалеченной аппаратуры.

Один за другим, пошатываясь, поднялись Векши и Стоун.

— Все живы? — ощупывая ушибленное плечо, поинтересовался Стоун.

— Дайте руку, — попросил Леон. — У-у-у, проклятье! До чего коленка болит.

Векши помог ему встать. Мерривитер был без сознания. Его усадили в кресло и шлепками по щекам привели в чувство.

— Мы сели, сели… — будто не веря, снова и снова повторял Пархурст. — Сели… Мы на старушке Земле! И мы живы!

— Надеюсь, образцы не пострадали, — забеспокоился Леон.

— Плевать на образцы! Главное — мы живы и здоровы! — Во все горло закричал Векши. Разыскав в ящике с инструментами гаечный ключ, он начал лихорадочно отворачивать болты наружнего люка. — Вот сейчас выберемся на солнышко и разомнем ноги.

— Где мы? — спросил Бартон у Стоуна.

— К югу от Сан-Франциско.

— Сан-Франциско! Грандиозно! — Пархурст схватил второй гаечный ключ, подскочил к Векши и тоже принялся откручивать болты. — Сан-Франциско! Подумать только! Я прежде бывал в этих краях. Во Фриско отличный парк. Парк Золотых Ворот называется. Тенистые аллеи, фонтаны, зеленая травка… В общем, все как полагается! Да, там еще лучшая на всем западном побережье комната смеха. Завернем туда и повеселимся от души.

Упал последний болт, люк с жалобным скрипом распахнулся. Разговоры разом оборвались. Щурясь от полуденного солнца, астронавты выглянули наружу.

Вокруг среди зеленых холмов простирались возделанные поля. Слабый ветерок шевелил травинки, от цветка к цветку порхали бабочки. Вдалеке виднелась скоростная автострада, по ней ползли крошечные букашки-автомобили.

— Слышите? — спросил Леон. — Что это?

— Поезд.

Постукивая на стыках рельсов, к городу приближался поезд.

Город!

Дома и деревья. Цирк «шапито» на окраине. Рядом — бензоколонка. За ней — автостоянка. Напротив — мотель.

— Как думаете, кто-нибудь видел нашу славную посадку?

— Наверняка.

— А уж слышали-то непременно, — заявил Пархурст. — Когда мы свалились, громыхнуло почище, чем в грозу.

Векши шагнул в открытый люк, пролетел около фута до земли, упал на колени. Поднялся, широко расставив руки. Его пошатывало.

— Ноги, точно чугунные, того и гляди, упаду.

Стоун улыбнулся.

— Немудрено. Уж больно долго мы болтались в космосе. — Он спрыгнул на землю рядом с Векши. — За мной, ребята! Прогуляемся малость.

Рядом мешком свалился Пархурст.

— Пойдем к городу. Наверняка нас бесплатно накормят по случаю прибытия… Черт возьми, все бы, кажется, отдал за глоток шампанского! — Придерживаясь за корпус корабля, он поднялся на ноги и гордо выпятил грудь. — Возвращение героев космоса. Нам вручат ключи от города. Затем парад. Военный оркестр играет марш, тум-турум-турум… А вокруг море прелестных девичьих лиц, и цветы, цветы…

— Гм, — хмыкнул Леон. — И девицы, непременно, берут тебя в плен?

— А то как же! — Пархурст зашагал через поле к городу. — Поторапливайтесь, а то пропустите самое интересное. Потом локти себе кусать будете.

Остальные последовали за ним.

— Смотрите! — воскликнул Стоун. — Вон с того холма за нами наблюдают.

— Ребятишки. Да их целая орава. — Бартон засмеялся. — Пойдем, поздороваемся с ними.

Они побрели по высокой, мокрой от утренней росы траве к стайке детей.

— Похоже, сейчас весна. Чувствуете, какая свежесть в воздухе? — Леон вздохнул полной грудью. — Весной пахнет. И трава, молодая зеленая трева. Ее еще не высушило летнее солнце.

Стоун посчитал в уме.

— Сегодня — девятое апреля.

Они заспешили дальше. Дети стояли и молча разглядывали их.

— Эй, ребятки! — Пархурст замахал рукой. — Мы вернулись!

Дети во все глаза таращились на них.

— Что-то не так, — пробормотал Леон.

— Ну, конечно! Как мы сразу не догадались? Наши бороды! — Стоун сложил ладони рупором у рта. — Не бойтесь! Мы вернулись из космоса! Мы — астронавты!

Дети переглянулись и во все лопатки припустили к городу.

Шесть астронавтов озадаченно уставились на опустевшую вершину холма.

— Какого черта?! — вырвалось у Пархурста. — Что это с ними?

— Наши бороды! — повторил Стоун. — Их напугали наши бороды.

— Что-то здесь не так, — хрипло заявил Бартон. — Случилось что-то непоправимое, нутром чую!

— Еще бы им нас не бояться! Посмотрите на себя! — Леон оторвал рукав рубашки. — Заросшие, грязные! Одно слово — бродяги! — Он направился за детьми к городу. — Пойдем. Чего встали? На полпути нас наверняка встретит специальная машина.

Стоун и Бартон посмотрели друг другу в глаза и зашагали следом. За ними молча побрели остальные.


Кативший им навстречу паренек развернул велосипед и что было сил налег на педали. Дорожные рабочие, завидев их, побросали лопаты и с криками разбежались.

Астронавты в недоумении смотрели им вслед.

— Хотел бы я знать, в чем тут дело? — обронил Пархурст.

Стоун в ответ лишь пожал плечами.

Астронавты перешли через железнодорожные пути и оказались в рощице эвкалиптов. За деревьями начинался город.

— Барлиндейм, — прочитал Леон вслух надпись на дорожном указателе.

Астронавты оглядели окраину городка. Отель, кафе, заправочная станция, магазинчики, едва ползущие автомобили, немногочисленные прохожие — заштатный городишко, каких в Америке сотни.

Они, не торопясь, вышли из-за деревьев.

Служащий заправочной станции поднял на них глаза и замер, разинув рот. Через минуту он опомнился, бросил шланг и понесся по главной улице, вопя во всю глотку.

Остановились автомобили, из них повыскакивали водители и побежали прочь. Из магазинов и кафе высыпали домохозяйки, бизнесмены, дети и бросились со всех ног в разные стороны.

Через полторы-две минуты улица опустела.

— Господи! — пробормотал Стоун., — Что творится на белом свете?

Шесть астронавтов понуро зашагали к центру городка. Вокруг городка — ни души. Вдалеке жалобно завыла сирена, из боковой улочки выехал автомобиль с мигалкой на крыше, увидев их, полицейский за рулем дал задний ход.

В окне ближайшего дома Бартон приметил бледное от страха лицо. Секунда, и лицо скрылось за занавеской.

— Уму непостижимо! Что происходит?

— Они здесь, что, рехнулись все разом? — обратился Мерривитер к Стоуну.

Стоун молча сел на бордюр. Остальные столпились вокруг.

— Моя коленка. — Леон застонал и привалился спиной к телеграфному столбу. — Болит ужасно. — Он закусил губу.

— Капитан, — бросил Бартон. — Ты понимаешь, в чем тут дело?

— Нет.

Стоун покопался в карманах, достал сигарету. Закурив, посмотрел на кафе напротив. Посетители в панике разбежались оттуда, оставив все как есть: тарелки с едой на буфетной стойке, стаканы с недопитой кока-колой, возле самого входа — потрепанный портфель. Гамбургеры в духовке чадили; кофейник натужно пыхтел.

На тротуаре перед кафе валялись разноцветные пакетики, выпавшие из чьей-то сумки. Автомобиль с открытой дверцей тарахтел незаглушенным двигателем.

— Ну, а дальше что? — спросил Леон.

— Не знаю.

— Нельзя же просто сидеть и…

— Не знаю.

Стоун поднялся, пересек улицу, вошел в покинутое кафе и уселся на табурет перед стойкой.

— Что он делает?

— Кто его знает. — Пархурст тоже вошел в кафе и сел рядом со Стоуном. — Что ты делаешь?

— Разве не ясно? Жду, когда меня, наконец, обслужат.

Из-под стола выползла пятнистая собака, втянула носом воздух, опасливо косясь на них, прошмыгнула вдоль стены к выходу и припустилась по улице.

— Да ты что, капитан? — Пархурст положил руку Стоуну на плечо. — Все же разбежались.

Стоун молча изучал поверхность буфетной стойки.

Так и не дождавшись ответа, Пархурст вышел на улицу.

— Какого черта они все разбежались? — обратился он к Бартону. — Что с ними стряслось?

— Глаза, — воскликнул Бартон.

— Какие еще глаза?

— Люди смотрят на нас. — Бартон махнул рукой на окна соседнего дома. — Спрятались. Но почему? Почему они прячутся от нас?

Мерривитер внезапно напрягся.

— Сюда кто-то едет.

Астронавты, как по команде, повернули головы на звук.

Из-за поворота появились два черных лимузина и покатили в их сторону.

— Слава Богу! — Леон отошел от столба. — Наконец-то за нами приехали!

Автомобили замерли возле кафе. Хлопнули дверцы, и астронавтов окружили мужчины в одинаковых серых плащах до пят, дорогих галстуках и шляпах.

— Я — Сканлен, — представился один из них — высокий, седовласый. — Офицер ФБР. — Он оглядел с ног до головы каждого астронавта. — Вас только пятеро. Где еще один?

— Капитан Стоун? Он там. — Бартон махнул рукой на кафе.

— Приведите его.

Бартон вошел в кафе.

— Капитан, за нами приехали.

Стоун поднялся, и они вместе вышли на улицу.

— Шесть. Все на месте. — Сканлен махнул своим людям. — Действуйте.

Одетые в длиннополые плащи мужчины оттеснили астронавтов к витрине кафе.

— Эй! — крикнул Бартон. — Что происходит?

— В чем дело? — По щекам Пархурста катились слезы. — Ради Бога, объясните…

В руках у людей в серых плащах появилось оружие — крошечные огнеметы.

— Ради Бога!.. — взмолился Векши, отступая на шаг и поднимая руки. — Мы же не совершили ничего противозаконного!

В глазах Леона блеснула надежда.

— Они не знают, кто мы такие. Наверное, приняли нас за русских шпионов. — Он обратился к Сканлену. — Мы — астронавты. Я — Леон. Помните? Мы улетели на Марс полтора года назад. Теперь вернулись. — Голос Леона звучал все тише и тише. — Мы…

Люди в серых плащах прицелились.

— Мы вернулись, — прохрипел Мерривитер. — Мы были на Марсе…

Лицо Сканлена оставалось безучастным.

— Красиво звучит, — сказал он. — Вот только одна неувязочка: при посадке на Марс корабль потерял управление, врезался в скалу и взорвался. Погибли все члены экипажа. Посланный нами через полгода автоматический корабль доставил на Землю трупы — изуродованные до неузнаваемости, обугленные тела шестерых астронавтов. — Он повернулся к своим подчиненным. — Действуйте по инструкции.

Люди в серых плащах открыли огонь. Шесть бородатых астронавтов попытались бежать, но, облитые напалмом, вспыхнули. Через секунду клубы зловонного дыма скрыли из глаз агентов ФБР корчащиеся на асфальте фигуры, но стоны и вопли раздавались еще долго.


Сканлен поддел ногой кусок обугленной плоти.

— Трудно сказать с уверенностью, — пробормотал он. — Вроде бы только пять, но… я не заметил, чтобы кто-нибудь сбежал.

Молодой сотрудник Вилкс отрешенно уставился себе под ноги. Ему не хотелось видеть, во что напалм превратил живые тела.

— Я… Я посижу в машине, — промямлил он.

— Дело еще не закончено, — буркнул Сканлен, но, увидев белое, как полотно, лицо юноши, добавил: — Ладно уж, отдохни.

В оках и дверных проемах показались люди, из домов, опасливо косясь по сторонам, выходили самые смелые из них.

— Они прикончили их! — закричал мальчонка лет семи. — Они прикончили шпионов из космоса!

Обыватели окружили пятачок перед кафе. Замерцали фотовспышки, зажужжали кинокамеры. Куда ни глянь — бледные лица, округлившиеся глаза, перекошенные злобой рты.

Вилкс, морщась, залез на переднее сиденье, хлопнул дверцей. Про себя отметил, что руки дрожат. Истошно вопило радио, и он поспешно щелкнул выключателем, желая только одного — покоя.

Его коллеги из бюро что-то вполголоса обсуждали со Сканленом перед кафе, затем разделились на две группы — трое обогнули здание, четверо направились по главной улице к аллее. Вилкс тупо смотрел им в спину. Происходящее казалось кошмаром.

В машину заглянул Сканлен.

— Как, отдышался малость?

— Да, спасибо… Какой это уже раз, двадцать второй?

— Двадцать первый. Прилетают каждые два месяца, и всякий раз те же имена, те же лица.

— Они такие же, как мы… Совершенно никакой разницы. — Вилксс трудом ворочал языком. — Это все равно, что… все равно, что сжечь шестерых безоружных людей.

— Вовсе нет. — Сканлен открыл дверцу и сел на заднее сиденье. — Они только выглядят, как люди. Кто-то хочет, чтобы мы приняли их за своих. Но они не люди. А ведь я их знал: Бартона, Стоуна, Леона…

— Понимаю. Кто-то там в глубинах космоса видел, как взорвался корабль, видел, как они погибли. Пока наш автоматический корабль добрался туда, они успели изучить останки и… — Вилкс махнул рукой. — Неужели их обязательно убивать?

— Эти твари из космоса вновь и вновь засылают к нам имитации, а мы почти ничего не знаем о них. — На лице Сканлена вздулись желваки. — Похоже, они настолько отличаются от нас, что ни о каком взаимопонимании не может быть и речи. Они, вероятно, думают, что все мы зовемся Леонами, Мерривитерами, Пархурстами и Стоунами. От их логики свихнуться можно… Наверно, нам крупно повезло, что судьба свела нас с такими непонятливыми существами. Хотя… победу праздновать пока рано. Не исключено, что в один прекрасный день они зашлют к нам вместо кучки несчастных астронавтов с Марса настоящую подделку, которую мы не сумеем вовремя распознать…

— Для этого им не обойтись без модели, образца. Сейчас, когда свернуты все космические программы с участием человека, нам беспокоиться не о чем.

— Гм… Мне бы твою уверенность. По-моему, с их техническими возможностями добраться до Земли — плевое дело. И тогда… Тогда следующим образцом для их творчества может оказаться любой из нас. Так что, не зевай, сынок.

Один из сотрудников ФБР махнул рукой, и Сканлен вылез из автомобиля. Спустя две-три минуты он вернулся.

— Трупов в самом деле только пять, — обратился он к Вилксу. — Один чужак сбежал, кто-то из местных его уже видел. Он ранен и едва передвигается, так что далеко ему не уйти. Мы прочешем округу, а ты оставайся здесь, да держи нос по ветру.

Сканлен размашисто зашагал вместе с другими сотрудниками ФБР к аллее.

Вилкс достал сигарету, откинувшись на спинку кресла, закурил.

«Мимикрия… Черт бы их побрал! Но зачем…»

Появились двое полицейских и оттеснили зевак от кафе. Подкатил еще один черный автомобиль, из него выбрались мужчины спортивного сложения в одинаковых серых плащах.

Один из них подошел к автомобилю, в котором сидел Вилкс.

— У тебя рация включена?

— Нет. — Вилкс поспешно повернул выключатель, и в салон ворвались атмосферные шумы.

— Если увидишь его, знаешь, что делать?

— Разумеется.

Агент ФБР отошел от автомобиля.

«Если бы мне решать, — думал Вилкс, — как бы я поступил? Попытался бы выяснить, чего они добиваются? Существа, которые выглядят людьми… Но будут ли они людьми всегда? Не превратятся ли они в один прекрасный день в чудовищ, космических захватчиков, которых полным-полно в фильмах ужасов? Кто их знает, может, они оборотни?»

От толпы отделился человек. Сделал несколько шагов в сторону Вилкса, остановился в нерешительности, помотал головой. Костюм на незнакомце был странного покроя, пуговицы на сорочке застегнуты на левую сторону, на ногах — только носки, да и сами ноги при ходьбе не сгибались в коленях.

«Захватчик из космоса!»

Похоже, ему крепко досталось.

Вилкс достал из кобуры под мышкой пистолет, тщательно, как в тире, прицелился незнакомцу в живот и плавно нажал на спуск. Всему этому его учили последние месяцы.

Пришельца швырнуло назад, но он устоял на ногах, замер, даже не пытаясь бежать, удивление на его лице сменилось гримасой боли. Вилкс вдруг заметил, что одежда существа во многих местах прожжена, сквозь дыры проглядывает вздувшееся пузырями, ярко красное тело, с пальцев свисают лоскуты кожи.

«Скорее всего, он бы и так загнулся. Но я сделал то, что должен был сделать».

Взгляды убийцы и жертвы встретились, в широко раскрытых глазах пришельца застыл страх, рот судорожно открывался и закрывался, будто существо силилось что-то вымолвить.

Вилкс выстрелил еще раз.

Пришелец замертво свалился в двух шагах от автомобиля, так и не издав ни звука.

Вилкс вышел на тротуар и склонился над телом.

«Не надо было его убивать. Я выстрелил, потому что испугался… Но, убив его, я выполнил свой долг. Он явился на Землю под чужой личиной, хотел затеряться среди людей… Наверняка его создатели настроены против нас. Возможно, даже хотят покорить Землю. А тот, кого я прикончил, был их разведчиком, соглядатаем.

Но, слава Богу, с ним и его дружками покончено раз и навсегда!»

И тут Вилкс вспомнил, что это не так…


Был жаркий июньский день.

Корабль с грохотом опустился на Землю, завалился на бок, подмяв под себя изгородь, и замер.

Тишина.

Опираясь на спинку пилотского кресла, Пархурст поднялся на ноги. Нестерпимо болело плечо, перед глазами висела пелена. Пархурст потряс головой, стараясь привести мысли в порядок.

— Мы сели. — От переполнявших его чувств Пархурст никак не мог совладать со своим голосом. — Мы приземлились!

— Помоги, — едва слышно попросил капитан Стоун.

Бартон подал ему руку и помог подняться.

Леон сидел на полу, вытирая с шеи кровь.

В рубке царил разгром: покореженные приборы валялись в углу, обшивка полопалась.

— Да, — подтвердил Бартон, — мы вернулись.

Поднялся Векши, нетвердым шагом направился к люку, трясущимися пальцами принялся отворачивать крепежные болты.

— В голове не укладывается, — пробормотал с пола Мерривитер, — мы снова на Земле!

Со стуком отвалился последний болт, Векши и Пархурст уперлись ногами в пол, и тяжелая крышка люка со скрипом открылась.

— Эй, там, на посудине! — крикнул, спрыгнув на землю, Леон. — Кто из вас хвастал своей кинокамерой?

— Векши, камера ведь твоя, — сказал Стоун. — Прихвати ее с собой.

— Конечно. Снимемся рядом с кораблем, как задумали. Эти кадры войдут в историю, будут напечатаны во всех учебниках!

Векши покопался среди обломков аппаратуры.

— Вот она, голубушка! Крепко же ей досталось при посадке, но вроде еще работает.

— Как бы нам попасть в кадр всем шестерым? — сказал Пархурст и спрыгнул вниз. — Кто-то ведь должен нажать на спуск.

— В камере есть автоспуск. — Стоун взял из рук Векши камеру, прикрепил к изуродованному стабилизатору и навел на резкость. — Становитесь в ряд, — скомандовал он, нажал на кнопку и присоединился к остальным.

Пока жужжала камера, шесть бородатых оборванных астронавтов неподвижно стояли у изувеченного корабля, устремив взгляды на безбрежные поля. Щелкнув напоследок, моторчик в камере замолк. Астронавты переглянулись, широко улыбаясь.

— Мы вернулись! — во все горло закричал Стоун. — Земля, твои дети снова с тобой!

1959

Перевод А.Жаворонков

Военная игра (War Game)

В одном из кабинетов Земного Бюро Сертификации Импорта высокий мужчина взял из корзины для входящих утреннюю почту, сел за стол и аккуратно разложил бумаги. Потом он надел контактные линзы и закурил.

— Доброе утро, — сказало первое письмо, когда Уайзман провел пальцем по приклеенной к бланку ленте.

С тоской глядя в открытое окно, словно школьник на скучном уроке, он вполуха слушал жестяной, дребезжащий голосок.

— Вы что там, ребята, совсем уснули? Мы послали вам эту самую партию… — Голос смолк; судя по всему, кипящий негодованием коммерческий директор какой-то там нью-йоркской розничной сети копался в своих бумагах. — Этих самых ганимедских игрушек. Нам же нужно включить их в план закупок, купить, распространить по магазинам — и все к Рождеству. А вы там тянете с разрешением. В этом году, — ворчливо добавил голос, — военные игрушки снова будут хорошим товаром. Мы хотим сделать большие закупки. Уайзман перевел палец на ленточку с фамилией и должностью корреспондента.

— Джо Хок, — продребезжало письмо. — Детские магазины Аппели.

«А-а», — сказал про себя Уайзман. Отложив письмо, он взял служебный бланк и приготовился отвечать. А затем задумчиво пробормотал:

— И верно, что же там такое с этими ганимедскими цацками? Ведь их давно передали в испытательную лабораторию. Недели две, не меньше.

Ясно, ко всем ганимедским товарам сейчас приглядываются с большим подозрением; в экономических вопросах Спутники[2] всегда отличались жадностью и агрессивностью, но за последний год они — по разведданным — поднялись в этом деле на новую ступеньку и начали замышлять прямые военные действия против конкурентов.

А кто их главные конкуренты? Три Внутренние Планеты[3]. Однако пока все было тихо. Качество товаров вполне пристойное, никаких хитрых фокусов, никакой там ядовитой краски или капсул с бациллами.

И все-таки…

Ганимедцы — народец до крайности ушлый; они просто обязаны блеснуть своей изобретательностью в любом деле, за которое возьмутся. К подрывной работе они подойдут ровно так же, как и к любому деловому предприятию, — изобретательно и осторожно.

Уайзман поднялся, вышел из кабинета и направился в лабораторный корпус.

Окруженный грудами каких-то полуразобранных устройств, Пинарио поднял глаза и увидел, что в лабораторию вошел не кто иной, как его непосредственный начальник Леон Уайзман.

— Очень рад, что ты заглянул, — соврал Пинарио; он знал, что отстает от графика по крайней мере на пять дней и ничего хорошего от предстоящей беседы ждать не приходится. — Только надень защитный костюм — чего не бывает…

Показное радушие не сработало, лицо начальника сохраняло недоброе выражение.

— Я насчет этих ударных отрядов, штурмующих крепость, по шесть долларов за пучок, — сказал Уайзман, осторожно пробираясь среди сложенных штабелями нераспечатанных коробок, дожидавшихся своей очереди на проверку.

— А, — облегченно вздохнул Пинарио, — эти ганимедские игрушечные солдатики.

Тут его совесть была чиста. Каждый испытатель знал специальную инструкцию Шайенского[4] правительства «Об Опасностях Загрязнения Мирного Городского Населения Вкраплениями Враждебной Культуры» — абсолютно неудобоваримый бюрократический «указ», как выражаются русские «товарищи». Теперь при задержках в работе всегда можно было сослаться на номер этого бюрократического шедевра.

— С ними работают особо, — пояснил он. — В связи с особой опасностью.

— Давай взглянем, — предложил Уайзман. — Кстати, ты как считаешь, есть что-нибудь во всех этих предосторожностях или просто очередной психоз насчет «враждебной среды»?

— Думаю, лучше уж перестраховаться, — пожал плечами Пинарио. — Особенно когда дело касается детей.

Несколько движений рукой — и массивный блок стены, отгораживавшей соседнее помещение, отъехал в сторону.

От зрелища, открывшегося их глазам, Уайзман немного опешил. Посреди комнаты в окружении игрушек сидел пластиковый манекен ребенка лет пяти в самой обычной детской одежде.

— Мне надоело, — проговорил манекен. — Сделайте что-нибудь еще.

По всей видимости, игрушки, разложенные на полу, управлялись голосом; бросив прежние свои занятия, они начали все заново.

— Экономим лабораторные расходы, — объяснил Пинарио. — Тут у нас — хлам самой новейшей модели, покупатель получает за свои денежки целый репертуар различных представлений. Если бы мы приводили их в действие сами, пришлось бы торчать здесь днем и ночью. Прямо перед говорящим пупсом располагалась группа ганимедских солдатиков и предмет их воинственного пыла — крепость. Солдатики подбирались к ней — осторожно, какими-то хитрыми путями; произнесенная капризным голосом команда прервала намечавшийся штурм, теперь они перегруппировывались.

— А вы снимаете все это? — спросил Уайзман.

— Само собой.

Изготовленные из практически неразрушимых термопластиков — гордости ганимедской индустрии — солдатики имели рост дюймов шесть или около того. Их чисто вымышленная форма представляла собой дикую мешанину военного обмундирования Спутников и внутренних планет. Сама крепость, мрачное угловатое сооружение из чего-то вроде металла, напоминала форт — древнее, известное из книжек военное укрепление; по верхнему краю стен — многочисленные смотровые щели, подъемный мост убран, на верхней башенке — яркий, аляповатый флажок.

Резкий хлопок и свист, это крепость выстрелила в своих противников; снаряд громко, но безвредно взорвался посреди группы солдатиков, взметнулся клуб дыма.

— Сопротивляется, — заметил Уайзман.

Но все равно в конце концов сдается, — сказал Пинарио. — Так надо. Психологически она символизирует внешний мир. Ну а солдатики, само собой должны олицетворять старания ребенка совладать с этим самым миром. Участвуя в штурме, ребенок начинает чувствовать, что способен вступать во взаимоотношения с грубой действительностью. В конце концов он побеждает, но лишь ценой долгих, терпеливых усилий. Во всяком случае, так говорится в инструкции, — добавил он, передавая Уайзману яркий буклет.

— Так что же, схема атаки каждый раз меняется? — спросил Уайзман, бегло пролистав брошюрку.

— Они у нас воюют уже восемь дней подряд, и схема ни разу не повторилась. В общем-то неудивительно, в этой игре очень много элементов.

Теперь солдатики двигались по комнате перебежками, постепенно приближаясь к крепости. Какие-то устройства, появившиеся на темных, мрачных стенах, начали выслеживать противников, однако те ловко прятались за другими игрушками, в изобилии разбросанными по полу.

— Эти заразы умеют использовать случайные детали рельефа местности, — объяснил Пинарио. — И их притягивают некоторые предметы; увидев, к примеру, испытываемый здесь кукольный домик, они залезают в него, прямо как мыши. Ни один не пройдет мимо.

Для доказательства своих слов он поднял с полу большой космический корабль, изготовленный на Уране, и встряхнул его; на пол вывалились две пластиковые фигурки.

— А как часто им удается взять крепость? — поинтересовался Уайзман. — В процентах.

— Пока что они брали ее в одной из каждых девяти попыток. На задней стенке крепости есть регулировка, можно поставить, чтобы им везло почаще. Пинарио начал осторожно пробираться через боевые порядки атакующих войск, Уайзман последовал за ним. Они склонились над крепостью.

— Там же сидит и источник питания, — сказал испытатель. — Оригинально придумано. Солдатики получают от нее и энергию, и управляющие сигналы. Формируются сигналы в дробовой ячейке, а передаются по радио на УКВ.

Сняв заднюю стену крепости, он показал своему начальнику коробочку с дробью; каждая из дробинок содержала какой-то элемент управляющей инструкции. Для создания плана атаки дробь встряхивалась и укладывалась каждый раз в новой последовательности, таким образом вводился фактор случайности. Однако так как число дробинок в коробке конечно, конечным оказывалось и число тактических планов.

— Хотим проверить все варианты, — сказал Пинарио.

— Поскорее никак нельзя?

— Нет, надо просто запастись терпением. Как знать, может, тысячу раз все будет хорошо, а потом…

— А потом, — закончил Уайзман, — они развернутся и бросятся на ближайшего человека.

— Или даже хуже того, — мрачно добавил Пинарио. — В этом источнике уйма энергии. Он рассчитан на пять лет работы, но если вся энергия выделится мгновенно…

— Проверяйте дальше, — пожал плечами Уайзман. Они посмотрели друг на друга, а затем снова на крепость. Солдатики подобрались к ней почти вплотную. Неожиданно одна из стен крепости откинулась, в отверстии появился орудийный ствол, на чем сражение и закончилось — вскоре все отважные воины валялись на полу.

— А вот такое я в первый раз вижу, — удивленно пробормотал Пинарио.

Несколько секунд в комнате царила полная тишина, а затем прозвучал капризный голос пластикового пупса:

— Мне надоело. Сделайте что-нибудь еще.

Сейчас картина того, как игрушечные солдатики поднимаются с полу и строятся заново, вызывала какое-то странное, жутковатое чувство.

Через два дня в кабинете Уайзмана появился его начальник.

Фаулер — человек невысокий, коренастый и несколько лупоглазый.

— Послушайте, — сказал он с плохо скрываемой яростью. — Сколько можно возиться с этими проклятыми игрушками? Чтобы к завтрашнему дню все было кончено.

Считая, по-видимому, предмет разговора исчерпанным, он повернулся и направился к двери.

— Тут все не так просто, — остановил его Уайзман. — Пойдемте в лабораторию, я покажу.

По пути Фаулер не утихал ни на секунду.

— Да вы хоть представляете себе, — говорил он, входя в лабораторию, — сколько денег угрохали некоторые фирмы на эту дребедень? Ведь за каждой из этих игрушек, с которыми вы тут возитесь, — набитый под завязку склад на Луне, а то и корабль, болтающийся в космосе, и все они ждут вашего милостивого разрешения на ввоз!

Пинарио куда-то запропастился, так что Фаулеру пришлось обойтись без сигналов рукой, открывавших вход соседнего помещения, и воспользоваться вместо этого своим ключом.

Неутомимый ребенок сидел на прежнем месте, многочисленные игрушки, окружавшие его, все так же занимались своими делами. Шум, стоявший в комнате, заставил Фаулера болезненно сморщиться.

— Я имел в виду вот эту модель. — Уайзман склонился над крепостью; одна из пластиковых фигурок подползала к ней на животе. — Как вы видите, всего солдатиков двенадцать. Если принять во внимание их количество, значительный запас энергии и сложность инструкции…

— А я вижу только одиннадцать, — прервал его Фаулер.

— Наверное, один куда-нибудь спрятался, — отмахнулся Уайзман.

— Нет, он прав. — Откуда-то сзади появился Пинарио, на его лице застыла тревога. — Я только что все обыскал. Один куда-то делся.

Никому не хотелось говорить. Первым нарушил молчание Уайзман.

— А может, его уничтожила крепость?

— Но ведь есть еще законы сохранения, — возразил Пинарио. — Пусть «уничтожила», но что она сделала с останками?

— Ну, может, преобразовала в энергию, — не очень уверенно предположил Фаулер, разглядывая крепость и уцелевших солдатиков.

— Заметив, что один исчез, — сказал Пинарио, — мы кое-что придумали. Взвесили оставшихся и крепость. Их общий вес в точности совпадает с начальным весом набора — двенадцати солдатиков и крепости. Так что искать надо где-то здесь. — Он указал на крепость, как раз в этот момент сумевшую точным огнем накрыть группу атакующих.

Изучавший тем временем крепость Уайзман не мог избавиться от ощущения — что-то здесь не так. Она изменилась. Какая-то она не такая.

— Прогоните пленки, — сказал он.

— Что? — недоуменно повернулся Пинарио и тут же покраснел. — Конечно.

Подойдя к манекену, он выключил его и открыл какую-то дверку. Когда Пинарио нес видеокассету к проектору, было видно, как дрожат его ноги.

На экране мелькали ускоренные воспроизведения записей, Фаулер, Уайзман и Пинарио сидели и смотрели одну атаку за другой, смотрели, пока у всех троих не покраснели от усталости глаза. Солдаты наступали, отступали, падали, прижатые к земле огнем, поднимались, снова шли в атаку.

— Останови-ка, — неожиданно сказал Уайзман. Последний эпизод прогнали наново.

Один из атакующих медленно, неуклонно подбирался к основанию крепости. Близкий разрыв снаряда на какое-то время скрыл его из виду; тем временем остальные одиннадцать бросились вперед, отчаянно пытаясь взобраться на стены. Облако дыма рассеялось, солдатик двинулся дальше. Он подобрался к стене. Перед ним открылся проход.

Почти неразличимый на тусклом фоне стены солдатик отвинтил свою голову, затем одну из рук, затем обе ноги; в качестве отвертки он использовал приклад винтовки. Все снятые части передавались в крепость. Когда от недавнего бесстрашного воина осталась только одна рука с винтовкой, эта рука тоже заползла, слепо извиваясь, внутрь и исчезла.

Проход закрылся, будто его и не было. Наступило долгое молчание.

— Родители, — хрипло сказал наконец Фаулер, — решат, конечно же, что это ребенок потерял либо поломал игрушку. Потихоньку набор будет уменьшаться — и виноват будет исключительно ребенок.

— Ну и что же вы рекомендуете? — спросил Пинарио.

— Гоняйте их дальше, — ответил Фаулер; Уайзман выразил свое согласие кивком. — Пусть отработают весь цикл. Но ни на секунду не оставляйте их без присмотра.

— Посажу здесь кого-нибудь, — согласился Пинарио.

— А лучше — посидите с этими игрушками сами, — посоветовал Фаулер.

«А еще бы лучше, — подумал Уайзман, — посидеть нам тут всем. Или хотя бы двоим — мне и Пинарио. И что она сделала с этими кусками? — думал он. — Что она из них такое смастерила?»

К концу недели крепость поглотила еще четверых солдатиков. Наблюдая ее на экране, Уайзман не замечал никаких видимых изменений. Мало удивительного. Все изменения должны быть сугубо внутренними, укрытыми от глаз.

Раз за разом все те же вечные штурмы; солдаты рвутся вперед, крепость отстреливается. А тем временем на него свалились новые партии ганимедских товаров. Новые игрушки, тоже нуждавшиеся в проверке.

«Ну и что там еще?» — спросил он себя.

Первой шла относительно простая модель — ковбойский костюм в стиле древнего Американского Запада. Во всяком случае, так он назывался; но теперь Уайзман уделял очень мало внимания инструкции — написать можно что угодно.

Открыв коробку, он разложил костюм на столе. Ткань серая, рыхлая, очень скверная. Вот уж барахло так барахло. На ковбойский костюм эта тряпка походила слабо; линии покроя какие-то вялые, неопределенные. К тому же ткань растягивалась при малейшем прикосновении. Один из боков костюма, за который неосторожно взялся Уайзман, свисал теперь длинной неопрятной кишкой.

— Что-то я не понимаю, — повернулся он к Пинарио. — Кто же такое купит?

— А ты надень, — посоветовал испытатель. — Вот тогда посмотришь.

После некоторых усилий Уайзман сумел-таки втиснуться в детский костюмчик.

— А он ничего со мной не сделает?

— Не укусит, не бойся, — успокоил его Пинарио. — Я уже надевал. Тут подход не такой грубый. Но при соответствующих обстоятельствах тоже вполне эффективный. Чтобы запустить эту штуку, надо что-нибудь себе представить.

— Что представить?

— А что угодно.

Костюм напоминал о ковбоях, так что Уайзман оказался мыслями в детстве, на ранчо. Он шел не спеша по проселку, мимо поля. В поле паслись овцы, белые с черным; они делали эти свои быстрые характерные движения нижней челюстью, словно не жевали траву, а перетирали ее на терке. Он остановился у забора — колючая проволока, натянутая на редкие столбики, — и начал смотреть на овец. Затем без всякого предупреждения овцы выстроились в неровную шеренгу и двинулись прочь, к далеким туманным холмам.

Где-то у горизонта на фоне неба четко рисовались деревья, кипарисы. Высоко над ними мощными, глубокими движениями крыльев взбивает воздух ястреб. «Словно, — думал Уайзман, — накачивает себя воздухом, чтобы взлететь повыше». Широко расправив крылья, ястреб быстро скользнул вниз, а затем полетел дальше медленно, неторопливо. Уайзман попытался увидеть, на что он там охотится. Ничего, кроме выжженного солнцем, дочиста объеденного овцами поля. Уйма кузнечиков. А рядом на дороге — жаба. Жаба глубоко закопалась в рыхлую, сыпучую землю, наверху осталась одна голова.

Нагнувшись, он осторожно протянул руку, чтобы потрогать усеянную бородавками лупоглазую голову, но не мог набраться смелости.

— Ну и как впечатления? Голос был мужской и звучал где-то совсем рядом.

— Здорово, — сказал Уайзман. Он глубоко вдохнул воздух, напитанный запахами жухлой травы. — Слышь, а как отличить жабу от жаба? По пятнам или как?

— А что?

Мужчина стоял где-то сзади, чуть-чуть не попадая в поле зрения Уайзмана.

— А тут вот жаба.

— Кстати, — сказал мужчина, — можно задать тебе пару вопросов?

— Конечно.

— Сколько тебе лет?

«Мог бы придумать что потруднее».

— Десять лет и четыре месяца, — гордо сообщил Уайзман.

— Где ты находишься, вот сейчас, в этот момент?

— В деревне, на ранчо мистера Гэйлорда. Папа возит нас с мамой сюда каждые выходные, ну, если ничто не мешает.

— Повернись и посмотри на меня, — сказал мужчина. — И скажи, знаешь ли ты меня.

С крайней неохотой он оставил полупогребенную жабу и посмотрел на мужчину. Взрослый, с узким лицом и чуть кривоватым носом.

— Вы — тот человек, который развозит газ в баллонах, — сказал Уайзман. — Из газовой компании.

Он оглянулся — ну конечно же, так и есть. У ворот, где всегда сгружают газовые баллоны, стоял грузовик.

— Папа говорит, готовить на газе очень дорого, но все равно приходится, потому что…

— А просто вот так, из любопытства, — прервал его мужчина, — как называется газовая компания?

— Да вон же, на грузовике написано, — сказал Уайзман и указал на большие, изображенные по трафарету буквы. — Пинарио, доставка газа. Петалума, Калифорния. А вы — мистер Пинарио.

— Ты мог бы поклясться, что тебе десять лет и что стоишь ты сейчас в поле, в окрестностях Петалумы? — не унимался мистер Пинарио.

— Конечно.

Вдалеке, за полем, виднелись вершины поросших деревьями холмов. Ему хотелось посмотреть на них поближе, да и вообще надоело так вот торчать на одном месте и чесать зазря языком.

— До свидания, — сказал он и двинулся прочь. — Мне тут надо в одно место.

Он бросился бежать по дороге, подальше от надоедливого мистера Пинарио. Из-под ног во все стороны разлетались кузнечики. Задыхаясь, он бежал все быстрее и быстрее.

— Леон, — крикнул вслед ему мистер Пинарио. — Пора это кончать! Перестань бегать!

— Мне надо вон на ту гору, — крикнул Уайзман, не останавливаясь. И тут вдруг что-то ударило его спереди и бросило на землю. Оказавшись на четвереньках, Уайзман попытался встать, но сквозь сухой полуденный воздух смутно проглядывало нечто непонятное, и он испуганно отшатнулся. Непонятный предмет оказался плоской поверхностью стены.

— Не добраться тебе до той горы, — произнес сзади голос мистера Пинарио. — Стой лучше на месте. А то ты на все натыкаешься.

Руки Уайзмана оказались почему-то мокрыми. Поглядев на них, он с удивлением обнаружил кровь, текущую из глубоких ссадин.

— Самая кошмарная игрушка, какую только можно придумать, — говорил Пинарио, помогая ему выбраться из серого неопрятного костюма. — Несколько минут в нем — и ребенок потеряет всякое представление о реальности. Посмотрел бы ты сейчас на себя.

С трудом держась на ногах, Уайзман рассматривал костюм; Пинарио силой отнял у своего начальника опасную игрушку.

— Неплохо, — выдавил он дрожащим голосом. — По всей видимости, он усиливает уже имевшиеся тенденции к уходу от действительности. Я всегда знал за собой склонность к фантазиям, связанным с детством, и даже конкретнее — с тем периодом детства, когда мы жили в деревне.

— Обрати внимание, как легко в иллюзию вплетались элементы действительности — для того чтобы продлить эту иллюзию как можно дольше, — сказал Пинарио. — Будь у тебя время, ты и стену лаборатории сделал бы частью своего воображаемого мира — ну, скажем, стенкой амбара.

— Да, — признал Уайзман, — я и вправду начал уже видеть здание старого молочного заводика, куда фермеры свозили свое молоко.

— Еще немного, и тебя было бы просто не вытащить из этого милого костюмчика.

— «Если он так действует на взрослого, — думал Уайзман, — даже подумать страшно, что может случиться с ребенком». А последняя штука, которая осталась, — сказал Пинарио, — какая-то там настольная игра, это просто чушь. Сейчас посмотришь или как? Если устал, можно отложить.

— Я уже вполне очухался.

Уайзман взял коробку и начал ее открывать.

— Очень похоже на старинную «Монополию», — продолжал Пинарио. — Только называется «Синдром».

В коробке оказались: складное поле, игрушечные деньги, фишки, игральные кости и акции.

— Нужно набрать побольше акций, — объяснил Пинарио, даже не заглядывая в инструкцию. — То же самое, что и во всех подобных играх. Позовем сюда Фаулера и сыграем партию, меньше трех нельзя.

Вскоре все они, включая начальника отдела, сидели вокруг стола, изучая новую игру.

— Все как всегда, — объяснил Пинарио. — Сперва участники игры находятся в равном положении, но в ходе игры они приобретают акции различных экономических синдромов[5]; в соответствии со стоимостью этих акций меняется и статус играющих.

«Синдромы» представлялись маленькими яркими пластиковыми фишками, на манер «домов» и «гостиниц» древней «Монополии».

Игра началась; они с азартом бросали кости, двигали по доске фишки, торговались и получали акции, платили штрафы, получали вознаграждение, отправлялись в «карантин», а тем временем за их спинами семеро солдатиков все с той же мрачной решимостью раз за разом штурмовали вражескую цитадель.

— Мне надоело, — сказал неутомимый пластиковый ребенок. — Сделайте что-нибудь еще.

Солдатики перестроились и снова бросились в атаку, подбираясь все ближе и ближе к желанной цели. Уайзман чувствовал раздражение; он буквально не находил себе места.

— Интересно, — спросил он, — скоро мы наконец поймем, в чем фокус этой хреновины? Долго нам еще на нее любоваться?

— Кто его знает, — не оборачиваясь, ответил Пинарио. Его глаза приковывала только что полученная Фаулером пурпурно-золотая акция. — А вот это мне пригодилось бы. Это же урановая шахта на Плутоне. Сколько вы за нее хотите?

— Ценная акция, очень ценная, — пробормотал Фаулер, любовно перебирая свои сокровища. — Продавать не буду, а вот поменять могу.

«Ну как тут сосредоточишься на игре, — думал Уайзман, — когда эта штука все приближается и приближается… к чему? А черт его знает к чему. К тому, к чему она должна приближаться. К некоей критической массе…»

— Минуточку, — сказал он негромко и положил свои карточки на стол. — А может, это сборка?

— Чего еще сборка? — рассеянно спросил Фаулер, с головой ушедший в изучение своего финансового положения.

— Послушайте, — сказал Уайзман, на этот раз громче. — Бросьте эту дурацкую игру.

— Мысль интересная, — заметил Пинарио, также отложивший свои карточки. — Там внутри создается атомная бомба, кусочек за кусочком. Она становится все больше и больше, пока… Нет, — прервал он себя. — Мы об этом думали. Тут нет никаких сверхтяжелых элементов. Только батарея с запасом энергии на пять лет и некоторое количество мелких механизмов, управляемых по радио. Из такого материала атомную бомбу не сделаешь.

— А вот я бы, — возразил Уайзман, — убрал это хозяйство отсюда, и подальше. На всякий случай.

После личного знакомства с ковбойским костюмом он проникся большим уважением к ганимедским искусникам. И если костюм вел себя относительно тихо, то здесь…

— А солдатиков уже только шесть, — заметил глядевший через его плечо Фаулер.

Уайзман и Пинарио вскочили как подброшенные. Фаулер оказался прав. Теперь оставалась ровно половина первоначального набора, еще один пластиковый воин добрался до крепости и был ею проглочен.

— Позвоним-ка мы военным, — предложил Уайзман, — и попросим прислать сюда сапера, эксперта по хитрым бомбам. Пусть он посмотрит, это уже не по нашей части. Вы согласны? — повернулся он к своему начальнику. Закончим сперва игру, — сказал Фаулер.

— Зачем?

— Нужно проверить ее до конца. — Фаулер немного кривил душой; было видно, что он вошел в азарт и просто хочет доиграть. — Ну так что вы можете дать за эту урановую акцию? Готов выслушать ваши предложения.

Непродолжительная торговля окончилась полюбовно — они с Пинарио обменялись акциями. Игра продолжалась еще час. В конце концов стало ясно, что Фаулер захватывает контроль над самыми различными областями игровой экономики. У него скопилось пять горнодобывающих синдромов, две фабрики по производству пластмасс, монополия на добычу водорослей и все семь синдромов розничной торговли. Благодаря контролю над таким количеством предприятий он получил — в качестве побочного продукта — и большую часть имевшихся в игре денег.

— Я вылетаю, — сказал Пинарио. У него осталось только несколько мелких акций, ровно ничего не контролировавших. — Вот эти кто-нибудь купит?

Истратив все свои последние деньги, Уайзман переторговал Фаулера и купил акции; теперь они играли вдвоем.

— Совершенно ясно, — сказал Уайзман, — что эта игра схематически изображает основные черты экономических взаимоотношений между различными цивилизациями. Вот, к примеру, розничные синдромы — это ганимедские торговые предприятия на других планетах.

В нем тоже шевельнулся азарт; после нескольких удачных бросков костей появился шанс немного увеличить свой жалкий портфель акций.

— Играя в эту игру, дети будут приобретать здравый подход к экономической реальности. Игра подготовит их к вхождению во взрослый мир.

Но еще через несколько минут фишка Уайзмана нарвалась на сплошную полосу владений Фаулера, штрафы не только поглотили все его деньги, но и заставили расстаться с двумя акциями; исход игры становился очевиден.

— А знаешь, Леон, — сказал Пинарио, наблюдавший тем временем за продвижением атакующих войск, — я уже склонен с тобой согласиться. Эта штука вполне может быть чем-то вроде бомбы-терминала. Таким себе принимающим устройством. Когда она будет окончательно собрана, с Ганимеда пошлют мощный импульс энергии.

— А что, такое бывает? — спросил Фаулер, аккуратно раскладывая свои игрушечные деньги пачками по достоинству купюр.

— Знал бы кто, что они там научились делать, — сказал Пинарио, задумчиво бродивший по комнате. — Так вы кончили баловаться или нет?

— Почти, — мрачно ответил Уайзман.

— А говорю я это потому, — продолжал Пинарио, — что их уже осталось только пять. Процесс ускоряется. На первого ушла целая неделя, а на седьмого — какой-то час. Не удивлюсь, если оставшиеся исчезнут часа за два, все пятеро.

— Ну вот и кончили, — провозгласил Фаулер. Он получил последнюю акцию и последний доллар. Позвоню я все-таки военным, пусть проверят эту крепость. — Уайзман поднялся из-за стола, оставив Фаулера упиваться своими сокровищами. — А эта игра просто до последней запятой содрана с нашей же родной земной «Монополии».

— А может, они просто не знают, — вступился за ганимедцев Фаулер, — что у нас уже есть такая игра, правда под другим названием.

По всеобщему согласию «Синдром» разрешили к ввозу, о чем и были поставлены в известность импортеры. Уайзман позвонил из своего кабинета в Министерство обороны и объяснил дежурному, что ему нужно.

— Эксперт будет у вас в самое ближайшее время, — сообщил невозмутимый голос с другого конца провода. — А вам стоило бы до его приезда оставить объект в покое.

Остро чувствуя свою никчемность, Уайзман поблагодарил дежурного и повесил трубку. Они так и не сумели разобраться в этой игре в солдатики и свалили свою работу на других.

Долгожданным специалистом по бомбам оказался совсем еще молодой, коротко стриженный парень в самом обыкновенном комбинезоне, без всякой там непробиваемой брони; расставляя свою аппаратуру, он дружелюбно улыбался окружающим.

— Первым делом, — сказал он, осмотрев крепость, — нужно бы отсоединить выводы батареи. Или, если вас такое больше устраивает, позволим этой штуке закончить свой цикл, а затем отсоединим выводы, пока ничего не случилось. Другими словами, дадим последним подвижным элементам проникнуть в крепость и сразу вырвем провода. А тогда уже, в спокойной обстановке, вскроем эту штуку и посмотрим, что у нее там внутри делается.

— А это вполне безопасно? — с сомнением поинтересовался Уайзман.

— Думаю, да, — улыбнулся бомбовед. — Я не обнаружил ни малейших признаков радиоактивности.

Вооружившись самыми обыкновенными кусачками, он сел на пол рядом с задней стеной неприступной цитадели.

Солдатиков оставалось только трое.

— Теперь уже скоро, — самым веселым голосом обрадовал их юный эксперт.

Через пятнадцать минут один из троих подполз к основанию крепости, отвинтил себе голову, руку, ноги, тело и по кусочку исчез в гостеприимно открывшемся проеме.

— Осталось два, — констатировал Фаулер. Через десять минут та же судьба постигла еще одного пластикового героя.

Четверо живых людей переглянулись.

— Уже совсем скоро, — сказал Пинарио с нервной хрипотцой в голосе.

Последний воин погибшей армии пробирался к крепости. Вокруг него сыпались снаряды, но он неустрашимо двигался к цели.

— Из статистических соображений, — прервал становившееся невыносимым молчание Уайзман, — можно было бы ожидать, что промежуток времени будет увеличиваться — ведь противников становится меньше и ей все легче и легче наблюдать за ними, отгонять их или убивать. Все должно было начаться быстро, потом пойти медленнее, и в конце концов последний солдатик должен бы потратить по крайней мере месяц на попытки…

— Стихните, пожалуйста, — тихим рассудительным голосом сказал сапер. И добавил вежливо: — Если не возражаете.

Последний солдатик подобрался к основанию крепости. Он начал разбирать себя на части — в точности, как и все предыдущие.

— Вы там кусачки свои приготовьте, — почти проскрипел Пинарио.

Части солдатского тела одна за другой исчезали в крепости. Проем начал закрываться. Послышалось гудение, глухое сперва, но быстро нараставшее, становившееся все пронзительнее; внутри что-то происходило.

— Скорее, ради бога, — закричал Фаулер.

Юный эксперт сомкнул кусачки на положительном выводе батареи. Сверкнула ослепительная вспышка, и сапера отбросило в сторону.

— Ни хрена себе, — с уважением пробормотал сапер, ошалело ощупывая пол в поисках вылетевшего из руки инструмента. — Заземлился, похоже.

— Да вы же держались за корпус! — Пинарио торопливо выхватил у него из-под рук кусачки и присел на корточки. — Может, носовым платком обернуть, — сказал он через мгновение, отдернув руку от батареи и судорожно ощупывая карманы. — Есть у кого-нибудь чем обернуть эту штуку? А то ведь зашибет насмерть. Кто его знает, сколько там…

— Дай мне, — решительно вмешался Уайзман. Оттолкнув Пинарио в сторону, он вырвал у него кусачки и сомкнул их на проводе.

— Поздно, — невозмутимо произнес Фаулер.

Уайзман еле расслышал голос начальника, его голову пронизало надсадное, монотонное гудение. Попытка заткнуть уши оказалась тщетной — исходящее от крепости гудение даже не стало тише, оно словно проникало сквозь кости черепа. «Слишком долго мы тянули, — подумал он. — И теперь эта штука сделает с нами что захочет. Она выиграла потому, что нас было слишком много, мы мешали друг другу…»

— Поздравляю, — сказал появившийся прямо внутри его головы голос. — Упорством и силой духа ты победил.

Уайзмана охватило умиротворяющее чувство достигнутого успеха.

— Трудности были огромны, — продолжал голос. — Любой другой сдался бы перед ними.

Теперь он знал, что все в порядке, они ошибались.

— Сделанное тобой сегодня — только начало, — пообещал голос. — Ты можешь делать такое и дальше, всю свою жизнь. Ты можешь справиться с любыми трудностями и любыми противниками. Ведь мир, если разобраться, совсем не такое уж страшное место…

«Это точно, — усмехнулся он про себя. — И нечего было так суетиться».

— Ведь все они — самые обыкновенные люди. — Голос убаюкивал, обволакивал, буквально лез в душу. — Так что хотя ты и один, личность против толпы, бояться тебе нечего. Просто выжди время и не беспокойся.

— Не буду, — сказал он вслух. Гудение смолкло, а вместе с ним и голос.

— Вот и все, — сказал Фаулер после долгого молчания.

— Я что-то не понимаю, — откликнулся Пинарио.

— Именно это она и должна была делать, — объяснил Уайзман. — Ведь это — психотерапевтическая игрушка. Она помогает ребенку обрести уверенность в своих силах. Отрывание рук и ног у солдатиков, — ухмыльнулся он, — устраняет барьер между ним и внешним миром. Он становится частью этого мира. И таким вот образом покоряет его.

— Так, значит, она безвредна, — подытожил Фаулер.

— А вся эта суета была ни к чему, — проворчал Пинарио. — Простите, что устроили вам лишнюю работу, — повернулся он к саперу.

Крепость тем временем распахнула ворота, и оттуда бодро вышли все двенадцать пропавших было без вести воинов — живые и невредимые. Цикл окончился, можно было снова приниматься за нелегкий ратный труд.

— А все-таки я ее не разрешу, — неожиданно сказал Уайзман.

— Чего? — удивился Пинарио. — Почему?

— Не верю я этой штуке. Слишком она хитрая для такой простой задачи.

— Объясните, — нахмурился Фаулер.

— А нечего тут и объяснять, — сказал У айзман. — Перед нами на редкость хитроумное устройство. И — нате вам, оно всего-то и умеет, что разбирать себя и собирать. Должно быть что-то еще, хотя мы пока и не сумели…

— Она же психотерапевтическая, — вставил Пинарио.

— Знаете, Леон, делайте, как считаете нужным, — решил Фаулер. — Есть у вас сомнения — не разрешайте. Лишняя осторожность не помешает.

— Может, я и не прав, — объяснил Уайзман, — но из головы не идет мысль: для чего же ее придумали? И я чувствую, что мы этого так и не узнали.

— И этот самый ковбойский костюм, — добавил Пинарио. — Его тоже нельзя разрешать.

— Только настольную игру, — сказал Уайзман. — «Синдром» или как ее там.

Наклонившись, он следил за солдатиками, упорно продвигавшимися к крепости. Облачко дыма, еще и еще… перебежками, ложные атаки, осторожные упорядоченные отступления…

— О чем ты думаешь? — спросил Пинарио, следивший за Уайзманом с тем же вниманием, как тот — за игрушечными солдатиками.

— А может, это — отвлекающий маневр, — поднял голову Уайзман. — Чтобы занять наши мысли. Чтобы мы не заметили чего-то другого.

Интуиция что-то подсказывала ему, какая-то мысль крутилась в голове, но он никак не мог ее ухватить.

— Ложный след, — размышлял он вслух. — А тем временем происходит что-то другое. И именно поэтому она такая сложная. Чтобы мы ее заподозрили. Для того ее и придумали.

Растерянный, злой на самого себя за неспособность что-либо понять, он поставил ногу перед солдатиком. Тот не преминул сразу же использовать столь удачную возможность укрыться от наблюдательной аппаратуры крепости.

— Ведь что-то такое должно быть прямо у нас под носом, — сказал Фаулер. — А мы ничего не видим.

— Да.

«А может, — подумал Уайзман, — и никогда не увидим».

— Как бы там ни было, — сказал он, — эта штука останется здесь, где за ней можно наблюдать.

Он сел неподалеку от осажденной крепости, устроился поудобнее и приготовился к долгому, долгому ожиданию.

В шесть часов вечера Джо Хок, коммерческий директор «Детского мира» Аппели, остановил машину перед своим домом, вышел из нее и бодро зашагал по лестнице.

Под мышкой он нес большую плоскую коробку — безвозмездно позаимствованный на работе «образец».

— Папочка! — радостно завизжали Бобби и Лора. — Ты это для нас?

От восторга они буквально сшибали его с ног, не давали пройти. На кухне жена подняла голову и отложила журнал.

— Я подобрал вам новую игру, — сказал Хок.

Он развернул коробку, купаясь в детской благодарности. И не чувствуя ни малейших угрызений совести — почему бы, собственно, не прихватить с собой новую игру, ведь он неделями висел на телефоне, пробивая товар через импортный контроль. И после такой-то нервотрепки разрешение выдали всего на один образец из трех.

— Еще один случай коррупции в высших эшелонах власти, — негромко сказала его жена, когда дети убежали знакомиться с содержимым коробки. Она не любила таких вот заимствований из магазина.

— Да у нас их там тысячи, — немного сник Хок. — Склад забит под потолок. Никто и не заметит.

За обедом дети не столько ели, сколько изучали приложенную к игре инструкцию — они вчитывались в каждое ее слово.

— За столом не читают, — укоризненно сказала миссис Хок.

Откинувшись на спинку стула, Джо Хок продолжил свой рассказ о событиях дня.

— И что же они в конце концов пропустили? Один какой-то вшивый образец. Нам сильно повезет, если удастся продать достаточно много, чтобы получить хоть самую мизерную прибыль. Вот «Штурмовой отряд» — он бы дал настоящие деньги. Но тут дело глухо, и, похоже, надолго.

«Все-таки как это хорошо, — думал он, закуривая, — иметь дом, куда можно прийти после работы, жену и детей, которые любят тебя и ждут».

— Пап, а ты сыграешь? — спросила Лора. — Тут написано: чем больше участников, тем лучше.

— Конечно сыграю, — умиротворенно пообещал Хок.

Пока жена убирала со стола, они развернули поле, аккуратно разложили фишки, кости, деньги и акции. Игра захватила Хока почти сразу, нахлынули детские воспоминания о «Монополии», и он начал играть азартно, с выдумкой, набирая акции всеми возможными и невозможными способами. В конце концов почти все синдромы оказались в его руках.

— Ну вот, собственно, и все, — удовлетворенно объявил он. — Боюсь, ребята, что иначе и быть не могло. Это вы впервые увидели такую игру, а я знаком с ней давным-давно.

Пачки разноцветных акций и денег, лежавшие перед ним, переполняли Хока прямо-таки детской гордостью.

— Простите, что я обыграл вас, ребята.

— Но ведь ты нас не обыграл, — сказала Лора.

— Ты проиграл, — уточнил Бобби.

— Что? — пораженно воскликнул Джо Хок.

— Игрок, имеющий в конце игры наибольшее количество акций, проигрывает, — объяснила Лора. Для доказательства она продемонстрировала отцу инструкцию. — Видишь? Вся идея игры в том, чтобы избавиться от своих акций. Так что, папа, ты вылетел.

— Ну и шут с ним, — сказал все еще недоумевавший Хок. — Дурацкая какая-то игра. Никакого интереса.

Недавние радость и гордость куда-то улетучились.

— А теперь играть должны мы вдвоем, оставшиеся, — сказал Бобби. — Чтобы окончательно определить победителя.

— Не понимаю я этого, — проворчал Джо Хок, вставая из-за стола. — Какой интерес в игре, где победитель остается с пустыми руками?

А за его спиной продолжалась игра. Деньги и акции переходили из рук в руки, детей охватывал все больший и больший азарт. Под конец игры они впали в настоящий транс и не замечали уже ничего вокруг.

«Они не знакомы с «Монополией», — сказал себе Джо Хок. — Вот и не видят ничего странного в этой дурацкой игре».

Как бы там ни было, дети играли в «Синдром», и играли с удовольствием; значит, ее будут покупать, а это — самое главное.

Тем временем двое детей учились расставаться со своей собственностью. Они отдавали деньги и акции легко, охотно, даже, как это ни странно, жадно.

— Это самая лучшая учебная игра, какую ты когда-нибудь приносил, папочка!

Глаза Лоры сияли восторгом.

1959

Перевод М.Пчелинцев

Если бы Бенни Цемоли не было… (If There Were No Benny Cemoli)

Увидев появившуюся в небе махину, мальчишки, мчавшиеся по непаханому полю, заорали от восторга; все тип-топ, корабль опускается точно там, где и ожидалось, и они добрались к нему первыми.

— Ну и здоровый же, в жизни таких не видел! — задыхаясь, остановился первый из троих. — Это издалека, не с Марса. Совсем-совсем издалека, уж я-то знаю.

Только теперь разобравший истинные размеры корабля мальчик испуганно смолк. Подняв глаза к небу, он увидел, что опускается целая армада — все, как и ожидалось.

— Бежим, расскажем, — повернулся он к своим приятелям.

А тем временем на одном из ближних холмов Джон Леконт нетерпеливо ожидал, когда наконец шофер разогреет котел его парового лимузина.

«Это же надо, — с плохо сдерживаемой яростью сказал он себе, — чтобы какие-то шпанята добрались туда первыми. А должен бы я. Да и дети-то какие — все в лохмотьях, обычные крестьянские мальчишки».

— Ну а сегодня-то у вас телефон работает? — спросил он, не поворачиваясь.

Его секретарь мистер Фолл взглянул на переносной столик.

— Да, сэр. Связать вас с Оклахома-Сити?

Уже вид мистера Фолла — самого тощего сотрудника ведомства Леконта за все время существования этого ведомства — показывал, что себе он не берет ничего; этот человек просто не интересовался пищей. И на него всегда можно было положиться.

— Просто возмутительно, — пробормотал Леконт. — Надо сообщить в иммиграционную службу.

Он вздохнул. Все не так, все не так. Прошло десять лет, с Проксимы Центавра прилетела целая армада, и хоть бы одна из систем раннего предупреждения обнаружила ее вовремя. И вот теперь Оклахома-Сити придется иметь дело с чужаками здесь, на своем поле, — ситуация получалась крайне невыгодная психологически, и Леконт ощущал это очень остро.

«И какая у этих поганцев техника, — думал он, глядя, как транспортники флотилии начинают разгружаться. — Рядом с ними мы все равно что сельские лопухи».

Если бы этому автомобилю не требовалось двадцать минут разогреваться, если бы…

А самое главное — если бы не существовало никакого ЦКОГа. Центаврианский Комитет Обновления Городов, обладавший, в дополнение к своим самым лучшим намерениям, еще и колоссальной, межзвездного масштаба властью, узнал о случившемся в 2170 году Несчастье и мгновенно рванулся в космос, словно некий фототропный организм, привлеченный вспышками водородных бомб. Однако Леконт прекрасно знал, что все тут значительно сложнее, что правительства Центаврианской системы поддерживали радиосвязь с планетами Солнечной системы и поэтому довольно подробно знают обстоятельства постигшей Землю трагедии. Из здешних форм жизни уцелело очень немногое. Сам Леконт происходил с Марса, семь лет назад он возглавил спасательную экспедицию, да так и остался на Земле — тут было очень много условий для роста, хотя, конечно, прочие условия…

«Сложно это, — сказал он себе, все еще ожидая, пока прогреется машина. — Конечно же, мы прилетели сюда первыми, но власти у ЦКОГа больше, нравится это нам или не нравится. Поработали мы хорошо, в этом я уверен. Конечно же, пока здесь совсем не то, что было раньше, но ведь десять лет — срок совсем небольшой. Дайте нам еще двадцать, и по рельсам побегут поезда. А облигации последнего займа на восстановление дорог продавались просто великолепно, можно было выпустить их и побольше, а так не всем желающим хватило».

— Вас вызывает Оклахома-Сити, сэр, — сказал мистер Фолл, протягивая трубку полевого телефона.

— Верховный уполномоченный Джо Леконт слушает, — громко произнес в нее Леконт. — Давайте, я вас слушаю.

— С вами говорят из Комитета партии. — Сухой, официальный голос, доносившийся с другого конца провода, был еле слышен за треском помех. — Многие десятки бдительных граждан Западной Оклахомы и Техаса сообщают нам о широкомасштабном…

— Они здесь, — прервал его Леконт. — Я их вижу. Я как раз собираюсь ехать, чтобы провести переговоры с их руководителями. Полный доклад вы получите в обычное время, так что не было никакой необходимости меня проверять.

Он был крайне раздражен.

— Армада сильно вооружена?

— Нет. — Хотя собеседник не мог его видеть, Леконт отрицательно покачал головой. — Насколько я понимаю, прилетели бюрократы да коммерсанты, одним словом — стервятники.

— Хорошо, — сказал партийный чиновник. — Поезжайте, и пусть они поймут, насколько нежелательно здесь их присутствие, как для местного населения, так и для Административного Совета по оказанию помощи пострадавшим от войны районам. Скажите им, что будет созвано законодательное собрание и что оно издаст специальный декрет, выражающий возмущение этим вмешательством межзвездной организации в наши внутренние дела.

— Знаю, знаю, — устало ответил Леконт. — Все это давно обсуждено, я все знаю.

— Сэр, — окликнул его шофер, — ваша машина уже готова.

— И доведите до их понимания, — заключил прерываемый тресками голос партийного чиновника, — что вы не уполномочены на ведение переговоров, что не в вашей власти допустить их на Землю. Это может сделать только Совет, а он, конечно же, твердо стоит против.

Повесив трубку, Леконт торопливо направился к машине.

Несмотря на противодействие местных властей, представитель ЦКОГа Питер Худ решил расположить свою штаб-квартиру прямо на развалинах Нью-Йорка, прежней столицы Терры. Это должно придать дополнительный авторитет сотрудникам ЦКОГа, постепенно расширяющим область влияния своей организации. В конце концов эта область должна охватить всю планету, но на это могут потребоваться десятилетия.

А ко времени завершения этой задачи, думал Питер Худ, шагая среди развалин главного железнодорожного депо Нью-Йорка, сам он давным-давно уйдет на пенсию. От прежней цивилизации здесь осталось совсем немного, а местные руководители — все эти политические ничтожества, слетевшиеся сюда с Марса и Венеры (так вроде называются ближайшие к Терре планеты) — сделали крайне мало. И все же их усилия вызывают восхищение.

— А знаете, — обратился Худ к группе почтительно следовавших за ним подчиненных, — ведь они выполнили за нас всю самую трудную, черновую работу, мы должны в ножки им кланяться. Вы только подумайте, каково это — прийти на пустое место в полностью уничтоженную зону.

— Ну, они неплохо на этом поживились, — заметил один из сотрудников, Флетчер.

— Не важно, чем они руководствовались, — возразил Худ. — Результаты есть, и это самое главное.

Он вспомнил чиновника, встретившего их в своем паровом автомобиле. Изукрашенная какими-то сложными орнаментами и эмблемами, машина выглядела весьма импозантно и официально. А вот их, этих местных, их-то никто не встречал сколько-то там лет назад, когда они прилетели сюда, — разве что повываливались из подвалов какие-нибудь почерневшие, опаленные радиацией бедолаги и поразевали рты в немом изумлении. Стоит только подумать — мурашки по коже.

— Сэр, — четким военным салютом прервал размышления своего начальника один из младших чинов ЦКОГа. — Нам удалось обнаружить неповрежденное сооружение, в котором могли бы временно разместиться вы и ваш штаб. Оно расположено под землей. — На лице говорившего появилось смущение. — Это совсем не то, на что мы надеялись… но все более приличное уже занято местными.

— Да, — согласился Худ, — у них было более чем достаточно времени на осмотр этих развалин. Но я не возражаю, вполне сойдет и приведенный в порядок подвал.

— В этом сооружении, — продолжил его подчиненный, — прежде располагалась одна из главных гомеостатических газет, «Нью-Йорк Таймс». Она печатала себя прямо здесь, под нами. Во всяком случае — если верить картам. Пока что мы не нашли саму газету, гомеогазеты чаще всего закапывались под землю на целую милю, даже глубже. Поэтому мы пока не знаем, что там уцелело.

— Если она жива, — сказал Худ, — это было бы бесценным подарком.

— Да. Ее терминалы разбросаны по всей планете; она, как я понимаю, ежедневно выпускала тысячи различных изданий. Какая часть из этих терминалов функционирует?.. Трудно поверить, — перебил он сам себя, — что местные политики даже не пытались восстановить хотя бы одну из десяти или одиннадцати всемирных гомеогазет, однако так оно, видимо, и есть.

— Странно, — согласился Худ. — Ведь это так облегчило бы их задачу.

Радиация в атмосфере затрудняла, делала почти невозможным прием радио- и телевизионных программ, так что работа по собиранию в клочья разбитой водородными взрывами цивилизации полностью ложилась на газеты.

— И это настораживает, — обернулся он к своим спутникам. — Может, они не очень-то и стараются? И вся их работа — чистое притворство?

— А что, если, — ответила Худу собственная его жена Джоан, — им попросту не хватает умения? Ведь запустить гомеогазету не так-то легко.

«Ты совершенно права, — подумал Худ. — Сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого».

— Так что последние выпуски «Таймс» вышли как раз в день Несчастья, — сказал Флетчер. — И с того самого момента вся огромная сеть, собиравшая новости и передававшая их в газету, простаивает. И никто не заставит меня с уважением относиться к этим политиканам; совершенно очевидно, что даже основные, первичные принципы культуры — для них темный лес. Возродив гомеогазеты, мы сделаем для восстановления довоенной цивилизации больше, чем они десятком тысяч жалких своих проектиков. И лицо его, и голос были полны презрения.

— Не знаю, возможно, вы и ошибаетесь, — сказал Худ, — но пока оставим это. Хотелось бы найти цефалон газеты в сохранности, его нам сейчас не заменить.

Впереди уже зиял чернотой вход, расчищенный бригадой ЦКОГа. Вот это, решил эмиссар Центавра, и будет его первым шагом на опустошенной войной планете — надо вернуть прежние мощь и влияние этому огромному самообеспечивающемуся механическому организму. Возобновив свою деятельность, гомеогазета снимет с плеч Хуга часть бремени, освободит ему руки для другой работы.

— Господи Исусе, — пробормотал один из продолжавших расчистку рабочих, — в жизни не видал столько хлама Они его что, нарочно сюда натолкали?

От тяжело колотившейся в его руках всасывающей печи исходил тусклый красноватый свет. Весь попадающий в нее мусор печь преобразовывала в энергию, проход становился все шире и шире.

— Я хочу как можно скорее получить доклад о ее состоянии, — обратился Худ к группе техников, ждавших возможности начать спуск под землю. — Сколько времени потребуется на восстановление, как много… — Он смолк, увидев две фигуры в черном. Служба безопасности, полицейские, прилетевшие на своем собственном корабле. В одном из подошедших Худ узнал Отто Дитриха, высокопоставленного следователя, сопровождавшего Центаврианскую армаду. Узнал и непроизвольно напрягся; это давно стало безусловным рефлексом — было видно, как все рабочие и техники мгновенно замерли, а затем понемногу вернулись к своим прерванным делам.

— Да, — сказал он Дитриху. — Очень рад вас видеть. Давайте пройдем сюда и поговорим.

Худ прекрасно знал, что нужно следователю, ожидал его прихода.

— Я не стану отнимать у вас много времени, — сказал Дитрих. — Я понимаю, насколько вы заняты. А что это здесь такое? — Он огляделся. Круглое, до блеска выбритое лицо светилось живым, настороженным интересом.

В небольшом боковом помещении, превращенном во временный кабинет, Худ обернулся к полицейским.

— Я против каких бы то ни было преследований, — сказал он тихо и спокойно. — Все произошло очень давно, не надо их трогать.

— Но что ни говори, военные преступления — это военные преступления, — задумчиво подергал себя за мочку уха Дитрих. — И тут не имеет значения — десять лет прошло, тридцать или сорок. Да и вообще — о чем тут можно спорить? Закон требует, чтобы мы нашли и наказали виновных. Ведь кто-то начал эту войну. Не исключено, что те же самые деятели и сейчас занимают ответственные посты, но это не имеет никакого значения.

— Сколько у вас людей? — спросил Худ.

— Двести.

— Значит, вы готовы к действиям.

— Мы готовы начать следствие. Наложить секвестр на относящиеся к делу документы и возбудить дело в местном суде и — да, мы готовы силой обеспечить сотрудничество местного населения, если вы именно это имели в виду. Во многих ключевых точках размещены наши опытные сотрудники. — Сделав паузу, Дитрих внимательно посмотрел на Худа. — Все это — необходимые меры, и я не понимаю, в чем тут, собственно, проблема. Ведь вы же не намерены укрывать виновных — использовать в своих целях их так называемые способности?

— Нет, — бесстрастно ответил Худ.

— Почти восемьдесят миллионов погибших, вот что такое Несчастье, — начал раздражаться Дитрих. — Разве можно забыть об этом? Или вы думаете, что если они — обычные аборигены, не знакомые нам с вами лично…

— Дело совсем не в этом, — сказал Худ. Он знал, что все эти разговоры бесполезны, у полицейских просто иначе устроена голова, общаться с ними практически невозможно. — Мои возражения были неоднократно изложены, я считаю, что организованные по прошествии столь долгого времени суды и казни не послужат никакой разумной цели. И не просите у меня для этих дел людей, я откажу на том основании, что все мои сотрудники заняты сверх головы — до самого последнего уборщика. Вы меня поняли?

— Ох уж эти идеалисты, — вздохнул Дитрих. — «Перед нами стоит сугубо благородная задача…» Восстановление, так? Вы либо действительно не понимаете, либо намеренно закрываете глаза на то, что однажды эти люди начнут все снова — если не принять нужных мер сегодня. На нас лежит ответственность перед грядущими поколениями, быть суровыми сейчас — это самое гуманное, если судить по большому счету. Скажите, Худ, что это за раскопки? Что пытаетесь вы возродить со столь похвальным рвением?

— «Нью-Йорк Таймс», — ответил Худ.

— Насколько я понимаю, у них должен быть архив. Мы сможем наводить в нем справки? Это неимоверно облегчит возбуждение судебных преследований.

— Я не имею права отказывать вам в доступе к материалам, которые мы обнаружим, — пожал плечами Худ.

— Подробное, день за днем описание политических событий, приведших в конце концов к войне, будет крайне любопытным чтением, — улыбнулся Дитрих. — Кто, к примеру, был носителем верховной власти в Соединенных Штатах к моменту Несчастья? У меня создалось впечатление, что ни один человек из тех, с кем мы беседовали, как-то не может этого припомнить. — Его улыбка стала еще шире.

На следующий день рано утром во временный кабинет Худа поступил отчет инженерного корпуса. Силовое снабжение газеты оказалось полностью уничтоженным. Однако цефалон, центральный кибернетический мозг, управлявший всей гомеостатической системой, остался, по всей видимости, неповрежденным. Если подвести один из кораблей поближе, можно будет попробовать присоединить его силовую установку к линиям питания газеты. Если это удастся, то выяснится гораздо больше.

— Говоря попросту, — сказал Флетчер, — то ли выйдет, то ли нет. — Втроем, вместе с Джоан, они завтракали прямо за письменным столом Худа. — Весьма прагматично. Подключим, попробуем; заработает — значит, мы выполнили свою работу. А если нет? Что тогда? Техники так все и бросят?

— По вкусу самый настоящий кофе, — задумчиво сказал Худ, рассматривая свою чашку. — Скажите им, чтобы подвели корабль и запустили эту гомеогазету. А если она и вправду заработает, принесите мне экземпляр, сразу.

Он снова отпил из чашки.

Часом позднее по соседству приземлился один из кораблей. Техники быстро сделали отводы от его энергетической установки, протянули кабели к гомеогазете, тщательно заизолировали все цепи.

Сидя в своем кабинете, Питер Худ услышал откуда-то снизу, из чрева земли, глухой низкий грохот. Там что-то зашевелилось — неуверенно, запинаясь, но — зашевелилось. Попытка оказалась удачной, газета возвращалась к жизни. Оттиск, принесенный вбежавшим в его кабинет рядовым, поразил Худа точностью описания событий. Даже пребывая в бездействии, газета каким-то образом сумела не отстать от жизни. Ее рецепторы продолжали функционировать.

ЦКОГ ПРИЗЕМЛИЛСЯ

ПОСЛЕ ДЕСЯТИЛЕТНЕГО ПОЛЕТА С ЦЕНТАВРА:

ПЛАНЫ ВОССТАНОВЛЕНИЯ, ЦЕНТРАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ

Через десять лет после постигшего нас Несчастья ядерной войны межзвездный спасательный орган, ЦКОГ, произвел историческую высадку на поверхность Земли. Свидетели описывают эту высадку, производившуюся целой армадой кораблей, как зрелище, «потрясающее как своим масштабом, так и своим значением». Назначенный Центаврианскими властями верховный координатор, сотрудник ЦКОГа Питер Худ незамедлительно разместил свою штаб-квартиру в развалинах Нью-Йорка. После совещания с ближайшими помощниками он сделал заявление: «Я прибыл не для того, чтобы наказать виновных, а чтобы всеми доступными методами возродить планетную цивилизацию, а также восстановить…»

«Жутковато как-то», — думал Худ, читая передовицу. Разнообразные информационные рецепторы гомеогазеты проникли в его собственную жизнь, восприняли, переварили и использовали в передовой статье его беседу с Отто Дитрихом. Газета выполнила — выполняла — свою работу; ее внимания не избегло ничто, достойное какого-либо интереса в качестве новости, даже приватный, без единого свидетеля разговор. Надо быть осторожнее.

Ну и, само собой, была другая статья, зловещая по своим интонациям, повествующая о прибытии карателей, полиции.

СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ОБЕЩАЕТ НАЙТИ «ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ»

Следователь по особо важным делам капитан полиции Отто Дитрих, прибывший с Проксимы Центавра на одном из кораблей армады ЦКОГа, заявил сегодня, что лица, повинные в происшедшем десять лет назад Несчастье, «ответят за свои преступления» перед Центаврианским судом. Как стало известно «Таймс», две сотни одетых в черное полицейских уже занялись расследованиями, целью которых…

Газета предостерегала Землю в отношении Дитриха, и Худ невольно почувствовал некое мрачное удовлетворение. «Таймс» не собиралась служить оккупационному командованию. Она служила всем, в том числе и тем, кого Дитрих собирался судить. Каждый шаг полиции будет — без всякого сомнения — замечен и описан в мельчайших подробностях, что вряд ли приведет в восторг Дитриха, привыкшего работать в условиях полной тайны и анонимности. Но право решать, будет ли выходить газета, принадлежит Худу, и только ему.

А он не собирался ее закрывать.

И тут его взгляд остановила еще одна статья, помещенная на первой полосе. Прочитав ее, Худ нахмурился. Ему стало как-то не по себе.

СТОРОННИКИ ЦЕМОЛИ БУНТУЮТ В СЕВЕРНЫХ ПРИГОРОДАХ НЬЮ-ЙОРКА

Сторонники Бенни Цемоли, собравшиеся в уже знакомых нам палаточных городках, постоянно ассоциируемых с этой колоритной политической фигурой, имели стычку с местными жителями, вооруженными молотками, лопатами и кольями. Каждая из сторон заявляет, что именно она победила в этом двухчасовом сражении, после которого двенадцать человек были госпитализированы срочно организованными пунктами скорой помощи, а еще двадцать получили более легкие повреждения. Цемоли, одетый, как и обычно, в похожий на тогу красный балахон, посетил пострадавших. Он пребывал в хорошем настроении, шутил и говорил своим сторонникам, что «теперь уже скоро» — явный намек на обещание организации устроить в ближайшее время марш на Нью-Йорк, чтобы установить, как выражается Цемоли, «социальную справедливость и истинное равноправие впервые в мировой истории». Нужно напомнить, что до своего заключения в Сан-Квентине…

— Флетчер, — сказал Худ, щелкнув тумблером интеркома, — проверьте, что происходит на севере округа. Там собралась какая-то политическая шайка, разузнайте о ней.

— Сэр, — донесся из динамика голос Флетчера, — у меня тоже есть эта газета. И я прочитал материал про Цемоли. Туда уже отправлен корабль, он в пути, и вы получите доклад не позже чем через десять минут. — Динамик смолк.

— А как вы думаете, — неуверенно спросил Флетчер после долгой паузы, — нужно будет привлекать людей Дитриха?

— Надеюсь, что нет, — коротко ответил Худ.

Получасом позднее Флетчер зачитал поступившее с корабля сообщение. Не веря своим ушам, Худ попросил повторить. Однако все так и было. Экспедиционная группа ЦКОГа тщательно обследовала местность. Не обнаружилось ни палаточного городка, ни каких-либо иных признаков большого сборища людей. И ни один из допрошенных местных жителей никогда не слыхал фамилию Цемоли. Не оказалось также ни следов недавней стычки, ни станций скорой помощи, ни госпитализированных в них раненых. Только мирная, почти что сельская местность.

В полном недоумении Худ перечитал статью. Вот она, здесь, на первой полосе «Таймс», черным по белому, рядом с передовицей о приземлении Центаврианской армады. Ну и что бы это значило?

Странная ситуация не нравилась Худу, совсем не нравилась. А может быть, не надо было оживлять эту огромную старую гомеостатическую газету?

Ночью крепко спавшего Худа разбудил шум, исходивший, казалось, из самых недр земли, нетерпеливый лязг, становившийся все громче и громче, пока уполномоченный Центавра сидел на кровати, сонно моргал и пытался понять, что же, собственно, происходит. Машины ревели, время от времени раздавался глухой грохот — это автоматические цепи становились на нужное место, повинуясь указаниям самой же замкнутой, не подвластной никому системы.

— Сэр, — прозвучал в темноте голос Флетчера. Через мгновение помощник Худа нашел наконец выключатель, и под потолком вспыхнула лампочка. — Я подумал, что стоит вас разбудить. Извините, мистер Худ.

— Я и сам проснулся, — пробормотал Худ. Поднявшись с кровати, он надел халат и шлепанцы. — Что это она задумала?

— Она печатает специальный выпуск.

— Господи боже, — широко зевнула Джоан. — Что там могло случиться такого экстренного?

Сидя на кровати, она пыталась пригладить свои всклокоченные белокурые волосы.

— Нам придется привлечь местных руководителей, — сказал Худ. — Проконсультироваться с ними. — Он уже догадывался, о чем сообщит специальный выпуск, который с ревом выбрасывали печатные машины. — Доставьте сюда Леконта, этого самого политика, который встретил нас при посадке. Разбудите его и притащите, он нам нужен.

Потребовался чуть ли не целый час, чтобы обеспечить присутствие высокомерного, церемонного местного князька; он и один из его помощников, оба в своей сложной опереточной форме и оба — кипящие от возмущения, были наконец доставлены в кабинет Худа. Они молчали, ожидая услышать, для чего их сюда привели.

Худ так и не сменил халат и шлепанцы на что-нибудь более пристойное; стоя перед письменным столом, он в который уже раз перечитывал специальный выпуск «Таймс»:

ПО СВЕДЕНИЯМ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПОЛИЦИИ, ЛЕГИОНЫ ЦЕМОЛИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ К ГОРОДУ, ВОЗВОДЯТСЯ ЗАГРАЖДЕНИЯ, НАЦИОНАЛЬНАЯ ГВАРДИЯ ПОДНЯТА ПО ТРЕВОГЕ.

— Кто этот человек? — Повернув газету, он показал заголовки молча стоявшим землянам.

— Я… я не знаю, — чуть запнулся Леконт.

— Бросьте, мистер Леконт, — сказал Худ.

— Дайте я посмотрю, — нервно попросил Леконт. Он торопливо пробежал глазами статью; руки, державшие газету, заметно дрожали.

— Интересно, — сказал он в конце концов. — Но я могу сказать только одно: для меня это такая же новость, как и для вас. Вы должны понять, что после Несчастья у нас очень мало каналов получения информации, поэтому вполне возможно появление политического движения, о котором мы ровно ничего…

— Прошу вас, — прервал его Худ. — Не стройте из себя дурачка.

Леконт густо покраснел.

— Вы меня вытащили из постели посреди ночи, — сказал он, заикаясь от возмущения (или страха?). — И я пытаюсь помочь вам, чем только могу.

Послышались шаги, и через открытую дверь кабинета вошел, скорее влетел, Отто Дитрих. Выглядел он крайне мрачно.

— Худ, — торопливо, ни с кем не здороваясь, сказал полицейский. — Рядом с моим штабом есть киоск «Нью-Йорк Таймс», и в нем только что появилось вот это.

Его рука сжимала тот же самый специальный выпуск.

— Чертова машина вовсю печатает эту бумажку и распространяет ее по всему свету, так ведь? И в то же самое время наши ударные отряды, находящиеся на месте, не видят ровно ничего — ни перекрытых шоссе, ни передвижения военизированных частей, да и вообще — никакой активности, заслуживающей внимания.

— Знаю, — отозвался Худ; он чувствовал себя очень усталым. А снизу, из-под земли, все так же доносился глухой рокот; газета печатала свой специальный выпуск, информируя весь мир о походе сторонников Бенни Цемоли на Нью-Йорк — призрачном, иллюзорном походе, возникшем, по всей видимости, прямо в цефалоне, мозге газеты.

— Выключите ее, — сказал Дитрих.

— Нет, — покачал головой Худ. — Нет. Я хочу узнать больше.

— Это не причина, — возразил Дитрих. — Совершенно очевидно, что она неисправна. Серьезно повреждена, плохо функционирует. Придется вам подыскать что-нибудь другое для организации всемирной пропагандистской системы. — Он бросил газету на стол.

— А до войны, — повернулся Худ к Леконту, — известно вам что-нибудь о деятельности Бенни Цемоли до войны?

Наступила напряженная тишина. Леконт молчал, молчал и его помощник, мистер Фолл. Бледные, с плотно сжатыми губами, они искоса переглядывались.

— Я не самый большой сторонник полицейских методов, — сказал Худ, обращаясь к Дитриху, — но в данном случае вам стоило бы вмешаться.

— Вполне с вами согласен, — мгновенно оценил ситуацию Дитрих. — Вы двое находитесь под арестом. Если, конечно, у вас не появилось еще желания поговорить немного откровеннее об этом агитаторе, этом фантоме в красной тоге. — Он подал знак двум полицейским, стоявшим около двери кабинета.

— Если подумать, — сказал Леконт, не ожидая, пока полицейские подойдут к нему, — такой человек существовал. Однако он был крайне непримечательной личностью.

— До войны? — спросил Худ.

— Да, — медленно кивнул Леконт. — Это был клоун, всеобщее посмешище. Насколько я помню, а вспоминается уже с трудом, толстый безграмотный шут из какого-то захолустья. Было у него что-то вроде маленькой радиостанции, откуда он вел передачи. А еще он торговал какой-то такой антирадиационной коробочкой — устанавливаешь ее у себя дома, и она якобы защищает тебя от радиоактивных осадков, — ну тех, которые появляются при ядерных испытаниях.

— Теперь и я вспомнил, — заговорил молчавший до того мистер Фолл. — Он ведь даже баллотировался в сенат ООН. Провалился, само собой.

— И это было последнее, что вы о нем слышали? — спросил Худ.

— Да, — ответил Леконт. — Вскоре он умер от азиатского гриппа. Он мертв уже пятнадцать лет.

Вертолет медленно кружил над местностью, упоминавшейся в статьях «Таймс». Худ хотел лично, собственными глазами убедиться, что здесь нет никаких признаков политической активности. Не сделав этого, он не мог до конца поверить, что газета и вправду утратила всякое представление о действительности. Реальная ситуация ровно ничем не напоминала ситуацию, описываемую в статьях «Таймс», это было очевидно, и в то же время гомеостатическая газета продолжала стоять на своем.

— У меня тут с собой третья статья, — сказала сидевшая рядом с мужем Джоан. — Почитай, если хочешь. Она держала в руках последний выпуск газеты.

— Нет, — отвернулся Худ. — Не хочу.

— Тут написано, они уже на окраинах города, — продолжала Джоан. — Они прорвали полицейские заграждения, и губернатор обратился за помощью в ООН.

— А вот у меня появилась мысль, — задумчиво сказал Флетчер. — Один из нас напишет письмо в «Таймс», лучше всего вы сами, Худ.

Худ вопросительно посмотрел на своего помощника.

— И я могу точно сказать, — объяснил Флетчер, — как оно должно выглядеть. Пусть это будет обычный запрос. Вы следили за публикациями о движении Цемоли. И вот вы пишете редактору, — он сделал паузу, — что прониклись сочувствием и хотите присоединиться к этому движению. И хотите узнать, как это сделать.

«Другими словами, — подумал Худ, — попросить газету связать меня с Цемоли. Да, в уме ему не откажешь, мысль блестящая, при всей своей дикости. В каком-то смысле Флетчер сумел ответить на сдвиг в мозгах газеты аналогичным — хотя на этот раз намеренным, хорошо продуманным — уходом от здравого смысла. Принять участие в этом бреде газеты. Если предположить, что Цемоли жив, здоров и руководит происходящим прямо сию минуту движением на Нью-Йорк, такой запрос будет вполне разумным».

— Простите мое невежество, — прервала его размышления Джоан, — но каким образом посылают письма в гомеогазету?

— Это я уже выяснил, — ответил Флетчер. — Каждый газетный киоск имеет щель для писем, она рядом с отверстием, куда кладешь монету при покупке газеты. Так было установлено законом, десятилетия назад, когда гомеогазеты только организовывались. От вашего мужа не нужно ничего, кроме подписи, письмо уже готово.

Засунув руку в карман куртки, он вытащил оттуда конверт.

Худ прочитал письмо. «Интересно, — мелькнула у него мысль, — значит, мы хотим присоединиться к восторженной толпе поклонников толстого шута».

— А не появится ли завтра заголовок «ГЛАВА МИССИИ ЦКОГ ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПОХОДУ НА СТОЛИЦУ ЗЕМЛИ?» — спросил он Флетчера. Черный юмор ситуации начинал доставлять ему какое-то странное удовольствие. — Ведь предприимчивая, знающая свое дело газета просто обязана вынести такое письмо на первую полосу.

Флетчер был озадачен. О таком повороте он, по всей видимости, не подумал.

— Пусть это письмо подпишет кто-нибудь другой, так, пожалуй, будет лучше, — неохотно признал он, немного помолчал и добавил: — Кто-нибудь из ваших сотрудников. Ну, например, я.

— Вот так и сделайте, — согласился Худ, возвращая Флетчеру письмо. — Интересно, какая будет реакция, если она вообще последует.

«Письма редактору, — думал он. — Письма огромному, неимоверно сложному электронному организму, погребенному где-то в недрах земли, не ответственному ни перед кем, руководствующемуся исключительно указаниями собственных же управляющих цепей. Как этот механизм прореагирует на такое вот внешнее подтверждение его горячечного бреда? Вернется ли газета к действительности?»

Словно все эти годы вынужденного своего молчания газета спала и видела сны, а теперь, пробудившись, материализовала часть этих снов на своих страницах рядом с точными, продуманными описаниями действительного положения вещей. Какая-то дикая смесь беспочвенных фантазий и сухого, ни на йоту не отходящего от фактов репортажа. Какая часть этой смеси одержит верх, вытеснит другую? Без всяких сомнений, в ближайшее время сага о Бенни Цемоли доставит этого облаченного в красную тогу чародея, словом своим околдовывающего тысячные толпы, в Нью-Йорк — ведь заранее ясно, что героический поход увенчается успехом. Ну и что тогда? Как согласовать это с прибытием ЦКОГа, со всей его мощью и межзвездной властью? Как ни крутись, газете придется выбираться из этих противоречий.

Одному из двух отчетов о текущих событиях суждено исчезнуть… Только у Худа было неуютное предчувствие, что гомеогазета, десять лет питавшаяся одними снами, вряд ли захочет так вот просто расстаться со своими фантазиями. «Возможно, — думал он, — информация о нас, о ЦКОГе и его проектах возрождения Земли постепенно исчезнет со страниц «Таймс». День ото дня нам будет уделяться все меньше внимания, мы будем отодвигаться на последние страницы газеты, а в конечном счете останутся одни подвиги и приключения Бенни Цемоли». По не совсем понятной причине такая перспектива очень тревожила Худа. «Словно, — думал он, — мы реальны только тогда, когда «Таймс» о нас пишет, словно от нее зависит само наше существование».

Через двадцать четыре часа регулярный выпуск «Таймс» напечатал письмо Флетчера. На газетной странице письмо это выглядело довольно странно. Худу оно показалось до крайности натянутым и искусственным, трудно было поверить, что гомеогазета попалась на такую неуклюжую подделку — однако вот оно, черным по белому, непостижимым образом умудрившееся пройти все стадии подготовки газеты:

«Уважаемый Редактор.

Ваше освещение героического похода на твердыню насквозь прогнившей плутократии Нью-Йорк зажгло в моем сердце энтузиазм. Каким образом может обычный, рядовой гражданин стать частью этой у нас на глазах вершащейся истории? Сообщите мне, пожалуйста, ибо я горю желанием присоединиться к Цемоли, чтобы делить с его сторонниками и их невзгоды, и их победы.

С наилучшими пожеланиями,

Рудольф Флетчер»

Чуть пониже письма следовал ответ гомеогазеты; Худ буквально впился в него глазами.

«Вербовочный пункт сторонников Цемоли расположен в нижнем Нью-Йорке по адресу: Нью-Йорк 32, Бликмен-стрит, 460. Обратитесь туда — если, конечно, полиция не успела еще запретить, ввиду текущего кризиса, балансирующую на самой грани закона деятельность этого пункта».

Нажав кнопку, Худ напрямую соединился со штаб-квартирой полиции.

— Дитрих, — сказал он, услышав голос следователя, — мне нужна группа ваших людей; нам предстоит небольшая поездка, в ходе которой могут возникнуть осложнения.

Последовала напряженная пауза.

— Так, значит, благородная задача восстановления цивилизации — это еще далеко не все, — сухо сказал в конце концов Дитрих. — Ну что же, мы уже послали человека присматривать за этим домом по Бликмен-стрит. Правду говоря, я восхищен вашей последней выдумкой, вполне возможно, что она достигла цели. — Полицейский коротко хохотнул.

Примерно через час вертолет с Худом и четырьмя одетыми в черную форму центаврианскими полицейскими на борту уже кружил над развалинами Нью-Йорка, пытаясь с помощью карты найти то, что было когда-то Бликмен-стрит. Еще через полчаса улицу нашли.

— Здесь, — указал вниз капитан полиции, командовавший патрулем. — Думаю, вам нужен вон тот дом, где овощная лавка.

Вертолет начал опускаться.

Это и вправду был магазин. Худ не заметил внизу никаких признаков политической активности, никаких неизвестно чем занятых личностей, никаких флагов и транспарантов. И все же — что-то зловещее было во всей этой заурядной обстановке. Ящики с овощами, сваленные на тротуаре, измученные, некрасивые женщины в длинных, потертых пальто, копающиеся в подгнившей картошке, немолодой хозяин в грязном белом переднике, шваброй подметающий тротуар. Все слишком уж просто и естественно. Слишком заурядно.

— Садиться? — спросил капитан.

— Да, — ответил Худ. — И будьте наготове. Увидев приземляющийся рядом вертолет, хозяин аккуратно прислонил швабру к стене и пошел навстречу выскакивавшим на землю полицейским. Усатый грек (так определил национальность хозяина Худ) с седыми, чуть волнистыми волосами смотрел на неожиданных гостей с какой-то врожденной опаской, словно знал заранее, что ничего хорошего ждать от них не приходится. И все же он решил встретить их со всей вежливостью, он их не боялся.

— Джентльмены, — слегка поклонился грек, — чем могу быть полезен?

Задержавшись взглядом на незнакомой черной форме центаврианских полицейских, он, однако, не выказал никакой реакции, выражение лица его осталось спокойным и доброжелательным.

— Мы пришли арестовать политического агитатора, — сказал Худ. — Вам не о чем беспокоиться.

Он направился к лавке; полицейские, с оружием на изготовку, двинулись следом.

— Политическая агитация? Здесь? — удивился грек. — Вы что-то перепутали, у нас такого не бывает.

Тяжело дыша, он забегал вперед, пытался поймать взгляд Худа.

— Что я такого сделал? — теперь в его голосе звучала тревога. — Я ни в чем не виноват, можете сами убедиться. Заходите. — Распахнув дверь, он пропустил Худа и полицейских в свою лавку. — Смотрите все сами.

— Вот это мы и намерены сделать, — сказал Худ. Двигаясь очень быстро, он не стал тратить время на торговое, доступное для всех помещение, а сразу прошел в подсобку.

Самый обычный склад, вдоль всех стен штабеля картонных коробок, скорее всего — с консервами, какой-то молодой парень пересчитывал запасы; подняв голову, он уставился на вошедших, на лице — удивление и испуг.

«И здесь ничего, — подумал Худ, — хозяйский сын занимается своей работой, а больше — ничего». Открыв одну из коробок, он заглянул в нее. Жестяные банки с персиками. Рядом — корзина салата. Худ рассеянно оторвал один листик, он остро ощущал бессмысленность происходящего — и разочарование.

— Ничего нет, сэр, — негромко, чуть не шепотом сообщил ему капитан.

— Вижу, — раздраженно откликнулся Худ.

Справа — дверь в чулан; открыв ее, он увидел швабры, метлу, оцинкованное ведро, коробки стирального порошка и…

На полу виднелись капли краски. Стенки чулана перекрашивались совсем недавно. Наклонившись, Худ поскреб ногтем одну из капель и почувствовал, что краска еще липкая.

— Поглядите сюда, — подозвал он капитана.

— В чем дело, джентльмены? — нервно заговорил грек. — Вы что, нашли какую-то грязь и хотите доложить об этом в санитарную инспекцию? Неужели покупатели нажаловались? Ну да, краска тут совсем свежая, мы стараемся держать все в полном порядке. Ведь это же в интересах общества, верно?

Протиснувшись в чулан, капитан ощупал его стенки.

— Мистер Худ, здесь была дверь. Она заделана, и совсем недавно. — Он вопросительно оглянулся на Худа, ожидая дальнейших указаний.

— Вскрывайте, — сказал Худ. — Сейчас же.

По приказу капитана полицейские притащили из вертолета инструменты, затем раздался надсадный вой — пила начала резать дерево и штукатурку.

— Это неслыханно, — сказал побледневший грек. — Я подам на вас в суд.

— Правильно, — согласился Худ. — Обязательно подайте на нас в суд.

Наконец послышался громкий треск, вырезанная часть стены обрушилась, на пол посыпались обломки и какой-то мусор, взметнулось и стало медленно оседать белое облако пыли.

Ручные фонарики полицейских осветили комнату, довольно небольшую. Ни одного окна, пыль, затхлый запах… «Ее никто не использует, — подумал Худ, осторожно проходя внутрь. — И очень давно».

Комната оказалась совершенно пустой. Стены деревянные, грязные, краска на них шелушится. Нечто вроде заброшенного склада.

Возможно, до Несчастья ассортимент в этом магазине был побогаче, ведь тогда было гораздо больше товаров, а теперь эта комната стала ненужной. Худ обошел ее, освещая фонариком то потолок, то стены, то пол. На полу — дохлые мухи… и несколько живых, неуверенно ползающих в пыли.

— Имейте в виду, — произнес капитан, — что ее замуровали совсем недавно, в течение последних трех дней. Во всяком случае, стенку красили никак не раньше.

— Мухи, — указал на пол Худ. — Они еще не успели сдохнуть.

Так что даже и не три дня. Вполне возможно, что эту перегородку сделали вчера.

«Интересно, чем они занимались в этой комнате? — Он посмотрел на грека, тоже вошедшего в комнатушку. Бледное, напряженное лицо, черные, озабоченно бегающие глаза. — А ведь это, — неожиданно для себя понял Худ, — очень умный человек. И вряд ли мы сумеем что-нибудь у него узнать». В дальнем конце комнаты полицейские фонари высветили стеллаж, пустые полки, сколоченные из грубых некрашеных досок.

Худ подошел к стеллажу.

— Хорошо, — хрипло сказал грек и судорожно сглотнул. — Я признаюсь, мы хранили здесь самогон. А потом мы испугались. Ведь вы, центаврианцы… — Во взгляде, которым он обвел их, стоял страх. — Вы совсем не такие, как наше местное начальство. Их мы знаем, и они нас понимают. Вы же — до вас разве доберешься. А на жизнь надо зарабатывать.

Грек раскинул руки в мольбе и отчаянии, но Худ смотрел не на него. Из-за стеллажа что-то торчало, высовывалось едва-едва, можно было и вообще не заметить. Какая-то бумага, завалившаяся туда, почти скрывшаяся из виду. Взяв бумагу за угол, Худ осторожно ее вытащил — и скорее почувствовал, чем увидел, что грек содрогнулся.

Это был портрет. Грузный мужчина средних лет, жирный, обвисший подбородок, покрытый черной многодневной щетиной, застывшие в наглой, вызывающей усмешке губы. Высокий, одетый в какую-то полувоенную форму. Когда-то этот портрет висел на стене, люди приходили сюда, смотрели на него, отдавали ему дань уважения. Худ знал, кто это. Бенни Цемоли в расцвете своей политической карьеры. Вождь, хмуро взиравший на своих собиравшихся здесь последователей. Вот он, значит, какой.

Неудивительно, что «Таймс» так переполошилась.

— Вы знаете, кто это такой? — спросил Худ хозяина лавки, повернув к нему портрет. — Отвечайте. — Нет, нет. — Большим красным платком грек вытер с лица неожиданно выступивший пот. — Не имею представления.

Он лгал, и довольно неумело.

— Вы последователь Цемоли, так ведь? — спросил Худ.

Грек молчал.

— Заберите его, — повернулся Худ к капитану. — И можно возвращаться.

С портретом в руке он вышел из комнаты.

«Значит, статьи «Таймс» не фантазия, — думал Худ, глядя на лежащий перед ним портрет. — Теперь мы знаем правду, Бенни Цемоли — реальная личность, а двадцать четыре часа назад вот это его изображение висело на стене, у всех на виду. И висело бы до сих пор, не появись на сцене ЦКОГ. Мы их спугнули. Людям Земли есть что от нас скрывать, и они это понимают, они принимают свои меры, быстро и эффективно, и нам очень повезет, если мы сможем…»

— Так, значит, у них и вправду был сборный пункт на Бликмен-стрит, — прервала его мысли Джоан. — Газета не ошибалась.

— Да, — кивнул Худ.

— А где теперь этот человек?

«Хотел бы я знать», — подумал Худ.

— Дитрих уже видел эту картинку?

— Пока нет, — ответил Худ.

— Начало войны лежит на его совести, — сказала Джоан, — и Дитрих обязательно это узнает.

— Эта вина, — вздохнул Худ, — не может лежать ни на каком одном человеке.

— Но его роль была существенна, — настаивала Джоан. — Именно поэтому они прикладывают столько усилий, чтобы скрыть любые следы его существования.

Худ молча кивнул.

— Если бы не «Таймс», — продолжала Джоан, — разве могли бы мы догадаться, что была когда-то такая политическая фигура — Бенни Цемоли? Мы многим обязаны этой газете. Они забыли про нее, а может — не сумели до нее добраться. Возможно, так вышло из-за спешки, они никак не могли продумать абсолютно все, даже за десять лет. Трудно, вероятно, уничтожить все, связанное с политическим движением всепланетного масштаба, особенно если вождь этого движения сумел — в самом конце — захватить абсолютную власть.

— Не трудно, а невозможно, — возразил Худ.

«Спешное заколачивание пустого склада на задах продуктового магазина, принадлежащего какому-то греку… и этого хватило, чтобы мы узнали то, что хотели узнать. Теперь люди Дитриха сделают все остальное. Если Цемоли жив, они найдут его в конце концов. А если он умер — их будет очень трудно убедить в этом, насколько я знаю Дитриха. Тогда они никогда не оставят свои розыски».

— И хорошо, — сказала Джоан, — что невинные люди смогут чувствовать себя в безопасности. Дитрих не будет их преследовать, он будет искать Цемоли.

«Верно, — подумал Худ. — И это очень важный момент. Теперь Центаврианская полиция будет занята, полностью и надолго — к вящей радости всех, в том числе и ЦКОГа с его амбициозной программой возрождения планеты.

Если бы Бенни Цемоли не было, — думал он, — его нужно было бы выдумать, даже не просто нужно, а необходимо». Странная мысль… и как это она пришла ему в голову? Он снова вгляделся в портрет, пытаясь извлечь как можно больше из этого плоского изображения. Как звучал голос Цемоли? Что помогло ему пробиться к власти? То же самое красноречие на митингах, которое верно служило стольким прошлым демагогам? И его писания… возможно, что-нибудь из них удастся найти. Или даже магнитофонные записи его речей, настоящий его звук. А то и видеозаписи. В конце концов все это выплывет на свет, вопрос только во времени. «И вот тогда, — подумал Худ, — мы сможем сами познакомиться с ощущением — каково это, жить в тени подобного человека».

Загудел аппарат, связанный с ведомством Дитриха. Худ взял трубку.

— У нас тут этот грек, — начал Дитрих. — Под наркотиком он сделал целый ряд признаний, вам, наверное, будет интересно.

— Да, — согласился Худ.

— Он признал, — продолжал Дитрих, — что участвует в Движении уже семнадцать лет, такой себе старый закаленный борец. В самом начале, когда Движение было еще маленьким и слабосильным, они устраивали собрания на задах его лавки, два раза в неделю. Этот самый портрет, что у вас, — я его, конечно, не видел, но Ставрос, наш греческий приятель, рассказал мне о нем — так вот, этот портрет в действительности сильно устарел, в том смысле, что теперь верные и преданные сторонники Цемоли отдают предпочтение другим, сделанным позднее. Ставрос придерживается этого по причинам сугубо сентиментального свойства. Портрет напоминал ему о старых добрых днях. Потом, когда Движение выросло, Цемоли перестал появляться в лавчонке, и наш грек утратил с ним всякий личный контакт. Он продолжал платить взносы, остался лояльным членом Движения, но оно стало для него чем-то несколько абстрактным.

— А что насчет войны? — спросил Худ.

— Совсем незадолго до войны Цемоли осуществил государственный переворот и захватил власть здесь, в Северной Америке, — посредством похода на Нью-Йорк в условиях жесточайшей экономической депрессии… миллионы безработных, многие из которых поддержали этого демагога. Он попытался решить экономические проблемы, ударившись в агрессивную внешнюю политику — напал на несколько латиноамериканских республик, находившихся в сфере влияния Китая. С этого, похоже, все и началось, хотя Ставрос не слишком точно представляет себе, как разворачивались события. Придется поискать других охотников поделиться своими воспоминаниями — и помоложе, ведь этому, как ни говори, уже больше семидесяти.

— Вы не намерены, надеюсь, его привлекать? — спросил Худ.

— О, ни в коем случае. Этот грек — всего лишь источник информации; выложит нам все, что может, — и пусть возвращается к своему луку и картошке. Он абсолютно безвреден.

— А Цемоли, он пережил войну?

— Да, — ответил Дитрих. — Но с того времени прошло десять лет, и Ставрос не знает, жив сейчас этот человек или нет. Я лично считаю, что жив, и мы будем исходить из такого предположения, пока не докажем обратное. Это наша обязанность.

Худ поблагодарил Дитриха и положил трубку.

Отворачиваясь от телефона, он услышал возникший в глубине земли низкий глухой рокот. Гомеогазета снова вернулась к жизни.

— Это не обычный выпуск, — взглянула на свои часы Джоан. — Значит, снова специальный. Все это просто захватывает, мне уже не терпится посмотреть, что будет на первой странице.

«Что же еще такого сделал Бенни Цемоли? — думал Худ. — Согласно «Таймс» и ее смещенной во времени эпической хронике жизни этого человека. Какой стадии достигли события, разворачивавшиеся в действительности много лет назад? Какой-то критически важной, судя по спецвыпуску, и интересной, тут уж сомневаться не приходится — «Таймс» знает, что такое настоящие новости».

Ему тоже не терпелось развернуть газету.

На окраине Оклахома-Сити Джон Леконт опустил монету в щель киоска «Таймс», стоявшего здесь с незапамятных времен. Из другой щели выскользнула газета, он взял ее и пробежал глазами по заголовку — быстро, улавливая только самую суть. Затем он пересек тротуар и снова опустился на заднее сиденье парового автомобиля.

— Сэр, — осторожно сказал мистер Фолл, — здесь первичный материал, если вы захотите провести подробное, слово за словом, сравнение.

Леконт взял у него папку.

Машина тронулась с места; не дожидаясь указаний, шофер свернул в сторону Комитета партии. Откинувшись на сиденье, Леконт закурил сигару.

Газета лежала у него на коленях, огромные буквы заголовка буквально кричали:

ЦЕМОЛИ ВОШЕЛ В КОАЛИЦИОННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ООН.

ВРЕМЕННОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ ОГНЯ

— Мой телефон, пожалуйста, — повернулся к секретарю Леконт.

— Да, сэр. — Мистер Фолл протянул ему портативный полевой телефон. — Но мы уже почти приехали. И, если вы простите мне мою смелость, всегда остается возможность, что они нас подслушивают.

— У них хватает дел в Нью-Йорке, — сказал Леконт. — Среди развалин.

«В зоне, — добавил он про себя, — которая на моей памяти никогда не имела ровно никакого значения».

Однако совет мистера Фолла не был лишен смысла, Леконт решил не звонить.

— И что вы думаете об этом последнем материале? — спросил он секретаря, демонстрируя ему газету. — Заслуживает самого высокого одобрения, — кивнул мистер Фолл.

Открыв свой портфель, Леконт извлек потрепанную, лишенную переплета и титульного листа книжечку. Ее изготовили всего час назад, и ей предстояла роль следующего артефакта, который, к радости своей, обнаружат интервенты с Проксимы Центавра. Книжечка была его собственным детищем, и он заслуженно ею гордился. Подробнейшее изложение составленной Цемоли программы социальных реформ, революция, описанная доступным и школьнику языком.

— Позвольте поинтересоваться, — сказал мистер Фолл, — входит ли в намерение партийного руководства позволить им обнаружить труп?

— Со временем, — ответил Леконт. — Но не раньше, чем через несколько месяцев.

Он вынул из кармана карандаш и написал на потрепанной книжице — коряво, почерком малограмотного человека:

ДОЛОЙ ЦЕМОЛИ!

«А не перебор ли это? Нет, — решил он. — Обязательно будет сопротивление. И конечно же — детского, спонтанного рода». Подумав, он добавил:

ГДЕ АПЕЛЬСИНЫ?

— А что значит это? — заглянул через его плечо мистер Фолл.

— Цемоли обещал детям апельсины, — пояснил Леконт. — Еще одна пустая похвальба, из тех, которые ни одна революция никогда не выполняла. Это придумал Ставрос, как-никак, а он торговец овощами. Очень изящный штрих. «Который, — подумал он, — придает этому еще одну щепотку дополнительного правдоподобия. Вот такие-то мелкие штрихи и определяют успех».

— Вчера, — сказал мистер Фолл, — я слышал в Комитете пленку, которую только что сделали. Цемоли выступает в ООН. Жутковатое впечатление, а если не знать…

— Кто ее делал? — спросил Леконт, несколько удивившись, почему к такому делу не привлекли его.

— Какой-то здешний, из Оклахома-Сити, артист, весьма малоизвестный, конечно же. Выступает, насколько я понял, по ночным клубам и специализируется в пародийном жанре. Произнес свою речь в напыщенной, угрожающей манере — немного перестарался, по моему мнению, но впечатление производит. Крики из зала, шум толпы… я получил искреннее удовольствие.

«А тем временем, — думал Леконт, — не будет никаких судов над военными преступниками. И мы, бывшие во время войны руководителями, на Земле и на Марсе, мы, занимавшие самые ответственные посты, мы окажемся в безопасности, по крайней мере — на время. А возможно — и навсегда. Если наша стратегия сработает. И если никто не обнаружит тоннель к цефалону гомеогазеты, на который ушло пять лет труда. И если этот тоннель не обвалится». Паровой автомобиль остановился перед Комитетом партии, на специальной стоянке. Шофер обогнул машину, открыл дверь, и Леконт вышел наружу, под яркое дневное небо. Он не чувствовал ни малейшей тревоги. Выбросив сигару в канаву, он легким шагом пересек тротуар, направляясь в знакомое здание.

1963

Перевод М.Пчелинцев

Такого вы еще не видели (Novelty Act)

Несмотря на поздний час, в огромном многоквартирном доме «Авраам Линкольн» горел свет. А все потому, что наступала Ночь Всех Святых, и всех обитателей здания, числом шестьсот человек, устав кондоминиума обязывал явиться в подземный зал для общих собраний. Они быстро проходили внутрь — мужчины, женщины, дети. В дверях стоял Брюс Корли — он ловко управлялся с новым и весьма недешевым сканером, проверяя удостоверения личности. Он прикладывал к прибору личную карточку каждого входящего — не дай бог в здание проникнет кто-то чужой. Например, жилец из другого многоквартирного дома. Обитатели «Линкольна» относились к процедуре проверки весьма добродушно, и все шло без заминок.

— Брюс, дружище! Ну-ка скажи, во сколько нам обошлось это чудо техники? — весело поинтересовался старый Джо Перд — старейший, кстати, из обитателей здания.

Он с женой и детьми поселился в «Линкольне» в тот самый день в мае 1980 года, когда здание сдали в эксплуатацию. Жена уж много лет как умерла, дети выросли, женились и разъехались, а Джо остался здесь.

— В кругленькую сумму, — согласно покивал Брюс Корли. — Зато он не сбоит — стопроцентная гарантия производителя.

До сего дня, будучи официальным ответственным за поддержание порядка во время собраний, он, пуская людей в зал, руководствовался лишь указаниями собственной памяти. И в результате на собрание однажды проникла пара болванов из «Усадьбы Ред Робин»: эти бесцеременные молодчики нарушили протокол, засыпая ораторов вопросами и подавая реплики с места. Нет уж, такое не должно повториться.

Мистер Веллз раздавал бумаги с отпечатанной повесткой заседания, профессионально улыбался и нараспев повторял:

— Пункт 3А, «О необходимости починки крыши», перенесен в пункт 4А! Пожалуйста, помните и не перепутайте!

Жильцы разбирали бумаги, а потом двумя организованными потоками — один по правую сторону, другой по левую — вливались в зал. Либералы традиционно сидели справа, консерваторы — слева. Члены партий, как всегда, делали вид, что не замечают присутствия оппозиционного крыла. Несколько воздержавшихся — чудики или недавно переехавшие — сели на задние ряды, сохраняя застенчивое молчание, в то время как зал гудел от множества оживленных разговоров. В целом обстановку следовало бы охарактеризовать как толерантную и благожелательную, однако жильцы знали, что сегодня вечером им предстоит нешуточная схватка. Скорее всего обе стороны хорошо подготовились заранее. Люди активно шушукались, зачитывали и передавали из рук в руки петиции, документы и вырезки из газет.

На сцене стоял стол президиума — за ним сидели четыре выборных представителя. Председатель Дональд Клюгман чувствовал, что его внутренности завязываются в тугой комок. Он был человеком миролюбивым и не выносил шумных споров. Ему и в зале-то становилось не по себе во время особо жарких дискуссий, а сегодня ему и вовсе придется принимать в них активное участие. Кресло председателя традиционно передавалось каждому жильцу по очереди, и надо же было такому случиться, что именно ему придется вести собрание, на котором вопрос со школой встанет во всей остроте.

Практически все сиденья в зале уже заняли, и Патрик Дойл, исполняющий в данный момент обязанности священника, с несчастным видом вышел вперед — а кто чувствовал бы себя счастливым в таком длинном белом одеянии — и поднял руки, призывая к тишине.

— Начнем заседание с молитвой на всякое доброе дело! — хрипловатым голосом провозгласил он, прочистил горло и вытащил маленькую карточку. — Пожалуйста, закройте глаза и склоните головы.

Он обернулся к Клюгману и президиуму, Клюгман кивнул — продолжайте, мол.

— Отец небесный, — проговорил Дойл. — Мы, жильцы многоквартирного дома «Авраам Линкольн», просим Тебя благословить это собрание. Эээ… Соблаговоли в милости Своей помочь нам собрать нужную сумму на починку крыши, ибо сие есть дело совершенно безотлагательное. Также молимся о здравии болящих, о том, чтобы безработные нашли работу, также молимся о ниспослании мудрости в деле различения анкет, дабы смогли мы отделить достойных кандидатов на звание жильца нашего здания от недостойных. Мы также молим Тебя о том, чтоб чужаки не проникли сюда и