КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404998 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 172266
Пользователей - 92023
Загрузка...

Впечатления

Архимед про Findroid: Неудачник в школе магии или Академия тысячи наслаждений (Фэнтези)

Спасибо за произведение. Давно не встречал подобное. Читается на одном дыхании. Отличный сюжет и постельные сцены.
Лёхкого пера и вдохновения.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Зуев-Ордынец: Злая земля (Исторические приключения)

Небольшие исправления и доработанная обложка. Огромное спасибо моему украинскому другу Аркадию!

А книжка очень хорошая. Мне понравилась.
Рекомендую всем кто любит жанры Историческая проза и Исторические приключения.
И вообще Зуев-Ордынцев очень здорово писал. Жаль, что прожил не долго.

P.S. Возможно, уже в конце этого месяца я вас еще порадую - сделаю фб2 очень хорошей и раритетной книжки Строковского - в жанре исторической прозы. Сам еще не читал, но мой друг Миша из Днепропетровска, который мне прислал скан, говорит, что просто замечательная вещь!

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
Stribog73 про Лем: Лунариум (Космическая фантастика)

Читал еще в далеком 1983 году, в бумаге. Отличнейшая книга! Просто превосходнейшая!
Рекомендую всем!

P.S. Посмотрел данный фб2 - немножко отформатировано кривовато, но я могу поправить, если хотите, и перезалить.
Не очень люблю (вернее даже - очень не люблю) править чужие файлы, но ради очень хорошей книжки - можно.

Рейтинг: +6 ( 7 за, 1 против).
Serg55 про Ганин: Королевские клетки (Фанфик)

в общем-то неплохо. хотя вариант Гончаровой мне больше понравился, как-то он логичнее. Ощущение, что автор меняет ГГ на принца и графа. с принцем понятно и внятно. а граф? слуга царю отец солдатам... абсолютно не интересуется где его дочь и что с ней. ладно, жену не узнал. но ведь две принцессы и мамаша давно живут у нового короля и без проблем узнают Лилиану

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Читал давно, в электронке, когда в бумаге еще не было. На тот момент эта серия была, кажется, трилогией. АИ не относится к моим любимым жанрам в фантастике - люблю твердую НФ, КФ и палеонтологическую фантастику (которую в связи с отсутствием такого жанра в стандарте запихивают в исторические приключения), но то как и что писал Конторович лично мне понравилось.
А насчет Звягинцева, то дальше первой книги Одиссея читать все менее и менее интересно. Хотя Звягинцев и родоначальник российской АИ.

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
DXBCKT про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Давным давно хотел прочесть данную СИ «от корки до корки» в ее «бумажном варианте... Долго собирал «всю линейку», и собрав «ее большую часть» (за неимением одной) «плюнул» (на ее отсутсвие) и стал вычитывать «шо есть»)

Данная СИ (кто бы что не говорил) является «классикой жанра» и визитной карточкой автора. В ней помимо «мордобития, стрельбы и погонь», прорисована жизнь ГГ, который раз от раза выходит победителем не сколько в силу своей «суперкрутости или всезнайства» (хотя и это отчасти имеет место быть) — а в силу обдуманности (и мотивировки) тех или иных действий... Практически всегда «мы видим» лишь результат (глазами автора), по типу : «...и вот я прицелился, бах! И мессер горит...». Этот «результат» как правило наигран и просто смешон (в глазах мало-мальски разбирающихся «в вопросе»). Здесь же ГГ (словами автора) в первую очередь учит думать... и дает те или иные «варианты поведения» несвойственные другим «героическим персонажам» (собратьев по перу).

Еще один «плюс в копилку автора» — это тщательная прорисовка главных (и со)персонажей... Основными героями «первой трилогии» (что бы не говорили) будут являться (разумеется) «Дядя Саша» и «КотеНак»)) Остальные герои и «лица» дополняют «нарисованный мир» автора.

Так же что итересно — каждая книга это немного разный подход в «переброске ГГ» на фронта 2-МВ.

Конкретно в первой части нас ожидает «классическая заброска сознания» (по типу тов.Корчевского — и именно «а хрен его знает почему и как»). ГГ «мирно доживающий дни» на пенсии внезапно «очухивается» в теле зека «времен драматичного 41-го» года...

Далее читателя ждут: инфильтрация ГГ (в условиях неименуемого расстрела и внезапной попытки побега), работа «на самую прогрессивный срой» (на немцев «проще сказать), акты по вредительству «и подлянам в адрес 3-го рейха» и... игра спецслужб, всяческих «мероприятий (от противоборствующих сторон) и «бег на рывок» и «массовое истребление представителей арийской нации».

Конечно, кому-то и это все может показаться «довольно скучным и стандартным».. но на мой субъективный взгляд некотороые «принципиальные отличия» выделяют конкретно эту СИ от простого рядового боевичка в стиле «всех победЮ». Помимо «одного взгляда» (глазами супергероя) здесь представлена «реакция» служб (обоих сторон + службы «из будуСчего») на похождения главгероя — читать которую весьма интересно, ибо она (реакция) здесь выступает совсем не для «полновесности тома», а в качестве очередного обоснования (ответа или вопроса) очередной загадки данной СИ.

Именно в данной части раскрывается главный соперсонаж данной СИ тов.Марина Барсова (она же «котенок»). В других частях (первой трилогии) она будет появляться эпизодически комментируя то или иное событие (из жизни СИ). И … не знаю как ВАМ, но мне этот персонаж очень «напомнил» Вилору Сокольницкую (персонажа) из СИ Р.Злотникова «Элита элит»...

В общем «не знаю как ВЫ» — а я с удовольствием (наконец) прочел эту часть (на бумаге) примерно за день и... тут же «пошел за второй...»))

P.S Данная книга куплена мной "на бумаге".

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
argon про Гавряев: Контра (Научная Фантастика)

тн

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
загрузка...

Крылья в ночи. Пламень Ашшурбанипала (fb2)

- Крылья в ночи. Пламень Ашшурбанипала (пер. Александр Александрович Бушков) (а.с. Библиотечка журнала «Енисей») 521 Кб, 63с. (скачать fb2) - Роберт Ирвин Говард

Настройки текста:



Роберт Говард
Крылья в ночи



КРЫЛЬЯ В НОЧИ
1. СТРАШНЫЙ КОЛ

Опершись на свою изукрашенную диковинной резьбой трость, Соломон Кан хмуро и удивленно смотрел на открывшуюся ему загадку. Обратив лицо к восходу, покинув Невольничий Берег, чтобы углубиться в лабиринт джунглей и рек, он повидал множество опустевших деревень. Но ни одна не походила на эту. Ее жителей убил не голод — поблизости буйно разрослись посевы дикого риса. До этих отдаленных краев еще не добрались арабские работорговцы. Должно быть, какая-то междоусобная война, подумал Кан, разглядывая белевшие в траве кости и скалящиеся черепа — развитые, проломленные.

Меж обвалившихся хижин сторожко подкрадывались шакалы и гиены. Но почему нападавшие пренебрегали добычей? Там и сям на земле валялись копья с источенными термитами древками, попорченные дождями и солнцем щиты. На шее одного скелета поблескивало ожерелье из затейливо раскрашенных камешков — ценный трофей для любого разбойника.

Он присмотрелся к хижинам. Странно: крытые соломой крыши большинства из них были раздерганы, разворошены, словно некие когтистые существа пытались через них попасть внутрь И тут он увидел; его глаза широко раскрылись от удивления и недоверия. Сразу за грудой гниющих обломков — остатков изгороди — вздымался огромный баобаб. До высоты шестидесяти футов его ствол голый и такой толстый, что взобраться по нему никак невозможно. И тем не менее высоко в ветвях повис скелет, словно наколотый на обломанный сук. Тайна холодной ладонью провела по спине Соломона Кана. Каким образом эти бренные останки оказались на дереве? Что за чудовищная лапа их туда вознесла?

Кан передернул плечами, его рука невольно скользнула к поясу, к черным рукояткам тяжелых пистолетов, эфесу длинной шпаги, кинжалу. Он не ощущал страха, охватившего бы обычного человека, столкнувшегося лицом к лицу с Безымянным Неизвестным. Годы странствий по удивительным странам, столкновения с необычными существами освободили его разум, дух и тело от всего, что было мягче китового уса и стали. Высокий, поджарый, худой, он напоминал сложением волка — ничего лишнего. Широкие плечи, длинные руки, нервы-канаты и железные мускулы, — портрет прирожденного убийцы и фехтовальщика. Темные джунгли, точнее, их колючки, обошлись с ним безжалостно. Одежда и потерявшая форму шляпа без пера изодраны в лохмотья. Сапоги из кордовской кожи стоптались и прохудились. Солнце опалило загаром его грудь и плечи, но худое лицо аскета казалось нечувствительным к жарким лучам. Нездоровый цвет лица придавал ему вид трупа; лишь светлые холодные глаза разрушали это впечатление.

Еще раз пытливо оглядев деревню, Кан поправил пояс, переложил в левую руку украшенную резной кошачьей головой трость, давным-давно полученную в подарок от Н’Лонго. Шагнул вперед.

К западу от деревни тянулась густая полоса редколесья, переходящего в просторную саванну — колышущееся море травы, где человеку было по грудь, а кое-где и выше головы. За спиной — лес, переходивший в густые джунгли. Это оттуда Кан бежал, словно загнанный волк, а по его еще теплому следу спешили негры, подпиливавшие зубы в форме клыков. До сих пор ветерок доносил тихие отголоски тамтамов, разносивших по джунглям и саванне жуткое повествование о ненависти, жажде крови и бурчащих от голода желудках.

В памяти Кана еще жило бегство от неминуемой почти смерти. Слишком поздно, только вчера, он разобрался наконец, что уходил в края людоедов. И весь день бежал сквозь густые джунгли, мглу испарений; полз, прятался, петляя, путал следы, чуя за спиной страшных охотников. Он смог передохнуть лишь ночью, под покровом темноты миновав саванну. Теперь, утром, он не видел и не слышал своих преследователей, но не верил, что они отказались от погони — когда он вышел к деревне, негры наступали на пятки.

Соломон Кан смотрел на раскинувшийся перед ним край. На востоке дугой выгибался в его сторону полукруг горной цепи — голые, безлесые скалы. Они тянулись к югу, за горизонт, и их щербатые очертания напомнили Кану черные отроги Нигера. Поблизости брала начало прекрасная холмистая равнина, заросшая лесом, лишь самую малость уступавшим густым джунглям. Похоже, это было огромное плато, с востока замкнутое горами, с запада — саванной.

Пуританин двигался на восток размашистым, плавным шагом, не знающим усталости. Где-то поблизости по его следам спешили черные дьяволы, с которыми он не имел никакой охоты встретиться в глухом месте. Не стоило надеяться, что выстрел из пистолета отпугнет их и заставит отказаться от погони, они настолько дикие, что их примитивные мозги не воспримут выстрел как нечто сверхестественное. Что до рукопашной, то даже Соломон Кан, которого сэр Френсис Дрейк прозвал «девонширским королем меча», не смог бы выиграть навязанную ему битву, против всего племени.

Осталось позади деревня с ее грузом тайн и смертей. На таинственном плато царила мертвая тишина. Даже птиц не слышно, один ара, что никогда не кричит, промелькнул в кронах. Тишину нарушали лишь кошачьи шаги Кана и шуршание несущего грохот бубнов ветра.

И вдруг англичанин увидел за деревьями нечто, заставившее сердце колотиться чаще — неожиданно на пути встал страх. Через миг Кан оказался лицом к лицу с воплощенным ужасом. Посреди большой поляны торчит кол, а к нему привязано то, что когда-то было черным человеком. Кан побывал когда-то закованным в цепи гребцом турецкой галеры, надрывался на плантациях в жарких краях, дрался с краснокожими индейцами в Новом Свете, выл от боли в застенках испанской инквизиции. Он знал, какими нелюдями бывают люди. Но теперь и он вздрогнул, превозмогая тошноту. Устрашили его даже не раны — хоть они и были ужасными — а то, что эти клочья человека еще жили, — когда он приблизился, поднялась упавшая на израненную грудь голова, дернулась, брызгая кровью, из бывших губ вырвался звериный стон.

При звуке голоса англичанина существо оглушительно завопило, затряслось в непроизвольных конвульсиях, вертело головой и, казалось, пыталось рассмотреть что-то пустыми глазницами. Потом застыло, прислушиваясь так, словно ожидало вестей с небес.

— Не бойся, — сказал Кан на диалекте речных племен. — Я не причиню тебе зла. Успокойся.

Произнося это, он был уверен, что его слова прозвучат впустую, но они нашли отклик в умирающем, полубезумном рассудке негра. Изо рта у него вырвались членораздельные слова, тихие и косноязычные, перемежаемые стонами и болботанием. Он говорил на языке, родственном наречию, которому в своих долгих странствиях Кан научился у людей реки, ставших его друзьями. Кан разобрал, что несчастный давно уже томится у кола — много лун, бормотал негр в предсмертному бреду — и все время злые твари тешатся, утоляя свои нелюдские прихоти. Их названия Кан никогда прежде не слышал. Звучало оно — акаана. Но не эти акаана привязали негра здесь. Израненный страдалец назвал имя — Гору, жрец, крепко перетянувший веревкой его ноги, так что она врезалась в тело. Кан удивился, что воспоминание об этой боли негр пронес через все кровавые пытки.

Потом, к ужасу Кана, негр упомянул о своем брате, помогавшем его привязывать. И заплакал, как дитя, кровавые слезы ползли из пустых глазниц, он бормотал что-то о копьях, сломанных во времена какой-то стародавней охоты.

Англичанин осторожно освобождал негра от пут. Как он ни старался, изувеченный выл и скулил, словно издыхающий волк. Кан отметил, что его раны нанесены скорее клыками и когтями, чем ножами и копьями.

Наконец нелегкий труд был окончен, и измученное тело распростерлось на мягкой траве, со старой мятой шляпой Кана под головой. Негр тяжело дышал. Кан отстегнул флягу и влил в окровавленный рот немного воды.

— Расскажи мне об этих дьяволах, — сказал он, наклонившись. — Клянусь богом, я покараю их за их злодеяния, хотя бы сам Сатана встал на дороге.

Вряд ли умирающий услышал его слова. Зато сам Кан услышал новые звуки. Ара, со свойственным его роду любопытством, вылетел из ближнего перелеска и кружил так низко, что его длинные крылья задевали волосы англичанина. При шуме этих крыльев негр забился и закричал. Кан знал, что отныне этот вопль будет преследовать его в ночных кошмарах до самой смерти.

— Крылья! Крылья! Опять налетели! Помилуйте! Крылья!

Изо рта у него хлынула кровь, и он умер.

Кан встал и отер холодный пот со лба. Ни одна ветка, словно зачарованная, не шелохнулась в полуденной жаре, над землей царила тишина. Англичанин задумчиво смотрел на черную, враждебную полосу гор, вздымавшихся вдали, за саванной — в стародавние времена на них было наложено проклятье, пуританин сейчас чуял это душой. Он осторожно подняв бездыханное тело, в котором недавно теплилось жизнь, молодость, радость. Отнес его к ближним деревьям, сложил холодные руки на груди. Вновь передернулся, глянув на ужасные раны, потом завалил тело камнями, самыми тяжелыми, чтобы не добрались чуткие шакалы. Едва он закончил, что-то отогнало его сумрачные мысли и заставило вспомнить о собственном положении. То ли тихий отзвук, то ли просто волчье чутье заставило его обернуться. Что-то шевельнулось на другом краю поляны, и в высокой траве Кан увидел отвратительную черную рожу — кольцо из слоновой кости в плоском носу, вывернутые толстые губы, обнажавшие подпиленные зубы-клыки, хорошо различимые даже на таком расстоянии, глазки-бусинки, низкий скошенный лоб, на которым торчит густая грива. Не успела рожа исчезнуть, Кан отскочил под защиту окруживших полня ну деревьев и помчался, как борзая, лавируя меж стволами. Казалось, еще миг — и он услышит торжествующий вопль охотников, увидит их, несущихся следом

Однако вскоре он пришел к выводу: людоеды, скорее всего, преследуют его подобно некоторым хищникам — не спеша, но неустанно. Он перешел на шаг, прислушался и не услышал ни звука, однако чутьем загнанного волка знал, людоеды кружат поблизости, выжидают удобной минуты, чтобы напасть без всякого риска для собственной шкуры. Кан усмехнулся — хмуро, безрадостно. Если они хотят взять его на измор, то убедятся, насколько уступают их мышцы его железным мускулам. Пусть только наступит ночь, а там, быть может, и удастся ускользнуть. Правда, в глубине души он был уверен, что англосаксонская доблесть, бунтовавшая при одной мысли о бегстве, рано или поздно заставит его остановиться и вступить в бой, пусть и с превосходящим стократ врагом.

Солнце клонилось к западу. Кан был голоден. На заре он сжевал кусочек сушеного мяса и с тех пор крошки по рту не имел. Временами он натыкался на родники, а однажды показалось, будто меж деревьями виднеется крыша огромной хижины. Он далеко обошел то место. Трудно было поверить, что эта тихая равнина обитаема; но, окажись тут, здешние жители наверняка не лучше его преследователей

Местность становилась все более неровной. Показались холмы и кручи. Кан приближался к отрогам безмолвных гор. Своих преследователей он так и не увидел. Оглядываясь, он замечал лишь неясное движение, колыхание трав, шевеление листвы, проскользнувшую тень, качнувшуюся ветку. Почему людоеды так осторожны? Почему не поднимутся наверх и не кончат игру?

Наступила ночь. Кан достиг склона, ведущего к отрогам черных гор, грозно возвышавшихся на ним. Они были его целью — там, верилось, он и скроется от преследователей — однако непонятное чувство отвращало его от этих мест. Здесь крылось загадочное зло. омерзительное, словно кольца спящей в траве гигантской змеи.

Царила непроницаемая темнота, только звезды ало помаргивали в душной и жаркой тропической ночи. Кан на миг задержался в необычно густой рощице — за ней начиналось редколесье. Услышал тихий звук, но это не было шумом ночного ветра — тяжелые ветви не колыхнулись. Обернувшись, рассмотрел во мраке движение. Тень метнулась к нему, рыча по звериному. Кан, заметив блеснувшее в свете звезд лезвие, успел уклониться от удара, худые, жилистые руки схватили его, острые зубы впились в плечо. Борьба была жестокой. Потрепанную рубашку Кана разодрал выщербленный клинок, и он чудом перехватил руку с ножом. Выхватил стилет, дрожа, в любой миг ожидая удара копьем и спину. Удивился: почему медлят другие негры?! И продолжал бороться во всю силу своих железных мускулов. Сцепившись, они бились и дергались в темноте, и каждый старался всадить нож в противника. Ожесточенно борясь, они оказались на середине освещенной блеском звезд поляны, и Кан рассмотрел кольцо из слоновой кости в широком носу, острые зубы, щелкавшие у его горла, словно звериная пасть. Он оттолкнул вниз и назад стискивающие его запястья руки и вонзил стилет под ребро негру. Тот завопил, и в воздухе разнесся острый запах крови. В тот же миг удар огромных крыльев свалил оглушенного Кана наземь, и его противник исчез, вопя в смертельном ужасе. Кан вскочил. Крик раненого каннибала затих где-то над головой.

Кап напряг зрение. Показалось, что на фоне ночного неба он различает страшное, непонятное Нечто — человеческие конечности, огромные крылья, смутный силуэт. Оно исчезло так быстро, что Кану все это могло и померещиться.

Он подумал, что это было лишь страшным сном. Но, пошарив меж корней резной тростью, подаренной племенем ю-ю, (ею он отбил первый удар), Кан нашел нож каннибала. И окончательно убедил его собственный окровавленный стилет.

Крылья! Крылья в ночи! Скелет в деревне, развороченная солома крыш, искалеченный негр, чьи раны нанесены не ножом и не копьем — он тоже кричал о крыльях! Наверняка эти края — место охоты гигантских птиц, сделавших людей своей добычей. Но если это птицы, почему они сразу не сожрали того несчастного, привязанного к колу? В глубине души Кан не верил, что какая бы то ни была птица может походить на ту заслонившую звезды тень.

Он пожал плечами. Тишина. Куда, в конце концов, подевались каннибалы, так долго гнавшиеся за ним? Неужели их обратила в бегство смерть их товарища? Кан проверил свои пистолеты. Вряд ли в ночной тьме людоеды рискнут подниматься в горы.

Нужно выспаться, пусть даже по его следу идут все демоны Старого Света. Донесшийся с запада глухой рев предупредил его, что хищные звери вышли на охоту. Быстрым шагом он спустился вниз, в густую рощицу, подальше от того места, где на него напал людоед. Там он взобрался высоко на дерево и отыскал развилку, в которой мог уместиться. Переплетение веток над головой защищало его от любого крылатого создания; а если поблизости окажется хищник, то разбудит его, взбираясь на дерево — Кан спал почти так же чутко, как кошка. Что до змей и леопардов — с ними он встречался тысячу раз.

Соломон Кан заснул, и его сон был отрывочным, смутным, наполненный ужасом перед чудовищами из эпох, когда не было еще человека. Наконец кошмар перелился в столь ясные образы, будто. все происходит наяву. Кану снилось, что он внезапно проснулся и выхватил пистолет — он так долго вел жизнь одинокого волка, что хвататься за оружие стало его естественной реакцией на внезапное пробуждение. Снилось, что на ветку перед ним уселась странное, едва различимое существо, уставилось голодными сверкающими глазами — их взгляд, казалось, проникал в самые отдаленные уголки мозга. Существо было худое, высокое, удивительно бесформенное, настолько сливалось с темнотой, виднелось лишь тенью, что выдавало себя лишь длинными узкими глазами. Кан во сне смотрел на него, как зачарованный; и в глазах того зажигается словно бы недоумение, неуверенность, и он уходит по ветке, шагая как человек, распахивает огромные серые крылья, отпрыгивает прочь, исчезает. Кан вскочил. Сон медленно развеивался.

В готическом склепе — переплетении ветвей — он был один. Конечно, ему приснился сон…но образ был столь выразителен, сталь нелюдской мерзости полон…только теперь Кан почуял в воздухе едва уловимую вонь, похожую на запах хищной птицы. Прислушался. Ночной ветер, шелест листьев, львиный рык — и ничего более. Кан снова уснул, а высоко над лесом в звездном небе кружила тень, описывая круги, словно гриф над раненым волком.

2. СРАЖЕНИЕ В НЕБЕ

Дневной свет залил полосу гор на востоке. Кан проснулся. Вспомнил ночной кошмар и, спускаясь с дерева, еще раз поразился его четкости. Утолил жажду у родника, а несколько плодов помогли заглушить голод. Глянул в сторону гор. Он привык бороться до конца, а где-то в той стороне свил свое гнездо страшный враг рода человеческого. Пуританин расценивал его существование точно так, как некогда перчатку, брошенную ему в лицо запальчивым девонширским щеголем.

Взбодренный сном, он тронулся в путь широким размеренным шагом. Миновал лесок — свидетеля ночной схватки — достиг подножия гор, где деревья росли все реже. Полез вверх. Задержался лишь на миг — глянуть назад. С высоты, несмотря на далекое расстояние, легко рассмотрел опустевшую деревню — кучку хижин из бамбука и глины. Одна из них, стоявшая особняком, была больше остальных.

И вдруг сверху на него обрушилось что-что страшное, трепеща ужасными крыльями! Кан был ошеломлен. Все, казалось, подтверждало догадку об охотящемся по ночам крылатом чудовище, и он не ожидал нападения средь бела дня. Но оно вновь пикировало на него словно бы из середины ослепительного солнечного диска — напоминавшее нетопыря страшилище. Кан увидел длинные, широко распростертые крылья, и меж ними — жуткое человеческое лицо. Выхватил пистолет. Выстрелил. Чудовище дернулось, перекувыркнулось и рухнуло у его ног.

Ошеломленный, удивленный, он смотрел на труп, сжимая пистолет. Без сомнения, это создание было демоном из черных пучин пекла — так рассудил пуританин Кан. И все же демона убил кусочек свинца. Кан изумленно пожал плечами. Всю жизнь он бродил самыми удивительными дорогами, но никогда не встречал хоть мало-мальски похожего.

Создание это напоминало человека — но было не по-человечески высоким, не по-человечески худым. Длинная, узкая, безволосая голова казалась головой хищника. Маленькие, прилегающие, очень острые уши, помутневшие после смерти глаза — косые, необычного, желтого цвета. Нос узкий и крючковатый, как клюв хищника. Рот напоминал глубокую рану. Искривленные в гримасе агонии узкие губы, покрытые пеной, обнажали волчьи клыки.

Но все же нагое чудовище напоминало человека. Широкие сильные плечи, худая шея, длинные мускулистые руки. Большой палец — как у некоторых обезьян, и все пальцы вооружены большими кривыми когтями. Грудь этого существа была удивительно безобразной — словно корабельный киль, от которого назад уходят ребра. Длинные паучьи ноги заканчивались большими, цепкими, похожими на ладони ступнями, и большой палец противостоял остальным — как у человека. Когти задних лап походили скорее на длинные ногти. Однако самое необычайное у этого удивительнейшего существа — его спина. Прямо из плеч росли два огромных крыла — похожие на крылья бабочки, но это — натянутая на костный скелет кожа. Начинались они чуть ниже плечевых суставов и кончались, не достигая узких бедер. Длиной они, как прикинул, Кан, были около восемнадцати футов.

Англичанин поднял чудовище, подержал на весу, невольно вздрагивая от прикосновения гладкой кожистой перепонки крыльев. Весило оно чуть меньше половины того, сколько весил бы человек такого роста — примерно шести с половиной футов. Наверняка его кости устроены подобно птичьим, а в теле нет ни капли жира. Кан отступил на шаг, еще раз осмотрел свою жертву. Выходит, его сон был явью, омерзительное создание, это самое или другое такое же сидевшее возле него на ветке, оказалось реальностью…

Шелест огромных крыльев! Что-то рухнуло с неба! Обернувшись, Кан сообразил, что совершил непростительный для бродяги джунглей грех — охваченный удивлением и любопытством, потерял бдительность. Новый крылатый монстр уже тянулся к его горлу. Не было времени выхватить второй пистолет. Кан увидел дьявольское, наполовину человеческое лицо меж трепещущими крыльями, ощутил боль от их ударов, в грудь ему впились острые когти, потом он потерял опору, под ним разверзлась пустота.

Крылатый монстр оплел ноги человека своими, когти со страшной силой вонзил в грудь. Волчьи клыки нацелились жертве в горло, но англичанин, стиснув когтистую шею, отпихнул мерзкую голову. А правой пытался достать кинжал. Птицеподобное существо медленно поднималось вверх, и, мимолетно глянув вниз, Кан увидел, что они уже высоко вознеслись над кронами деревьев. Он уверен был, что живым из этой схватки в воздухе не выйдет. Даже если убьет своего противника, сам разобьется при падении — насмерть. Однако врожденная ярость приказывала ему хотя бы ценой собственной жизни уничтожить врага.

Отталкивая зубастую пасть, Кан изловчился, наконец выхватил стилет и глубоко вонзил его в грудь чудовища. Человек-нетопырь забился в конвульсиях, из его стиснутого горла вырвался скрипучий хриплый крик. Он бешено извивался, отчаянно бил крыльями, выгибался и дергал головой, тщетно пытаясь освободиться и вонзал в горло врага смертоносные клыки. Все глубже вонзал когти одной руки в грудь человека, когтями другой раздирал лицо и тело. Но израненный, окровавленный англичанин, не издав ни звука, с яростным упорством бульдога все сильнее сжимал худую шею, бил кинжалом. А далеко внизу, под ними, испуганные глаза наблюдали за разыгравшейся в вышине битвой.

Тем временем борющиеся оказались над плоскогорьем. Слабеющие крылья чудовища с трудом выдерживали тяжесть двух тел, и они быстро приближались к земле. Кан этого не видел — глаза ему застилала ярость, заливала кровь. Клок кожи свисал со лба. Ему, израненному, мир виделся ослепительным кровавым кружением, в котором ясным и четким была лишь неодолимая ярость.

Вялые, конвульсивные удары крыльев гибнущего чудовища еще какое-то время удерживали их над густыми кронами огромных деревьев. Англичанин почувствовал, что хватка когтей и оплетающих его ног слабеет, а удары врага становятся слабыми. Последним усилием он вонзил кинжал в грудь чудовища и ощутил, как оно забилось в агонии. Крылья безжизненно обвисли, оба, победитель и побежденный, камнем рухнули на землю. Сквозь багровый туман Кан видел колыхаемые ветром, несущиеся навстречу ветви, потом они били его по лицу и рвали одежду, когда сплетенные в смертельном объятии тела рушились сквозь кроны, и сучья раздирали Кану ладони. Он стукнулся головой обо что-то твердое, и его поглотила бездонная, черная пропасть.

3. ПОД СЕНЬЮ УЖАСА

Тысячу лет бежал Кан по широким чернокаменным коридорам ночи. В непроницаемой темноте над ним с шумом пролетали гигантские крылатые демоны. Во мраке он боролся с ними, как загнанная в угол крыса дерется с нетопырем-вампиром. Бесплотные рты нашептывали ему в уши чудовищные богохульства и тайны, а его искавшая опоры нога дробила человеческие черепа.

Возвращение из страны видений было внезапным. Оно заявило о себе склонившимся над Каном полным и симпатичным черным лицом. Кан увидел, что лежит в чистой, хорошо проветренной хижине. От бурлящего над огнем котелка плыли аппетитные запахи, и Кан понял, что ужасно голоден. И удивительно ослаб — поднятая к перевязанной голове рука дрожала, загорелая прежде кожа посерела.

Над ним стоял толстый мужчина и высокий воин с угрюмым лицом.

— Он пришел в себя, Куробо, — сказал толстяк. — Его разум ожил.

Худой кивнул и крикнул что-то. Снаружи ответили.

— Что это за место? — приподнявшись, спросил Кан на диалекте, которому выучился давно — наречие это напоминало язык здешних негров. — Как давно я здесь?

Толстый негр мягко заставил его лечь, прикоснувшись к груди нежной, как у женщины, ладонью.

— Это последняя деревня народа богонда, — сказал он. — Мы нашли тебя под деревом на склоне. Ты был тяжело изранен и лежал без памяти. Много дней ты бредил в горячке. Теперь тебе нужно поесть.

В хижину вошел молодой воин с курившейся паром миской. Кан жадно набросился на еду.

— Смотри, Куробо, он ест как леопард, — подивился толстяк. — И один на тысячу не выжил бы после таких ран.

— Верно, Гору, — сказал другой. — И он еще убил того акаана, что изранил его.

Кан с усилием приподнялся на локтях.

— Гору?! — крикнул он дико. — Жрец, что привязывает людей к колу для пиршества демонов?!

Он хотел вскочить, прикончить толстого негра, но слабость волной захлестнула его, хижина расплылась в тумане, и он рухнул. Вскоре он спал здоровым сном. Когда проснулся, увидел у своего ложа юную тоненькую девушку. Звали ее Ньела. Она накормила Кана. Он, набрашись уже сил, задал ей множество вопросов, а она отвечала — робко, но рассудительно. Была она из племени богонда, которым правили вождь Куробо и жрец Гору. Никто до сих пор не видел белого человека, в жизни не слыхивали о нем. Обычный человек не выжил бы после таких ран, считали негры. Англичанин поразился, когда узнал, сколько дней пролежал в беспамятстве. Еще больше поразился, что не поломал себе все кости — оказалось, удар смягчили ветви и труп акаана. Кан спросил о Гору, и толстый жрец тут же пришел, неся его оружие.

— Кое-что мы нашли около тебя, — сказал он. — Кое-что у тела акаана, которого ты убил оружием, поражающим огнем и дымом. Ты, должно быть, бог. Но боги не истекают кровью, а ты едва не умер от ран. Кто же ты?

— Я не бог, — ответил Кан. — Я такой же человек, как и ты, хоть кожа у меня и белая. Я из далекой страны за морем — самой красивой, самой сильной. Зовут меня Соломон Кан, бездомный странник. От умирающего я услышал твое имя. Однако лицо у тебя доброе…

Тень набежала на лицо жреца. Он повесил голову.

— Отдыхай и набирайся сил, человек, бог, кто бы ты ни был. Потом я расскажу тебе о страшном проклятии, лежащем на этом древнем крае.

В течение следующих дней Кан набирался сил с обычной для него жаждой дикого зверя — Гору и Куробо долгие часы просиживали у его ложа, посвящая в удивительные тайны.

Их племя происходило из иных мест. Сто пятьдесят лет назад они пришли на это плоскогорье и дали ему имя своей далекой родины. Там, в Старой Богонде, они были сильным племенем, жившим у великой реки далеко на юге. Войны с другими племенами подорвали их могущество, и в конце концов они подверглись опустошительному набегу — Гору рассказал легенду о великом исходе. Тысячи миль прошли они по джунглям, по топям, неустанно отбивая нападения врагов. В конце концов, пробившись через земли диких каннибалов, они пришли сюда, где им не угрожали набеги врагов — но стали узниками этих мест, откуда ни им, ни их потомкам не вырваться вовек. Они угодили в ужасную Страну Акаана. Их предки слишком поздно сообразили, отчего так издевательски хохотали людоеды, преследовавшие их до плато.

Племя богонда достигло земель, богатых водой и дичью. Тут бродило множество коз и диких свиней. Сначала люди вволю охотились на свиней, но потом по весьма серьезным причинам стали их оберегать. Заросшие травой равнины меж плоскогорьем и джунглями кишели антилопами и буйволами. Жило там и множество львов, забредавших даже на плоскогорье Однако «богонда» означает «убийца львов», и минуло не так уж много лун, прежде чем недобитые гигантские кошки переселились пониже. Но потом предки Гору убедились, что бояться следовало не львов…

Когда выяснилось, что каннибалы и не собираются пересекать саванну, уставшие от долгих странствий люди построили две деревни — Верхнюю и Нижнюю Богонду — Кан был сейчас в Верхней, а виденные им руины — все, что осталось от Нижней.

Вскоре негры разобрались, что угодили в страну чудовищ со страшными клыками и когтями. Ночью они слышали шум огромных крыльев и видели диковинные силуэты, заслонявшие звезды или маячившие на фоне луны. Стали пропадать дети и, наконец один молодой охотник заблудился в горах, где его и застала ночь. Наутро искалеченное тело упало с неба на главную улицу деревни, и от раздавшегося с высоты сатанинского хохота кровь застыла в жилах перепуганных жителей. В Богонде быстро поняли весь ужас своего положения.

Сначала крылатые боялись людей, прятались, лишь по ночам выбирались из своих пещер, но со временем набрались наглости. Как-то средь бела дня молодой воин застрелил одного из них из лука. Но чудовища знали уже, что в силах убивать людей. Предсмертный вопль демона призвал целую стаю его сородичей Они снизились и разорвали стрелка в клочья на глазах односельчан.

Люди решили покинуть дьявольские края. Сотня воинов отправились в горы, чтобы найти проход. Но они обнаружили лишь крутые склоны. Отыскали и усеянные пещерами обрывы, где гнездились крылатые.

Вспыхнувшая тогда первая яростная битва меж людьми и вампирами закончилась сокрушительным поражением людей. Луки и копья негров оказались бессильны против когтей чудовищ. Из сотни ушедших в горы воинов не уцелел ни одни. Акаана преследовали убегающих, и последнего настигли на расстоянии выстрела из лука от деревни.

Сообразив, что путь через горы заказан, люди решили вернуться той дорогой, по которой пришли сюда — На равнине их встретили орды людоедов, и после страшной, длившейся весь день битвы принудили их вернуться назад, отчаявшихся, понесших огромные потери. Гору рассказал: пока шла битва, в небе роились ужасные монстры, кружили и хохотали, глядя, как люди гибнут во множестве.

Оставшиеся в живых после двух сражений залечили раны и с фатализмом черного человека смирились с неизбежным. Их осталось около полутора тысяч — мужчин, женщин и детей. Они построили хижины, стали обрабатывать землю, пытаясь приспособиться к жизни под сенью кошмара

В то время людей-птиц было гораздо больше, и они при желании могли бы извести людей под корень. Ни один из воинов не осмелился бы один на один вступить в бой с акаана, который был сильнее человека, нападал, как ястреб, а если он промахивался, крылья уносили его от любой опасности.

Тут Кан прервал жреца: почему негры не убивали демонов из луков? Гору пояснил; нужна твердая рука и меткость, чтобы поразить акаана в воздухе. Вдобавок кожа у монстров такая грубая, что стрела, если хоть чуть-чуть отклонится от прямой, уже не нанесет им и царапины. Кан вспомнил, что негры всегда были плохими стрелками, а наконечники стрел делали из каменных отщепов, кости или кованого железа, мягкого, как медь. Вспомнил о Пуатье и Азенкуре *. Дорого бы он дал, чтобы иметь здесь роту опытных английских лучников или отряд мушкетеров.

Гору рассказал, что акаана не собирались полностью истреблять народ Богонды. Основной их пищей были все же небольшие свиньи, которыми кишело плоскогорье и молодые козы. Иногда они охотились над саванной на антилоп, но вообще-то избегали открытых пространств и боялись львов. Не залетали и в джунгли, где не размахнутся было их крыльям. Держались скалистых отрогов и плоскогорья. Что за земли лежали за горным хребтом, никто в Богонде не знал.

Акаана позволили людям обосноваться на плоскогорье из тех же соображений, по каким люди запускают мальков в пруды и позволяют диким животным плодиться — для собственной надобности. Эти вампиры, как поведал Гору, обладали поразительным и жутким чувством юмора — их забавляли мучения корчившихся от боли людей. И потому в горах раздаются вопли, обдающие холодом людские сердца…

Прошли годы, и люди научились не дразнить своих хозяев; акаана довольствовались тем, что время от времени похищали ребенка, которого ночь застала за деревенской изгородью, или нападали на заблудившуюся девушку. В хижины они не врывались, кружили высоко, не спускались на улицы. Богонда жила более-менее беспечно — вплоть до недавнего времени.

Гору знал, что акаана вымирают, и довольно быстро. Он надеялся, что остатки его народа переживут крылатых Но, добавлял он с обычным своим фатализмом, тогда на плоскогорье неминуемо нагрянут людоеды, и уцелевшие угодят им в котлы. Вампиров; сейчас не более полутора сотен. Белый удивился: отчего же в таком случае воины не устроят великую облаву и не истребят вампиров всех до единого? Жрец горько усмехнулся и повторил все, что говорил о боевых качествах вампиров. К тому же все племя Богонда насчитывает не более четырехсот душ, и акаана для него — единственная защита от людоедов с закатной стороны.

За последние тридцать лет племя потеряло больше народу, чем когда-либо еще. По мере того, как число акаана уменьшалось, росла их злоба. Они похищали все больше людей, чтобы мучить их и пожирать в глубине своих страшных мрачных пещер высоко в горах. Гору рассказал о нападениях на охотников и работавших в поле; о нечеловеческих криках и воплях, раздававших всю ночь; о доносившемся с гор хохоте, морозившем кровь в жилах; хохоте, мало чем схожем с людским; об оторванных руках и головах, падавших на деревню с неба; об ужасных пиршествах под звездами.

Потом пришла засуха и великий голод. Высохли ключи, погибли посевы проса, маниоки и бананов. Антилопы, олени и буйволы — главная добыча негров — ушли в джунгли искать поду. На плоскогорье поднялись львы — голод поборол их страх перед людьми. Много людей умерло, а оставшиеся в живых вынуждены были охотиться на свиней — пищу акаана. Чудовищ это разозлило. Голод, львы и негры уничтожили всех коз и половину свиней.

Наконец засуха минула, но несчастье совершилось. Жалкие остатки огромных некогда стад бродили по плоскогорью, животные сделались пугливыми, и ловить их стало трудно. Негры съели свиней, акаана принялись за негров. Жизнь людей стала адом. Ниже расположенная деревня, где осталось сотни полторы жителей, взбунтовалась. Полубезумные от притеснений, они поднялись против своих владык — Акаана, подстерегавший высоко над крышами ребенка, был убит из луков. Затем люди Нижней Богонды забаррикадировались в хижинах и стали ждать решения своей судьбы.

Гибель пришла ночью. Акаана побороли свой страх перед строениями и всей стаей налетели с гор Верхнюю деревню разбудили вопли, означавшие конец Нижней Богонды. Всю ночь охваченные ужасом люди Гору лежали, боясь пошевелиться, слушали леденящие кровь завывания и вопли. Наконец все затихло, рассказывал жрец, утирая со лба холодный пот, — но долго еще в ночи разносились отголоски страшного дьявольского пиршества. А на рассвете жители Верхней Богонды увидели, как улетает ужасная стая — словно демоны возвращались в пекло. Акаана летели медленно, тяжко взмахивая крыльями, словно насытившиеся грифы. (Кан сочувственно кивнул. Его холодные глаза светились упорством сильнее, чем когда-либо прежде).

Много дней люди тряслись от страха, ожидали, что же с ними будет. Наконец ужас побудил их к жестокому решению они стали тянуть жребий, и того, кому не повезло, привязывали к колу на полпути меж двумя деревнями, надеясь, что акаана расценят это как знак покорности, и жители Верхней Богонды избегут страшной участи соплеменников. Этот обычай, сказал жрец, они переняли у каннибалов — те в старые времена почитали вампиров за богов и каждую луну приносили им человеческую жертву. Однако, обнаружив случайно, что акаана можно убить, каннибалы больше не считали их богами — Гору долго объяснял почему ни одно смертное существо недостойно божественных почестей, как бы ни было оно зло и могуче.

Предки Гору время от времени приносили крылатым жертву, чтобы задобрить их, но постоянным ритуалом это так и не стало. Лишь теперь, не видя иного выхода, это возвели в обычай. Акаана привыкли получать жертву — и потому, что ни месяц жители деревни выбирали сильного юношу или девушку и привязывали их к колу.

Кан внимательно следил за лицом Гору, когда тот говорил о вынужденных жертвах, и понял, что горе жреца непритворно. И содрогнулся при мысли о племени сынов человеческих, медленно, но неотвратимо исчезающем в утробах чудовищ.

Он рассказал о несчастном, которого нашел, придя в эти места. Жрец кивнул, и на глаза у него навернулись слезы. Весь день и всю ночь провела там несчастная жертва, и акаана утоляли свою дикую жажду мучительства. До сих пор ежемесячные жертвы отводили гибель от Верхней Богонды — остались еще свиньи, да время от времени какой-нибудь ребенок исчезает в пещерах редеющего племени вампиров.

Кан спросил:

— Что, каннибалы никогда не поднимаются на плоскогорье?

Гору кивнул — чувствуя себя в джунглях в безопасности, в саванну они не заходят никогда.

— Но за мной они гнались до самого подножия гор!

Гору кивнул: но людоед был один-одинешенек. Жители Богонды отыскали его следы. Какой-то смельчак превозмог в охотничьем азарте страх перед ужасным плоскогорьем. За что и поплатился.

Кап скрипнул зубами, что всегда заменяло ему ругательство. Невыносимой была мысль, что он так долго убегал от одного-единственного преследователя. Не удивительно, что тот крался так осторожно и напал лишь с наступлением темноты. Почему же акаана схватил тогда не его, а негра? И почему не напал на него вампир, присевший ночью на сук?

Людоед был ранен, пояснил Гору, и это побудило вампира к нападению — чудища прилетают издалека на запах крови, как грифы. Но они очень осторожны. Никогда прежде они не видели подобного Кану человека — неиспугавшегося при виде акаана — а потому решили понаблюдать за ним и застать врасплох.

— Что же это за твари, откуда взялись? — спросил Кан.

Гору пожал плечами. Его предки застали акаана здесь и до того ничего о них не слышали. С людоедами они не общались и не могли ничего от них узнать. Акаана жили в пещерах, нагие, как звери, не знали огня, ели сырое мясо. Однако что-то вроде языка у них было, и они признавали власть какого-то своего царя. Большая их часть погибла во времена великого голода — у них тогда сильный пожирал слабейшего. Оставшиеся быстро вымирали — в последние годы негры не заметили среди них ни самок, ни молодых. Когда-нибудь они исчезнут, но Богонда уже погибла. Хотя. Гору умоляюще посмотрел на белого, но пуританин вдруг поразился одному давнему воспоминанию, легенде, слышанной во времена былых скитаний.

Много лет назад старый жрец племени ю-ю рассказывал ему, как некогда с севера нагрянули крылатые демоны, пролетели над его страной и исчезли над южными джунглями. Жрец припомнил пришедшие из глубины веков предания об этих тварях — некогда превеликое множество их обитало у горьких вод обширного озера, далеко к северу отсюда. Столетия назад некий вождь и его воины сражались с чудовищами, убили многих из луков, а остальные бежали на юг. Вождя звали Н’Ясунна, и был у него огромный челн со множеством весел, чьи удары быстро мчали челн по горьким водам.

Холод обдал Кана, перед ним словно отворились Врата, ведущие в Бездны Времени, Пространства. Он понял, что один erne более старая зловещая легенда оказалась истиной. Чем могло быть это большое горькое озеро, как не Средиземным морем, и кем был вождь Н’Ясунна, как не героем Язоном, одолевший гарпий и прогнавший их не только к архипелагу Строфады, но и в Африку? Старое языческое предание оказалось правдой, подумал Кан, ошеломленный нахлынувшими догадками. Если миф о гарпиях оказался реальностью, как насчет остального-Гидры, кентавров, Химеры, Медузы, Пана и сатиров? Может быть, правдивы все старинные легенды, повествующие о чудовищах с клыками и когтями, кошмарах зла? О Африка, Черный Континент, край теней и страхов, чудищ мрака, бежавших сюда с севера!

Кан очнулся от размышлений — Гору робко, осторожно потрогал его за рукав.

— Избавь нас от акаана! — попросил он. — Если ты и не бог, ты силой равен богу! В руке у тебя трость ю-ю, что некогда служила жезлом императоров и посохом великих жрецов! Твое оружие посылает смерть с огнем и дымом — наши юноши видели, как ты убил двух акаана. Ты станешь царем… богом…кем только пожелаешь! Больше месяца прошло, как ты в Богонде. Пришло время жертвы, но у кровавого кола никого нет. Акаана остерегаются летать над деревней, не крадут больше детей. Мы сбросили это ярмо, поверив в тебя!

Кан прижал ладонь к сердцу.

— Ты сам не понимаешь, чего требуешь! — воскликнул он. — Видит бог, сердце мое призывает меня избавить от зла эти края, но я не всемогущ. Могу из пистолетов убить несколько чудовищ, но пороху у меня почти что не осталось. Будь у меня порох и пули, и мушкет, охота удалась бы на славу… но мушкет я утратил на одержимом духами Берегу Скелетов. И если даже мы избавимся от монстеров, как быть с людоедами?

— Они боятся тебя! — крикнул старый Куробо. Девушка Ньела и юноша Лога, что должен был стать очередной жертвой, глядели на него умоляюще — Кан опер подбородок на кулак и тяжело вздохнул:

— Хорошо. Если вы считаете, что я смогу стать щитом, охраняющим баш народ, я до конца дней моих останусь в Богонде.

Соломон Кан остался жить в Богонде в тени Ужаса. Люди здесь были добрые. Их природное жизнелюбие и веселость были подавлены долгой жизнью под властью страха, но теперь, с приходом белого человека, они зажили новыми надеждами. Сердце англичанина щемило от уважения, которым его окружили. Негры пели работая в поле, танцевали вокруг костров, провожали его взглядами, полными восхищения и обожания. Пуританина же мучила собственная беспомощность, он знал, что окажется плохой защитой, когда крылатые монстры посыплются с небес.

Но он по-прежнему жил здесь. Во сне он видел чаек, кружащих над скалами Девоншира, возносящихся в чистое голубое небо. А когда просыпался, зов неизведанных дальних стран разрывал ему сердце. Но он остался в Богонде и ломал голову, пытаясь отыскать беспроигрышный план истребления чудовищ. Часами он просиживал, опершись на трость ю-ю, надеясь, что черная магия придет на помощь оказавшемуся бессильному разуму белого человека. Но бесценный дар Н’Лонга ничем не мог помочь. Лишь однажды Кану удалось вызвать жреца, отделенного от него сотнями миль, но Н’Лонга сказал; он сможет помочь лишь тогда, когда против Кана выступят сверхестественные силы. А гарпии к таковым не относятся.

Кое-какие мысли были, но Кан отбросил их. Он думало какой-нибудь западне — но как поймать акаана в ловушку?

Рык львов служил мрачным аккомпанементом его тяжелым думам. На плоскогорье осталось мало людей, и сюда стали захаживать хищные звери, не боявшиеся ничего, кроме копий охотников. Кан горько усмехнулся. Огорчали его не львы — их-то можно выследить и убить поодиночке…

Чуть в отдалении от деревни стояла большая хижина Гору, где некогда собирался совет племени. Наверняка в ней хватало грозных фетишей — но жрец, безрадостно махнув рукой, пояснил: мощь магии фетишей велика, но только в борьбе со злыми духами. Против крылатых дьяволов из мяса и костей они бессильны.

4. БЕЗУМИЕ СОЛОМОНА

Ужасные вопли вырвали Кана из сна без сновидений. У хижины страшной смертью гибли люди. Он всегда спал с оружием и потому не потерял времени на сборы. Выскочил наружу. К его ногам припал кто-то, обхватил их и забормотал. В полутьме Кан узнал молодого Лога — лицо юноши было страшной кровавой маской, тело обмякло вдруг. Из мрака доносились пронзительные крики, вопли, шум огромных крыльев, треск раздираемых крыш, демонический хохот монстров. Англичанин высвободился из мертвых рук и побежал на свет меркнущего костра. Он различал в ночи лишь мельтешение летучих силуэтов; твари носились в воздухе, перепончатые крылья заслоняли звезды.

Кан схватил тлеющую головню и ткнул ее в крышу своей хижины. Огонь высоко взметнулся, осветил все вокруг, и Кан застыл в ужасе. Пришла кровавая и страшная гибель. Крылатые вампиры летали по улицам, кружили над головами бегущих, разметывали крыши, чтобы добраться до охваченных ужасом жертв.

Сдавленно вскрикнув, англичанин очнутся от оцепенения, выхватил пистолет, выстрелил, и метнувшаяся было к нему крылатая гарпия с горящими глазами рухнула мертвой. Кан дико взревел и ринулся в бой. В его крови проснулась ярость предков — язычников-саксов. Ошеломленные и устрашенные, порабощенные долгими годами унижений и страха негры не способны были к организованному отпору. Большинство умирало безропотно, как овцы, и немногие, обезумев от ярости, пытались драться. Но их стрелы отскакивали от грубой кожи крыльев, а дьявольское проворство чудовищ помогало им уворачиваться от копий и топоров. Взлетая вверх, они избегали удара, а потом, спикировав, валили жертву на землю, где когти и клыки завершали кровавое дело.

Кан увидел старого Куробо — его прижали к стене хижины, но под ногами его лежал труп чудовища, оказавшегося недостаточно проворным. Двуручным топором вождь отбивался от полдюжины дьяволов, рубил со всего размаху. Англичанин метнулся ему на помощь, но его остановил тихий жалобный стон. Поблизости от него лежала Ньела — ее терзал огромный монстр. Гаснущий, молящий взгляд девушки искал белого. Выругавшись, Кан выпалил из второго пистолета. Вампир опрокинулся навзничь, трепеща слабеющими крыльями. Кан одним прыжком оказался возле девушки. Она поцеловала руку, поддерживавшую ее голову. И глаза ее закрылись.

Кан осторожно опустил тело на землю, поискал взглядом Куробо, но увидел лишь клубок вампиров, навалившихся на лежащего. Безумие обуяло пуританина. С ревом, перекрывающим шум резни, он ринулся в бой. Вскочил, выхватил шпагу и пронзил горло монстра, а когда чудовище рухнуло, извиваясь и вопя, обезумевший англичанин устремился на поиски новых врагов.

Повсюду в муках умирали жители Богонды, убегали, пробовали защищаться, а демоны гонялись за ними, как ястребы за зайцами. Люди прятались в хижинах. Монстры срывали крыши или выламывали двери. К счастью, происходившего внутри Кан не видел. Охваченный ужасом и безумием, англичанин был убежден, что это он стал виновником трагедии. Поверив в него, негры перестали приносить жертвы, вышли из повиновения своим страшным владыкам, а теперь несли за это кару, и Кан не смог их уберечь. Горькой чашей стали для него полные муки глаза негров. В них не было ни гнева, ни жажды отмщения ему, только боль и немой укор — он был их богом, но не сумел их защитить.

Он бежал по деревне. Монстры, завидев его, бросали своих покорных жертв и пытались ускользнуть. Но скрыться от Кана было нелегко. Сквозь застилавшую ему глаза багровую мглу (ее причиной был не пожар) он разглядел, как гарпия, схватив обнаженную женщину, впилась в нее волчьими клыками. Кан сделал выпад, вампир, бросив вопящую жертву, взмыл вверх. Англичанин отшвырнул шпагу и прыгнул, как кровожадная пантера, вцепился врагу в горло, оплел ногами его тело.

Он снова сражался в воздухе, на сей раз над крышей хижины. Страх парализовался холодный умишко гарпии, она и не пыталась вцепиться ему в горло, силилась лишь вырваться от безмолвного врага, чей кинжал раз за разом впивался ей в тело. Она дико верещала и била крыльями, но острие нашло ее сердце, и гарпия рухнула наземь.

Крыша смягчила их падение. Кан и умирающая гарпия пробили ее и упали на извивающиеся тела. Отблески пожара озаряли хижину, и при слабом свете англичанин увидел окровавленные клыки в разинутой пасти, карикатуру на человеческое лицо, еще хранившую жизнь. Он выплыл из лабиринта сумасшествия, его стальные пальцы сомкнулись на горле монстра, их хватку не смогли разомкнуть ни когти, ни удары крыльев. Пальцы он разжал, лишь ощутив, что жизнь покинула монстра.

Снаружи продолжалась резня. Кан вскочил, ощупью нашел какое-то оружие и выбежал на улицу. Гарпия попыталась взлететь из-под самых его ног, топором — это оказался топор — Кан опрокинул ее, и она рухнула замертво. Кан побежал дальше, спотыкаясь о трупы, вопя в бешенстве.

Вампиры улетали. У них пропала всякая охота драться с этим белокожим безумцем, еще более страшным в своей ярости, чем они. Но гарпии уносились в ночное небо не одни. В когтях они держали кричащих жертв. Кан, сжимая окровавленный топор, метался во все стороны, но наконец остался один в заваленной трупами деревне. Закинув голову, чтобы послать кружащим над ним монстрам свои проклятья, он ощутил, как на лицо ему падают теплые капли. Высоко в ночном небе слышались предсмертные вопли людей и хохот вампиров. Кана покинули последние проблески здравого рассудка: в ночи раздавались отголоски кровавого пиршества, с неба падал кровавый дождь, а Кан бормотал что-то несвязное, время от времени разражаясь воплями.

Чем он выглядел, спотыкаясь о кости и черепа, как не символом человечества — с бесполезным топором в руке, выкрикивая ужасные проклятья могучим крылатым демонам ночи, демонически хохотавшим над ним и заливавшим ему глаза кровью жертв?

5. БЕЛОКОЖИЙ ПОБЕДИТЕЛЬ

Со стороны гор забрезжил слабый, бледный рассвет и озарил то, что некогда было деревней Богонда. Хижины уцелели все, кроме одной, превратившейся в груду тлеющих углей; но крыши большинства из них были сорваны. Улицы завалены трупами. Опершись на окровавленный топор, Соломон Кан смотрел на это торжество смерти замутненными безумием глазами. Хотя его грудь, лицо и руки покрывала еще кровь из многочисленных ран, он не чувствовал боли.

Народ Богонды погиб не безропотно. Среди тел негров валялось семнадцать трупов гарпий. Шестерых уложил Кан, остальных — негры. Но из четырехсот жителей Богонды ни один не дожил до утра, а насытившиеся гарпии улетели в свои пещеры.

Медленно, механически переступая, Кан отправился искать свое оружие. Нашел кинжал, пистолеты, шпагу и трость ю-ю, вышел из деревни и направился в сторону хижины Гору. Замер, пораженный увиденным. Теша свой кровожадный юмор, гарпии позабавились — на белого взирала висевшая над входом голова старого жреца. Щеки его запали, губы искривились в бессмысленной гримасе ужаса, глаза смотрели взглядом обиженного ребенка. Они показались Кану средоточием изумления и тоски.

Кан посмотрел на бывшую Богонду, потом на мертвое лицо Гору и поднял к небу стиснутые кулаки — Глаза его горели, пена выступала на губах — Кан проклинал небо и землю, все высшие и низшие сферы. Проклинал холодные звезды, жаркое солнце, насмешливую луну и шум ветра, все судьбы и предначертания, все, что любил и ненавидел, умолкшие города, залитые водами океанов, минувшие века и прошедшие эпохи. Этот сумасшедший взрыв проклятий он обратил к богам и демонам, для которых человечество служит лишь забавой, к человеку, что живет слепцом и сам подставляет свою шею под стальные копыта своих божков.

И замолчал. Откуда-то снизу донесся львиный рык. Глаза Кана хитро блеснули. Он долго стоял, не шелохнувшись, и угнездившееся в его мозгу безумие подарило ему отличный план. Он отрекся про себя от только что произнесенных проклятий. Пусть боги с бронзовыми копытами и сделали человека предметом своих забав и развлечений, но они подарили ему хитроумия и жестокости больше, чем любому другому живому существу.

— Ты останешься здесь, — сказал голове Гору Соломон Кан. — Тебя высушит солнце, сморщит холодная ночная роса. Я не допущу к тебе хищных птиц, и твои маза увидят смерть твоих врагов. Да, я оказался не в силах спасти народ Богонды. Но, клянусь богом моего народа, отомстить за вас смогу. Человек-забава и жертва титанических Тварей и Темноты, распростерших над ним свои громадные крылья. Но и посланцев зла может постигнуть неудача — и ты, Гору, своими глазами в этом убедишься.

В течение следующих дней Кан трудился, не покладая рук, вставал с первым лучом солнца и долго работал после заката, при бледном лунном свете, наконец падал от усталости и засыпал. Случалось, ранил себя по неосторожности, но не лечил раны, они заживали сами. Он спускался в низины и рубил там бамбук, таскал наверх огромные охапки длинных толстых стеблей. Валил деревья, срезал гибкие лианы, служившие ему вместо веревок. Всем этим он укреплял стены и буковые стебли, связывал их лианами. Покрывал крышу длинными бревнами, их связывал тоже. Лишь слон, и то с превеликим трудом, смог бы разрушить эту постройку.

На плоскогорье появилось множество львов, и стада небольших свиней быстро поредели. Тех, что спаслись от хищников, убивал Кан и бросал шакалам. Он был в глубине души человеком мягким, и резня эта ему претила, хоть он и сознавал, что животные все равно стали бы добычей хищников. Но что бы он ни чувствовал, без этой бойни не обойтись, она была неотъемлемой частью его плана — и он приказал сердцу стать тверже стали.

Дни складывались в недели. Кан работал день и ночь, в редкие минуты передышки беседуя со сморщенной, мумифицировавшейся головой Гору. Удивительно, но глаза старого жреца ничуть не изменились — и при солнечном свете, и при лунном сиянии они все время смотрели на англичанина, как живые. Когда память о сумасшествии отодвинулась далеко в прошлое, возвращаясь лишь в ночных кошмарах, Кан часто думал, померещилось ему тогда, или мертвые губы Гору в самом деле шевелились, вели разговоры о необычайных и таинственных вещах.

Он видел акаана — они кружили высоко в небе, не спускаясь даже тогда, когда он с пистолетами под рукой укладывался спать в большой хижине. Монстры опасались его умения посылать смерть с огнем и громом. Сначала, заметил Кан, они летали неспешно и вяло, отяжелевшие от мяса, пожранного той страшной ночью, унесенного в пещеры. Но дни шли за днями, и они худели, все дальше улетали в поисках пищи Кан, глядя на них, разражался громким шальным смехом. Раньше ему не удалось бы осуществить свой план. По теперь не было людей, которых гарпии могли бы сожрать. И свиней больше не было. На всем плоскогорье не осталось ни одного живого существа, способного стать пищей вампиров. Почему они даже не пробовали летать к восточным отрогам гор, англичанин не пытался доискаться. Может, там были такие же густые джунгли, как на западе. Кан видел, как акаана пытались охотиться в саванне на антилоп, но львы брали с них дорогую плату за такую смелость. У акаана не было сил драться со львами, их хватало липа, на свиней, оленей и людей.

Наконец они стали подлетать все ближе, и Кан часто видел в темноте их сверкающие жадные глаза. И понял, что пришел его час. Огромные буйволы, достаточно сильные и злые, чтобы не опасаться вампиров, забредали на плоскогорье, чтобы разорять заброшенные поля. Кану удалось отбить одного от стада и криком, камнями погнать в сторону хижины Гору. Предприятие это оказалось нелегким и опасным. Несколько раз англичанин едва ускользнул от атак разъяренного животного, но наконец ему удалось застрелить быка у самой двери хижины.

Дул сильный западный ветер. Кан расплескал в воздухе несколько пригоршней свежей крови, чтобы гарпии почуяли ее запах у себя в горах. Освежевал буйвола и часть мяса унес в хижину, туда же утащил кости, а сам спрятался в зарослях поблизости и стал ждать.

Ждал он недолго. В утренней тишине раздался шум крыльев, и вскоре мерзкая туча опустилась у хижины. Наверняка прилетели все до единой бестии — или крылатые люди — Кан с неостывшим удивлением разглядывал этих удивительных существ, так похожих на человека, так непохожих, демонов библейских легенд. Окутанные огромными крыльями, как плащами, они прохаживались и о чем-то толковали меж собой пронзительными, скрипучими голосами, в которых не было ничего человеческого. Нет, это не люди, заключил Кан. Они — некая овеществленная чудовищная шутка Природы, причуда юного мира, в котором все создания были лишь опытами. А может, они — продукт ужасного, грешного брака людей со зверями или выродившаяся ветвь развесистого древа эволюции — Кан давно уже подозревал, что правы философы древности, утверждавшие, что человек — лишь высшая форма животного. И коли Природа создала в древности множество удивительных животных, почему она не могла заняться опытами с монструальными формами рода людского? Наверняка человек, подобный Кану, был не первым хозяином земли, быть может, и не последним.

Гарпии колебались, их останавливало врожденное недоверие к строениям Несколько монстров взмыли в воздух и попытались развалить крышу, но Кан строил на совесть. Они вновь приземлились, и наконец один, возбужденный манящим запахом крови и видом свежего мяса, вошел внутрь. В тот же миг, словно по сигналу, за ним ринулись остальные. Когда последний вампир скрылся в хижине, Кан протянул руку и дернул длинную лиану. Дверь, выдержавшая бы натиск разъяренного буйвола, с грохотом захлопнулась, засов вошел в гнездо.

Кан покинул свое укрытие и посмотрел на небо. В хижину набилось сотни полторы гарпий, и в воздухе не видно ни одной. Он понял, что поймал в ловушку все стадо. Усмехнулся, вытащил кремень и кресало, высек искру на вороха сухой соломы, которыми были обложены стены. Изнутри донесся беспокойный гомон — твари сообразили, что попались. Вверх потянулась узкая струйка дыма, сверкнуло багровое пламя, и все занялось огнем. Сухие бамбуковые стволы горели, как порох.

Еще миг, и огонь охватил хижину. Монстры учуяли дым и зашумели. Кан слышал их голоса, слышал, как они пытаются проломить стены. Усмехнулся жестко, безрадостно. Порыв ветра взметнул огонь на крышу. Внутри было сущее пекло. Кан слышал, как чудища бились о стены — стены дрожали от ударов, но выстояли. Ужасное рычание казалось ему музыкой. Потрясая кулаками, он захохотал, и его смех был страшен. Пронзительный вой монстров заглушил треск пожарища, и потом, когда пламя прорвалось внутрь, вой сменился жалобными стонами. Дым густел, ветер разносил вокруг отвратительный запах горелого мяса.

Временами Кан видел сквозь пелену дыма, как, махая опаленными крыльями, какой-нибудь монстр пытается взлететь. Тогда он спокойно прицеливался и стрелял. Кану показалось, что губы исчезавшей в пламени головы Гору внезапно раздвинулись в улыбке, и человеческий смех прозвучал в шуме пламени — но огонь и дым иногда выделывают удивительные штуки…

С дымящимся пистолетом в одной руке и тростью ю-ю в другой, Кан стоял над тлеющими головнями, навсегда скрывшими от людских глаз страшных полулюдей-чудовищ. Некогда герой забытого эпоса прогнал их из Европы, а теперь Кан стоял неподвижно, словно памятник своему триумфу. Рушатся древние империи, умирают чернокожие люди, гибнут даже демоны прошлого, и надо всем возвышается потомок героев, наисильнейший воитель всех времен — неважно, ходит он в волчьей шкуре и рогатом шлеме или одет в ботфорты и камзол, древний боевой топор держит в руке или рапиру, дориец он, сакс или англичанин, зовут его Язон, Хенгист * или Соломон Кан.

Он стоял, и клубы дыма возносились к утреннему небу. На плоскогорье рычали вышедшие поохотиться львы. Медленно, словно солнечный свет, пробивавшийся сквозь туман, к человеку возвращался рассудок.

— Свет божьих лампад достигает и мрачных, забытых всеми мест, — угрюмо сказал Кан. — Зло царит в уединенных местах, но оно не бессмертно. За ночью приходит свет, и исчезает мрак даже здесь, в глухом углу. Удивительны твои предначертания, бог моего народа, но кто я такой, чтобы усомниться в твоей мудрости? Мои ноги несли меня в страну зла, но ты не позволил причинить мне вреда и сделал меня бичом, карающим зло. Над людскими душами еще распростерты широкие крылья страшных чудовищ, и много видов зла целят в сердце, ум и тело людское. Но когда-нибудь, я надеюсь, тени растают, и Князь Тьмы будет навсегда посажен на цепь в безднах ада. А пока этого не произошло, люди лишь в собственном сердце должны видеть опору в борьбе с чудовищами, чтобы наконец с твоей помощью восторжествовать над ними.

Соломон Кан посмотрел в сторону немых гор и ощутил беззвучный зов, летящий из-за них, от неопознанных дорог. Кан оправил пояс, сжал трость и обратил лицо к востоку.

ПЛАМЕНЬ АШШУРБАНИПАЛА

Яр Али приник к отблескивающему голубым стволу своего лиэнфильда. Воззвал к Аллаху и дослал пулю прямо в голову налетающего всадника.

— Алла акбар! — радостно вскрикнул рослый афганец, размахивая карабином. — Аллах велик! Сахиб, еще одного пса мы отправили в пекло!

Его товарищ осторожно выглянул из-за вала, который они недавно сами насыпали из песка. Это был худой, жилистый американец по имени Стив Кларни.

— Неплохо, старина, — сказал он. — Их осталось еще четверо. Смотри, они колеблются…

Казалось, всадники в белых накидках и в самом деле намериваются повернуть назад. За пределом досягаемости винтовок они съехались, словно бы на совет. Когда они впервые напали на двух друзей, их было семь. Но друзья стреляли метко.

— Сахиб, они бросают убитых!

Яр Али выпрямился во весь рост, осыпая оскорблениями отъезжающих всадников. Один обернулся и выстрелил. Пуля взметнула песок футах в тридцати от насыпи.

— Стрелять вовсе не умеют, дети собаки, — сказал довольный собой Яр Али. — Во имя Аллаха, ты видел, как тот бродяга кувыркнулся с седла, когда я угостил его свинцом? Сахиб, кинемся в погоню и доведем дело до конца!

Стив игнорировал это шальное предложение. Знал, что это всего лишь красивый жест, каких требовала буйная натура его друга. Он встал, отряхнул песок и посмотрел вслед всадникам, превратившимся уже в белые точки на горизонте.

— Эти парни скачут, словно стремятся к определенной цели, — сказал он задумчиво. — Не похоже, чтобы они бежали в страхе.

— Ну конечно, — ответил Яр Али. Он мгновенно перешел от жажды крови к рассудочному спокойствию и не видел в том ничего удивительного. -Они скачут собрать побольше воинов. Это ястребы, добычу они бросают неохотно. Лучше бы нам побыстрее отсюда убраться, сахиб. Они вернутся. Может, через несколько часов, может, через несколько дней — смотря, как далеко отсюда их селение. Они обязательно вернутся. У нас есть карабины и жизнь — они жаждут того и другого.

Афганец щелкнул затвором, выбросил стрелянную гильзу и вложил в магазин единственный патрон.

— У меня это последний, сахиб.

— У меня еще три, — сказал Стив.

Убитые ими нападавшие были ограблены своими же товарищами. Не было смысла обыскивать их. Стив встряхнул фляжку — почти пуста. Хоть выросший в суровых краях Яр Али и пил меньше американца, воды у него осталось не больше. Впрочем, и американец по нормам белых людей был чересчур жилист, и худ, словно волк. Стив открутил крышечку и отпил небольшой глоток. Он вновь перебрал в памяти все, что привело их сюда.

Эти двое бродяг, рыцари удачи, повстречались случайно, почувствовали взаимную симпатию и, уже не разлучаясь, странствовали по Индии, Туркестану и Персии — странная, но спевшаяся парочка. Их гнала вперед неутолимая жажда странствий. Их целью — которой они поклялись достичь и даже сами временами в это верили — было добыть некие неоткрытые еще предшественниками золото и самоцветы, укрытые у подножия не родившейся еще радуги.

В древнем Ширазе они впервые услышали о пламени Ашшурбанипала — из уст старого купца-перса, который сам не больно-то верил своему рассказу. Он повторил им историю, которую слышал в безвозвратно ушедшей юности от метавшегося в жару человека

Пятьдесят лет назад купец отправился с торговым караваном вдоль южного берега Персидского Залива. Он и его спутники скупали жемчужины. А потом отправлялись в пустыню, наслушавшись рассказов о самоцвете необычайной красоты.

Эта жемчужина, как гласили слухи, была добыта каким-то ныряльщиком и украдена у него шейхом жившего в самом сердце пустыни племени. Найти ее людям из каравана так и не удалось. Зато они наткнулись на раненного турка, умиравшего от голода и жажды. Перед смертью, в бреду, он рассказал им диковинную историю о мертвом городе из черного камня, стоявшем посреди движущихся барханов пустыни, о пламенном самоцвете, который держит в стиснутых костлявых пальцах скелет, сидящий на древнем троне.

Турок не посмел забрать камень. Не решился встать лицом к лицу страшной, непонятной угрозе, владеющей теми местами. Жажда погнала его в пустыню, и там его ранили бедуины. Ему удалось бежать. Он гнал, что есть сил пока конь под ним не пал.

Умерший не объяснил, как найти этот мифический город. Но старый купец считал, что турок шел туда с северо-запада и мог быть только дезертиром из турецкой армии, предпринявшим шальную попытку добраться до Залива.

Люди из каравана не собирались искать в глубине пустыни таинственный город. Купец говорил; они верили, что речь идет о неимоверно старом обиталище зла, о котором вспоминает «Некроманикон» сумасшедшего араба Аль-Хазреда; о городе мертвых, отягощенном древним проклятьем. Смутные легенды окутывали этот город. Арабы называли его Белед-эль-Джин — Город Демонов. Турки — Кара-Шехр, Черный Город. Самоцвет принадлежал умершему в давние времена владыке, которого греки звали Сарданапалом, а семитские народы — Ашшурбанипалом.

История эта захватила Стива. Он, разумеется, понимал, что она могла оказаться лишь одной из десяти тысяч легенд, сочиненных на Востоке. Однако был шанс, что он и Яр Али напали наконец на след золота из-под радуги, за которым гонялись. Яр Али уже слышал раньше о мертвом городе среди песков. Эти рассказы сопровождали караваны, идущие на восток, через горы Персии и пески Туркестана, к горным хребтам и дальше, дальше — смутные истории о Черном Городе, обиталище джиннов в самом сердце грозной пустыни.

Тропой легенды друзья добрались из Шираза в маленькую деревушку на арабском берегу Персидского Залива. Там они узнали немножко больше. Старик, который раньше был ныряльщиком, со свойственной его летам болтливостью пересказал им все, что слышал от бывавших в деревне путешественников. А те, в свою очередь, рассказывали то, что слышали от диких кочевников пустыни. Стив и Яр Али вновь услышали о мертвом Черном Городе, о гигантских каменных бестиях, о скелете султана, сжимающем в руке пламенеющий самоцвет.

И они отправились в путь: Стив, мысленно проклинавший себя за глупость, а с ним Яр Али, убежденный, что все на свете — в руках Аллаха. Денег им хватило как раз на закупку верблюдов и небольшого количества провианта. Единственным указателем им служили смутные рассказы о местоположении Кара-Шехра.

Много дней тяжелых странствий, охоты на диких зверей, бережного расходования воды и пищи… Далеко в пустыне их застигла песчаная буря, и они потеряли верблюдов. Долго они тащились пешком по пустыне, под палящим солнцем, жизнь им сохраняли лишь убывающая с каждым глотком вода и крохи провизии из сумки Яр Али. О том, чтобы найти легендарный город, они уже и не думали. Слепо тащились вперед и вперед в надежде наткнуться на источник. Поворачивать назад было бессмысленно. И они шли вперед.

Стервятники в белых бурнусах налетели на них, вынырнув из окутавшего горизонт тумана. Укрывшись за невысоким, поспешно насыпанным валом, друзья начали перестрелку со всадниками, бешено носившимся вокруг них. Пули бедуинов пронизывали их ненадежный заслон, швыряли в глаза песок, отрывали клочья от одежды. Но счастье их не покинуло — друзья ни разу не были ранены.

Что за идиотские были помыслы, подумал Стив. Решить, что двоим людям можно забраться так далеко в глубь пустыми и выжить, да к тому же отыскать тайны минувших веков! И эта идиотская история о скелете, что посреди мертвого города держит в руке пламенный камень — вздор! Абсолютный вздор! Я был сумасшедшим, когда верил в это — подумал он трезво, и эта трезвость была результатом усталости и опасного их положения.

— Ну ладно, старик, — сказал он, поднимая карабин. — Пошли. Судьба решит, умрем ли мы от жажды, или нас застрелят разбойники пустыни. Как бы там ни было, к чему сидеть без толку?

— Бог решит, — согласился Яр Али. — Солнце спускается к западу и нас вскоре настигнет ночной холод. Может, мы еще найдем воду, сахиб. Посмотри — к югу от нас местность меняется!

Кларни заслонил глаза рукой и глянул в ту сторону. Местность и в самом деле менялась — за песчаным мертвым пространством шириной в несколько миль виднелись взгорья. Американец повесил карабин на плечо и вздохнул:

— Пошли туда. Здесь мы — лишь пожива для коршунов…

Солнце зашло. Луна залила пески магическим серебристым светом. Посверкивали сотворенные ветром песчаные волны. Местность казалась замерзшим, застывшим внезапно без движения морем. Стив ругался под нос, измученный жаждой, которую боялся утолить последними глотками. Залитая лунным блеском пустыня была прекрасна — словно холодная мраморная богиня, охотившаяся на мужчин, чтобы губить их. Что за безумное предприятие! — в такт каждому шагу повторял американец. Равнина уже не быта обычной пустыней — ее скрывала серая мгла веков, насыщенная минувшим.

Кларни споткнулся и выругался. Что, он уже не держится на ногах? Яр Али шагал вперед легкой, не знающий усталости походкой горца. Стив стиснул зубы, пересиливая себя. Идти стало труднее — плоская пустыня кончилась, потянулись узкие проходы меж волнообразными барханами, почти полностью засыпанные песком расщелины в сухой земле. Ни следа воды.

— Здесь когда-то было множество оазисов, — сказал Яр Али. — Эти расщелины — бывшие каналы. Один аллах знает, сколько столетий назад песок поглотил оазисы. Так было во многих местах Туркестана.

Они упорно шли вперед, словно два чудовища в черном краю смерти. Луна клонилась к западу, зловеще багровея. Мглистая тьма опустилась на пустыню, прежде чем они достигли места, откуда можно было рассмотреть, что лежит за полосой взгорьев. Даже гигант-афганец волочил ноги, а Стив лишь страшным усилием воли удерживал себя вертикально. Наконец они дошли до обрыва, за которым тянулся к югу пологий склон.

— Отдохнем, — решился Стив. — Воды в этих чертовых местах нет. Бессмысленно тащиться дальше. Ноги у меня, как два ружейных дула. Не сделаю ни шагу, пусть даже из-за этого умру. Смотри, здесь что-то вроде ущелья. Поспим тут.

— Будем караулить, сахиб?

— Нет, — сказал Кларни. — Если арабы перережут нам глотки во сне, тем лучше. Все равно надеяться не на что.

Сделав это исполненное оптимизма заявление, он свалился на песок. Яр Али, остался стоять, всматриваясь в обманчивую мглу, превратившую усыпанное звездами небо в мрачный, наполненный до краев тенями колодец.

— Что-то там такое есть на горизонте, к югу от нас, — буркнул он беспокойно. — Горы? Кто знает. У меня даже нет уверенности, что я что-то вижу…

— Тебе уже видятся миражи, — сердито бросил американец. — Ложись и спи.

И уснул сам.

Разбудило его солнце, светившее прямо в глаза. Первым после пробуждения ощущением была жажда. Он смочил губы водой из фляжки. Теперь там осталось на один глоток. Яр Али еще спал. Стив посмотрел на юг и встрепенулся, толкнул спящего;

— Али, проснись! Тебе вчера не мерещилось! Там в самом деле эти твои горы — вот только выглядят они, надо сказать, как-то странно.

Афганец проснулся, как просыпаются дикие звери — моментально. Его рука дернулась к длинному ножу, глаза искали врага. Он посмотрел туда, куда указывала рука Стива, и задрожал.

— Аллах, о, аллах! — вскрикнул он. — Мы угодили в страну джинов! Это не горы! Это каменный город посреди песков!

Стив вскочил на ноги, как освобожденная внезапно стальная пружина. Всмотрелся, потом дико вскрикнул. Из-под его ног склон спускался вниз, к раскинувшейся на юге равнине. А дальше «горы» на его глазах обретали четкие очертания, и это было, словно возносящийся над подвижными песками мираж.

Стив видел мощные выщербленные стены, могучие башни. Вокруг них наплыл песок, словно живое существо, окруживший валом стены, сгладивший резкие очертания. Ничего удивительного, что с первого взгляда цитадель напоминала горы.

— Кара-Шехр! — дико закричал Кларни. — Белед-эль-Джин! Город смерти! Значит, это не сказка! Мы нашли его! Великие небеса, нашли! Пошли, идем же!

Яр Дли неуверенно покрутил головой и проворчал под нос что-то насчет злых джинов — но пошел следом. А Стив при виде руин забыл о жажде и голоде, об усталости, которую не сняли несколько часов сна. Он шагал быстро, не обращая внимания на усиливавшуюся жару. Его глаза горели жаждой исследователя. Не одно только желание добыть легендарный камень погнало Стива Кларни в пустыню и вынудило рисковать жизнью — в его душе дремало старинное наследство белого человека: страсть к раскрытию всех загадок этого мира. И под влиянием древних легенд эта страсть пробудилась.

Они шли через равнину, отделявшую взгорья от города, и им казалось, что полуобвалившиеся стены приобретают все более четкие формы, словно рождаясь из утреннего неба. Город был построен из огромных глыб черного камня. Невозможно было определить первоначальную высоту стен — песок толстым слоем укрывал их основание. Кое-где бреши в стенах были по самый гребень заполнены песком.

Солнце достигло зенита. Пришла жажда, которую не смогли погасить запал и энтузиазм. Стив, однако, держался. Его пересохшие губы распухли, но он твердо решил, что не тронет остатков воды, пока не достигнет руин. Яр Али смочил губы и последним глотком хотел поделиться с другом, но Стив мотнул головой, не останавливаясь.

Когда они достигли города, стояла страшная полуденная жара. Они вошли в широкую брешь, и перед ними открылся город. Песок засыпал древние улицы. Высокие, поваленные ныне, засыпанные до половины песком колонны приобрели фантастические очертания. Все здания изувечило время и окутал песок. От города, каким он был раньше, осталось немного — Теперь это была попросту груда принесенного ветрами песка и потрескавшихся камней, над которыми витала неощутимая архитектура древности.

Прямо перед ними тянулась широкая аллея, с которой не справились ни стирающая все пустыня, ни ветры столетий. По обе ее стороны стояли могучие колонны, не особенно высокие, но необычно массивные. На вершине каждой из них покоилась фигура, вырезанная из одной каменной глыбы. Эти огромные, угрюмые статуи полулюдей-полузверей распространяли вокруг ореол слепой жестокости. Стив вскрикнул от изумления:

— Крылатые быки Ниневии! Быки с человеческими головами! Во имя всех святых, Али — старые мифы не лгут! Этот город построили ассирийцы. Они должны были прийти сюда, когда вавилоняне уничтожили Ассирию. Здесь — погребение цивилизации, с чьей историей я знаком. Этот город-подобие древней Ниневии. Смотри!

Он указал на огромное здание, возвышавшееся в конце аллеи, могучее строение, чьи колонны и стены из черного камня искалечили пески и ветер времени. Подвижное, всеуничтожающее море обтекало фундамент, вплывало в ворота; но потребовались бы еще тысячи лет, чтобы засыпать здание целиком.

— Обиталище демонов, — беспокойно буркнул Яр Али.

— Святыня Ваала! — крикнул Стив. — Пошли. Я больше всего боялся, что песок засыпал по крыши все дворцы и храмы. Нам пришлось бы копать, чтобы найти самоцвет.

— Небольшая нам выгода от того, что дворец не засыпан. Мы тут и умрем.

— Я тоже так думаю, — Стив открутил крышечку фляжки. — Напьемся в последний раз. По крайней мере, арабы сюда за нами не придут Они столь суеверны, что никогда не отважатся подойти к стенам. Напьемся и умрем, но сначала отыщем камень. Я хочу умереть, держа его в руке. Может, через несколько сот лет какой-нибудь везучий авантюрист отыщет наши скелеты… и Пламень. За его здоровье, кем бы он ни оказался!

После столь унылой шутки Стив осушил фляжку. Яр Али сделал то же самое. Они выложили свою последнюю карту на стол, теперь все зависело от аллаха.

Они подошли к порталу огромного святилища. Стив не боявшийся никакого врага, если только это был человек, нервно оглядывался по сторонам. Подсознательно он ждал, что вот-вот на него глянет из-за колонны страшное, рогатое лицо. Стива волновала древность этого города. Он почти всерьез ждал, что из переулков ринутся на них бронзовые боевые колесницы или раздастся грозный рев труб. Тишь умершего города не сравнить с тишиной пустыни, подумал он.

Они подошли к порталы огромного святилища. С обеих сторон широкого входа возносились ряды громадных колонн. Ноги по щиколотку увязали в песке. С остатков стены еще свисали массивные медные полосы, некогда составлявшие оковку ворот. Но полированное дерево сгнило много столетий назад.

Они вошли в огромный зал. Лес колонн поддерживал его тонущий в полумраке потолок. Здание должно было оставлять впечатление внушающей ужас громады и перехватывающей дух пышности — словно некие могучие гиганты возвели это святилище, чтобы в нем поселились их страшные боги.

Яр Али ступал боязливо, словно опасался разбудить спящих богов. Стив не так был подавлен, но чувствовал, что мрачное величие этого места все сильнее проникает в его душу.

На запыленном полу ни следа — полвека минуло с тех пор, как смертельно перепуганный, преследуемый демонами турецкий солдат бежал по этим безмолвным залам. Нетрудно было понять, почему бедуины, суеверные дети пустыни, далеко обходили одержимый город — одержимый, быть может, не чудовищами, а тенью давней славы.

Множество вопросов мучило Стива, пока они шли по бесконечному залу. Как беглецам от разъяренных вавилонян удалось возвести эти стены? Как им удалось пройти через вражескую страну — ведь между Ассирией и арабской пусты, ней лежал тогда Вавилон. Однако здесь было единственное место, где они могут спастись — на западе лежали Сирия и море, на востоке и севере жили орды грозных мидян, запальчивых ариев. Это с их помощью Вавилон превратил в прах своего извечного врага

А может, Кара-Шехр — или как там назывался этот город в минувшие века — построили как форпост еще во времена расцвета и могущества ассирийской державы, и беглецы спаслись здесь после падения Ассирии? Вполне возможно, Кара-Шехр пережил Ниневию на несколько сот лет. Пустыня отрезала город от большого мира.

Наверняка Яр Али был прав — здесь когда-то простиралась плодородная страна, богатая водой и оазисами. А где-то в горах, несомненно, были каменоломни.

Но почему город погиб? Наступление пустыни, пересохшие источники принудили людей уйти отсюда, или Кара-Шехр был давно уже мертв, когда его стен достиг впервые песок? Снаружи пришла гибель, или изнутри? Сами жители перебили друг друга, или их уничтожил сильный враг, пришедший из пустыни? Кларни потряс головой — ответы на его вопросы сгинули где-то в лабиринтах минувших эпох.

— Алла акбар!

Они наконец миновали длинный, темный зал. В конце его увидели уродливый алтарь из черного камня. Над ним возносилась статуя древнего бога-полузверя, отвратительного и страшного. Стив узнал его — это был Ваал. В минувшие века множество вопящих, вырывавшихся обнаженных жертв отдали ему свои жизни. Этот бог своим абсолютным, бесконечным, мрачным зверством олицетворял дух этого дьявольского города. Стив подумал: несомненно, строители Ниневии и Кара-Шехра во многом отличались от сегодняшних людей. Были совсем другими. Чересчур изощренными были их культура и искусство, лишенные каких бы то ни было следов человечности, чтобы быть полностью человеческими в том смысле, какой вкладывают в это слово нынешние люди. Их архитектура отталкивала; разумеется, она свидетельствовала о высоком мастерстве, но была столь массивной, понурой, приземленной, что почти не умещалась в сознании нынешнего человека, оставалась ему непонятной.

Они обогнули статую бога и прошли в узкую дверь. Шли по анфиладе широких, темных, полузасыпанных песком комнат, соединенных коридорами с рядами колонн Шли вперед в сумеречном призрачном свете и достигли широкой лестницы — ее массивные ступени исчезали во мраке где-то вверху. Яр Али остановился.

— Мы и так на многое отважились, сахиб, — сказал он. — Стоит ли рисковать дальше?

Стив, хотя и охваченный жаждой познать все тайны святилища, понял, что происходит в душе афганца.

— Думаешь, нам не стоит туда входить? — спросил он.

— Злой у них вид. В какие места тишины и ужаса они нас могут привести? Когда джинн поселяется в опустевшем доме, он устраивается под самой крышей. В любую минуту демон может отгрызть нам головы.

— Мы и так уже мертвые, — напомнил Стив. — Но если так… Возвращайся ко входу и стереги, не приближаются ли бедуины, а я пойду наверх.

— Стоит ли стеречь ветер у горизонта? — угрюмо ответил афганец. Он передернул затвор и проверил, легко ли выходит из ножен длинный нож. — Ни один араб и близко не подойдет. Пошли, сахиб. Ты безумен, как все франки, но я не могу оставить тебя один на один с джинном.

И они бок о бок вошли на широкие ступени. Ноги увязали в пыли. Они шли вверх, вверх, поднялись на невероятную высоту. Мглистый полумрак закутал зал далеко внизу.

— Мы идем, как слепцы, прямиком к своей погибели, сахиб, — шепнул Яр Али. — Нет бога, кроме аллаха, и Магомет пророк его. Я чую присутствие спящего зла. Знаю, что никогда больше не услышу, как шумит ветер на Хайберском перевале.

Стив не ответил. Ему самому не нравились ни мертвая тишина, царившая в опустевшем святилище, ни слабый свет, идущий неизвестно откуда.

Наконец полумрак впереди слегка рассеялся, и они вошли в большую округлую комнату, слабо освещенную дневным светом, проникавшим сюда сквозь высокий дырявый потолок.

Но был и другой свет, ясный блеск. Стив вскрикнул, и Яр Али эхом повторил его крик.

Они стояли на верхней ступеньке широкой каменной лестницы. Смотрели на покрытый пылью пол и голые стены из черного камня. В центре комнаты несколько ступеней вели на каменное возвышение, где стоял мраморный трон. Вокруг него все сверкало мерцающим магическим блеском. Пораженные, они перестали дышать, разглядев источник этого блеска.

На троне сидел сгорбленный человеческий скелет — почти бесформенная груда истлевших костей. Костлявая рука лежала на подлокотнике, сжимая пульсирующий, изменчивый, словно живое существо, огромный пурпурный камень.

Пламень Ашшурбанипала! Даже когда они отыскали мертвый город, Стив не позволял себе верить, что они отыщут самоцвет, что он существует. Но теперь он не мог не верить собственным глазам, ослепленным таинственным, зловещим сиянием. Дико крича, он одним прыжком оказался у каменной лестнице и кинулся по ней вверх. Яр Али бежал следом. Когда Стив вытянул руку, чтобы схватить камень, афганец схватил его за плечо:

— Стой! Не прикасайся, сахиб. На таких сокровищах лежит проклятье, а этот наверняка трижды проклят. Будь иначе, разве он пролежал бы нетронутым столько веков в этой воровской стране? Не нужно нарушать покой того, что принадлежит мертвым.

— Вздор! — крикнул американец. — Суеверие! Бедуины напугали себя легендами, что передают от поколения к поколению. Жители пустыни вообще не любят городов, а этот, когда был еще населен людьми, без сомнения, снискал себе плохую славу. И еще. Никто, кроме бедуинов, не видел этого города, кроме разве что этого турка, который в своих странствиях наверняка рехнулся. Быть может, это в самом деле скелет царя из легенды, но сомневаюсь, что сухой воздух пустыни мог сохранить кости столько веков. Наверняка какой-нибудь ассириец, а вернее всего, араб нашел камень, а потом отчего-то умер, сидя на троне.

Афганец его почти не слушал. Он всматривался в самоцвет зачарованно и тревожно, как смотрит в глаза змее загипнотизированная птица.

— Смотри, сахиб… — шепнул он. — Что это? Никогда еще человеческие руки не шлифовали такого камня. Смотри, он меняет цвет и пульсирует, как сердце кобры…

Стив смотрел, чувствуя беспокойство, которое он не смог бы определить словами. Он знал толк в драгоценных камнях, но ничего подобного в жизни не видел. Сначала он думал, что это, как уверяла легенда, гигантский рубин. Но теперь он не был в том уверен. Его не покидало чувство, что Яр Али прав, что этот самоцвет нельзя отнести к обычным камням, возникшим естественным путем. Способ, каким он обработан, Стиву был незнаком. Блеск его был столь силен, что не удавалось присмотреться к нему дольше мига. Да и окружающее не успокаивало растревоженных нервов. Слой пыли на полу свидетельствовал о сверхестественной древности дворца, пробивавшийся сверху слабый свет выглядел нереальным, а толстые черные стены наводили на мысль о тайных ходах.

— Возьмем камень и уйдем побыстрее, — пробормотал Стив. Его все сильнее охватывал небывалый доселе ужас.

— Подожди! — горящий взгляд Яр Али был прикован не к самоцвету, а к темным каменным стенам. — Мы сейчас, словно мухи в паучьей сети Во имя аллаха, сахиб, здесь нам угрожают не только призраки былых страхов! Я чую опасность, как не раз чуял ее прежде: как в гроте в джунглях, где нас караулил питон, как в святилище тугов, где душители Шивы устроили на нас засаду — то же самое чувство, но сейчас оно сильнее в десять раз!

Волосы зашевелились на голове американца. Он хорошо знал, что Яр Али, прошедший огонь и воду странник, не поддался бы пустым страхам., не дал бы напрасной панике овладеть собой. Стив помнил те случаи, о которых говорил афганец. Те и многие другие, когда телепатический инстинкт друга предупреждал их об угрозе, прежде чем ее удавалось услышать и увидеть.

— Что, Али? — шепнул он.

Афганец встряхнул головой. Глаза его озарились странным, таинственным блеском, он слушал шепот своего подсознания — смутный, сверхестественный.

— Не знаю. Знаю только, что это близко, что оно очень старое и очень злое. Мне кажется… — он замолчал и обернулся. Загадочный блеск его глаз погас, на смену ему пришли волчья осторожность и страх.

— Стерегись, сахиб! — сказал он. — Духи или мертвецы поднимаются по лестнице.

Стив стоял неподвижно. Он тоже услышал, как кто-то осторожно крадется в мягких сандалиях.

— Господи, Али! — шепнул он. — Кто-то приближается…

Хор диких воплей отразился эхом от древних стен. Толпа хлынула в комнату. Какой-то миг ошеломленный американец еще верил, что их атаковали вновь обретшие плоть и кровь воины минувших веков. И тут же знакомый звук просвистевший рядом пули и острый запах пороха убедили, что противник самый настоящий, даже чересчур. Стив выругался — они чересчур уверовали в свою безопасность, и арабы преследовали и поймали их в ловушку, как крыс.

Не успел еще Кларни сорвать с плеча карабин, как Яр Али выстрелил с бедра, отшвырнул разряженную винтовку и вихрем ринулся вниз. В его руке сверкнул трехфутовый хайберский нож. Радость борьбы смешалась в его душе с облегчением — враги оказались людьми. Пуля сорвала ему с головы тюрбан, и в тот же миг первый его меткий удар нашел жертву.

Высокий бедуин приставил ружье к боку афганца. Нажать спуск он не успел — выстрел Стива свалил его замертво. Враги всей кучей бросились на гиганта-афганца и тем только вредили себе — они мешали друг другу, а тигриная грация и ловкость афганца сделали выстрелы арабов опасными для них самих. И потому они перестали стрелять. Сгрудились вокруг Яр Али, пытаясь поразить его саблями и прикладами. Несколько кинулись вверх по ступеням к Стиву. На таком расстоянии он не мог промахнуться. Буквально упер ствол в бородатое лицо и выстрелом превратил его в кровавую маску. Завывая, как пантеры, подбегали остальные.

Приготовившись выпустить последнюю пулю, Стив одновременно увидел две цели: бедуина с пеной на бородке, налетевшего на него с воздетой тяжелой саблей, и другого — тот, припав на колено, старательно выцеливал афганца. Стив моментально сделал выбор. И выстрелил поверх плеча нападавшего с саблей, целясь в того, с ружьем. Он жертвовал жизнью, чтобы спасти друга. Клинок уже опускался на его голову, но араб вложил в удар всю силу, потерял равновесие, и его нога соскользнула с мраморной ступеньки. Кривая сабля вильнула в сторону и отскочила от подставленного Стивом ружейного ствола. Тут же американец схватил ружье, как дубину. Когда бедуин, обретя равновесие, вновь занес саблю, приклад опустился ему на голову.

Тяжелая пуля ударила Стива в плечо. Он пошатнулся, ошеломленный, один из бедуинов захлестнул его ноги своим бурнусом и дернул. Кларни рухнул, как сноп. Взлетел приклад карабина, чтобы размозжить ему голову, но кто-то властно приказал:

— Не убивать его! Связать по рукам и ногам!

Стив, борясь с десятком схвативших его рук, не мог отделаться от впечатления, что слышал уже этот голос.

Все это длилось секунды. Еще до того, как прозвучал последний выстрел американца, Яр Али отсек руку одному из арабов и сам получил прикладом в левое плечо. Плащ из овечьей кожи, который он носил, несмотря на жару, спас его от полдюжины клинков. Перед его лицом выпалило ружье. Порох обжег щеки, боль вырвалась из уст афганца кровожадный вопль. Он занес нож. Побледневший бедуин обеими руками поднял над головой карабин, пытаясь отразить удар. Но афганец, взвыв, проскочил под стволом и вогнал нож в противника. Приклад опустился ему на голову и швырнул на пол.

Молча, с дикой яростью, свойственной его народу, Яр Али, пренебрегая раной на голове, сумел встать, разя противников ударами наугад. Бедуины вновь свалили его и били, пока он не потерял сознание. И покончили бы с ним, но этому вновь помешал категорический приказ вождя. Связанного, бесчувственного афганца бросили рядом со Стивом. Американец был в сознании, лишь теперь он почуял боль от раны в плече.

И поднял взгляд на высокого араба, смотревшего на него свысока.

— Ну что, сахиб? — сказал тот, и Стив понял, что это вообще не бедуин. — Ты меня не припоминаешь?

Стив охнул — рана не прибавила ясности мышлению.

— Где-то я тебя…боже! Это ты? Нуреддин-эль-Мекр!

— Что за честь для меня — сахиб помнит мое имя! — Нуреддин издевательски раскланялся. — Не сомневаюсь, сахиб вдобавок помнит, как одарил меня этим! — его глаза озарились гневом, когда он показал узкий белый шрам на щеке.

— Помню, — буркнут американец. Ярость и боль ничуть не склонили его к покорности. — Это было в Сомали, и давненько. Ты тогда торговал рабами. У тебя убежал полуживой негр и искал у меня защиты. Ночью ты кичливо, как у тебя в обычае, заявился ко мне в лагерь, затеял заварушку и получил ножом по физиономии. Жалею, не перерезал тебе тогда глотку.

— У тебя была возможность, — сказал араб. — Теперь обернулось иначе

— Я думал, ты промышляешь гораздо западнее, — буркнул Кларни. — Йемен и часть Сомали.

— Я давно оставил торговлю рабами, — пояснил шейх. — Теперь это — дело прошлое. Какое-то время я предводительствовал бандой разбойников в Йемене, а потом вновь пришлось переменить местожительство. Вот я и приехал сюда с горсточкой верных друзей. О аллах, эти здешние дикари сначала едва не перерезали мне горло! Но я добился у них уважения, и теперь веду за собой воинов больше, чем когда либо. Те, с которыми вы дрались вчера — тоже мои июли. Мой оазис — далеко отсюда, на западе. Но шел я как раз сюда. Когда вернулись мои уцелевшие люди и рассказали о двух бродягах, я не стал из-за вас сворачивать с пути. У меня были дела поважнее — здесь, в Белед-эль-Джине. Мы приблизились с запада и увидели на песке следы. Осторожно двинулись следом, и вы нас не услышали, словно слепые телята И вдруг я узнаю тебя!

— Вам просто повезло, — буркнул Стив. — Мы думали, что ни один бедуин не отважится войти в Кара-Шехр.

Нуреддин понимающе кивнул:

— Все верно, но я-то не бедуин. Я много путешествовал, повидал много стран, узнал множество народов, много книг прочитал. Знаю, что страх подобен дыму, что мертвые не встают, а джины, заклятья и чудовища-всего лишь туман, который легко уносится ветром. Как раз легенда о красном камне и привела меня в эту запретную пустыню. Целый месяц я уговаривал моих людей идти сюда за мной. И вот я здесь. А ваше присутствие — милая для меня неожиданность. Ты наверняка догадался, почему я приказал взять вас живыми — я придумал множество не самых простых развлечений для тебя и этой афганской свинье. Ну, а теперь заберем самоцвет и отправимся в дорогу.

Он направился к возвышению.

— Остановись, господин! — крикнул, завидев это, один из его людей, одноглазый бородатый гигант. — Древнейшее зло владело этими местами еще до того, как на землю пришел Магомет! Джинны завывают в этих покоях, когда подует ветер. При свете луны люди видели, как на стенах танцуют чудовища. Вот уже тысячи лет ни один смертный не решается войти в Черный Город — один только рискнул полвека назад, но и он тут же убежал, крича от ужаса. Ты пришел из Йемена, ты не знаешь древнего проклятья: что тяготеет над этим нечестивым городом и зловещим самоцветом, пульсирующим, словно сердце шайтана. Мы пошли за тобой вопреки своей воле — потому, что ты показал свою силу, ты говорил, что знаешь заклятья против сил зла, говорил, что хочешь только взглянуть на таинственный камень. Но теперь мы видим — ты хочешь забрать его. Не дразни джинов!

— Нуреддин, не дразни джинов! — закричали хором бедуины.

Давние приятели шейха по разбоям и грабежам стояли тесной кучкой в отдалении и молчали. Они закоснели в беззаконных поступках и поддавались суевериям гораздо труднее, чем дети пустыни, которым века и века рассказывали легенды о проклятом городе. Стив, от всей души ненавидя эль-Мекра, не мог не признать за ним огромную магическую силу — этот разбойник с задатками предводителя ухитрялся до самого последнего момента перебарывать вековые традиции и страхи, гнездившиеся в умах бедуинов.

Нуреддин гордо сказал:

— Заклятье предназначалось для неверных, которые осмелятся нарушить покой этого города. Правоверных оно не касается. Вы сами видели — эти псы оказались в наших руках.

Седобородый араб, ястреб пустыни, мотнул перечаще головой.

— Это заклятье старше Магомета, оно не различает народа и веры. Злые люди воздвигли этот город в начале времен. Они дрались меж собой и угнетали наших предков, живших в черных шатрах. Кровь пятнала черные стены, эхом отдавались крики богохульных забав и шепот страшных интриг. Послушай, как попал сюда этот самоцвет. Жил при дворе царя Ашшурбанипала один чернокожник, для которого не было тайн в мрачной мудрости давних веков. Ради славы и укрепления своего могущества он вторгся в темноту безымянной огромной пещеры в угрюмой неизвестной стране и из населенных чудовищами глубин вынес этот блистающий самоцвет, сотворенный из застывшего адского племени! Силой своей страшной и черной магией он возложил заклятье на демона, что стерег этот и подобный ему самоцветы. Чернокожник унес Пламень, а демон уснул в той неизвестной пещере. Имя тому чернокожнику было Ксуфтлан. Он жил при дворе султана Ашшурбанипала, и наводил чары, и предсказывал будущие события, глядя в таинственные глубины самоцвета; и любой другой человек ослеп бы, попытавшись глянуть в глубь камня. И народ назвал самоцвет Пламенем Ашшурбанипала — к вящей славе своего владыки. Но в царстве султана стали твориться злые дела, и поползли слухи, что это-проклятие джина. Испуганный султан велел Ксуфтлану, пока не случились горшие напасти, отнести самоцвет назад в пещеру. Но маг не собирался возвращать джинам самоцвет, в котором мог читать тайны доадамовых времен. Он бежал во взбунтовавшийся город Кара-Шехр, и там вскоре разгорелась кровавая сватка. Люди перерезали друг другу глотки, чтобы завладеть самоцветом. Владетель города тоже возжелал его. Он велел схватить чернокнижника и осудил его на смерть в муках. В этой самой комнате его пытали. А владетель с самоцветом в руке смотрел на это, сидя на троне… и сидит там века… и сидит там теперь!

Араб указал вытянутой рукой в сторону груды истлевший костей на мраморном троне. Дикие всадники пустыни побледнели. Даже старые приятели Нуреддина замерли, затаили дыхание. Но сам шейх ничуть не волновался.

Старый бедуин продолжал:

— Умирая, Ксуфтлан проклял камень, не сумевший его защитить. Он выкрикнул страшные слова, снявшие заклятье со спящего в далекой пещере демона. Выпустил его на свободу. Назвал имена забытых богов — Кфулху и Кофа, Яо-Софофа, имена обитателей черных городов, что покоятся ныне в недрах земли и морских глубинах, призвал их, чтобы они пришли и забрали принадлежащее им. Последним усилием сил он возложил проклятье на самозванного царя. Сказал, что тот останется на троне с Пламенем Ашшурбанипала в руке, покуда не прогремят трубы Страшного Суда. Огромный камень крикнул тогда, как кричит живое существо. Царь и его воины увидели, как с пола возносится черное облако. Из него дунуло смрадным вихрем, и появилось ужасное создание. Оно вытянуло чудовищную лапу, схватило владыку, и от этого прикосновения он сморщился и умер. Воины с криком кинулись прочь, и все обитатели города бежали в пустыню. Иные погибли там, иные достигши других городов. Кара-Шехр опустел, в нем остались одни шакалы и ящерицы. Когда люди пустыни пришли сюда, они нашли на троне мертвого царя, державшего в руке самоцвет. И не отважились прикоснуться к сияющему камню. Знали, что поблизости таится демон. Он стережет самоцвет долгие века, стережет и теперь, когда мы стоим здесь.

Разбойники невольно вздрогнули и огляделись.

— Почему же демон не явился, когда франки вошли сюда? — спросил Нуреддин. — Или он глух, и его не разбудил даже шум схватки?

— Мы не касались камня, — ответил старый бедуин. — И франки не тревожили его покой. Многие, полюбовавшись самоцветом, уходили невредимыми. Но ни один смертный не может коснуться его и остаться среди живых.

Нуреддин начал было говорить, но оглядел беспокойные, упрямые лица и понял, что ничего этим не добьется. Он резко сменил тон:

— Ваш господин — я! — крикнул он и схватился за саблю. — Не для того я проливал кровь и пот, чтобы меня остановили глупые страхи. Руки прочь! Хот, кто попробует меня остановить, лишится головы!

Он окинул своих людей горящим взглядом, и они отступили, пораженные его ужасным превосходством. Шейх гордо вступил на каменные ступени. Арабы затаили дыхание; Яр Али, пришедший наконец в себя, застонал от боли. Господи, что за варварская сцена! — подумал Стив. Связанные пленники лежат на пыльном полу, кучки диких воинов крепко стиснули оружие, острый, едкий запах крови и сгоревшего пороха, дым, все еще витающий в воздухе, трупы, пятна крови — а на возвышении шейх с ястребиным лицом, и для него не существует ничего, кроме зловещего алого блеска меж пальцами скорчившегося на мраморном троне скелета.

Стояла напряженная тишина. Нуреддин вытянул руку — медленно, словно загипнотизированный кровавым пульсирующим блеском. В мозгу Кларни зазвучало неясное эхо — знак присутствия чего-то могучего и неописуемо мерзкого, пробуждавшегося от многовекового сна. Он инстинктивно обвел взглядом черные циклопические стены. Самоцвет изменился — теперь он пылал темно-багрово, гневно и грозно.

— Сердце зла, — буркнул шейх. — Сколько царей погибло из-за тебя с начала времен? В тебе наверняка течет и царская кровь. Султаны, принцессы, полководцы, обладавшие тобой, превратились в прах, сгинули во мраке забвения, а ты сверкаешь в неприкосновенной гордости своей, о пламень вселенной…

И он схватил камень. Панические крики арабов перекрыл пронзительный нечеловеческий визг. Стиву показалось, что это кричит камень — голосом живого существа. Самоцвет выскользнул из пальцев шейха. Нуреддин мог его попросту выронить, но американцу показалось, что камень выпрыгнул из рук, как живой. Подпрыгивая на ступенях, он покатился вниз. Нуреддин бежал следом, ругался, когда его растопыренные пальцы хватали пустоту.

Самоцвет упал на пол, резко свернул и, подпрыгивая на толстом слое пыли, крутящимся огненным шаром помчался к задней стене. Нуреддин настигал его… камень ударился о стену… пальцы шейха потянулись к нему…

Крик смертельного ужаса разорвал тишину. Казавшаяся сплошной стена внезапно расступилась. Из черной дыры выстрелило щупальце, оплело тело шейха, словно атакующий жертву питон, и головой вперед втянуло внутрь. Стена вновь стала ровной и гладкой, только откуда-то изнутри раздавался пронзительный вопль, заморозивший кровь в жилах тех, кто его слышал.

Бедуины с криками кинулись прочь, толпой протиснулись в проем и помчались вниз по ступеням, ошалевшие от страха.

Стив и Яр Али мрачно слушали, как затихают в отдалении их крики, со страхом всматривались в стену. Крик шейха оборвался, и страшнее его была наступившая тишина. Друзья затаили дыхание. Вдруг, похолодев от страха, они услышали, как с легким шумом что-то, то ли камень, то ли железо, скользит по выдолбленным в камне желобкам. Потайная дверь отворялась, и Стив увидел в темноте хода слабое свечение — это могли сверкать глаза чудовища. И крепко зажмурился — не смел глянуть в лицо угрозе, надвигающейся из темного проема. Он знал — есть вещи, которых не может вынести человеческий рассудок. Все первобытные инстинкты его души заклинали его опасаться подступающего кошмара. Неведомо как он знал, что Яр Али тоже зажмурился. Они лежали, замерев, как мертвые.

И ничего не услышали, но почувствовали присутствие зла, чересчур ужасного, чтобы человеческий ум мог его понять, пришельца из Невероятных Глубин, от дальних черных рубежей космоса. Холод смерти залил комнату, и Стив почувствовал, как опаляет его стиснутые веки, морозит мозг взгляд нечеловеческих глаз. Если бы он посмотрел, если бы на миг открыл глаза, рассудок навсегда покинул бы его.

Зловонное дыхание обдало его лицо. Он знал, что чудовище склонилось над ним. Лежал неподвижно в объятиях кошмарного ужаса и мысленно повторял одно: ни он, ни Яр Али не прикасались к камню, который стерегло чудовище.

Потом смрад рассеялся, холод отступил, потайная дверь вновь тихонько заскрежетала по желобу. Чудовище возвращалось в свое тайное укрытие. Все демоны ада, сколько их ни есть, не удержали бы Стива от искушения — взглянуть хоть одним глазком, хоть на миг. Один только взгляд, прежде чем закрылась потайная дверь, один беглый взгляд — но и этого хватило, чтобы человеческий мозг утратил все связи с действительностью. Стив Кларни, искатель приключений, человек со стальными нервами, потерял сознание — впервые за свою бурную жизнь.

Как долго он лежал в беспамятстве, он так никогда и не узнал. Но длилось это наверняка недолго. Когда он очнулся, услышал шепот Яр Али:

— Лежи спокойно, сахиб. Еще немного, и я достану зубами твои путы.

Стив почувствовал, как мощные челюсти афганца перегрызают веревки. Он лежал в неудобной позе, лицом в пыли, раненое плечо разгоралось болью. Старался собрать отрывочные воспоминания воедино. И вспомнил все, что видел, что пережил. Но что из того, подумал он в полубреду, было горяченным видением, порожденным усталостью и иссушившей горло жаждой? Борьба с арабами была на самом деле — о том свидетельствовала боль от ран и его путы. Но страшная смерть шейха и нечто, появившееся из черной дыры в стене — это наверняка видение. Нуреддин попросту упал в какой-нибудь колодец…

Его руки оказались свободны. Пошарив по карманам, он нашел незамеченный арабами перочинный ножичек. Он не поднимал головы, не осматривался, пока разрезал веревки, освобождая Яр Али. Это была тяжелая работа — левая рука не подчинялась.

— Где бедуины? — спросил он, когда афганец встал и помог подняться ему.

— Во имя аллаха, сахиб! — удивился тот. — Ты что, с ума сошел? Забыл?! Пошли быстрее, пока джин не вернулся!

— Это был кошмарный сон. — пробормотал американец. — Смотри, самоцвет снова на троне… — голос его сорвался.

Вокруг трона вновь сверкало алое сияние, озаряя истлевшие кости. Пламень Ашшурбанипала вновь пылал в руке скелета. Но у подножия лестницы лежало нечто, чего прежде тут не было — отсеченная голова Нуреддина эль-Мекра невидящими глазами смотрела в потолок. Бескровные губы искривились в жуткой усмешке, в глазах застыл неописуемый страх. На толстом слое покрывавшей пол ныли виднелись три ряда следов. Одни оставил шейх, догоняя ринувшийся к стене самоцвет. Другие вели от стены к трону и обратно огромные, бесформенные оттиски расплющенных когтистых подошв, ни человеческих, ни звериных.

— Боже мой! — выдохнул Стив. — Значит, все правда… и Нечто, Нечто, которое я видел…

Их бегство выглядело, словно кошмар, что есть духу они неслись вниз по бесконечной лестнице, серому колодцу ужаса. Почти на ощупь они бежали по засыпанным пылью залам, мимо грозно смотревшего на них бога, пронеслись по огромному залу и выскочили в ослепительное сияние солнца пустыни. Измученные упали, едва дыша.

Стив очнулся от крика афганца:

— Сахиб! Сахиб, к нам вернулось счастье, хвала аллаху милосердному!

Как в трансе Стив приглядывался к другу. Одежда афганца свисала окровавленными лохмотьями, он перемазан был пылью и засохшей кровью, а его голос звучал вороньим карканьем. Но в глазах у него горела надежда, и дрожащий палец указывал куда-то.

— Там, в тени стены, — выдохнув Яр Али, пытаясь языком увлажнить пересохшие губы. — Алла иль аллах! Это кони тех, которого мы убили! И фляги у седел, и переметные сумки! Эти псы так бежали, что позабыли забрать лошадей покойников!

Кларни ощутил прилив сил и встал, шатаясь.

— Бежим отсюда! — крикнул он. — И побыстрее!

Словно преследуемые самой смертью, они побежали к лошадям, отвязали их и неуклюже взобрались в седла.

— Возьмем всех лошадей! — крикнул Стив, и Яр Али согласно кивнул:

— Пригодятся, как заводные.

Их тела жаждали воды, побулькивавшей во фляжках у седел, но они, не задерживаясь, подхлестнули коней, колышась в седлах, как трупы, помчались по засыпанным песком улицам Кара-Шехра, меж полурассыпавшимися дворцами и покосившимися колоннами; вылетели в проем в стене и скакали по пустыне. Ни один не оглянулся на черные глыбы, разившие древнюю угрозу, ни один не произнес ни слова, пока руины не исчезли в дымке на горизонте. Лишь тогда они остановились и утолили жажду.

— Алла эль аллах! — набожно произнес Яр Али. — Эти собаки так меня избили, что кажется, все кости переломаны. Сойдем с коней, сахиб Я постараюсь извлечь у тебя из руки эту проклятую пулю и перевяжу рану так хорошо, насколько позволит мое невеликое умение.

Перевязывая рану, Яр Али избегал смотреть другу в глаза. Причина выяснилась вскоре. Он попросил:

— Расскажи, сахиб, расскажи, что ты видел! Во имя аллаха, поведай, что это было!

Стив молчал, пока не сели на коней. Путь их лежал к побережью. С запасными конями, провизией, водой и оружием у них были все шансы достичь берега.

— Я, посмотрел, — наконец сказал Стив. — И жалею об этом. Я знаю, это зрелище будет до конца жизни преследовать меня во сне. Я видел его, но не могу описать так точно, как это можно сделать с земными творениями. Великий, боже, это родом не из нашего мира, оно не могло быть творением нормального рассудка. Человек — не первый владыка земли. Были другие, прежде чем он появился и, они дожили до наших дней, остатки страшных минувших эпох. Быть может, и сегодня не ослаб натиск на наш мир вселенных других измерений… С незапамятных времен чародеи с помощью магии призывали спящих демонов и повелевали ими. Видимо, и ассирийский колдун вызвал демоническое создание, чтобы оно отомстило за него и стерегло нечто принадлежащее пеклу. Я постараюсь описать то, что видел. И никогда больше не будем говорить об этом. Это было огромное черное, тяжелое чудовище без четких очертаний, оно ходило, как человек, но походило и на жабу. У него были крылья и щупальца. Я видел только спину, а если бы увидел его спереди, несомненно, утратил бы разум. Тот старый араб был прав. Боже, укрепи нас — это было чудовище, которого Ксуфтлан призвал из темных глубин земли, чтобы оно стерегло Пламень Ашшурбанинала!

ДОБРОТА СКАЗКИ

(о Роберте Говарде, и не только о нем)

Можно ли представить любителя фантастики, в жизни не читавшего, не слышавшего о Жюль Верне, Герберте Уэллсе, Александре Беляеве, Иване Ефремове? Безусловно, нет. Однако имя Роберта Говарда, увы, нашему читателю (если только он не знает английского и не имеет возможности добывать «самопальные» переводы) абсолютно незнакомо. Меж тем, хотя со дня смерти Говарда прошло более полувека, он остается одним из классиков мировой фантастики, его книги переиздаются, по ним сняты фильмы, интерес к его творчеству не слабеет. А это — верный признак таланта, неподвластного бегу времени и смене поколений.

Роберт Говард начал писать в 15 лет. Первый рассказ опубликовал в 18. Умер в 1936 году тридцатилетним. Этот синеглазый техасец ростом под два метра, спортсмен и сорвиголова, кажется, всю свою недолгую жизнь оставался мальчишкой, сохранившим романтическую любовь к необычайному. Такое остается впечатление, когда читаешь его книги. Не случайно выбранный им жанр — «фэнтези».

Грубо говоря, фантастика делится на два потока. К «сайнс фикшн», научной фантастике, относятся произведения, где фигурируют звездолеты и лаборатории, космонавты и ученые, где автор стремится дать научное обоснование или не выходить за рамки нынешних научных представлений.

«Фэнтези» — нечто абсолютно противоположное, не зря слово это созвучно русскому «фантазия». Собственно, это сказка, не скованная никакими канонами, законами науки и постулатами. Здесь появляются колдуны и ведьмы, приведения и гномы, драконы и монстры, здесь все возможно и все дозволено. (Случается порой, что оба жанра смешиваются в одном произведении, но этих примеров мы касаться не будем).

Говард как раз был поклонником и творцом чистейшей воды «фэнтези», не обремененной научным фундаментом. В его книгах духи давно исчезнувших племен оберегают свои затерянные в джунглях храмы, оживают мумии, сверкают зачарованные самоцветы, герои сражаются не только мечом, но и магией, которая для них — заполним хорошенько! — является сплошь и рядом не чем-то сверхестественным, а всего лишь еще одним компонентом реального мира, не самым могучим, кстати.

Заслуга Говарда еще и в том, что он создал свой, оригинальный мир. Современная наука не располагает какими-либо точными доказательствами, что в «допотопные» времена существовали некие высокоразвитые цивилизации, что предшественником Гомо Сапиенс были иные разумные существа. Но разве истинного фантаста это может смутить? И Говард рисует читателю историю Земли 15000-20000 лет назад, когда и очертания континентов были другими, и морское дно еще не стало нынешней сушей, и могучие страны не погрузились в океан, и жива еще память о полулюдях-полузмеях, владевших планетой до появления человека. Все это абсолютно антинаучно — и чертовски увлекательно. В конце концов «Из пушки на Луну» Ж.Верна, «Плутония» В.Обручева, «Бегущая по волнам» А.Грина, «Собачье сердце» М.Булгакова вызывающе, демонстративно ненаучны, но их успеху у читателя это не помешало, как и рассказам Г.Уэллса «Колдун из племени Порро», «Неопытное приведение», А.Конан Дойля «№ 249». И потому циклы романов Говарда о Конане Киммерийце, вожде Брайне Мак-Морне, «допотопных» временах до сих пор привлекают не одних мальчишек.

За десятилетия на западный книжный рынок было выброшено астрономическое количество «фэнтези». Здесь и талантливые вещи вроде романов П.Андерсона «Танцовщица из Атлантиды» и «Три сердца и три льва» или трилогии К.Льюиса «На молчаливой планете», «Перельяндра», «Эта странная мощь». Но здесь и море чисто коммерческих поделок, имя которым — легион. Что же удержало книги Говарда на волне популярности?

Скорее всего, их доброта, гуманный посыл, вера в человека. Вполне возможно, иной рассерженный читатель может обозвать представленные в выпуске рассказы «мистикой», «сатанизмом» — примеры, увы, нередки. Хотелось бы решительно предостеречь от таких ярлыков. Прежде всею, потому что мистика — это пропаганда слепой покорности человека «высшим» силам, бессилия ею перед сверхестественным. Ничего подобного вы у героев Говарда не отыщите. Все они помнят одно — человек в силах сражаться с любым врагом и злодеем, будь это рыцарь-разбойник или злобный маг. Герои Говарда, проявляя чисто человеческое упорство и волю, борются и побеждают. Иногда — оживленного через 3000 лет после смерти злобною колдуна (роман «Час дракона»). Иногда побеждают что-то в себе, как это происходит со Стивом Кларни. Одним словом, люди остаются людьми, дерзкими и гордыми, а не игрушками «высших» сил.

Миры Говарда — это сказка, где поражение терпят злые колдуны и бесчестные авантюристы («Час дракона»), самоуверенные типы, ради холодного «научного» любопытства оскверняющие чужие святилища («Чудище на крыше»). И в полном соответствии с законами сказки смелые, добрые и благородные героя выходят невредимыми из любых передряг. Говард, несомненно, ощущал сильное влияние Джека Лондона, но это пошло ему только на пользу. Как и герои Говарда — не бездушные супермены, а благородные люди, которые всегда стоят за справедливость. Соломон Кан (герой многих рассказов Говарда) вступает в яростную и неравную схватку со злом потому, что иначе просто не умеет поступать. И Стив Кларни, в лихую минуту готовый пожертвовать собственной жизнью, чтобы спасти друга-афганца, просто не умеет жить иначе. Творческое наследие Говарда (оно огромно) служит добру и потому не стареет.

Когда-то «фэнтези» занимала весьма почетное место и в русской литературе. Прежде всего приходят на ум сказки А.С.Пушкина и повести Н.В.Гоголя, но это — лишь вершина айсберга. Вспомним «Звезду Соломона» А.И.Куприна, «Черного монаха» А.П.Чехова, сцены с чертом в «Братьях Карамазовых» Ф.М.Достоевского, «Упыря», «Семью вурдалака», «Амену» А.К.Толстого, «Графа Калиостро» А.Н.Толстого, «Штосс» М.Ю.Лермонтова, «Призраков» И.С.Тургенева. Вспомним всех поименно — В.П.Титов, A.А.Бестужев-Марлинский, А.Погорельский, О.М.Сомов, М.Н.Загоскин, А.Ф.Вельтман, В.Ф.Одоевский, И.В.Киреевский, Н.А.Полевой, К.С.Аксаков, Ф.К.Сологуб, B.Я.Брюсов, С.Т.Аксаков, А.А.Перовский, И.И.Дмитриев, Н.М.Карамзин, Г.Р.Державин, А.П.Зонтаг, В.А.Жуковский, В.И.Даль, Н.М.Языков, М.Н.Погодин, И.А.Мельгунов, Е.А.Баратынский, Е.П.Ростопчина, В.Н.Олин, Н.В.Кукольник, А.К.Жуковский. Как видим, слава и сила русской «фэнтези» в особых доказательствах не нуждается. Ее традиции продолжали в советское время А.С.Грин, М.А.Булгаков, А.П.Платонов, В.Иванов, Е.Д.Зозуля, но холодная тень «железобетонного» сталинского реализма легла и на фантастику, прервалась связь времен (к счастью, не навсегда), и даже русскую сказку пытались отменить».

Однако и в более поздние годы не переводились бдительные ловцы «крамолы». В 1969 г. критик А.Бритиков окрестил «кулацкими нападками на большевиков» фантастическую повесть выдающегося ученого А.В.Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». Ныне Чаянов погибший в сталинские годы, реабилитирован, его фантастика издана — как и роман Е.Замятина «Мы», который всего двадцать лет назад ретивые охранители умов Е.Брандис и В.Дмитриевский объявляли «антисоветским пасквилем». Фантасмагория сплошь и рядом обгоняла жизнь и постепенно перестаешь удивляться самым невероятным совпадениям — например, многие ли знают что во времена Великой Отечественной войны на территории нашего края пребывали сразу два будущих известных фантаста: С.Снегов — за колючей проволокой лагерей, А.Стругацкий — в рядах войск НКВД…

Времена меняются, но зубы дракона дают ядовитые всходы. Всего 2-3 года назад молодой украинский фантаст А.Дмитрук издал фантастическую повесть, герой которой, молодой археолог, попадает в прошлое, к нашим далеким предкам-славянам, вновь возвращается в наше время и снова уходит в прошлое, где его ждут, где от него зависит исход боя. На схожий сюжет за последние сто лет написана не одна сотня «фэнтези», начиная с бессмертного «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена. Однако вряд ли Марк Твен, мастер гротеска, мог предвидеть отповедь, с какой обрушился на Дмитрука совсем молодой по возрасту, но вполне созревший последыш Жданова по духу критик Р.Арбитман — оказалось. Дмитрук «противопоставляет отживший феодальный строй светлой социалистической действительности». Как видим, перестройка перестройкой, но иные, подобно пережившим свое время кровожадным монстрам Говарда, живут исключительно прошлым.

Тем ценнее для нас уроки Говарда, его вера в торжество добра и справедливости. Публикуя впервые в нашей стране рассказы одного из классиков мировой фантастики, мы надеемся, что читатель увидит в них не «любование ужасами», а именно эту веру в добро и человека.

Александр БУШКОВ


* Сражения времен Столетней войны, когда английские лучники буквально выбили французскую рыцарскую кавалерию.

(обратно)

* Согласно легенде, предводитель древних англосаксов, приплывших на Британские острова в первые столетия нашей эры. Возможно, личность историческая.

(обратно)

Оглавление

  • КРЫЛЬЯ В НОЧИ 1. СТРАШНЫЙ КОЛ
  • 2. СРАЖЕНИЕ В НЕБЕ
  • 3. ПОД СЕНЬЮ УЖАСА
  • 4. БЕЗУМИЕ СОЛОМОНА
  • 5. БЕЛОКОЖИЙ ПОБЕДИТЕЛЬ
  • ПЛАМЕНЬ АШШУРБАНИПАЛА
  • ДОБРОТА СКАЗКИ