КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 421151 томов
Объем библиотеки - 570 Гб.
Всего авторов - 200911
Пользователей - 95634

Впечатления

кирилл789 про Лёвина: Силмирал. Измерение (Фэнтези)

"стрелы психотического лука опасны", ну понятно. школота подалась во львы толстые.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
стикс про Нестеров: Весь мир на дембель (Альтернативная история)

прекрасная серия--читал с удовольствием

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Грошев: Эволюция Хакайна (Боевая фантастика)

Грошев-07-Эволюция Хакайна-часть 2/ 03-06-2020

И хотя конкретно здесь эта часть представлена единым произведением, комментирую (здесь только) вторую часть данного тома, который я ранее читал (месяца 3 назад) и забыл откомментировать... Ввиду этого обстоятельства (как я наверняка уже писал) я сперва хотел «пробежаться» по тексту (что бы вспомнить о чем именно тут шла ресь) и написать комментарий... но внезапно стал вычитывать все заново))

На самом деле — это странно... По сути происходящего «здесь» (все что делает ГГ) можно назвать «ненужной и глупой беготней». ГГ сперва идет куда-то с какой-то миссией, но вдруг решает «свернуть», далее «поток сознания» выногсит его «совсем не туда», чередом случаются всякие неприятности, конфликты или диалоги... В ходе этого ГГ переодически сражается, кого-то убивает или просто «поражается низкому уровню грамотности и невоспитанности». Далее — очередная локация, очередной (с трудом) приобретенный (или найденный) хабар, который уже через 5 минут или сгорает «в жарке», либо просто «выбрасывается за ненадобность» (в тот момент когда ГГ в очередном припадке забытия «решает избавиться от всех этих ненужных вещей»).

В общем — события чередуются попеременно с «тем или иным органическим расстройством психики героя», и в зависимости от оных, получается тот или иной результат... Никакой логики или плана... Все завязано на эмоции присущие скорее ребенку, чем взрослому человеку («ой а эта мертвая собачка оказывается кусается!?», «...и для чего сталкерам столько ненужных вещей? Датчик аномалий, аптечки опять же?!»).

Между тем — если «выключить логику» и читать эту СИ просто... для того что бы читать (не заморачиваясь хроникой событий или логикой происходящего), то... и получится что эта часть (да и вся СИ в целом) может перечитываться практически до бесконечности.

Но все же. что же касается непосредственных отличий (конкретно этой части), то в ней говорится о том как Велес «задолжал куеву тучу бабок» Организации, ушел (в себя)) в очередной «беспямятный поход» (забыв про все и про всех) и понял что «в Зоне скоро настанут совсем нелегкие деньки»)) Далее (мы) наконец-то познакомимся со «Свободой» и с «культурными особенностями данной группировки)). Затем оценим «весь масштаб кипеша» и страха перед «очередным супервыбросом», и предшествующими ему «признаками», и «на закуску» обзаведемся «кучей приятных друзей», которые переедут «к Вам домой» на ПМЖ)) В общем «движухи» будет как всегда много, хоть и не по смыслу... И самое последнее — в этой части ГГ так «ничего и не вспомнил»))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Рей: Невеста безликого Аспида (Фэнтези)

заблокировано и слава богу.
"веди себя аккуратнее с женихом. он как с цепи сорвался", говорят ггне-попаданке. откуда это взято? нет в тексте ничего, чтобы продемонстрировало мне, читателю, что жених "сорвался с цепи". он не перебил посуду, не выломал двери, не повышибал стены, не убил-закопал-сжёг живьём пару деревень или полностью свой штат слуг замка. откуда это: "сорвался с цепи"?
словесная пикировка кусками? даже без мордобития ненавистной невесты-ггни?
я бросил читать. изучать тупые представления тупой кошёлки об аристократии или - людских склоках дворянства? вот так тупо испражнённых?
не имеешь никакого отношения не то что к аристократам, но и просто воспитанным людям? ЧИТАЙ, блин! "Трёх мушкетёров" прочти на старости лет, наконец! нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Косухина: Звездный отбор. Как украсть любовь (Любовная фантастика)

Нудно и тягомотно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Линдгрен: Три повести о Малыше и Карлсоне (Сказка)

эм, простите. вы хотите сказать, что умершая в 2002-м году астрид линдгрен потребовала заблокировать в 2020-м году "карлсона" как правообладатель? можете объясните этот феномен?

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Михаил Самороков про серию Проснувшийся демон

Прочитал. Понравилось. Сертаков пишет отлично. Рекомендую к прочтению любителям постапа.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Визитка (fb2)

- Визитка 45 Кб (скачать fb2) - Оксана Валентиновна Аболина

Настройки текста:



Оксана Аболина ВИЗИТКА

Чудной сон мне приснился. Настя и Марина находятся в огромном, выложенном каменными плитами, помещении без окон и дверей. Точнее, одно окно есть — очень большое, в ширину и высоту всей стены. Оно совершенно необыкновенное, это витраж, составленный из гигантских фрагментов разноцветных стёкол, разделённых чёрными линиями. На витраже изображена печальная и прекрасная женщина в тёмнокрасном, почти бордовом, одеянии, она слегка сутулится и смотрит вперёд, но не на тебя, а поверху, словно не видит никого перед собой, словно ты отсутствуешь; откуда ни посмотри на витраж, её взгляд с твоим не пересечётся. Неяркий свет проникает через окно, но ведёт оно не на улицу, а в другое помещение, более светлое и просторное. Что находится там — меня не интересует. Самое главное происходит здесь, где две моих любимых женщины о чём-то озабоченно переговариваются.

Я всегда был уверен, что Настя и Марина не знакомы между собой — я тщательно позаботился о том, чтобы они не только никогда не пересекались, но даже не догадывались о существовании друг друга. А тут они о чём-то негромко говорят, склонившись головами, и кажется, вполне дружелюбно, во всяком случае, никаких бабьих ревнивых страстей с выдиранием волос и сварливой руганью явно не предвидится. Настя-то при любом раскладе будет вести себя интеллигентно, таков её жизненный стиль, но Марина чувств скрывать не станет. Особенно таких сильных, как ревность. Я пытаюсь прислушаться, о чём они говорят, но слышу только тихое «бу-бу-бу». Что самое приятное в таких снах, я в них совершенно здоров, словно никогда и не болел. Пользуясь царящим вокруг полумраком, подкрадываюсь поближе. Женщины меня по-прежнему не замечают. А я, как и прежде, не слышу, о чём их беседа, но догадываюсь, что говорят обо мне. В руках у моих подруг две тонкие, как соломинки, свечки, а при моем приближении из темноты прямо на них выплывает большой деревянный крест с распятым Христом.

Я никогда не был в церкви, но понимаю, что попал в храм. Наверное, Марина и Настя молятся Богу. Вокруг пусто и темно, но всё равно торжественно. Кроме неясного бормотания женщин ничто не нарушает повисшую в воздухе тишину. И вдруг визгливо прорывается чужеродный и тонкий звон. Марина и Настя оглядываются и видят перед собой меня. Они тянутся ко мне, и я хочу подбежать к ним, но не могу. Ноги перестают слушаться, подгибаются, я падаю плашмя на каменные плиты. Но звон вытягивает меня наружу, из сна.

Я просыпаюсь. На кухне без умолку долдонит телефон. Нужно побыстрее до него добраться. А это непросто. Сначала нужно взгромоздиться в кресло-каталку. У него есть тормоз, но проку от любых приспособлений мало — когда переваливаешься с постели в кресло, всегда есть риск, что оно может опрокинуться, поэтому на ночь я зажимаю эту старую колымагу в «тормозной закуток» между шкафом и кроватью. Для упора. Так безопаснее и проще взобраться на неё. Но зато, когда окажешься наконец в кресле, чтобы выехать из закутка в комнату, нужно резко развернуть каталку под прямым углом сильным рывком. Это дело сноровки, и когда время есть, я делаю это быстро, почти на автомате. Однако телефон выдернул меня из привычного графика, заставил подсуетиться, я слишком резко потянулся и чуть не рухнул вместе с креслом на пол. Тем не менее, к счастью, всё обошлось благополучно, я развернулся и покатил на кухню.

Вас, наверное, удивляет, почему я не помещу телефон рядом с кроватью, раз у меня проблемы с передвижением. Но во-первых, комната моя не такая большая, и всё в ней расставлено предельно рационально — так, чтобы можно было свободно прокатиться. Помимо кровати и шкафа, которые я называю спальней, есть мастерская: два стола и тумба от телевизора — у дальней от двери стены, но они до упора заставлены техникой, на которой я работаю. Самого телевизора нет, сломался как-то раз об мой кулак — на его месте гильотина. Без ящика я не страдаю, там показывают чуть не каждый день футбол, а я ненавижу его. И получается, что для телефона в комнате нет места. А во-вторых, мне никто никогда не звонит, только шеф по пятницам вечером, как раз когда я готовлю ужин. Сегодня же была среда, день неурочный, причём утро и довольно раннее.

Я не люблю неожиданностей. Неожиданности — это стресс. А стресс — это удел молодых и здоровых. Стресс разрушает порядок. А без порядка моя жизнь разлаживается и очень трудно её вновь привести в норму. Жизнь моя упорядочена и соразмерена по часам. Это помогает мне выжить. Когда несколько лет назад сломался лифт и я оказался заперт в квартире, как в тюремной камере, то почувствовал облегчение — мне больше не нужно было преодолевать узкую и неудобную прихожую, спускаться вниз, на улицу, вливаться в огромный чужой и шумный мир, иметь дело с людьми — теперь у меня была собственная изолированная вселенная, весьма ограниченная, но так ли много человеку надо, чтобы почувствовать себя самодостаточным?

Два раза в неделю в моей квартире появляются люди, но для меня они словно и не существуют, я их не вижу, они приходят рано, когда я ещё сплю. Во вторник соцработник приносит продукты и оставляет в прихожей, даже о деньгах не нужно беспокоиться — он получает мою пенсию и производит все расчёты сам. Кроме того, раз в месяц я кладу на столик в прихожей всю свою зарплату (обычно это рублей восемьсот-девятьсот) и список того, что я хотел бы купить помимо повседневной овсянки и макарон впридачу с бульонными кубиками Галина Бланка. Я люблю сладкое и раз в месяц прошу принести мне кос-халвы или конфет, несколько банок пива, бутылку водки, огурчиков или шпротов для закуси и, конечно, запас махорки для трубки. Хотелось бы, конечно, и мяса, и колбасы, и сыра, и яиц, раньше всего этого перепадало немного каждую неделю, но постепенно становилось всё меньше — то ли в том, большом мире всё продолжает до сих пор дорожать, то ли соцработник подтаскивает мою пенсию — я не узнавал. Встать пораньше, поговорить с ним, конечно, нетрудно. Если он соврёт, и проверить можно. Но не хочется. Усложнишь отношения и рискуешь оказаться и без того немногого, что есть. А этого мне и даром не надо. Я непривередливый. Нынешнее положение вещей устраивает и меня, и соцработника.

Второй человек — это посыльный шефа, курьер. Привозит бумагу, оставляет новые заказы, забирает выполненные. Он появляется утром в понедельник. Как и соцработник, он имеет ключ от квартиры. Впрочем, возможно, ни тот, ни другой им не пользуются и оставляют дверь незапертой. Гардероб мешает мне протиснуться и узнать это. Мне он давно не нужен, как и никому другому, но выбрасывать жалко. Много лет на нём висят, пылятся пальто и кожаная куртка, в которых я прежде выходил на улицу. Ещё более ненужные вещи, чем я сам. Странное чувство они вызывают во мне, когда я выезжаю в прихожую и случайно задеваю их — наверное, правильнее было бы назвать это чувство отчуждением. Так относишься к старым друзьям, с которыми сто лет не виделся, а потом вдруг случайно встретился. Вроде, и друг не изменился, и ты такой же, как был прежде, а что-то главное между вами исчезло, словно и не было никогда. И остаётся одно лишь чувство сожаления о чём-то светлом и утраченном навеки.

Пока катил на кухню, я лихорадочно соображал, кто мне может трезвонить. Первое чувство — всегда опасение: вдруг что-то случилось с самыми дорогими людьми. Но я погасил тревогу. Настя давно замужем, а Марина едва ли кому обмолвилась о нашем романе. Если с ними что-то и произошло, об этом не узнаю. Сам я им не звоню никогда, так как не хочу напоминать о себе и обременять ответственностью, которую они вовсе не должны на себя взваливать. В первые годы болезни, когда тоска подступала к горлу, случалось, набирал их номера, слушал нервное «Аллё!», но клал без ответа трубку. Теперь я в этом не нуждаюсь. Забыли меня, и славно. Того и добивался, так что нечего себя с утра пораньше жалеть.

Могут звонить из домоуправления, если денег, начисляемых с пенсии, перестало хватать на оплату жилья. Но за этим должен следить соцработник. Быть может, я слишком легкомысленно решил, что в его романе с моей пенсией мне не стоит быть третьим лишним? Едва ли, но если и так, сейчас мы это узнаем…

Ещё могли ошибиться номером, но я нутром чувствовал, что это не так. Скорее всего, звонит шеф. И я оказался прав. Это был Михалыч.

С Михалычем я познакомился лет пятнадцать назад, как только в моей жизни наступила долгожданная белая полоса. И Михалыч сделал эту полосу ещё светлее. За что мы ему премного и благодарны.

Перед знакомством с шефом я несколько лет мыкался по больницам, поликлиникам, комиссиям, пытаясь оформить себе инвалидность. Собственно, в советское время мне бы дали её безо всяких проблем, но в те годы я бы от неё, не раздумывая, отказался. Что с того, что я был тренером по футболу? Мужчина может прокормить себя не только ногами. Да и не сразу они отказали, слабели год от года, пока попросту не отказались ходить. Сначала я передвигался, опираясь на две трости, затем ковылял на костылях и только в конце, когда ноги пришли в полную негодность, приобрёл у знакомого, у которого умер отец-инвалид, кресло-каталку. В прежнее время я по-любому нашёл бы себе работу, но наступила перестройка, весёлое времечко. А в весёлые времена лучше не жить и не родиться — это период естественного отбора, когда слабые не выживают, уступают своё место сильным, удачливым, здоровым и умеющим приспособиться к любой среде обитания. Увы, в перестройку я перестроиться не сумел. Ниши, где пережить передряги, не нашёл. Работу потерял. И подумал, что всё-таки надо оформить инвалидность. Жить ведь на что-то надо. Подумать-то подумал, но тут была своя проблема.

Проблема моя заключалась в том, что врачи у меня не находили никаких болезней и футболили один к другому: хирург к неврологу, тот к кардиологу, кардиолог к остеопату, остеопат к терапевту, а тот — вновь к хирургу. Они сочувственно кивали учёными головами, видя, как подламываются мои ноги, стоило только отложить костыли, однажды даже отправили в больницу, но так и не найдя ничего, писали расхожий на все случаи жизни диагноз — ВСД. А перестройка, как известно, отняла у тех, кто слабее, не только работу. Она отняла у них и право болеть. Если в прежние годы можно было получить инвалидность «по общему состоянию», то теперь появился перечень заболеваний, к одному из которых нужно было быть причисленным, чтобы получить пенсию. Об этом мне сообщила после полугодовой очереди председатель ВТЭКа Этери Григорьевна Голицына, и отправила на дообследование. Я сменил три больницы для того, чтобы удостовериться, что мой организм непостижимо здоров. В сорок лет такого не бывает, чтобы никаких проблем: сердце, позвоночник, сосуды, нервы, мозг — всё работало, как часы. Только ноги отказывались ходить.

В последней клинике меня утешили, что поставят труднопроверяемый диагноз, который решит все мои проблемы — васкулит. И не обманули, поставили. Не знаю, что это за зверь такой, васкулит, но я честно отстоял ещё раз полугодовую очередь на ВТЭК, где мадам Этери Григорьевна выхватила у меня из-под мышек костыли, и после того, как я, не удержавшись на ногах, рухнул на пол, объявила, что моё состояние не соответствует поставленному диагнозу и, чтобы получить инвалидность, я должен дообследоваться. Я человек без особых комплексов, я бы Голицыной и взятку дал, но за время болезни финансы мои пообтрепались, а в перестройку сами знаете, что со сбережениями у людей случалось. Короче, я был почти на нуле.

И меня опять отправили в больницу, и, наверное, так продолжалось бы бесконечно, но вдруг однажды утром в мою палату вошёл врач, который мне показался смутно знакомым. Пока я пытался вспомнить, где он мог прежде мне встретиться, он листал моё дело, а затем поднял удивлённый взор и воскликнул:

— Астапов! Неужто и впрямь ты? Не узнаёшь?! Ну прямо тебе, я же Дёмыч! Изменился сильно, да?

И тогда я вспомнил. Узнать Дёмыча было и впрямь трудно. Он раздобрел, отрастил бороду — стал совершенно неузнаваемым. Только глаза остались прежними. Андрей Дементьев был моим одноклассником. Мы с ним учились все десять школьных лет, однако, никогда не дружили. Мы были в разных весовых категориях: он учился на отлично, считался гордостью школы, а я еле-еле тянул на тройки, только из-за моих спортивных успехов меня и терпели. Он после школы, как послушный мальчик, отправлялся домой, а я гонял с пацанами из секции в футбол на заднем дворе дома пионеров. Мы были слишком разные. И я его слегка недолюбливал. Ещё в первом классе он подошёл ко мне однажды и плюнул прямо в глаз. До сих пор не знаю, почему он это сделал. Я растерялся от неожиданности и не двинул ему в ответ. А когда сообразил, что надо дать сдачи, прозвенел звонок на урок. А после урока было уже как-то глупо затевать драку. Я и не стал драться. Обидно мне не было, только досадно, потому что я так и не понял, отчего этот интеллигентный паренёк расплевался, как верблюд. Странно, что только этот эпизод запал в мою память. За все десять школьных лет я больше не сумел вспомнить ни одной истории, которая бы нас с Дёмычем объединяла.

Тем не менее, школьное братство что-то для него значило и, похоже, играло в его жизни не последнюю роль. Дёмыч активно взялся мне помогать. Он, правда, так ничего и не нашёл в моём организме, утешив, что я доживу до ста лет, но зато договорился о том, что меня пропустят на ВТЭК без очереди, даже отпросился с работы, чтобы сопровождать меня туда, и быстро, без лишних слов, убедил мадам Этери Григорьевну дать мне вторую бессрочную группу. Как ему это удалось, я не знаю. На момент переговоров меня выставили из кабинета.

Появление в моей жизни Дёмыча и стало началом той светлой полосы, о которой я упоминал. После того, как медицинские заботы остались позади, у меня образовалась целая пропасть времени, которую я не знал, чем заполнить. Мне не терпелось придумать чем себя занять. Каждый день я играл в шахматы в парке со случайными знакомыми, читал оставленные на скамейках газеты, пытался написать мемуары, даже перепел все знакомые с детства песни, только телевизор не смотрел — разбил его в сердцах, когда переключая как-то раз каналы, попал на футбольный матч родного города с казанским «Рубином». В сборную города вошли трое моих ребят, но за всё это время они ни разу обо мне не вспомнили. Но дело не в этом, не в обиде. Просто я приспособился к своей ущербности, перестал её замечать, а во время футбольных передач, меня словно разрывало надвое — память моя просыпалась и я осознавал, чего лишился.

Однажды я приехал на своей каталке в один из расплодившихся, как грибы, салон полиграфических услуг и заказал пару сотен листовок. Я намеревался расклеить объявления о работе по парадным и на ближайших от дома остановках. Но не успел этого сделать, как тут мне вновь улыбнулась удача.

Михалыч, хозяин салона, ни с того, ни с сего предложил мне работать на него. Это я так в тот момент подумал, что ни с того, ни с сего. В самом деле, он был заинтересован во мне не меньше, чем я в нём. Принимая на работу инвалида, хозяин салона получал значительные налоговые льготы. Кроме того, он экономил на рабочей площади — ведь предполагалось, что я буду трудиться дома, в собственной мастерской. В общем, уже через пару дней, ко мне на квартиру привезли компьютер, принтер, ламинатор, пресс и резак, называемый гильотиной. Михалыч, ставший моим шефом, обучил меня полиграфическим премудростям и с той поры так и повелось, что в пятницу он звонит, чтобы уточнить детали работы, а в понедельник появляется курьер, привозящий заказы и забирающий готовую продукцию.

Со временем салон Михалыча перерос в маленькую типографию, а я по-прежнему числился в ней. Правда, в последнее время дела у шефа, вероятно, шли под гору, так как работы становилось всё меньше. Я печатал листовки, изготавливал визитки, календари, конверты и всякую разную мелочь, которую заказывали в салоне, но если прежде я был занят все рабочие дни под завязку, то теперь управлялся с заказами за понедельник-вторник, а потом мыкался без дела, стараясь как-то себя развлечь. Соцработник мне однажды принёс компьютерный диск, на который уместилась целая библиотека книг, и я их поглощал одну за другой, без особого разбора, читать я никогда не любил, да только делать мне больше было нечего. Правда, я придумал себе ещё одно развлечение: стал клеить из спичек замысловатые сельские домики. Но это пустое занятие — лишь бы время занять. Так и проходили мои дни, год за годом. И в их порядке никогда ничего не нарушалось.

— Приветствую, Астапов! — пророкотал в трубке голос шефа. — Как жизнь, как здоровье? С работой не тяжело справляться?

— Привет, Михалыч! Не тяжело. Уже закончил недельную выработку. Готов хоть сейчас сдать. А чего ты звонишь? Дополнительный заказ?

— Нет, Астапов, не дополнительный. Напортачил ты там в визитках на прошлой неделе. Имя клиентки перепутал. Глянь внимательнее: заказ № 15623ТГ21. Надо переделать, и срочно. Тётка истеричная, целый час меня гнобила. Будь человеком, исправь поскорей.

— Сделаю, без проблем.

— Уж будь человеком. И оттисни ей золотую виньеточку, что ли, чтобы успокоилась. Когда к тебе курьера посылать? К пяти управишься?

— Через два часа будет готово.

— Знаешь что? Сделай ей полсотни дополнительных визиток. В компенсацию морального ущерба. И смотри там давай, чтоб больше без нареканий. Ты молоток, Астапов, столько лет ни одного замечания. Постарайся и дальше работать чётко. Я бы не хотел лишиться такого ответственного работника.

Шеф бросил трубку, оставив во мне смутное чувство тревоги. Работу я потерять не хотел. Надо было исправить ошибку и впредь быть аккуратнее.

Я вытащил из папки с законченными заказами испорченный. Предстояло переделать две сотни визиток и добавить ещё пятьдесят, как велел шеф. Если вставить виньеточку, придётся чуток и с макетом повозиться, и с прессом. Я включил компьютер и открыл файл с виньетками. Перебрал их одну за другой, прикидывая, какую выбрать. Обычно клиенты заказывали самые простые визитки, иногда просили покрыть их для сохранности плёнкой, а со всевозможными финтифлюшками мало кто желает — это получается намного дороже. Но я на всякий случай заранее вырезал латунные шаблоны для каждой виньетки. Они у меня лежали в ящике стола в спичечных коробках. Один шаблон хранился отдельно — самый редкий, красивый и сложный, я его никогда не использовал и берёг для особого случая: вдруг мне попадётся заказ на визитку для Насти Сорочинской. Всё-таки, она известный человек и наверняка пользуется визитками и, кто знает, может, однажды она закажет их не кому-нибудь, а именно Михалычу, и тогда они попадут ко мне…

Вас, наверное, удивляет, почему за столько лет Настя и Марина ни разу не вспомнили обо мне. Возможно, у вас даже мелькнула о них дурная мысль. Это зря. Никто ни в чём не виноват. Я сам оборвал все концы и не позволил им оставаться в моей жизни, когда понял, что вот-вот стану для близких обузой.

Настя, любимая… в самом деле, её зовут иначе, настоящее имя, по паспорту, у неё другое — Стелла, но она его ненавидит, это имя кажется ей холодным, напоминает кладбище, и сначала она требовала от друзей, чтобы никто никогда не называл её Стеллой. И на театральных афишах, и в программках — везде она выступала под псевдонимом — Настасья Сорочинская. А потом это вошло в привычку, новые знакомые даже и не догадывались, что Настю когда-то могли звать как-то иначе. Впрочем, это неважно.

Мы много лет любили друг друга. Вам, должно быть, странным кажется такое сочетание: футболист и актриса. Да, мы жили в разных мирах, нас окружали разные люди, у нас были разные интересы, но когда мы были вместе, мы не чувствовали того, что нас разделяет. Хотя её богемное окружение постоянно мне старалось об этом напомнить. Я до сих пор чувствую аромат Настиной персиковой кожи, вижу её прекрасные, чуть с косинкой, глаза, слышу её голос. Мы даже читали мысли друг друга. Нет, правда! Мы специально экспериментировали. Я задумывал число, а Настя почти всегда его правильно отгадывала. А я всегда угадывал, что она в данный момент хочет. Для отношений между мужчиной и женщиной это редкость. Почему я не сделал ей предложение? В конце концов, мы так любили друг друга, что несмотря ни на что, можно было утверждать: мы созданы друг для друга… Всё очень просто. В моей жизни, одновременно с Настей была ещё одна женщина — Марина Бенедиктова.

С Мариной меня тоже мало что связывало. Вы помните, я учился в школе на тройки, а она преподавала в институте высшую математику. Общалась она только с коллегами-преподавателями и лоботрясами-студентами. Вряд ли бы мы когда познакомились, но однажды я увидел на улице женщину с изнурённым лицом, которая тащит два тяжёлых продуктовых мешка. Эка невидаль! — скажете вы. И правда, такое увидишь на каждом шагу. Но один из мешков вдруг порвался и из него посыпались пакеты с мукой и крупами, а затем, обрадовавшись свободе, выпали и покатились по асфальту, с тротуара на мостовую, апельсины. Женщина, не раздумывая, рванулась за ними и чуть не попала под колёса проезжавшей мимо Лады. Я успел схватить её за пояс и оттащить назад. Так мы познакомились.

Марина была некрасива и при этом близорука, носила уродливые очки в роговой оправе с толстыми стёклами. Типичная строгая старая дева-училка. Я побаивался её. Побаивался и любил. Марина была совсем не похожа на Настю. Даже в постели они вели себя совершенно по-разному. Нежная умиротворённая и прекрасная Настя была пассивна и почти равнодушна к плотским утехам. А жёсткая Марина, тощая, плоская, как доска, некрасивая, не позволяла мне расслабиться ни на минуту, верховодила, и всю житейскую усталость в кровати с неё как рукой снимало. Скучать мне с ней не приходилось. Но при этом она не спешила высказывать по отношению ко мне чувства, держалась настороженно, то и дело ощетинивалась, словно ожидая подвоха или удара со спины. Думаю, у неё был печальный любовный опыт, и она не хотела, чтобы он повторился.

Другой человек совершил бы выбор. А я не мог. Сделай я предложение Марине, Настя испытывала бы жгучую боль и разочарование в жизни. Свяжи я свою судьбу с Настей — и без того холодная Марина совсем отделилась бы от людей. И обе считали бы меня совершенно справедливо предателем. А что я мог сделать? Я любил их обеих. Это только в книгах и в кино настоящая любовь может быть по отношению лишь к одному человеку. А в жизни можно любить одновременно и двоих, и троих… И хочешь всем лучшего, а приносишь страдание.

Я надеялся, что время всё расставит по своим местам. И впрямь, так и случилось. Однажды Настя, словно извиняясь, сказала мне, что выходит замуж. Не за кого-нибудь — за артиста родного театра Павла Широких. Они играли на сцене двух влюблённых, и так получилось, что сценические отношения перекинулись на жизнь. Я не очень тогда удивился. Может быть, даже ждал этого. Павел Широких — представительный и красивый мужчина, он умеет себя подать. Прежде я видел его несколько раз на Настиных семейных праздниках — он исполнял песни Галича и Окуджавы, аккомпанируя себе на гитаре. Иногда они пели дуэтом.

Через год после этого я сделал предложение Марине, но она лишь тяжело вздохнула и сказала, что привыкла к своей одинокой жизни, она её вполне устраивает. Желание завести семью у неё — да, было, но я слишком долго ждал, и теперь ей ничего не хочется, перегорело. Пусть всё останется, как было…

Пока всё это вспоминал, я много чего успел: построил новый макет, распечатал двести пятьдесят визиток на принтере, порезал листы на гильотине на маленькие прямоугольнички, украсил каждый из них редкой золотой виньеткой. Я положил исправленный заказ к остальным и отвёз в прихожую. Ожидая курьера от шефа, я задремал в своём кресле.

И странно: мне вновь приснился давешний сон. Огромное помещение с окном-витражом. Распятие. Около него Марина и Настя со свечками в руках. Я хочу подойти к ним, а потом с ужасом понимаю, что не могу этого сделать, потому что я умер. И они собрались вместе потому, что молятся обо мне.

х х х

— Михалыч, это Санёк. Я звоню из квартиры Астапова. Кажется, старикан того… помер… Что мне делать?

— Что значит «помер»? Где он? Что с ним? Расскажи подробней.

— Ну он сидит в своём кресле, глаза открыты и не шевелятся.

— Холодный?

— Да я боюсь трогать, ты чего, Михалыч? Я покойника только раз в жизни видел.

— Зеркальце к губам приложи.

— Сейчас… не, не дышит. Что делать, Михалыч?

— Погодь. А работу он сделал?

— Да, лежит тут пакет, как всегда…

— Проверь, есть среди визиток заказ на имя Стеллы Сорочинской?

— Сей момент, гляну… Андрей Владимирович Дементьев, Этери Григорьевна Голицына, Павел Степанович Широких, Марина Аркадьевна Бенедиктова, Настасья Александровна Сорочинская…

— Настасья? Блин, он опять напечатал «Настасья» вместо «Стелла»?! Что такое на старика нашло? Ладно, тащи скорей что есть в контору, надо будет переделать. Блин-блин-блин, рабочий день кончился, придётся мне самому пахать. А я уж забыл, как на этих станках работать. Да, ты там это… скорую вызови Астапову. Оставь открытую дверь и бегом сюда. Эх, если помер, надо будет вечером из его квартиры технику забрать, куда бы её только поставить?! Места совсем нет! Вечно проблемы из-за этих инвалидов, чёрт их побери…

19.04.2011