КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403197 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171577
Пользователей - 91581
Загрузка...

Впечатления

djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
Stribog73 про Кулинария: Домашнее вино (Кулинария)

У меня дед делал хорошее яблочное вино, отец делал и делает виноградное, и я в молодости немного этим занимался. Красное сухое вино спасло мне жизнь. В 23 года в результате осложнения после гриппа я схлопотал инфаркт. Я выжил, но несколько лет мне было очень хреново. В общем, я был уверен, что скоро сдохну. Но один хороший человек - осетин по национальности - посоветовал мне пить понемножку, но ежедневно красное сухое вино. Так я и сделал - полстакана за завтраком, полстакана за обедом и полстакана за ужином. И буквально через 1,5 месяца я как заново родился! И вот уже почти 20 лет я не помню с какой стороны у меня сердце, хотя курю по 2,5 - 3 пачки в день крепких сигарет.

Теперь по поводу данной книги.
Я прочитал довольно много подобных книжек. Эта книжка неплохая, но за одну рекомендацию, приведенную в ней автора надо РАССТРЕЛЯТЬ! Речь идет о совете фильтровать вино через асбестовую вату. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НИГДЕ И НИКОГДА НИКАКОГО АСБЕСТА! Еще в середине прошлого века было экспериментально доказано: ПРИ ПОПАДАНИИ АСБЕСТА В ОРГАНИЗМ ОН ЧЕРЕЗ 20 - 40 ЛЕТ 100% ВЫЗЫВАЕТ РАК! Об этом я читал еще в одном советском справочнике по вредным веществам, применяемым в промышленности. Хотя в СССР при этом асбестовая ткань, например, была в свободной продаже! У многих, как, например, и в нашей семье, асбестовая ткань использовалась на кухне - чтобы защитить кухонный шкаф от нагрева от газовой плиты.
У меня две двоюродные бабушки умерли от рака, младший брат умер от рака, у тети - рак, правда ей удалось его подавить. Сосед и соседка умерли от рака, мать моего друга из Казахстана, отец моего друга с Украины, моя одноклассница, более 15 человек - коллег по работе. И все в возрасте от 40 до 60 лет! И все эти родные и знакомые мне люди умерли от рака за какие-то последние 20 лет. Вот я и думаю - не вследствие ли свободного доступа к асбестовым материалам и широкого применения их в промышленности и строительстве в СССР все это сейчас происходит?

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
загрузка...

Мастера детектива. Выпуск 6 (fb2)

- Мастера детектива. Выпуск 6 (пер. В. Постников, ...) (и.с. Мастера детектива-6) 2.38 Мб, 699с. (скачать fb2) - Грэм Грин - Фредерик Форсайт - Дик Фрэнсис

Настройки текста:



Грэм Грин Наемный убийца

Глава I

1

В убийстве как таковом Рейвен не видел ничего особенного. Работа как работа. Нужно быть осторожным, нужно шевелить мозгами. Ненависть тут ни при чем. Министра он видел только раз: его показали Рейвену, когда тот проходил по новому жилому району мимо зажженных рождественских елок — старый, неряшливый с виду человек, у которого не было друзей и который, как говорили, любил человечество.

Холодный ветер, гулявший по широкой улице, резко бил в лицо: хороший предлог для того, чтобы, подняв воротник пальто, прикрыть им рот. Заячья губа была серьезной помехой в его профессии. В детстве ему ее плохо зашили, остался безобразный шрам. С такой визиткой поневоле станешь безжалостным. Рейвен с самого начала взял себе за правило не оставлять улик.

В руке он держал «дипломат» и внешне ничем не отличался от любого другого молодого человека, возвращающегося с работы домой. Мимо прошел трамвай с зажженными по причине ранних сумерек огнями. Рейвен им не воспользовался. Экономный молодой человек, подумали бы вы, бережет деньги для семьи. А может быть, идет на свидание с девушкой. Но девушки у Рейвена никогда не было — по причине все той же заячьей губы. Еще мальчишкой он понял, как она отвратительна.

Войдя в один из высоких серых домов, он поднялся по лестнице — злобный, угрюмый, тощий субъект, в длинном темном пальто похожий на монаха.

У дверей одной из квартир на верхнем этаже он поставил «дипломат» и надел перчатки; вытащив из кармана кусачки, перекусил телефонный провод, тянувшийся от стены к шахте лифта, и позвонил.

Он надеялся застать министра одного. Маленькая квартира на верхнем этаже и была домом этого социалиста, жившего скудной, неприютной холостяцкой жизнью. Рейвену сказали, что секретарша обычно уходит в половине седьмого — министр очень внимателен к подчиненным. Но министр пришел получасом позже, а Рейвен — минутой раньше. Дверь открыла женщина — пожилая, в пенсне, с золотыми зубами. На голове шляпка, через руку перекинуто пальто. Видимо, уже собралась уходить и была недовольна тем, что ее задерживают. Не дав ему и слова вымолвить, она бросила по-немецки:

— Министр занят.

Ему не хотелось ее трогать, и вовсе не потому, что он был против лишнего убийства, а потому, что его хозяева, вероятно, предпочли бы, чтобы он оставался в рамках инструкции. Он молча протянул рекомендательное письмо. Пока она не слышит его иностранного акцента и не видит его заячьей губы, ей ничто не грозит. Холодно взяв письмо, она поднесла его к глазам. Близорукая, подумал он, это хорошо.

— Подождите, — сказала она и направилась вдоль по коридору. Он услышал ее недовольный гувернантский голос, затем опять приближающиеся шаги. — Министр примет вас. Следуйте за мной, пожалуйста. — Он не понимал немецкой речи, но по виду секретарши обо всем догадался.

Его глаза, как маленькие потайные фотокамеры, мгновенно запечатлели комнату: письменный стол, кресло, карта на стене, дверь в спальню, широкое окно, из которого открывался вид на нарядную и холодную рождественскую улицу. От маленькой газовой плитки шло тепло. Министр, видно, зажег ее, чтобы подогреть что-то в кастрюле. Будильник на письменном столе показывал семь. Послышался мужской голос:

— Эмма, положите в кастрюлю еще одно яйцо.

Министр вышел из спальни. Видимо, он пытался привести себя в порядок, но забыл стряхнуть с брюк пепел от сигареты. Он был старый, маленького роста и какой-то потертый. Из ящика письменного стола секретарша вытащила яйцо.

— И соль, не забудьте соль, — напомнил министр. — Чтобы не лопалась скорлупа, — медленно добавил он по-английски. — Садитесь, мой друг. Чувствуйте себя как дома. Эмма, вы можете идти.

Рейвен сел, не отводя взгляда от письменного стола. «Дам ей три минуты по этому будильнику, чтобы ушла подальше», — подумал он. Он перевел взгляд на грудь министра: «А выстрелю я прямо сюда». Он опустил воротник пальто и со злостью заметил, что старик вздрогнул при виде его заячьей губы.

— Столько лет от него не было ни строчки. Но я никогда не забывал о нем, никогда. Хотите, покажу вам его фотографию? Она у меня в той комнате. И вспомнил же старого друга! Хоть он теперь богат и, можно сказать, всесилен... спросите его, когда вернетесь, помнит ли он, как...

Неистово зазвенел звонок.

«Телефон?! — подумал Рейвен. — Я же перерезал провод». Он почувствовал раздражение. «А-а, это будильник...» Министр нажал кнопку.

— Одно яйцо готово, — сказал он и склонился над кастрюлей.

Рейвен открыл «дипломат», к его крышке был прикреплен автоматический пистолет с глушителем.

— Простите, звонок, видимо, испугал вас. Понимаете, я привык, чтобы яйцо варилось ровно четыре минуты.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась. Рейвен сделал нетерпеливое движение, кровь прилила к его злосчастной губе. «Опять эта секретарша! — подумал он. — Ну и шалман! Не дадут человеку спокойно сделать дело». Он даже позабыл о своей губе, он был просто вне себя от ярости, он был несчастен. Она вошла, строгая и подобострастная, блеснуло золото зубов.

— Я уже выходила, когда услышала телефонный звонок. — При виде его уродства она изменилась в лице и отвела взгляд, пытаясь скрыть отвращение. Тем самым она подписала себе смертный приговор. Он выхватил пистолет и дважды выстрелил министру в спину.

Министр повалился на плитку, кастрюля опрокинулась, и яйца разбились. Перешагнув через стол, Рейвен для верности выстрелил еще и в голову жертвы — вогнал пулю прямо в основание черепа, расколов его, как фарфоровую игрушку. Потом повернулся к секретарше — она стонала, она слова не могла вымолвить, по отвисшей губе стекала слюна. Она словно просила пощадить ее. Он снова спустил курок. Она качнулась, точно теленок брыкнул ее в бок. Но на этот раз он не рассчитал. Старомодное платье секретарши, его складки, скрывавшие очертания тела, обманули его. К тому же она оказалась крепкой — такой крепкой, что он глазам своим не поверил: не успел он выстрелить второй раз, как она уже захлопнула за собой дверь. Только запереть не смогла — ключ находился с внутренней стороны. Старуха действительно была на удивление сильной — дверь лишь слегка подалась, когда Рейвен навалился на нее. Послышался истошный вопль.

Мешкать было нельзя. Рейвен, отступив, выстрелил в дверь. Он услышал, как разбилось упавшее на пол пенсне. Старуха вскрикнула еще раз и замолкла. Послышались звуки, похожие на рыданье. Это через раны исходил ее дух. Рейвен немного успокоился и вернулся к министру.

Одну улику ему велено было оставить, а другую — забрать. Рекомендательное письмо лежало на столе. Он сунул его в карман, а в скрюченные пальцы министра вложил клочок бумаги. Рейвен не был любопытен, он лишь взглянул на письмо, но подпись на нем ничего для него не значила — в этом смысле на него можно было положиться. Он обвел взглядом маленькую пустую комнату — не проглядел ли чего. «Дипломат» и пистолет следовало оставить на месте. Все было очень просто.

Он открыл дверь спальни. И вновь глаза его сфотографировали интерьер: односпальная кровать, деревянный стул, запыленный комод, фотография какого-то молодого еврея с небольшим шрамом на подбородке — как будто от удара дубинкой, две коричневые деревянные щетки для волос с инициалами Дж. К. и повсюду пепел от сигарет — дом старого, неряшливого человека, дом военного министра.

За дверью низкий голос шепотом, но отчетливо звал на помощь. Рейвен снова схватил пистолет. Кто бы подумал, что старуха окажется такой живучей! Как и в прошлый раз, когда зазвенел будильник, этот стон вывел его из себя: будто некий дух вмешивается в людские дела. Чтобы открыть дверь кабинета, ему пришлось ее толкать — мешало тело. Она, похоже, была уже мертва. Но чтобы не оставалось сомнений, Рейвен дважды, почти касаясь дулом глаз, выстрелил.

Пора было уходить. Пистолет он взял с собой.

2

Они сидели рядышком и дрожали от холода. Маленькая, яркая внутри и закопченная снаружи коробка несла их в сгущавшихся над улицами сумерках, автобус катился в Хэммерсмит. Витрины магазинов сверкали, как лед.

— Смотри, — сказала она, — снег пошел.

Автобус уже въехал на мост; несколько крупных снежинок проплыли мимо окна, падая, точно бумажные хлопья, в темную Темзу.

— Пока мы вместе, я счастлив, — сказал он.

— Мы же встретимся завтра... Джимми. — Она всегда запиналась, прежде чем произнести его имя. Глупое, в сущности, имя для человека такого богатырского сложения.

— Ночи — вот что не дает мне покоя.

Она засмеялась.

— Это пройдет. — Но тут же посерьезнела. — Я тоже счастлива. — Когда речь заходила о счастье, она тут же становилась серьезной, а когда чувствовала себя несчастной, начинала смеяться. Она не могла относиться несерьезно к тому, что было ей дорого, а ощущение счастья заставляло ее мрачнеть при мысли о том, что может его разрушить.

— Не дай бог война, — сказала она.

— Войны не будет.

— Тогда все тоже началось с убийства.

— Так то ведь был эрцгерцог. А здесь всего-навсего какой-то старый политик.

— Осторожнее, — предупредила она. — Разобьешь пластинку... Джимми.

— Черт с ней, подумаешь!

Она замурлыкала мелодию, ради которой и купила эту пластинку: «Ты говоришь мне, что это сад...», а большие снежинки все падали и падали за окном и таяли на мостовой. «Вот белый цветок, он раскрыл лепестки...»

— Какая глупая песня, — сказал он.

— А по-моему, очень милая песенка... Джимми, — возразила она. — Нет, не могу я так тебя называть. Ты не Джимми. Слишком уж ты здоров. Сержант-детектив Мейтер. Это из-за таких, как ты, ходят разные шуточки насчет полицейских ботинок.

— А если «дорогой»?

— Дорогой, дорогой... — Она будто попробовала слово на язык, покатав его между ярко накрашенными губами цвета калины. — Нет, — решила она. — Так я буду звать тебя только лет через десять после свадьбы.

— Тогда «милый»?

— Милый, милый... Нет, не нравится. Звучит так, как будто я тебя знаю давным-давно.

Дорога пошла в гору, мимо дешевых рыбных закусочных. В окне промелькнула пылающая жаровня, до них донесся запах жареных каштанов. Они почти приехали, оставалось пересечь еще две улицы и повернуть налево у церкви, которую уже было видно: ее шпиль торчал поверх крыш, как сосулька. И чем ближе подъезжали они к ее дому, тем несчастней она казалась самой себе и тем легче ей было говорить. Она старалась выбросить из головы мелкие мысли о потрескавшихся обоях и утомительных пролетах лестницы, по которой ей предстояло подниматься, о холодном ужине с миссис Бруэр и предстоящем завтра разговоре с агентом, о том, что работать придется опять где-нибудь в провинции, далеко от Джимми.

— Ты любишь меня не так сильно, как я тебя, — мрачно сказал Мейтер. — Ведь почти день пройдет, прежде чем я увижу тебя снова.

— Даже больше, если я найду работу.

— Тебе все равно, тебе решительно все равно.

— Взгляни, взгляни на афишу!

Но он не успел разглядеть ее сквозь запотевшее стекло, она уже уплыла. «Европа объявляет мобилизацию» — эти слова тяжелым камнем легли ей на сердце.

— Что там такое?

— Да опять это убийство.

— Ты все о том же. Уже целая неделя прошла. Нас оно совершенно не касается.

— Правда?

— Случись это здесь, мы бы его уже поймали.

— Интересно, почему он это сделал?

— Политика. Патриотизм.

— Ну, вот мы и приехали. Нам лучше сойти тут. Ну, что с тобой? Ты же сказал, что счастлив.

— Это было пять минут назад.

— А-а, — понимающе протянула она, испытывая и облегчение, и вместе с тем какую-то смутную тревогу, — чувства теперь у всех так непостоянны.

Они поцеловались под фонарем. Ей пришлось стать на цыпочки, чтобы дотянуться до него. Даже когда он казался мрачным и малость бестолковым, от него все равно исходило спокойствие — как от большой собаки. Только кто же выгоняет собаку в холодную темную ночь?

— Энн, — сказал он, — мы поженимся, да? После рождества...

— У нас же нет ни гроша, — сказала она. — Ни гроша... Джимми.

— Я пойду на повышение.

— Ты опоздаешь на дежурство.

— Черт возьми, тебе все равно.

— Ты прав, дорогой, — отшутилась она и пошла по улице к дому номер пятьдесят четыре, молясь в душе, чтобы у нее поскорее появились деньги, чтобы на этот раз все сбылось. Она уже успела разувериться в себе. Мимо прошел какой-то человек в темном пальто. Он весь съежился и посинел от холода. У него была заячья губа. Несчастный, подумала она, но уже успела забыть о нем, пока открывала дверь, поднималась на самый верхний этаж (ковровая дорожка кончалась на втором), ставила новую пластинку, впитывая глупые, бессмысленные слова, медленную сонную мелодию:

Ты говоришь мне, что это сад,
А я говорю — это рай.
Голубой незабудки приветливый взгляд —
Глаз твоих радостный май.

Человек с заячьей губой пошел в обратном направлении. Быстрая ходьба не согрела его. Подобно Каю из «Снежной королевы», он всегда носил в себе кусочек льда. Снежинки все падали и превращались на мостовой в слякоть; слова песни слетали вниз из освещенной комнаты на четвертом этаже:

Вот белый подснежник. Его привезли
Из царства вечного льда.
Вот белый цветок. Он раскрыл лепестки
И стал прохладой твоей руки.

Человек даже не сбавил шага. Он продолжал быстро идти по улице, он не чувствовал боли от кусочка льда, который нес в своей груди.

3

В «Корнер-хаусе» Рейвен сел за пустой столик у мраморной колонны и с отвращением пробежал глазами длинный список сладких холодных напитков, parfait[1] и пломбиров с сиропом, coupes[2] и прочих сластей с орехами и фруктами. Посетитель за соседним столом запивал горликсом[3] черный хлеб с маслом. Под взглядом Рейвена он съежился и закрылся газетой. Огромное слово «УЛЬТИМАТУМ» занимало всю верхнюю часть газетного листа.

Мистер Чамли уже шел к нему, пробираясь между столиками.

Это был толстый субъект с изумрудным перстнем на руке. Его широкое квадратное лицо обвисшими жирными складками выпирало из воротника. Он был похож на агента по продаже недвижимости или преуспевающего торговца женскими поясами. Он сел за столик Рейвена и коротко поздоровался:

— Добрый вечер.

— Я уж начал думать, что вы не придете, мистер Чол-мон-де-ли, — произнося по складам его фамилию, сказал Рейвен.

— Чамли, дорогой мой, Чамли, — поправил его тот.

— Неважно, как произносится, наверняка ведь это не ваша фамилия.

— Во всяком случае, выбрал я ее сам, — заметил мистер Чамли. Его изумруд сверкнул в свете огромных люстр, когда он перелистывал меню. — Возьмите parfait.

— Как можно есть холодное в такую погоду! Если жарко — достаточно выйти на улицу. Но не будем терять времени, мистер Чол-мон-де-ли. Вы принесли деньги? Я на мели.

— Здесь готовят очень хороший коктейль «Мечта старой девы», — задумчиво произнес мистер Чамли. — Не говоря уже об «Альпийском сиянии». Или о «Славе Никербокера».

— У меня во рту с самого Кале и крошки не было.

— Дайте мне письмо, — сказал мистер Чамли. — Спасибо. — И бросил подошедшей официантке: — Принесите мне «Альпийское сияние» и еще стаканчик тминной.

— Деньги, — сказал Рейвен.

— Вот, в бумажнике.

— Тут одни пятерки.

— Вы, надеюсь, не думали, что вам выдадут две сотни мелочью. Меня не спрашивали, — сказал мистер Чамли. — Я всего-навсего агент. — Его глаза смягчились, остановившись на малиновом коктейле, стоявшем на соседнем столе, и он с грустью признался Рейвену: — Я сладкоежка.

— Разве вас не интересуют подробности? — спросил Рейвен. — Старуха...

— Ради бога, ради бога, — запротестовал мистер Чамли, — я не желаю ничего слушать. Я всего-навсего агент. Я ни за что не отвечаю. Мои клиенты...

Рейвен с угрюмым презрением скривил свою заячью губу.

— Неплохое имечко для них.

— Когда же официантка принесет мне parfait? — пожаловался мистер Чамли. — Мои клиенты действительно прекрасные люди. Эти акты насилия... они рассматривают их как войну.

— А я и старуха... — заговорил Рейвен.

— Находитесь на передовой. — Чамли мягко засмеялся собственной шутке. Его крупное белое лицо напоминало экран театра теней, на котором можно показывать разные фигурки — зайчика или чертика. При виде массы мороженого, которое ему несли в высокой вазочке, его маленькие глазки засветились удовольствием.

— Вы сделали свое дело очень хорошо, очень чисто, — сказал он. — Вами вполне довольны. Теперь вы сможете хорошо отдохнуть.

Мороженое капало у него изо рта. Толстый, вульгарный, фальшивый, он, однако, производил впечатление человека, наделенного большой властью: воплощение процветания, один из тех, кому принадлежит все; у Рейвена же не было ничего, кроме содержимого бумажника, одежды, что на нем, заячьей губы да автоматического пистолета, который ему велено было оставить в той квартире.

— Я пошел, — сказал он.

— Будьте здоровы, дорогой мой, будьте здоровы, — ответствовал мистер Чамли, потягивая водку.

Рейвен встал и вышел. Мрачный и худой, созданный для того, чтобы разрушать, он чувствовал себя неуютно среди столиков и ярких фруктовых напитков. Миновав площадь Пикадилли, он пошел по Шефтсбери-авеню. Витрины магазинов были забиты мишурой и темно-красными рождественскими ягодами. Они сводили его с ума, эти сантименты. Его руки в карманах сжались в кулаки. Прислонившись к витрине магазина готового платья и усмехаясь, он молча смотрел сквозь стекло. Молодая еврейка с аккуратной точеной фигуркой склонилась над манекеном. Его взгляд с презрением и похотью пробежал по ее ногам и бедрам. Этакое богатое тело выставлено на продажу в рождественской витрине, подумал он.

Какая-то глухая жестокость погнала его внутрь магазина. Он распустил свою заячью губу перед девушкой, когда она подошла к нему, с таким же удовольствием, с каким направил бы пулемет на выставку картин.

— То платье, что в витрине, — сказал он. — Сколько оно стоит?

— Пять гиней, — ответила она, даже не подумав добавить «сэр». Губа выдавала его: она свидетельствовала о бедности родителей, которым хороший хирург был не по карману.

— Красивое, правда? — спросил он.

— Им все любуются, — манерно прошепелявила она.

— Мягкое. Тонкое. Вам бы хотелось иметь такое, а? Подошло бы оно хорошенькой богатой девушке?

— Это модельное, — безо всякого интереса лгала она. Будучи женщиной, она знала, что к чему, знала, какой убогой и вульгарной была на самом деле эта лавчонка.

— Шик платьице, а?

— Несомненно, — сказала она, увидев в окне какого-то итальяшку в ярком костюме. — Платье — шик.

— Ладно, — сказал он, — вот вам за него пять фунтов. — Он вытащил ассигнацию из бумажника мистера Чамли.

— Завернуть?

— Нет, — ответил он. — За ним придут. — Он улыбнулся ей своей рваной губой. — Вы знаете, какая это шикарная женщина! Это ведь лучшее, что у вас есть? — И когда она, кивнув головой, взяла деньги, он сказал: — Тогда оно подойдет Элис.

Излив на нее свое презрение, он вышел на авеню, перешел на Фрит-стрит и свернул за угол к немецкому кафе, где снимал комнату. Там его поджидал сюрприз: небольшая елка в кадке, увешанная разноцветными стекляшками, и ясли. Он спросил старика, владельца кафе:

— И вы в это верите? В эту чепуху?

— Неужели снова будет война? — ответил старик вопросом. — То, что пишут, просто ужасно.

— Вашего заведения это никак не коснется. Я помню, как нам давали сливовый пудинг на рождество. Декрет Цезаря Августа. Видите, и я кое-что знаю. Я тоже грамотный. Раз в год нам об этом читали.

— Я уже видел одну войну.

— Ненавижу сантименты.

— Да, — старик продолжал свое, — она нужна большому бизнесу.

Рейвен взял в руки игрушечного младенца, который лежал в яслях. Младенец был сделан из дешевого размалеванного гипса.

— Его прямо так и кладут, да? Видите, я знаю эту басню. Я грамотный.

Он поднялся в свою комнату. Ее не убирали: грязная вода в тазу, кувшин пустой. Он вспомнил, как толстяк, сверкая изумрудом, внушал ему: «Чамли, дорогой мой, Чамли. Произносится так: Чамли». Перегнувшись через перила, он рявкнул в бешенстве:

— Элис!

Она вышла из соседней комнаты, кособокая грязнуля, лица почти не видно под космами обесцвеченных волос.

— Чего орешь? — сказала она.

— Развели тут свинарник, — проворчал он. — Я не потерплю такого обращения. Иди убери в комнате. — Он закатил ей оплеуху, она в страхе отшатнулась, не смея ничего сказать, кроме:

— Ты что это себе позволяешь?

— Пошевеливайся, ты, шлюха горбатая. — И когда она нагнулась над его кроватью, убирая постель, он начал глумиться над ней: — Я купил тебе рождественское платье, Элис. Вот чек. Иди забери его. Очень красивое платье. И как раз по тебе.

— Оставь свои дурацкие шутки! — сказала она.

— Эти шутки стоили мне пятерки! Поторопись, Элис, а то закроют магазин.

Но последнее слово осталось за ней.

— Уж я-то ничуть не хуже, чем ты, с твоей расквашенной губой, — крикнула она снизу.

Ее, конечно, слышали все в доме: старик в кафе, его жена в гостиной, посетители у стойки. Он представил себе, как они ухмыляются: «Полноте, Элис, из вас выйдет симпатичная парочка — два таких урода!» На самом деле ему даже не было больно: он впитывал этот яд с детства, каплю за каплей, так что теперь едва ли замечал его горечь.

Он подошел к окну, открыл его и поскреб по подоконнику. По водосточному желобу к нему приблизилась кошечка и стала тереться о его руку.

— Ну здравствуй, сукина дочь, — ласково сказал он. — Здравствуй, помоешница.

Он вытащил из кармана пальто бумажный стаканчик сливок за два пенса и вылил его содержимое в мыльницу. Кошка перестала ласкаться и, жалобно мяукая, устремилась к еде. Рейвен взял ее за шкирку и поставил на комод вместе со сливками. Кошка вырвалась у него из рук, она была не больше крысы, которую он когда-то дрессировал дома, но мягче на ощупь. Рейвен почесал ей за ухом, а она, мотнув головой, с занятным видом продолжала насыщаться. Быстро-быстро работая язычком, она лакала белые густые сливки.

«Пора обедать», — сказал он себе. С такими деньгами можно пойти куда угодно. Заказать, скажем, шикарный обед у Симсона — туда обычно ходят бизнесмены, — съесть ромштекс с овощным гарниром.

Проходя мимо телефонной будки в темном углу под лестницей, он услышал свое имя.

— ...всегда держит здесь комнату, — говорил старик. — Он куда-то уезжал.

— Ты, — сказал чей-то незнакомый голос, — как там тебя? — Элис, покажи-ка мне его обиталище. Не спускайте глаз с двери, Сондерс.

Опустившись на колени, Рейвен вполз в телефонную будку. Дверь он оставил чуть приоткрытой — он не любил сидеть взаперти. Выглянуть он не мог, но не нужно было и видеть говорившего, чтобы сразу определить: это полицейский в штатском и, судя по выговору, из Скотленд-Ярда. Он был так близко, что пол дрожал от его шагов. Вскоре он спустился вниз.

— Там никого нет. Он забрал шляпу и пальто и, наверное, вышел.

— Вполне возможно, — согласился старик. — Ходит он бесшумно.

Незнакомец начал задавать вопросы.

— Как он выглядит?

Оба — старик и девушка — в один голос ответили:

— Заячья губа.

— Это очень важно, — сказал детектив. — Не трогайте его комнату. Я пришлю человека снять отпечатки пальцев. Что он собой представляет?

Рейвен слышал все до единого слова. Почему это его разыскивают? Ведь он не оставил никаких следов. Это он знал наверняка. Он не из тех, кто может вообразить черт знает что. Картина места преступления отпечаталась у него в мозгу так же ясно и отчетливо, как на фотоснимке, — только фотографий у него не было. Нет у них никаких улик. Он не выполнил приказа, прихватив с собой пистолет-автомат, зато теперь, когда оружие под мышкой, чувствуешь себя безопаснее. И потом, если бы они напали на след, его бы задержали уже в Дувре. Со сдержанной злостью он слушал эти голоса. Его мучил голод. Он ничего не ел почти сутки, но теперь, имея две сотни фунтов в кармане, может купить что угодно — все, что только заблагорассудится.

— ...Вполне возможно, — соглашался старик. — Сегодня вечером он глумился над рождественскими яслями моей бедной жены.

— Чертов задира, — поддержала девушка. — Ни капельки не пожалею, когда вы его засадите.

«Они меня ненавидят», — с изумлением сказал он себе.

— Противный-препротивный, — продолжала Элис. — От этой его заячьей губы у меня прямо мурашки по всему телу...

— Да уж, клиент не из приятных.

— Я бы его не держал, — оправдывался старик, — да он платит. Таких разве выгонишь. В наше-то время.

— Есть у него друзья?

— Не смешите меня, — сказала Элис. — У него — друзья! Что бы он с ними делал?

Стоя на коленях в маленькой темной будке, глядя снизу на стекло, с пистолетом в руке, он тихонько засмеялся: «Это они обо мне говорят, обо мне».

— Ох ты и зла на него! Что он тебе, интересно, сделал? Он же вроде хотел подарить тебе платье.

— Уж такие у него идиотские шутки.

— И все же ты хотела его забрать.

— А вот и нет. Неужели вы думаете, я бы приняла от него подарок? Я хотела сдать его обратно и показать ему деньги. Вот была бы потеха!

И опять с чувством горького изумления он подумал: «Они меня ненавидят. Пусть только сунутся, всех перестреляю».

— Как бы я хотела врезать ему по этой его губе! Вот была бы потеха! Я говорю, вот бы потеха-то была!

— Я поставлю человека на той стороне улицы, — закончил незнакомец. — Моргните ему, когда ваш клиент явится.

Дверь кафе закрылась.

— Эх, жены нет на месте, — сокрушался старик. — Она бы и десяти шиллингов не пожалела за такое зрелище.

— Я ей позвоню, — сказала Элис. — Болтает, наверное, у Мэсонов. Пусть и миссис Мэсон пригласит. Пусть все теперь потешатся. Не далее как неделю назад миссис Мэсон говорила, что не желает больше видеть его мерзкой рожи в своей лавке.

— Да-да, Элис, будь умницей, позвони ей.

Рейвен протянул руку вверх и выкрутил лампочку из патрона, потом встал и прижался к стенке будки. Элис открыла дверь и оказалась рядом с ним. Не успела она крикнуть, как он закрыл ей ладонью рот и предупредил:

— Не опускай монету, а то буду стрелять. Только пикнешь, тут же прикончу. Делай, что я тебе скажу. — Он шептал ей в ухо. Они были так близко, как будто лежали в одной постели. Ее кривое плечо уперлось ему в грудь. — Сними трубку. Сделай вид, что говоришь со старухой. Давай. Мне тебя застрелить — раз плюнуть. Говори: «Алло, фрау Грёнер».

— Алло, фрау Грёнер.

— Рассказывай все.

— Рейвена разыскивают.

— Почему?

— Из-за пятифунтовой ассигнации. Его уже поджидали в магазине.

— То есть?

— У них записан ее номер. Она краденая.

Его обманули. Мозг работал с механической точностью, как арифмометр. Только загрузи его цифрами — и ответ готов. Им овладела глубокая слепая ярость. Будь мистер Чамли сейчас с ним в будке, он бы застрелил его, застрелил безо всякой жалости.

— Откуда?

— Тебе лучше знать.

— Не груби. Откуда?

Он даже не знал, на кого работает мистер Чамли. Одно только ясно: ему не доверяют. Подстроили все так, чтобы от него можно было избавиться. Мальчишка-газетчик прошел по улице, крича: «Ультиматум! Ультиматум!» Слова пронеслись в его мозгу, нисколько его не затронув: к нему это как будто не имеет ни малейшего отношения. Он повторил:

— Так откуда?

— Не знаю. Не помню.

Приставив пистолет ей к спине, он попытался уговорить ее:

— Вспомни, неужто не можешь? Это важно. Я ничего не крал.

— Ну еще бы! — зло сказала она в молчавшую трубку.

— Ну пожалуйста. Мне только и надо от тебя, чтобы ты вспомнила.

— Честное слово, не могу.

— Я ведь подарил тебе платье, правда?

— Нет, неправда. Ты просто пытался сбыть эти деньги, только и всего. Ты не знал, что номера ассигнаций разосланы по всем магазинам города. Они даже в нашем кафе есть.

— Если бы я действительно их украл, зачем бы я тогда стал спрашивать, откуда эти деньги?

— Вот будет потеха, если тебя засадят за то, чего ты не делал.

— Элис, — раздался голос старика, — она идет?

— Я дам тебе десять фунтов.

— Краденых-то денег? Нет уж, спасибо, Ваша Щедрость.

— Элис, — снова позвал старик. Было слышно, как он идет по коридору.

— Будь справедлива все-таки, — мрачно буркнул он, ткнув ее пистолетом под ребра.

— Он мне говорит о справедливости, — сказала она. — Гоняет, как в тюрьме. Бьет почем зря. Пепел по всему полу. Молоко в мыльнице. Хватит с меня этой грязи. Справедливости захотел, как же!

Прижатая к нему в тесной темной будке, она вдруг стала для него желанной. Он так этому удивился, что на время позабыл о старике, пока тот не открыл дверь.

— Ни слова, или я всажу в тебя пулю, — выразительно прошептал он из темноты. Он велел Элис выйти из будки. — Поймите, — сказал он, — меня им не взять. В тюрьму я не пойду. Мне ничего не стоит всадить пулю в любого из вас. Плевать я хотел на виселицу. Моего отца повесили... а ему хоть бы что. Марш оба в мою комнату. Кто-то должен за это ответить.

Загнав их к себе, он запер дверь изнутри. Внизу в кафе настойчиво звонил какой-то посетитель. Он повернулся к ним:

— Прикончить бы вас обоих. О моей губе тут трепались. Вы что, по-человечески никак не можете?

Рейвен подошел к окну. Спуститься вниз здесь было очень просто, потому он и выбрал эту комнату. На глаза ему попался котенок, он разгуливал, как крошечный тигр, по краю комода, боясь спрыгнуть. Он взял его и бросил на постель, тот попытался его укусить. Выбравшись на плоскую оцинкованную крышу, Рейвен взглянул на небо. Облака заволокли луну, и земля, холодный, безжизненный шар, двигалась вместе с ними в бесконечную тьму.

4

Энн Краудер ходила взад и вперед по комнате в своем тяжелом твидовом пальто. Ей не хотелось тратить шиллинг на газовый счетчик, потому что до утра все равно на столько не нагорит, а деньги пропадут зря. Она говорила самой себе: «Как мне повезло, что я получила это место. До чего хорошо — завтра я снова пойду работать». Но слова звучали как-то неубедительно. Было уже восемь часов. Еще четыре часа до полуночи они проведут вместе. Придется обмануть его и сказать, что она поедет десяти-, а не пятичасовым поездом, иначе он рано отправит ее спать. Он такой. Никакой романтики. Она с нежностью улыбнулась и подышала на озябшие пальцы.

Внизу раздался звонок. Она подумала, что дверной, и подбежала к зеркалу в шифоньере. Свет от тусклой лампочки был слишком слаб, чтобы определить, как будет выглядеть ее косметика в сиянии огней танцевального зала «Астория». Она опять начала подкрашиваться: если он решит, что она выглядит усталой или слишком бледной, — уведет домой без разговоров.

В двери показалась голова квартирной хозяйки.

— Ваш кавалер. Просит к телефону.

— К телефону?

— Да, — отвечала хозяйка, бочком протискиваясь в комнату и, видимо, рассчитывая поболтать. — Судя по голосу, он чем-то расстроен. Я бы сказала, торопится. Чуть не оглушил меня, когда я поздоровалась с ним.

— А-а, — воскликнула Энн, — он всегда такой. Не обращайте внимания.

— Он, мне кажется, хочет отложить встречу, — продолжала хозяйка. — Всегда одно и то же. Девушки, которые много разъезжают, вряд ли могут рассчитывать на хорошее отношение. Вы сказали «Дик Уиттингтон»?

— Нет-нет. «Аладдин».

Она бросилась вниз по лестнице. Плевать, если кто увидит, что она так спешит.

— Это ты, милый? — спросила она. С их телефоном всегда что-нибудь да не так. Его голос был таким хриплым, что она едва его узнала.

— Ты так долго, — сказал он. — Я из автомата. Он уже съел все деньги. Слушай, Энн, я сегодня не смогу прийти. Прости меня: работа. Ловим человека, ограбившего сейф. Я тебе рассказывал. Меня не будет всю ночь. Мы обнаружили одну ассигнацию. — Его голос возбужденно бился в трубке.

— Что ж, ладно, милый. Я знаю, ты хотел... — но она уже не могла сдержаться: — Джимми, я теперь не скоро тебя увижу. Только через несколько недель.

— Да, знаю, тяжело. Я думал... Слушай, не езди ты этим ранним поездом. Зачем? А девятичасового нет. Я смотрел расписание.

— Знаю. Я только сказала...

— Тебе лучше поехать сегодня ночью. Тогда ты сможешь отдохнуть перед репетицией. Поезд отходит в полночь с Юстона.

— Но я еще не уложила вещи...

На это он не обратил внимания. Его любимым занятием было намечать дела и принимать решения.

— Если я буду в районе вокзала, я постараюсь...

— Твои две минуты кончаются.

— Ах, черт, у меня ни одного медяка. Милая, я люблю тебя.

Она хотела сказать ему то же самое, но его имя стало неодолимым препятствием, помехой языку. Она все еще никак не могла свободно выговорить его.

— Джи... — Связь прервалась, и она с горечью подумала: «Ну почему он выходит на улицу без меди?» Потом: «Разве это справедливо, когда детектива вот так отключают?» И пошла наверх в свою комнату. Она не плакала. У нее было такое чувство, будто кто-то умер, а она осталась одна и боится — боится новых лиц и новой работы, грубых провинциальных шуток, боится дерзких, нахальных парней, боится самой себя, боится, что не сможет вспомнить, как хорошо быть любимой.

— Я так и думала, — сказала хозяйка. — Идемте вниз, выпьем чайку и поболтаем. Когда болтаешь, то как-то лучше себя чувствуешь, верно? Ей-богу, лучше. Один врач даже сказал мне, что болтовня прочищает легкие. В этом что-то есть, правда? Сколько мы всякой пыли глотаем, а хороший разговор, оказывается, удаляет всю эту дрянь. Я бы и не подумала пока укладываться. У вас еще уйма времени. Мой старик и сейчас был бы жив, если бы побольше разговаривал. Это уж точно. У него в горле завелась какая-то зараза, она-то и доконала его в расцвете лет. Будь он поразговорчивей, эта гадость из него обязательно бы вышла. Лучше болтать, чем плеваться.

5

Судебный хроникер никак не мог добиться, чтобы его выслушали. Он все пытался втолковать своему шефу:

— У меня есть материал об ограблении сейфа.

Шеф, однако, крепко перебрал. Они все тут перебрали.

— Отправляйтесь домой, — сказал он, — и почитайте «Упадок и разрушение...»[4].

Судебный хроникер был серьезным молодым человеком, не пил и не курил, он был просто потрясен, когда увидел, как кто-то блюет в телефонной кабине.

— Одну купюру нашли, — заорал он во всю глотку.

— Напишите об этом, старина, обязательно напишите, — сказал шеф, — а потом можете сходить с этим в...

— Мужчина сбежал... задержал девушку... это же здорово, — продолжал серьезный молодой человек. У него был оксфордский выговор, потому его и посадили вести уголовную хронику — шутка главного редактора отдела новостей.

— Идите домой и почитайте Гиббона.

Серьезный молодой человек схватил кого-то за рукав:

— Да что такое? С ума вы все посходили? Мы что, не будем готовить номер?

— Через сорок восемь часов война, — рявкнул на него кто-то.

— Но у меня же интереснейший материал. Он запер девушку и старика, вылез через окно...

— Идите домой. Для такого материала места нет.

— Даже годовой отчет «Кенсингтон Киттен клуба» зарезали.

— «По магазинам» тоже не будет.

— А пожар в Лаймхаусе пойдет под рубрикой «Краткие новости».

— Идите домой и почитайте Гиббона.

— Он скрылся, хотя полицейский следил за входной дверью. Опергруппа уже работает. Он вооружен. Полицейским выдают оружие. Каков материал, а?

— Вооружен! — отозвался главный репортер. — Поди домой, поостынь. Через день-два нас тут всех вооружат. Опубликованы неопровержимые доказательства. Ясно как день, его застрелил какой-нибудь серб. Италия поддерживает ультиматум. У них есть еще двое суток, чтобы взять его обратно. Если хотите купить акции фирм, выпускающих оружие, поторопитесь — вы сколотите себе состояние.

— Через неделю вы будете в армии, — подбросил кто-то.

— Ну уж нет! — воскликнул молодой человек. — Со мной это не пройдет! Я пацифист.

Человек, блевавший в телефонной кабине, тоже обрел дар речи:

— Я пошел домой. Раз уж лопнул Английский банк, мне в газете делать нечего.

Чей-то тонкий писклявый голосок произнес:

— А мой материал пойдет.

— Говорю же вам, нет места.

— Моему найдется. «Противогазы для населения. Учебная воздушная тревога в городах численностью более пятидесяти тысяч жителей». — Он хихикнул.

— Смешно то, что... что...

Но никто так и не услышал, что же именно, — мальчишка-рассыльный открыл дверь и швырнул в помещение пробный оттиск внутренней полосы: сырые буквы на сыром сером листе. Бросились в глаза заголовки: «Югославия просит отсрочки», «Адриатический флот готов к бою», «В Париже мятежники врываются в итальянское посольство». И вдруг воцарилась мертвая тишина: в темноте, прямо над их головами, пролетел, держа курс на юг, самолет — алая точка на хвосте, почти белые в лунном свете крылья. Люди проводили его взглядом сквозь большой стеклянный потолок, и всем сразу расхотелось пить.

— Я устал, — сказал шеф. — Пойду спать.

— Я все-таки прослежу, как будут развиваться события? — спросил судебный хроникер.

— Если вам так уж хочется. Но главные события сейчас вон где.

Все смотрели не отрываясь через стеклянный потолок на луну и пустое небо.

6

По станционным часам до полуночи оставалось три минуты. Кондуктор сказал:

— Ваш вагон вон там, впереди.

— Меня провожают, — сказала Энн Краудер. — Можно мне войти здесь, а потом, когда поезд тронется, пройти по вагонам?

— Двери уже закрыты.

В отчаянии она посмотрела мимо него. В буфете выключали свет. Поездов с этой платформы уже не будет.

— Вам придется поторопиться, мисс.

На глаза ей попалась вечерняя газета на тумбе, и, когда она бежала к головным вагонам, то и дело оглядываясь, мозг ее сверлила мысль, что войну могут объявить, прежде чем они с Мейтером снова встретятся. Он уйдет на войну. «Он всегда поступает как все», — с раздражением подумала она, хотя и полюбила его как раз за ординарность. Она не смогла полюбить его, если бы он был странным или старался оригинальничать. Слишком уж близко приходилось ей сталкиваться с дутыми гениями, с посредственными разъездными актрисками, мнившими себя звездами первой величины. Ей хотелось, чтобы ее муж был самым обыкновенным, чтобы она всегда могла угадать, что он сейчас скажет.

Мимо нее проплыли освещенные вагонными окнами лица провожающих. Поезд был набит битком, — так набит, что в вагонах первого класса оказалось немало смущенных людей, чувствовавших себя неуютно в глубоких мягких креслах и опасавшихся, видно, что кондуктор попросит их отсюда. Она отказалась от попытки найти местечко в вагоне третьего класса, открыла первую попавшуюся дверь, бросила номер «Вумэн энд бьюти» на единственное свободное место и пробралась, задевая чужие ноги и чемоданы, к окну в коридоре. Паровоз набирал пары, дымок тянулся вдоль платформы, и вход на перрон был уже едва виден.

Ее потянули за рукав. Оглянувшись, она увидела какого-то толстяка.

— Простите, — сказал он. — Вы уже кончили смотреть в окно? Я хочу купить шоколаду.

— Еще минуточку, пожалуйста. Меня провожают, — сказала она.

— Никто вас не провожает. Вы не имеете права монополизировать окно. Мне нужно купить шоколаду. — Он оттолкнул ее, и она заметила, как на пальце у него сверкнул изумруд. Она стала на цыпочки, пытаясь заглянуть в окно поверх его плеча, но слишком уж он был массивен.

— Мальчик, мальчик, — кричал толстяк, размахивая рукой с изумрудным перстнем. — Какой у тебя шоколад? Нет, только не «Мотоспорт», только не мексиканский. Чего-нибудь послаще.

И тут сквозь образовавшийся просвет она увидела Мейтера. Он уже был на перроне и шел вдоль состава, разыскивая ее, заглядывая во все вагоны третьего класса и пробегая мимо вагонов первого.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она, — дайте же мне подойти к окну. Вон идет мой друг.

— Минуточку, минуточку. У тебя есть «Нестле»? Дай мне плитку за шиллинг.

— Пожалуйста, позвольте мне...

— А ничего меньше десятишиллинговой бумажки у вас нет? — спросил мальчик.

Мимо ее вагона, вагона первого класса, пробежал Мейтер. Она забарабанила по стеклу, но свистки и грохот автокаров, с которых в поезд сгружали последний багаж, помешали ему услышать ее. Двери захлопнулись, раздался сигнал к отправлению, поезд тронулся.

— Позвольте, пожалуйста...

— Должен же я получить сдачу, — не уступал толстяк. Мальчишка-разносчик бежал рядом с вагоном, отсчитывая шиллинги в протянутую пухлую ладонь. Когда она пробилась к окну и высунулась наружу, они уже миновали платформу. Она увидела его одинокую фигуру на краю перрона, но вот Мейтер ее видеть уже не мог.

— Нельзя так высовываться. Это опасно, — предостерегла ее какая-то пожилая женщина.

Пробираясь к своему месту, она наступала людям на ноги, вызывая всеобщее возмущение. Каждый, видимо, думал: «Что она забыла в этом вагоне? Какой смысл платить за первый класс, если...» Но она не заплакала. Ее удерживали от слез разные банальные истины, которые сами собой лезли в голову. Нечто вроде того, что бесполезно после драки махать кулаками и что то же самое будет и через пятьдесят лет. Тем не менее по бирке, болтавшейся на чемодане толстяка, она с глубоким отвращением отметила про себя, что едет он туда же, куда и она, — в Ноттвич. Он сидел напротив нее, уплетая сладкий молочный шоколад, на коленях у него лежали «Пассинг шоу», «Ивнинг ньюс» и «Файнэншл таймс».

Глава II

1

Прикрыв носовым платком губу, Рейвен пересек Сохо-сквер, Оксфорд-стрит и пошел по Шарлотт-стрит. С платком, конечно, было опасно, но все же не так, как с открытой заячьей губой. Он взял налево, а потом свернул направо в узенькую улочку. Большегрудые женщины в передниках перекрикивались друг с другом, кучка детей внимательно исследовала канаву. Он остановился у двери с медной дощечкой «Доктор Йогель, 3-й этаж», «Норт Америкэн Дентэл Компани, 2-й этаж», поднялся и позвонил. Снизу пахло овощами, на стене какой-то местный «художник» изобразил карандашом обнаженную натуру.

Дверь открыла женщина в халате медсестры, женщина с обыкновенным морщинистым лицом и растрепанными седыми волосами. Ее давно не стиранный халат был весь в жирных пятнах и, похоже, выпачкан кровью и йодом. От нее шел резкий запах лекарств и дезинфицирующих средств. Увидев, что Рейвен прикрывает рот платком, она сказала:

— Дантист этажом ниже.

— Я хочу видеть доктора Йогеля.

Она пристально и подозрительно посмотрела на него, окинув взглядом его темное пальто.

— Он занят.

— Я могу подождать.

Позади нее, в темном коридоре, свисала с потолка голая лампочка.

— Он обычно не принимает так поздно.

— Я заплачу за беспокойство, — сказал Рейвен.

Она посмотрела на него оценивающе с таким же недоверием, с каким осматривают посетителей швейцары сомнительного ночного клуба, и сказала:

— Войдите.

Он прошел за ней в приемную: такая же голая лампочка, стул, круглый дубовый стол, небрежно покрашенный темной краской. Она оставила его одного, и он услышал ее голос в соседней комнате. Она все говорила и говорила. Рейвен взял единственный журнал — «Домоводство» — полуторагодичной давности и начал, сам того не замечая, читать: «Голые стены теперь входят в моду, можно повесить картину, чтобы подчеркнуть цвет».

Сестра открыла дверь и сделала знак рукой:

— Вас примут.

Доктор Йогель мыл руки в раковине умывальника, стоявшего за его длинным желтым столом с вращающимся стулом. Кроме табурета, застекленного шкафчика и длинной кушетки, никакой другой мебели в кабинете не было. Иссиня-черные волосы доктора, похоже, крашеные и к тому же довольно редкие, облепили его череп тонкими прядями. Он обернулся, и Рейвен увидел тяжелое мясистое добродушное лицо с крупным чувственным ртом.

— Чем могу служить? — спросил он.

Чувствовалось, что он больше привык иметь дело с женщинами, нежели с мужчинами. Медсестра в суровом молчании стояла позади него, ожидая.

Рейвен опустил носовой платок.

— Можете вы что-нибудь по-быстрому сделать с моей губой?

Доктор Йогель подошел к нему и потрогал губу пухлым указательным пальцем.

— Я не хирург.

— Я заплачу, — сказал Рейвен.

— Это работа для хирурга. Не по моей части работа.

— Я знаю, — сказал Рейвен и заметил, как сестра и врач быстро переглянулись. Доктор Йогель осмотрел губу со всех сторон, ногти были не слишком чистые. Не спуская глаз с Рейвена, он сказал:

— Если бы вы пришли завтра в десять... — От него попахивало бренди.

— Нет, — сказал Рейвен. — Я хочу, чтобы вы сделали это сейчас.

— Десять фунтов, — быстро сказал доктор Йогель.

— Ну что ж.

— Наличными.

— Они у меня с собой.

Доктор Йогель сел за стол.

— Итак, ваша фамилия.

— Вам незачем ее знать.

— Тогда любую, — мягко сказал доктор Йогель.

— Ну, Чолмондели.

— Чол-мон...

— Нет. Пишите Чамли.

Доктор Йогель заполнил листок и протянул его сестре, а сам подошел к шкафчику и вытащил лоток с инструментами.

— У вас плохое освещение, — заметил Рейвен.

— Ничего, я привык, — ответил доктор Йогель. — У меня хорошее зрение. — Но когда он поднял скальпель к свету, Рейвен заметил, что рука его немного дрожит. — Ложитесь на кушетку, старина, — мягко добавил он.

Рейвен лег.

— Я знал одну девушку, — сказал он, — которая была у вас. Ее фамилия Пейдж. Она говорила, вы ей здорово все сделали.

— Ей не следовало об этом говорить, — заметил доктор.

— О, — сказал Рейвен, — меня вам нечего опасаться. Я своих не выдаю.

Доктор Йогель вытащил из шкафчика какой-то ящик, похожий на патефон, и поставил его рядом с кушеткой. Затем он извлек оттуда длинную трубку и маску и сказал с приятной улыбкой:

— Местный наркоз мы не делаем, старина.

— Стоп, — сказал Рейвен, — никакого газа.

— Но без него же будет больно, старина, — сказал доктор, подходя к нему с маской, — будет чертовски больно.

Рейвен сел и оттолкнул маску.

— Нет, это не годится, — сказал он. — Меня еще никогда не усыпляли. Я никогда еще не терял сознания. Я хотел бы видеть, что происходит.

Доктор Йогель мягко засмеялся и игриво потянул Рейвена за губу.

— Теперь надо привыкать, старина. Через день-два мы все его нюхнем.

— О чем это вы?

— Да ведь похоже на то, что будет война. — Доктор Йогель говорил быстро, а сам все разматывал трубку, поворачивая дрожащими руками винтики. — Не могут же сербы просто так, за здорово живешь, застрелить военного министра. Да еще чтобы все им сошло с рук! Италия уже готова выступить. И французы на грани того. А там, глядишь, через недельку и мы вступим в войну.

— И все из-за того, что старика... — заговорил Рейвен, но тут же оборвал себя: — Я не читаю газет.

— Знай я об этом раньше, — продолжал доктор Йогель, прилаживая свой аппарат, — можно было бы сделать состояние на военных акциях. Они сейчас подскочили до небес, старина. Ну, ложитесь. Все произойдет очень быстро. — Он снова поднес маску к лицу Рейвена. — Надо только глубже дышать, старина.

— Я же сказал вам, никакого газа. Можете вы это понять? Режьте меня как хотите, но газа не надо.

— Ну и глупо, старина, — сказал доктор Йогель. — Будет больно.

Он вернулся к шкафчику и снова взял скальпель, но рука его теперь дрожала еще больше. Он явно чего-то боялся. И тут Рейвен услышал из-за двери едва уловимый щелчок, какой бывает, когда снимают телефонную трубку. Он вскочил с кушетки. В кабинете было очень холодно, но доктора Йогеля прошиб пот: он стоял у шкафчика, держа в руках инструмент, и не мог вымолвить ни слова.

— Спокойно. Тихо, — предупредил его Рейвен и рывком распахнул дверь: в маленькой, слабо освещенной прихожей сидела сестра с телефонной трубкой, поднесенной к уху. Рейвен стал боком, чтобы можно было следить за ними обоими. — Положите трубку, — приказал он. Она повиновалась, буравя его своими подлыми, наглыми глазенками. — Двойную игру ведете... — сказал он в ярости. — Всех бы вас перестрелял!

— Старина, — успокаивал его доктор Йогель, — старина, вы нас не так поняли.

Но сестра не произнесла ни звука. Она, видимо, немало повидала, работая вместе с доктором Йогелем. Бесконечные незаконные операции, люди, умирающие под ножом, сделали ее жестокой и черствой.

— Отойдите от телефона, — приказал Рейвен. Он отобрал у доктора Йогеля скальпель и принялся перерезать телефонный провод. Его охватило какое-то незнакомое ему дотоле чувство, чувство несправедливости, что ли, и оно словно застыло у него внутри. Вот уже второй раз сегодня его предают люди его круга, люди, стоящие вне закона. Он всегда был одинок, но так одинок, как сегодня, он не был никогда. Провод поддался. Он не скажет больше ни слова, а то, чего доброго, не выдержит и начнет стрелять. А стрелять сейчас нельзя. В мрачном расположении духа, мучаясь сознанием своего одиночества, он спустился вниз, закрывая платком лицо. Из небольшого радиомагазина на углу донеслось: «Мы получили следующее сообщение...» Тот же самый голос звучал из открытых окон небольших бедных домишек, когда Рейвен шел по улице, мягкий невыразительный голос, доносившийся из каждого дома:

«Нью-Скотленд-Ярд. Разыскивается Джеймс Рейвен. Возраст около 28 лет. Особая примета — заячья губа. Рост чуть выше среднего. В последний раз его видели в темном пальто и черной фетровой шляпе. Любая информация, которая поможет арестовать...»

Рейвен пошел прочь от этого голоса в направлении Оксфорд-стрит и смешался с толпой.

Слишком много свалилось на него такого, чего он не мог понять: например, этой войны, о которой все болтают, или того, почему с ним вели двойную игру. Найти бы Чамли, хотя дело, видно, не в Чамли, тот действовал по чьему-то наущению, но, попадись он ему сейчас, он бы из него выжал все... За Рейвеном охотились. Растерянный и одинокий, он испытывал чувство страшной несправедливости и одновременно какой-то странной гордости. Он шагал по Чэринг-Кросс-роуд, мимо магазинов музыкальных инструментов и резиновых изделий, и его прямо-таки распирало от этого нового чувства: значит, все-таки нужен какой-то один человек, чтобы начать войну, и этим человеком был он, Рейвен.

Он и представления не имел, где живет Чамли; единственная зацепка — адрес, по которому Чамли получал письма. И если понаблюдать за магазинчиком, куда они поступали на имя этого субъекта, есть возможность, хоть и небольшая, увидеть Чамли. Очень слабый шанс, но вероятность встречи возрастала хотя бы потому, что Рейвену удалось бежать. Сообщение уже передается по радио, оно появится в вечерних газетах, Чамли, наверное, захочет на время смыться и, вероятно, напоследок зайдет за письмами. Но как знать, пишет ли ему кто-нибудь еще по этому адресу или он дал его только Рейвену? Рейвен и на тысячную долю не поверил бы, что может застать там Чамли, не будь тот таким болваном. Чтобы убедиться в этом, необязательно каждый день есть с ним мороженое.

Магазинчик находился в переулке напротив театра. Это было крошечное помещение, где, кроме изданий вроде «Веселого кино» и «Озорных рассказов», ничего не продавалось. Были там почтовые открытки из Парижа, вложенные в конверты, американские и французские журналы и книжки, повествующие о святых подвижниках, за которые прыщеватый юнец или его сестра, смотря кто из них торговал, брали по 20 шиллингов, а если покупатель возвращал книгу, то получал 15 шиллингов обратно.

Наблюдать за этим заведением было не так просто. На углу женщина в полицейской форме следила за проститутками, а напротив была только голая стена театра с дверью на галерку. На фоне этой стены человек заметен, как муха на обоях, но если, размышлял он, ожидая, когда загорится зеленый свет, если пьеса пользуется успехом, он может затеряться в толпе, которая соберется к началу спектакля.

Пьеса действительно имела успех. Хотя дверь на галерку должна была открыться только через час, возле нее уже стояла длинная очередь. Истратив почти всю свою мелочь, Рейвен взял напрокат складной стул и сел. Магазин был как раз через дорогу. Торгует не юнец, а его сестра. Вон она сидит у самого входа в своем старом зеленом платье из сукна, содранного не иначе как с бильярдного стола в соседней пивной. Ее квадратное лицо, наверно, никогда и не было молодым, а косоглазия не скрывали даже тяжелые очки в металлической оправе. Ей можно было дать от двадцати до сорока: грязная и развратная, окруженная фотографиями прекрасных тел и красивых пустых лиц, запечатленных пройдохами фотографами, она казалась пародией на женщину.

Прикрыв рот платком, Рейвен, один из шестидесяти, стоявших в очереди на галерку, наблюдал за магазином. Вот возле него задержался молодой человек, он бегло просмотрел «Plaisirs de Paris»[5] и поспешил дальше. Потом в лавочку вошел и вышел из нее со свертком в коричневой бумаге какой-то старик. Один из стоящих в очереди пересек дорогу и купил пачку сигарет.

Рядом с Рейвеном сидела пожилая женщина в пенсне. Она бросила через плечо:

— Вот почему я так люблю Голсуорси. Он был джентльменом. У него все на своем месте. Вы понимаете, о чем я говорю?

— И каждый раз, похоже, начинается на Балканах.

— Мне нравится «Верность»[6].

— Он был таким человечным.

Между Рейвеном и магазином, подняв вверх, словно напоказ, листик бумаги, остановился какой-то человек. Он сунул его в рот и поднял другой. По противоположной стороне улицы продефилировала проститутка. Она перекинулась несколькими словами с продавщицей. Мужчина сунул в рот второй кусок бумаги.

— Говорят, флот...

— Он заставляет думать. Вот что важно.

Рейвен подумал: «Если он не явится до того, как очередь начнет двигаться, мне придется уйти».

— Что пишут в газетах?

— Ничего нового.

Человек вынул изо рта обе бумажки, надорвал, сложил, снова надорвал. Потом он подбросил их, и на холодном ветру затрепетал бумажный Крест Святого Георгия.

— Он не раз делал большие пожертвования «Обществу противников вивисекции». Мне говорила миссис Милбэнк. Она как-то показала мне один из чеков с его подписью.

— Он действительно был очень гуманным.

— Он действительно великий писатель.

Какая-то парочка, на вид счастливая, зааплодировала человеку с бумажным флагом, а он снял кепку и пошел вдоль очереди собирать медяки. В конце улицы остановилось такси. Из него вышел мужчина. Это был Чамли. Он вошел в магазин, продавщица встала и пошла за ним. Рейвен сосчитал свои деньги: два шиллинга и шесть пенсов да еще сто девяносто пять фунтов ворованными ассигнациями, на которые ничего нельзя купить. Он еще глубже зарылся лицом в носовой платок и поспешно встал, как человек, которому вдруг стало плохо. Иллюзионист подошел к нему, протянув свою кепку, и Рейвен с завистью увидел на ее дне шестипенсовик, больше десятка однопенсовых и одну трехпенсовую монету. Он отдал бы сто фунтов за содержимое этой кепки! Грубо оттолкнув фокусника, он отошел в сторону.

На другом конце улицы была стоянка такси. Рейвен встал там и стоял, согнувшись, как больной, у стены, пока не увидел, что Чамли вышел и сел в такси.

— Следуйте за тем такси, — сказал Рейвен, открыв дверцу ближайшей машины, и с чувством облегчения опустился на заднее сиденье.

Они ехали по Чэринг-Кросс-роуд, Тоттенхэм-Корт-роуд, Юстон-роуд, где уже убрали на ночь велосипеды, а торговцы подержанными автомобилями с другой стороны Грейт-Портленд-стрит, не расстававшиеся со своими школьными галстуками, усталые и ироничные, сидели и выпивали по маленькой. Рейвен не привык к тому, чтобы его преследовали. Так-то оно лучше: преследовать самому.

И счетчик его не подвел. У него еще оставался шиллинг, когда мистер Чамли вышел из машины возле памятника жертвам войны[7] и направился к большому закопченному входу железнодорожного вокзала Юстон. Рейвен опрометчиво сунул этот шиллинг шоферу — опрометчиво потому, что еще столько ждать, а ему даже сандвич не на что купить, разве что за эти 195 фунтов. Мистер Чамли и два носильщика, следовавшие за ним, направились к камере хранения и оставили там три чемодана, портативную пишущую машинку, сумку с клюшками для гольфа, маленький «дипломат» и шляпную картонку. Рейвен слышал, как он спросил, с какой платформы отходит ночной поезд.

Рейвен уселся в большом зале рядом с моделью «Ракеты» Стивенсона[8]. Ему надо было подумать. Есть только один ночной поезд. Если Чамли едет с докладом, значит, его хозяева находятся где-то на дымном промышленном севере, поскольку первая остановка в Ноттвиче. И опять его бесполезное богатство стало ему помехой: номера ассигнаций разосланы всюду, и уж наверняка они есть у кассиров. Казалось, след Чамли оборвался у входа на третью платформу.

Но Рейвен продолжал сидеть под «Ракетой». Рядом стояли какие-то узлы и пол был усыпан крошками — люди вокруг него жевали сандвичи, — и в голове его медленно созревал план дальнейших действий. У него остается одна возможность, поскольку кондукторам этих номеров, вероятно, не роздали. Это была лазейка, о которой власти могли забыть. Тут, конечно, могло случиться и так, что ассигнация выдаст его присутствие в этом идущем на север поезде. Ему придется взять полный билет, и таким образом они нападут на его след. Полиция кинется его преследовать, надеясь снять его с поезда на конечной станции, зато у него будет полдня, а за это время он сам настигнет и свою жертву. Рейвен так и не научился понимать других. Они, казалось ему, живут совсем не так, как он, и, хотя он ненавидел мистера Чамли — ненавидел так сильно, что убил бы не задумываясь, ему и в голову не приходило, что Чамли сам может чего-то хотеть или бояться. В этой игре он был гончей, а мистер Чамли — всего лишь механическим зайцем; но ведь и его — гончего пса — в свою очередь преследовали.

Он был голоден, но не мог рисковать, разменивая бумажку: у него не было даже медяка, чтобы сходить в уборную. Немного погодя он поднялся и прошелся по станции, чтобы хоть немного согреться среди этой стылой грязи и леденящей суеты. В половине двенадцатого из-за автомата, который продавал шоколад, он увидел, что мистер Чамли несет свой багаж. Держась на почтительном расстоянии, он последовал за ним до входа на перрон, а тот, выйдя на платформу, двинулся вдоль освещенных вагонов. Начиналась рождественская давка. Она отличалась от обычной особым возбуждением: люди ехали домой. Рейвен стоял в тени стенда с расписанием поездов и слушал, как они смеются и переговариваются, видел оживленные улыбающиеся лица в свете огромных ламп: украшенные колонны вокзала походили на громадные конфеты-хлопушки. Чемоданы разбухли от подарков, у одной девушки в петлице пальто торчала веточка падуба, высоко под крышей, ярко освещенная, висела ветка омелы. Пошевелившись, Рейвен ощутил под мышкой тяжесть пистолета.

Без двух двенадцать Рейвен кинулся к поезду. Дым паровоза стлался по платформе, двери уже закрывались.

— Я не успею купить билет, — сказал он кондуктору. — Заплачу в вагоне.

Он попробовал пройти в один из первых вагонов. Они все были набиты битком и уже закрыты. «Дорогу!» — крикнул у него за спиной носильщик, и он побежал. И успел как раз вовремя. Не найдя себе места, он стал в коридоре и, прижавшись лицом к стеклу, смотрел, как Лондон удаляется от него: освещенная будка стрелочника, в окне которой видна была плитка с кастрюлей для какао, зеленый светофор, длинная четкая линия неосвещенных домов на фоне холодного звездного неба; он смотрел в окно, чтобы люди не замечали его заячью губу, и ему ничего другого не оставалось, кроме как сделать вид, что он провожает взглядом что-то бесконечно дорогое.

2

Мейтер шел обратно по платформе. Ему было жаль, что он не встретился с Энн. Но ведь через несколько недель он снова увидит ее. Не то чтобы он любил ее меньше, чем она его, нет, он был тверже, лучше владел собой. Он выполняет задание, и, если справится с ним, его повысят в звании, и тогда они смогут пожениться. Он решил пока что больше не думать о ней, и это ему удалось.

Сондерс ждал его по другую сторону барьера.

— Поехали, — бросил Мейтер.

— Куда теперь?

— К Чарли.

Они уселись на заднее сиденье машины и двинулись по грязным улочкам, которые начинались сразу за вокзалом. Какая-то проститутка показала им язык.

— А как насчет Д-д-д-джо? — спросил Сондерс.

— Не думаю, но давай попробуем.

Машина остановилась неподалеку от закусочной, где торговали жареной рыбой. Полисмен, сидевший рядом с шофером, вылез и ждал приказаний.

— К черному ходу, Фрост, — сказал Мейтер. Выждав минуты две, он постучал в дверь закусочной. Внутри зажегся свет, и сквозь стекло Мейтер увидел длинный прилавок, кучу старых газет и остывшую решетку жаровни. Дверь приоткрылась. Ногою распахнув дверь, он огляделся по сторонам и сказал: — Добрый вечер, Чарли.

— Мистер Мейтер? — сказал Чарли. Он был жирный, как восточный евнух, и ходил походкой уличной женщины, игриво покачивая бедрами.

— Надо поговорить, — сказал Мейтер.

— О, я польщен, — заулыбался Чарли. — Пожалуйте сюда. Я только что улегся.

— Держу пари, что так оно и есть, — в тон ему отозвался Мейтер. — У вас, наверное, уже все в сборе?

— Ну что вы, мистер Мейтер. Какой же вы шутник. Два-три мальчика из Оксфорда, только и всего.

— Послушайте. Я ищу парня с заячьей губой. Ему около двадцати восьми.

— Здесь такого нет.

— Темное пальто, черная шляпа.

— Не видел я его, мистер Мейтер.

— Я бы хотел осмотреть подвал.

— Пожалуйста, мистер Мейтер. Там только два-три мальчика из Оксфорда. Вы не будете возражать, если я спущусь первым? Чтобы представить вас, мистер Мейтер. — Он начал спускаться по каменным ступенькам. — Так безопаснее.

— Я и сам могу за себя постоять, — сказал Мейтер. — Сондерс, останьтесь здесь.

Чарли открыл дверь.

— Ребятки, не пугайтесь. Мистер Мейтер, мой друг.

Они встали рядом на другом конце комнаты, эти оксфордские мальчики, и с неприязненным видом уставились на него. Поломанные носы, расплюснутые уши и синяки на физиономиях говорили о том, что мальчики вели бурную жизнь.

— Добрый вечер, — приветствовал Мейтер честнýю компанию.

Спиртное и карты уже успели убрать со столов. Он спустился по маленькой лесенке и оказался в комнате с каменным полом.

— Ну-ну, ребятки, не надо бояться, — сказал Чарли.

— Почему бы вам не принять в свой клуб двух-трех мальчиков из Кэмбриджа? — сказал Мейтер.

— Ах, какой вы шутник, мистер Мейтер.

Он пересек комнату, они не спускали с него глаз; говорить с ним они не желали. Им не надо было любезничать, как Чарли, и они не скрывали своих чувств. Они следили за каждым его шагом.

— А что у вас в том шкафу? — спросил Мейтер.

И он направился к шкафу. Они не сводили с него глаз.

— Простите их на этот раз, мистер Мейтер, — сказал Чарли. — Они не имели в виду ничего дурного. Это один из лучших клубов...

Мейтер потянул дверцу шкафа. Оттуда вывалились четыре женщины. Они были как игрушки, сделанные по одной модели, с яркими ломкими волосами. Мейтер засмеялся:

— Забавно. Вот уж чего я не ожидал увидеть ни в одном из ваших клубов, Чарли. Спокойной ночи, джентльмены.

Девушки поднялись и теперь отряхивались. Никто из парней не произнес ни слова.

— Честное слово, мистер Мейтер, — покраснев, тараторил Чарли, когда они поднимались по лестнице. — Мне очень неудобно, что вы застали такое в моем клубе. Не знаю даже, что вы можете подумать. Но ребята ни о чем дурном не помышляли. Только... знаете, как это бывает. Не хотят оставлять своих сестер одних...

— Что там такое? — спросил сверху Сондерс.

— ...ну, я им и сказал, что они могут приводить их сюда, и милые девушки сидят...

— Что там такое? — спросил Сондерс. — Д-д-д-девушки?

— Не забудьте, Чарли, — сказал Мейтер. — Парень с заячьей губой. Лучше дайте мне знать, если он здесь объявится. Вы же не хотите, чтобы ваш клуб закрыли?

— А мне заплатят?

— Заплатят, заплатят, можете не беспокоиться.

Они снова сели в машину.

— Заберем Фроста, потом к Джо, — сказал Мейтер, вытащил записную книжку и вычеркнул еще одно имя. — А потом еще шесть мест.

— Мы не к-к-кончим до трех, — сказал Сондерс.

— Так уж положено. В городе его уже нет. Но рано или поздно ему придется разменять еще одну бумажку.

— Отпечатки пальцев нашли?

— Уйму. Тех, что были на мыльнице, хватит на целый альбом. Похоже, он чистюля. И все же шансов у него нет. Это всего лишь вопрос времени.

Огни Тоттенхэм-Корт-роуд освещали их лица. Витрины больших магазинов еще сияли огнями.

— Неплохой спальный гарнитурчик, а? — заметил Мейтер.

— Слишком много шума, — сказал Сондерс. — Из-за нескольких-то бумажек. Когда вот-вот начнется в-в-в...

— Будь там у ребят наша сноровка, войны можно было бы избежать. Мы бы уже давно поймали убийцу. И тогда весь мир узнал бы, сербы это или... Эх, — тихо сказал он, дав волю воображению, когда мимо проплыл Хилз — неяркое зарево с отблеском стали, — как бы я хотел взяться за такое дело! Убийца, за которым следит весь мир.

— А мы тут из-за б-бумажек... — с досадой сказал Сондерс.

— Нет, тут вы не правы, — возразил Мейтер. — Установленный порядок — вот что главное. Сегодня кража. Завтра — что-нибудь покрупнее. Порядок — это главное. Я так на это смотрю, — заявил Мейтер. Вопреки привычке он позволил себе пофилософствовать. Они объехали площадь Сент-Гайл и повернули на Севн-Дайэлс, останавливаясь возле каждой дыры, которой мог воспользоваться вор. — Для меня не имеет значения, будет война или нет. Когда она кончится, меня все равно потянет на эту работу. Порядок — вот что мне нравится. Мне всегда хочется быть на той стороне, которая вносит в эту жизнь порядок. У них, конечно, тоже есть свои гении, но в основном это просто жалкие мошенники. Жестокость, высокомерие и эгоизм — большего от них не жди.

Перечисленные пороки были в изобилии представлены в заведении Джо. Клиенты, сидевшие за пустыми столами, наблюдали, как Мейтер производит обыск. Запасные тузы были спрятаны в рукавах, виски с содовой убрано с глаз долой, в их взглядах читались особые жестокость и эгоизм. Высокомерие же, вероятно, затаилось в каком-нибудь углу, где, склонившись над листком бумаги, вело само с собой, поскольку не было достойного партнера, бесконечную игру в крестики и нолики.

Мейтер вычеркнул еще одно имя, и они поехали на юго-запад, в сторону Кенсингтона. По всему Лондону сотни полицейских на сотнях машин делали то же самое, что и он: он был частью организации. Ему никогда не хотелось быть лидером, но и отдаться во власть какого-нибудь богом данного фанатика-лидера он тоже не хотел бы, ему нравилось ощущать себя одним из многих тысяч более или менее равных, добивающихся одной, вполне определенной цели. Не ради равенства возможностей, не ради создания правительства из народа, или из самых богатых, или из самых лучших, а просто ради того, чтобы покончить с преступностью, порождающей неуверенность. Ему нравилась уверенность, ему хотелось знать наверняка, что в один прекрасный день он непременно женится на Энн Краудер.

Из динамика в машине донеслось: «Полицейским машинам проследовать обратно в район Кингс-Кросс и продолжать поиски. Около семи вечера Рейвен подъехал на машине к Юстонскому вокзалу. Он мог не уехать поездом».

Мейтер наклонился к шоферу:

— Развернитесь и давайте обратно к Юстону.

Они были у Вокс-холла. Другая полицейская машина прошла мимо них через туннель. Мейтер поднял руку. Они двинулись друг за другом через мост. Залитые светом часы на здании «Шелл-Мекс» показывали половину второго. Горел свет и на Вестминстерской башне с часами: парламент заседал всю ночь — оппозиция вела заранее обреченную на провал борьбу против мобилизации.

Было шесть утра, когда они повернули обратно к набережной. Сондерс спал. «Прекрасно», — без заикания сказал он во сне. Ему снилось, что у него самостоятельный доход, он со своей девушкой пьет шампанское и все просто замечательно. Мейтер делал пометки в своей записной книжке.

— Наверняка ведь сел на поезд, — бросил он Сондерсу. — Спорим, что...

Но увидев, что Сондерс спит, он накинул ему на колени плед и снова задумался. Они въехали в ворота Нью-Скотленд-Ярда.

Окно главного инспектора светилось, и Мейтер поднялся к нему.

— Что нового? — спросил Кьюсак.

— Ничего. Он, вероятно, сел в поезд, сэр.

— У нас есть кое-какие сведения. Рейвен за кем-то следовал до Юстона. Мы пытаемся разыскать шофера первой машины. И еще он заходил к некоему доктору Йогелю, хотел, чтобы ему подправили губу. Опять предлагал эти самые бумажки. Все еще носится со своим пистолетом. Мы о нем уже кое-что знаем. Ребенком попал в ремесленную школу для беспризорников. Парень с головой, и с тех пор ни разу не попадался. Не могу понять, почему он сорвался. Неглупый вроде парень... И всюду оставляет следы. За ним будто борозда тянется.

— У него много денег, кроме этих бумажек?

— Не думаю. Есть какая-нибудь идея, Мейтер?

Небо над городом начинала красить заря. Кьюсак выключил настольную лампу, и в комнате стало темновато.

— Пойду, пожалуй, посплю.

— Я полагаю, — сказал Мейтер, — номера этих бумажек есть во всех железнодорожных кассах?

— Во всех без исключения.

— Мне кажется, — сказал Мейтер, — если у тебя нет никаких других денег, кроме фальшивых, и ты хочешь сесть в экспресс...

— Откуда нам знать, что это экспресс?

— Даже не знаю, почему я так сказал, сэр. Хотя, вероятно... если бы это был пассажирский, который останавливается за Лондоном у каждого столба, наверняка бы уже кто-нибудь сообщил нам.

— Возможно, вы и правы.

— Если бы, скажем, я хотел сесть в экспресс, я бы подождал до последней минуты и заплатил в поезде. Не думаю, чтобы у кондукторов были номера.

— Думаю, здесь вы правы. Устали, Мейтер?

— Нет.

— Ну, а я устал. Не останетесь ли обзвонить Юстон, Кингс-Кросс и Сент-Панкрас — словом, все вокзалы? Составьте список всех отошедших после семи вечера экспрессов. Попросите позвонить по прямому на все станции и узнать, не было ли человека, который сел без билета и уплатил в поезде. Скоро мы узнаем, где он сошел. Доброй ночи, Мейтер.

— Доброго вам утра, сэр.

Он предпочитал быть точным.

3

А в Ноттвиче в тот день не было видно зари. Над городом, как ночное беззвездное небо, лежал туман, но на улицах над самой землей воздух был чист. Ничего не стоило вообразить, что это ночь. Первый трамвай выполз из парка и двинулся к рынку. На дверях Королевского театра ветер трепал старую афишу.

По окраинным улочкам Ноттвича, тем, что были ближе к шахтам, брел старик с шестом и стучал в окна. В витрине магазина канцелярских товаров на Хай-стрит красовались молитвенники и Библии. Среди них, как увядший венок красных маков у памятника погибшим, виднелась открытка — сохранившаяся, наверно, со Дня перемирия: «Взгляните и поклянитесь павшими на войне, что никогда не забудете». В слабом свете наступившего дня вспыхнул зеленый глаз светофора, и освещенные вагоны трамвая медленно проехали мимо кладбища, мимо туковой фабрики и пересекли широкую, чистую, одетую в бетон реку. Из католического собора донесся звон колокола. Потом раздался свисток.

Переполненный поезд въехал в новое утро. На лицах пассажиров осела копоть, все спали не раздеваясь. Мистер Чамли съел слишком много сладкого, во рту появился неприятный привкус, ему хотелось почистить зубы. Он высунул голову в коридор, и Рейвен тут же отвернулся к окну и принялся разглядывать подъездные пути и груженные углем платформы. От туковой фабрики несло тухлой рыбой. Мистер Чамли метнулся в другую сторону вагона, чтобы узнать, к какой платформе прибывает их поезд.

— Простите, — извинился он, наступив Энн на ногу. Она улыбнулась про себя и тоже толкнула его ногой. Мистер Чамли свирепо воззрился на нее.

— Простите, — сказала она и стала краситься, чтобы привести себя в человеческий вид, а заодно смириться с мыслью о тесных уборных Королевского театра, керосинках, предстоящих скандалах и интригах.

— Пропустите вы меня или нет? — прошипел мистер Чамли. — Я здесь выхожу.

По отражению в окне Рейвен видел, как мистер Чамли вышел из поезда, но преследовать его не решился. Ему показалось, будто какой-то голос, донесшийся через сотни туманных миль, через бескрайние поля, где сейчас шла охота, вдруг сказал ему: «Всех, кто едет без билета...» В руках он держал полоску белой бумаги, которую ему дал кондуктор. Он открыл дверь и смотрел, как поток пассажиров течет мимо него к выходу. Ему нужно выиграть время, а бумажка в руке очень скоро поможет им опознать его. Ему нужно время, а в его распоряжении — теперь он это понял — не больше двенадцати часов. Полиция обойдет все гостиницы, все дома, где сдаются комнаты. Остановиться ему негде.

И тут, у торгового автомата на второй платформе, в голову ему пришла мысль, которая наконец столкнула его с жизнью других людей и разбила скорлупу его одиночества.

Большинство пассажиров уже ушло, но у дверей буфета какая-то девушка ждала носильщика. Он подошел к ней.

— Помочь вам поднести вещи?

— О да, если это вам не трудно, — сказала она.

Он стоял, слегка наклонив голову, чтобы она не увидела его губы.

— Как насчет сандвича? — спросил он. — Дорога была утомительная.

— А что, уже открыто? Рано ведь еще, — спросила она.

Он тронул дверь.

— Да вроде открыто.

— Это что, приглашение? — спросила она. — Вы угощаете?

Он посмотрел на нее с легким удивлением: улыбка, аккуратное личико, широко поставленные глаза. Он больше привык к рассеянным, механическим нежностям проституток, чем к такому вот естественному дружелюбию, к такому вот бесшабашному озорству.

— О да, плачу я, — отозвался он, внес ее вещи внутрь и постучал по стойке.

— Вы что возьмете? — спросил он, стоя к ней спиной при бледном свете лампы: он пока не хотел ее пугать.

— Здесь богатый выбор, — заметила она. — Сдоба, булочки, наверное с прошлого года, сандвичи с ветчиной. Я бы хотела один с ветчиной и чашку кофе. Или это вас разорит? Тогда кофе не надо.

Он подождал, пока буфетчица уйдет, а его спутница набьет рот (чтобы не могла закричать, если вздумает), и повернулся к ней лицом. Его смутило, что она не только не проявила никаких признаков отвращения, но даже улыбнулась, насколько позволял набитый рот.

— Мне нужен ваш билет, — сказал он. — Меня разыскивает полиция. Я пойду на все, чтобы получить ваш билет.

Она проглотила хлеб и закашлялась.

— Ради бога, — попросила она, — стукните меня по спине.

Он готов был выполнить ее просьбу — так она его удивила. Он не привык к нормальной жизни, и это его раздражало.

— У меня пистолет, — сказал он и добавил неловко: — Взамен я дам вам вот это. — Он положил бумажку на стойку, и она, все еще кашляя, с интересом прочла:

— Первый класс. Проезд до... Так ведь я же могу потребовать с них разницу. Мне это даже выгодно, но при чем здесь пистолет?

— Билет, — потребовал он.

— Вот.

— Итак, — продолжал он, — вы выйдете из вокзала вместе со мной. Я не хочу зависеть от случая.

— А почему бы вам сначала не съесть свой сандвич?

— Перестаньте, — сказал он. — Мне сейчас не до шуток.

— Люблю настоящих мужчин. Меня зовут Энн. А вас?

Послышался свисток поезда, вагоны двинулись, длинная полоса огней ушла в туман, вдоль платформы тянулся шлейф пара. На какое-то мгновение Рейвен потерял Энн из виду — это она подняла чашку и выплеснула ему в лицо горячий кофе. От боли он откинулся назад, закрыв руками глаза, взвыл, совсем как зверь, так ему было больно. Вот что чувствовал, наверно, и военный министр, и его секретарша, и отец, когда петля захлестнула его шею. Прижавшись спиной к двери, он искал правой рукой пистолет; люди вынуждали его творить черт знает что: он терял голову, но он сдержал себя и усилием воли превозмог боль от ожога, боль, толкавшую его на убийство.

— Ты у меня на мушке, — сказал он. — Бери чемоданы и эту бумажку. Выходи первой.

Она повиновалась. Шла она нетвердой походкой — мешали тяжелые чемоданы.

— Передумали? — спросил кондуктор. — По этому билету вы могли бы ехать до Эдинбурга. Или хотите сделать остановку?

— Да, — ответила она, — да. Именно так. — Он вытащил карандаш и стал что-то писать на этой ее бумажке. Энн пришла в голову одна мысль: надо, чтобы он запомнил ее и этот билет. Возможно, ее будут допрашивать. — Нет, — тряхнула она головой. — Пожалуй, дальше я не поеду. Останусь здесь. — И она прошла мимо него, надеясь, что теперь-то он ее все-таки запомнит.

Улочке, бежавшей между двумя рядами маленьких запыленных домов, казалось, не будет конца. Прогромыхав, скрылся за углом фургон молочника.

— Ну, теперь-то я свободна? — спросила она.

— Ты что, за дурака меня держишь? — со злостью сказал он. — Топай дальше.

— Могли бы и взять один чемодан. — Она оставила его на дороге и пошла. Рейвену пришлось взять его. Чемодан был тяжелый. Рейвен нес его в левой руке, правой сжимал пистолет.

— Эта дорога не в Ноттвич, — сказала она. — Нам надо было свернуть направо на том углу.

— Я знаю, куда иду.

— Хотела бы и я знать.

Маленьким домишкам, потонувшим в тумане, казалось, не будет конца. Какая рань! Открылась дверь, и женщина забрала оставленный молочником бидон с молоком. Через окно Энн увидела мужчину. Он брился. Ей захотелось позвать его, но он словно был в другом мире: она представила себе его тупой взгляд, представила, как он будет долго-долго соображать, пока до него дойдет, что тут что-то не так! Они все шли и шли — впереди она, Рейвен на шаг позади. Как узнать, он и в самом деле готов стрелять или только пугает? Если он может выстрелить, значит, что-то натворил.

— Вы убийца? — спросила она.

Это ее простодушие, этот шепот, в котором сквозил страх, Рейвен воспринял как что-то знакомое, близкое — ведь сам он привык к страху. Страх жил в нем двадцать лет. Это с нормальной жизнью он не мог сладить.

— Да нет, — не задумываясь ответил он. — Разыскивают меня по другому делу.

— Тогда вы побоитесь стрелять. — Она бросила ему вызов, но у него уже готов был нужный ответ — ответ, который не мог не убедить, потому что был правдой.

— Я не собираюсь сидеть в тюрьме. Пусть лучше повесят. Как повесили моего отца.

— Куда мы идем? — снова спросила она, пытаясь сообразить, как же все-таки выбраться из этого положения.

Он промолчал.

— Вы знаете эти места?

Но он уже не хотел больше говорить.

И вдруг вот он — выход: напротив магазинчика канцелярских товаров, рядом со стендом, на котором были расклеены утренние газеты, разглядывая витрину, заполненную дешевой писчей бумагой, ручками и чернильницами, стоял полицейский. Она почувствовала, как Рейвен приблизился к ней: все произошло слишком быстро, она просто не успела решиться. Они миновали полицейского и пошли посередине улицы. Теперь кричать уже поздно — до полицейского ярдов двадцать, все равно не спастись.

— Наверняка вы убийца, — повторила она тихим голосом.

Его вдруг словно прорвало, когда она повторила это слово.

— Вот тебе и справедливость. И всегда ведь так. Хорошо о тебе никто не подумает. Мне пришили кражу, а я даже не знаю, где их украли — эти деньги.

Из кабачка вышел человек и принялся протирать ступеньки мокрой тряпкой. Запахло жареным беконом. Чемоданы оттягивали им руки. Рейвен не мог сменить руку из боязни отпустить пистолет.

— Если уж кто родился уродом, — сказал он, — пиши пропало. Все начинается в школе, даже еще раньше.

— А что у вас с лицом? — злорадно спросила она.

Ей казалось, пока он говорит, еще остается надежда. Трудно, наверное, убить человека, с которым ты только что разговаривал.

— Губа, конечно.

— А что с ней?

Он удивился:

— Ты хочешь сказать, ты не заметила...

— Ах да, — понимающе сказала Энн. — Заячья губа... Я видела кое-что и похуже.

Наконец грязные домишки остались позади. Она прочитала на табличке название: «Улица Шекспира». Стены из ярко-красного кирпича с фахверком, крыши с коньками в стиле Тюдоров, двери с витражными стеклами, и названия у этих домов были соответствующие — что-нибудь вроде «Приют отдохновенья». Эти дома несли в себе даже нечто худшее, нежели убожество бедности, — это было убожество духа.

Они находились уже на самой окраине Ноттвича, где жилье строили дельцы-спекулянты: потом они продавали его в рассрочку. Энн пришло в голову, что он привел ее сюда, чтобы убить на этих истерзанных полях, тянувшихся за районом новостроек, где трава была втоптана в глину, а там, где когда-то шумела рощица, теперь торчали пни. Спотыкаясь под тяжестью чемоданов, они миновали дом с открытой дверью, куда в любое время дня мог войти покупатель и осмотреть все — от маленькой квадратной гостиной до такой же маленькой квадратной спальни и ванной и уборной на лестничной площадке. Большой плакат гласил: «Войдите и осмотрите этот дом. Он называется «Обитель уюта». Десять фунтов наличными — и он ваш».

— Вы что, собираетесь купить дом? — отчаянно пошутила она.

— У меня в кармане сто девяносто фунтов, а я не могу купить на них и коробки спичек. Говорю тебе, со мной вели двойную игру. Не крал я этих денег. Мне дал их один ублюдок.

— Вот это щедрость!

Рейвен в нерешительности остановился у «Тихой завади». Дом был только что построен — окна даже не успели помыть.

— Мне дали их за одну работенку, — пояснил он. — Я сделал ее хорошо. Он должен был заплатить мне как положено, зовут этого ублюдка Чел-мон-дели. Я его преследую.

Он подтолкнул ее к калитке «Тихой завади», они прошли по дорожке (она еще была не доделана) и завернули за угол к черному ходу. Туман здесь внезапно обрывался: казалось, они стоят на границе дня и ночи. Рассеиваясь, туман уходил длинными космами в серое зимнее небо. Рейвен навалился плечом на дверь этого крохотного, будто кукольного домика, гнилое дерево хрустнуло, и замок отскочил. Они оказались на кухне, где с потолка свисали провода, а из стены торчали трубы для газовой плиты.

— Отойди к той стенке, чтобы я мог тебя видеть. — Не выпуская пистолета, он опустился на пол. — Я устал. Всю ночь простоять в этом проклятом поезде... Я уже ничего не соображаю. Не знаю, что с тобой и делать.

— Я нашла здесь работу, — сказала Энн. — Если я ее потеряю, то останусь без гроша в кармане. Даю вам честное слово, что никому ничего не скажу, только отпустите. Только вы ведь мне не поверите, — безнадежно добавила она.

— Честное слово! Мне его уже не раз давали, — мрачно размышлял Рейвен. Он сидел в пыльном углу возле раковины. — Пока ты здесь, я на некоторое время в безопасности. — Он закрыл лицо руками и поморщился: ожог давал себя знать. Энн пошевельнулась. — Не двигайся. Буду стрелять.

— Сесть-то я могу? — сказала она. — Я тоже устала. Мне придется быть на ногах всю вторую половину дня. — И тут она вдруг представила себе, как ее еще теплое тело запихивают в шкаф. — Я оденусь китаянкой и буду петь в театре.

Но он не слушал ее, он напряженно размышлял, как ему самому выбраться из этого кошмара. Она попробовала подбодрить себя песенкой, которая почему-то пришла ей на ум, и замурлыкала ее. Песенка напоминала ей о Мейтере, о долгой дороге домой и о том, как он сказал ей «до завтра».

Ты говоришь мне, что это сад,
А я говорю — это рай.

— Я слышал эту мелодию, — сказал он, но не мог вспомнить где: вспомнилась лишь темная ночь, холодный ветер, чувство голода и скрип граммофонной иглы. Ему казалось, будто что-то острое и холодное с невыносимой болью вонзается в его сердце. Сидя в углу, под раковиной, с пистолетом в руке, он заплакал. Он плакал беззвучно, и слезы, которые он не в силах был остановить, застилали ему глаза. Слезы, казалось, были отдельными от него живыми существами, обладавшими собственной волей. Энн, ничего не замечая, продолжала мурлыкать песенку:

Вот белый цветок, он раскрыл лепестки
И стал прохладой твоей руки.

И вдруг, заметив, что он плачет, оборвала песню.

— Что случилось?

— Ни шагу от стенки — пристрелю.

— Я вас расстроила?

— Тебя это не касается.

— Я тоже человек, — сказала Энн. — Вы пока не сделали мне ничего плохого.

— Ничего не случилось. Просто я устал. — Он оглядел голые пыльные доски кухни. — Надоело болтаться по гостиницам. Я бы взялся доделать эту кухню. Когда-то я учился на электрика. Я образованный. «Тихая завадь», — вспомнил он. — Звучит недурно, особенно когда ты так устал. Только вот написано неправильно: вместо о — а.

— Отпустите меня, — попросила Энн. — Можете мне поверить. Я ничего не скажу. Я даже не знаю, кто вы такой.

— Да уж куда там — поверить! — грустно усмехнулся он. — Как только попадешь в город, сразу увидишь в газетах мою фамилию и мои приметы: сколько мне лет, в какой я одежде. Не крал я этих денег, но я могу сообщить в газеты приметы человека, которого я разыскиваю: фамилия — Чол-мон-дели, профессия — шулер, жирный с виду, носит изумрудный перстень...

— Постойте, постойте, мне кажется, я ехала с ним сюда. Вот уж не подумала бы, что он способен...

— Он всего-навсего агент, — сказал Рейвен, — но если бы я его нашел, я бы уж вытряс из него, кто его хозяева...

— Почему бы вам не сдаться властям? Сообщить полиции, что на самом деле произошло...

— Великолепная мысль! Сообщить полиции, что друзья Чамли укокошили этого старого чеха. Умно, ничего не скажешь!

— Старого чеха?! — воскликнула она. Туман над районом новостроек поднялся, обнажив истерзанные поля, и в кухоньке стало немного светлее. — Это вы о том, про что сейчас все газеты пишут?

— Вот именно, — с мрачной гордостью ответил он.

— И вы знаете человека, который убил его?

— Как самого себя.

— И Чамли в этом замешан? Тогда, выходит, все ничего не поняли?

— Точно. Ничего они там не понимают, в этих ваших газетах. И никогда не поверят тому, чему надо поверить.

— А вы с Чамли все знаете. Тогда, если бы вы нашли Чамли, войны бы не было.

— Да плевать мне, будет она или нет. Я только хочу узнать, кто это ведет со мной двойную игру. И расквитаться с этим ублюдком, — глядя на нее, пояснил он.

Он заметил про себя совершенно спокойно, что она молода и красива. Как женщина она сейчас для него не существовала. Он чувствовал себя как пойманный волк, который смотрит из клетки на выросшую в тепле и уюте домашнюю собачку.

— От войны людям хуже не будет, — сказал он. — Она покажет им, что к чему, покажет, кто чего стоит. Что-что, а это я знаю. Я ведь все время на войне. — Он похлопал по пистолету. — Меня вот что волнует: что мне с тобой сделать, чтобы ты хотя бы день сидела тихо.

— Неужели вы хотите меня убить? — прошептала она.

— Если мне ничего больше не останется, — сказал он. — Дай мне немного подумать.

— Но я была бы на вашей стороне, — умоляла она, лихорадочно выискивая глазами, не найдется ли чего такого, что можно было бы швырнуть в него, чтобы спастись.

— На мою сторону никто не станет, — сказал он. — В этом я убедился. Даже тот коновал... Понимаешь, я урод. Я и не пытаюсь корчить из себя красавца. Но я образованный. Я во всем разобрался. — Он быстро добавил: — Я только напрасно трачу время. Пора.

— Что вы хотите делать? — спросила она, медленно подымаясь на ноги.

— А-а, — разочарованно протянул он, — опять испугалась. Мне нравилось, когда ты не боялась. — Направив пистолет ей в грудь, он посмотрел на нее в упор и сказал: — Не надо бояться. Эта губа...

— Да что мне ваша губа, — в отчаянии сказала она. — И никакой вы не урод. Будь у вас девушка, вы бы и думать об этом забыли.

Он покачал головой.

— Ты говоришь так потому, что боишься. Ко мне так не подъедешь. Тебе очень не повезло, что я наткнулся именно на тебя. Не бойся смерти. Все мы умрем. Если будет война, тебе все равно не выжить. Все произойдет неожиданно и очень быстро, и даже не больно будет, — сказал он, вспомнив раздробленный череп старика. Вот она смерть: убить человека — все равно что разбить яйцо.

— Вы хотите застрелить меня? — прошептала она.

— Да нет же, нет, — сказал он, пытаясь успокоить ее. — Повернись спиной к стене и иди к той двери. Тут есть, наверно, комната, где я мог бы запереть тебя часа на два.

Он смотрел ей в спину, ему хотелось сделать все чисто, чтобы ей не было больно.

— А с вами можно договориться, — сказала она. — Мы могли бы стать друзьями, если бы встретились при других обстоятельствах. Скажем, у служебного входа в театр. Кстати, вы когда-нибудь водили девушек в театр?

— Я?! — удивился он. — Нет. Да и кто со мной пойдет?

— Вы вовсе не так некрасивы, — сказала она. — По мне, так уж лучше быть с заячьей губой, чем со сплющенными ушами, как у тех парней, что воображают себя силачами. Когда они в шортах, девушки от них без ума, но до чего же у них глупый вид во фраках.

«Застрелишь ее здесь, еще кто-нибудь увидит в окно, лучше наверху, в ванной», — пронеслось у Рейвена в голове.

— Иди, иди, — сказал он. — Шагай.

— Отпустите меня, пожалуйста, во второй половине дня, — взмолилась она. — Если я не явлюсь в театр, я потеряю работу.

Они оказались в небольшом холле, еще пахнувшем краской.

— Я дам вам билет на наш спектакль, — сказала она.

— Иди, иди, — сказал он. — Поднимайся по лестнице.

— Стоит посмотреть. Альфред Блик в роли вдовы Туонки.

На лестничной площадке было всего три двери, одна из них с матовым стеклом.

— Открой вот эту дверь, — приказал он, — и зайди туда.

Он решил, что выстрелит ей в спину, как только она переступит порог. Тогда ему останется только потянуть за ручку, и ее не будет видно. Ему вспомнился тихий голос секретарши, бормотавшей что-то в агонии за дверью. Воспоминания никогда его не тревожили. Он был равнодушен к смерти. Глупо бояться ее в этом пустом холодном мире.

— Ты счастлива? — хрипло спросил он. — Я хочу сказать — ты любишь свою работу?

— Только не эту, что нашла сейчас, — ответила она. — Но не вечно же я буду работать. Или, вы полагаете, никто на мне не женится? Я все же надеюсь.

— Входи, — прошептал он. — Выгляни в окно.

Его палец был уже на спусковом крючке. Она послушно пошла вперед. Он поднял пистолет. Рука не дрожала. Она ничего не почувствует, уверял он себя. Если и нужно чего-то бояться в этом мире, то только не смерти. Она взяла сумочку, которую до этого держала под мышкой. Сумочка была причудливой, замысловатой формы, сбоку кусочек крученого стекла и хромированные инициалы Э. К. Она, видимо, собиралась подкрасить губы.

Внизу хлопнула дверь и кто-то сказал:

— Простите, что я притащил вас сюда так рано, но мне придется допоздна задержаться в конторе...

— Ничего, ничего, мистер Грейвс. Какой милый домик, не правда ли?

Энн повернулась, и он опустил пистолет. Она беззвучно прошептала:

— Входите, скорей.

Он повиновался, он ничего не понимал, он все еще готов был выстрелить в нее, если она закричит.

— Уберите, — сказала она, увидев пистолет. — С ним только беды наживешь.

— Твои чемоданы на кухне.

— Знаю. Они вошли через парадную.

— Газ и электричество подведены, — сказал второй голос. — Десять фунтов наличными, подпишите вот эту бумагу, и можете завозить мебель.

Первый голос, который почему-то вызывал у Энн ассоциации с пенсне и высоким стоячим воротничком, произнес:

— Мне же надо все как следует обдумать.

— Идемте посмотрим наверху, мистер Грейвс.

Было слышно, как двое внизу прошли через холл и стали подниматься по лестнице. Агент тараторил без умолку.

— Я выстрелю, если ты... — начал было Рейвен.

— Тише, — прервала его Энн. — Молчите. Эти деньги при вас? Дайте мне две бумажки...

Увидев, что он колеблется, она прошептала:

— Придется рискнуть.

Агент и мистер Грейвс были уже в одной из спален.

— Вы только посмотрите, мистер Грейвс, — разливался соловьем агент, — стены обиты вощеным ситцем...

— А звукоизоляция хорошая?

— Мы используем особую технологию. Притворите-ка дверь. — Дверь закрылась, и до Энн с Рейвеном донеслось приглушенное, однако вполне различимое: — И вы уже ничего не услышите в коридоре. Эти дома строились в расчете на людей семейных.

— А теперь, — сказал мистер Грейвс, — я хотел бы осмотреть ванную.

— Не двигайтесь, — пригрозил Рейвен.

— Да уберите вы его наконец и будьте самим собой.

Сказав это, Энн закрыла за собой дверь ванной и направилась к спальной. Та открылась, и агент, с предупредительностью человека, известного во всех барах Ноттвича, спросил:

— Да-да, чем могу быть полезен?

— Я проходила мимо, — громко сказала Энн, — и увидела, что дверь открыта. Я хотела пойти к вам, но решила, что вряд ли застану вас так рано.

— Для такой прекрасной юной леди, как вы, я всегда на месте, — сказал агент.

— Я хочу купить этот дом.

— Но послушайте, — возмутился мистер Грейвс, человек неопределенного возраста в черном костюме (бледное лицо и возмущенный вид его наводили на мысль о бессонных ночах и многодетной семье, ютящейся в переполненной квартире). — Вы не имеете права. Я осматриваю этот лом.

— Да, но муж велел мне купить его.

— Я пришел первым.

— Вы уже внесли деньги?

— Мне же надо сперва его осмотреть, не так ли?

— Вот, — сказала Энн, показывая две пятифунтовые ассигнации. — Теперь все, что мне остается сделать...

— Это подписать вот здесь, — закончил за нее агент.

— Погодите, — сказал мистер Грейвс. — Мне нравится этот дом. — Он подошел к окну. — Мне нравится вид из окна. — Его бледное лицо было обращено к израненным полям, тянувшимся под редеющим туманом к горизонту, где высились кучи шлака. — Совсем как в деревне, — мечтательно проговорил он. — Жене и детям будет хорошо.

— Простите, — перебила его Энн. — Вы понимаете, что я готова уплатить и подписать?

— А документы? — спросил агент.

— Я принесу их после полудня.

— Позвольте мне показать вам другой дом, мистер Грейвс. — Агент легонько икнул и извинился: — Я не привык заниматься делами до завтрака.

— Нет, — ответил мистер Грейвс, — раз не этот, вообще никакого не надо.

Бледный и обиженный, стоя в лучшей спальне «Тихой завади», он бросил вызов судьбе, а судьба, как он знал из долгого и горького опыта, всегда принимала вызов.

— Ничего не поделаешь, — сказал агент. — Этот дом вам уже не купить. Кто первым приходит, того первого и обслуживаем.

— До свиданья, — бросил мистер Грейвс, унося вместе с собой вниз по лестнице свою жалкую, узкогрудую гордыню. По крайней мере, он мог с полным основанием утверждать, что, если уж ему не досталось то, что он хотел, он не станет довольствоваться никаким заменителем.

— Идемте прямо в контору, — сказала Энн, взяла агента под руку и повернулась спиной к ванной, где остался стоять мрачный и загнанный человек с пистолетом в руке.

Они спустились вниз и вышли на улицу. Холодный пасмурный день показался ей теплым: она снова была в безопасности.

4

— «Что сказал Аладдин, когда прибыл в Пекин?»

Выстроившись в длинный ряд и шаркая ногами, девушки, с вымученной, деланной живостью подавшись вперед, одновременно сводили колени и хором повторяли:

— «Чин-чин».

Они репетировали уже в течение пяти часов.

— Так не пойдет. Нет огонька. Начните сначала, пожалуйста.

— «Что сказал Аладдин...»

— Скольких уже выгнали? — шепотом спросила Энн соседку. — «Чин-чин».

— Да уже с полдесятка.

— Слава богу, что я пришла в последнюю минуту. И это на полмесяца? Нет уж, спасибо.

— Неужели вы не в состоянии вложить в исполнение хоть немного души? — умолял режиссер. — Где ваше самолюбие? Это ведь не рождественское представление для детей.

— «Что сказал Аладдин...»

— У вас такой измученный вид, — сказала Энн.

— Здесь все происходит очень быстро.

— Еще раз, девушки, и переходим к сцене с мисс Мейдью.

— «Что сказал Аладдин, когда прибыл в Пекин?»

— Вы все поймете, когда пробудете здесь с недельку.

Мисс Мейдью, повернувшись боком и положив ноги на соседнее кресло, сидела в переднем ряду. На ней был костюм из твида. Вид у нее был недовольный. Ее настоящая фамилия была Бинс, и лорд Фордхейвен приходился ей родным отцом.

— Я же говорила, что не стану выступать. — Эти слова она произнесла голосом светской дамы.

— Что это там за мужчина в заднем ряду партера? — прошептала Энн.

На таком расстоянии она не различала черты его лица.

— Не знаю. Впервые вижу. Вероятно, один из тех, кто вложил деньги в предприятие, а теперь хочет наглядеться. — Она принялась передразнивать воображаемого компаньона: — «Не представите ли вы меня девушкам, мистер Кольер? Я хотел бы поблагодарить их за то, что они так стараются ради успеха нашего представления. Не хотите ли пообедать со мной, мисс?»

— Перестань болтать, Руби, и давай поживей, — заметил мистер Кольер.

— «Что сказал Аладдин, когда прибыл в Пекин?»

— Ладно, на сегодня хватит.

— Простите, мистер Кольер, — сказала Руби, — можно задать вам один вопрос?

— Мисс Мейдью, мистер Блик, ваш выход. Да, так что вы там хотели узнать?

— Что же все-таки сказал Аладдин?

— Мне нужна дисциплина, — ответил мистер Кольер, — и я ее добьюсь.

Этот человечек с пронзительным взглядом, соломенными волосами и скошенным подбородком то и дело бросал взгляд через плечо, словно боялся, что кто-то набросится на него сзади. Режиссер он был не бог весть какой. Скорее всего, он получил эту должность по большому блату. Кто-то кому-то остался должен, кто-то где-то имел племянника. Впрочем, этим племянником был вовсе не мистер Кольер: пришлось бы слишком долго разбираться в цепочке причин и следствий, прежде чем мы добрались бы до него. Эта цепочка, наверно, включала в себя и мисс Мейдью и тянулась так далеко, что за ней было совершенно невозможно уследить. При этом создавалось ложное впечатление, будто мистер Кольер занимает это место совершенно заслуженно. Мисс Мейдью не приписывала его успех своим усилиям. Сама она время от времени выступала в дешевых женских газетках со статейками на тему: «Упорный труд — единственный залог сценического успеха».

Она закурила новую сигарету и спросила:

— Это вы мне?

А Альфреду Блику, который явился на репетицию во фраке с красным вязаным шарфом на плечах, она сказала:

— По-моему, вы нацепили эту штуку специально для того, чтобы вас не пригласили на званый ужин в королевском парке.

— Девочки, не расходиться, — бросил мистер Кольер и раздраженно взглянул через плечо на толстого джентльмена, вышедшего на свет из темных задних рядов партера, этот джентльмен тоже был одним из бесчисленных винтиков машины, которая загнала мистера Кольера в Ноттвич, на это открытое место перед сценой, где он вечно дрожал за свой авторитет.

— Не представите ли вы меня девушкам, мистер Кольер? — спросил толстяк. — Если вы уже закругляетесь — я бы не хотел прерывать репетицию.

— Что за вопрос, — откликнулся мистер Кольер. — Девушки, это мистер Дейвнант, один из наших главных покровителей.

— Не Дейвнант, а Дейвис, — поправил толстяк. — Я выкупил долю Дейвнанта. — Он взмахнул рукой, и Энн заметила, как на мизинце у него сверкнул изумрудный перстень. — Когда окончится представление, я хотел бы всех вас пригласить на обед. Дабы, так сказать, по достоинству оценить тот труд, который вы вложили в успех нашего общего дела. Итак, с кого начнем? — спросил он с явно напускной веселостью.

Он походил на человека, которому явно не о чем говорить, но каким-то образом нужно заполнить паузу.

— Мисс Мейдью, — нерешительно сказал он, обратившись к исполнительнице главной роли, точно желая продемонстрировать всем чистоту своих намерений.

— Простите, — отвечала мисс Мейдью, — я обедаю с Бликом.

Энн подошла к ним. Она не собиралась задевать Дейвиса, и все же его присутствие здесь поразило ее. Она верила в Судьбу и в Бога, в Добро и Зло, в Христа в яслях, во всю эту рождественскую чепуху. Она верила в неведомые силы, которые сталкивают людей самым неожиданным образом и заставляют их делать то, чего у них и в мыслях не было, но она — так уж она решила — не станет ни на чью сторону. Она не будет ни за Бога, ни за Дьявола; ей удалось уйти от Рейвена, и его дела ее уже не касаются. Она не выдаст его. Она не стала на сторону тех, кто поддерживает порядок, но и ему она помогать не станет. Твердо решив сохранять нейтралитет, она вышла из театральной уборной, после чего покинула здание и вышла на Хай-стрит.

Но то, что Энн увидела, заставило ее остановиться. Улица была полна народу. Люди теснились на ее южной стороне вдоль театрального фасада до самого рынка. Всеобщее внимание было приковано к электрическому табло над большим мануфактурным магазином Уоллеса. Люди читали выпуск последних известий. Она не видела ничего подобного со времени последних выборов, только сейчас не слышалось веселых выкриков. Люди читали о передислокации войск, о мерах предосторожности в случае газовой атаки. Энн была слишком молода, чтобы помнить, как началась последняя война, но она читала о толпах у королевского дворца, о взрыве патриотизма, об очередях добровольцев на призывных пунктах. Вот так, вероятно, и начинаются все войны. Она боялась войны только из-за себя и из-за Мейтера. Война представлялась ей их — ее и Мейтера — личной трагедией, которая разыграется на фоне общего ликования и трепещущих флагов. Но то, что она увидела, оказалось совсем не похожим на ее былые представления: эта молчаливая толпа отнюдь не ликовала, она была охвачена страхом. Бледные лица были повернуты к небу с какой-то мольбой: они не призывали Бога, они просто хотели, чтобы на табло появились какие-то совсем другие слова. Они возвращались с работы, а табло, молчаливо кричащее о международном кризисе, в котором они ничего не понимали, задержало их по дороге.

Энн подумала: «Не может быть, чтобы этот толстый болван... чтобы парень с заячьей губой знал...» «Что ж, — сказала она себе, — я верю в судьбу и, наверное, не смогу так вот просто уйти и бросить этих людей. От этого зависит вся моя жизнь. Как жаль, что Джимми нет рядом». Но Джимми, вспомнила она с горечью, на другой стороне, он среди тех, кто ищет Рейвена. А сперва надо дать Рейвену закончить погоню. И она вернулась в театр.

Мистер Дейвнант, он же Дейвис, он же Чамли — или как его там еще — что-то рассказывал. Мисс Мейдью и Альфред Блик ушли. Большинство девушек отправились переодеваться. Мистер Кольер слушал и растерянно озирался по сторонам, он пытался вспомнить, кто же такой этот Дейвис; мистер Дейвнант ходил в шелковых носках, и он знал Коллитропа — племянника того человека, которому задолжал Драйд. С мистером Дейвнантом мистер Кольер чувствовал себя в полной безопасности, Дейвиса же он совсем не знал. Это представление не будет тянуться вечно, и связываться с ненужными людьми было не менее опасно, чем терять связи с нужными. Возможно, Дейвис как раз тот человек, с которым поссорился Коэн, а может, дядя этого человека. Эхо нашумевшей ссоры еще отдавалось за кулисами солидных провинциальных театров. Скоро оно достигнет маленьких, третьеразрядных театриков. Будет буча. Кто-то нагреет на этом руки; кто-то покатится вниз, ну кроме, разумеется, тех, кому уже катиться некуда. Мистер Кольер был растерян, старался не говорить ни «да», ни «нет». Он истерически хихикал и смешно пыжился.

— Мне кажется, кто-то тут произнес слово «обед», — сказала Энн. — Я хочу есть.

— Кто первым пришел, того первого и обслуживаем, — бодро заявил мистер Дейвис—Чамли. — Передайте девушкам, мы еще увидимся. И куда же мы пойдем, мисс?..

— Энн.

— Прекрасно, — сказал мистер Дейвис—Чамли. — А меня зовут Вилли.

— Уверена, что вы хорошо знаете город, — сказала Энн. — Я здесь впервые.

Она подошла поближе к рампе, чтобы он получше ее разглядел. Интересно, узнает он ее или нет... но мистер Чамли никогда не смотрел на лица. Он всегда смотрел мимо них. Ему не надо было придавать своей большой квадратной физиономии выражение силы, если он хотел произвести на кого-либо соответствующее впечатление. Сила заключалась уже в самом ее существовании, и этому нельзя было не удивляться; вот так же люди удивляются при виде необыкновенно большого мастифа — это сколько же ему, такому здоровенному, каждый день всего нужно!

Мистер Дейвис подмигнул мистеру Кольеру, который безуспешно пытался казаться суровым.

— О да! Этот город я знаю, — сказал он. — Образно говоря, я его создал. Выбор здесь невелик, — добавил он. — Или «Гранд», или «Метрополь». «Метрополь» интимнее.

— Тогда идемте в «Метрополь».

— К тому же там лучшее в Ноттвиче сливочное мороженое.

Толпа на улице уже рассеялась. Людей на ней было не больше, чем обычно в эту пору: они разглядывали витрины магазинов, шли домой или в кино «Империал». «Интересно, где же сейчас Рейвен? — подумала Энн. — Как мне его найти?»

— Такси брать не стоит, — сказал мистер Дейвис. — «Метрополь» сразу за углом. Вам там понравится. Он интимнее, — повторил он, — чем «Гранд».

На самом деле ресторан отнюдь не отличался тем, что называется интимностью. Здание сразу же бросалось в глаза. Сложенное из красного и желтого камня, с часами на остроконечной башне, огромное, как железнодорожный вокзал, оно целиком занимало одну из сторон рыночной площади.

— Чем не «Отель де Виль»? — заметил мистер Дейвис.

Было видно, что он гордится Ноттвичем.

Между окнами в стиле ренессанса застыли скульптуры в стиле псевдоготики, здесь были представлены все исторические знаменитости Ноттвича — от Робин Гуда до мэра города тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года.

— Чтобы взглянуть на это, люди приезжают издалека, — пояснил мистер Дейвис.

— А «Гранд»? Как выглядит «Гранд»?

— Ах, «Гранд», — сказал мистер Дейвис. — «Гранд» — ужасная безвкусица.

Он подтолкнул ее к вращающейся двери, и Энн отметила про себя, что швейцар его узнал. «Мистера Дейвиса нетрудно разыскать в Ноттвиче, — подумала она, — а вот как найти Рейвена?»

Мест в ресторане хватило бы для пассажиров океанского лайнера. Разрисованные серо-зелеными и золотыми полосами колонны поддерживали голубой резной потолок, на котором в надлежащем порядке были разбросаны созвездия.

— Одна из достопримечательностей Ноттвича, — заметил мистер Дейвис. — Я всегда заказываю столик под Венерой.

Он деланно хихикнул и уселся, а Энн заметила, что над ними вовсе не Венера, а Юпитер.

— Вам бы надо сидеть под Большой Медведицей, — пошутила она.

— Ха-ха, недурно сказано, — засмеялся мистер Дейвис. — Непременно запомню. — Он склонился над картой вин. — Женщинам, как известно, нравится сладкое вино. — И признался: — Да я и сам сладкоежка.

Он погрузился в изучение меню и уже ничего вокруг себя не замечал; казалось, его интересует только меню, начиная с омара, которого он заказал. Так вот, значит, какие у него вкусы — огромный, душный дворец, где занимаются поглощением пищи, а интимность для него — отдельный стол среди двухсот точно таких же.

Энн полагала, что он привел ее сюда, чтобы пофлиртовать с ней. Ей представлялось, что с мистером Дейвисом будет легко договориться, хотя авантюра эта ее несколько пугала. Пять лет работы в провинциальных театрах ничему ее не научили. Она так и не поняла, где тот предел, до которого можно разжигать чужую страсть. Ее демарши были всегда неожиданны и рискованны. Разделываясь с омаром, она размышляла о Мейтере, о своей любви к нему и о том, как хорошо ничего не бояться.

Она осторожно коснулась своим коленом колена мистера Дейвиса. Тот был всецело занят клешней омара и не обратил на нее никакого внимания. С таким же успехом он мог бы сидеть за столом один. Ей стало не по себе — никогда ею так не пренебрегали! Ей это показалось неестественным. Она снова коснулась его коленом и спросила:

— О чем вы задумались, Вилли?

Он поднял на нее глаза, похожие на линзы мощного микроскопа.

— Что такое? — спросил он. — Омар недурен, а? — Он смотрел мимо нее в зал просторного, почти пустого ресторана, столы которого были украшены падубом и омелой. — Официант, — позвал он, — дайте мне вечернюю газету, — и снова принялся за омара.

Когда принесли газету, он прежде всего просмотрел финансовую хронику. И похоже, остался доволен; у него был вид мальчика, сосущего леденец.

— Простите, Вилли, мне нужно на минутку отлучиться, — сказала Энн, вытащила из сумочки три медяка и пошла в женскую уборную. Там она осмотрела себя в зеркале, висевшем над раковиной. Вроде бы все как надо.

— Как по-вашему, у меня что-нибудь не так? — спросила она старушку-уборщицу.

— Возможно, ему не нравится, что у вас так сильно накрашены губы, — осклабилась женщина.

— Да нет, он как раз из тех, кому это нравится. Муженек резвится. Отдыхает от жены. Кто он такой? — спросила она. — Называет себя Дейвисом и хвастается, что сделал этот город.

— Извините, дорогая, у вас спустилась петля на чулке,

— Во всяком случае, он тут ни при чем. Так кто же он?

— Ни разу о нем не слышала, милочка. Спросите у швейцара.

— А что, и спрошу.

Она направилась к входной двери.

— В ресторане так душно, — заговорила она. — Хочется подышать свежим воздухом.

У швейцара «Метрополя» выдалась свободная минутка. Никто не входил и не выходил.

— На дворе холодновато, — сказал он.

На тротуаре стоял одноногий инвалид и продавал спички. Мимо громыхали трамваи, словно маленькие домики, полные света, табачного дыма и дружеских разговоров. Часы пробили половину девятого, и с улицы за площадью донеслись громкие голоса детей, выкрикивавших слова рождественского гимна.

— Ну, пора возвращаться к мистеру Дейвису, — сказала Энн. — А кто он такой, этот мистер Дейвис?

— У него всего навалом, — ответил швейцар.

— Он говорит, что сделал этот город.

— Врет, — сказал швейцар. — «Мидленд стил» — вот кто сделал этот город. Видели вы их главное управление — дом на улице Тэннериз? Да, они сделали этот город, они же его и угробят. Когда-то у них трудилось пятьдесят тысяч человек, а сейчас нет и десяти. Я сам одно время был у них швейцаром. Но они сократили даже швейцаров.

— Круто.

— Ему пришлось еще хуже. — Швейцар кивнул через дверь на одноногого продавца спичек. — Проработал у них двадцать лет, а когда потерял ногу, суд решил, что он сам во всем виноват, и ему не дали ни гроша. Как видите, они и на нем сэкономили. Не спорю, небрежность с его стороны была, он уснул. Но попробуйте-ка постоять восемь часов у станка, который каждую секунду штампует очередную деталь. Тут любой уснет.

— Да, так мистер Дейвис...

— О нем я ничего не знаю. Возможно, он имеет какое-то отношение к обувной фабрике. А может, один из директоров «Уоллеса». Эти ребята купаются в деньгах.

В дверь вошла женщина с китайским мопсом на руках. На ней была тяжелая меховая шуба. Она спросила:

— Мистер Альфред Пайкер сюда не заглядывал?

— Нет, мэм.

— Ну и ну! Вот так, бывало, и его дядя. Исчезнет — и ищи потом. Подержите-ка собачку, — сказала она и, выйдя, как шарик, покатилась по площади.

— Это жена мэра, — пояснил швейцар.

Энн вернулась в зал, но там теперь все было как-то по-другому. Вина в бутылке почти не осталось, а газета валялась на полу, у ног мистера Дейвиса. Две порции мороженого стояли на столе, но к своему мистер Дейвис даже не притронулся. И не из вежливости — что-то, похоже, вывело его из себя.

— Где ты была? — прорычал он.

Она попыталась разглядеть, что он читал, — на этот раз уже не финансовую хронику, — но смогла прочесть только заголовки, набранные крупным шрифтом, например «Мотоциклиста обвиняют в убийстве». В другом заголовке она прочла буквы «NISI», дальше упоминалась какая-то леди. У леди было такое сложное имя, что прочесть его вверх ногами не было никакой возможности.

— Не знаю, что стало с этим заведением, — проворчал мистер Дейвис. — Положили в мороженое не то соль, не то еще какую-то дрянь. — Он повернул разъяренное лицо к проходившему мимо официанту: — И это у вас называется «Слава Никербокера»?

— Я принесу вам другое, сэр.

— Не стоит трудиться. Счет.

— Мне, вероятно, пора уходить, — сказала Энн.

Мистер Дейвис, оторвавшись от счета, взглянул на нее с выражением, весьма похожим на испуг.

— Нет-нет, — сказал он. — Я совсем не это имел в виду. Не станешь же ты бросать меня одного.

— Ну и что мы будем делать? Пойдем в кино?

— Я думал, — сказал мистер Дейвис, — мы могли бы пойти ко мне, послушать музыку и выпить стаканчик-другой чего-нибудь эдакого... Немного потанцевать, а?

Он не смотрел на нее, да и вряд ли даже думал о том, что говорит. По крайней мере, ничего страшного он не сделает. С подобными типами она встречалась: от такого можно отделаться одним-двумя поцелуями, а когда он напьется, можно рассказать какую-нибудь сентиментальную историю, и он станет считать тебя своей сестрой. Но это в последний раз; скоро она будет женой Мейтера, и ей не надо будет ничего бояться. Впрочем, сначала надо узнать, где живет этот мистер Дейвис.

Когда они вышли на площадь, на них налетели шестеро сорванцов; они пели рождественскую песенку, не имея при этом ни малейшего представления о том, что такое мелодия. На них были шерстяные перчатки и кашне. С криком: «Паж мой, следуй за мной» — они преградили путь мистеру Дейвису.

— Такси, сэр, — предложил швейцар.

— Нет. — И пояснил Энн: — Если взять такси на стоянке до Тэннериз, сэкономим три пенса.

Но мальчишки стояли на пути, протянув кепки.

— Прочь с дороги! — прикрикнул на них мистер Дейвис.

Дети почувствовали, что он не в духе, а потому, чуть поотстав, следовали за ним по краю тротуара и пели: «Смело за ними войди». Какие-то праздношатающиеся субъекты глазели на них. Кто-то хлопнул в ладоши. Мистер Дейвис резко обернулся, схватил ближайшего мальчишку за волосы и таскал его до тех пор, пока жертва не начала испускать жалобные крики, а в руках у мистера Дейвиса не оказался клок волос.

— Это тебе урок, — сказал он и, опускаясь немного погодя на сиденье такси на Тэннериз, добавил удовлетворенно: — Со мной шутки плохи.

Мокрая нижняя губа его приоткрытого рта неприятно блестела, он наслаждался своей победой, как только что наслаждался омаром; он уже не казался Энн таким безобидным, как раньше. Она напомнила себе, что он всего-навсего агент. Рейвен сказал, что Чамли знает, кто убийца, но что сам он не убивал.

— Что это за здание? — спросила Энн, увидев большой темный дом с застекленным фасадом, резко выделяющийся среди скромных зданий викторианской эпохи, где когда-то помещались кожевенные мастерские.

— «Мидленд стил», — ответил мистер Дейвис.

— Вы там работаете?

Впервые мистер Дейвис ответил взглядом на ее взгляд.

— Почему ты так решила?

— Не знаю, — сказала Энн, с беспокойством отметив про себя, что мистер Дейвис прост, только когда не гладишь его против шерсти.

— Как ты думаешь, я могу тебе понравиться? — спросил мистер Дейвис, дотрагиваясь до ее колена.

— Вполне возможно.

Такси, оставив позади Тэннериз и миновав сеть трамвайных линий, выехало на Привокзальную площадь.

— Вы живете за городом?

— На самой окраине.

— Городским властям стоило бы поставить здесь побольше фонарей.

— Ты неглупая девочка, — заметил мистер Дейвис. — Готов спорить, ты соображаешь, что к чему.

— А вы полагали, что я только что вылупилась из яйца? — сказала Энн.

Они проехали под большим стальным мостом, по которому железнодорожная колея бежала к Йорку. На всем протяжении длинного крутого спуска к станции было всего два фонаря. За деревянным забором на запасных путях виднелись железнодорожные платформы, груженные углем и уже готовые к отправке. Старенькое такси и автобус поджидали пассажиров у небольшого грязного входа в вокзал. Вокзал был построен в 1860 году и для такого города был маловат.

— Далеко же вам ездить на работу, — сказала Энн.

— Мы почти приехали.

Такси повернуло налево. Энн успела прочитать название улицы: «Хайбер-авеню» — длинный ряд невзрачных домов; в окнах вывешены объявления: «Сдается квартира». Машина остановилась в самом конце дороги.

— Неужели вы здесь живете?

Мистер Дейвис расплачивался с шофером.

— Дом шестьдесят один, — сказал он.

Энн заметила, что в окне этого дома объявления не было, за стеклом виднелись тяжелые кружевные занавески. Мистер Дейвис мягко и заискивающе улыбнулся:

— Там у меня очень мило, дорогая.

Он сунул ключ в замок и властно подтолкнул ее в маленькую полутемную прихожую, где стояла вешалка для шляп. Повесив шляпу, он на цыпочках подошел к лестнице. Пахло газом и вареными овощами. Голубой огонек газового рожка высвечивал горшок с покрытым пылью цветком.

— Я включу приемник, — сказал мистер Дейвис, — и мы послушаем музыку.

Дверь в коридоре открылась, раздался женский голос:

— Кто там?

— Всего лишь мистер Чамли,

— Не забудьте уплатить, прежде чем подниметесь наверх.

— Второй этаж, — сказал мистер Дейвис Энн, — комната прямо. Я сейчас.

Он подождал на лестнице, пока она пройдет, и сунул руку в карман. Зазвенели монеты.

В комнате и вправду был радиоприемник, он стоял на мраморном умывальнике, но уж танцевать, конечно, здесь было невозможно: небольшое пространство почти целиком занимала огромная двуспальная кровать. Комната имела совершенно нежилой вид: зеркало шкафа покрылось пылью, а кувшин рядом с громкоговорителем был пуст. Энн выглянула из окна и увидела маленький темный дворик. Ее рука, протянутая к оконному переплету, дрогнула: похоже, она переиграла. Мистер Дейвис открыл дверь.

Она не на шутку испугалась и перешла в наступление.

— Итак, вы называете себя мистером Чамли? — сразу же спросила она.

Он заморгал, осторожно закрывая за собой дверь.

— Ну и что в этом такого?

— И вы сказали, что повезете меня домой. Это же не ваш дом.

Мистер Дейвис сел на кровать и снял туфли.

— Не надо шуметь, милая. Хозяйка этого не любит.

Он открыл дверцу умывальника и, вытащив картонную коробку, двинулся к ней. Из коробки на кровать и на пол сыпалась сахарная пудра.

— Попробуй. Это турецкие сласти.

— Это не ваш дом, — настаивала она.

Мистер Дейвис, уже почти поднеся руку ко рту, сказал:

— Конечно нет. Неужели ты думаешь, я бы повез тебя домой? Ты же не дурочка, в самом деле. Зачем мне портить репутацию? Лучше послушаем музыку. — Он повертел ручки, приемник завыл и заурчал. — Помехи, — сказал мистер Дейвис, продолжая крутить ручки, пока откуда-то издалека не донеслась танцевальная музыка, вялый ритм которой почти совершенно заглушали треск и шипение. «Свет ночной, свет любви» — доносилось из приемника. — Это наша ноттвичская программа, — сказал мистер Дейвис. — Лучшего оркестра нет во всем Мидленде. Это из «Гранда». Давай потанцуем. — Он обхватил ее за талию и стал таскать туда-сюда по комнате.

— Полы я встречала и получше, — сказала Энн, — но такую теснотищу — никогда. — Чтобы приободрить себя, она решила смотреть на все с некоторой долей юмора.

— Недурно сказано, — отметил мистер Дейвис, — запомним.

И вдруг, стряхнув остатки сахарной пудры, приставшей к губам, он впился в ее шею страстным поцелуем. Она оттолкнула его и засмеялась. Ей нельзя было терять голову.

— Теперь я знаю, что такое качка, — сказала она.

— Недурно, — механически повторил мистер Дейвис, снова привлекая ее к себе.

Тогда она принялась не переставая болтать все, что только приходило ей в голову.

— Интересно, как пройдет эта химическая тревога? А той старухе попали прямо в глаз. Какой ужас!

Тут он посмотрел на нее долгим взглядом, хотя она не имела в виду ничего особенного.

— С чего это ты вдруг вспомнила? — спросил он.

— А я читала, — сказала Энн. — Убийца, наверное, такого натворил в квартире!

— Перестань. Пожалуйста, перестань, — взмолился он и, опершись о спину кровати, чтобы не упасть, чуть слышно произнес: — Я не выношу таких ужасов. Меня может стошнить.

— А мне нравятся боевики, — заявила Энн. — Вот я тут на днях читала один...

— Я очень впечатлительный, — сказал мистер Дейвис.

— Я помню, однажды, когда я порезала палец...

— Не надо. Прошу тебя, не надо.

Ободренная успехом, она забыла об осторожности.

— Я тоже впечатлительная. Мне показалось, что кто-то следит за домом.

— То есть как это следит? — спросил мистер Дейвис.

Он вконец перепугался. Она зашла слишком далеко.

— Какой-то человек в черном следил за входной дверью. У него заячья губа.

Мистер Дейвис подошел к двери и запер ее. Убавил в приемнике звук.

— Тут на полсотни метров нет ни одной лампы. Ты не могла видеть, какая у него губа.

— Я просто подумала.

— Интересно, что он тебе наболтал, — сказал мистер Дейвис. Он сел на кровать и посмотрел на свои руки. — Тебе хотелось знать, где я живу, работаю ли я... — Он прервал речь и с ужасом посмотрел на нее. Но по выражению его лица она поняла, что боится он уже не ее, а чего-то другого.

— Тебе не поверят, — сказал он.

— Кто не поверит?

— Полиция. Слишком уж неправдоподобно. — К ее удивлению, он засопел, принялся зачем-то поглаживать свои большие волосатые руки. — Должен быть какой-то выход. Я не хочу сделать тебе больно. Я не выношу насилия. Меня может стошнить.

— Мне ничего не известно, — сказала Энн. — Откройте, пожалуйста, дверь.

— Тише, — зло прошипел мистер Чамли. — Ты сама этого добивалась.

— Мне ничего не известно, — повторила она.

— Я всего-навсего агент, — сказал мистер Дейвис, — ни за что не отвечаю. У нас всегда было правило — не рисковать, — пояснил он. Он сидел на кровати в носках: в его глубоко посаженных эгоистичных глазах стояли слезы. — Не моя вина, что этому парню удалось скрыться. Я сделал все, что мог, я всегда делал все, что мог. Но теперь он меня не простит.

— Я закричу, если вы не откроете дверь.

— Кричи сколько влезет. Только разозлишь эту старую каргу.

— Что вы собираетесь делать?

— На карту поставлено больше чем полмиллиона, — сказал мистер Дейвис. — На этот раз мне нельзя ошибаться.

Он встал с кровати и, вытянув вперед руки, пошел на нее. Энн закричала и задергала ручку двери, но никто не отозвался. Тогда она забежала за кровать. Он молча наблюдал, как она мечется: деться ей в этой крошечной комнате было некуда. Он стоял и бормотал себе под нос: «Ужас. Какой ужас». Казалось, ему вот-вот станет дурно, но страх перед кем-то другим не давал ему остановиться.

— Я согласна на все, — умоляла Энн.

Он покачал головой:

— Он ни за что меня не простит. — Бросившись на кровать, он схватил ее за руку и заплетающимся языком сказал: — Не сопротивляйся. Если не будешь сопротивляться, тебе не будет больно.

Одной рукой он тащил ее к себе через постель, а другой искал подушку. И даже тогда она подумала: «Это не меня, это кого-то другого убивают. Не меня». Потребность жить была в ней настолько велика, что она так и не смогла признаться себе, что это, может быть, конец всему, конец ее «я», способного любить и наслаждаться. И даже когда подушка закрыла ей рот, эта страстная жажда жить не позволила ей понять весь ужас ее положения. Вцепившись в его сильные, мягкие, липкие от сахарной пудры руки, она все еще продолжала сопротивляться.

5

Порывистый восточный ветер пригнал тучи, и над городом хлестал дождь. Ночь была холодная, и капли дождя, на лету превращаясь в маленькие льдинки, стучали по асфальту тротуаров и оставляли царапинки на свежей краске деревянных скамеек. Рейвен шел по набережной реки Уивил. В тяжелом блестящем плаще, похожий на мокрого моржа, мимо прошагал констебль. Он то и дело посвечивал фонариком в темноту.

— Добрый вечер, — бросил он Рейвену и даже не взглянул на него. Несмотря на непогоду, он охотился за влюбленными парами, жертвами жалкой, бездомной провинциальной любви под декабрьским градом.

Застегнувшись на все пуговицы, Рейвен все шел и шел, надеясь найти хоть какое-нибудь укрытие от дождя. Он пытался заставить себя думать о Чамли, о том, как разыскать его в Ноттвиче. Но мысли, помимо его воли, постоянно возвращались к девушке, с которой судьба столкнула его сегодня утром. Он с жалостью вспомнил кошку, которую оставил в кафе в Сохо.

А эта девушка так деликатно не замечала его уродства. «Меня зовут Энн», «И никакой вы не урод». Она так и не узнала, что он собирался ее убить; она даже не подозревала об этом, как та кошка, которую ему однажды пришлось утопить; и он с удивлением вспомнил, что она не выдала его, хоть он и сказал, что его разыскивает полиция. Возможно даже, она поверила ему.

Эти мысли были холодны, как град, который бил ему сейчас в лицо, но они были привычны. В жизни он знал только горечь. Он был порождением ненависти, это она сделала его таким: худым, мрачным, всеми гонимым уродом, готовым на убийство. Мать родила его, когда отец сидел в тюрьме, а шесть лет спустя, когда отца повесили (уже по другому делу), она перерезала себе горло кухонным ножом; после этого он попал в приют для беспризорных. Никогда и ни к кому он не испытывал нежности — таким его сделала жизнь. Оттого, наверно, у него появилась своя собственная, какая-то необычная гордость; он не хотел бы стать другим.

Он вдруг с тревогой подумал, что теперь, как никогда раньше, ему нельзя расслабляться — иначе его поймают. А такие мысли расслабляют человека, мешают ему, когда нужно, ответить ударом на удар.

В одном из больших домов на берегу реки кто-то оставил дверь гаража приоткрытой. Машину в этот гараж, очевидно, не ставили — Рейвен увидел там детскую коляску, качели и несколько перепачканных кукол и кубиков. Там он и укрылся. Он весь промерз, но тот кусочек льда, который он носил в себе всю жизнь, оттаивал, и эта льдинка, острая, как нож, оттаивая, причиняла ему невыносимую боль. Он толчком раскрыл дверь пошире, ему не хотелось, — если вдруг кто-нибудь пройдет вдоль берега, — чтобы подумали, что он прячется: ведь кого угодно можно понять, если он в такую непогоду забрался в чужой гараж — одному-единственному человеку это непозволительно — человеку с заячьей губой, которого ищет полиция.

Дома стояли на небольшом расстоянии друг от друга, между ними вплотную помещались гаражи. С обеих сторон Рейвена окружали стены из красного кирпича. Он слышал, как в обоих соседних домах играет радио. Хозяин одного из приемников нетерпеливо крутил ручку, перестраиваясь с волны на волну; можно было услышать то обрывок чьей-то речи на берлинской волне, то кусочек оперы, которую передавали из Стокгольма. В другом доме по первой программе какой-то пожилой человек читал стихи. Стоя в холодном гараже рядом с детской коляской, Рейвен слушал, неподвижно глядя на завесу черного града:

Тень дрожит передо мной,
Ты ль? Нет, сходство лишь с тобой.
О, лишь на единый миг
Дай, Христос, увидеть лик
Тех, что так любили мы,
Внять их голосу из тьмы,
Где и что теперь они?

Он впился ногтями в ладони, вспоминая повешенного отца, мать, покончившую с собой на кухне в подвале, а потом бесконечную череду людей, которые всю жизнь втаптывали его в грязь. А радио голосом пожилого интеллигентного человека продолжало читать стихи:

Голос улиц, площадей,
Лица праздные людей
Ненавистны стали мне...

Он подумал: «Дай ей время, и она тоже побежит в полицию. В конце концов, с этими юбками всегда так».

Вся душа моя в тебе.

Он пытался снова — так же крепко и надежно, как прежде, — заморозить в груди свой осколок льда.

— Мы передавали отрывки из поэмы лорда Теннисона[9] «Мод». Читал мистер Брюс Уинтон. На этом мы заканчиваем наши передачи. Спокойной ночи.

Глава III

1

Поезд, которым ехал Мейтер, прибыл в тот же день в одиннадцать, и они с Сондерсом по пустым почти улицам поехали прямо в полицейское управление. Спать в Ноттвиче укладывались рано: кинотеатры закрывались в половине одиннадцатого, а четверть часа спустя на автобусах и трамваях все разъезжались из центра. У рынка ошивалась единственная в Ноттвиче проститутка, совершенно синяя от холода, два-три бизнесмена докуривали в зале «Метрополя» последнюю сигару. Машину то и дело заносило по обледенелой дороге. Как раз перед управлением полиции Мейтер заметил афишу «Аладдина» на здании Королевского театра и сказал Сондерсу:

— В этом спектакле играет моя девушка.

Он чувствовал себя гордым и счастливым.

Встретить Мейтера в управление пришел сам начальник полиции. Поскольку было известно, что Рейвен вооружен и готов на все, операция принимала серьезный характер. Начальник полиции, не в меру толстый субъект, был очень возбужден. В бытность свою торговцем он изрядно разбогател, во время войны его назначили председателем местного военного трибунала. Он слыл грозой пацифистов и гордился этим. В какой-то степени это компенсировало ему тяготы семейной жизни, ибо жена его презирала. Потому-то он и явился сейчас в управление: будет чем похвастать дома.

— Разумеется, сэр, — сказал Мейтер, — мы не знаем наверняка, здесь ли он. Но в поезде он был всю ночь — это установлено точно. Установлено также, что билет его сдала какая-то женщина.

— Значит, у него здесь сообщница, а? — спросил начальник полиции.

— Возможно. Если бы мы нашли женщину — Рейвен был бы у нас в руках.

Начальник полиции, прикрыв рот, икнул. Перед выходом из дома он пил бутылочное пиво, а оно всегда давало о себе знать.

— Как только мы получили сообщение из Ярда, — сказал суперинтендент[10], — мы сразу же разослали номера банкнот по всем магазинам, гостиницам и меблированным комнатам.

— Надеюсь, сэр, на той карте, — спросил Мейтер, — отмечены ваши посты?

Они подошли к стене, и офицер карандашом показал основные пункты города: железнодорожную станцию, реку, полицейское управление.

— А Королевский театр, — спросил Мейтер, — будет где-то вот здесь?

— Совершенно верно.

— Что привело его в Ноттвич? — спросил начальник полиции.

— Хотел бы я знать, сэр. А на этих улицах около вокзала — там что, гостиницы?

— Несколько пансионатов. Но хуже всего то, — сказал суперинтендент, в рассеянности поворачиваясь спиной к начальнику, — что во многих из этих домов берут случайных жильцов.

— Лучше объехать их все.

— Некоторые хозяева плевать хотели на полицию. Знаете, дома свиданий... Туда забегают минут на десять, даже двери не запирают.

— Чепуха, — заявил начальник полиции, — ничего подобного в Ноттвиче нет.

— Если не возражаете, сэр, на таких участках не мешало бы усилить патрули. Пошлите туда своих лучших людей. Я полагаю, его приметы, помещенные в вечерних газетах, у вас есть? Похоже, он очень опытный взломщик сейфов.

— Сегодня вечером мы вряд ли чего добьемся, — сказал суперинтендент. — Мне жаль беднягу, если он не нашел где укрыться.

— Нет ли у вас здесь бутылки виски? — спросил начальник полиции. — Нам всем не мешало бы пропустить по маленькой. Я выпил слишком много пива, и теперь у меня отрыжка. Я бы пил виски, да жене запах не нравится. — Он откинулся на спинку стула, скрестив свои толстые ноги, и поглядывал на заместителя с какой-то детской радостью, точно хотел сказать: «Как это здорово, когда опять пьешь со своими ребятами». Из всех присутствующих только его заместитель знал, какой скотиной он становится с теми, кто от него зависит.

— Мне самую малость. — Склонившись над стаканом, он сказал: — Ловко вы сцапали этого ублюдка Бэнса, — и объяснил Мейтеру: — Мошенник. Несколько месяцев не давал нам покоя.

— А на вид такой честный малый. Как-то даже не верится, что он жулик. А впрочем, что он такого сделал? Только мешал наживаться Макферсону...

— А, бросьте, — сказал начальник полиции. — У Макферсона все законно: и контора своя, и телефон. Ему приходится оплачивать издержки. Выпьем, ребята. Выпьем за женщин, — Он опорожнил свой стакан. — Еще на два пальчика, супер. — Он глубоко вздохнул. — А что, если подбросить уголька в камин? Давайте устроимся поудобнее. Сегодня нам уже все равно ничего не сделать.

Мейтер чувствовал себя неловко. Сегодня и впрямь было уже поздно что-либо затевать, но он не мог выносить бездействия. Не такой уж он большой, этот Ноттвич. Вряд ли понадобится много времени, чтобы найти Рейвена, но он, Мейтер, здесь новичок. Он не знал ни здешних притонов, ни клубов, ни дансингов.

— Мы полагаем, — сказал Мейтер, — что он приехал сюда, кого-то преследуя. Было бы не лишним, сэр, еще раз побеседовать утром с перронным контролером. Посмотрим, кто из местных, если он помнит, сошел с поезда. Возможно, нам повезет.

— Вы слышали этот анекдот об архиепископе Йоркском? — спросил начальник полиции и тут же бросил Мейтеру: — Да-да. Непременно. Но не надо спешить. Чувствуйте себя как дома, дружище, и выпейте виски. Вы в Мидленде. В неторопливом Мидленде, не так ли, супер? Мы не суетимся, но дело свое делаем.

Конечно, он прав. Торопиться, право же, некуда, да и вряд ли можно что-нибудь сделать в такой поздний час, но, стоя у карты, Мейтер словно слышал голос: «Скорей. Скорей. Скорей. Не то будет поздно...» Он провел пальцем по основным улицам, ему хотелось знать их не хуже, чем он знал центр Лондона. Почтамт, рынок, «Метрополь», Хай-стрит... а это что? Тэннериз.

— А что в этом большом квартале, который примыкает к улице Тэннериз, сэр? — спросил он.

— «Мидленд стил», — сказал суперинтендент и, повернувшись к начальнику полиции, терпеливо ответил: — Нет, сэр, не слышал. Неплохой анекдот, сэр?

— Мне его рассказал мэр, — продолжал начальник полиции. —— Славный он все же малый, этот старина Пайкер. Больше сорока ему ни за что не дашь. Знаете, что он сказал на заседании комиссии по проведению учебной химической тревоги? «Вот удобный случай забраться в чужую постель». В том смысле, когда все в противогазах, не поймешь, кто женщина, кто мужчина. Понимаете?

— Мистер Пайкер очень остроумный человек, сэр.

— Да, супер, но тут я его перещеголял. В тот день я был в ударе. Знаете, что сказал я?

— Нет, сэр.

— Я сказал: «Кому-кому, а вам чужой постели не найти, Пайкер». Улавливаете? Он ведь у нас первый кобель, старина Пайкер.

— Как вы собираетесь провести учебную тревогу, сэр? — спросил Мейтер, тыча пальцем в здание ратуши.

— Мы решили, что люди вряд ли станут покупать противогазы по двадцать пять шиллингов за штуку, но послезавтра у нас будет тревога. С аэродрома в Хэнлоу привезут дымовые шашки, и всех, кто окажется на улице без маски, отвезут на «скорой» в городскую больницу. Так что всем, у кого есть срочные дела и кто не хочет сидеть дома, придется купить маску. «Мидленд стил» всех своих людей масками обеспечивает, так что там работа будет идти как обычно.

— Похоже на шантаж, — заметил суперинтендент. — Сиди дома или покупай маску. Представляю, во что обошлись противогазы транспортным компаниям.

— И когда это начнется, сэр?

— Этого мы не сообщаем. Сигнал подадут сирены. Представляете, бойскауты на велосипедах и в масках... Но мы-то, понятно, знаем, что к полудню все кончится.

Мейтер снова взглянул на карту.

— А эти угольные склады около станции? — спросил он. — Они у вас под наблюдением?

— Да, мы следим за ними, — ответил суперинтендент. — Я распорядился насчет этого сразу же после звонка из Ярда.

— Недурно, ребятки, недурно, — сказал начальник полиции, допивая остатки своего виски. — Пойду домой. Завтра у нас нелегкий денек. Супер, вам, вероятно, захочется видеть меня утречком на совещании?

— О нет, сэр, не думаю, что мы побеспокоим вас так рано.

— Во всяком случае, если вам все-таки понадобится мой совет, я всегда на проводе. Спокойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, сэр, спокойной ночи.

— Старик прав в одном. — Суперинтендент убрал виски в шкаф. — Сегодня мы уже ничего не можем сделать.

— Не буду вас задерживать, сэр, — сказал Мейтер. — Не подумайте, пожалуйста, что я всегда так тороплюсь. Сондерс может подтвердить, что сейчас я просто валюсь с ног, но в этом деле что-то есть... Я просто не могу ждать до утра. Странное дело, сэр, я смотрел на эту карту и думал, где бы я сам спрятался. А что это за пунктирная линия вот здесь на востоке?

— Это новый жилой район.

— Дома еще не достроены?

— Я уже послал туда патруль — двух своих людей.

— У вас все неплохо организовано, сэр. Вы бы и без нас управились.

— Не судите о нас по нему.

— Никак не пойму одного. Он явно кого-то преследует. Он ведь толковый парень. У нас никогда на него ничего не было, а тут вдруг за одни сутки наделал столько глупостей. Шеф говорит, за ним будто борозда тянется, и между прочим, так оно и есть. Мне кажется, ему не терпится до кого-то добраться.

Суперинтендент взглянул на часы.

— Я пойду, сэр, — сказал Мейтер. — До завтра. Спокойной ночи, Сондерс. Пойду прогуляюсь, прежде чем отправиться в отель. Хочу поближе познакомиться с городом.

Он вышел на Хай-стрит. Дождь перестал, вода в канавах начала замерзать. Он поскользнулся и ухватился за фонарный столб. После одиннадцати улицы Ноттвича освещались слабо. Впереди, ярдах в пятидесяти по направлению к рынку, он увидел портик Королевского театра. Там не горел ни один фонарь. Он вдруг поймал себя на том, что мурлычет: «А я говорю — это рай», — и подумал: «Хорошо, когда любишь по-настоящему и всерьез, а не просто влюблен и бродишь где попало». Он любил порядок и хотел, чтобы и в личной его жизни тоже как можно скорее установился порядок; он нуждался в любви, непременно скрепленной печатями, подписями и брачным свидетельством, за которое уплачена пошлина. Его переполняла какая-то неясная нежность, которую он мог бы выразить, только женившись на ней. Он не был ее любовником, скорее он походил на женатого человека, который прожил с женой долгие годы, полные счастья и доверия, и благодарен за это судьбе.

В первый раз за все время, что он ее знал, он решил совершить безрассудный поступок: пойти и взглянуть на ее дом. Адрес она как-то дала ему по телефону. Кстати, дорога туда лежала через Олл-Сентс-роуд. На это место он и так собирался взглянуть — это было нужно для работы, и, таким образом, он совместил приятное с полезным.

И вот сейчас, внимательно глядя по сторонам, он многое узнал, так что, выходит, он не теряет времени даром. Он узнал, к примеру, названия и адреса местных «Ноттвич джорнэл» и «Ноттвич гардиан» — двух соперничавших газет, расположенных напротив друг друга на Чэттон-стрит, — одна из них рядом с огромным претенциозным зданием кинотеатра. Уже по одному оформлению газет он мог сказать, кто их читает: «Джорнэл» — для простых, а «Гардиан» — для здешнего «высшего общества». Он узнал также, где находятся закусочные и пивные, куда ходят шахтеры; он нашел парк — поникшие деревья, ограды, посыпанные гравием дорожки для детских колясок. Все это могло пригодиться, все это оживляло карту Ноттвича, так что теперь он мог представить ее в конкретных деталях, как, скажем, он представлял себе Лондон.

Олл-Сентс-роуд представляла собой два ряда псевдоготических домов с крышами из мелкой черепицы, которые выстроились в две ровные линии, как рота на параде. Он остановился напротив дома № 14 и подумал, спит она или нет. Утром ее ждет сюрприз: с Юстонского вокзала он отправил ей открытку, где сообщал, что остановился в «Короне». На первом этаже горел свет: хозяйка еще не спала. Он пожалел, что не дал знать о себе раньше — открытка идет слишком долго. Он знал, как неуютно первое время на новом месте, как неуютно, проснувшись утром, видеть чужие лица. Ему казалось, что жизнь несправедлива к ней.

На ледяном ветру было холодно, но он все стоял и стоял на противоположной стороне улицы. Интересно, хоть теплое у нее одеяло? А денег ей хватит, чтобы заплатить за отопление? Ободренный светом в окне, он чуть было не нажал кнопку звонка, чтобы узнать у хозяйки, хорошо ли Энн тут устроилась. Однако, не желая попасть в глупое положение, он отправился в «Корону». Он даже не скажет ей, что приходил посмотреть на дом, где она живет.

2

Разбудил его стук в дверь. Не было еще и семи.

— Вас просят к телефону, — сказал женский голос.

Он слышал, как женщина, которая звала его к телефону, спускается по лестнице, задевая ручкой швабры о перила. День обещал быть хорошим.

Мейтер подошел к аппарату, который был в пустом салоне за баром.

— Мейтер, — сказал он. — Кто говорит? — и услышал голос сержанта полиции.

— Есть новости для вас. Ночевал он в католическом соборе Святого Марка. Говорят, до этого его видели у реки.

Пока он одевался и шел в управление, туда уже поступили новые сведения. Какой-то агент по продаже недвижимости прочитал в местной газете об украденных деньгах и принес в управление две ассигнации, полученные им от какой-то девушки, которая сказала, что хочет купить дом. Ему показалось странным, что она так и не пришла подписать и оформить бумаги.

— Вероятно, та самая, что сдала билет, — сказал суперинтендент.

— Они работают вместе.

— А что он делал в соборе? — спросил Мейтер.

— Одна женщина видела, как он выходил оттуда рано утром. Потом, уже когда пришла домой и прочитала газету, она сообщила об этом постовому. Придется распорядиться, чтобы церкви заперли.

— Нет, закрывать их не надо, лучше держать под наблюдением, — сказал Мейтер. Он погрел руки над печкой. — Разрешите мне поговорить с этим агентом.

Из прихожей быстро вошел мужчина, одетый в брюки для гольфа.

— Моя фамилия Грин, — представился он.

— Не могли бы вы рассказать, мистер Грин, как выглядела эта девушка.

— Приятная крошка, — сказал мистер Грин.

— Невысокая? Метр шестьдесят или ниже?

— Да нет, никак не ниже.

— Вы же сказали «крошка»?

— Ах, вон что, — понял мистер Грин. — Просто модное словечко. Так говорят о девушках, с которыми легко поладить.

— Блондинка? Брюнетка?

— Не могу сказать. На волосы не смотрю. Ноги хорошие.

— В ее поведении было что-нибудь странное?

— Да нет, не сказал бы. Бойкая на язык. Шутки понимает.

— Может быть, вы заметили, какого цвета у нее глаза?

— Это я действительно заметил. Я всегда смотрю девушкам в глаза. Им это нравится. «Пейте только за меня», — помните? Немного поэзии. Такой у меня стиль.

— Так какого же цвета у нее глаза?

— Зеленые с золотым отливом.

— Что было на ней? Вы заметили?

— Ну еще бы, — сказал мистер Грин и развел в воздухе руками. — Что-то такое темное и мягкое. Вы понимаете, о чем я говорю.

— А шляпка? Соломенная?

— Нет, не соломенная.

— Фетровая?

— Возможно, и фетровая. Тоже темная. Это я заметил.

— Узнали бы вы ее, увидев еще раз?

— Что за вопрос! — ответил мистер Грин. — Лиц я не забываю.

— Ну что ж, — сказал Мейтер. — Можете идти. Возможно, вы нам понадобитесь, чтобы опознать девушку. Ассигнации мы забираем.

— Но послушайте, — воскликнул мистер Грин. — Это же не фальшивки. Они принадлежат компании.

— Можете считать, что дом еще не продан.

— Здесь у меня перронный контролер, — сказал суперинтендент. — Разумеется, не помнит ничего такого, что могло бы оказаться полезным. В этих дурацких романах всегда читаешь, что люди что-нибудь да помнят, а в жизни все не так — дай бог, если кто-нибудь вспомнит, что на ней было что-то темное или что-то светлое.

— Вы послали кого-нибудь осмотреть дом? Это показания агента? Странно. Она, вероятно, пошла туда прямо с вокзала. А зачем? И зачем притворяться, что покупаешь дом, и платить ворованными ассигнациями?

— Похоже, она любой ценой хотела добиться, чтобы дом не купил другой человек, как будто у нее там было что-то спрятано.

— Хорошо бы вашему человеку тщательно осмотреть дом, сэр. Только вряд ли там много найдешь. Будь что искать, она бы уже давно вернулась подписать бумаги.

— А вдруг она испугалась, — сказал суперинтендент, — что он обнаружит, что деньги эти — ворованные?

— Знаете, — сказал Мейтер, — меня не очень-то интересовало это дело. Оно казалось мне довольно мелким. Ловить какого-то воришку, когда весь мир вот-вот перегрызется из-за того, что эти болваны на континенте никак не найдут убийцу... Но сейчас оно завладело мной. Что-то в нем есть необычное. Я говорил вам, что мой шеф сказал о Рейвене? Что за ним, мол, словно борозда тянется. И тем не менее, он пока что как-то умудряется уходить от нас. Можно мне ознакомиться с заявлением перронного контролера?

— В нем ничего нет.

— Позвольте с вами не согласиться, сэр, — сказал Мейтер, пока суперинтендент доставал заявление из кипы бумаг на столе, — книжки правы. Обыкновенно люди хоть что-то да помнят. Если бы они вообще ничего не помнили, было бы очень странно. Только призраки ничего после себя не оставляют. Агент, например, запомнил цвет ее глаз.

— И, вероятно, ошибся, — сказал суперинтендент. — Пожалуйста, он помнит только, что она несла два чемодана. Это, конечно, что-то, но не так уж много.

— И все же это наводит на кое-какие догадки, вы не согласны? — Мейтеру не хотелось рисоваться перед провинциальной полицией — ему нужна была ее помощь. — Она приехала надолго (женщина может многое положить в один чемодан), или же, если она несла и его чемодан, значит, он заставил ее это сделать. Такие считают, что с женщинами нужно обращаться грубо, и всю тяжелую работу взваливают на их плечи. Это вполне в характере Рейвена. Что же касается девушки...

— В рассказах о гангстерах, — сказал суперинтендент, — таких называют марухами.

— Что ж, маруха так маруха. Вероятно, она из тех женщин, которым нравится, когда с ними обходятся грубо. Жадная цепкая бабенка — вот так я ее себе представляю. Будь в ней побольше смелости, она взяла бы один чемодан, а другой отдала бы ему.

— Я думаю, этот Рейвен настоящий урод.

— Возможно, — сказал Мейтер. — Возможно, ей нравятся уроды. Возможно, они приводят ее в трепет.

Суперинтендент хмыкнул.

— Много же, однако, вы извлекли из этих двух чемоданов. А прочтете записку контролера, так, наверное, сразу выдадите ее фотографию. Ловкачи. Только он ничего не помнит, даже во что она была одета.

Мейтер стал читать. Читал он медленно. Он не сказал ни слова, однако тень какого-то ужасного смятения, промелькнувшая на его лице, насторожила суперинтендента.

— Что случилось? — спросил тот в тревоге. — Неужели там что-то есть?

— Вы сказали, что я выдам вам ее фотографию, — сказал Мейтер. Он вытащил из-под своих наручных часов кусочек газеты. — Вон она, сэр. Разошлите ее немедленно по всем отделениям и опубликуйте в газетах.

— Но в записке же ничего нет, — удивился суперинтендент.

— Каждый хоть что-то да помнит. Это совсем не то, что могли бы заметить вы. У меня, кажется, есть личная информация об этом преступлении, но до сих пор я этого не знал.

— Он же ничего не помнит, — по-прежнему не верил суперинтендент, — кроме этих чемоданов.

— Спасибо и на том, — сказал Мейтер. — А это может значить... Понимаете, он тут говорит, что запомнил ее потому — он называет это словом «помнить», — что она — единственная женщина, которая сошла в Ноттвиче. А эта девушка, — он указал на фотографию, — насколько мне известно, ехала именно этим поездом. У нее ангажемент в местном театре.

Суперинтендент, все еще не понимая, насколько глубоко потрясен Мейтер, спросил напрямик:

— И она такая, как вы сказали? Ей нравятся уроды?

— По-моему, ей нравятся нормальные люди, — ответил Мейтер, глядя в окно на людей, направлявшихся ранним холодным утром на работу.

— И что она, жадная и цепкая?

— Да нет же, черт возьми!

— Но будь в ней побольше смелости... — передразнил его суперинтендент. Он полагал, что Мейтер расстроен из-за того, что его догадки оказались ошибочными.

— На этот счет никаких подозрений, — сказал Мейтер и отвернулся от окна. Он забыл, что разговаривает с человеком выше себя по званию; он забыл, что с этими провинциалами надо быть тактичным. — Черт возьми, неужели вы не понимаете? Он не нес чемодан потому, что ему надо было держать ее под прицелом. Он заставил ее идти в тот жилой район. Я должен туда съездить. Он хотел убить ее.

— Нет-нет, — сказал суперинтендент. — Вы забываете: она отдала деньги Грину и вышла из дома вместе с ним. Он провожал ее.

— Но я готов поклясться, — воскликнул Мейтер, — что она ни в чем не замешана. Это невероятно. Это бессмысленно. Мы же обручены.

— Да, тяжело, — согласился суперинтендент. Он помолчал, взял обгоревшую спичку, почистил ноготь и оттолкнул фотографию. — Возьмите ее. Мы подойдем к делу с другой стороны.

— Нет, — сказал Мейтер. — Это дело поручено мне. Распорядитесь, чтобы этот снимок напечатали. Фотография, правда, плохая, неясная. — Он даже не взглянул на нее. — Она не дает о ней должного представления. Но я телеграфирую домой и попрошу прислать что-нибудь получше. У меня дома целый набор ее фотокарточек. Ее лицо в разных ракурсах. Для газеты лучше не найти.

— Простите меня, Мейтер, — сказал суперинтендент. — Но не лучше ли будет, если я переговорю с Ярдом? Попрошу прислать кого-нибудь другого?

— Никого лучше вам в данном случае не найти, — ответил Мейтер. — Я знаю ее. Если ее вообще можно найти, то я ее найду. Сейчас я поеду в тот дом. Понимаете, ваш человек может чего-нибудь не заметить. А я ее знаю.

— Этому должно быть какое-нибудь объяснение, — сказал суперинтендент.

— Разве вы не понимаете, — сказал Мейтер, — что если и есть какое объяснение, так оно... значит... ну, что она в опасности, она, возможно, даже...

— Мы бы нашли ее тело.

— Пока мы не можем найти даже живого человека, — сказал Мейтер. — Попросите, пожалуйста, Сондерса поехать следом за мной, хорошо? Какой там адрес?

Он старательно все записал. Он всегда записывал факты, доверяясь мозгу только в тех случаях, когда дело касалось теорий и догадок.

Ехать до нового жилого района пришлось долго. У него было время поразмыслить над разными возможностями. Она могла проспать, и ее завезли в Йорк. Она могла и не сесть на тот поезд и тогда... В этом жутком домишке не оказалось ничего такого, что противоречило бы его предположениям. В комнате, которой когда-нибудь было суждено стать прихожей, он обнаружил человека в штатском. Безвкусный камин, на стене — рамка без картины из дешевого дерева — все это одним видом своим напоминало о необжитой, громоздкой мебели, темных шторах и старом фарфоре.

— Абсолютно ничего тут нет, — сказал детектив. — Ничегошеньки. Видно, конечно, что кто-то здесь побывал. Пыль кое-где стерта. Но слой пыли совсем тонкий — следов ног на нем не останется. Здесь ловить нечего.

— Всегда что-нибудь да найдется, — сказал Мейтер. — Где вы обнаружили следы? Во всех комнатах?

— Нет, не во всех. Но из этого ничего не следует. В этой комнате, например, следов не было, но тут не так уж много пыли. Видимо, строители постарались. Трудно сказать, был здесь кто или нет.

— Как она вошла?

— Замок на задней двери сломан.

— Могла девушка сломать его?

— Его бы даже кошка могла сломать. Если бы захотела.

— Грин говорит, что сам он вошел через парадную дверь. Показал клиенту вот эту комнату, а потом сразу же повел его наверх в ту спальню, что получше. Девушка вышла к ним навстречу, как раз когда он собирался показать все остальное. Потом они все вместе спустились и вышли из дома, только девушка предварительно зашла еще на кухню и забрала свои чемоданы. Он оставил парадную дверь открытой и решил, что девушка вошла следом за ним. На кухне она была. И в ванной тоже.

— Где это?

— Вверх по лестнице и налево.

Двое мужчин — оба громадные — почти заполнили собой тесную ванную.

— Похоже, она услышала, что кто-то идет, и спряталась здесь, — сказал детектив.

— Что привело ее наверх? Если она была на кухне, то вполне могла выскользнуть с черного хода.

Мейтер стоял в крошечной комнатке между ванной и унитазом и думал: «Она была здесь вчера». Просто невероятно! Это не вязалось с его представлением о ней. Уже шесть месяцев, как они обручены. Она не могла бы так ловко притворяться — он вспомнил, как они ехали в автобусе из Кью[11] в тот вечер, мурлыча песенку — о чем бишь? — что-то о подснежнике; в тот вечер они просидели в кино два сеанса подряд, потому что он уже растратил свою недельную зарплату и не мог угостить ее обедом. Она не жаловалась, когда жесткие механические голоса начали все сначала: «Какой умник а?», «Бэби, ты шикарна», «Может, присядешь?», «Спасибо» — их это не задевало. Она была прямой, она была верной — в этом он мог поклясться; но альтернатива представлялась такой страшной, что он даже не осмеливался о ней думать. От Рейвена можно ждать чего угодно.

Он услышал собственные слова, резкие, убедительные:

— Рейвен был здесь. Он загнал ее сюда под дулом пистолета. Он собирался запереть, а может, и застрелить. Но, услышав голоса, дал ей две ассигнации и велел спровадить пришельцев. Если бы она попыталась его выдать, он бы застрелил ее. Черт возьми, неужели неясно?

Но детектив только повторил почти то же самое, что сказал до него суперинтендент:

— Она вышла отсюда одна, то есть с Грином. Ничто не мешало ей обратиться в полицию.

— Возможно, он следовал за ней на расстоянии.

— Мне кажется, — упорствовал детектив, — вы хватаетесь за самые невероятные предположения.

По его виду Мейтер понял, как озадачен тот позицией, которую занял он, сотрудник Ярда: эти лондонцы всегда изобретут непонятно что.

Сам он больше верил в мидлендский здравый смысл. Недоверие задевало профессиональную гордость Мейтера, он даже ощутил холодок неприязни к Энн за то, что из-за своей привязанности к ней утратил объективность.

— У нас нет никаких доказательств, что она не пыталась сообщить в полицию, — сказал Мейтер и подумал: «А какой же я хочу ее видеть: мертвой и невинной или живой и виновной?»

Он начал методически обследовать комнату. Он даже совал в краны палец на случай, если... Ему пришла в голову дикая мысль, что, если это действительно Энн стояла здесь, она попыталась бы оставить записку. Он нетерпеливо выпрямился.

— Здесь ничего нет. — Он вспомнил, что надо еще проверить, не опоздала ли она на поезд. — Где тут телефон? — спросил он.

— В конторе агента, прямо по дороге.

Мейтер позвонил в театр. Там никого не было, кроме вахтерши, но она, как оказалось, знала, что на репетиции присутствовали все. Режиссер, мистер Кольер, всегда вывешивал фамилии отсутствующих с внутренней стороны служебного входа. Он любит дисциплину, этот мистер Кольер. Да, она помнит, была еще одна новенькая. Она случайно видела, как в обед, после репетиции, та выходила с каким-то мужчиной. Сама она как раз тогда вернулась в театр, чтобы немного прибрать, она еще подумала: «Новенькая». Что это за мужчина, она не знает. Вероятно, один из спонсоров театра.

— Минуточку, минуточку, — сказал Мейтер. Он никак не мог сообразить, что делать дальше.

Сейчас она была для него только той девушкой, которая расплатилась ворованными деньгами; ему надо было забыть, что это Энн, которой так хотелось, чтобы они поженились до рождества, которой было противно, что на такой работе, как у нее, люди не очень разборчивы в отношениях, которая в тот вечер, когда они ехали в автобусе из Кью, обещала ему, что будет держаться подальше от богатых меценатов и поклонников сцены.

— А мистер Кольер? — спросил он. — Где я могу его найти?

— Он будет в театре вечером. В восемь репетиция.

— Я хотел бы видеть его немедленно.

— Это невозможно. Он уехал в Йорк с мистером Бликом.

— Где же мне найти кого-нибудь из девушек, которые присутствовали на репетиции?

— Не знаю. Адресной книги у меня нет. Они живут по всему городу.

— Должен же быть кто-то, кто приходил вчера...

— Разумеется, вы могли бы встретиться с мисс Мейдью.

— Где?

— Я не знаю, где она живет. Но вам стоит только посмотреть на объявления о благотворительном базаре, и вы ее отыщете.

— Благотворительный базар? Что вы хотите этим сказать?

— Она открывает благотворительную распродажу в соборе Святого Луки в два часа дня.

Из окна в конторе агента Мейтер увидел, как по замерзшей грязи между «уютными домиками» шлепает Сондерс. Он повесил трубку и окликнул его.

— Есть новости?

— Да, — ответил Сондерс.

Суперинтендент все ему рассказал, и Сондерс расстроился. Он любил Мейтера. Он был обязан Мейтеру всем: Мейтер помогал ему продвигаться по службе. Мейтер убедил начальство, что Сондерс, который был от природы заикой, может работать не хуже тех ребят, которые без запинки читали стишки на полицейских концертах. Но кроме того, он любил его за его идеализм, за чистую веру в свое дело.

— Ну?! Давайте выкладывайте.

— Ваша д-девушка... Она пропала. — Он выпалил эту новость с разгона, на одном дыхании. — Ее хозяйка позвонила в управление и сказала, что ее не было всю ночь и что она до сих пор не вернулась.

— Сбежала, — выдохнул Мейтер.

— Н-не верьте этому, — сказал Сондерс. — Вы же в-в-в-велели ей поехать этим поездом. Сама она никуда до ут-т-т-тра не собиралась.

— Действительно, — согласился Мейтер. — Я и забыл. Встреча с ним — это просто случайность. Да, тяжелый выбор, Сондерс. Может, ее уже нет в живых.

— Он не пойдет на убийство. Мы же разыскиваем его только из-за кражи. Что вы собираетесь делать дальше?

— Поедем в управление. А в два часа, — он жалко улыбнулся, — на благотворительную распродажу.

3

Викарий волновался. Он и слушать Мейтера не захотел, у него своих забот хватало.

Тем, что благотворительную распродажу откроет сама мисс Мейдью, викарий был обязан своему помощнику — умному, очень толковому священнику, который раньше служил в Лондоне, в Ист-Энде. Тот считал, что эта дива послужит приманкой, но, как объяснил Мейтеру сам викарий, когда они разговаривали в пахнущем смолистой сосной приделе храма Святого Луки, благотворительный базар уже сам по себе неплохая приманка. Уже образовалась очередь ярдов на пятьдесят: женщины с корзинками ждали, когда откроют двери, — они пришли не для того, чтобы посмотреть на мисс Мейдью, они пришли, чтобы купить подешевле то, что им нужно. Благотворительные распродажи в храме Святого Луки были известны на весь Ноттвич.

Настырная сухощавая женщина с брошью просунула голову в дверь.

— Генри, — сказала она, — члены комитета опять роются на прилавках. Ты не мог бы принять какие-нибудь меры? Пока откроется распродажа, там ничего не останется.

— Где Мэндер? Это его дело, — сказал викарий.

— Мистер Мэндер, само собой, поехал за мисс Мейдью.

Настырная женщина громко высморкалась и, крича: «Констанция! Констанция!» — исчезла в зале.

— Ничего не поделаешь, — сказал викарий. — Каждый год одно и то же. Эти женщины добровольно жертвуют своим временем. Без них «Общество алтаря» пришло бы в упадок. Они считают, что вправе первыми выбрать из того, что сюда присылается. И конечно же, вся беда в том, что и цены они устанавливают сами.

— Генри! — Нахальная особа снова появилась в дверях. — Ты просто обязан вмешаться. Миссис Пенни оценила ту хорошенькую шляпку, что прислала леди Кандифер, в полтора шиллинга и сама же ее и купила.

— Дорогая, ну что я могу сказать? Они же никогда больше не станут добровольно заниматься этим делом. Не забывай, что они пожертвовали своим временем и трудом... — Но он уже обращался к закрытой двери. — Меня одно беспокоит, — признался он Мейтеру. — А вдруг эта молодая леди будет ждать оваций?! Ей не понять, что всем тут глубоко безразлично, кто именно откроет распродажу. В Лондоне все совсем по-другому.

— Она запаздывает, — заметил Мейтер.

— Того и гляди, возьмут дверь штурмом, — сказал викарий, бросив в окно беспокойный взгляд, — очередь росла на глазах. — Я, знаете ли, пошел на маленькую хитрость. В конце концов, она наша гостья. Она тоже жертвует своим временем и трудом. — Время и труд были подношениями, которые викарий ценил больше всего. Ими жертвовали более охотнее, чем медяками. — Вы никаких мальчишек на дворе не видели? — продолжал он.

— Только женщин, — сказал Мейтер.

— О боже, боже. Я же просил Ланса. Это командир бойскаутов. Видите ли, я подумал, что, если бы два-три бойскаута, разумеется одетые в цивильное, попросили у нее автограф, это понравилось бы мисс Мейдью, показало бы, что ли, как мы ценим... ее время и труд. — Он помолчал и добавил: — А впрочем, на нашу приходскую команду бойскаутов надежды мало.

В дверь просунул голову седовласый мужчина с саквояжем в руке.

— Миссис 'Аррис сказала, что-то опять с туалетом?

— А, мистер Бэкон, — сказал священник, — очень мило с вашей стороны. Пройдите в зал. Миссис Харрис где-то там. Опять, наверно, засор.

Мейтер взглянул на часы и сказал:

— Я должен поговорить с мисс Мейдью сразу же, как только она появится.

В комнату ворвался молодой человек.

— Простите, мистер Харрис, — обратился он к викарию, — а мисс Мейдью не будет выступать?

— Боюсь, что нет. Я уверен, что не будет, — сказал викарий. — Только бы удержать женщин, пока я не прочту молитву. Где мой молитвенник? Кто видел мой молитвенник?

— Дело в том, что «Джорнэл» поручил мне осветить это событие, ну, а если ее не будет, я могу уйти...

Мейтеру хотелось сказать: «Послушайте, чего стоит ваша благотворительность, если моя любимая в опасности. А может быть даже, ее нет в живых». Но он продолжал стоять, тяжелый, неподвижный, терпеливый. Усилием воли он подавлял тревогу и страх. Он убеждал себя: нельзя поддаваться эмоциям, надо спокойно идти вперед, надо накапливать факты; даже если она погибла, утешься тем, что ты сделал все, что мог. Ты сделаешь все как надо, ведь ты служишь в лучшей полиции в мире. Да только что толку в этом утешении, подумал он с горечью, наблюдая, как викарий разыскивает свой молитвенник.

Вернулся мистер Бэкон, бросил:

— Работает, — и удалился, позвякивая инструментами.

Кто-то громогласно возгласил:

— Повыше, мисс Мейдью, повыше, — и вошел помощник викария.

На нем были замшевые туфли, лицо лоснилось, волосы были прилизаны, под мышкой, как клюшку для крикета, он держал зонтик. Всем своим видом он напоминал игрока, который выбыл из состязания в самом начале игры и шумно, как и подобает настоящему спортсмену, принимает свое поражение.

— А вот это наш староста, мисс Мейдью. Я сейчас рассказывал мисс Мейдью о нашем театральном кружке, — сказал он викарию.

— Могу я поговорить с вами по личному делу, мисс Мейдью? — спросил Мейтер.

Но викарий уже увлек ее:

— Одну минуточку, сначала наша маленькая церемония. Констанция! Констанция!

И тут же в приделе не осталось никого, кроме Мейтера и журналиста, который сидел на столе, грызя ногти и болтая ногами. Из соседнего помещения донесся странный шум, похожий на топот копыт, неожиданно он прекратился, и в тишине было слышно, как викарий поспешно заканчивает молитву, а затем ясным и высоким голосом мисс Мейдью сказала: «Объявляю эту благотворительную распродажу...» — и снова поднялся топот. Говорила она совсем не то, что было нужно, но никто ничего не заметил. Когда стало ясно, что она не будет произносить речь, все облегченно вздохнули. Мейтер направился к двери. С полдюжины ребят выстроились перед мисс Мейдью с альбомами для автографов. Приходская команда, оказывается, не подкачала. Какая-то суровая с виду женщина с проницательным взглядом и в шляпке-ток сказала Мейтеру:

— Пройдите сюда. Здесь товары для мужчин. — И Мейтер увидел кучу подержанных перочисток, щеточек для чистки трубок, расшитых вручную кисетов. Кто-то прислал даже старые мундштуки. Он быстро соврал:

— Я не курю.

Но проницательная дама не отставала:

— Вы же пришли сюда истратить деньги, а заодно исполнить свой долг, не так ли? Вот и купили бы что-нибудь нужное. В других рядах вы ничего не найдете.

Стараясь следить из толпы за передвижением мисс Мейдью, окруженной толпой бойскаутов, он успел увидеть несколько выставленных на продажу жалких ваз с обитыми краями и груды пожелтевших детских салфеток.

— У меня есть несколько пар подтяжек. Вы могли бы приобрести одну.

И тут у Мейтера (он и сам не ожидал) вырвалось:

— Возможно, она уже мертва.

— Кто мертв? — спросила женщина и подняла с прилавка пару розовато-лиловых помочей.

— Простите, — извинился Мейтер, — я забылся.

Он был зол на себя за то, что потерял самообладание, и подумал: «Послали бы лучше кого-нибудь другого. Похоже, я не выдержу».

— Простите, — бросил он женщине, увидев, что последний бойскаут закрывает свой альбом.

Он повел мисс Мейдью в придел. Журналист уже ушел.

— Я пытаюсь разыскать одну девушку из вашей труппы. Ее зовут Энн Краудер.

— Не знаю такой, — сказала мисс Мейдью.

— Она только вчера приехала.

— Они все на одно лицо, — сказала мисс Мейдью, как китаянки. Я никак не могу запомнить их по именам.

— Она блондинка. С зелеными глазами. У нее хороший голос.

— Только не в этой труппе, — сказала мисс Meйдью, — только не в этой. Слышать их не могу. Прямо уши вянут.

— А вы не помните, не выходил ли кто из девушек вчера из театра после репетиции с каким-нибудь мужчиной?

— А зачем мне помнить?

— Он ведь и вас приглашал.

— Толстый дурак, — сказала мисс Мейдью.

— Кто он такой?

— Не знаю. Кольер, кажется, называл его Дейвнант. Или Дейвис? Прежде мне его не приходилось видеть. Наверное, это тот самый человек, с которым поссорился Коэн. Хотя кто-то что-то такое говорил о Коллитропе.

— Это очень важно, мисс Мейдью. Девушка исчезла.

— В таких труппах всегда что-нибудь да случится. Зашли бы вы хоть раз в их уборные да послушали — у них только и разговору что о мужчинах. Как они еще думают после этого играть? Такое убожество!

— Значит, вы ничем не можете мне помочь? А как вы думаете, где бы я мог найти этого Дейвнанта?

— Кольер наверняка знает. Он вернется вечером. А может, и нет. Не думаю, чтобы он познакомился с ним у Адама. Ага, теперь припоминаю. Кольер назвал его Дейвисом, а он сказал, нет, он Дейвнант. Он выкупил долю Дейвиса.

Мейтер ушел огорченный. Какой-то инстинкт, всегда влекший его в толпу, потому что в толпе незнакомых людей дельные мысли посещали его гораздо чаще, чем в пустых комнатах или на безлюдных улицах, погнал его через зал. Глядя на этих увлеченно торгующихся женщин, никак нельзя было сказать, что Англия находится на грани войны.

— А я говорю, мисс 'Опкинсон, если вы обращаетесь ко мне, говорю я...

— На Доре это будет выглядеть очень мило.

Ветхая старуха, склонившаяся над кипой панталон из искусственного шелка, сказала:

— Он лежал пять часов подряд, задрав ноги кверху.

А какая-то девушка, хихикая, хрипло шептала:

— Ужас. Залез рукой прямо под юбку.

Эти люди, казалось, и не думали о войне. Они суетились сейчас в душном зале между прилавками, и волновали их собственные горести, романы и болезни. Какая-то женщина с помятым лицом дотронулась до руки Мейтера. Ей было, вероятно, около шестидесяти лет, и Мейтеру сразу бросилась в глаза ее странная манера при разговоре отдергивать голову, словно ожидая удара, но тут же снова с мрачным и злобным видом вскидывать ее. Идя вдоль рядов, он, даже не отдавая себе в этом отчета, наблюдал за ней. А тут она сама вцепилась в него. Он почувствовал, как воняют рыбой ее пальцы.

— Достань мне вон тот кусок, милый, — просипела она. — У тебя руки длинные. Нет, не тот. Розовый, — и полезла в сумку за деньгами... Это была сумка Энн.

4

Брат Мейтера покончил жизнь самоубийством. Он куда больше, чем Мейтер, нуждался в том, чтобы быть частью какой-нибудь организации, ему также нужен был порядок и дисциплина, но, в отличие от Мейтера, он своей организации не нашел. Когда дела у него пошли плохо, он покончил с собой, и Мейтера вызвали в морг опознать тело. Он все еще надеялся, что это кто-то другой, пока не увидел бледное, потерянное лицо утопленника. Весь тот день он провел в поисках брата, обегал весь город, но первым чувством, возникшим у него при виде мертвого тела, было не горе. Он тогда подумал: «Мне некуда спешить, можно и посидеть». Выйдя из морга, он зашел в кафе и заказал целый чайник чаю. Выпил, как ни в чем не бывало, две чашки и только тут вдруг почувствовал, какое горе на него свалилось.

То же самое произошло и сейчас. Он подумал: «Если бы я не торопился, я бы не свалял дурака перед той женщиной, что продавала подтяжки. Ее наверняка убили. И зачем я только торопился?»

— Спасибо, милый, — сказала старуха и убрала кусок розовой ткани.

Насчет сумки у него не было никаких сомнений. Он сам подарил ее Энн. Дорогая сумка, такую вряд ли найдешь в Ноттвиче, а тут еще видно, что из-под маленькой бляшки крученого стекла содраны инициалы. Все кончено. Навсегда. Ему больше некуда спешить. Боль, гораздо сильнее той, что он чувствовал тогда в кафе (человек за соседним столом ел жареную камбалу, и теперь, он сам не знал почему, боль утраты ассоциировалась в его мозгу с запахом рыбы), вонзилась ему в сердце. Но сначала он почувствовал какое-то холодное, спокойное наслаждение при мысли о том, что преступники у него в руках. И он, вероятно, отправит их на виселицу. Старуха выбрала маленький лифчик и с неприятной ухмылкой пробовала на ощупь эластичную ткань: лифчик предназначался для молодой красивой девушки, которой стоит заботиться о своей груди.

— И чего только они теперь не нацепят, — буркнула она.

Он мог арестовать ее сразу же, но он уже решил, что не будет этого делать: тут замешан кто-то поважнее старухи, и он поймает их всех, и чем дольше продлится погоня, тем лучше; ему не придется думать о том, что его ждет, пока со всем этим не будет покончено. Мейтер испытывал радость от того, что Рейвен вооружен. Он тоже взял с собой оружие, и теперь ему, вероятно, представится возможность им воспользоваться.

Он поднял глаза и по другую сторону прилавка увидел мрачную злую фигуру, которую искал. Взгляд Рейвена тоже был устремлен на сумку Энн. Короткая поросль усов не могла скрыть заячьей губы.

Глава IV

1

Рейвен все утро был на ногах. У него еще оставалось немного мелочи, но потратить ее на еду он не мог, потому что боялся обратить на себя внимание. У почты он купил газеты и увидел в ней свои приметы — жирным шрифтом и в рамке. Его разозлило, что ему отвели место где-то на последней странице — на первой была статья о положении в Европе. Болтаясь по городу в поисках Чамли, он устал как собака. На мгновение он задержался у окна парикмахерской и посмотрел на свое отражение: он не брился с тех самых пор, как удрал из пансиона, где жил. Усы могли бы скрыть шрам, да только волосы у него растут неравномерно: на подбородке — густые, на губе — редкие, а по обеим сторонам безобразного шрама волосы вообще не росли. Своей физиономией, заросшей колючей щетиной, он тоже мог обратить на себя внимание, но войти в парикмахерскую и побриться он не решался. На пути ему попался автомат с шоколадом, но туда можно было бросать только шестипенсовики и шиллинги, у него же были одни полукроны, флорины и полупенсовики. Если бы не эта горькая ненависть, он бы давно уже сдался полиции: больше пяти лет все равно не дадут, но теперь, когда он ощущал себя усталым и загнанным, смерть старого министра страшно тяготила его. Ему трудно было представить, что разыскивают его только по обвинению в краже.

Рейвен боялся ходить переулками и задерживаться в тупиках: если бы мимо прошел полицейский, он оказался бы единственным человеком, на которого тот мог обратить внимание. Полицейский стал бы к нему присматриваться; поэтому он все время ходил по самым людным улицам, постоянно рискуя быть опознанным. День стоял холодный и пасмурный, хорошо еще, что дождь перестал. Магазины были завалены рождественскими подарками. Никому не нужная старая рухлядь, целый год провалявшаяся на складе, теперь была выставлена в витринах: брошки в форме лисьей головы, подставки для книг в виде Сенотафа[12], шерстяные стеганые чехольчики для вареных яиц, бесчисленные игры с фишками и костями и нелепые патентованные варианты игры в дротики или багатель. Старые домашние игры «Кошкин дом» и «Золотая рыбка». В лавке при католическом соборе ему суждено было вновь увидеть то, что так разозлило его тогда в немецком кафе в Сохо: гипсовые мадонна с младенцем, волхвы и пастухи. Они были расставлены в пещере из коричневой бумаги среди молитвенников и крохотных ларчиков с мощами святой Терезы. «Святое семейство». Он прижался лицом к стеклу, проклиная все и вся за то, что эта сказка по-прежнему жива. «Потому что для них не было места на постоялом дворе...» Он вспомнил, как они, обитатели приюта, сидели рядами на скамейках и ждали рождественского обеда, а высокий педантичный голос все читал им о Цезаре Августе и о том, как все разошлись по своим городам платить подати. На рождество никого не били: все наказания приберегали на второй его день, «день подарков». Любовь, милосердие, терпение, покорность: он был грамотный, он все знал об этих добродетелях и видел, чего они стоят. Все извратили: даже вон та сказка в окне, ведь это история, это было на самом деле, но они все переврали, чтобы история могла им служить. Они объявили его богом потому, что им так было удобно: чтобы не отвечать за то зло, которое они ему причинили. Он ведь смирился, разве не так? В самом деле, он ведь мог позвать легион ангелов с неба, если не хотел погибнуть на кресте. «Честное слово, мог», — подумал Рейвен, с горечью ощущая в себе отсутствие веры и понимая, что спастись Христу было не легче, чем его родному отцу, принявшему чашу сию в Уондсворте[13], когда его возвели на эшафот. Он продолжал стоять, прижавшись лицом к стеклу, в надежде, что кто-нибудь опровергнет это доказательство, и с какой-то смесью злобы и нежности глядя на запеленутого младенца. «Недоносок», — подумал он. Он был грамотный и знал, что ожидает ребенка, — трусливые евреи и двурушники-иуды, и среди них только один человек, который обнажит меч в его защиту, когда воины придут за ним в сад.

Рейвен стоял и смотрел, а мимо, даже не взглянув на него, прошел полицейский. Интересно, что они про него знают? Выдала ли его Энн? Наверняка уже все растрепала. Об этом и в газете должны были написать, потому он и купил ее. Но о ней там не было ни слова. Это потрясло его. Он чуть не убил ее, а она не пошла его закладывать. Значит, поверила тому, что он ей рассказал. Он перенесся мысленно в гараж возле Уивила; тогда было темно, лил дождь, и он стоял там с ужасным чувством безысходности, потому что упустил что-то ценное, совершил непоправимую ошибку, и он уже не мог успокоить себя привычной фразой: «Дай ей время... с юбками всегда так». Ему захотелось найти ее, но он подумал: «На это мало надежды. Я не могу найти даже Чамли». И, со злостью обращаясь к крошечному комочку гипса в гипсовой колыбельке, проговорил:

— Будь ты богом, ты бы знал, что я не принесу ей вреда, ты бы дал мне шанс, ты бы сделал так, что, обернувшись, я увидел бы ее на тротуаре, — и, в тщетной надежде, он обернулся, но конечно же никого там не было.

Отходя от окна, он увидел в канаве шестипенсовик. Он поднял его и двинулся назад, туда, откуда пришел, к автомату с шоколадом, для которого у него не нашлось подходящей монеты. Рядом с кондитерским магазином была церковь, и женщины, выстроившись в очередь на тротуаре, ждали открытия какого-то базара. Назначенное время уже прошло, и они шумно выражали свое нетерпение. Для опытного карманника местечко — клад, подумал он. В такой толчее и не заметишь, как к тебе лезут в сумку. Он думал не о себе: сам он — уж это точно — никогда бы до такого не опустился. Просто, проходя вдоль очереди, он не мог не обратить на это внимания. Одна сумка выделялась из всех остальных. Ее держала в руках какая-то мерзкая старуха — сумка была новая, дорогая, вычурная, он такую уже где-то видел. И вдруг вспомнил где: маленькая ванная; он стоял, вскинув пистолет, а она из этой самой сумки достала несессер.

Дверь открылась, и толпа повалила внутрь. На какой-то миг он остался на тротуаре, один, рядом с кондитерским автоматом и объявлением о благотворительной распродаже: «Плата за вход 6 пенсов». «Это не ее сумка, — сказал он себе, — таких сумок, наверное, сотни». И тем не менее он пошел следом за владелицей сумки, которая уже скрылась за дверью из смолистых сосновых досок.

— «И не введи нас во искушение», — читал викарий в другом конце зала, стоя на помосте, возвышавшемся над старыми шляпками, вазами с обитыми краями и кипами женского нижнего белья.

Когда молитва окончилась, толпа оттеснила Рейвена к тому ряду, где продавались безделушки: маленькие, в рамках, акварели с видами Озерного края, явно любительские, аляповатые портсигары, купленные во время отпуска в Италии, медные пепельницы и несколько никому не нужных романов. Но вот, сорвав с места, толпа понесла его и бросила к прилавку, пользовавшемуся наибольшим успехом. Тут уж он ничего не мог поделать. Отыскать кого-нибудь в этой толпе было почти невозможно, но, к счастью, его придавили к столу, на другой стороне которого оказалась и старуха. Он наклонился, чтобы рассмотреть сумку получше. Он вспомнил, как девушка сказала: «Меня зовут Энн», и там, где еще недавно красовалась хромированная буква инициала, проступало отпечатавшееся на коже «Э». Он оторвал взгляд от сумки, не замечая, что у стола стоит еще один мужчина, взгляд которого прикован к злобному старушечьему лицу.

Это открытие потрясло его не меньше, чем двурушничество мистера Чамли. Он не чувствовал вины, когда убил старика министра — тот был одним из великих мира сего, одним из тех, кто, как сказано в Писании (уж он-то знает, как там сказано, он грамотный), «занимает лучшие места в синагогах». Иногда его тревожили воспоминания об этом дне, он вспоминал приглушенный голос секретарши за дверью, но он всегда мог найти себе оправдание в том, что убил ее, защищаясь. Когда же такие, как он, люди его круга наживаются на своих же, этого он перенести не мог. Он протиснулся вдоль прилавка, пока не оказался рядом с нею, и, наклонившись, прошептал:

— Откуда у тебя эта сумка?

Но толпа женщин, хищно роющихся на прилавках, тут же разделила их, старуха даже не успела заметить, кому принадлежал голос. Возможно, одной из прихожанок, которой захотелось купить такую же, тем не менее вопрос испугал ее. Он видел, как она, работая локтями, пробирается к двери, и ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы выбраться вслед за нею.

Оказавшись на улице, он увидел, как ее длинная старомодная юбка, волочась по земле, скрывается за углом. Он шел быстро. В спешке он не заметил, что за ним, в свою очередь, идет некто, чья одежда не вызвала бы в нем сомнения: мягкая шляпа и пальто, которые носят полицейские в штатском. Очень скоро он начал узнавать дорогу, по которой они шли: он уже проходил здесь с той девушкой. Он как бы снова переживал былое. Сейчас будет газетный киоск, там как раз стоял полицейский, а он тогда хотел убить ее, завести куда-нибудь за дома и уложить быстро и безболезненно выстрелом в спину. Злобная, сморщенная старая образина, которую он видел через прилавок, казалось, говорила ему: «Не беспокойся, мы сами обо всем позаботились».

Старуха удирала невероятно быстро. В одной руке она держала сумку, другой придерживала нелепо длинный подол. Настоящий Рип Ван Винкль, только в юбке — как раз такие носили лет пятьдесят назад. «Они ее убили», — подумал Рейвен. Но кто «они»? В полиции она не была, она поверила тому, что он ей рассказал: единственным человеком, заинтересованным в том, чтобы она куда-нибудь исчезла, был Чамли. Впервые с тех пор, как умерла мать, он испытал страх за другого человека: он-то слишком хорошо знал, что Чамли ни перед чем не остановится.

За вокзалом старуха свернула налево, на Хайбер-авеню, где выстроилась шеренга мрачных жилых домов. Грубые серые гардины полностью скрывали внутренность маленьких комнат, лишь кое-где между гардинами виднелись пальмовые ветви, тянувшиеся к стеклу своими сочными зелеными листьями. Здесь не было ярких гераней, жадно поглощавших воздух за закрытыми окнами: алые цветы гераней были приметой рабочих кварталов, а здесь жили люди побогаче. На Хайбер-авеню все разводили азиатские ландыши, как и подобает мелким собственникам, эдаким маленьким «чамли». Перед домом № 61 старуха остановилась и стала искать ключ. Это дало Рейвену возможность ее догнать. Он поставил ногу так, чтобы старуха не могла закрыть дверь, и сказал:

— Я хочу задать вам несколько вопросов.

— Убирайся, — буркнула старуха. — Я с такими, как ты, дела не имею.

Он надавил на дверь и открыл ее.

— Лучше будет, если ты выслушаешь меня, — сказал он. — Для тебя же лучше.

Старуха неуверенно подалась назад, отступив в беспорядочно заставленную вещами маленькую темную прихожую. Он с ненавистью отметил все, что в ней было: чучело фазана под стеклянным колпаком, изъеденная молью голова оленя, купленная на каком-нибудь аукционе в деревне в качестве вешалки для шляп, черная металлическая подставка для зонтов, разукрашенная золотыми звездами, стеклянный розовый абажурчик над газовой горелкой.

— Откуда у тебя эта сумка? — спросил он. — Имей в виду, мне ничего не стоит свернуть тебе шею.

— Эки! — крикнула старуха. — Эки!

— Чем вы тут занимаетесь, а?

Он открыл наугад одну из дверей и увидел длинную дешевую кушетку (сквозь дыры в покрывале был виден матрас), большое золоченое зеркало, картину с изображением девушки, стоявшей по колено в морской воде; весь дом пропах неприятной смесью духов и газа.

— Эки! — снова позвала старуха. — Эки?

— Так вон оно что! Ах ты, старая сводня, — сказал он, возвращаясь в прихожую.

Но теперь у нее была поддержка, ибо в этот момент появился Эки. Он вынырнул откуда-то из задних комнат, совершенно беззвучно — на нем были ботинки на резиновом ходу. Высокий, лысый, он смотрел на Рейвена с видом одновременно хитрым и благочестивым.

— Что вам угодно, дорогой мой?

Он принадлежал к совершенно иному классу; произношение его свидетельствовало о том, что он окончил хорошую школу и колледж, где изучали богословие. Правда, нос ему сломали явно не в колледже.

— Еще обзывается! — почувствовав себя в безопасности под защитой Эки, набросилась старуха на Рейвена.

— Я тороплюсь, — сказал Рейвен. — Ответь мне, где ты взяла эту сумку, и я ничего вам не сделаю.

— Если вы имеете в виду ридикюль моей жены, — сказал лысый, — так его ей подарила одна жиличка — верно, Тайни?

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Где она сейчас?

— Она провела здесь одну ночь.

— Почему она отдала ей свою сумку?

— Мы живем только раз, — сказал Эки, — и следовательно... Вам известна эта цитата?

— Она была одна?

— Разумеется, она была не одна, — сказала старуха.

Эки кашлянул, прикрыл ей рот рукой и слегка отстранил ее, заслоняя своей грудью.

— С ней был ее нареченный, — пояснил он и приблизился к Рейвену. — Где-то я видел это лицо. Тайни, милая, принеси-ка номер «Джорнэла».

— Не к чему, — сказал Рейвен. — Это я и есть. Вы мне мозги не крутите этой сумкой. Если девушка и была здесь, так прошлой ночью. И сейчас я обыщу ваш бордель.

— Тайни, — сказал муж, — выйди через черный ход и позови полицию.

Рука Рейвена лежала на пистолете, но он не двигался, оружия не доставал, но и со старухи глаз не спускал. Она тем временем довольно нерешительно проковыляла на кухню.

— Тайни, милая, побыстрей.

— Да если бы она и осмелилась, — сказал Рейвен, — я бы пристрелил вас на месте. Обоих. Только никуда она не пойдет. Полиции вы боитесь больше, чем я. Она теперь, поди, забилась в угол на кухне.

— О нет, уверяю вас, она пошла в полицию, — сказал Эки. — Я слышал, как хлопнула дверь. Можете сами проверить.

И когда Рейвен проходил мимо, он поднял руку и замахнулся кастетом.

Но Рейвен этого ожидал. Увернувшись от удара, он отскочил в сторону и встал на пороге кухни с пистолетом в руке.

— Ни с места, — предупредил Рейвен. — Пистолет с глушителем. Только один шаг — и пристрелю как собаку.

Старуха оказалась там, где он и ожидал ее найти: забилась в угол между дверью и шкафом для посуды.

— Эх, Эки, — причитала она. — Не мог уж стукнуть его как следует.

Эки начал материться. Поток отборной брани извергался из его уст, как вода из трубы, но интонация и прононс оставались прежними: хорошая школа и теологический колледж давали себя знать. В речи его попадалось немало латинских слов, которых Рейвен не понимал.

— Ну, так где девушка? — нетерпеливо спросил он.

Но Эки уже ничего не слышал; казалось, им овладел какой-то нервный припадок: глаза у него закатились под лоб, быть может, он даже молился. Рейвену показалось, что некоторые из этих латинских слов попадались в молитвах, например, saccus stercoris[14], fauces[15].

— Где девушка? — повторил Рейвен.

— Не трогай его, — сказала старуха. — Он тебя не слышит. Эки, — застонала она из своего угла, — все в порядке, милый, ты дома. Вот что они с ним сделали, — со злостью кинула она Рейвену.

И вдруг брань прекратилась. Рейвен двинулся и загородил вход в кухню. Рука с кастетом ухватилась за лацкан его пальто.

— В конце концов, милорд епископ, — мягко сказал Эки, — вы тоже, я уверен, в свое время где-нибудь в стогу... — и захихикал.

— Скажи ему, пусть выйдет, — сказал Рейвен. — Я хочу обыскать дом.

Он не спускал с них глаз. Этот грязный дрянной домишко, где свили себе гнездо безумие и порок, вызывал у него ярость. Старуха злобно глядела на него из своего угла.

— Боже мой, да если вы ее убили... — сказал Рейвен. — Ты знаешь, что чувствует человек, когда получает пулю в живот? Ты будешь лежать вон там, а из тебя будет течь кровь. — Ему показалось, что застрелить ее — это все равно что задавить паука. — Прочь с дороги! — заорал он вдруг на ее мужа.

— Даже святой Павел... — начал Эки, устремив на него свой мутный взгляд, и загородил ему проход. Рейвен ударил его в лицо и быстро отскочил назад, чтобы не попасть под занесенную руку. Он вскинул пистолет, и старуха заорала:

— Не надо! Я его сама уведу. — Она взяла мужа под руку. — Не смей трогать Эки. Ему и без тебя досталось. — Она едва доставала ему до плеча. Вся она была какая-то сальная, серая, пыльная, жалкая в своей нежности к нему. — Эки, дорогой, пошли в гостиную. — Она потерлась сморщенным злым лицом о его рукав. — Эки, пришло письмо от епископа.

Его зрачки снова опустились, как у куклы. Он почти пришел в себя.

— Я, наверное, немного погорячился. — Он посмотрел на Рейвена, едва узнавая его. — Этот парень все еще здесь, Тайни?

— Эки, милый, пойдем в гостиную. Мне надо с тобой поговорить.

Он позволил ей затащить себя в прихожую, а Рейвен последовал за ними и вышел на лестницу. Поднимаясь, он слышал, как они разговаривали: опять, вероятно, что-то затевали. Может быть, как только он скроется из виду, они выскочат из дому и побегут в полицию. А может, не побегут. Правда, если девушки здесь действительно не было или они уже избавились от нее, им бояться нечего. На лестничной площадке второго этажа стояло высокое треснувшее зеркало. Когда он поднялся, он увидел в нем свое лицо: небритый подбородок, заячья губа и уродливый шрам. Сердце колотилось у него в груди. Если бы ему пришлось сейчас, защищаясь, быстро стрелять, его рука и глаз подвели бы его. Он с отчаяньем подумал: «Это конец. Я теряю контроль над собой. И все из-за какой-то юбки». Он открыл первую попавшуюся дверь и вошел в комнату, которая, несомненно, была спальней, и увидел широкую двуспальную кровать с цветастым стеганым одеялом, фанерованную ореховую мебель, маленькую расшитую сумочку для расчесок, стакан с раствором лизола, в который, несомненно, клали вставную челюсть. Он открыл большую дверцу шкафа, и в нос ему ударил пыльный запах лежалой одежды и нафталина. Он подошел к закрытому окну и выглянул на Хайбер-авеню; и, пока он смотрел, было слышно, как Эки и Тайни шепчутся в гостиной, что-то замышляя. Его глаз на мгновение отметил большого, довольно неуклюжего на вид мужчину в мягкой шляпе, разговаривавшего с женщиной у дома напротив. Подошел еще один, и они скрылись из виду. Рейвен сразу же понял: полиция. Возможно, конечно, они его и не видели, возможно, они наводят справки просто так, для порядка. Он быстро вернулся на площадку: Эки и Тайни притихли. Он подумал было, что они вышли из дому, но, прислушавшись, услышал тихое свистящее дыхание женщины где-то внизу лестницы.

Была на площадке и еще одна дверь. Он нажал на ручку. Дверь оказалась запертой. Рейвен больше не собирался терять время. Он выстрелил сквозь замок и высадил дверь. Но там никого не оказалось. Комната была пуста. Почти всю ее занимала двуспальная кровать. Потухший камин был закрыт закопченной медной решеткой. Он выглянул из окна, но увидел только серый предвечерний свет уходящего дня, мощенный камнем дворик, мусорные урны и высокую, покрытую сажей стену, надежно отгораживающую двор от соседнего. На умывальнике стоял радиоприемник, а шкаф был пуст. Было совершенно ясно, для чего именно использовалась эта комната.

И все же какое-то тревожное чувство заставило его остаться. В воздухе этой комнаты словно застыл чей-то предсмертный ужас. Он не мог сразу покинуть ее, к тому же закрытая дверь о чем-то да говорила. С чего бы это вздумалось им закрывать пустую комнату, если в ней не было ничего, что стоило бы скрывать. Он перевернул подушку на постели и задумался. Пистолет свободно лежал в его руке, а мозг снова лихорадочно заработал. Ах, если бы узнать! Он чувствовал болезненную слабость человека, всегда зависящего от своего оружия. «Я ведь грамотный, верно?» Эта фраза, пришедшая ему в голову, сейчас звучала как насмешка: любой полицейский увидел бы в этой комнате в сто раз больше, чем он. Рейвен опустился на колени и заглянул под кровать. Ничего. Порядок в комнате казался неестественным — словно ее, чтобы скрыть следы преступления, убрали. Похоже, даже и половики все вытрясли.

«А может, я просто вообразил черт знает что?» — спросил он себя. Может быть, Энн действительно отдала старухе свою сумку? Но ведь они солгали ему, что она у них останавливалась, и к тому же содрали с сумки буквы. И заперли эту дверь. Но запирают же люди двери... от воров, только в таком случае они бы наверняка оставили ключ снаружи. Эге, да все объясняется довольно просто — он только теперь понял это. Кто же оставляет на сумке инициалы другого человека? И при таком количестве жильцов, естественно, забудешь, когда... Все можно было объяснить, только он не мог отделаться от впечатления, что здесь что-то произошло, что-то старались замести, и с чувством величайшего отчаяния подумал, что он — единственный человек, который не может обратиться в полицию за помощью. Из-за того, что он вне закона, она тоже должна быть вне закона. «Дай, Христос, увидеть лик». Дождь, рябивший поверхность реки Уивил, гипсовый младенец, предвечерний свет, проникающий с выложенного камнем двора, его собственное уродливое лицо, отраженное в зеркале, доносящееся снизу дыхание Тайни с присвистом... «О, лишь на единый миг...»

Он вернулся на площадку, но что-то неудержимо тянуло его назад, как будто он покидал место, которое ему очень дорого. Это чувство оставалось с ним и когда он поднялся на третий этаж и осмотрел все комнаты по очереди. Ни в одной из них не было ничего необычного — только кровати, шкафы, тяжелый запах духов, туалетные принадлежности да в одном шкафу валялась сломанная трость. Эти комнаты были грязней, неопрятней и использовались, видимо, чаще той, которую он только что оставил. Он стоял посреди пустых комнат и прислушивался. Теперь не было слышно ни звука. Тайни с Эки внизу под ним совершенно затихли, ожидая, когда он спустится. Он еще раз подумал, что, наверное, свалял дурака, рискнув всем. Но если бы им нечего было скрывать, почему они не попытались позвать полицию? Он оставил их одних, им нечего было бояться, пока он наверху, но что-то, однако, держало их в доме, точно так же как что-то тянуло его к той комнате на втором этаже.

Это чувство повело его обратно. Ему даже стало радостно, когда, закрыв за собой дверь, он снова оказался в маленьком стесненном пространстве между большой кроватью и стеной. Сердце у него перестало ныть. Он снова был в состоянии думать. Он начал методически, дюйм за дюймом, осматривать комнату, даже сдвинул радиоприемник на умывальнике. Послышался скрип лестницы, и, приложившись ухом к двери, он слушал, как кто-то — вероятно, Эки — медленно, с неуклюжей осторожностью поднимается со ступеньки на ступеньку, пересекает лестничную площадку, останавливается, наверное, под дверью и тоже слушает. Невозможно было поверить, что этим старикам нечего бояться. Рейвен шел вдоль стен, протискиваясь между ними и кроватью, ощупывая пальцами блестящую цветастую бумагу: он уже слышал о том, что углубления в стенах иногда заклеивают обоями. Дойдя до камина, он отодвинул медную решетку.

Внутри камина каким-то образом держалось тело женщины, ноги ее опирались на решетку, а голова была скрыта в дымоходе. Первое, о чем он подумал, это о мести: «Если это та девушка, если она мертва, я пристрелю их обоих, и пристрелю так, что они будут долго мучиться и подохнут медленной смертью». Он опустился на колени, чтобы высвободить тело.

Руки и ноги ее были связаны веревкой, изо рта торчал кляп — старая хлопчатобумажная куртка, глаза закрыты. Прежде всего он вытащил кляп. Он не мог определить, жива она или мертва, и прикрикнул на нее:

— Да очнись ты, дура, очнись. — Он склонился над ней и сказал умоляюще: — Очнись.

Он боялся оставить ее, а в кувшине не было воды, и он не мог ничего поделать. Перерезав веревки, он уселся на полу рядом с ней, не спуская глаз с двери. Одна его рука сжимала пистолет, другая лежала у нее на груди. Почувствовав ее дыхание у себя под рукой, он словно ожил.

Она не соображала, где она и что с ней:

— Солнце! Глаза режет.

Никакого солнца в комнате не было. И скоро станет совсем темно. «Долго же они ее там продержали», — подумал он, прикрыв ей глаза ладонью, чтобы защитить их от тусклого предвечернего зимнего света.

— Сейчас я усну, — проговорила она усталым голосом. — Здесь так легко дышать.

— Нет-нет, — сказал Рейвен. — Нам надо выбираться отсюда. — Но он не был готов к тому, что она так вот просто согласится.

— Ну что ж. А куда?

— Ты не помнишь, кто я? — спросил он. — Мне некуда идти. Но тебя надо оставить где-нибудь в безопасном месте.

— Мне удалось кое-что узнать, — сказала она. Он подумал, что она говорит ему о смерти, в руках которой она побывала. Но, когда к ней полностью вернулся голос, она объяснила: — Я видела человека, о котором ты говорил! Чамли.

— Так ты меня узнала?! — воскликнул Рейвен.

Но она оставила его слова без ответа. Похоже, находясь там, в темноте, она все время повторяла то, что должна сказать, когда ее найдут, чтобы не терять времени.

— Я назвала наугад какую-то компанию, где он работает. Это напугало его. Он наверняка оттуда. Я забыла название. Мне надо вспомнить.

— Не волнуйся, — сказал Рейвен. — Ты молодчина. Еще вспомнишь... А ты смелая! Там ведь спятить можно... Господи Иисусе!

— Я все помнила, — сказала она. — Я слышала, как ты меня ищешь, а потом ты ушел, и я все забыла.

— Как ты думаешь, ты смогла бы сейчас идти?

— Конечно. Нам надо спешить.

— Куда?

— У меня был план. Я его вспомню. У меня было много времени, и я все обдумала.

— Ты что же, совсем не боялась?

— Я знала, что меня наверняка найдут. Я торопилась. У нас мало времени. Я все думала о войне.

— Ты смелая, — с восхищением повторил он.

Она принялась разминать затекшие руки и ноги. Двигалась она размеренно и методично, как автомат.

— Я много думала об этой войне. Я где-то читала — забыла где, — что на грудных детей нельзя надевать противогазы, потому что им не хватает воздуха. — Опершись рукой о его плечо, она встала на колени. — Там тоже было мало воздуха. Я поняла, что они должны чувствовать — эти дети. Я подумала, что мы должны предотвратить все это. Глупо, да? Только мы двое можем это сделать, больше никто. Ноги колет, будто я их отсидела. Значит, отек сходит. — Она попыталась встать, но это ей не удалось.

Рейвен наблюдал за ней.

— О чем ты еще думала?

— Я думала о тебе, — сказала она — Я жалела, что так вот ушла и бросила тебя.

— Я думал, ты пойдешь в полицию.

— Этого я бы ни за что не сделала. — На этот раз, опираясь на его плечо, она смогла подняться. — Я на твоей стороне.

— Нам надо выбираться отсюда, — торопил ее Рейвен. — Ты сможешь идти?

— Да.

— Тогда отпусти меня. За дверью кто-то есть.

Он стал у двери с пистолетом в руке и прислушался. У тех двоих было достаточно времени, гораздо больше, чем у него, чтобы подумать, что делать. Он рывком распахнул дверь. На лестничной площадке было почти темно. И никого не видно. «Старый козел затаился под стенкой и хочет оглушить меня кочергой. Надо бегом», — решил Рейвен и тут же споткнулся о веревку, натянутую у двери. Он упал на колени и выронил на пол пистолет. Он не успел вскочить, как Эки ударил его в правое плечо. Это ошеломило его, он не успел двинуться с места, только успел подумать: «Теперь по башке врежет. А я совсем обалдел — не подумал про веревку!» — и тут он услышал голос Энн:

— Брось кочергу!

Он с трудом встал на ноги. Девушка успела схватить выроненный пистолет и навести его на Эки.

— Молодчина! — с удивлением сказал он.

Снизу донесся голос старухи:

— Эки, где ты там?

— Дай мне пистолет, — сказал Рейвен. — Спускайся по лестнице, эта старая карга тебе ничего не сделает. — Он пятился за ней, держа Эки под прицелом, но старики уже выдохлись. — Пусть бы только шевельнулся, всадил бы в него пулю, — сказал он с сожалением.

— Лично я бы об этом не пожалела, — сказала Энн. — Я бы и сама это сделала.

— Ты молодчина, — повторил он. Он едва не забыл о детективах, которых видел на улице, но, уже взявшись за ручку двери, вспомнил: — Возможно, мне придется смываться, если на улице полиция. — Он почти не раздумывал, стоит ли ей довериться: — Я нашел пристанище на ночь. На товарном складе. Какой-то сарай, никто им не пользуется. Я буду ждать сегодня вечером у стены ярдах в пятидесяти от станции. — Он открыл дверь. На улице не было ни души. Они вышли вместе и пошли посередине дороги в пустые сумерки.

— Ты видел мужчину в подъезде напротив? — спросила Энн.

— Да, — ответил Рейвен, — видел.

— Я подумала, что... Да нет, вряд ли...

— В конце улицы был еще один. Это полиция, как пить дать, только они не знали, что это я. Они бы наверняка попытались схватить меня, если бы знали.

— А ты бы стрелял?

— Стрелял бы, куда денешься. Только они не знали что это я. — Он хрипло засмеялся. — Обставил я их что надо.

В городе за железнодорожным вокзалом зажглись огни, но там, где они сейчас шли, были только серые сумерки да слышалось пыхтенье маневрового паровоза.

— Не могу больше, — сказала Энн. — Прости. Наверно, я все же немного ослабела.

— Теперь уже близко, — сказал Рейвен. — Там доска оторвана. Сегодня утром я там все устроил. Даже мешки приволок — целую кучу мешков. Устроимся как дома, — добавил он.

— Как дома?

Он не ответил. Пробираясь ощупью вдоль закопченной стены товарного склада, он вспомнил кухню в подвальном этаже и то, что с детства врезалось ему в память, — мать лежит на столе и истекает кровью. Она даже не подумала о том, чтобы закрыть дверь — настолько ей было на него наплевать. Да, он делал много мерзостей в своей жизни, но ни одна из них не могла сравниться с той, которую сотворила тогда его мать. Впрочем, все впереди. Настанет время — и он переживет нечто подобное тому, что он пережил в детстве, и, когда кто-нибудь заведет разговор о ранах, крови и смерти, ему тоже будет о чем вспомнить.

— Неуютно, голо... Нет, домом это не назовешь, — сказала Энн.

— Ты не бойся, — сказал Рейвен. — Я тебя держать не стану. Ты только расскажешь мне толком, что этот Чамли с тобой сделал, — а потом иди, куда хочешь.

— Все, дальше я и за миллион не пойду. Я шагу не могу ступить.

Ему пришлось взять ее под мышки и прислонить спиной к просмоленным доскам. Он попытался подбодрить ее. Сейчас он, казалось, обладал неистощимым запасом воли.

— Ну, еще немного. Мы почти дошли.

Поддерживая ее из последних сил, он старался увидеть в сумерках ее лицо. От холода он весь дрожал.

— В сарае ты сможешь отдохнуть. Там у меня куча мешков.

Он был похож на человека, с гордостью описывающего свой дом, который он купил на свои собственные деньги или построил — камень за камнем — своими руками.

2

Мейтер отступил в тень подъезда. В каком-то отношении все оказалось хуже, чем он ожидал. Он положил руку на револьвер. Он мог просто выйти и арестовать Рейвена — или же схлопотать пулю в лоб. Он полицейский и не имеет права стрелять первым. В конце улицы его ждал Сондерс. Позади него, ожидая приказа, стоял констебль в форме. Но Мейтер не двинулся с места. Он дал им возможность уйти, пусть думают, что они одни. Потом дошел до угла и забрал Сондерса. Тот выругался:

— Ч-ч-черти.

— Вовсе нет, — возразил Мейтер, — это всего-навсего Рейвен и Энн. — Он зажег спичку и закурил сигарету, которую уже двадцать минут держал в зубах. Мужчина и женщина, удаляющиеся по темной дороге вдоль товарного склада, были едва видимы. Мейтер снова чиркнул спичкой. — Они у нас на крючке, — сказал он. — Теперь им от нас не уйти.

— Б-будете брать их об-боих?

— Нельзя затевать стрельбу в присутствии женщины, — сказал Мейтер. — Вы что, не знаете газетчиков? Такого понапишут, если будет ранена женщина. Мы же разыскиваем его не по подозрению в убийстве.

— Нам надо быть поосторожней с вашей девушкой, — на одном выдохе произнес Сондерс.

— Давай, пошли, — сказал Мейтер. — А то упустим их из виду. О ней я больше не думаю. Даю вам слово — все кончено. Хватит, поводила она меня за нос. Я сейчас думаю, что делать с Рейвеном — да с его сообщником, — у него ведь тут может оказаться сообщник. Если придется стрелять — будем стрелять.

— Остановились, — сказал Сондерс. Видел он лучше, чем Мейтер.

— Вы бы могли уложить его отсюда? — спросил Мейтер.

— Нет, — сказал Сондерс и подался вперед. — Ага, вот он отодрал доску в заборе. Они оба полезли в дыру.

— Не волнуйтесь, — сказал Мейтер. — Я пойду следом за ними. Идите и приведите еще троих людей, одного поставьте возле дыры, и так, чтобы я его сразу заметил. Все входы на склад уже находятся под наблюдением. Остальные пойдут внутрь. Но чтобы тихо.

Он слышал легкое похрустывание шлака под ногами у тех двоих. Идти за ними было нелегко, потому что и у него под ногами раздавался такой же хруст. Вскоре оба исчезли за открытой товарной платформой, стоявшей в тупике, а сумерки тем временем сгущались. На мгновение Мейтер увидел их движущиеся силуэты, но тут загудел паровоз и обдал его облаком серого пара. С минуту он шел, как в тумане. Все лицо покрыла теплая и грязная водяная пыль. Когда он выбрался из облака пара, то потерял их из виду. Теперь до него дошло, как трудно ночью на складе найти человека. Везде стояли платформы. Они могут залезть на одну из них и лечь. Он ободрал себе ногу и тихонько выругался. И вдруг совершенно отчетливо услышал тихий голос Энн: «Я уже не могу». Их разделяло лишь несколько платформ, потом шаги возобновились, но теперь они были какие-то другие: казалось, они принадлежали человеку, который нес что-то тяжелое. Мейтер взобрался на платформу и окинул взглядом темную печальную землю — кучу угля и кокса, паутину железнодорожных путей, громады складских зданий. Будто на нейтральной полосе по земле, изрытой осколками снарядов, пробирается солдат с раненым товарищем на руках. Мейтер наблюдал за ними с непонятным чувством стыда, словно он был соглядатаем. Тонкая прыгающая тень стала человеческим существом, знающим девушку, которую он, Мейтер, любит. Между ними словно протянулись какие-то связи. «Сколько лет он получит за эту кражу?» — подумал он. Ему уже не хотелось стрелять. «Бедняга, он, поди, вконец измотан и ищет какое-нибудь укрытие, где бы можно было передохнуть». А вот и укрытие — маленький сарайчик для рабочих между путями.

Мейтер снова чиркнул спичкой, и тут же внизу, ожидая приказания, появился Сондерс.

— Они вон в том сарае, — показал Мейтер. — Расставьте людей. Если они попытаются выйти, берите их. Если нет, ждите до утра. Нам не надо напрасных потерь.

— А в-вы не останетесь?

— Без меня вам будет легче, — сказал Мейтер. — Я ухожу на всю ночь в управление. Забудьте обо мне, — добавил он. — Действуйте. И берегите себя. Пистолет при вас?

— Конечно.

— Я пришлю людей. Боюсь, что на посту вы промерзнете до костей, но атаковать сарай бесполезно. Он может пробиться.

— Т-т-тяжело вам, — сказал Сондерс.

Наступившая темнота скрыла безлюдную станцию. Внутри сарая было темно и тихо. Сондерсу даже казалось, что никакого сарая там вообще нет. Выбрав место, где не так дуло, и усевшись спиной к платформе он прислушивался к дыханию сидевшего рядом полисмена и повторял про себя, чтобы убить время (про себя он говорил не заикаясь) запомнившуюся еще со школы строчку из одного стихотворения: «Он плохой, наверно, был, раз такое заслужил». Утешительная строчка, подумал он. Для тех, кто избрал его профессию, ничего лучше и не придумаешь; потому, наверное, он и запомнил ее.

3

— Кого ты пригласила на обед, дорогая? — спросил начальник полиции, просунув голову в дверь спальни.

— Не важно, — отозвалась миссис Колкин. — Переоденься.

— Я думал, дорогая, — начал было начальник полиции, — шшо...

— Что, — холодно поправила его миссис Колкин.

— Новая служанка. Ты могла бы внушить ей, что я майор Колкин.

— Ты бы поторопился, — сказала миссис Колкин.

— Уж не жена ли мэра снова к нам заявится, а?

Он устало поплелся к ванной, но, подумав, тихонько спустился в столовую. Надо выпить, решил он. Если это жена мэра, за обедом пить не будут, даже нечего и думать. Сам Пайкер никогда не показывается. Да он и не винил его за это. Но ему-то самому надо же пропустить хоть стаканчик. Он быстро выпил, ополоснул стакан содовой и вытер его носовым платком. Поразмыслив, он поставил стакан туда, где, вероятней всего, будет сидеть жена мэра. Потом позвонил в управление.

— Есть новости? — без особой надежды спросил он — ведь никто даже и не подумает пригласить его в управление, чтобы посоветоваться с ним.

— Нам уже известно, где он, — послышался голос суперинтендента. — Мы окружили его и ждем рассвета.

— Могу я быть чем-нибудь полезен? Может быть, подъехать, а? Мы бы все обговорили.

— В этом нет никакой необходимости, сэр.

Он с грустью положил трубку, понюхал стакан, предназначенный для жены мэра (она наверняка ничего не заметит), и пошел наверх. «Эх, майор Колкин, майор Колкин, — с грустью подумал он. — Вся беда в том, что ты свой только среди мужчин». Увидев из окна своей гардеробной море ноттвичских огней, он почему-то вспомнил войну, трибунал и то, как забавно было сажать этих пацифистов. Его форма все еще висела в шкафу рядом с фраком, который он надевал раз в год для обеда с членами клуба «Ротари»[16] — единственная возможность побыть среди своих ребят. До него донесся слабый запах нафталина. У него вдруг поднялось настроение. «Бог мой, — подумал он, — через какую-нибудь неделю мы снова можем оказаться в таком же положении. Покажем этим чертям, кто мы такие. Интересно, а форма на меня налезет?» Он не мог отказать себе в том, чтобы примерить китель, и надел его прямо поверх вечерних брюк. Немного тесноват, это верно, но в целом — он осмотрел себя в зеркале — недурно. Чуточку жмет — надо будет немного отпустить. С его связями в графстве он через полмесяца окажется на своей прежней должности. В любом случае в эту войну работы у него будет хоть отбавляй.

— Джозеф, — услышал он голос жены, — что это ты делаешь?

Он увидел в зеркале ее отражение: она величаво застыла в дверях в своем новом черном, усыпанном блестками вечернем платье, похожая на манекен в витрине магазина.

— Сними сейчас же. Теперь за обедом от тебя будет нести нафталином. Жена мэра уже раздевается, а сэр Маркус вот-вот...

— Могла бы и сказать мне, — обиделся начальник полиции. — Да если бы я знал, что придет сам сэр Маркус... Как тебе удалось залучить к нам старикана?

— Сам напросился, — горделиво ответила миссис Колкин. — Потому-то я и позвонила жене мэра.

— А старина Пайкер придет?

— Его весь день не было дома.

Начальник полиции снял форменный китель и осторожно убрал его на место. Если бы война продлилась еще год, его бы произвели в полковники: он был в самых лучших отношениях со штабом полка, снабжая офицерскую столовую бакалейными товарами, причем цены были почти как в мирное время. В следующей войне он непременно добьется, чтобы его произвели в полковники. Послышалось шуршание автомобильных шин. Это приехал сэр Маркус. Нужно было идти вниз. Жена мэра искала под диваном своего китайского мопса, который, учуяв чужих, соскочил на пол, чтобы занять оборонительную позицию: стоя на коленях и заглядывая под бахрому покрывала, она звала его нежным голосом:

— Чинки, Чинки.

Невидимый Чинки злобно рычал.

— Ну, ну, — сказал начальник полиции, стараясь придать голосу теплые нотки, — а как Альфред?

— Альфред? — спросила жена мэра, выбираясь из-под дивана. — Это не Альфред, это Чинки. — Она понимала собеседника далеко не с первого слова. — А-а, — быстро заговорила она, — вы имеете в виду Альфреда? Опять исчез.

— Чинки?

— Да нет, Альфред.

Больше с женой мэра говорить было не о чем.

Вошла миссис Колкин.

— Ну как, все в порядке, дорогая? — поинтересовалась она.

— Нет, опять пропал, — поспешил ответить начальник полиции. — Если ты имеешь в виду Альфреда.

— Он под диваном, — сказала жена мэра. — И ни за что не хочет выходить.

— Я забыла предупредить вас, дорогая, — сказала миссис Колкин. — Я полагала, вам известно, что сэр Маркус совершенно не выносит собак. Конечно, если он будет сидеть там тихо...

— Бедняжка, — сказала миссис Пайкер, — такой чувствительный, сразу ведь понял, что его здесь не любят.

Начальника полиции вдруг прорвало.

— Альфред Пайкер мой лучший друг, — брякнул он. — И я никому не позволю говорить, что здесь его не любят.

Но никто не обратил на него внимания. Служанка объявила, что пришел сэр Маркус.

Сэр Маркус вошел на цыпочках. Это был очень старый больной человек с маленьким пучком белой растительности на подбородке, напоминавшей пушок цыпленка. Он производил впечатление человека, усохшего в своей одежде, как зернышко ореха в скорлупе. Он говорил с едва заметным иностранным акцентом, и было весьма трудно определить, кто он такой: то ли еврей, то ли отпрыск какого-нибудь древнего английского рода. Казалось, все города мира оставили на нем свою печать: Иерусалим, Сент-Джеймс[17] и Вена, еврейские гетто Германии и Польши и самые изысканные каннские клубы.

— Очень мило с вашей стороны, миссис Колкин, — сказал он, — дать мне возможность... — Трудно было разобрать, что он сказал: он говорил чуть ли не шепотом. Его старые черепашьи глаза оглядели всех по очереди. — Я давно хотел познакомиться...

— Сэр Маркус, разрешите вам представить леди Пайкер, жену мэра.

Он поклонился с той слегка услужливой грацией человека, который мог бы быть ростовщиком маркизы де Помпадур.

— Такая известная фигура в Ноттвиче. — В его интонациях не слышалось ни насмешки, ни покровительства Он был просто стар. Для него все были одинаковы. Это была не его забота — различать людей.

— А я полагал, вы на Ривьере, сэр Маркус, — весело сказал начальник полиции. — Выпейте хересу. Дам просить бесполезно.

— Видите ли, я не пью, — прошептал сэр Маркус. Начальник полиции тут же сник. — Я вернулся два дня назад.

— Ходят слухи, что будет война. Как вам это нравится? Брешут, как шавки из подворотни.

— Джозеф, — укоризненно сказала миссис Колкин и многозначительно покосилась на диван.

Черепашьи глаза старика немного прояснились.

— Да-да, слухи, — повторил сэр Маркус.

— Я слышал, в «Мидленд стил» опять набирают рабочих.

— Да, верно, — тихо сказал сэр Маркус.

Служанка объявила: «Кушать подано». Ее голос напугал Чинки, он зарычал под диваном, и все пережили несколько неприятных мгновений, глядя на сэра Маркуса. Но он ничего не слышал, а может, этот шум только слегка всколыхнул его подсознание, потому что, ведя миссис Колкин к столу, он раздраженно прошептал:

— Терпеть не могу собак.

— Джозеф, налей миссис Пайкер лимонаду, — сказала миссис Колкин.

Начальник полиции заметил, что пила она с явным беспокойством. Вкус, казалось, озадачил ее, она потянула носом и попробовала еще.

— В самом деле, — сказала она, — какой вкусный лимонад. Такой ароматный.

Сэр Маркус отказался от супа, отказался он и от рыбы; когда подали первое блюдо, он склонился над большой посеребренной вазой для цветов с надписью «Джозефу Колкину от сотрудников по...» (надпись бежала вокруг вазы, и конца ее не было видно) и прошептал:

— Можно мне сухой бисквит и немного кипятку? Мой врач не позволяет мне по вечерам ничего другого, — пояснил он.

— Вот несчастье, — посочувствовал начальник полиции. — Когда стареешь, ни выпить, ни поесть в свое удовольствие... — Он уставился на свой пустой стакан: ну что это за жизнь! Вырваться бы сейчас к ребятам, почувствовать себя мужчиной, в конце концов, показать им, кто их начальник.

Леди Пайкер вдруг сказала:

— Эти косточки как раз для Чинки, — и тут же прикусила язык.

— Кто это Чинки? — прошептал сэр Маркус.

— У миссис Пайкер очень красивый кот, — быстро нашлась миссис Колкин.

— Я рад, что не собака, — прошептал сэр Маркус. — В собаках есть что-то такое... — Старая рука с куском галеты беспомощно повела в воздухе. — И особенно — в китайских мопсах... — Тяв-тяв-тяв, — с необычайной злобой передразнил он и отхлебнул немного кипятку.

Это был человек, почти лишенный удовольствий: самым его сильным чувством была злоба, его главной целью — сохранение основного своего состояния — жизни, которая уже едва теплилась, как ни старался он зарядить себя энергией под каннским солнцем. Он был согласен есть галеты до конца дней своих, если это продлит ему жизнь.

«Старик уже недолго протянет», — подумал начальник полиции, глядя, как сэр Маркус запил водой последние крошки и достал белую таблетку из плоской золотой коробочки, которую он держал в кармане жилета. Сердце. Об этом можно было судить по тому, как он говорит, и по тому, как он ездит — в специальных вагонах, — когда путешествует по железной дороге, и в кресле на колесах, бесшумно передвигающем его по длинным коридорам «Мидленд стил». Начальник полиции встречал его несколько раз на приемах. После Всеобщей забастовки[18] сэр Маркус, в знак признания заслуг полиции, подарил управлению спортивный зал со всем снаряжением, но никогда еще сэр Маркус не посещал его дома.

О сэре Маркусе знали многие. Вся беда только в том, что слухи о нем были противоречивы. Находились люди, которых имя его наводило на мысль, что он грек. Другие, напротив, были почти убеждены в том, что его родина — еврейское гетто. Те, кто имел с ним дело, говорили, что он происходит из старинного английского рода. Его нос еще ничего не доказывал. Таких носов сколько угодно в Корнуолле и на западе страны. Его имя никогда не появлялось в «Кто есть кто», и один предприимчивый журналист, который однажды попытался записать историю его жизни, столкнулся с необычайными пробелами в его биографии: совершенно невозможно было установить источники ходивших о нем слухов. По некоторым сведениям, Маркус в молодости был обвинен в том, что обокрал одного из посетителей марсельского борделя. Однако никаких документов на этот счет не существовало. В бумагах был пробел. И вот теперь этот человек — один из богатейших людей в Европе — сидел здесь, в этой столовой, обставленной тяжелой, в стиле Эдуардов, мебелью, и стряхивал с жилета крошки печенья.

Никто даже не знал, сколько ему лет, разве что его дантист: начальнику полиции почему-то пришло в голову, что возраст человека можно определить по зубам. Но — опять же — в его возрасте зубы у него, скорей всего, не свои: еще один пробел в биографии.

— Мы бы, конечно, не оставили их наедине с вином, правда? — живо сказала миссис Колкин, поднявшись из-за стола и бросив на мужа холодный предупреждающий взгляд. — Но им, наверное, надо о многом поговорить.

Когда дверь закрылась, сэр Маркус сказал:

— Я где-то уже видел эту женщину, и тогда она была с собакой. Я в этом уверен.

— Вы не возражаете, если я налью себе немного портвейна? — сказал начальник полиции. — Я не сторонник пить в одиночку, но раз уж вы действительно не хотите... может быть, сигару?

— Нет, — прошептал сэр Маркус, — я не курю. Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз по поводу этого Рейвена. Дейвис волнуется. Беда в том, что он видел этого парня. Совершенно случайно. Во время кражи в конторе одного своего друга на Виктория-стрит. Он зашел туда под каким-то предлогом. И теперь он, видите ли, вбил себе в голову, что этот дикарь хочет убрать его с дороги. Как свидетеля.

— Скажите ему, — напыщенно проговорил начальник полиции, наливая себе еще стакан вина, — что ему нечего бояться. Этот человек почти что у нас в руках. Мы знаем, где он сейчас. Он окружен. Мы только ждем рассвета, когда он покажется.

— Зачем вообще ждать? Не лучше ли было бы, — прошептал сэр Маркус, — схватить этого идиота прямо сейчас?

— Понимаете, он вооружен. В темноте всякое может случиться. Он может уйти. И еще одно. С ним его подружка. Это не дело, если он скроется, а девушку убьют.

Сэр Маркус склонил голову на руки, которые праздно лежали на столе, так как рядом не было ничего, чем он мог бы занять их: ни печенья, ни стакана кипятку, ни таблетки.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — мягко сказал он. — В какой-то степени мы несем за это ответственность. Из-за Дейвиса. Если возникнут неприятности, если девушку убьют, мы не пожалеем денег, чтобы поддержать полицию. Если будет вестись расследование, лучший адвокат... У меня тоже, как вы, наверное, догадываетесь, есть друзья...

— Лучше было бы подождать до рассвета, сэр Маркус. Поверьте мне. Я знаю, как обстоят дела. Я ведь был солдатом, понимаете.

— Да, понимаю, — сказал сэр Маркус.

— Похоже, наш добрый старый английский бульдог снова возьмет их за глотку, а? Слава богу, наше правительство настроено решительно.

— Да, да, — сказал сэр Маркус, — я бы сказал, все уже почти на мази. — Черепашьи глаза старика переместились на графин. — Выпейте еще стаканчик портвейна, майор. На меня не обращайте внимания.

— Что ж, сэр Маркус, если вы не возражаете, я, пожалуй, пропущу еще стаканчик на сон грядущий.

— Я очень рад, что у вас такие хорошие новости, — сказал сэр Маркус. — Не дело, когда вооруженный бандит болтается по улицам Ноттвича. Вы не должны рисковать жизнью своих людей, майор. Лучше пусть умрет этот подонок, чем один из ваших молодцов. — Он вдруг откинулся на спинку стула и стал ловить ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. — Таблетку. Пожалуйста. Быстрей, — проговорил он.

Начальник полиции вытащил коробочку из его кармана, но сэр Маркус уже почувствовал себя лучше. Он взял таблетку сам.

— Вызвать вашу машину, сэр Маркус? — спросил начальник полиции.

— Нет-нет, — прошептал тот, — опасность уже миновала. Только боль еще не прошла. — Он озирал своими старческими остекленевшими глазами крошки на брюках. — О чем мы говорили? Ваши молодцы... да, вы не должны рисковать их жизнью. Они еще понадобятся стране.

— Совершенно справедливо.

— Для меня этот... негодяй, — со злобой прошептал сэр Маркус, — просто предатель. Сейчас такое время, когда дорог каждый человек. Я бы относился к нему как к предателю.

— Совершенно с вами согласен.

— Еще стаканчик, майор.

— Да, пожалуй.

— Подумать только, сколько годных к военной службе людей оторвет этот парень от настоящего дела, даже если он никого и не застрелит. Тюремщики. Полицейская охрана. Он будет находиться на полном государственном обеспечении, тогда как другие...

— Умирают. Вы правы, сэр Маркус.

Пафос беседы достиг своей цели. Ему вспомнился френч в шкафу: надо почистить пуговицы, пуговицы с королевским гербом. Запах нафталина все еще витал вокруг него. Он сказал:

— Есть где-то уголок земли чужой, который навсегда... Шекспир знал что к чему... Старый Гант[19] сказал, что...

— Было бы гораздо лучше, майор Колкин, если бы ваши люди не рисковали. Пусть стреляют, как только он покажется, без предупреждения. Сорняки надо вырывать... с корнем.

— Это несомненно.

— Про вас говорят, что вы своим людям как отец родной.

— Это же сказал мне однажды и старина Пайкер. Только, боже ты мой, он имел в виду совсем другое. Как жаль, что вы не можете со мной выпить, сэр Маркус. Вы знающий человек. Вы понимаете чувства офицера. Когда-то я был в армии...

— Возможно, через неделю вы снова окажетесь в ней.

— Вы понимаете чувства человека. Я не хочу, чтобы нас что-либо разъединяло. Есть одна вещь, которую я не хотел бы от вас скрывать. Она на моей совести. Под диваном действительно была собака.

— Собака?!

— Китайский мопс по кличке Чинки. Я не знал, как...

— Она же сказала, что это кот.

— Она не хотела, чтобы вы знали.

— Я не люблю, когда меня обманывают, — проговорил сэр Маркус. — Я позабочусь о Пайкере на выборах. — Он устало, но тихо вздохнул, как будто слишком многие дела требовали его внимания, слишком много их надо было уладить, слишком многим надо было отомстить, и все это растягивалось надолго, очень надолго, а ведь и так уже слишком много дней прошло со времен гетто и истории в марсельском борделе, если только все это вообще когда-нибудь было: гетто и марсельский бордель. Он вдруг прошептал: — Так вы позвоните сейчас в управление и прикажете стрелять, как только он покажется? Скажите, что берете всю ответственность на себя. Я вас не оставлю.

— Я не вижу, как... как...

Руки старика нетерпеливо дернулись: так много еще нужно уладить.

— Послушайте меня. Я никогда не обещаю того, чего не могу выполнить. В десяти милях отсюда находится учебное подразделение. Я могу устроить так, что сразу же, как только объявят войну, вы в чине полковника будете командовать им.

— А полковник Бэнкс?

— Его переведут.

— Вы хотите сказать — если я позвоню?

— Нет. Я хочу сказать, если вы добьетесь успеха.

— И этого парня убьют?

— Он никому не нужен. От него уже проку не будет. Не понимаю, почему вы колеблетесь. Выпейте еще стаканчик.

Начальник полиции потянулся к графину и подумал, но с меньшим удовольствием, чем ожидал: «Полковник Колкин». Только не мог он не вспомнить и другого. Он был старым сентиментальным человеком. Он вспомнил свое назначение, оно было «заслужено», конечно, не больше, чем было бы заслужено назначение в учебное подразделение, но тут в нем пробудилось чувство гордости за его полицейское отделение, — лучшее в стране, — где, он, Колкин, был начальником.

— Пожалуй, мне уже хватит, — извиняющимся тоном выговорил он. — Это дурно влияет на мой сон, и жена...

— Ну что ж, полковник, — сказал сэр Маркус, щуря свои старые глаза, — можете во всем рассчитывать на меня.

—— Я бы всей душой, — с мольбой в голосе отозвался начальник полиции. — Я бы хотел угодить вам, сэр Маркус. Но я не вижу, как... Полиция этого не сделает.

— Никто ничего не узнает.

— Не думаю, чтобы они ослушались моих приказаний. Только не в таком деле.

— Вы хотите сказать, что при всем вашем положении, — прошептал сэр Маркус, — у вас нет влияния?

В его словах прозвучало удивление человека, который всегда заботился о том, чтобы оказывать влияние даже на самых низших из своих подчиненных.

— Я бы хотел угодить вам.

— Вот телефон, — сказал сэр Маркус. — Во всяком случае, вы можете использовать свое влияние. Я никогда не прошу человека сделать больше, чем он может.

— Они у меня хорошие ребята, — сказал начальник полиции. — Я частенько по вечерам захожу в управление, чтобы пропустить стаканчик-другой. Очень ревностно относятся к службе. Отличные ребята. Они его возьмут. Не беспокойтесь, сэр Маркус.

— Вы хотите сказать — мертвого?

— Живого или мертвого. Уйти ему они не дадут. Ребята что надо.

— Но его надо взять мертвым, — сказал сэр Маркус и чихнул. Казалось, на новый вдох у него уже нет сил. Он опять откинулся на спинку стула, едва дыша.

— Но мне трудно просить их об этом, сэр Маркус. Нет, только не это. Ведь это же убийство.

— Чепуха.

— Вечера с ребятами очень много для меня значат. А ведь я даже показаться у них не смогу после этого. Уж лучше я останусь тем, кем был. Меня назначат начальником трибунала. Пока будут войны, будут и дезертиры.

— Должности для вас может и не оказаться, — сказал сэр Маркус. — Я мог бы об этом позаботиться. — Запах нафталина, словно в насмешку, снова донесся до Колкина. — Я могу устроить так, что вы и в начальниках полиции недолго проходите. Вы и Пайкер. — Он издал носом какой-то странный тихий свист. Он был слишком стар, чтобы смеяться и понапрасну утруждать легкие.

— Нет. Лучше не надо. Послушайте, сэр Маркус, я поставлю людей у вашей конторы. Они будут охранять Дейвиса.

— Дейвис меня не очень волнует, — сказал сэр Маркус. — Вызовите, пожалуйста, мою машину.

— Ради вас я бы сделал все, что угодно, сэр Маркус. А дам вы больше не хотите повидать?

— Нет-нет, — прошептал сэр Маркус, — особенно теперь, когда я узнал про собаку. — Колкину пришлось помочь ему встать и подать трость. Несколько сухих крошек застряли у него в бороденке. — Если за вечер передумаете, позвоните мне. Я не буду спать, — закончил он.

«Человек в его возрасте, — сочувственно подумал начальник полиции, — очевидно, думает о смерти по-иному. Она угрожает ему в любой момент: поскользнется на тротуаре или в собственной ванной — и все. Должно быть, в его просьбе нет ничего странного: старость — тоже своего рода отклонение от нормы, это надо учитывать». Но, глядя на то, как сэра Маркуса ведут, поддерживая, по аллее и усаживают в широкую машину на мягкие подушки, он не мог не сказать себе: «Полковник Колкин, полковник Колкин», а немного погодя добавил: «Кавалер ордена Бани».

В гостиной тявкала собачка. Наверное, им все же удалось выманить ее; надо сказать, пес был очень нервный, и если чужой человек заговаривал с ним слишком неожиданно или резко, он начинал с пеной у рта носиться кругами, подметая шерстью ковер не хуже пылесоса, и при этом визжал почти человеческим голосом. «Эх, улизнуть бы отсюда, чтоб никто не заметил, да выпить с ребятами», — подумал было начальник полиции. Но эта мысль не рассеяла его уныния и растерянности. Возможно ли, чтобы сэр Маркус лишил его даже этого? По сути, он уже его лишил. Какие уж тут вечера с ребятами, когда у тебя такое на уме? Он прошел в кабинет и сел у телефона. Через пять минут сэр Маркус будет дома. У него уже отняли так много, что, согласившись, он, безусловно, вряд ли что-нибудь потеряет. Но он сидел и не мог решиться, маленький и толстый задиристый барышник, всю жизнь проходивший под каблуком у жены.

— Что это ты тут делаешь, Джозеф? — сунув голову в дверь, окликнула она. — Иди-ка лучше поговори с миссис Пайкер.

4

Сэр Маркус со своим слугой — тот, помимо всего прочего, был еще и дипломированным санитаром — жил на верхнем этаже уже упомянутого огромного здания на Тэннериз. Другого дома у него не было. В Лондоне он останавливался в «Клэридже», в Каннах — в «Ритце». Слуга встретил хозяина с креслом на колесах у входа в здание, ввез его в лифт, а потом по коридору — в кабинет. Температура в комнате была отрегулирована, телетайп тихонько постукивал у рабочего стола. Занавески не были задернуты, и сквозь широкие двойные стекла виднелось раскинувшееся над Ноттвичем ночное небо, то и дело раскраиваемое лучами прожекторов с аэродрома в Хэнлоу.

— Ты можешь ложиться, Моллисон. Я не буду спать.

Сэр Маркус спал теперь очень мало. Жить ему оставалось уже недолго, а несколько часов сна заметно укорачивали и это оставшееся время. Да он и не нуждался во сне, так как почти не тратил энергии. Пододвинув поближе телефон, он прочел сначала меморандум, лежавший на столе, потом сообщения телетайпа. И еще о приготовлениях к химической тревоге, назначенной на утро. Все служащие первого этажа, которые, возможно, понадобятся на улице, противогазами обеспечены. Ожидали, что сирены загудят сразу же, как только пройдут часы пик и начнется работа в учреждениях. Водители грузовиков и рассыльные наденут противогазы сразу же, как только приступят к работе. Только в этом случае можно быть уверенным, что они не забудут их где-нибудь и, будучи задержаны как нарушители, не проведут впустую в больнице драгоценные часы, принадлежащие «Мидленд стил».

А время стоило сейчас дороже, чем когда-либо с ноября 1918 года. Сэр Маркус читал сообщения телетайпа о ценах. Военные акции продолжали подниматься, а с ними лезли вверх и акции стали. То, что британское правительство прикрыло выдачу всяких экспортных лицензий, ровным счетом ничего не значит: со времени наступления Хейга[20] на линию Гинденбурга[21] государство еще ни разу не закупало столько вооружения. У сэра Маркуса было много друзей в разных странах; он регулярно проводил с ними зиму в Каннах или на яхте Соппельса у острова Родос; он приходился близким другом миссис Крэнбайм. Сейчас нельзя экспортировать оружие, однако все еще можно вывозить никель и большинство других редких металлов, необходимых для производства вооружения. В тот вечер, когда яхту немного покачивало и Розена так некстати стошнило прямо на черный атлас миссис Зиффо, миссис Крэнбайм сказала вполне определенно, что даже после объявления войны британское правительство не запретит вывоз никеля в Швейцарию и другие нейтральные страны, если только потребности Англии будут удовлетворяться в первую очередь. Так что грядущее действительно представлялось в розовом свете, уж на слово миссис Крэнбайм вполне можно положиться. В ее распоряжении были сведения из первых рук, а точнее, из уст солидного государственного деятеля, чьим расположением она пользовалась.

Теперь все, казалось, складывалось совершенно определенно: сэр Маркус прочел сообщение телетайпа о том, что два правительства, которые главным образом и затронул ультиматум, отказываются принять его в любом виде. Вероятно, дней через пять по крайней мере четыре державы окажутся втянутыми в войну: боеприпасов потребуется примерно на миллион фунтов в день.

И все же сэр Маркус не чувствовал себя счастливым. Дейвис все испортил. Когда он намекнул этому каплуну, что убийца не должен пожать плоды своего преступления, он и думать не думал ни о какой нелепой проделке с ворованными банкнотами. А теперь вот сиди всю ночь и жди телефонного звонка. Он как можно удобнее пристроил свое старое худое тело на воздушных подушках: сэр Маркус так же болезненно ощущал свои кости, как, наверное, ощущает их скелет, заключенный в своем последнем обиталище — цинковом гробу. Часы пробили полночь. Итак, он прожил еще один день.

Глава V

1

Рейвен ощупью пробрался в дальний конец сарая, где были сложены мешки. Он взбил их, как взбивают подушки, и заботливо сказал:

— Здесь ты сможешь немного отдохнуть.

Энн позволила ему усадить ее в углу на кучу мешков.

— Холодно, — сказала она.

— Ложись, я принесу еще несколько штук.

Он чиркнул спичкой, и крошечный огонек затрепетал в густой холодной темноте. Он принес мешки, укрыл ее и погасил спичку.

— А нельзя было оставить свет? — спросила Энн.

— Это опасно. Во всяком случае, — сказал он, — мне так лучше. Ты не видишь меня в темноте. И не видишь этого. — Он коснулся губы. Он постоял у двери, прислушиваясь, и услышал, как кто-то споткнулся о кучу шлака, а немного погодя — приглушенный голос. — Мне надо подумать, — сказал он. — Они знают, что я здесь. Может, тебе лучше уйти? Против тебя у них ничего нет. А то, когда заявятся, начнется пальба.

— Ты думаешь, они знают, что и я здесь?

— Наверняка они за нами следили.

— Тогда я останусь, — сказала Энн. — Пока я здесь, никакой стрельбы не будет. Они будут ждать до утра, до тех пор, пока ты не выйдешь.

— Вот это по-товарищески, — с угрюмой недоверчивостью пробормотал он: он опять начал в ней сомневаться.

— Я же сказала тебе, я на твоей стороне.

— Надо подумать, как отсюда удрать, — сказал он.

— Лучше отдохни пока. У тебя вся ночь впереди.

— Знаешь, а тут... хорошо, — признался Рейвен. — Темно. Спрятались от этого проклятого мира, как в нору. — Он не хотел подходить к ней, а сидел в противоположном углу с пистолетом на коленях. — О чем ты думаешь? — подозрительно спросил он.

Ее смех удивил и рассердил его.

— Как дома, — сказала Энн.

— Не надо мне про дом, — сказал Рейвен. — Побывал я уже в одном доме — до сих пор забыть не могу.

— Расскажи мне. Да, а как тебя зовут?

— Ты же и так знаешь. Читала в газетах.

— Нет, я имею в виду... как тебя назвали, когда крестили?

— Крестили! Христиане чертовы. Ты думаешь, в наше время кто-нибудь подставляет другую щеку? — Он негодующе стукнул барабаном револьвера по шлаковому полу. — Как бы не так. — Он слушал, как она дышит в противоположном углу, ее не видно, до нее не дотянуться, и его поразило странное чувство, что он что-то упустил. — Я не про тебя. Вот ты-то как раз христианка.

— Разве? — сказала Энн.

— Я повел тебя в тот дом, чтобы убить...

— Убить меня?

— А ты как думала? Не любовь же крутить? Да и куда мне. Герой-любовник...

— Почему же ты меня не убил?

— Люди появились. Только поэтому. А ты думала, я в тебя влюбился? Я вообще не могу влюбиться. Так уж я устроен. Никто не скажет, что я распустил нюни из-за юбки... Почему ты не сообщила обо мне в полицию? — продолжал он в отчаянии. — Почему ты их сейчас не позовешь?

— Но у тебя же пистолет.

— Я не стану стрелять.

— Почему?

— Не такой я человек, — сказал он. — Если люди со мной поступают по совести, я с ними тоже по-человечески. Ну, давай, кричи. Я ничего не сделаю.

— Послушай, — сказала Энн. — Сегодня вечером ты спас меня. Неужели мне надо просить у тебя разрешения на право быть благодарной?

— Та шантрапа не убила бы тебя. Кишка тонка. Чтобы убить, нужно быть мужчиной.

— Но твой друг Чамли почти дошел до этого. Он чуть не задушил меня, когда догадался, что я заодно с тобой.

— Заодно со мной?

— Ну да. Я ведь искала того же человека, что и ты.

— Подлец и ублюдок. — Он принялся размышлять, поигрывая пистолетом, но мысли его неудержимо стремились в ту сторону, где сидела Энн. Чувство ненависти, давно ставшее для него привычным, покидало его, и это его пугало.

— А голова у тебя варит. Ты мне нравишься.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Ты-то понимаешь. Хотел бы я доверить тебе одно дело, да не могу.

— Что же это, секрет?

— Нет, не секрет. Кошка, понимаешь. Я оставил ее у себя в комнате в Лондоне, когда за мной пришли. Ты, наверное, могла бы за ней присмотреть.

— Вы разочаровываете меня, мистер Рейвен. Я думала, вы расскажете, по крайней мере, о нескольких убийствах. — И вдруг с неожиданной серьезностью воскликнула: — Вспомнила. Место, где работает Дейвис.

— Дейвис?!

— Тот человек, которого ты называешь Чамли. Я уверена в этом. «Мидленд стил». На улице около «Метрополя». Не дом, а целый дворец.

— Я должен отсюда выбраться, — сказал Рейвен, колотя пистолетом по смерзшейся земле.

— А ты не можешь пойти в полицию?

— Я?! — спросил Рейвен. — Чтобы я пошел в полицию?! — Он рассмеялся. — Было бы недурно, а? Самому протянуть им руки — давайте вяжите.

— Надо что-то придумать, — задумчиво сказала Энн.

Она замолчала — и словно исчезла.

— Ты здесь? — резко спросил он.

— Куда я денусь, — ответила она. — Что с тобой?

— Странно как-то чувствовать себя одиноким.

Угрюмая недоверчивость вновь овладела им. Он зажег сразу две спички и поднес их к лицу, чтобы было видно его обезображенную губу.

— Смотри, — сказал он. — Хорошенько смотри. — Огонек догорал ровно, не колеблясь. — Не станешь же ты помогать мне, правда? Мне, вот такому?

— Не беспокойся, — сказала она. — Ты мне нравишься.

Пламя жгло ему пальцы, но он продолжал держать спички, пока они не догорели, и боль была ему в радость. Только радость эта пришла слишком поздно, и он отринул ее. Он сидел в темноте, чувствуя, что слезы закипают у него на глазах, но плакать он не умел. Он так и не научился этому искусству — плакать. Он отполз немного из своего угла по направлению к ней, нащупывая путь на полу пистолетом, и спросил:

— Тебе холодно?

— Бывают места и потеплее, — пошутила Энн.

У него оставалось еще несколько мешков, на которых он сидел. Он подтолкнул их ей.

— Закутайся, — сказал он.

— А ты?

— Разберемся. Уж о себе-то я всегда позабочусь, — резко сказал он, как будто ненавидел ее. Его руки так замерзли, что даже стрелять ему, наверное, было бы трудно. — Я должен отсюда выбраться.

— Мы что-нибудь придумаем. Лучше поспи!

— Да не могу я спать, — признался он. — В последнее время мне снятся плохие сны.

— Давай рассказывать друг другу сказки. Сейчас как раз время детское.

— Не знаю я никаких сказок.

— Ну, тогда я тебе расскажу. Какую? Смешную?

— Вряд ли что меня рассмешит.

— Хочешь про козла и капусту?

— Капуста...[22] Я про деньги слышать не могу.

Теперь, когда он приблизился к ней — темная сгорбленная фигура, не понимающая ни слова из того, что она говорила, — она могла его видеть и слегка посмеивалась над ним, хорошо зная, что он этой насмешки никогда не поймет.

— Я расскажу тебе про лиса и кошку, — сказала она. — Ну, слушай. Кошка встретила в лесу лиса, а она не раз слыхала, что лис ужасно гордится своей хитростью. И вот она целый день присматривалась к нему, а потом и спрашивает: «Как вы поживаете, мистер лис?» Но лис был очень гордый. «Как смеешь ты, несчастная помоечница, показываться мне на глаза? Что ты вообще понимаешь в жизни?» — надменно воскликнул он. «Да уж кое-что», — сказала кошка. «Ну?» — спрашивает лис. «Ну, например, я знаю, как убежать от собак, — сказала кошка. — Когда они за мной погонятся, я тут же лезу на дерево». Тут лис ужасно заважничал: «У тебя одна хитрость, а у меня их не меньше сотни. У меня их целый мешок. Идем со мной, я тебе покажу». А тут как раз подкрался к ним охотник с четырьмя борзыми. Кошка прыг на дерево и кричит: «Ну и где же твой мешок, мистер лис?» Но собаки его уже сцапали. А кошка, потешаясь над ним, говорила ему так: «Мистер Всезнайка, будь в вашем мешке лишь одна эта хитрость, вы бы сейчас спокойненько сидели себе на дереве вместе со мной».

Энн замолкла и прошептала темной фигуре рядом:

— Ты спишь?

— Нет, — ответил Рейвен, — не сплю.

— Теперь твоя очередь.

— Не знаю я никаких сказок, — угрюмо и жалко признался он.

— Даже таких? И чему тебя в школе учили!

— Читать и писать, — ответил он. — У меня сейчас голова совсем другим занята. Столько нужно обдумать.

— Ладно. Кое у кого сейчас голова занята не меньше твоего.

— Кого ты имеешь в виду?

— Да тех, кто заварил всю эту кашу, кто убил старика. Ты знаешь, о ком я. О друге Дейвиса.

— Да брось ты, — воскликнул он. — Какой еще друг Дейвиса? — Он сдержал гнев. — Я говорю не про убийство. Я говорю, что они меня продали.

— Да, конечно, — живо отозвалась Энн. — Ты хотел убить меня, но это пустяки.

Он поднял глаза в надежде разглядеть ее в темноте.

— Пустяки?

— Убийства бывают разные, — сказала Энн. — Будь здесь со мной тот человек, который убил... как там звали этого старика?..

— Не помню.

— Я тоже. Все равно нам не выговорить его фамилии.

— Продолжай. Так, значит, будь он здесь...

— Ну, я бы позволила тебе застрелить его и даже пальцем бы не шевельнула, чтоб его защитить. И даже сказала бы тебе потом: «Молодец». — Эта тема оживила ее. — Ты помнишь, я говорила тебе, что до сих пор не могут изобрести противогазов для грудных детей? Вот что должно быть у него в голове. Матери, живые, смотрят через стекла противогазов, как их детей выворачивает наизнанку.

— Беднякам повезет, — упрямо сказал он. — А до богатых какое мне дело? Проклятая жизнь! А зачем люди детей заводят? — Она едва различала в темноте его напряженную скорчившуюся фигуру. — Любят только себя, — сказал он. — Им одно лишь — поразвлечься, и плевать они хотели, что кто-то увидит свет уродом. Три минуты в постели или под стенкой, а тому, кто родится, целую жизнь маяться. — Он невесело засмеялся, отчетливо представив себе кухонный стол, кухонный нож на полу, платье матери, все залитое кровью. Он пояснил: — Видишь ли, я прошел воспитание в одном из детских домов его величества. Их так и называют — дома. Что, ты думаешь, значит слово «дом»? — Но он не дал ей ответить. — По-твоему, это муж, у которого есть работа, газовая плита на кухне и двуспальная кровать, домашние туфли, детская колыбелька и все такое прочее? Это не дом. Дом — это карцер, куда сажают тех, кто разговаривал на молитве. За любую мелочь — порка или сажают на хлеб и воду. А того, кто вздумает немного пошалить, сержант тут же отдерет за волосы. Вот в каком доме я вырос.

— Но ведь он пытался изменить этот мир, разве нет? Он был такой же простой человек, как и мы?

— О ком ты?

— Да все об этом убитом, как там его... Разве ты не читал о нем в газетах? Как он урезал военные расходы, чтобы помочь расчистить трущобы? Я помню фотоснимки: он осматривает новые квартиры, разговаривает с детьми. Он был не из богатых. Такой бы не стал начинать войну. За это его и убрали. Держу пари, есть такие, которым его смерть открыла путь к наживе. К тому же, всего в жизни он добился сам, так было написано в некрологах. Его отец был вором, а мать покончила жизнь...

— Самоубийством? — прошептал Рейвен. — Ты читала, как она...

— Она утопилась.

— Да-а, — протянул Рейвен, — послушаешь тебя и поневоле задумаешься...

— Вот-вот, я бы сказала человеку, который его убил... стоило бы задуматься, что он сделал.

— Возможно, — сказал Рейвен, — он не знал, о чем сейчас пишут газеты. Люди, заплатившие ему, — те-то все знали. Если б нам было известно все, что нужно, мы бы, наверное, сумели залезть в его шкуру.

— Слишком долго нам пришлось бы разговаривать, прежде чем я поняла бы, зачем он это сделал. Сейчас, во всяком случае, нам не мешало бы поспать.

— Мне нужно подумать, — сказал Рейвен.

— Когда поспишь, то и думается лучше.

Но холод не давал ему уснуть; все мешки он отдал ей, тесное черное пальто уже до того износилось, что стало тонким, как простыня. Из-под двери сильно задувало, это был, вероятно, северо-восточный ветер, примчавшийся по холодным рельсам из Шотландии и несущий с моря леденящий туман. «У меня ведь не было никакого зла на старика. Ну, право же, что он мне сделал?» — подумал Рейвен. «Я бы позволила тебе застрелить его и даже сказала бы потом: «Молодец». У него вдруг появилось сумасшедшее желание встать, выйти с пистолетом в руке, а там пусть их палят. «Мистер Всезнайка, — сказала бы она тогда, — будь в вашем мешке лишь одна эта хитрость, собаки бы...» Но тут ему показалось, что то, что он сейчас узнал о своей жертве, только прибавляет Чол-мон-дели вины. Чол-мон-дели обо всем знал. За это он получит еще одну пулю в живот, да и хозяин его тоже. Но как найти того, второго? Тут могла помочь только фотография, та самая, которую он видел у министра в спальне: лицо молодого человека со шрамом, — сейчас он, наверно, уже старик.

— Ты спишь? — спросила Энн.

— Нет, — ответил он. — А что такое?

— Мне показалось, кто-то ходит.

Он прислушался. Ничего. Только доска стучала, оторванная ветром.

— Спи, — сказал он. — Тебе бояться нечего. До рассвета они сюда не сунутся.

«Где же эти двое могли встретиться, когда были молодыми?» — подумал он. Уж, конечно, не в таком доме, в каком он провел свое детство: в доме с холодными каменными лестницами, надтреснутым повелительным звонком и тесными карцерами для нарушителей порядка. Совершенно неожиданно для себя Рейвен задремал, и ему приснился старый министр. Он шел ему навстречу и просил: «Застрели меня. Стреляй прямо в лицо», а Рейвен будто бы еще мальчонка, и в руках у него рогатка. Он заливается слезами и не хочет стрелять, а старый министр уговаривает: «Стреляй, мальчик, и мы вместе пойдем домой. Стреляй».

Так же неожиданно Рейвен проснулся. Рука и во сне крепко сжимала пистолет. Он был направлен в угол, где спала Энн. Он услышал шепот, похожий на шепот секретарши министра, когда она пыталась позвать на помощь, и, с ужасом вглядевшись в темноту, спросил:

— Ты спишь? Что ты там шепчешь?

— Нет, не сплю, — сказала Энн и, словно оправдываясь, добавила: — Я молилась.

— Ты веришь в Бога? — спросил Рейвен.

— Не знаю, — ответила она. — Разве что иногда. Это привычка — молиться. Вреда от нее нет. Это все равно что плюнуть через плечо, когда черная кошка перебежала дорогу. Нам всем нужна удача.

— В детском доме мы много молились, — припомнил Рейвен. — Два раза в день и еще каждый раз перед едой.

— Ну и что?

— Да ничего. Только ведь с ума можно сойти, когда все напоминает тебе о том, что прошло и с чем покончено. Иногда хочется начать все сначала, а потом увидишь, как кто-нибудь молится, или запах какой-нибудь тебе напомнит о чем не надо, или в газете что-нибудь прочтешь — и все.

Он пододвинулся к ней поближе: в холодном сарае ему было так одиноко, но еще большее одиночество он испытывал от сознания того, что там, снаружи, его уже поджидают. Они ждут рассвета, чтобы взять его безо всякого риска. Ему очень хотелось отправить ее отсюда сразу же, как только станет светлеть, а самому остаться и драться с ними до последнего. Но это значило бы развязать руки Чол-мон-дели и его хозяину. Это как раз и доставило бы им наибольшее удовольствие.

— Однажды я читал (я вообще люблю читать) что-то о психо... психо...

— Ладно, — сказала Энн, — я знаю, что ты имеешь в виду.

— Похоже, что сны что-то значат. Я имею в виду, по ним можно много узнать, вот как на картах гадают.

— Знала я одну женщину, — сказала Энн. — Она так здорово гадала, что аж мурашки по коже бегали. А карты у нее были необычные[23] — с какими-то жуткими картинками. Висельник...

— Да нет, я не про то, — перебил ее Рейвен. — Эх, черт, не умею я толком объяснить. Мне это непонятно. Но вроде, если расскажешь свои сны... Будто на тебе груз какой, ты уже с ним родился, потому что и мать с отцом, и их родители... похоже, все идет в глубь веков, как говорится в Библии — первородный грех. Ты растешь, и груз твой растет, и никуда от этого не денешься. Все твои грехи, все, что ты должен был сделать, да не сделал... — Он поднес ладони к своему мрачному, угрюмому лицу — лицу убийцы. — А расскажешь все это — и будто исповедуешься у священника. Исповедался и начал жить сначала. То есть рассказываешь этим врачам все, каждый сон, какой видел, и потом уже не хочешь делать этого. Только рассказывать надо все.

— Даже всякую несуразицу? — спросила Энн.

— Все. А когда расскажешь, все пройдет.

— Вряд ли, — сказала Энн.

— Может быть, я не так рассказываю. Но там было так написано. Я даже подумал, что не мешало бы как-нибудь попробовать.

— В жизни много странного. Например, то, что мы с тобой здесь, и то, что ты хотел убить меня. И то, что я верю, что мы можем предотвратить войну. Это твое «психо» — ничуть не более удивительная вещь, чем все остальное.

— Понимаешь, важно одно: избавиться от груза, — сказал Рейвен. — Дело даже не в том, что делает врач, а как ты ко всему этому относишься. Вот, например, я рассказывал тебе о детском доме, как нас держали на хлебе и воде и заставляли молиться — и, когда я все это рассказал, я понял, что это не так уж важно. — Он вполголоса выругался. — Я всегда говорил, что не раскисну из-за юбки. Я всегда думал, что моя губа не даст мне раскиснуть. Раскисать опасно. Становишься медлительным. На моих глазах такое не раз случалось с другими. Они либо кончали в тюрьме, либо им выпускали кишки бритвой. А теперь я тоже раскис, раскис, как все...

— Ты мне нравишься, — сказала Энн. — Я твой друг...

— Я ничего у тебя не прошу, — сказал Рейвен. — Я отлично знаю, что я урод. Одно прошу: не будь как все. Не ходи в полицию. Любая юбка на твоем месте сделала бы именно это. Так уж не раз бывало. Но ты не юбка. Ты девушка.

— Я чужая девушка.

— Это для меня не имеет значения, — с болью выкрикнул он в холод и темноту сарая — его гордость была уязвлена. — Я только и прошу, чтоб ты не продала меня.

— Я не собираюсь идти в полицию, — успокоила его Энн. — Обещаю тебе, что не пойду. По мне, ты не хуже любого другого мужчины — кроме моего друга.

— Я тут думал, что, пожалуй, мог бы рассказать тебе кое-что... из моих снов... как врачу. Понимаешь, я знаю врачей. Им нельзя доверять. Перед тем как поехать сюда, я зашел к одному. Хотел, чтобы он подправил мне губу. А он попытался усыпить меня наркозом и вызвать полицию. Нет, им нельзя доверять. Но тебе я бы мог довериться.

— Мне ты можешь смело доверять, — сказала Энн. — В полицию я не пойду. Но ты лучше поспи, а сны расскажешь потом, если захочешь. Ночь длинная.

От холода у него вдруг неудержимо застучали зубы, и Энн заметила это. Она протянула руку и тронула его за рукав пальто.

— Ты замерз, — сказала она. — Отдал мне все мешки.

— Они мне не нужны. У меня есть пальто.

— Мы ведь друзья, правда? — сказала Энн. — Возьми два мешка.

— Тут, наверное, есть еще, — сказал он. — Я поищу. — Он зажег спичку и пошел вдоль стены, ощупывая пол. — Вот еще два, — сказал он, садясь подальше от нее, чтобы она его не увидела. Никаких мешков он, конечно, не нашел. — Не могу я уснуть, и все. Мне только что привиделся старик.

— Какой старик?

— Да тот, которого убили. Приснилось, будто я мальчишка и у меня рогатка, а он просит: «Стреляй мне в лицо, мальчик», я в слезы, а он снова: «Стреляй мне в лицо».

— Откуда мне знать, что это значит, — сказала Энн.

— Я просто хотел рассказать тебе.

— Как он выглядел?

— Как в жизни. — И поспешно добавил: — Как на фотографиях. — Он грустно ворошил свои воспоминания, в нем зарождалась страстная потребность во всем признаться. До сих пор в его жизни не находилось никого, кому можно было бы довериться. — Может, послушаешь, что я расскажу? — спросил он и с удивлением ощутил прилив счастья, услышав ее ответ:

— Мы же друзья.

— Это лучшая ночь в моей жизни, — сказал он.

Но было и такое, в чем он еще не отваживался признаться ей. Его счастье будет неполным, пока она не узнает всего, пока он не покажет, что доверяет ей полностью. Он не хотел пугать ее или причинять ей боль, он медленно подводил ее к главному.

— Мне и раньше снилось, что я маленький, — сказал он. — Например, я открываю дверь на кухню, а там моя мать... она перерезала себе горло... смотреть страшно... голова чуть не отвалилась... она перепилила себе шею... хлебным ножом.

— Это не сон, — сказала Энн.

— Да, — признался он, — ты права, это не сон. — Он помолчал. Сейчас он физически ощущал ее сострадание, волнами тепла расходящееся от нее в темноте. — Ужас, правда? Наверное, ничего страшнее и вообразить нельзя. Обо мне она не подумала, даже дверь не удосужилась закрыть, чтобы я ничего этого не увидел. А после был дом. О нем ты уже слышала. Тоже кошмар, но не до такой степени. Учили меня основательно, чтобы я мог понимать, о чем пишут в книжках. Как, например, это самое «психо». И чтобы писал хорошим почерком и говорил чтоб тоже как в книжках. Сначала меня много наказывали — били, в карцер сажали, на хлеб и воду и прочее, чего только не выдумывали. Но я там много чему выучился — скоро мне уже ничего не стоило их перехитрить. Им не удавалось ничего мне пришить. Подозревать-то подозревали, а доказательств не было. Однажды священник даже попытался ложно обвинить меня. Они были правы, когда говорили, что в тот день, когда нас выпустят, мы как бы вступим в жизнь. Джим, и я, и вся наша теплая компания. В первый раз мне пришили дело — и то чужое, — с горечью сказал он.

— Ты убежишь, — сказала Энн. — Мы вместе что-нибудь придумаем.

— Приятно слышать, когда ты говоришь вот так — «вместе», только на этот раз я попался. Ладно, пускай, только бы мне сперва добраться до Чол-мон-дели и его босса. Интересно, ты бы удивилась, если бы я сказал тебе, что убил человека? — с какой-то бравадой спросил он. Это было как бы первое препятствие: если он его преодолеет, остальное не страшно.

— Кого?

— Ты когда-нибудь слышала о Забияке Кайте?

— Нет.

Он засмеялся, у него аж дух захватило.

— Отдаю свою жизнь в твои руки. Если бы сутки назад мне сказали, что я доверю свою жизнь... впрочем, доказательств у тебя все равно не будет. Я тогда играл на скачках. У Кайта была шайка, они с нами соперничали. Нам ничего не оставалось. По дороге он пытался убить моего босса. Половина из наших еще раньше села в экспресс и вернулась в город. А он думал, мы с ним едем в одном поезде. Но когда поезд подошел, понимаешь, мы уже стояли на платформе. Как только он вышел из вагона, мы тут же окружили его. Я перерезал ему глотку, а остальные поддерживали его, пока мы всей кучей не вывалили с перрона. А потом бросили его у газетного киоска и смылись. Понимаешь, тут так: либо мы, либо они. Они ходили на скачки с бритвами. Это была настоящая война.

Немного погодя Энн сказала:

— Да, это я могу понять. Он рисковал.

— Сейчас это кажется мне отвратительным, — сказал Рейвен. — Странно, что только сейчас. Раньше не казалось.

— И ты все еще играешь на скачках?

— Нет. Чего в этом хорошего? Доверить никому нельзя. Люди либо размякают, либо теряют голову и уже ничего не соображают, — сказал он. — Вот что я хотел рассказать тебе о Кайте. Я не раскаиваюсь, ни в какого Бога я не верю. Только что ты говорила о дружбе, и я не хочу, чтобы у тебя сложилось обо мне неправильное представление. Дело в том, что драка с Кайтом и столкнула меня с Чол-мон-дели. Теперь я понимаю, он ходил на скачки, чтобы подыскивать нужных людей. А я-то думал, он простак.

— Мы что-то уклонились от темы. Давай про сны.

— Я как раз про них и хотел, — сказал Рейвен. — Наверное, эта расправа с Кайтом и сделала меня таким психом.

Его голос чуть заметно дрожал от страха и надежды: надежды, ибо она так спокойно отнеслась к тому, что он убийца, и не смогла отказаться от того, что сказала раньше («Молодец», «Я бы и пальцем не пошевельнула»), и страха — ибо он и мысли не допускал, что можно всецело довериться другому и не быть обманутым. Но как бы хорошо, подумал он, решиться рассказать все и знать, что другой все понял и не осуждает тебя: это все равно что заснуть долгим сном.

— Тот обрывок сна, что я только что видел, был первым за две... за три... не знаю даже за сколько ночей. Наверно, я все-таки слабак.

— А по-моему, ты очень сильный, — сказала Энн. — Давай больше не будем говорить о Кайте.

— О Кайте никто больше ничего не услышит. Но если бы я решился сказать тебе... — Он опять ушел от признания. — В последнее время мне снится, что я убил какую-то старуху, а не Кайта. Я слышал, как она за дверью зовет на помощь, и попытался открыть дверь, но она держала ручку. Я выстрелил в нее сквозь дверь, но она прямо вцепилась в эту ручку. Пришлось убить ее, иначе бы мне не открыть дверь. Потом мне показалось, что она все еще жива, и я выстрелил ей в лицо. Но даже это — даже это не было по-настоящему страшно.

— Во сне ты настоящий головорез, — сказала Энн.

— В том же сне я убил и старика. Он сидел за столом. У меня был пистолет с глушителем. Он так и повалился, прямо где сидел. Я не хотел причинять ему боль. Впрочем, мне на него было наплевать. Я всадил в него несколько пуль. Потом вставил ему в руку клочок бумаги. Я не должен был ничего брать с собой.

— Что значит — не должен был брать?

— Мне платили не за то, чтобы я там что-то взял, — сказал Рейвен. — Чол-мон-дели и его босс.

— Значит, это не сон.

— Да, это не сон. — Тишина напугала его. Чтобы как-то заполнить ее, он заговорил очень быстро: — Я не знал, что старик был простой человек, — как мы. Знай я, что он такой, как ты рассказывала, разве бы я его тронул? Все эти разговоры о войне — что они для меня? Почему меня должно волновать, будет война или нет? Вся моя жизнь война. Ты столько говоришь о детях. Неужели тебе не жалко взрослых? Тут ведь как было: я или он. Две сотни фунтов, когда вернусь, пятьдесят сразу. Это большие деньги. Для меня это был всего лишь еще один Кайт. И получилось все так же просто, как с Кайтом. Теперь ты бросишь меня? — спросил он, и Энн услышала в тишине его взволнованное, с присвистом, дыхание.

— Нет, — не сразу ответила она, — я тебя не оставлю.

— Знаешь, я счастлив! — воскликнул он. Подавшись вперед, он отыскал на мешковине ее холодную как лед руку и на мгновение прижался к ней своею небритой щекою, он не смел коснуться ее уродливой губой. — Как хорошо, когда можно кому-то полностью довериться.

2

Энн долго молчала, прежде чем заговорить снова. Ей хотелось, чтобы голос ее звучал ровно, чтобы Рейвен не почувствовал ее отвращения. Затем она решилась, но все, что пришло ей в голову, снова было:

— Я тебя не брошу.

В темноте ей отчетливо припомнилось все, что она читала об этом преступлении: секретарша министра лежала в коридоре. Ей прострелили череп. Министр тоже был убит выстрелом в голову. Газеты называли это самым зверским политическим убийством с тех пор, как королевскую чету Сербии выбросили из окон их дворца, чтобы освободить трон для нового монарха — героя войны.

— Хорошо, когда можно кому-то рассказать такое, — повторил Рейвен.

И вдруг ей вспомнилась его губа, которая раньше не казалась ей такой уж отвратительной, и ее чуть не вырвало. И все же, решила она, нельзя останавливаться на полдороге, у него не должно быть и тени сомнения, пусть он найдет Чамли и его босса, а тогда... Она отшатнулась от него.

— А они сидят себе и ждут, — сказал он. — Говорят, из самого Лондона приехал какой-то легавый — меня ловить.

— Из Лондона?

— В газетах писали, — с гордостью подтвердил он. — Сержант Мейтер из Ярда.

Она едва сдержала крик ужаса и отчаяния.

— Здесь?

— Возможно, он сейчас где-то поблизости.

— Почему же он тогда не войдет?

— В темноте им меня нипочем не взять. И потом, они наверняка уже знают, что и ты здесь. Стрелять им теперь нельзя.

— А ты — ты бы смог?

— Нет такого человека, перед которым бы у меня дрогнула рука, — сказал Рейвен.

— Как ты думаешь выбраться, когда рассветет?

— А я и не собираюсь этого ждать. Вот станет хоть немного видно, куда идти... И куда стрелять. Им-то нельзя стрелять первыми — и убивать им меня нельзя. Вот что облегчает мою задачу. Мне надо лишь несколько часов. Если я удеру, они ни за что не догадаются, где меня искать. Только ты будешь знать, что я в «Мидленд стил».

Она почувствовала острую ненависть к нему.

— И ты вот так, хладнокровно, будешь стрелять?

— Ты же сказала, что ты на моей стороне, да?

— Да, — проговорила она осторожно, — да. — Ей надо было подумать. Спасение мира... и Джимми обходилось ей слишком дорого. Если дело дойдет до выбора, миру придется отодвинуться на второй план. А что, интересно, думает Джимми? Она знала его тяжеловесную непреклонную прямолинейность — ей не удастся объяснить ему, почему она вела себя так с Рейвеном и Чамли, даже если она принесет ему на тарелке голову Рейвена. Сказать, что она хотела предотвратить войну? Этот довод даже ей самой казался слабым и неправдоподобным. — Давай-ка спать, — сказала она. — У нас впереди длинный-предлинный день.

— Пожалуй, теперь я мог бы и уснуть, — отозвался Рейвен. — Ты и представить себе не можешь, как хорошо, когда...

Но теперь уже Энн не могла спать. Ей надо было слишком много передумать. Ей пришло в голову, что она могла бы стянуть пистолет, пока Рейвен спит, и позвать полицию. Тогда Джимми будет вне опасности. Но что в этом толку? Ей ведь не поверят: у них нет доказательств, что старика убил именно он, Рейвен. Но даже и в этом случае он мог бы убежать. Ей нужно время, а времени нет. С юга, где находился военный аэродром, донесся еле слышный гул самолетов. Они шли на очень большой высоте с особым заданием — охранять шахты Ноттвича и заводы «Мидленд стил». Они казались крошечными пятнышками света, каждое не больше мотылька. Они пролетали в боевом порядке над железной дорогой, над товарным складом, над сараем, где сидели Энн и Рейвен; над Сондерсом, который укрылся с подветренной стороны платформы и, чтобы согреться, хлопал руками; над Эки, которому снилось, что он стоит на кафедре собора Святого Луки; над бодрствующим у телетайпа сэром Маркусом.

Держа пистолет на коленях, Рейвен впервые за целую неделю крепко спал. Ему снилось, что он разжег большой костер в день Гая Фокса[24]. Он кидал в него все, что было под рукой: похожий на пилу нож, программки скачек, ножку от стола. Костер горел жарко, ровно, красиво. Вокруг Рейвена вспыхивали огни фейерверка, и снова по другую сторону костра появился, военный министр.

«Неплохой костер», — сказал он, ступая в него. Рейвен подбежал к огню, хотел оттащить старика, но тот сказал: «Оставь меня. Здесь так тепло», — и осел в пламени, как чучело Гая Фокса.

Пробили часы! Энн сосчитала удары, как она считала их всю ночь: должно быть, уже почти утро, а она так ничего и не придумала. Она кашлянула и почувствовала боль в горле и вдруг с радостью поняла, что на дворе туман: не обычный серый туман, который опускается сверху, а холодный пронизывающий желтый туман с реки, в котором, если он густой, очень легко скрыться. Она неохотно — он стал ей противен — протянула руку и тронула Рейвена. Тот сразу же проснулся.

— Поднимается туман, — сказала она.

— Ну, везет нам! — воскликнул он и приглушенно засмеялся. — Ну, везет! Тут поневоле поверишь в провидение, а? — В бледном предутреннем свете они уже начинали различать силуэты друг друга. Проснувшись, Рейвен дрожал от холода как осиновый лист. — Мне снился большой костер, — сказал он.

Она увидела, что он сидит на голом полу, но никакой жалости к нему не почувствовала. Сейчас он был для нее диким зверем, с которым надо вначале обращаться осторожно, а потом уничтожить. «Пусть мерзнет», — подумала она. Он осматривал пистолет, она видела, как он снял курок с предохранителя.

— А ты? — спросил он. — Ты вела себя со мной честно, и я не хочу, чтобы ты попала в беду. Я не хочу, чтобы они думали... — Он запнулся и закончил заискивающе и вопросительно: — Чтобы они знали, что мы с тобой заодно в этом деле.

— Я что-нибудь придумаю, — сказала Энн.

— Надо бы стукнуть тебя покрепче, чтобы ты вырубилась. Тогда бы они ничего не узнали. Но я раскис. Я не смог бы обидеть тебя, даже если бы мне заплатили.

— Даже за двести пятьдесят фунтов? — не удержалась она.

— Я его не знал, — сказал Рейвен. — Это другое дело. Я думал, он один из хозяев жизни. А ты... — Он снова запнулся, сердито и молча оглядывая пистолет.

— Обо мне не беспокойся, — сказала Энн. — Я что-нибудь совру.

— Ты умница, — с восхищением сказал он.

Он смотрел, как холодный туман вползает под плохо прилаженную дверь, заполняя сарайчик,

— Туман густой, рискнем, а? — Он держал пистолет в левой руке, разминая пальцы правой. Он засмеялся, чтобы поднять настроение. — В таком тумане им меня ни за что не поймать.

— Будешь стрелять?

— А как же.

— Придумала, — вдруг сказала Энн. — Рисковать не будем. Дай мне пальто и шляпу. Я надену их, выскользну первой, и пусть побегают, им за это деньги платят. В таком тумане они ничего не заметят, пока не схватят меня. Как только услышишь свистки, сосчитай, не торопясь, до пяти — и деру. Я побегу направо, ты — налево.

— Ты отчаянная, — хмыкнул Рейвен и покачал головой. — Нет. А вдруг они начнут стрелять?

— Ты же сам говорил, что они не станут стрелять первыми.

— Правильно. Но ты можешь схлопотать за это годик-другой.

— Я им что-нибудь навру. Скажу, что ты меня заставил. — И с едва заметной горечью добавила: — Зато в кои-то веки сыграю главную роль.

— Если бы ты сумела доказать, что ты моя девушка, — робко сказал Рейвен, — они бы ничего тебе не пришили. Это я знаю наверняка. Марух они отпускают.

— Есть нож?

— Да. — Он пошарил по карманам, но ножа не было. Вероятно, он остался у Эки, на полу в гостиной.

— Хотела разрезать юбку, — сказала Энн. — Было бы легче бежать.

— Давай попробую разорвать. — Рейвен стал перед ней на колени и взялся за юбку. Ткань не поддавалась. Взглянув на него сверху, Энн поразилась, увидев, какие тонкие у него запястья: его руки были не сильней, чем у худенького подростка. Вся его сила заключалась сейчас в оружии, лежавшем у его ног. Она вспомнила Мейтера и почувствовала отвращение и даже презрение к этому худому уродливому человеку, стоявшему перед ней на коленях.

— Ничего, — сказала она. — Побегу и так. Дай мне пальто.

Сняв его, он задрожал мелкой дрожью. Казалось, скинув пальто, скрывавшее потрепанный, кричащей расцветки клетчатый пиджак с протертыми локтями, он утратил немалую долю своей угрюмой самоуверенности. Костюм на нем обвис, и в нем Рейвен казался совсем заморенным. Глядя сейчас на него, никто не подумал бы, что он опасен. Чтобы не были видны дыры на локтях, он стыдливо прижимал руки к бокам.

— И шляпу давай, — сказала Энн.

Он поднял шляпу, лежавшую на куче мешков, и подал ей. Судя по его виду, он чувствовал себя униженным, а прежде унижение всегда вызывало в нем ярость.

— Ну, не забудь, — сказала Энн, — подожди, когда засвистят, потом считай.

— Не нравится мне эта затея, — сказал Рейвен.

Когда он увидел, что она уходит, он испытал глубокую боль. Он хотел, но не мог ее выплеснуть. У него было такое чувство, точно всему пришел конец.

— Еще увидимся... даст бог, — сказал он.

— Да, — машинально ответила она, и он с болезненным отчаянием засмеялся:

— Впрочем, вряд ли, после того как я убью... — Но он даже не знал имени человека, которого собирался убить.

Глава VI

1

Сондерс, можно сказать, заснул. Разбудил его чей-то голос:

— Туман густеет, сэр.

Сондерс выругал бы полицейского за то, что тот на разбудил его раньше, но, будучи заикой, он не любил попусту тратить слова. Туман уже сделался плотным и в бледном утреннем свете казался пыльно-желтым.

— Передайте всем, чтобы двигались к сараю.

— Ворваться в него, сэр?

— Нет. Там девушка. Нельзя открывать п-п-пальбу. Подождите, пока выйдет.

Но полицейский не успел сделать и двух шагов, как заметил вслух: «Дверь открывается». Сондерс приложил свисток к губам, держа пистолет на взводе. Свет был слаб, а туман обманчив, но он узнал темное пальто, когда оно скользнуло направо, под прикрытие платформ для угля. Сондерс свистнул и бросился за ним. Человек в пальто опережал его примерно на полминуты и быстро удалялся в туман. Видимость была футов двадцать, не больше. Но Сондерс не упускал пальто из виду и не переставал свистеть. Как он и ожидал, впереди тоже раздался свисток; это сбило беглеца с толку, и Сондерсу удалось сократить разделявшее их расстояние. Наконец они загнали его в угол. Сондерс по опыту знал, что настал самый опасный момент. Он резко свистнул три раза, чтобы все сходились, и в желтой мгле с разных сторон раздались ответные свистки.

Но Сондерс замедлил шаг, а преследуемый наддал ходу и скрылся. Сондерс дал два свистка: «Продвигаться медленно, держаться друг друга». Впереди справа одиночный долгий свист дал знать, что преследуемого заметили, и все полицейские устремились на этот сигнал, не теряя связи друг с другом слева и справа. Если круг замкнулся, человеку из него не вырваться. Но круг сужался, а Рейвена видно не было. Короткие разрозненные свистки звучали раздраженно и потерянно. Наконец Сондерс, вглядевшись в туман впереди себя, заметил совсем рядом размытый силуэт полицейского. Он остановил всех свистком: преследуемый, должно быть, где-то впереди меж платформ. Сондерс с револьвером в руке быстро зашагал вперед, а полицейский стал на его место, и круг снова замкнулся.

И вдруг Сондерс заметил беглеца. Тот занял выгодную позицию: куча угля и пустая платформа у него за спиной создавали прикрытие, защищавшее его от внезапного нападения. Он не был виден полицейским, находившимся позади него; он повернулся боком, как дуэлянт, а до колен его закрывали несколько старых шпал. Это может значить только одно, подумал Сондерс: человек решил отстреливаться. Он наверняка спятил и теперь готов на все. Лицо его скрывала нахлобученная шляпа, пальто неестественно болталось на нем, руки он держал в карманах. И Сондерс крикнул сквозь желтую завесу тумана:

— Сдавайся лучше, пока цел.

Он поднял револьвер и, держа палец на спусковом крючке, двинулся вперед. Однако неподвижность фигуры испугала его. Она находилась в полумраке, наполовину затянутая клубами тумана. А вот он, Сондерс, был виден великолепно, поскольку стоял спиной к востоку, а солнце уже поднималось. Он чувствовал себя как перед казнью, ведь он не имел права стрелять первым. Но поскольку он знал, как переживает Мейтер, знал, что преступник втянул в это дело и девушку Мейтера, Сондерсу сейчас не много было нужно, чтобы начать стрелять. В конце концов, Мейтер постоит за него. Пусть этот парень только шевельнется...

Он резко, ни разу не заикнувшись, скомандовал:

— Руки вверх!

Фигура осталась неподвижной. И тут, чувствуя, как разгорается в нем ненависть к этому негодяю, который сделал Мейтеру столько зла, он сказал себе: «Предупрежу еще раз и, если опять не подчинится, всажу в него пулю. И буду прав».

— Руки вверх! — крикнул он снова. И поскольку фигура и на сей раз не шелохнулась, он увидел в ее неподвижности плохо скрытую угрозу и выстрелил.

Но едва он нажал на спусковой крючок, как со стороны стены раздался свисток, долгий и настойчивый, он захлебывался и прерывался. Никаких сомнений в том, что все это значит, быть не могло, он вдруг все понял: он стрелял в девушку Мейтера, она отвлекала их.

— Назад, к воротам! — крикнул он идущим следом за ним, а сам бросился вперед. Он видел, как девушка отшатнулась от его выстрела.

— Вы ранены? — спросил он и сбил с нее шляпу, чтобы получше рассмотреть ее.

— Вы уже третий человек, который пытается убить меня, — тихо проговорила Энн, тяжело прислонившись к платформе. — «Добро пожаловать в солнечный Ноттвич». Ну что ж, у меня осталось еще полдюжины жизней.

Дар речи опять покинул Сондерса.

— М...м...м...м...

— Вот куда вы попали, — сказала Энн, — ведь это вы, наверно, хотели узнать? — Она указала на длинную желтую щепку, которую пуля отколола от борта платформы. — Попадание во внешний круг мишени. Вам не положено даже плитки шоколада.

— Вам придется п-п-пройти со мной, — сказал Сондерс.

— С удовольствием. Вы не возражаете, если я сброшу это пальто? В нем я чувствую себя ужасно глупо.

У ворот четверо полицейских стояли вокруг чего-то, лежавшего на земле. Один из них сказал:

— Мы послали за «скорой».

— Он мертв?

— Еще нет. Попадание в живот. Он, должно быть, продолжал свистеть...

На мгновение Сондерсом завладела злобная ярость.

— Отойдите в сторону, ребята, — сказал он, — пусть она полюбуется.

Они смущенно и нехотя расступились, будто скрывали непристойную надпись на стене, и Энн увидела белое, без кровинки, лицо, которое, казалось, и живым-то никогда не было и никогда не испытывало теплого тока крови. Выражение лица нельзя было назвать мирным, выражения вообще никакого не было. Его брюки, расстегнутые товарищами, были залиты кровью; кровь запеклась на дорожке, посыпанной древесным углем.

— Кто-нибудь, вдвоем, отведите эту женщину в управление, — сказал Сондерс. — Я останусь здесь до прихода «скорой помощи».

2

— Если ты хочешь сделать заявление, — сказал Мейтер, — я должен предупредить тебя: все, что ты скажешь, может быть использовано как показания.

— Да не собираюсь я делать никакого заявления, — ответила Энн. — Я хочу поговорить с тобой, Джимми.

— Будь здесь суперинтендент, — сказал Мейтер, — я попросил бы его заняться этим делом. Пойми: я не хочу, чтобы наше личное... раз я тебя не обвиняю, это еще не значит, что...

— Ты мог бы предложить даме чашку, кофе, — сказала Энн. — Наверное, уже пора завтракать.

Мейтер в ярости стукнул кулаком по столу.

— Куда он собирался пойти?

— Подожди немного, — сказала Энн. — Мне надо столько тебе рассказать. Только ты ведь все равно мне не поверишь.

— Ты видела человека, которого он застрелил? — сказал Мейтер. — У него жена и двое детей. Звонили из больницы: внутреннее кровоизлияние.

— Который час? — спросила Энн.

— Восемь. Даже если ты будешь молчать, это уже не столь важно. Теперь ему от нас не уйти. Через час подадут сигнал воздушной тревоги. Ни одна душа не сможет выйти на улицу без противогаза. Его сразу же заметят. Во что он одет?

— Дал бы ты мне чего-нибудь поесть. Целые сутки у меня ни крошки во рту не было. Тогда я могла бы думать.

— Если хочешь, чтобы тебя не обвинили в соучастии, — сказал Мейтер, — сделай заявление.

— Это что — допрос с пристрастием? — спросила Энн.

— Почему ты укрываешь его? Зачем держать слово, данное ему, когда ты...

— Давай, давай, — сказала Энн. — Личное так личное. Тебя никто не сможет обвинить. Я тоже. Но я не хочу, чтобы ты думал, будто я держу слово, данное ему. Он убил старика. Он сам мне так сказал.

— Какого старика?

— Военного министра.

— Придумала бы что-нибудь получше, — сказал Мейтер.

— Но это же правда. Он и не думал красть эти деньги. Его надули. Уплатили ему этими деньгами за работу.

— Наплел он тебе с три короба, — сказал Мейтер. — Но я-то знаю, откуда они у него.

— Я тоже. Нетрудно догадаться. От кого-нибудь из здешних.

— Он тебя обманул. Они украдены из «Юнайтед Рейл Мейкерс» на Виктория-стрит.

Энн покачала головой:

— Все началось не там. Они из «Мидленд стил».

— Так вот, значит, куда он направился, в «Мидленд стил» — на Тэннериз?

— Да.

В этом слове, теперь пугавшем ее, она явственно ощутила безысходность. Теперь она ненавидела Рейвена; полицейский, которого она видела истекающим кровью на земле, что-то в ней перевернул. Теперь она хотела смерти Рейвена, но она не могла не вспомнить и другого: сарай, холод, она сидит на куче мешков, и он, полный безнадежного доверия, рассказывает все, как на исповеди. Она сидела, опустив голову, а Мейтер снял трубку и отдал распоряжения.

— Мы будем поджидать его там, — сказал он. — Кого он хочет видеть?

— Он не знает, как его зовут.

— В этом что-то есть, — сказал Мейтер. — Должно быть, у него с кем-то из них были дела. Его, наверное, обманул какой-нибудь клерк.

— Это не клерк. Он дал ему эти деньги, он же пытался убить меня только за то, что я знала...

— Эту сказку ты потом расскажешь. — Мейтер позвонил и сказал вошедшему констеблю: — Девушку задержите. Можете дать ей чашку кофе и сандвич.

— Куда ты?

— Пойду приведу сюда твоего дружка.

— Он будет стрелять. Ты знаешь, какая у него реакция? Почему ты не дашь другим... — умоляла она его. — Нужно заявление? Пожалуйста. Могу о том, как он убил Кайта.

— Запишите, — сказал Мейтер констеблю и надел пальто. — Туман рассеивается.

— Неужели ты не понимаешь, что это правда? — сказала Энн. — Дай ему только время найти нужного человека — и войны не будет.

— Он тебе лапшу на уши вешал.

— Он говорил мне правду, но тебя-то, конечно, там не было, ты не мог его слышать. Тебе все представляется по-иному. Я думала, что спасаю... всех.

— Все, чего ты пока добилась, — бросил ей в лицо Мейтер, — так это помогла убить человека.

— Здесь все представляется совсем в ином свете. Поверить в это трудно. Но он-то верил. Может быть, — безнадежно сказала она, — он был сумасшедшим?

Мейтер открыл дверь. Она вдруг закричала ему вслед:

— Джимми, никакой он не сумасшедший! Ведь те же люди пытались убить и меня.

— Я прочитаю твое заявление, когда вернусь, — холодно сказал он и закрыл за собой дверь.

Глава VII

1

В больнице творилось что-то невообразимое. Со времени уличного сбора, когда похитили старого Пайкера, отвезли его к Уивилу и грозились окунуть в воду, если он не заплатит выкупа, ничего подобного не случалось. Всем заправлял Фергюссон, он же старина Бадди. Во дворе стояло три кареты «скорой помощи», и на одной из них, предназначенной для «мертвых», намалевали череп с костями. Кто-то крикнул, что Майк отсасывает бензин назальным шприцем, и все принялись бросать в него мукой, смешанной с сажей: этого добра наготовили несколько бачков. В соответствии с неофициальной частью программы предполагалось всех потерпевших, кроме «мертвых», которых подберет машина с адамовой головой, натирать упомянутой смесью. «Мертвых» должны были положить в подвал с холодильной установкой, где хранились трупы для анатомички.

Один из старших хирургов, испуганно озираясь, пробежал по краю двора. Ему предстояло сделать кесарево сечение, и он хотел избежать встречи со студентами, которые могли чем-нибудь обляпать его или окунуть в воду: не далее как пять лет назад вышел скандал и судебное разбирательство из-за того, что одна женщина умерла в день рэга[25]. Хирурга, который оперировал ее, похитили и, одев Гаем Фоксом, целый день таскали по городу. К счастью, она была одной из тех пациенток, которым нечем платить, и, хотя ее муж и закатил на следствии истерику, следователь решил, что к молодежи нужно относиться снисходительно. Следователь и сам когда-то был студентом и с удовольствием вспоминал тот день, когда они вымазали сажей вице-канцлера университета.

Старший хирург тоже был свидетелем этого происшествия. Оказавшись в безопасности застекленного коридора, он улыбнулся при этом воспоминании. Вице-канцлер не пользовался популярностью: он был классиком, и уже одно это как-то не очень вязалось с провинциальным университетом. Он перевел Pharsalia[26] Лукана каким-то сложным, им самим изобретенным размером. Старший хирург попытался вспомнить этот стихотворный размер, но так и не смог. Однако на всю жизнь осталось у него в памяти маленькое, высохшее лицо этого человека, корчившего из себя либерала. Когда разбилось его пенсне, он еще пытался улыбаться и делать вид, что он честный и порядочный человек. Но все-то знали, каков он на самом деле, и поэтому извозили его с ног до головы.

Старший хирург, оказавшись в полной безопасности, мягко улыбнулся и обвел взглядом толпу во дворе. Белые халаты от сажи стали уже черными. Кто-то размахивал желудочным зондом. Скоро они налетят на магазин на Хай-стрит и захватят свой талисман — чучело тигра, изрядно изъеденное молью. «Ах, молодость, молодость», — нежно улыбаясь, подумал он, и тут взгляд его упал на Колсона, казначея, торопливо и испуганно перебегавшего от двери к двери: может, заловят его?.. Нет, пропустили. Черт знает чего он там понаписал, в этой «Фарсалии» — «Грозное облако славы» и еще: «Словно ныряльщик младой, перевернулась трирема...»

Бадди был чертовски занят. Все стремглав бросались выполнять его приказания. Он был их заводилой. Они могли окунуть в воду или обмазать какой-нибудь дрянью кого угодно, стоит ему только заикнуться. Восхитительное чувство власти пьянило его, оно более чем возмещало неудовлетворение, вызванное результатами экзаменов и насмешками хирургов. Сегодня, если он даст приказание, никакому хирургу несдобровать. Сажа, замешанная с мукой на воде, — это его идея. Учебная химическая тревога вылилась бы в скучное и трезвое казенное мероприятие, не подумай он о том, чтобы превратить его в рэг; само это слово заключало в себе силу; оно полностью освобождает от контроля. Он созвал на совещание самые светлые головы и объяснил:

— Если кто-то находится на улице без противогаза, значит, он уклоняется от несения воинской повинности. Есть люди, которым хочется, чтобы учеба провалилась. И уж когда мы их сюда приволочем, они у нас попляшут.

Толпа так и бурлила вокруг него:

— Ай да Бадди!

— Осторожней с этим зондом.

— Что за ублюдок стянул мой стетоскоп?

— А как насчет тигра Тима?

Они, как море, волновались вокруг Бадди Фергюссона, ожидая приказаний, а он, в белом расстегнутом халате, сунув пальцы в карманы двубортного жилета, стоял фертом на подножке кареты «скорой помощи», возвышаясь над ними, и его приземистую фигуру так и распирало от самодовольства.

— Тигра Тима! Тигра Тима! Тигра Тима! — скандировала толпа.

— Граждане великого Рима! — произнес он, и все так и покатились со смеху — ай да старина Бадди! У Бадди всегда найдется нужное слово. Кого угодно рассмешит. Разве узнаешь, что у него на уме? — Дайте мне ваши... — Тут поднялся такой визг, что хоть уши зажимай. Ну дает старина Бадди!

Бадди Фергюссон чувствовал себя как здоровенный бугай, который поел в свое удовольствие сенца и теперь испытывает потребность размяться. Он пощупал бицепсы, он напрягся, приготовившись к действию. Слишком много экзаменов, слишком много лекций, Бадди же Фергюссону хотелось побольше двигаться. Вокруг него кишел народ, и он ощущал себя вождем. Когда начнется война, он бросит всю эту работу в Красном Кресте. Бадди Фергюссон — командир роты, Бадди Фергюссон — гроза неприятеля. Единственный экзамен, который он сдал успешно, — это экзамен в институтском учебном лагере для офицеров.

— Похоже, кое-кого из наших нет, — заметил он.

— Симмонса, Эйткина, Меллоуэза и Уотта. Проклятые уклонисты! Зубрят анатомию, в то время как мы служим отечеству. Ничего, захватим их в городе. Наш летучий эскадрон нагрянет к ним прямо на дом.

— А как насчет женщин, Бадди? — взвизгнул кто-то, и вся орава загоготала и принялась тузить друг друга, бороться и толкаться. Ведь Бадди пользовался успехом у женщин. Он надменно рассказывал друзьям даже о старшей барменше «Метрополя», называя ее Пышкой Джульеттой, намекая своим слушателям на фривольные сцены, которые разыгрывались у него дома за чаем.

Бадди Фергюссон раскорячился на подножке «скорой помощи».

— Тащите их ко мне. В военное время бабы должны рожать как можно больше новых солдат.

Бадди чувствовал себя сильным, грубым и полным энергии — эдаким племенным бугаем; он едва ли помнил сейчас, что он пока еще девственник, повинный разве только в позорно провалившемся поползновении на единственную ноттвичскую проститутку. Его спасала репутация — все воображали, что он побывал чуть ли не в каждой постели города. Он понимал психологию женщин и был реалистом.

— Ты смотри с ними покруче, — кричали ему, а он великолепно отпарировал:

— Это вы мне говорите? — заставляя себя не думать о будущем: жалкая должность провинциального врача, пациенты, сидящие в очереди вдоль стен в невзрачной приемной, суровая преданность давно надоевшей жене. — Противогазы готовы? — спросил он.

Разве так уж, черт возьми, важны экзамены, если сейчас ты на коне? Несколько молоденьких сестер глядят на него из окон. И маленькая брюнетка по имени Милли — тоже. В субботу он ждет ее на чай. Он почувствовал, как от гордости напрягаются его мускулы. «Сегодня меня ожидает нечто!» — сказал он себе, забывая неизбежную правду, известную только ему самому и каждой его новой знакомой: сначала они будут долго молчать за столом, он будет безуспешно пытаться завязать разговор о футболе, а прощаясь, пошлет ей воздушный поцелуй.

С туковой фабрики донесся нарастающий вой сирены, чем-то похожий на истерический визг болонки, и все вдруг приумолкли, ибо звук этот отдаленно напомнил о тишине, которая наступает в дни перемирия. Толпа разбилась на три шумные группы, все взобрались на крыши машин, надели противогазы и выехали на холодные безлюдные улицы Ноттвича. На каждом углу из машин выскакивало несколько человек. Небольшими группами они отправлялись бродить по улицам, напустив на себя хищный и разочарованный вид. Улицы были пустынны. Только несколько мальчишек-рассыльных проехали на велосипедах — в противогазах они казались похожими на цирковых медведей. Студенты то и дело перекликались, прислушиваясь к звучанию приглушенных масками голосов. Казалось, будто каждого из них закрыли в изолированной звуконепроницаемой телефонной будке. Все они жадно вглядывались сквозь большие слюдяные глазницы в двери магазинов, выискивая жертву. Небольшая группа собралась вокруг Бадди и подзуживала его схватить полицейского, который, находясь на посту, был без противогаза. Но Бадди не одобрил этого предложения. Он пояснил, что это не обычный рэг. Сейчас они ловят изменников, которые, забыв о долге перед отечеством, не соизволили надеть противогазы.

— Мы ищем тех, — сказал он, — кто отлеживается у себя в каютах во время аврала. Однажды в Средиземном море мы здорово потешились над одним парнем, который не явился во время аврала.

Все тут же вспомнили об однокашниках, которые не явились на помощь и, вероятней всего, готовили сейчас анатомию.

— Здесь неподалеку живет Уотт, — сказал Бадди Фергюссон. — Давайте вытащим Уотта и спустим ему портки. — Им овладело чувство какой-то благостности, будто он выпил две пинты горького. — Пошли по Тэннериз, — скомандовал Бадди. — Первый переулок налево, первый направо, второй налево. Номер двенадцать. Второй этаж.

Он знает дорогу, уверял он, еще в первом семестре несколько раз заходил к Уотту на чай, пока не понял, какая тот скотина. Воспоминание о былой ошибке еще больше усилило желание сделать Уотту какую-нибудь гадость, которая запомнилась бы тому надолго.

Они побежали вдоль пустынной Тэннериз. Заляпанные сажей маски делали их одинаковыми и в то же время похожими на каких-то диковинных монстров. За большой стеклянной дверью «Мидленд стил» трое в штатском разговаривали у лифта со швейцаром. Кругом было полно полицейских в форме, а на площади прямо перед собой они увидели другую группу студентов, которым повезло больше, чем им: те уже тащили какого-то человечка (он кричал и брыкался) к машине «скорой помощи». Полиция смотрела и смеялась, а в небе, чтобы придать тревоге больше правдоподобия, гудело звено самолетов. Машины пикировали над центром города. Поворот налево, потом направо. Приезжему центр Ноттвича показался бы слишком пестрым. Только в северной части вдоль парка тянулись похожие друг на друга улицы. Дома там принадлежали состоятельным людям из среднего класса. Около рынка же современные конторы из стекла и бетона неожиданно сменялись лавочками, торгующими мясными обрезками для кошек; рядом с роскошным «Метрополем» стояли полуразвалившиеся хибары. В Ноттвиче привилегированная часть населения ни в коем случае не могла утверждать, что не знает, как живут простые люди.

Второй поворот налево. Дома по одной стороне улицы кончились, у замка улица круто ныряла вниз. Собственно, это давно был уже не замок, а муниципальный музей. В стенах его хранились кремневые наконечники стрел, черепки глиняной посуды, изъеденные молью головы оленей и даже мумия, привезенная в 1843 году графом Ноттвичским из Египта. Ее-то моль не трогала, но хранитель музея утверждал, что слышал, как внутри нее возятся мыши. Майк с назальным шприцем в нагрудном кармане хотел взобраться на стену. Он крикнул Бадди, что хранитель музея стоит на дворе без противогаза и подает сигналы вражеским самолетам. Но Бадди с компанией побежал под гору к дому № 12.

Дверь им открыла квартирная хозяйка. Она очаровательно улыбнулась и сказала, что мистер Уотт дома и, по-видимому, работает; взяв Бадди Фергюссона за петельку халата, она выразила уверенность в том, что мистера Уотта стоило бы на полчасика оторвать от занятий.

— Уж мы-то его оторвем, — пообещал Бадди.

— Да это же мистер Фергюссон! — удивленно воскликнула хозяйка. — Я узнала бы ваш голос где угодно, но вас самого, если бы вы не заговорили со мной, да еще в этом противогазе — ни за что не узнать. Я как раз собиралась выйти, да мистер Уотт напомнил мне, что сейчас учебная тревога.

— А-а, так он, значит, не забыл? — возопил Бадди. Он так и залился краской под противогазом от того, что квартирная хозяйка узнала его, и от этого ему еще больше захотелось чем-нибудь проявить себя.

— Он сказал, что меня заберут в больницу.

— Входите, ребята, — пригласил Бадди и повел всех вверх по лестнице.

Но их было слишком много. Ворваться все сразу в дверь Уотта и стащить его со стула они не могли. Они вынуждены были пройти по одному вслед за Бадди, после чего все в неловком молчании столпились у стола. Человек житейски опытный в такой момент без труда перехватил бы инициативу, но Уотт знал, что его недолюбливают, и боялся потерять достоинство. Занимался он прилежно, и не потому, что хотел локтями проложить себе дорогу к успеху (при его происхождении карьера ему и так была обеспечена). Просто он любил заниматься. Спортом он не увлекался, и не потому, что был слаб, а опять-таки просто потому, что не любил спортивные игры. Он славился оригинальным умом, что прочило ему успех. И если сейчас, в студенческие годы, он пренебрегал собой, то это была цена, которую он платил за ожидающие его титул баронета, приемную на Харли-стрит и фешенебельную практику. Его не нужно было жалеть, жалеть следовало как раз тех, других, которые в течение пяти студенческих лет перед долгим пожизненным заточением в провинции вели явно вульгарный образ жизни.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал Уотт. — Сквозит. — В этой его насмешке, порожденной испугом, они увидели желанную возможность выразить ему свое презрение.

— Мы пришли узнать, — заговорил Бадди, — почему ты не явился утром в больницу?

— Это ты, Фергюссон? Я не ошибся? — спросил Уотт. — Не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Ты уклонист!

— Какой у тебя старомодный стиль, — сказал Уотт. — Нет, я не уклонист. Я просматривал кое-какие старые медицинские книги, но поскольку они вас, по-моему, вряд ли заинтересуют, я бы попросил вас удалиться отсюда.

— Занимаешься, значит? Вот так вы и пролезаете вперед: занимаетесь наукой, пока другие делают черную работу.

— Каждый развлекается по-своему, только и всего, — сказал Уотт. — Мне доставляет удовольствие разглядывать эти фолианты, а вам — орать и носиться по улицам в этих странных нарядах.

Как по сигналу, они набросились на него. Ведь это, можно сказать, было оскорбление мундира.

— Мы спустим тебе портки, — сказал Бадди.

— Прекрасно, — отозвался Уотт. — Если я сниму их сам, уйдет меньше времени. — Он начал раздеваться. — Эта акция интересна с нескольких точек зрения. Это ведь своего рода кастрация. Моя собственная теория на этот счет состоит в том, что в основе ее лежит ревность и сексуальная неудовлетворенность.

— Мерзавец, — выругался Бадди.

Он схватил чернильницу и выплеснул ее содержимое на обои. Ему не нравилось слово «секс». Его тянуло к барменшам, медсестрам и проституткам, но он верил в любовь в ее материнском большегрудом варианте. А слово «секс» предполагало нечто, объединяющее эти явления, и это злило его.

— Переверните все вверх дном! — заорал он, и все сразу же почувствовали себя счастливыми и свободными, как молодые жеребцы. Они снова были счастливы и потому не причинили Уотту особого ущерба: посбрасывали книги с полок, в пуританском усердии разбили стекло репродукции картины Мунка[27] с обнаженной женщиной.

Уотт молча наблюдал за ними, он был напуган, и чем сильнее страх овладевал им, тем язвительнее становился его взгляд. Бадди вдруг увидел его таким, каков он есть, — человек, стоящий перед ними в одних трусах, которому на роду написано преуспевать и выделяться из серой массы. И он возненавидел его лютой ненавистью. Он чувствовал себя бессильным, у него самого не было ни такого происхождения, ни таких мозгов. Он, Бадди, ближайшие несколько лет может лезть из кожи вон, а вот этому баронету, который готовит себя в гинекологи, с рождения обеспечен успех, и ничего тут не сделаешь. А еще говорят про какую-то свободу воли! Только война и смерть могли спасти Бадди от жалкой участи провинциального врача, от надоевшей жены и бесконечного бриджа по вечерам. Он бы, наверное, почувствовал себя счастливым, если бы Уотт его как следует запомнил. Он взял чернильницу и вылил остаток чернил на открытый заглавный лист старого фолианта, лежавшего на столе.

— Пошли, ребята, — сказал он. — Здесь воняет! — И во главе оравы своих друзей он вышел и стал спускаться по лестнице. Ему было необычайно весело, как будто он доказал всем и каждому, что он мужчина.

И почти тут же они захватили какую-то старуху. Она и представления не имела о том, что творится вокруг. Она, видно, думала, что идет сбор пожертвований, и предложила им пенни. Но в ответ услышала, что ей придется отправиться в больницу; они были очень любезны, и один даже вызвался поднести ее корзину: их ожесточение вдруг перешло в необычайную обходительность. Рассмеявшись, она сказала:

— Ну и ну! Что это вы, ребята, все выдумываете? — А когда один из них взял ее под руку и вежливо повел по улице, она спросила: — А который из вас Санта Клаус?

Бадди это не понравилось, это унижало его достоинство. Он вдруг почувствовал себя рыцарем: «в первую очередь женщины и дети»; «хотя кругом падали бомбы, он доставил ее в целости и сохранности». Он остановился как вкопанный: пусть их тащатся по улице со старухой; ей, видно, никогда в жизни не было так весело, она хихикала и тыкала их пальцами под ребра, ее скрипучий голос далеко разносился в холодном воздухе. Она все упрашивала их «снять эти штуки и играть в открытую» и как раз перед тем, как повернуть за угол, обозвала их мормонами[28]. Она, вероятно, имела в виду мусульман, поскольку в ее представлении мусульмане ходили с закрытыми лицами и имели несколько жен. Над головой послышался гул самолета, и некоторое время Бадди оставался на улице один, воображая, что он находится среди гибнущих под бомбами женщин и детей... Потом появился Майк: его осенила неплохая идея. Почему бы не похитить из замка мумию и не доставить ее в больницу, она ведь без противогаза? Ребята, что в машине, на которой намалеван череп с костями, уже увезли тигра Тима, носятся по городу и кричат, что им нужен старина Пайкер.

— Нет, — запретил Бадди, — это не обычный рэг. Это серьезно. — И вдруг он заметил, что какой-то человек без маски при виде его снова повернул в переулок, из которого только что вышел. — Быстрей, за ним! — закричал Бадди. — В погоню!

И они бросились в погоню. Майк бегал быстрее — у Бадди уже появилась некоторая склонность к полноте, — и вскоре Майк обогнал его ярдов на десять. Беглец опережал их. Вот он свернул за угол и скрылся из виду.

— Давай, — кричал Бадди, — задержи его, пока я не подоспею.

Майк тоже куда-то исчез, и, пробегая мимо одного из подъездов, Бадди вдруг услышал чей-то голос:

— Эй, парни! К чему такая спешка?

Бадди остановился. Опершись спиной на входную дверь, мужчина выжидающе смотрел на него. Он просто отступил в сторону, а Майк промчался мимо. В том, как он держался, Бадди почувствовал что-то серьезное, какой-то злой умысел. Улица, застроенная маленькими, в псевдоготическом стиле виллами, была совершенно пустынна.

— Вы не меня ищете? — проговорил мужчина.

— Где ваш противогаз? — оборвал его Бадди.

— Это что, игра? — сердито спросил тот.

— Какая там еще игра, — ответил Бадди. — Вы убиты. Вам придется пройти со мной в больницу.

— Ах, вон как! Значит, мне придется? — Убитый стоял, прислонившись к двери — худой, ниже среднего роста, с выпирающими локтями.

— Так будет лучше, — сказал Бадди, выпятив грудь и раздув бицепсы.

Дисциплина, подумал он, дисциплина, этот сукин сын не хочет признавать начальство. Он чувствовал удовлетворение от собственного физического превосходства. Если не пойдет по своей воле, придется расквасить ему нос.

— Ладно, — согласился тот, — я пойду с вами.

Из темноты подъезда возникло изможденное злое лицо с заячьей губой, грубошерстный костюм в клетку; в самом его повиновении было что-то вызывающе-зловещее.

— Не туда, — показал Бадди, — налево.

— Не останавливайся, — сказал человечек, ткнув Бадди пистолетом в бок. — Я убит, — сказал он. — Недурно. — Он невесело засмеялся. — Входи-ка в эту калитку, иначе убитым окажешься ты. (Они стояли напротив маленького гаража: он был пуст; его владелец укатил на службу, оставив эту голую коробку в конце короткого тупичка открытой.)

— Какого черта! — взревел было Бадди, но тут он узнал лицо, описание которого было помещено в обеих местных газетах; каждое движение этого человека было строго рассчитанным, и Бадди с ужасом убедился, что тот может выстрелить не раздумывая. Это был незабываемый момент в его жизни, да и друзья, которые считали, что он держался молодцом, не дали бы ему забыть его. Этот случай вспоминали потом в самых невероятных местах: в серьезных статьях, на симпозиумах по криминалистике. Об этом эпизоде неизбежно вспоминали на каждом новом месте, где Бадди приходилось потом работать. Никто не видел ничего особенного в том, что он сделал; никто не сомневался, что сам бы поступил точно так же: вошел бы в гараж и по приказанию Рейвена закрыл бы дверь. Но друзьям не понять было всей сокрушительной силы нанесенного ему удара: они не стояли на улице под бомбами, они не ждали с нетерпением войны, предвкушая радость и опьянение боя. А он был Бадди — гроза неприятеля, рыцарь на час, на которого обрушилась вдруг настоящая война в облике этого отчаявшегося человека с пистолетом.

— Раздевайся! — приказал Рейвен, и Бадди послушно снял с себя все. Но лишился он гораздо большего, чем противогаз, белый халат и зеленый твидовый костюм: надежду — вот что утратил он навсегда. Теперь нечего было и надеяться на то, что война поднимет его на вершину славы. Он был всего-навсего испуганным молодым человеком, толстым и красным от стыда, дрожавшим в драных трусах в холодном гараже. Он был силен, но, глядя на его объемистый живот и толстую шею, можно было заключить, что он катастрофически теряет форму. Ему следовало бы больше двигаться, больше, чем это позволяла городская жизнь. Правда, несколько раз в неделю — и тут даже мороз не был ему помехой — он надевал шорты и майку и медленно, но упрямо бегал по парку, раскрасневшись и не обращая внимания на ухмылки нянек и убийственные замечания несносных детей в колясках. Он укреплял свое здоровье, страшно было подумать, чем все это закончилось: стоять теперь молча и дрожать в дырявых трусах, пока этот дохляк, которому он в два счета мог бы сломать руку, напяливает его костюм, его белый халат и, наконец, его противогаз.

— Повернись, — приказал Рейвен, и Бадди Фергюссон повиновался.

Он был сейчас так несчастен и напуган, что, дай ему Рейвен какую-нибудь возможность, он упустил бы ее. Он не отличался богатым воображением и ни разу еще не представлял себе опасности в том виде, в каком она грозила ему сейчас, — в виде длинной, серой, зловещей железки, способной убить наповал.

— Руки за спину!

Рейвен перевязал сильные, розовые, как окорок, запястья Бадди его же галстуком — желто-шоколадным, полосатым старым галстуком одной из захудалых частных школ.

— Ложись! — И Бадди безропотно лег, а Рейвен одним носовым платком связал ему ноги, а другим заткнул ему рот. Не слишком надежно, конечно, но за неимением лучшего сойдет и так. Ему сейчас надо было действовать быстро. Он вышел из гаража и тихонько закрыл за собой раздвижные створки двери. Теперь он мог надеяться, что в запасе у него несколько часов, но он не мог рассчитывать наверняка даже на несколько минут.

Он тихонько и осторожно прошел под скалой замка, ища глазами студентов. Но команды медиков уже направились в другие места: некоторые пикетировали вокзал, поджидая вновь прибывших, остальные прочесывали улицы, ведущие на север, к шахтам. Главная опасность для Рейвена заключалась теперь в том, что в любую минуту сирены могут дать отбой. Кругом сновали полицейские, и он знал, зачем они здесь, но не останавливаясь проходил мимо них, направляясь к Тэннериз. Ближайшей его целью было добраться до больших стеклянных дверей «Мидленд стил». У него была какая-то слепая вера в судьбу и справедливость: ему бы только оказаться внутри здания, а уж там он как-нибудь доберется до человека, который его обманул. Он благополучно добрался до Тэннериз, пересек узкую улочку с односторонним движением и двинулся к большому зданию из темного стекла и стали — главному управлению «Мидленд стил». С чувством удовлетворения и возбуждения он прижимал пистолет к бедру. Его злоба и ненависть сменились какой-то ранее неведомой ему душевной легкостью; чувство горечи оставило его; в его жажде мести, казалось, не было теперь ничего личного. Как будто он мстил за другого.

Из-за дверей «Мидленд стил» какой-то человек пристально смотрел на стоянку машин и пустынную улицу. Он был похож на клерка. Рейвен пересек тротуар и сквозь стекла маски вгляделся в этого стоявшего за дверью человека. Что-то заставило его на мгновенье задержаться — он припомнил лицо, которое видел мельком у того кафе в Сохо, где снимал комнату. Он вдруг отпрянул от двери и быстро и испуганно пошел вдоль по Тэннериз. Там, за дверьми, была полиция.

Это еще ничего не доказывает, сказал себе Рейвен, выходя на тихую Хай-стрит, на которой не было никого, кроме садившегося на велосипед у почты мальчишки-рассыльного, облаченного в противогаз. Это могло означать только одно — полиция тоже заметила какую-то связь между той конторой на Виктория-стрит и «Мидленд стил». Это вовсе не значило, что та девушка его заложила. Однако едва заметная тень былой тоски и одиночества коснулась его души. Она честная, он мог бы поклясться с почти абсолютным убеждением, что она не обманет его, она ведь сказала ему: «Мы с тобой заодно». Чувство надежности покидало его, и, чтобы удержать это чувство, он вспомнил, как она сказала ему: «Мы друзья».

2

Режиссер назначил репетицию рано. Он не собирался увеличивать расходы на представление и покупать каждому противогаз. Все придут в театр до начала учебной тревоги и не уйдут, прежде чем не прозвучит сигнал отбоя. Мистер Дейвис сказал, что хотел бы видеть новый номер, поэтому режиссер послал ему извещение о репетиции. Он сунул его под край зеркала для бритья, рядом с карточкой, на которой были записаны номера телефонов всех его девушек.

В его современной, с центральным отоплением, холостяцкой квартире было ужасно холодно. В котельной, как всегда, что-то поломалось, и вода, обычно горячая, была чуть теплой. Бреясь, мистер Дейвис несколько раз порезался, и теперь весь его подбородок был залеплен кусочками ваты. Его взгляд, скользивший по списку, упал на две фамилии: Мейфэр — 632 и Мьюзиэм — 798. Корал и Люси. Брюнетка и блондинка. Пухленькая и тоненькая. Белый ангел и черный ангел. Легкий утренний туман еще застилал желтой пеленой оконные стекла, а донесшийся с улицы звук выхлопной трубы напомнил ему о Рейвене, который сидит сейчас на товарном складе, надежно окруженный полицией. Сэр Маркус, конечно, все уладит, и ему вдруг захотелось узнать, как чувствует себя человек, просыпающийся в свой последний день. «А часа своего мы не знаем», — блаженно подумал Дейвис, усердно работая кровеостанавливающим карандашом и залепляя ватой ранки на подбородке; ну а если кто и знает, как вот, например, этот Рейвен, то уж наверняка у него проблемы посерьезней, чем неполадки в котельной или тупое лезвие. Голова у мистера Дейвиса в этот момент была полна самых возвышенных мыслей, и ему показалось величайшей глупостью, что человек, приговоренный к смерти, будет бояться порезаться бритвой. И потом, конечно же, Рейвен не будет бриться там, у себя в сарае.

Мистер Дейвис наскоро позавтракал: два гренка, две чашки кофе, почки и кусочек бекона (все это прислали на лифте из ресторана, находившегося в том же здании), немного мармелада «Серебряные блестки». Мысль о том, что Рейвену такой завтрак, наверно, и не снился, позабавила его: приговоренный к смертной казни в тюрьме еще мог бы на него рассчитывать, но только не Рейвен. Мистер Дейвис не любил, когда что-то пропадает зря: он ведь платил за завтрак, поэтому второй гренок он густо намазал маслом и мармеладом! Крошка сладкого желе попала ему на галстук. Если не считать недовольства сэра Маркуса, оставалась только одна серьезная неприятность — та девушка. Он дважды потерял голову: сначала когда пытался убить ее, и потом — когда этого не сделал. Во всем был повинен сэр Маркус. Вначале он боялся, что грозный патрон не пощадит его, если узнает о ее существовании. Но теперь ему нечего опасаться. Она стала играть в открытую как соучастница: ни один суд не поверит словам преступника, опровергающего сэра Маркуса.

Поспешая в театр, чтобы немного развеяться, он совсем забыл об учебной тревоге — теперь, когда все, казалось, было действительно улажено, он мог себе это позволить. По дороге он купил в автомате за шесть пенсов пачку сливочной помадки.

Мистер Кольер был встревожен. Новую программу они уже один раз прогнали, но мисс Мейдью, сидевшая в шубке в первом ряду, заявила, что номер представляется ей вульгарным. Она совершенно не против секса, но это не тот класс. Это ведь мюзик-холл, а не ревю. Мистеру Кольеру было наплевать, что думает мисс Мейдью, но, возможно, это означает, что Коэн...

— Не скажете ли вы мне, что именно здесь вульгарно, — попросил он. — Я просто не понимаю...

— Если номер вульгарен, — вмешался мистер Дейвис, — я сразу скажу вам. Давайте прогоним еще раз. — И, посасывая конфету, он уселся в партере сразу за мисс Мейдью: теплый запах ее шубки и дорогих духов щекотал ему ноздри. Ему казалось, что лучше этого жизнь ничего не может предложить. И представление тоже принадлежит ему. Во всяком случае, на 40 процентов. И он принялся выбирать свои сорок из ста, когда девушки — в голубых трусиках с красной полоской, лифчиках и шапочках, как у почтальонов, каждая с рогом изобилия в руках — снова вышли на сцену: смуглая с восточными бровями и белокурая с полными ножками и большим ртом (большой рот — признак чувственности). Посасывая конфету, мистер. Дейвис смотрел, как они танцевали между двумя почтовыми ящиками, соблазнительно виляя бедрами.

— Это называется «Рождество вдвоем», — сказал мистер Кольер.

— Почему?

— Видите ли, рог изобилия — это как бы рождественский подарок в классическом стиле. А слово «вдвоем» придает всему сексуальный подтекст. Любой номер, где есть слово «вдвоем», всегда проходит.

— У нас уже есть «Квартира для двоих», — сказала мисс Мейдью, — и «Двое — это мечта».

— Номеров, где есть «двое», всегда не хватает, — сказал мистер Кольер. — Так можете вы мне, наконец, сказать, что здесь вульгарного? — жалобно взывал он.

— Эти ваши рога, например.

— Но они же в классическом стиле, — твердил мистер Кольер. — Древняя Эллада...

— А почтовые ящики вы тоже позаимствовали из Эллады?

— Почтовые ящики! — истерически воскликнул мистер Кольер. — А чем плохи почтовые ящики?

— Дорогой мой, — сказала мисс Мейдью, — если вы не понимаете, чем они плохи, я не собираюсь вам объяснять. Если бы вы созвали тут женский комитет, им бы я еще объяснила, но раз уж вы не можете обойтись без ящиков, так хоть покрасьте их в голубой цвет. Пусть это будут ящики для авиапочты.

— Это что, игра, что ли, такая? — возмутился мистер Кольер. — Вы, наверное, очень любите писать письма, — добавил он едко.

За его спиной девушки терпеливо, под бренчание пианино, продолжали номер, протягивая вперед рога изобилия и одновременно оттопыривая попки, обтянутые трусиками с блестящими кнопочками. Он в ярости набросился на них:

— Прекратите, слышите? Дайте мне подумать.

— Номер что надо, — похвалил мистер Дейвис. — Он украсит наше представление.

Ему было приятно спорить с мисс Мейдью, аромат, исходивший от нее, дразнил его воображение: эта перепалка доставляла ему такое же удовольствие, как если бы он бил ее или лежал на ней. Она пробуждала в нем чувство восхитительной власти над женщиной, которая к тому же была намного выше его по рождению. Это напоминало мечту, в которую он погружался еще мальчишкой, вырезая свое имя на крышке парты в мрачной мидлендской школе-интернате.

— В самом деле, мистер Дейвнант?

— Меня зовут Дейвис.

— Простите, мистер Дейвис. — «Ошибка за ошибкой, — со страхом подумал мистер Кольер, — не хватало еще разозлить этого нового мецената».

— А по-моему, номер дрянь, — не уступала мисс Мейдью.

Мистер Дейвис отломил и сунул в рот еще один кусочек помадки.

— Продолжайте, старина, — поощрил он режиссера. — Продолжайте.

Репетиция продолжалась: песни и танцы проплывали в умиротворенном сознании мистера Дейвиса — то грустные и сентиментальные, то назойливые. Больше всего мистеру Дейвису нравились сентиментальные песенки. Когда они пели: «Ты мне как мама», он и в самом деле вспоминал о матери: он был идеальным зрителем. Кто-то вышел из-за кулис и что-то промычал мистеру Кольеру.

— Что вы говорите! — взвизгнул тот, а молодой человек в бледно-голубом джемпере механически продолжал петь:

А твой портрет —
В нем половины нет
Того...

— Вы сказали «елка»? — крикнул мистер Кольер.

И снова в декабре
Я вспомню...

— Уберите ее! — завизжал мистер Кольер.

Песня внезапно оборвалась на словах «другая мама».

— У вас очень быстрый темп, — сказал молодой человек и начал препираться с пианистом.

— Куда я ее уберу? — сказал человек за кулисами. — Ее же заказали. — На нем был передник и суконная кепка. — Я ее в фургоне привез, лошадей запрягал. Вы бы хоть взглянули.

Мистер Кольер ушел и тут же вернулся.

— Господи боже мой! — сказал он. — Метров пять, не меньше. Кто мог выкинуть эту дурацкую шутку?

Мистер Дейвис пребывал в счастливом сне: он воображал себя в большом зале баронского замка, вот он сидит в домашних туфлях и греет ноги у камина, в воздухе витает слабый изысканный аромат, похожий на запах духов мисс Мейдью, и его ожидает ночь с молодой женой — красавицей и аристократкой, с которой его в то же утро по всем правилам обвенчал епископ. Она представлялась ему немного похожей на мать.

И снова в декабре...

И вдруг до него донеслись слова мистера Кольера:

— И целая корзина елочных игрушек и свечей.

— А, — очнулся мистер Дейвис, — так мой скромный подарок уже прибыл?

— Ваш... скромный...

— Я подумал, что мы могли бы отпраздновать рождество прямо в театре, — сказал мистер Дейвис. — Я бы хотел познакомиться со всеми вами, артистами, и посидеть по-дружески, по-домашнему. Потанцуем немного, споем... — Энтузиазма слушатели явно не проявляли. — Шампанского хватит на всех.

Лицо мистера Кольера осветилось бледной улыбкой.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Дейвис, — промямлил он. — Мы, конечно, это ценим.

— Елка хорошая?

— Да, мистер Дейвн... Дейвис, елка великолепная.

Молодой человек в голубом джемпере, казалось, вот-вот рассмеется, и мистер Кольер, глядя на него, насупился.

— Мы все вам очень признательны, мистер Дейвис. Правда, девочки?

Все ответили слаженно и громко, точно слова уже были отрепетированы:

— Правда, мистер Кольер. — Кроме мисс Мейдью и брюнетки с блуждающим взглядом, которая чуть замешкалась и сказала:

— Еще бы!

Это привлекло внимание мистера Дейвиса. Независимая, одобрительно подумал он, выделяется из толпы.

— Пожалуй, пойду и я взгляну на елку, — сказал он. — Не буду вам мешать, старина. Продолжайте.

И пошел за кулисы, где, загораживая проход к актерским уборным, стояла елка. Электрик повесил на нее забавы ради несколько игрушек, и они с холодным достоинством сияли на фоне старого реквизита под оголенными лампами. Мистер Дейвис удовлетворенно потер руки, в нем ожил затаенный детский восторг.

— Красиво, — сказал он.

На душу его снизошла рождественская благодать: в этом благостном мире Рейвен был чем-то случайным и инородным... как темнота, обступившая ясли младенца.

— Вот это елка, ничего не скажешь, — услышал он чей-то голос.

Это была брюнетка. Прошла следом за ним за кулисы — в номере, который сейчас репетировали, она не участвовала. Невысокая, пухленькая и нельзя сказать чтобы очень красивая. Усевшись на ящик, она разглядывала мистера Дейвиса с мрачным любопытством.

— Создает рождественское настроение, — сказал мистер Дейвис.

— Сюда бы еще бутылку шампанского, — ответила девушка.

— Как тебя зовут?

— Руби.

— Может, после репетиции позавтракаем вместе?

— Девушки, которых вы приглашаете, вроде бы куда-то исчезают, а? — сказала Руби. — Я могла бы обойтись бифштексом с луком, но только без фокусов. Хахаля из Скотленд-Ярда у меня нет.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил мистер Дейвис.

— Ее парень служит в Ярде. Он вчера тут околачивался.

— Не бойся, — буркнул мистер Дейвис, напряженно соображая, — со мной тебе ничего не грозит.

— Понимаете, я какая-то невезучая.

Несмотря на это новое беспокойство, мистер Дейвис чувствовал себя полным жизненных сил. Это же не его последний день. Он рыгнул: почки и бекон, съеденные за завтраком, давали о себе знать. За кулисы донеслись приглушенные звуки музыки: «А твой портрет — в нем половины нет...» Он прожевал кусок конфеты и, встав под сенью глянцево-зеленой елки, произнес:

— Зато теперь тебе повезло. Со мной тебе будет хорошо.

— Очевидно, — глядя на него все так же мрачно, сказала девушка.

— Тогда «Метрополь». Ровно в час.

— Я приду. Если не попаду под машину. Я из тех, кто перед дармовой кормежкой обязательно угодит под машину.

— Будет весело.

— Смотря что вы называете весельем, — сказала девушка и подвинулась, чтобы он мог усесться рядом с ней на ящике.

Они сидели рядом и смотрели на елку. «И снова в декабре я вспомню...» Мистер Дейвис положил руку на ее голую коленку. Эта мелодия и рождественская атмосфера внушали ему чувство благоговения. Его рука лежала на ее колене, как рука епископа на голове мальчика-хориста.

— Синдбад, — сказала девушка.

— Синдбад?!

— Я хотела сказать, Синяя Борода. С этими рождественскими представлениями все перепутаешь.

— Но ты же не боишься меня? — попробовал успокоить ее мистер Дейвис, прислонившись головой к почтальонской шапочке.

— Если уж кто и пропадет, так это я.

— Не надо ей было убегать от меня, — мягко сказал мистер Дейвис, — да еще сразу же после обеда. Пришлось мне идти домой одному. А со мной бы она не пропала. — Он обнял Руби за талию — для пробы — и притянул к себе, но, завидев проходившего мимо осветителя, поспешно отпустил. — Умница, — сказал мистер Дейвис, — надо тебе дать роль. Бьюсь об заклад, у тебя хороший голос.

— У меня — голос? У меня голос, как у простуженной кошки.

— Поцелуешь меня?

— Конечно. — Поцелуй вышел слюнявым. — Как мне вас называть? — спросила Руби. — По-моему, ужасно глупо называть человека, с которым идешь в ресторан, «мистер» и на «вы».

— А ты могла бы называть меня... Вилли? — сказал мистер Дейвис.

— Ну что ж, — мрачно вздохнув, ответила Руби. — Надеюсь, Вилли, я с тобой увижусь. В «Метрополе». В час. Буду тебя ждать. Только я надеюсь, что и ты придешь, а то мне не видать бифштекса с луком. — Она опять поплыла к сцене. Она была там нужна.

Что сказал Аладдин...

— Он такой ручной, — сказала она своей соседке.

Когда прибыл в Пекин?

— Беда в том, — продолжала Руби, — что я не могу их удержать. Только и слышишь: «Побаловались, и хватит». Во всяком случае, похоже, что меня ждет хороший ленч. Ну вот, опять я... Надо было плюнуть через левое плечо.

Мистер Дейвис насмотрелся вдоволь: он получил то, что хотел. Оставалось только одарить лучезарными улыбками костюмерш, осветителей и рабочих сцены. Он медленно выбирался из театра через костюмерную, перекидываясь словечком то с тем, то с другим и то и дело вынимая из кармана золотой портсигар. Как знать, он ведь новичок за кулисами, может, даже среди костюмерш можно найти, ну, молодость и талант, что ли, — тех, кого надо подбодрить, а также, безусловно, сводить в «Метрополь». Но он быстро образумился: все костюмерши были старые, они не могли понять, чего он от них хочет, а одна даже проследовала за ним по пятам, чтобы убедиться, что он не спрячется ни в чьей уборной. Мистер Дейвис обиделся, но остался столь же галантным. Пройдя по сцене и на прощание сделав всем ручкой, он выбрался на холодную улицу. Ему давно уж пора было ехать в «Мидленд стил» — он должен был повидать сэра Маркуса. Этим рождественским утром их всех ждали хорошие новости.

Хай-стрит казалась удивительно пустынной, разве только полицейских на ней было больше, чем обычно: он совсем позабыл о химической тревоге. Приставать к нему никто не пытался, вся полиция знала его в лицо, хотя вряд ли кто отважился бы сказать, чем именно мистер Дейвис занимается. Сказали бы, причем без улыбки, несмотря на его жидковатые волосы, тяжелое брюшко и пухлые морщинистые руки, что он один из молодых людей, которые служат у сэра Маркуса. Рядом с таким старым хозяином всегда будешь казаться молодым человеком. Мистер Дейвис игриво сделал ручкой какому-то сержанту на противоположной стороне улицы и сунул в рот конфету. В обязанности полиции не входило тащить «пораженных» в больницу, и ни один из ее представителей не встал бы добровольно на пути мистера Дейвиса. В его толстом добродушном лице было нечто такое, что легко превращалось в недоброжелательность. Полицейские с тайным весельем и надеждой смотрели, как он плавно движется по тротуару по направлению к Тэннериз — так смотрят на солидного человека, когда он приближается к скользкой ледяной дорожке. Навстречу ему по улице со стороны Тэннериз шел какой-то студент в противогазе.

Прошло некоторое время, прежде чем мистер Дейвис его заметил и при виде противогаза на миг остолбенел. «Эти пацифисты заходят слишком далеко, — подумал он. — Чепуха какая-то», а когда студент остановил Дейвиса и сказал ему через плотную маску что-то такое, чего тот не расслышал, мистер Дейвис приосанился и высокомерно заявил:

— Чепуха. Мы готовы к войне.

Потом он что-то вспомнил, и прежнее миролюбие вернулось к нему, все же это не пацифизм, а патриотизм.

— Ах да, — согласился он, — я совсем забыл. Понимаю, учебная химическая тревога.

От этого анонимного взгляда через утолщенные стекла глазниц, от этого приглушенного голоса ему вдруг стало не по себе.

— Не поведете же вы меня в больницу? — шутливо сказал он. — Я занятой человек.

Взяв мистера Дейвиса за локоть, студент, казалось, задумался. Мистер Дейвис заметил, что по противоположной стороне улицы идет, ухмыляясь, полицейский, и с трудом подавил раздражение. Высоко в воздухе еще плыл туман, и над городом на бреющем полете прошла эскадрилья, наполнив улицы глухим гулом. Самолеты уходили на юг, в сторону аэродрома.

— Видите, — сказал мистер Дейвис, пытаясь сдержаться, — учебная тревога закончилась. Вот-вот загудят сирены. Будет ужасно глупо, если я проведу все утро в больнице. Вы меня знаете. Я Дейвис. В Ноттвиче меня каждый знает. Спросите у того полицейского. Никто не скажет, что я не патриот.

— Вы полагаете, скоро отбой? — усомнился студент.

— Как приятно видеть ваш энтузиазм, ребята, — воспрянул духом мистер Дейвис. — Мне кажется, мы как-то встречались в больнице. Я бываю на всех ваших торжественных собраниях и помню все голоса. Это же я, — подчеркнул мистер Дейвис, — сделал самое большое пожертвование на новую операционную.

Он хотел идти дальше, но студент стоял на тротуаре, загораживая проход, а ступить на дорогу и обойти его мистер Дейвис считал ниже своего достоинства. Чего доброго, тот подумает, что он хочет удрать, полезет драться, а тут как раз полицейский подглядывает из-за угла. Неожиданная злоба, как фиолетовая жидкость, выбрасываемая каракатицей, ударила мистеру Дейвису в голову, и он утратил ясность мысли. А эта обезьяна в форме еще лыбится... Я сделаю так, что его уволят... Надо поговорить с Колкином... Он бодро продолжал что-то доказывать человеку в противогазе. Тот был щуплый, тоненький, как мальчик; медицинский халат висел на нем как на вешалке.

— Вы, ребята, делаете замечательное дело. И никто этого не ценит так, как я. Если начнется война...

— Так вы называете себя Дейвисом? — услышал он приглушенный голос.

Мистер Дейвис взорвался:

— Вы отнимаете у меня время. Я занятой человек. Разумеется, я Дейвис. — Усилием воли он подавил вспыхнувшую злость. — Послушайте. Я же разумный человек. Я уплачу больнице все, что хотите. Скажем, десять фунтов.

— Да? — не поверил человек. — Где же они?

— Можете мне поверить. Я с собой много денег не ношу, — сказал мистер Дейвис и с изумлением услышал что-то весьма похожее на смех. Это уже было слишком. — Ладно, — сдался мистер Дейвис, — можете пройти со мной в контору, и я вам все выплачу. Но я потребую квитанцию от вашего казначея.

— Будет вам квитанция, — сказал студент — его приглушенный маской голос был странно невыразительным — и отступил на шаг, давая мистеру Дейвису пройти.

Благодушие опять вернулось к мистеру Дейвису. Он продолжал болтать.

— Из-за этой вашей штуковины вам и конфету нельзя предложить, — посочувствовал он.

Мимо, лихо и смешно заломив кепку, надетую поверх противогаза, прошел мальчишка-рассыльный. Он насмешливо свистнул мистеру Дейвису. Мистер Дейвис порозовел, его так и подмывало вцепиться мальчишке в волосы или отодрать его за ухо.

— Чертов мальчишка, — сказал он.

Он стал доверчивым: присутствие врача всегда внушало ему чувство безопасности и уверенности, врачу можно рассказать о своем пищеварении, и он выслушает тебя с таким же интересом, как если бы ты рассказывал хороший анекдот.

— В последнее время меня мучает страшная икота, — пожаловался он. — Каждый раз после еды. Не то чтобы я слишком быстро ел, но, я понимаю, вы ведь пока что только студент. Хотя, безусловно, разбираетесь во всем этом лучше, чем я. И потом, эти мушки перед глазами. Мне, вероятно, следует несколько урезать свой рацион. Но это так трудно! Человеку моего положения приходится много развлекаться. Например, — он взял безответную руку своего спутника и доверительно сжал ее, — было бы бесполезно обещать вам, что я сегодня обойдусь без ленча. Вы, медики, народ тертый, и я признаюсь вам, что меня ждет одна крошка. В «Метрополе». В час. — Следуя какой-то непонятной ассоциации мыслей, он похлопал себя по карману, чтобы удостовериться, что коробочка конфет цела.

Они миновали еще одного полицейского, и мистер Дейвис и ему помахал ручкой. Его спутник не говорил ни слова. Робкий малый, подумал мистер Дейвис, не привык, видно, ходить по городу с такими, как я. Эта робость до какой-то степени сглаживала его грубое поведение; даже его недоверчивость, которая обидела мистера Дейвиса, была, вероятно, выражением застенчивости. И потому, что солнышко уже проглядывало сквозь холодный тусклый воздух и денек в конце концов был не так уж плох; потому, что почки и бекон, которые он съел за завтраком, были приготовлены на славу и даже не пережарены; потому еще, что он утвердил себя в глазах мисс Мейдью, которая была дочерью пэра; потому, что у него было назначено свидание с этой девочкой (она будет звездой эстрады!); и потому, что Рейвен наверняка уже лежит в морге, — из-за всего этого мистер Дейвис находился в каком-то благостном рождественском настроении, и ему захотелось сделать так, чтобы парень поменьше его стеснялся.

— Мне все больше кажется, что мы где-то встречались. Наверное, нас знакомил главный хирург.

Но его спутник угрюмо молчал.

— А неплохой капустник вы устроили в день открытия новой операционной. — Он снова взглянул на его тонкие запястья. — Вы случайно не тот парнишка, который тогда оделся девушкой и пел какие-то уморительные куплеты? — Мистер Дейвис, сворачивая на Тэннериз, хрипло засмеялся, как смеялся бесчисленное количество раз в славной мужской компании над сальными мужскими шутками. — Вот умора была! — Он коснулся руки своего спутника и толкнул стеклянную дверь «Мидленд стил».

Из-за угла тут же возник какой-то незнакомец, и клерк за стойкой справочного бюро сказал ему сдержанно:

— Не беспокойтесь. Это мистер Дейвис.

— В чем дело? — спросил мистер Дейвис — теперь, когда он вернулся туда, где было его место, тон его голоса стал резким и деловым.

— Мы просто не хотели бы проморгать преступника, — сказал детектив.

— Рейвена? — От волнения мистер Дейвис пустил петуха.

Детектив кивнул.

— Так вы его выпустили? Растяпы...

— Вам нечего бояться, — сказал детектив. — Как только он выйдет из укрытия, его сразу же заметят. На этот раз ему не убежать.

— Но почему вы здесь? — спросил мистер Дейвис. — Почему вы считаете...

— Мы выполняем приказ, — сказал человек.

— Вы сказали сэру Маркусу?

— Он в курсе.

Мистер Дейвис в одну минуту словно постарел.

— Идемте со мной, — резко бросил он своему спутнику, — отдам вам деньги. Мне нельзя терять времени.

Еле передвигая ноги, он неуверенным шагом поплелся по коридору, выстланному блестящими плитками, к застекленной шахте лифта. Человек в противогазе проследовал за ним по коридору и вместе с ним вошел в лифт. Они медленно поднимались вверх, как две птицы в клетке: этаж за этажом проплывал за окошком лифта; клерк в черном пиджаке с кипой промокательной бумаги в руках торопился по какому-то загадочному делу; перед закрытой дверью стояла девушка с папками и что-то говорила себе под нос. Видимо, она репетировала монолог, который ей предстояло произнести за дверью кабинета. По коридору слонялся мальчишка-рассыльный. Он поставил себе на голову связку карандашей и балансировал ею, как циркач.

Мистер Дейвис почувствовал тревогу. Шагал он медленно, ручку двери повернул мягко, словно боялся, что кто-то поджидает его внутри. Но комната была совершенно пуста. Открылась внутренняя дверь, и молодая пышноволосая женщина в огромных роговых очках сказала:

— Вилли, — но, увидев его спутника, тут же поправилась: — Сэр Маркус хочет видеть вас, мистер Дейвис.

— Хорошо, мисс Коннетт. Поищите, пожалуйста, железнодорожный справочник.

— Вы что, уезжаете? Прямо сейчас?

Мистер Дейвис помедлил.

— Посмотрите, какие поезда идут на Лондон... после ленча.

— Хорошо, мистер Дейвис.

Она ушла, и они остались вдвоем. Мистера Дейвиса знобило, и он включил электрокамин. Человек в противогазе заговорил, и снова этот приглушенный грубый голос неприятно отозвался в памяти мистера Дейвиса:

— Вы чего-то боитесь?

— Да тут в городе бродит один сумасшедший, — сказал мистер Дейвис.

Он пугался каждого звука в коридоре, шагов, звонка: сказав «после ленча», он проявил несвойственную ему смелость — ему хотелось сразу же, немедленно, убраться из Ноттвича. Он вздрогнул от скрипа красильной клети, которую спускали по стене со стороны двора. Он бесшумно подошел к двери и запер ее. Эта его собственная, давно привычная, запертая на замок комната с рабочим столом, вращающимся креслом, буфетом, где он держал два стакана и бутылку сладкого портвейна, книжным шкафом, в котором стояло несколько книг по металлургии, альманах «Уитейкерс», том справочника «Кто есть кто», книга с завлекательным названием «Китайская наложница» — все это вызывало у него гораздо большее чувство надежности, чем полисмен в вестибюле. Никогда еще, пожалуй, он так, как теперь, не ощущал покоя и уюта своей маленькой комнаты. Он словно видел ее впервые. От скрипа канатов, державших красильную клеть, он снова вздрогнул. Он закрыл окно с двойными рамами и раздраженно сказал:

— Сэр Маркус может подождать.

— А кто такой сэр Маркус?

— Мой босс.

Он с беспокойством подумал о том, что дверь секретарши открыта, а через нее ведь тоже могут войти. Он уже никуда не торопился и жаждал общения.

— Вы же никуда не спешите? — сказал он. — Снимите эту штуковину — в ней, должно быть, душно — и выпейте стаканчик портвейна.

По пути к буфету он притворил внутреннюю дверь и повернул ключ. Доставая портвейн и стаканы, он с облегчением вздохнул.

— Теперь, когда мы действительно одни, я могу рассказать вам о своей икоте. — Он налил стаканы до краев, но рука его дрожала, и вино пролилось. — Всякий раз тут же после еды...

— Деньги, — услышал он приглушенный голос.

— Честное слово, — воскликнул мистер Дейвис, — вы довольно нахальны. Мне вы можете доверять. Я Дейвис. — Он подошел к столу, отомкнул ящик и вытащил две пятифунтовые бумажки. — Имейте в виду, — сказал он. — Я потребую квитанцию от вашего казначея.

Человек убрал деньги, но руку из кармана не вынул.

— Эти тоже фальшивые? — спросил он.

Вся сцена, как живая, встала перед глазами мистера Дейвиса: «Лайэнс Корнер-хаус», коктейль «Альпийское сияние», убийца, сидящий напротив него. Он все хотел тогда рассказать ему о старухе, которую прикончил. Мистер Дейвис громко крикнул. Он ничего не хотел сказать, он не звал на помощь, он просто крикнул, как кричит больной, когда его режут под местным наркозом. Он рывком бросился к внутренней двери и начал изо всей силы рвать ручку. Он бился и дергался, точно солдат, повисший на колючей проволоке между траншеями.

— Отойди оттуда, — сказал Рейвен. — Ты же запер дверь.

Мистер Дейвис вернулся к столу. Ноги отказали ему, и он опустился на пол рядом с мусорной корзиной.

— Меня тошнит, — сказал он. — Вы же не убьете человека, которому так плохо.

Эта мысль и в самом деле вселила в него надежду, он убедительно рыгнул.

— Я пока не собираюсь тебя убивать, — сказал Рейвен. — И возможно, вообще не убью, если ты будешь вести себя спокойно и делать то, что я скажу. Этот сэр Маркус — твой босс?

— Послушайте, он же дряхлый старик, — мистер Дейвис пытался протестовать, потом заплакал — сидел на полу у мусорной корзины и заливался слезами.

— Он хочет видеть тебя, — сказал Рейвен. — Мы пойдем к нему вместе. Я столько времени потратил, чтобы найти вас. Слишком уж все гладко получилось, даже не верится. Встань. Встань! — в бешенстве повторил он безвольной обмякшей фигуре на полу. — И помни: только пикнешь — и я сделаю из тебя решето.

Мистер Дейвис шел впереди. В коридоре появилась мисс Коннетт с листком бумаги в руках.

— Я списала поезда, мистер Дейвис, — сказала она. — Самый удобный в пятнадцать ноль пять. Есть еще в четырнадцать ноль ноль, но он идет так медленно, что на нем вы выиграли бы всего минут десять. После этого перед вечерним поездом есть всего один, в семнадцать десять.

— Оставьте список у меня на столе, — сказал мистер Дейвис.

Он в нерешительности потоптался перед ней, точно хотел сказать, если бы только посмел, последнее «прости» тысяче дорогих для него вещей — этому богатству, комфорту, власти. Он даже, задержавшись на секунду («Да, оставьте список у меня на столе, Мей»), хотел, должно быть, сказать ей что-нибудь особенно нежное. Рейвен стоял сзади, чуть ли не касаясь его и держа руку в кармане. Дейвис выглядел настолько плохо, что мисс Коннетт не могла не спросить:

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Дейвис?

— Нормально, — ответил он.

Как путешественник, отправляющийся в неизведанную страну, он испытывал потребность оставить напоследок какую-нибудь записку, что-нибудь вроде «Я пошел на север».

— Мы идем к сэру Маркусу, Мей, — сказал он.

— Он давно ждет вас, — сказала мисс Коннетт. Послышался телефонный звонок. — Не удивлюсь, если это он.

Она зацокала каблуками по коридору в сторону приемной, а мистер Дейвис снова ощутил на локте бесцеремонную руку своего провожатого, которая подталкивала его вперед, к лифту. Они поднялись этажом выше; выходя из лифта, мистер Дейвис опять рыгнул. Ему хотелось броситься на пол — пусть стреляет в спину. Сверкающий чистотой коридор, который вел к кабинету сэра Маркуса, показался ему бесконечным, как бегущему из последних сил атлету кажется бесконечной гаревая дорожка стадиона.

Сэр Маркус сидел в своем кресле на колесиках, держа на коленях что-то вроде столика или подноса. С ним был его слуга. Сэр Маркус сидел спиной к двери, но слуга не мог скрыть своего удивления при виде изнемогающего мистера Дейвиса в сопровождении студента-медика в противогазе.

— Это Дейвис? — прошептал сэр Маркус. Он разломил сухое печенье и отхлебнул горячего молока. Он набирался сил перед очередным днем.

Слуга все с тем же удивлением смотрел, как мистер Дейвис, еле передвигая ноги, ступает по стерильно чистому линолеуму: похоже было, что ему нужна помощь, иначе он вот-вот грохнется на пол.

— Тогда идите, — прошептал сэр Маркус.

— Да, сэр.

Но человек в противогазе уже повернул ключ в двери: слабая тень радости, вернее, какого-то безнадежного ожидания отразилась на лице слуги. Всю жизнь он катал этого немощного старика в кресле на колесиках, поил его теплым молоком, кормил печеньем, ухаживал за ним, как за младенцем. И теперь он надеялся, что произойдет нечто неожиданное, что перевернет эту жизнь.

— Чего вы ждете? — прошептал сэр Маркус.

— Отойдите к стене, — неожиданно приказал Рейвен слуге.

Мистер Дейвис в отчаянии крикнул:

— У него пистолет. Делайте, что он приказывает.

Но слуге этого можно было и не говорить. Пистолет уже был извлечен из кармана, и все трое находились под прицелом: слуга у стены, беспомощно стоявший посреди комнаты мистер Дейвис и сэр Маркус, который повернулся к ним в своем кресле на колесиках, чтобы лучше видеть происходящее.

— Что вам надо? — спросил сэр Маркус.

— Вы босс?

— Внизу полиция, — сказал сэр Маркус. — Вам отсюда не уйти, если только я не...

Зазвонил телефон. Он звонил довольно долго, а потом замолчал.

— У вас шрам на подбородке — его под бородой не видно, верно? — спросил Рейвен. — Я не хочу ошибаться. У него была ваша фотография. Вы вместе были в том доме.

Он свирепо оглядел просторный богатый кабинет, мысленно сравнивая его с оставшимися в памяти надтреснутыми звонками, каменными лестницами и деревянными скамьями и с той маленькой квартирой, где варилось на плитке яйцо. Этот человек достиг большего, нежели старый министр.

— Вы с ума сошли, — прошептал сэр Маркус.

Он был слишком стар, чтобы бояться: револьвер представлял для него не бóльшую опасность, чем неверный шаг, когда он садился в свое кресло, или неловкое движение в ванной. Он, казалось, чувствовал лишь легкое раздражение от того, что его оторвали от еды. Он выпятил губу и шумно прихлебнул горячего молока.

— Есть у него шрам, — вдруг сказал слуга, стоявший у стены.

Но сэр Маркус оставил его слова без внимания, продолжая неряшливо прихлебывать молоко, стекавшее каплями по жиденькой бороденке.

— Это он? — спросил Рейвен, направив пистолет на мистера Дейвиса. — Если не хочешь получить пулю в живот, сознавайся.

— Да-да, — угодливо заговорил мистер Дейвис. — Это была его идея. Мы оказались в безвыходном положении. Нам надо было делать деньги. Это принесло бы ему больше полумиллиона.

— Полмиллиона! — сказал Рейвен. — А мне дал две сотни — и то ворованные.

— Я ведь говорил ему, что надо быть щедрее, а что я от него слышал? «Заткнись».

— Знай я раньше, что за человек был этот министр, я бы ни за что его не убил. Я прострелил ему череп. И старухе тоже. — Он закричал на сэра Маркуса: — Это ваших рук дело! Что, нравится?

Но сэр Маркус казался совершенно бесстрастным: старость притупила его чувства. Люди, погибшие по его вине, были для него не более реальны, чем жертвы преступлений, о которых он читал в газетах. Теплое молоко, немножко секса (сунуть иногда свою старческую руку за пазуху какой-нибудь молоденькой девочки и почувствовать теплоту жизни) и какое-то механическое чувство самосохранения — вокруг этого вертелись его жалкие страсти. Одна из них (а именно — страсть к самосохранению) заставила его незаметно придвинуть кресло к краю стола, где был установлен звонок. Он тихо сказал:

— Я все отрицаю. Вы с ума сошли.

— Теперь-то вы попались, — сказал Рейвен. — Даже если полиция меня убьет, — он похлопал по пистолету, — вот мое доказательство: Тот самый пистолет, которым я пользовался. По нему они догадаются, кто убийца. Вы велели мне бросить его там, но он здесь, при мне. Из-за него вас упрячут в тюрьму, если я вас раньше не пристрелю.

Незаметно двигаясь в своем кресле на бесшумных резиновых колесиках, сэр Маркус прошептал:

— Кольт № 7. Заводы выпускают их тысячами.

— Полиция, стоит ей только захотеть, может узнать по пистолету все, что угодно, — со злобой сказал Рейвен. — Есть эксперты... — Он хотел напугать сэра Маркуса, прежде чем застрелить его: ему казалось несправедливым, что сэр Маркус не будет мучиться, как мучилась тогда старуха секретарша. — Хотите помолиться перед смертью? — спросил он. — Вы ведь еврей, правда? Люди получше вас верят в Бога, — добавил он, вспомнив, как молилась та девушка в холодном темном сарае. Наконец кресло сэра Маркуса докатилось до стола, и колесо его коснулось кнопки звонка. Из шахты лифта донесся длинный глухой монотонный звонок. Сначала Рейвен не придал этому значения, но тут слуга (прорвалась, наверно, накопленная годами ненависть) сказал:

— Этот старый козел жмет на кнопку.

И не успел Рейвен решить, что же делать дальше, как кто-то за дверью стал дергать ручку.

— Велите им уйти, или я буду стрелять, — сказал Рейвен сэру Маркусу.

— Ты дурак, — прошептал сэр Маркус, — тебя заберут только за кражу. Если ты убьешь меня, тебе висеть.

Но мистер Дейвис готов был ухватиться за любую соломинку. Он крикнул человеку за дверью:

— Уйдите. Ради бога, уйдите.

— Вы дурак, Дейвис, — злобно прошипел сэр Маркус. — Если уж он решился убить вас...

Рейвен стоял перед ними с пистолетом в руке, прислушиваясь к завязавшейся между ними нелепой перепалке.

— Ему не за что убивать меня, — визжал мистер Дейвис. — Это вы заварили кашу. Я только работал на вас.

Слуга засмеялся:

— Два—один в вашу пользу.

— Замолчите, — злобно прошептал сэр Маркус мистеру Дейвису. — Я могу уничтожить вас в любой момент.

— Попробуйте! — закричал мистер Дейвис высоким петушиным голосом.

Кто-то навалился на дверь плечом.

— У меня хранятся дела Уэстрэндских золотых приисков, — сказал сэр Маркус. — И Восточно-африканской нефтяной компании.

Волна нетерпения захлестнула Рейвена. Сейчас эти двое уничтожали те добрые воспоминания, которые уже готовы были вернуться к нему в тот момент, когда он приказал сэру Маркусу молиться. Он вскинул пистолет и выстрелил сэру Маркусу в грудь. Только так можно было заставить его замолчать. Сэр Маркус повалился вперед, опрокинув стакан, молоко полилось на лежавшие на столе бумаги. Изо рта у него пошла кровь.

Мистер Дейвис заговорил очень быстро:

— Это все он, он, старый дьявол. Вы сами слышали. Что мне оставалось? Я был у него в руках. Я не виноват перед вами. — Он закричал: — Отойдите от двери. Он убьет меня, если вы не уйдете, — и сразу же заговорил снова (молоко, капля за каплей, стекало с подноса на письменный стол): — Я бы ничего не сделал, если бы не он. Вы знаете, что он отмочил напоследок? Он был у начальника полиции и сказал ему, чтобы тот приказал своим людям стрелять в вас без предупреждения.

Он старался не смотреть на пистолет, который по-прежнему был направлен ему в грудь. Побелевший слуга молчал и с каким-то восхищением смотрел, как вместе с кровью из тела сэра Маркуса вытекает жизнь. Вот как оно, значит, могло бы быть, думал он, если бы у него самого хватило смелости... когда-нибудь... за все эти годы...

Кто-то за дверью сказал:

— Открывайте немедленно, иначе будем стрелять через дверь.

— Ради бога, — закричал мистер Дейвис. — Уйдите. Он убьет меня. (Глаза Рейвена с удовлетворением следили за ним сквозь стекла противогаза.) Я вам ничего не сделал, — умолял он. Над головой Рейвена он видел большой циферблат: не прошло и трех часов с тех пор, как он позавтракал, он еще ощущал во рту привкус горячих и несвежих почек и бекона. Он не мог поверить, что это действительно конец: в час у него свидание с девочкой — умереть перед свиданием — так не бывает. — Ничего, — пробормотал он. — Все в порядке.

— Это ты, — сказал Рейвен, — хотел убить...

— Никого я не хотел... — простонал мистер Дейвис.

— ...моего друга, — закончил Рейвен. Слово «друг» было ему непривычно, и он заколебался, прежде чем произнести его.

— Какого друга! Я ничего не понимаю.

— Отойдите, — крикнул Рейвен через дверь. — Я убью его, если вы будете стрелять. Ту девушку, — напомнил он мистеру Дейвису.

Мистер Дейвис весь затрясся, словно в пляске святого Витта.

— Она вам не друг, — сказал он. — Почему же тогда вся полиция здесь, если она не... кто бы еще мог знать?

— За одни эти слова тебя надо пристрелить, — сказал Рейвен. — Она не пойдет меня закладывать.

— У нее же хахаль — полицейский! — закричал мистер Дейвис. — Мейтер! Он из Ярда!

Рейвен выстрелил. С отчаяньем и холодностью он уничтожил свой последний шанс на побег, истратив две пули, когда вполне хватило бы одной, — ему казалось, что он убивал не испуганного мистера Дейвиса — нет, он убивал сейчас весь мир. Да так оно, по сути, и было. Ведь мир человека — это его жизнь, и сейчас он расквитался за все — за самоубийство матери, за одинокие годы в доме для беспризорников, за свое бандитское прошлое, за смерть Кайта, старика министра и его секретарши. Другого выхода не было: он попробовал пойти по другому пути — довериться людям, и ему это не удалось. Не нашлось никого, кому можно было бы довериться: ни врача, ни священника, ни женщины. Над городом, извещая население о том, что учебная тревога окончена, загудела сирена, и сразу же колокола церквей разразились шумным и веселым рождественским гимном: «У зверей есть норы, только сыну человеческому...» Пуля разбила дверной замок. Рейвен, держа пистолет перед грудью, сказал:

— Есть там ублюдок по имени Мейтер? Ему лучше держаться подальше.

Он ждал, когда откроется дверь, и за это время он вспомнил многое, но он не помнил подробностей; события недавнего прошлого смутно переплетались в его мозгу, внутренне подготавливая его для осуществления последней мести: ему вспоминался голос, звучащий над темной улицей, на которую падает мокрый снег: «Вот белый цветок, он раскрыл лепестки...»; а потом другой голос — отшлифованный, поставленный голос пожилого человека, читающего «Мод»: «О, лишь на единый миг дай, Христос, увидеть лик...» Он стоял тогда в гараже и с чувством, мучительным и неведомым ему ранее, слушал, как в его сердце тает лед. Ему казалось, будто он проходит через таможню страны, в которой никогда еще не был, но которую никогда не сможет покинуть. Потом ему вспомнились слова девушки в кафе: «Чертов задира...» — и гипсовый младенец, покоящийся в материнских руках — его ждут обман, плети и крест. А она сказала ему тогда: «Я твой друг. Ты можешь доверять мне». Еще одна пуля врезалась в замок.

Слуга, стоявший у стены с побелевшим лицом, сказал:

— Ради бога, сдайтесь. Они все равно вас возьмут. Он сказал правду. Это действительно та самая девушка. Я слышал, как они говорили по телефону.

Только бы не растеряться, подумал Рейвен, когда дверь поддастся, я должен выстрелить первым. Но он плохо соображал. Сквозь маску было плохо видно, и он неуклюже стащил ее одной рукой и бросил на пол. И взору слуги предстала его рваная воспаленная губа и темные, несчастные глаза.

— Вылезайте в окно, — сказал он. — И на крышу.

Но реакция у Рейвена притупилась, он и сам не знал, стоит ли ему делать эту последнюю попытку спастись. Он обернулся, но так медленно, что не он, а слуга первым заметил, что по широкому и высокому окну сползает красильная клеть. В ней стоял Мейтер: это была отчаянная попытка взять Рейвена с тылу, но детектив не учел своей неопытности. Маленькая клеть раскачивалась из стороны в сторону, одной рукой Мейтер держался за веревку, а другой тянулся к окну, поэтому револьвер ему пришлось спрятать. Когда Рейвен обернулся, он — совершенно беззащитный — висел за окном на высоте шестого этажа.

Затуманенным взглядом Рейвен следил за ним, стараясь прицелиться. Попасть было нетрудно, но он, казалось, и не хотел его убивать. Он испытывал только боль, отчаяние и полнейшую усталость. Сознание того, что его предали, не вызвало в нем ни злобы, ни горечи. Темная вода реки Уивил, скрытая густой пеленой ледяной крупы, отделяла его от враждебного мира людей. «Дай, Христос, увидеть лик». Ему с самого рождения был уготован такой конец: его предавали все подряд, пока не закрылись все пути, ведущие в жизнь: мать, которая истекала кровью в подвале; священник в доме для беспризорников, мальчишки, с которыми он оттуда удрал, потом еще этот коновал. Его предавали все; почему же он решил, что она его не предаст? Как он мог раскиснуть перед юбкой? Даже Кайт был бы теперь жив, если бы не юбка. Все они раскисали — одни раньше, другие позже: Пенрит, Картер, Джосси, Баллард, Баркер и Громила Дейн. Он медленно, рассеянно прицелился. Он был совершенно одинок и поэтому испытывал что-то вроде чувства товарищества к человеку, которого собирался убить. Кавалерист, Мейхью... Все они в свое время думали, что их юбки не такие, как у других, что они гораздо лучше. Раз уж ты родился, то постарайся уйти из жизни пораньше и не запачкаться. Впервые за все время мысль о самоубийстве матери не вызвала в нем горечи, и, пока он долго и неохотно прицеливался, Сондерс через открывшуюся наконец дверь выстрелил ему в спину. Смерть пришла к Рейвену вместе с невыносимой болью. Казалось, он должен был разрешиться этой болью, как роженица ребенком, и он всхлипывал и стонал, пытаясь освободиться от нее. Наконец она покинула его, и он последовал за своим единственным дитятей в бесконечное одиночество.

Глава VIII

1

Когда кто-нибудь входил или выходил из ресторана, в вестибюль доносились запахи блюд. В отдельном кабинете наверху сидели за ленчем местные ротарианцы[29], и, когда дверь снова открылась, Руби услышала звук хлопнувшей пробки и обрывок шуточного стихотворения. Было пять минут второго. Руби вышла поболтать со швейцаром.

— Хуже всего, что я никогда не опаздываю. Он сказал в час, и вот пожалуйста... Я уже торчу тут и жду кормежки. Знаю, девушке не следует приходить первой, но что поделаешь, если есть хочется. То-то он удивится, когда увидит, что я уже здесь. Понимаете, я невезучая. Мне романы крутить вообще противопоказано — наверняка влипну. Ребенка, правда, пока не успела нажить, но зато умудрилась однажды подхватить свинку. Мыслимое ли дело — подхватить свинку от взрослого мужчины? Но так уж мне, видно, на роду написано. У вас такой вид — галуны, медали... Что вы все время молчите?

На городском рынке было необычайно многолюдно: только теперь, когда химическая тревога закончилась, сюда повалил народ. Одна лишь миссис Пайкер как жена мэра подала пример и явилась на базар в противогазе. Теперь она направлялась домой, и рядом с ней бежал Чинки: лапки и брюшко у него были выпачканы в грязи. В зубах он держал противогаз. Остановившись у фонарного столба, он уронил его в лужу.

— Ах ты, негодник, — пожурила его миссис Пайкер.

Швейцар в ливрее пристально смотрел в сторону рынка. На нем была медаль «За взятие Монса[30]», военная медаль и три нашивки за ранения. Он распахнул дверь перед двумя бизнесменами, пришедшими перекусить, — старшим коммивояжером фирмы «Кростуэйт энд Кростуэйт» и управляющим большим бакалейным магазином на Хай-стрит. А один раз даже выскочил на улицу, чтобы помочь какому-то толстяку выбраться из такси. Потом вернулся к Руби и со спокойным добродушием продолжал слушать ее.

— Опаздывает уже на десять минут, — сказала Руби. — Я думала, он человек, которому можно верить. Надо было по деревяшке постучать или плюнуть через левое плечо. Так мне и надо. Я бы скорее согласилась потерять честь, чем отказаться от этого бифштекса. Вы-то его наверняка знаете. Он называет себя Дейвисом. Большой хвастун.

— Он сюда все время девушек водит, — ответил швейцар.

Мимо торопливо прошагал человек в пенсне.

— С рождеством вас, Хэллоус.

— И вас, сэр, с рождеством, — отозвался швейцар. — С этим самым Дейвисом каши не сваришь.

— Я еще и до супа не добралась, — сказала Руби.

Мимо прошел мальчишка-газетчик, выкрикивая названия специального дневного выпуска «Ньюс» и вечернего «Джорнэл», а несколько минут спустя появился другой — с экстренным «Пост» и вечерним выпуском аристократической «Гардиан». Невозможно было разобрать, что они кричат, а сильный северо-восточный ветер так трепал афиши, которые они навесили себе на грудь, что можно было разобрать только слоги «гедия» на одной и «ство» на другой.

— Есть пределы, до которых может опуститься девушка, ожидающая поклонника, — сказала Руби. — Десять минут — это крайний срок.

— Вы даже больше прождали, — заметил швейцар.

— Уж такая я, — вздохнула Руби. — Вы, чего доброго, подумаете, что я за ними гоняюсь, да? Знаете, я и сама так думаю, только вот пока ничего не получается. — И с грустью добавила: — Беда вот в чем: я просто создана для того, чтобы их осчастливить. И каждый это замечает. Потому-то они и сторонятся меня. Впрочем, я их не виню. Мне бы и самой такое не понравилось.

— Вон идет начальник полиции, — кивнул швейцар. — Идет в управление выпить со своими ребятами. Его жена не выносит, когда он пьет дома. С рождеством вас, сэр.

— Похоже, спешит. — Газетная афиша затрепетала под ветром, и стали видны буквы «Тра». — А он не может угостить девушку ромштексом с луком и жареной картошкой?

— Знаете что, — предложил швейцар. — Подождите еще пять минут: я приглашаю вас на ленч.

— Вот это да, — отозвалась Руби. Она постучала по дереву.

Усевшись в вестибюле, она повела воображаемый разговор с театральным продюсером — его она представляла очень похожим на мистера Дейвиса, но только такого мистера Дейвиса, который всегда держит слово. Продюсер называл ее очень талантливой девочкой, он пригласил ее на обед, а потом повез к себе и угощал разными коктейлями. Он спросил, что она думает насчет ангажемента в Уэст-Энде с окладом пятнадцать фунтов в неделю, а потом стал показывать ей свою шикарную квартиру. Смуглое огорченное лицо Руби просветлело, она возбужденно взбрыкнула ножкой, чем вызвала неудовольствие какого-то дельца, изучавшего таблицу курсов биржевых акций. Он пересел на другой стул, что-то бормоча себе под нос. А Руби между тем говорила, обращаясь сама к себе:

— Это столовая. А вон там ванная. Элегантно, не правда ли? Это моя спальня.

Руби сразу заявила, что от пятнадцати фунтов в неделю она бы не отказалась, но так ли уж ей нужен ангажемент в Уэст-Энде? Потом она взглянула на часы и вышла. Швейцар уже ждал ее.

— Боже мой! — воскликнула она. — Почему вы не сняли эту ливрею?

— У меня всего двадцать минут, — торопил ее швейцар.

— Значит, ромштекса не будет? — приуныла Руби. — Что ж, согласна и на сосиски.

Они уселись на высокие стулья за стойкой в закусочной напротив рынка и заказали по порции сосисок и кофе.

— Эта ваша ливрея ставит меня в неловкое положение, — сказала Руби. — Люди могут подумать: вот охранник вышел для разнообразия с девушкой посидеть.

— Слышали пальбу? — спросил бармен.

— Какую пальбу?

— Как раз за углом, в «Мидленд стил». Три мертвеца. Старый дьявол сэр Маркус и еще двое.

Он положил на стойку развернутый дневной выпуск газеты, и из-за тарелок с сосисками, чашек с кофе, перечницы и стоявшего рядом кофейника глянули на них старая сморщенная физиономия сэра Маркуса и искаженное страхом полное лицо мистера Дейвиса.

— Так вот почему он не пришел, — вслух подумала Руби. Некоторое время она молча читала.

— Интересно, кого хотел найти этот Рейвен, — сказал швейцар. — Взгляните. — И он указал на небольшой абзац внизу, где сообщалось, что начальник особого политического отдела Скотленд-Ярда прибыл самолетом и направился прямо в управление «Мидленд стил».

— Мне это ни о чем не говорит, — сказала Руби.

Швейцар полистал страницы, что-то ища.

— Забавно, а? — сказал он. — Мы тут, того и гляди, опять ввяжемся в войну, а они всю первую страницу заняли сообщениями об убийстве. А войну — на последнюю.

— Может, войны и не будет.

Они замолчали, занятые едой. Руби казалось странным, что мистер Дейвис, который сидел с ней на ящике и смотрел на елку, уже умер, да еще такой дикой и страшной смертью. Возможно, он и пришел бы на свидание. Он был неплохой человек.

— Мне его как-то жалко, — сказала она.

— Кого? Рейвена?

— Да нет, не его! Я имею в виду мистера Дейвиса.

— Понимаю ваши чувства. Мне тоже чуть жаль... старика. Когда-то я сам служил в «Мидленд стил». Временами он бывал ничего. Случалось, рассылал индеек на рождество. Не такой уж он плохой человек. В отеле для нас и половины того не делают.

— Что ж, — заключила Руби, цедя остатки кофе, — жизнь продолжается.

— Еще чашечку, а?

— Не хочу разорять вас.

— Ничего.

Руби прислонилась к нему, их головы коснулись, и они притихли — ведь каждый из них был знаком с человеком, который неожиданно умер; но их причастность к случившемуся пробудила в них чувство товарищества, странно сладкое и утешительное, оно было сродни ощущению покоя и любви — любви без страсти, без сомнений, без боли.

2

Сондерс спросил у клерка «Мидленд Стил», как пройти в уборную. Он вымыл руки и подумал: «Дело сделано». Да, дело было закончено, но удовлетворения он не испытывал — все началось с обыкновенной кражи, а закончилось двумя убийствами и смертью убийцы. Вокруг этого дела была какая-то тайна, отнюдь не все было ясно. Мейтер сейчас был наверху с начальником политического отдела, они знакомились с личными бумагами сэра Маркуса. И впрямь похоже, что девушка говорила правду.

Из-за нее-то Сондерс и тревожился больше всего. Он не мог не восхищаться ее храбростью и дерзостью и в то же самое время он ненавидел ее — за то, что она заставила Мейтера так страдать. Обиды Мейтера он переживал как свои.

— Ее придется отправить в Ярд, — сказал Мейтер. — Против нее может быть выдвинуто обвинение. Посадите ее в закрытый вагон поезда, отходящего в пятнадцать ноль пять. Я не хотел бы с ней встречаться, пока все не прояснится.

Единственным приятным моментом во всей этой истории было то, что констебль, которого Рейвен ранил на угольном складе, начал потихоньку оживать.

Сондерс вышел из здания «Мидленд стил» на Тэннериз со странным чувством, что ему нечего делать. Он вошел в кабачок на углу рынка, выпил пинту горького пива и закусил двумя холодными сосисками. Жизнь, казалось, снова вошла в колею. Его внимание привлекла афишка за баром, рядом с афишами кино. «Новое средство против заикания». Мистер Монтэгю Фелпс, магистр искусств, приглашал желающих на собрание в Мэсоник-холл, чтобы рассказать о новом способе лечения. Вход свободный, но будет сбор пожертвований. Начало ровно в два. В одном кинотеатре шел фильм с Эдди Кантором, в другом — с Джорджем Арлиссом. Торчать в управлении и ждать, когда придется везти девушку на вокзал, Сондерсу не хотелось. Правда, он уже перепробовал от заикания массу рецептов, но можно попробовать и еще один.

Зал был большой. На стенах — увеличенные фотографии членов масонской ложи, увешанных какими-то лентами и значками. От фотографий веяло гнетущим духом благосостояния преуспевающих бакалейщиков. Сытые, благополучные, самоуверенные, они смотрели со стен на жалкое собрание неудачников в старых макинтошах, выцветших розовато-лиловых шляпах и школьных галстуках. Сондерс вошел следом за какой-то полной женщиной. У нее была странная крадущаяся походка. Служитель, заикаясь, обратился к нему:

— Д-д-д...

— Я один, — сказал Сондерс.

Он уселся в одном из передних рядов и прислушался к похожему на речь китайцев разговору двух заик у себя за спиной. Они выстреливали очередью слов, как пулемет; потом наступала неизбежная и непреодолимая пауза. В зале было около пятидесяти человек. Они разглядывали друг друга, как урод, который смотрится в зеркало: если посмотреть вот с этой стороны, думает он, я не так уж и плох. Они обретали сейчас чувство товарищества: общий недостаток, затруднявший их общение, в некотором роде заменял им это общение. Все они ждали чуда.

И Сондерс тоже ждал — и ждал так же терпеливо, как тогда возле угольной платформы. Он не чувствовал себя несчастным. Вполне возможно, что он преувеличивает значение своего недостатка. Даже говори он свободно, вряд ли ему было бы легче выразить свое восхищение и свою любовь. Дар речи — это еще не слова, которые нужны человеку.

Мистер Монтэгю Фелпс, магистр искусств, вышел на сцену. Он был облачен в сюртук, темные волосы были напомажены. Выбритый до синевы подбородок его был слегка припудрен, а манера держаться у него была решительная и хладнокровная. Всем своим видом он как бы говорил этим подавленно молчавшим людям: «Смотрите, какими вы можете стать, если, немного поверив в себя, возьмете у меня несколько уроков».

Это был человек лет сорока пяти, он, несомненно, жил в свое удовольствие и явно пользовался успехом у женщин. При виде его невольно думалось о двуспальной кровати и плотном обеде в одном из курортных отелей. На мгновение он напомнил Сондерсу мистера Дейвиса, который в то утро так важно прошествовал в управление «Мидленд стил», а полчаса спустя так неожиданно и страшно умер. Ему вдруг показалось, что поступок Рейвена ровно ничего не изменил, что убийство иллюзорно, как мечта. Убили одного — и вот, пожалуйста, новый мистер Дейвис. Штампуют их, что ли? И вдруг за плечами мистера Монтэгю Фелпса над сценой Сондерс увидел фотографию Великого Мастера Ложи: лицо старика с кривым носом и клочком бороды, лицо сэра Маркуса.

3

Покидая «Мидленд стил», майор Колкин был очень бледен. Впервые в жизни он увидел, что такое убийство. Это была настоящая война. Он быстро, как только мог, направился в полицейское управление и был очень рад, когда встретил там суперинтендента. Он смиренно попросил глоток виски.

— Хочу встряхнуться, — объяснил он. — Ведь только вчера вечером он обедал у меня. Миссис Пайкер тоже была со своей собачкой. Чего мы только не делали, чтобы он о ней не узнал.

— Эта собачонка, — сказал суперинтендент, — доставляет нам больше хлопот, чем любой из жителей Ноттвича. Я вам когда-нибудь рассказывал, как этот пес забрался в женский туалет на Хайэм-стрит? Ведь и смотреть-то не на что, а временами в него прямо бес вселяется. Если бы он не принадлежал миссис Пайкер, мы бы от него уже давно избавились.

— Он хотел, чтобы я дал нашим людям команду стрелять в этого парня без предупреждения, — сказал майор Колкин. — Я сказал, что не могу. А теперь вот все думаю о том, что мы могли бы спасти две жизни.

— Да не переживайте вы так, сэр, — утешил его суперинтендент, — мы бы не выполнили такого приказа. Даже если бы он исходил от самого министра внутренних дел.

— Чудак он все же был, — продолжал майор Колкин. — Послушать его, так я несомненно имею на всех вас какое-то там влияние. Обещал мне золотые горы. Наверное, он был из тех, кого называют великими людьми. Таких, как он, мы больше не встретим. И это когда нужны именно такие люди... Война... — Майор Колкин замолчал, держа стакан в руке. Он смотрел на стакан виски, а перед глазами у него стояли совсем другие картины: учебное подразделение, старый армейский мундир в шкафу. Не бывать ему теперь полковником, но, с другой стороны, сэр Маркус не сможет помешать... странно, что он не почувствовал радости при мысли о том, что снова станет председателем трибунала. — Учебная химическая тревога, кажется, прошла неплохо. — Он переменил тему разговора: — Не знаю только, разумно ли было так полагаться на студентов-медиков? Они ни в чем не знают меры.

— Целая толпа, — сказал суперинтендент, — прошла с криками мимо нас. Искали мэра. Не знаю, как это объяснить, но мистер Пайкер, похоже, действует на них как на кошек валерьянка.

— Добрый старина Пайкер, — механически проговорил майор Колкин.

— Они заходят слишком далеко, — сказал суперинтендент. — Мне звонил Хиггинботэм, кассир из Вестминстера: говорит, его дочь обнаружила у них в гараже одного из этих студентов, и, представьте, он был без штанов.

Майор Колкин оживал на глазах.

— А, это Роза Хиггинботэм? — сказал он. — Розе можно верить. И что же она сделала?

— Говорит, задала ему перцу.

— Задала перцу — это неплохо, — похвалил майор Колкин. Он повертел в руке стакан и осушил его. — Непременно передам старине Пайкеру. А вы ему что на это сказали?

— Повезло еще вам, говорю, что она не наткнулась там на убийцу. Понимаете, там-то Рейвен, вероятно, и раздобыл одежду и противогаз.

— Не важно. А что этот парень делал в гараже? — сказал майор Колкин. — Пожалуй, схожу погашу чек и порасспрошу обо всем старину Хиггинботэма.

Он засмеялся. Очередной скандал, выпивка с супером, какой-нибудь анекдот, который можно рассказать старине Пайкеру, — жизнь возвращалась в старую колею.

По дороге к Вестминстеру он чуть не налетел на миссис Пайкер. Он вынужден был нырнуть в магазин, чтобы избежать встречи с нею. Он вдруг с ужасом подумал о том, что Чинки, бежавший впереди, последует за ним. Он размахнулся, точно бросал мяч, но Чинки, похоже, к таким играм был равнодушен. Резко повернувшись спиной, майор Колкин склонился над прилавком. Он обнаружил, что попал в галантерейную лавочку, в которой никогда еще не был.

— Чем могу служить, сэр?

— Подтяжки, — не раздумывая бросил майор Колкин. — Пару подтяжек.

— Какого цвета, сэр?

Уголком глаза майор Колкин увидел, что Чинки, сопровождаемый миссис Пайкер, протрусил мимо дверей лавки.

— Лилового, — с облегчением произнес он.

4

Старуха тихонько прикрыла парадную дверь и на цыпочках прошла через маленькую темную прихожую. Чужой не понял бы, куда идти, но она тут хорошо ориентировалась: вон там вешалка для шляп, там этажерка, а вот выход на лестницу. Она держала в руках вечернюю газету, и когда, стараясь не шуметь, чтобы не побеспокоить Эки, она открыла дверь кухни, ее лицо осветилось радостным возбуждением. Но она сдержала себя и сначала выложила из корзины картошку, банку консервированных ананасов, два яйца и кусок трески.

Эки за кухонным столом писал длинное письмо. Он отодвинул в сторону фиолетовые чернила, которые купила жена, и писал своими лучшими темно-синими, макая в них сломанную авторучку. Писал он медленно и с трудом, иногда набрасывая несколько фраз на отдельном листке бумаги. Старуха стала рядом с раковиной. Она смотрела на него, ожидая, что он заговорит, и сдерживая дыхание — иногда оно со свистом прорывалось. Наконец Эки отложил ручку.

— Ну, моя дорогая? — обратился он к ней.

— Эки, — с ликованием сообщила старуха, — ты представляешь? Мистер Чамли мертв. Убит. Об этом написано в газете, — добавила она. — И этот Рейвен тоже.

Эки взглянул на газету.

— В самом деле, какой кошмар, — с удовлетворением сказал он. — Еще одна смерть. Настоящая резня. — Он не спеша прочел хронику.

— Подумать только, что все это произошло здесь у нас, в Ноттвиче.

— Он был дурной человек, — сказал Эки, — хотя мне и не следовало бы говорить о нем плохо теперь, когда он мертв. Он втянул нас в гнусную историю, за которую мне до сих пор стыдно. Теперь, наверное, нам можно безбоязненно оставаться в Ноттвиче.

Он оглядел три страницы, исписанные мелким каллиграфическим почерком, и разлитое на его лице блаженство сменилось выражением усталости.

— Ах, Эки, ты не жалеешь себя.

— Пожалуй, — сказал Эки, — это письмо прояснит все.

— Прочитай мне его, милый, — попросила старуха.

Опершись о раковину, она приняла позу бесконечного терпения, и на ее злобной птичьей физиономии появилось выражение нежности. Эки, теребя лацкан пиджака, начал читать. Сначала он читал неуверенно и тихо, но звук собственного голоса придал ему уверенности:

— «Милорд епископ...» Я решил, — пояснил он, — что лучше начать официально, не стоит злоупотреблять старым знакомством.

— Правильно, Эки. Все они, вместе взятые, тебя не стоят.

— «Я обращаюсь к Вам в четвертый раз... после почти полуторагодичного перерыва».

— Неужели прошло уже столько времени, милый? Мы тогда как раз вернулись из Клэктона.

— «Год и четыре месяца... Я хорошо помню все, что Вы мне писали прежде, я знаю, что дело мое уже разбиралось в церковном суде, но я не могу поверить, милорд епископ, что присущее Вам чувство справедливости — если только мне удастся убедить Вас, как глубоко я оскорблен, — не побудит Вас сделать все, что в Вашей власти, для пересмотра моей жалобы. Я осужден страдать всю свою жизнь за то, что у других людей считается мелким грешком, грешком, к которому я даже не причастен...»

— Написано очень мило, дорогой.

— В этом месте, моя радость, я перехожу к деталям. «Как, милорд епископ, прислуга отеля могла показать под присягой, что узнала человека, которого она видела всего один раз, за год до суда, притом в затемненной комнате, — ибо в своих показаниях она признала, что он не позволил ей поднять штору? Что же касается показаний швейцара, милорд епископ, так я спросил на суде, правда ли, что он получил деньги от полковника и миссис Марк Эгертон, однако мой вопрос был признан непозволительным. Это ли правосудие, если оно основано на лжесвидетельстве и недоразумении?»

Старуха улыбнулась с нежностью и гордостью за него.

— Это лучшее из всех твоих писем, Эки.

— «Милорд епископ, в приходе было хорошо известно, что полковник Марк Эгертон стал моим злейшим врагом в церковном совете, и именно по его настоянию велось это разбирательство. Что же касается миссис Марк Эгертон, так она обыкновенная шлюха».

— Разумно ли так писать, Эки?

— Иногда, дорогая, оказываешься в таком положении, что сделать уже ничего нельзя, а высказаться еще можно. Тут я разбираю показания во всех подробностях, как я делал и раньше, но, наверное, мои мнения не в меру резки. А в конце, моя дорогая, я обращаюсь к этому человеку в той единственной манере, которая понятна ему. — Этот отрывок он знал наизусть, и, подняв свои безумные запавшие воспаленные глаза фанатика, он стал возбужденно декламировать: — «Но предположим даже, милорд епископ, что эти основанные на взятках и клятвопреступлении показания верны, что тогда? Неужели я совершил такой непростительный грех, что должен страдать всю свою жизнь, быть лишенным средств пропитания и зарабатывать на жизнь самыми низменными способами, дабы не дать умереть от голода себе и своей супруге? Человек, милорд епископ, — и никто этого не знает лучше, чем Вы сами (ибо Вы у себя во дворце живете в полном довольстве), — имеет не только душу, но и плоть. Поэтому даже духовному лицу простительны проявления чувственности. Даже вы, милорд епископ, в свое время несомненно резвились с деревенскими девочками в стогу сена». — Он немного запыхался и замолчал: оба они смотрели сейчас друг на друга с благоговением и любовью. — А теперь, дорогая, — сказал Эки, — я хочу написать немного о тебе. — Взором, полным глубокой и чистой любви, он смотрел на нее — на ее темную мешковатую юбку, заношенную блузку, землистое, сморщенное лицо. — Дорогая моя, — произнес он, — что бы я делал без... — Он принялся набрасывать черновик нового абзаца, произнося фразы вслух, по мере того как писал их. — «Что бы я делал во время этого долгого разбирательства... нет, — мученичества... я не знаю, не могу себе представить, если бы меня не поддерживала вера и неизменная преданность... нет, — преданность и неизменная вера моей дорогой супруги, супруги, которую миссис Марк Эгертон, в силу своего положения, сочла возможным презирать. Как будто наш Господь выбрал себе в услужение только богатых и знатных! Это разбирательство, по крайней мере, научило меня отличать друзей от врагов. И однако, на суде ее слово, слово женщины, которая всегда любила меня и верила в меня, не ставилось... ни во что по сравнению со словом... этой гнусной и лживой интриганки».

От переполнявшего ее чувства гордости на глаза у старой Тайни навернулись слезы.

— Как мило. — Склонившись к нему, она таяла от счастья. — Как ты думаешь, жена епископа прочитает это? Я знаю, дорогой, мне пора идти убирать комнату наверху — к нам, вероятно, опять пожалуют молодые люди, — но почему-то, Эки, милый, мне так хочется побыть здесь, с тобой. То, что ты пишешь, внушает мне такое чувство, будто я святая. — Она плюхнулась на кухонный стул возле раковины и смотрела, как движется его рука, точно перед нею открывалось какое-то невероятной красоты видение, нечто такое, чего она никогда не надеялась увидеть и что теперь принадлежало ей.

— И наконец, моя дорогая, — закончил Эки, — я предлагаю написать следующее: «В этом мире, полном клятвопреступлений и жестокости, лишь одна женщина остается моей единственной надеждой, лишь ей я могу верить как при жизни, так и после смерти».

— Пусть им станет стыдно за себя, Эки, мой дорогой. — Она расплакалась. — Подумать только, что они с тобой сделали. Но ты сказал правду. Я никогда не оставлю тебя. Я не оставлю тебя, не оставлю, даже когда умру. Никогда, никогда, никогда. — И они — два старых, битых жизнью человека, глядели друг на друга с безграничным доверием, состраданием и любовью, точно скрепляя этим взглядом свой вечный союз.

5

Энн осторожно тронула дверь купе, в котором ее оставили одну. Как она и ожидала, несмотря на всю тактичность Сондерса, дверь оказалась запертой. Энн с тревогой смотрела на невзрачное здание мидлендского вокзала. Ей казалось, что все, ради чего стоило жить, пропало; место в театре она потеряла, и когда она смотрела мимо афиш, рекламирующих отдых на Йоркширском побережье, она снова представляла себе утомительное паломничество в поисках работы. Поезд тронулся, мимо проплывали залы ожидания, уборные, покатые бетонные стены.

Какая ж я была дура, подумала она, когда считала, что могу спасти всех от войны. А что вышло? Три мертвеца. Теперь, когда она сама была в ответе за столько смертей, она не могла больше чувствовать прежнего отвращения к Рейвену. Проезжая мимо куч угля, полуразвалившихся сараев, старых платформ, стоявших на запасных путях, где меж кусков шлака пробивалась и умирала жиденькая травка, она снова вспомнила о нем с жалостью и состраданием. Они ведь были заодно, он доверился ей, она дала ему слово и не сдержала его. Перед смертью он наверняка узнал о ее предательстве: в его мертвом мозгу она навсегда осталась в одном ряду со священником, пытавшимся его оболгать, и врачом, который хотел заложить его полиции.

Что ж, она потеряла только одного человека — человека, которого любила, а это своего рода искупление, подумала Энн, искупление страданием. Ведь она не могла предотвратить войну. Люди жестоки, как звери, им нужна война: в газете, которую Сондерс оставил на другом сиденье, она прочла, что в четырех странах проведена мобилизация и срок ультиматума истекает в полночь; об этом писали уже не на первой странице, но лишь потому, что для читателей Ноттвича существовала еще и другая война, которая разыгралась совсем близко — на Тэннериз. Как же они любят войну, с горечью подумала Энн. Сумерки поднялись с темной истерзанной земли, и за длинной черной грядой шлаковых отвалов показалось зарево печей. Это тоже было похоже на войну — поезд, который медленно катится через этот хаос, стуча колесами, точно смертельно раненный зверь, мучительно выбирающийся по ничьей земле с поля битвы.

Она прижалась лицом к окну, чтобы не расплакаться: прикосновение холодного стекла придало ей решительности. За окном проплывали ряды вилл, небольшой псевдоготический собор, поля, утоптанная извилистая тропинка. Коровы брели к открытым воротам фермы. Проехал мимо велосипедист с зажженной фарой. Поезд набирал скорость. Она замурлыкала про себя, чтобы придать себе бодрости, но знала она всего две песни: «Аладдин» и «Ты говоришь мне, что это сад». Ей вспомнилась долгая поездка в автобусе домой, его голос в телефонной трубке, потом она вспомнила, как, уезжая, она не смогла пробиться к окну, чтобы помахать ему на прощанье, а он стоял спиной к ней, когда поезд прошел мимо. И тогда виноват во всем был тоже мистер Дейвис.

Энн смотрела на поблекшие поля, и ей пришло в голову, что, пожалуй, даже если бы она и могла спасти страну от войны, вряд ли стоило бы это делать. Она подумала о мистере Дейвисе, об Эки и его старой жене, о продюсере и мисс Мейдью, о своей хозяйке. Что же заставило ее играть такую нелепую роль? Не предложи она мистеру Дейвису вместе пообедать, Рейвен, наверное, был бы в тюрьме, а те, другие, остались бы живы. Она тщетно пыталась вспомнить выжидающие тревожные лица, изучающие строки электрогазеты на Хай-стрит в Ноттвиче.

Дверь в коридор отомкнули, и, глядя в окно на серый угасающий свет, она подумала: «Опять будут допрашивать. Отвяжутся они когда-нибудь?» Она сказала:

— Я ведь уже сделала заявление.

Раздался голос Мейтера:

— Кое-что еще нужно обсудить.

Она безнадежно повернулась к нему.

— Неужели никого, кроме тебя, не могли послать?

— Я веду это дело, — сказал Мейтер. Он сел напротив нее спиной по ходу поезда. Земля за окном стремительно неслась ей навстречу; он сидел и глядел, как земля эта уплывает назад и исчезает за ее плечом. — Мы проверили то, что ты нам рассказала, — сказал Мейтер. — Странная это история.

— Я говорила правду, — устало повторила она.

— Мы обзвонили половину дипломатических миссий в Лондоне. Даже в Женеву звонили. Комиссар в курсе дела.

— Мне жаль, что у тебя было столько хлопот, — сказала она, начиная злиться. Но сдержаться она не могла: ее деланное безразличие исчезло от одного его присутствия, от прикосновения его огромной неуклюжей, когда-то такой дружеской руки. — Прости, — сказала она. — Я же говорила это раньше, правда? Что я еще могу сказать... Я бы сказала тебе «прости», если бы пролила твой кофе, и сейчас, когда из-за меня погибло столько людей, я скажу тебе то же самое — прости. Какое другое слово могло бы сказать больше? Прости, все вышло не так. Я думала, все так просто. Я просчиталась. У меня и в мыслях не было причинить тебе боль. Наверное, комиссар... — Она заплакала, но без слез; точно слезы ее превратились в лед.

— Я иду на повышение. Не знаю только за что. Мне кажется, я все испортил. — Наклонившись через проход, он добавил ласково и умоляюще: — Мы могли бы пожениться... сразу, хотя, по-моему, если ты откажешься, ты будешь права. Тебя собираются премировать.

Это было такое чувство, какое бывает, когда идешь в контору за увольнением, а вместо этого получаешь прибавку к жалованью... или хорошую роль, — чувство, которого она раньше не знала. Она молча смотрела на него.

— Конечно, — насупился он, — ты теперь будешь злиться. Ты действительно предотвратила войну. Да, я не верил тебе, и я потерпел поражение. Думал, что всегда буду доверять... У нас уже было достаточно фактов, чтобы доказать твою правоту, а я считал это выдумкой. Теперь им придется взять свой ультиматум назад. У них нет выбора. — С глубокой ненавистью к газетной трескотне он добавил: — Это будет сенсация века, — и откинулся на спинку сиденья: лицо его было усталым и грустным.

— Ты хочешь сказать, — воскликнула она, все еще не веря, — что, когда мы приедем... мы сразу же можем пойти и пожениться?

— Ты согласна?

— Конечно! Хватаем такси и едем жениться.

— Да нет, не так все быстро делается. По закону нужно ждать три недели. А оплатить специальное разрешение мы не можем.

— А кто только что говорил про премию? — спросила она. — Пусть она пойдет на разрешение.

Они засмеялись. Казалось, они скинули с плеч тяжкий груз событий всех последних дней. Но тень Рейвена еще витала над ними. Если ему и суждено было остаться в памяти людей, то сейчас он вел свою последнюю, заранее обреченную на провал борьбу — борьбу против забвения.

— И все же, — сказала Энн и представила, как Рейвен, укрывая ее старым мешком, коснулся ее холодной как лед руки, — и все же я потерпела неудачу.

— Неудачу? — сказал Мейтер. — Да все просто прекрасно!

Но Энн казалось, что это ужасное чувство навсегда останется с нею, что оно постоянно будет омрачать любую ее радость; это было нечто такое, чего она не могла объяснить, — ее любимый никогда этого не поймет. Но по мере того, как с его лица сходило угрюмое выражение, ею снова овладевало сознание того, что она потерпела неудачу. Ее вина была неизгладима. От звуков его голоса это темное облачко унеслось прочь: оно испарилось под его огромной, неуклюжей и нежной рукой.

— Да все просто прекрасно!

Теперь, когда он понял, что произошло, он стал таким же молчаливым, как Сондерс. Ладно, пусть пошумят в газетах. Зато эта земля, которая проплывала сейчас за окном, будет жить в мире. Мейтер был родом из деревни: еще несколько мирных лет на этой земле — и больше ничего не нужно. Непрочность этой безопасности делала ее еще дороже. Кто-то жег под забором сухие сорняки. По темной тропинке возвращался с охоты фермер в старомодном цилиндре. Его лошадь артачилась, не желая прыгать через канаву. Небольшая деревенька с ярко освещенными окнами проплыла мимо, словно катер, увешанный фонариками: Мейтер успел заметить серую англиканскую церквушку. Как старый пес, который никогда не оставит своего угла, она припала к земле меж тисов и могил безымянных людей, умерших здесь за многие века. На деревянной платформе, мимо которой они пронеслись, носильщик читал бирку на рождественской елке.

— А ты говоришь — неудача! — сказал он.

Лондон пустил свои корни в ее сердце: темные поля и леса за окном были ей чужими, она отвернулась от окна и увидела счастливое лицо Мейтера.

— Ты не поймешь, — сказала она, все еще, хоть и слабо, защищая этот витавший над нею призрак. — Я все равно потерпела неудачу.

Но когда поезд по большому виадуку, под которым, как лучи огромной звезды, разбегались ярко освещенные невзрачные улочки с кондитерскими лавочками, методистскими часовнями, с разрисованными мелом мостовыми, подошел к Лондону, она обо всем забыла. И вот тогда она подумала: «Этому миру ничто не грозит» — и, протерев запотевшее окно, прижалась к нему лицом, глядя на этот мир с жадностью, нежностью и счастьем. Так девочка-подросток, лишившись матери, смотрит на осиротевшую семью, которую она должна поднять, не сознавая еще, насколько велика взятая ею на себя ответственность. Толпа ребятишек прошла с криками по улице: она не слышала их голосов, но поняла, что они кричат, потому что ощущала себя частью этой толпы; на углу какой-то человек продавал жареные каштаны, и казалось, это на ее лице играли отсветы пламени, вырывавшегося из его жаровни; кондитерские витрины были полны белых марлевых чулок, набитых дешевыми подарками.

— Вот мы и дома, — со счастливым вздохом сказала Энн.

Фредерик Форсайт День Шакала

Часть первая. Технология заговора

1

Ранним мартовским утром в Париже недолго и озябнуть, а в ожидании расстрела — тем более. В 6.40 11 марта 1963 года на главном плацу форта д'Иври у вбитого в заиндевелый гравий столба стоял подполковник французской авиации; ему завели руки назад, связали их за столбом и обвязали его веревкой, а он все еще недоуменно смотрел на шеренгу солдат в двадцати шагах.

В тягостной тишине шаркнула по гравию подошва; тридцатипятилетний Жан Мари Бастьен-Тири последний раз взглянул на белый свет, и ему завязали глаза. Послышался тихий молитвенный голос священника, залязгали двадцать затворов: карабины взяли наизготовку.

За стеной на улице грузовик, мчавшийся к центру города, сердито загудел на шуструю легковушку, заглушив команду: «Целься!» Деловито хлопнул залп; слившись с обыденным рассветным гулом, вспорхнула стайка голубей, и уж вовсе не слышен был за нарастающим уличным движением акт милосердия — пистолетный выстрел в затылок.

Главаря боевой группы ОАС,[31] устроителя покушения на президента Франции, казнили, дабы положить конец подобным покушениям, но судьба решила совсем иначе, и тут началось такое, о чем не расскажешь, не объяснив подробнее, почему в то мартовское утро у столба на плацу военной тюрьмы сник изрешеченный пулями труп…

Солнце скрылось за дворцовой стеной, и зазмеились длинные тени; дышать стало чуть полегче. Был самый жаркий день года, двадцать пять градусов в семь вечера; парижане торопились на выходные за город, усаживая в автомобили и вагоны сердитых жен и орущих детей. В этот день, 22 августа 1962 года, несколько человек поджидали президента, генерала Шарля де Голля, на городской окраине — затем, чтобы его убить.

Итак, народ разъезжался отдохнуть от зноя в речной и приморской прохладе, а за вычурным фасадом Елисейского дворца все никак не кончалось заседание кабинета министров. На коричневатом гравии, теперь уже в тени, кольцом стояли шестнадцать черных «ситроенов», занимая три четверти двора. Водители отошли к западной стене, где тень легла раньше и гуще; они привычно перешучивались, коротая время в ожидании начальства.

Уже начинали ворчать: что-то министры припозднились; но около 19.30 из стеклянных дверей появился служитель в орденах и медалях. С высоты шести ступеней он сделал рукою знак охране. Водители притаптывали, расходясь, недокуренные «голуазы», охранники и часовые в будках у ворот насторожились, и раздвинулись чугунные решетчатые створки.

Все шоферы сидели в машинах, когда служитель распахнул двери: министры выходили, желали друг другу приятного отдыха, чинно спускались с крыльца к подкатывавшим лимузинам, устраивались на задних сиденьях и выезжали мимо козыряющих жандармов на улицу Фобур Сент-Оноре.

Минут через десять у крыльца остались лишь два «ситроена»; первый из них — с президентским вымпелом. Водил его Франсуа Марру, шофер из Главного управления национальной жандармерии в Сатори. Молчальник, он держался в стороне от прочих; хладнокровный, смелый и опытный водитель, он недаром стал личным шофером де Голля. Водитель второго «ситроена» был тоже из Сатори.

В 19.45 часовые снова стали навытяжку: за стеклянными дверями показался Шарль де Голль в своем всегдашнем двубортном костюме маренго и темном галстуке. По-старинному учтиво склонившись, он пропустил вперед г-жу Ивонну, принял ее под руку и свел по ступеням к распахнутой левой задней дверце; сам он обошел машину и сел справа. Их зять, начальник штаба бронетанковых и кавалерийских войск полковник Ален де Буасье, проверил, заперты ли обе задние дверцы, и уселся рядом с Марру.

Дежурный телохранитель Анри д'Жудер, могучий алжирец-кабил, поместился во второй машине возле шофера: он поправил под левой мышкой тяжелый револьвер и откинулся на сиденье. Ему полагалось смотреть вовсе не на «ситроен» впереди, а на проносящиеся тротуары и перекрестки. Позади него, сдав последние распоряжения, устроился в уютном одиночестве начальник личной охраны президента комиссар Жан Дюкре.

Взревели мотоциклы у западной стены, и двое в белых шлемах медленно выехали к воротам; остановились в десяти футах друг от друга и оглянулись. К ним уже подрулил Марру, и вторая машина не отстала. Было 19.50.

Снова разверзлись чугунные решетки, и маленький кортеж проехал мимо вытянувшихся в струнку жандармов на Фобур Сент-Оноре, а оттуда — на авеню де Мариньи. Из-под каштанов за ними наблюдал, сидя на мотороллере, молодой человек в белом защитном шлеме; он съехал с тротуара и помчался следом.

Заранее о проезде президента не оповещали; заслышав сирены мотоциклов, регулировщики отчаянно свистели, размахивали жезлами — и как-то успевали вовремя перекрыть движение.

Кортеж разогнался на тенистой авеню и вылетел на солнечную площадь Клемансо, направляясь прямиком к мосту Александра III. Юноша на мотороллере пристроился позади и ехал без помех. За мостом свернули на авеню Генерала Гальени, а оттуда — на широкий бульвар Инвалидов. Тут юноше все стало ясно: де Голль выезжает за город. На перекрестке бульвара и улицы Варенн он сбросил скорость и остановился возле углового кафе. Достав из кармана жетончик, он проследовал к телефону.

Подполковник Жан Мари Бастьен-Тири ожидал звонка в пригороде, в Медоне. Он был женат, имел троих детей, служил в министерстве авиации. Чиновник как чиновник, примерный семьянин, он, однако же, втайне страстно ненавидел Шарля де Голля, который, по его глубокому убеждению, предал Францию и обманул избирателей — ведь избран в 1958 году он был вовсе не затем, чтобы отдать Алжир на поток и разграбление арабским националистам.

Лично его алжирские дела никак не задевали: у него были высшие мотивы. Он считал себя патриотом и был уверен, что убийство предателя — лучшая услуга отчизне. Многие тысячи французов разделяли его убеждения, но мало кто становился оголтелым оасовцем, заклятым врагом Де Голля и его ставленников. Бастьен-Тири был из таких.

Когда его позвали к телефону, он спокойно прихлебывал пиво. Бармен протянул ему трубку, а сам отошел к другому концу стойки настраивать телевизор. Бастьен-Тири несколько секунд молча слушал, затем сказал: «Понятно, спасибо» — и вышел из кафе на тротуар, благо за пиво было уплачено; он вынул газету из-под мышки и не спеша развернул ее два раза.

В окне второго этажа напротив молодая женщина опустила кружевную занавеску и обернулась к двенадцати мужчинам, разместившимся в ее комнате. «Второе шоссе», — сказала она. Пятеро новичков, непривычных к убийству, перестали хрустеть пальцами и вскочили на ноги.

Другие семеро были постарше и держались спокойнее. Ими руководил заместитель Бастьена-Тири лейтенант Ален Бугрене де ля Токне; он был из дворян-землевладельцев, консерватор до мозга костей. Ему тоже было тридцать пять, женат, двое детей.

Среди опытных выделялся Жорж Ватен: коренастый, с квадратной челюстью, бывший алжирский агроном, за два с лишним года он стал отпетым убийцей. Он подволакивал раненую ногу и потому назывался Хромым.

Черным ходом спустились двенадцать человек в переулок к машинам и мотоциклам, украденным либо взятым напрокат. Было 19.55.

Бастьен-Тири разведывал место день за днем: он прикидывал огневые траектории, соображал, с какой скоростью и как именно будут перемещаться цели, то бишь машины, подсчитывал, какая понадобится плотность огня, чтобы их остановить. Облюбовал он длинное прямое шоссе, авеню де ля Либерасьон на пересечении с улочками Пти-Кламара. Первая группа снайперов открывает огонь по президентской машине за двести ярдов до перекрестка из-за огромного грузовика — огонь почти что кинжальный.

Как рассчитал Бастьен-Тири, не меньше ста пятидесяти пуль прошьют головную машину, пока она поравняется с грузовиком. Машина остановится, а второй отряд вынырнет из-за угла и ликвидирует охрану. Затем обе группы ураганным огнем добивают неприятеля и бегут к своим машинам на боковой улочке.

Сам Бастьен-Тири, тринадцатый участник покушения, отвел себе опаснейшую роль наблюдателя и координатора. В 20.05 все были на местах. Он за сто ярдов от засады стоял у автобусной остановки с газетой в руках. Взмахнув этой газетой, он должен был подать сигнал Сержу Бернье, начальнику первой группы, скрытой за грузовиком. И откроют пальбу снайперы, залегшие у его ног. Бугрене де ля Токне перехватит охранников, а уж Хромой Ватен никого в живых не оставит.

Отщелкивались предохранители; между тем кортеж генерала де Голля миновал центральные улицы и выехал на просторные пригородные проспекты со скоростью без малого шестьдесят миль в час.

Путь впереди расчистился: Марру взглянул на часы, ощутил за спиной сдержанное генеральское раздражение — и прибавил скорость. Мотоциклисты чуть-чуть отстали, тем более что де Голль их не жаловал — уж если нельзя без этого, так хоть не торчите на виду. В таком порядке и проследовал кортеж в Пти-Кламар по авеню де ля Дивизьон Леклерк. Было 20.17.

А за милю от них Бастьен-Тири почувствовал, что в чем-то он очень оплошал. В чем — это он понял куда позже, уже в камере смертников: полицейские ему объяснили. Оказывается, он готовил покушение по календарю 1961 года, где было написано черным по белому, что солнце нынче заходит в 20.35, и времени хватало с лихвой, даже если де Голль запоздает — а он запаздывал. Между тем по нынешнему-то календарю 22 августа 1962 года смеркалось в 20.10. Эти потерянные двадцать пять минут предрешили дальнейшую историю Франции. В 20.18 Бастьен-Тири наконец увидел президентский кортеж, приближающийся со скоростью семьдесят миль, и бешено замахал газетой.

Ста ярдами дальше на другой стороне проспекта Бернье злобно приглядывался и никак не мог понять, что там делает отуманенная фигурка. «Махнул он или не махнул газетой?» — вслух спросил он сам себя, и едва спросил, как акулий нос президентского «ситроена» промелькнул мимо автобусной остановки и надвинулся на него. «Огонь!» — заорал он, и снайперы у его ног открыли пальбу под прямым углом по проносящейся (70 миль в час) цели.

Стреляли они, что ни говори, метко: добрая дюжина пуль угодила в «ситроен», большей частью сзади. Брызнули клочья шин; и хотя они самозаклеивались, все же из-за внезапной потери давления машину занесло на передних колесах. Но Франсуа Марру спас жизнь де Голлю.

Первоклассный стрелок, бывший легионер Варга метился в колеса; остальные разрядили автоматы в заднее стекло удалявшегося «ситроена». Несколько пуль впились в кузов, одна продырявила стекло и просвистела в дюйме-другом от президентского носа. «Пригнитесь!» — закричал, обернувшись, полковник де Буасье. Г-жа де Голль уткнулась в колени мужа. «Это что, опять?» — холодно проговорил генерал и покосился на заднее окно.

Марру кое-как совладал с рулем, сбросил скорость и выровнял машину; «ситроен» рванулся вперед, к перекрестку, где на авеню де Буа его поджидал другой отряд боевиков. За Марру почти вплотную следовала как ни в чем не бывало машина с охраной.

Бугрене де ля Токне сидел за рулем, двигатель был включен; ему надо было мгновенно решать, подставиться и пожертвовать жизнью или полсекунды промедлить. Он промедлил — и, вырвавшись на проспект, оказался бок о бок с машиной, где сидели телохранитель д'Жудер и комиссар Дюкре.

Выставившись из правого заднего окна почти по пояс, Ватен разрядил магазин вслед президентской машине, в которой мелькнул за разбитым стеклом надменный профиль де Голля.

— Вот болваны, даже не отстреливаются, — раздраженно бросил тот. Между тем д'Жудер держал пистолет наготове и за десять футов не промахнулся бы, но голова водителя заслоняла цель. Дюкре повелительно крикнул: «За президентом!» — и оасовцы мигом остались позади. Мотоциклисты, одного из которых де ля Токне едва не сбил, нагнали машины, и президентский кортеж, развернувшись на развилке, проследовал на Виллакубле.

А незадачливым убийцам не было времени разбираться, кто в чем виноват; разобрались потом. Оставив три машины на месте засады, они мигом разъехались на запасных автомобилях, благо уже совсем стемнело.

Комиссар Дюкре связался с Виллакубле по рации и коротко объяснил, что и как. Через десять минут прибыл дополнительный конвой, и де Голль велел ехать прямиком к вертолетной площадке. Возле остановившейся машины столпились военные и штатские; задняя дверца распахнулась: все были встревожены самочувствием г-жи де Голль. Из другой дверцы появился генерал, встряхивая лацканы, обсыпанные осколками стекла. Жестом отстранив взволнованную толпу, он обошел машину и подал руку жене.

— Пойдем, дорогая, мы уже почти дома, — сказал он ей и, обернувшись, проронил суждение об ОАС: — Стрелять не умеют. — Он провел жену в кабину вертолета, сел рядом с нею — к ним присоединился д'Жудер — и отправился отдохнуть денек-другой.

Посерев и поникнув, сидел в машине Франсуа Марру. Баллоны под конец сдали, и «ситроен» дотянул на ободах. Дюкре потрепал его по плечу и отправился на расследование.

Журналисты всего мира повествовали о покушении и упражнялись в домыслах, а между тем французская полиция во главе с Сюрте насьональ с помощью спецслужб и жандармерии учинила розыск, еще небывалый во Франции (потом, правда, был розыск еще почище этого, когда искали неизвестного убийцу, которого так и не нашли; в картотеках он до сих пор имеет лишь кличку Шакал…), но до поры до времени тщетный.

Дело стронулось с мертвой точки 3 сентября, и стронула его, как это нередко бывает, простая проверка документов. Возле города Валанс, чуть южнее Лиона, на трассе из Парижа в Марсель, полицейские наугад остановили частную машину; в ней ехали четверо. Только в тот день их уже остановили несколько сотен, и без всякого толку; но тут у одного из четверых документов не оказалось, он их якобы потерял. Его, а заодно уж и остальных задержали и отвезли в Баланс — разобраться.

Там определенно выяснилось, что этот четвертый — случайный попутчик, и троих отпустили, а у него сняли отпечатки пальцев и послали их в Париж: тот ли он, за кого себя выдает? Ответ пришел через двенадцать часов: задержан двадцатидвухлетний дезертир из Иностранного легиона, подлежит военному суду. А что он Пьер Дени Магад — это правда.

В лионском полицейском управлении, пока он дожидался допроса, караульный полушутя спросил его:

— Ну, а что скажем насчет Пти-Кламара?

Тот угрюмо пожал плечами:

— Чего мне говорить — спрашивайте.

«Раскалывался» он восемь часов, ошеломляя допросчиков; стенографисты исписывали блокнот за блокнотом. Он назвал всех участников покушения и вдобавок девятерых сообщников, так или иначе в нем замешанных, общим счетом двадцать два человека. Теперь полиция знала, кого она ищет.

Скрыться, и притом бесследно, удалось одному Жоржу Ватену; вероятно, он проживает в Испании, где нашли прибежище многие главари ОАС.

Следствие по делу Бастьена-Тири, Бугрене де ля Токне и прочих закончилось к декабрю; в январе 1963 года они предстали перед судом.

Во время процесса ОАС развернула наступление всеми силами и средствами, и французской тайной полиции приходилось туго. Под личиной благополучия, под золоченым покровом культуры и цивилизации неистовствовала потаенная война, одна из самых ожесточенных и беспощадных в современной истории.

Французская тайная полиция именуется Service de Documentation Exterieure et de Contre-Espionage, сокращенно СДЕКЕ. Разведка за границей и контрразведка во Франции естественно дополняют друг друга. Первое управление СДЕКЕ — служба информации: она разбита на отделы под общей литерой «Р» (Renseignement[32]): Р-1 — аналитический отдел; Р-2 — Восточная Европа; Р-3 — Западная Европа; Р-4 — Африка; Р-5 — Ближний Восток; Р-6 — Дальний Восток; Р-7 — Америка (Западное полушарие). Второе управление ведает контрразведкой, Третье и Четвертое занимаются мировым коммунистическим движением, Шестое — финансовое, Седьмое — административное.

Но есть еще и Пятое, под названием «Аксьон»: там формировались ударные группы для разгрома ОАС. Сотню за сотней отборных бойцов поставляла штаб-квартира Аксьон сервис, расположенная в невзрачном квартале за бульваром Мортье, близ Порт-де-Лила, тусклого северо-восточного предместья Парижа. Отбирали большей частью корсиканцев: пройдя усиленную физическую подготовку, они затем обучались в Сатори отдельно от прочих курсантов. Их обучали всем приемам стрельбы из всех видов оружия, рукопашному бою — дзюдо и каратэ, — обращению с радиопередатчиками и взрывчаткой, технике допросов и пыток; учили разрушать, поджигать, похищать и уничтожать.

Некоторые из них говорили только по-французски; другие свободно владели иностранными языками и были как дома в любой мировой столице. Для пользы дела им разрешалось убивать, и они этим разрешением часто пользовались.

В ответ на оголтелый террор ОАС начальник СДЕКЕ генерал Эжен Гибо решился наконец дать полную волю своим молодцам. Агенты Аксьон внедрились в ОАС вплоть до самых ее верхов. По их наводке многие оасовские резиденты во Франции, а то и за ее пределами попали в лапы французской полиции. Иной раз, если взять их было нельзя, а заманить на родину не удавалось, их преспокойно убивали за границей. Родственники бесследно исчезнувших оасовцев всегда предполагали, и не без оснований, что это дело рук Аксьон сервис.

ОАС постаралась не остаться в долгу. Агентов Аксьон сервис (именовавшихся барбузами — бородачами, ряжеными) ненавидели пуще всякой полиции. В последние дни войны на территории Алжира семерых барбузов захватили живьем, и трупы их, с обрезанными носами и ушами, повисли с балконов и на фонарях. Вот так велась потаенная война, и навеки останется тайной, кто, кого и в каком подвале запытал до смерти.

Большей частью, однако, барбузы подвизались вне ОАС, на роли подручных СДЕКЕ. Были среди них бандиты-рецидивисты, сохранявшие связи с преступным миром и связи эти использовавшие, когда правительство нуждалось в особо грязных услугах. Во Франции даже поползли слухи о «параллельной» (неофициальной) полиции, которой якобы заправляет довереннейшее лицо де Голля, его правая рука, г-н Жак Фоккар. На самом же деле никакой «параллельной» полиции не было: орудовали головорезы из Аксьон сервис или — по их поручению — обыкновенные гангстеры. Среди уголовников Парижа и Марселя и в Аксьон сервис было полным-полно корсиканцев, и после зверского убийства семерых из алжирской спецкоманды оасовцам объявили вендетту, а в этом деле на Корсике толк знают. Как известно, корсиканские бандиты помогли в 1944 году союзникам высадиться на юге Франции (небескорыстно, разумеется: в награду они стали безраздельными хозяевами всех борделей и притонов Лазурного берега); а в начале 1960-х их вендетта порядком помогла торжеству законности. Кстати, «черноногие» оасовцы — уроженцы Алжира, были по всем статьям вылитые корсиканцы, так что временами война становилась прямо-таки братоубийственной.

Во время суда над Бастьеном-Тири и его сообщниками ОАС развернула широкую пропагандистскую кампанию. У ее вдохновителя и закулисного организатора пти-кламарского покушения, выпускника престижнейшей Политехнической школы полковника Антуана Аргу, была и сметка, и хватка. В чине лейтенанта он вступил под знамена де Голля и сражался с нацистами; потом командовал кавалерийским полком в Алжире. Превосходный командир, он не ведал ни устали, ни жалости; и в 1962 году этот крепко сбитый коротыш возглавил оперативный отдел ОАС.

Психологическая подоплека войны была ему отлично знакома: он понимал, что наряду с террором требуются дипломатия и пропаганда. В этих целях он использовал авторитет Жоржа Бидо, бывшего французского министра иностранных дел, а ныне председателя Совета национального сопротивления, служившего политическим рупором ОАС. Надо было по возможности «респектабельно» разъяснить общественности существо антидеголлевской оппозиции.

Аргу с его недюжинным интеллектом недаром стал в свое время самым молодым полковником во Франции, и недаром его считали опаснейшим из главарей ОАС, Он устроил Бидо серию интервью с крупнейшими радио- и телекомпаниями, а уж тот, опытный политик, постарался отодвинуть в тень неблаговидные делишки оасовских головорезов.

Успех этой пропагандистской вылазки встревожил правительство больше, чем взрывы пластиковых бомб в кафе и кинотеатрах по всей Франции. А 14 февраля раскрыли очередное покушение на де Голля: 15-го он выступал перед слушателями Военной академии на Марсовом поле и при входе в здание должен был получить пулю в затылок с чердака одного из корпусов.

Перед судом впоследствии предстали некто Жан Бикнон, капитан артиллерии Робер Пуанар и преподавательница английского языка в Академии г-жа Поль Русселе де Лифьяк. Стрелком у них был все тот же Хромой Ватен, по-прежнему неуловимый. На квартире Пуанара нашли снайперскую винтовку, и все трое были разом арестованы. Оказалось, что заговорщики, желая провести Ватена на территорию Академии, прощупывали унтер-офицера Мариюса То, а унтер-офицер немедля обратился в полицию. Генерал де Голль, как и намечалось, выступил в Академии 15-го, приехав, к своему крайнему раздражению, в бронированном автомобиле.

Заговорщики действовали донельзя неумело, но де Голль наконец обозлился. Наутро он вызвал министра внутренних дел Фрея и, стукнув кулаком по столу, заявил, что «с него хватит покушений».

Решено было крепко дать по рукам заправилам ОАС, чтобы прочие призадумались. Фрей не сомневался в исходе процесса Бастьена-Тири, благо тот напропалую разглагольствовал перед Военным трибуналом, что де Голля нельзя не убить. Но этого было маловато.

12 февраля на стол начальника Аксьон сервис легла копия докладной из Второго управления СДЕКЕ, направленной перед тем министру внутренних дел. Сообщалось:

«Нам удалось установить местонахождение одного из главнейших деятелей мятежного подполья, а именно бывшего полковника французской армии Антуана Аргу. Он отправился в Германию и намеревается, согласно агентурным данным, пробыть там несколько дней…

Таким образом, представляется возможным захватить вышеупомянутого Антуана Аргу. Однако же поскольку наша официальная просьба о содействии, адресованная спецслужбам ФРГ, встретила категорический отказ, а упомянутые спецслужбы могут оповестить Аргу и прочих главарей ОАС о наших намерениях, то операция по захвату Аргу, если она будет признана целесообразной, должна быть проведена в строжайшей тайне и неотложно…»

То есть проведение операции препоручалось Аксьон сервис.

Днем 25 февраля Аргу вернулся в Мюнхен из Рима после совещания на высшем уровне ОАС. К себе на Унертльштрассе он не поехал, а взял такси до гостиницы «Эден-Вольф»; там, в забронированном номере, предстояло очередное совещание, на которое он не попал. В холле к нему подошли двое; послышалась безукоризненная немецкая речь. Полицейские, решил он, и полез в нагрудный карман за паспортом.

Но обе руки тут же перехватили, пол ушел из-под ног, его мигом вынесли на улицу и зашвырнули в бельевой фургон. В ответ на свои протесты он услышал подзаборную французскую брань. Жесткий удар по переносице, резкий тычок под ложечку, нажатие нервного сплетения за ухом — и больше ничего не понадобилось.

Через двадцать четыре часа в Париже, в отделении Уголовной полиции на набережной Орфевр, дом 36, зазвонил телефон. Кто-то сипло сообщил дежурному сержанту, что он из ОАС и что Антуан Аргу, «крепенько повязанный», лежит в фургоне на их полицейской стоянке. Действительно, через несколько минут задние дверцы фургона распахнулись, и оттуда к ногам ошеломленных полицейских вывалился Аргу.

Глаза ему туго-натуго завязали сутки назад, и свет ослепил его. Ему помогли встать на ноги. Лицо его было испятнано высохшей кровью из разбитого носа; изо рта вытащили кляп, но рот не повиновался. Его спросили: «Вы — полковник Антуан Аргу?» Он беззвучно выговорил: «Да». Молодцы из Аксьон сервис как-то ухитрились ночью переправить его через границу, а уж звонок в полицию — это было так, для забавы. Аргу просидел в тюрьме до июня 1968 года.

Одного не учли ребята из Аксьон сервис и их начальники: похитив Аргу, они здорово обескуражили ОАС, однако на смену ему пришел незаметный, неизвестный, но отнюдь не менее хитроумный подполковник Марк Роден, он-то и занялся убийством де Голля. Может, лучше бы и не стоило убирать Антуана Аргу.

4 марта Высший военный трибунал вынес приговор по делу Бастьена-Тири. Его и еще двоих приговорили к смертной казни; такого же приговора заочно удостоились еще трое, в том числе Хромой Ватен. 8 марта генерал де Голль молча выслушал трехчасовую апелляцию: двоим он заменил смертную казнь на пожизненное заключение, но третий, Бастьен-Тири, подлежал расстрелу.

Вечером адвокат объявил подполковнику, что его ждет.

— Одиннадцатого, — сказал он и, видя, что тот недоверчиво улыбается, сердито проговорил: — Одиннадцатого вас расстреляют.

Бастьен-Тири, по-прежнему улыбаясь, покачал головой.

— Вам этого не понять, — сказал он адвокату. — Ни один французский солдат в меня не выстрелит.

Он ошибся. Радиостанция «Европа-1» сообщила в восьмичасовом выпуске новостей на французском языке, что приговор приведен в исполнение, и во всей Европе это услышали все, кто слушал эту передачу. И в маленьком номере одной австрийской гостиницы передача эта вызвала такой поток мыслей, а за ними и действий, что генерал де Голль оказался на самом краю гибели. Передачу слушал подполковник Марк Роден, новый руководитель оперативного отдела ОАС.

2

Марк Роден выключил транзистор и встал из-за стола; к завтраку он едва притронулся. Он отошел к окну, прикурил сигарету от окурка и невидящим взглядом уставился на заснеженные склоны гор, до которых еще не добралась запоздалая весна.

— Ублюдки, — негромко и ненавистно проговорил он и все так же вполголоса, отводя душу, высказался куда похлеще о президенте, правительстве и Аксьон сервис.

Роден был почти ни в чем не похож на своего предшественника. Длинный и сухопарый, с трупно-серым, исхудалым от затаенной злобы лицом, он в отличие от пылких соплеменников обычно сохранял невозмутимый вид. Сын сапожника, он в университетах не обучался; военная карьера его началась, когда он, еще зеленый юнец, переплыл Ла-Манш в рыбацкой лодке и вступил рядовым под знамена с лотарингским крестом.

Сержантский, а затем унтер-офицерский чины достались ему в жестоких боях в Северной Африке под командой Кенига и на полях Нормандии в дивизии Леклерка. Во время битвы за Париж его произвели в офицеры, о чем в мирное время он, с его образованием, и мечтать бы не смел. Война кончилась, и он мог уволиться из армии.

Уволиться, а дальше что? Отец обучил его сапожному ремеслу, но оно было ему не по душе; особенно же не нравилось ему, что рабочих, как раньше подпольщиков и партизан Сопротивления, прибрали к рукам коммунисты. Он остался служить и с горечью наблюдал, как новоявленные выпускники военных училищ, молокососы, вызубрившие учебники, запросто получали офицерское звание, которое он добыл потом и кровью. Между тем эти молокососы быстренько оказывались старше его по званию, и горечь стала закоренелой обидой.

Нет, рассудил Роден, уж если служить, то служить в колониальных войсках, драться бок о бок с настоящими, доподлинными солдатами, а эти… пусть учатся маршировать. И он испросил перевод в парашютно-десантные части.

Через год он командовал ротой в Индокитае, и окружали его единомышленники. Здесь карьера была открыта, хотя бы и сыну сапожника: знай себе иди в огонь — изо дня в день. Он стал майором, а когда война кончилась, разнесчастный год проторчал во Франции и наконец попал в Алжир.

За этот год на родине — после презренной капитуляции в Индокитае — его горькая обида превратилась в нестерпимую ненависть к политикам и коммунистам: он их не различал. От изменников и подлецов, заполонивших Францию, надо избавиться разом — кто же это сделает, если не военные? Одна только армия была чиста от этой скверны.

Как большинство боевых офицеров, которым — опять-таки изо дня в день — приходилось хоронить павших в бою и обезображенные трупы тех, кого противник, по несчастью, взял живыми, Роден гордился своими солдатами — солью земли, воинами, кровью своей искупающими буржуазное благополучие. И вот, провоевав восемь лет в индокитайских дебрях, он обнаружил, что на родине никто французского солдата в грош не ставит, а левые интеллектуалы еще и поносят: они, мол, пытками добивались признаний, без которых… да что говорить! И Марк Роден, обойденный судьбою, стал твердокаменным фанатиком.

Он ничуть не сомневался, что если бы не расслабленные колониальные власти и не политический саботаж во Франции, то вьетнамским партизанам тут бы и конец. Индокитай, однако же, уступили туземцам — это значит скопом предали тысячи и тысячи наших ребят, погибших, выходит, задаром. Нет уж, хватит предательства, это мы докажем в Алжире. Весною 1956 года Роден был, сколько мог, счастлив и убежден, что уж там-то, на алжирских холмах, и он покажет себя, и французская армия в грязь лицом не ударит.

После двух лет ожесточенных боев он был настроен по-прежнему. Ну да, мятеж пока не удалось подавить: сколько перестреляли феллахов, выжгли селений, запытали террористов — а он охватил всю страну и перекинулся из «глубинки» — бледа — в города.

За чем же дело стало? Да лишь за добавочной помощью из метрополии. Воевали-то, собственно говоря, во французской провинции, где обитало три миллиона французов. Алжир — это часть Франции, и драться за него надо так же, как за Нормандию, Бретань или Приморские Альпы. Свежеиспеченный подполковник Марк Роден усмирял уже не блед, а города, сначала Бон, потом Константин.

В захолустье он имел дело с бойцами Фронта национального освобождения (ФНО), какими-никакими, а все же более или менее солдатами. Он их, разумеется, ненавидел, но что это была за ненависть по сравнению с той, какую вызывали у него городские убийцы-невидимки, вроде мусорщиков, подкладывавших пластиковые бомбы в людных кафе и магазинах, на детских площадках французских кварталов. И Роден постарался очистить Константин от этой погани — так постарался, что заслужил у мусульман прозвище Живодер.

Чтобы вконец расправиться с ФНО и его армией, требовалась всего-навсего полная поддержка Парижа. Фанатизм легко затмевает факты: непосильные военные расходы, дестабилизация французской экономики, очевидная невозможность победы, упадок духа новобранцев — все это, считал Роден, вздор и сущие пустяки.

В 1958 году де Голль вернулся к власти: он стал премьер-министром, решительно ликвидировал прогнившую и немощную Четвертую республику и учредил Пятую, президентом которой был избран в январе 1959-го. В Елисейский дворец он вступил все с тем же обеспечившим ему ранее поддержку генералитета победоносным лозунгом на устах: «Французский Алжир!» Услышав эти его слова по радио, Роден удалился к себе и расплакался от радости. Де Голль явился в Алжир, и Родену казалось, будто сам Зевс низошел с Олимпа. Ну, думал он, теперь-то дела пойдут на лад. Коммунистов отовсюду выметут поганой метлой, изменника Жана Поля Сартра обязательно расстреляют, профсоюзы прижмут к ногтю, и Франция наконец по-настоящему придет на выручку своим кровным братьям в Алжире и своей армии, отстаивающей французскую цивилизацию против варварства.

Словом, все было ясно как день, и, когда президент де Голль повел свою, совсем неожиданную политику, Роден решил, что тут какой-то подвох. Мало ли какие у старикана расчеты? Слухам о предварительных переговорах с Бен Беллой и ФНО Роден попросту не поверил. В 1960-м он был всей душой на стороне повстанцев-колонистов Большого Жо Ортиза; однако же считал, что де Голля торопить не надо, тот наверняка знает, что делает, а придет время — разгромит проклятых феллахов одним ударом. Он ведь говорил, и повторял золотые слова: «Французский Алжир!»

Когда же окончательно, вне всякого сомнения выяснилось, что Шарль де Голль намерен благоустраивать Францию ценою потери Алжира, для Родена все пошло прахом. Больше некому и не во что было верить, не на что и не на кого надеяться; оставалась одна ненависть — к режиму, к политикам, к умникам, к алжирцам, к профсоюзам, к писакам, к иностранцам, и пуще всего к Этому Подлецу. Почти весь батальон Родена, кроме нескольких трусливых сопляков, принял участие в апрельском военном мятеже 1961 года.

Мятеж был сорван; де Голль упредил его до обидного просто и расчетливо. За неделю-другую до открытия переговоров с ФНО солдатам раздали тысячи маленьких транзисторов. Многие офицеры и сержанты отнеслись к этому одобрительно: развлечение безобидное, пусть ребята, которых донимают жара, мухи и скука, послушают легкую музыку, доносящуюся с родины.

Но с родины доносилась не только легкая музыка. В тот день, когда решалось, чью сторону возьмет армия, десятки тысяч новобранцев в алжирских казармах, как обычно, слушали последние известия. А затем зазвучал тот самый голос, которому внимал Роден в июне 1940 года. И звучал почти тот же призыв: «Выбирайте между верностью и изменой долгу. Я обращаюсь к вам от имени Франции, я в ответе за ее судьбу. Следуйте моим приказаниям».

Наутро от некоторых мятежных батальонов осталась горстка офицеров и большинство сержантов.

Мятеж рассеялся, как наваждение, — с помощью радио. Родену повезло больше других: с ним остались сто двадцать офицеров, сержантов и рядовых — это потому, что в его батальоне было много ветеранов Индокитая и войны в алжирской «глубинке». Такие, как они, и образовали ОАС — затем, чтобы избавить Францию от Иуды, засевшего в Елисейском дворце.

Правительственная армия эвакуировалась; части ФНО победно вступали в города и поселки. В семь недель промежутка, когда французские колонисты ни за грош отдавали нажитое за свой век и без оглядки бежали с истерзанного войной побережья, Тайная армия распрощалась с Алжиром на свой лад; после этого дикого и кровавого погрома главарям ОАС — во всяком случае, тем из них, кто был известен властям, — оставалось только скрываться за пределами Франции.

Роден стал заместителем начальника зарубежного оперативного отдела ОАС зимой 1961 года. Аргу планировал наступление Тайной армии — размашисто, дерзко и находчиво; Роден проводил в жизнь его планы — умело, трезво, хитроумно.

В качестве оголтелого фанатика он был не опаснее других бессчетных легионеров ОАС начала шестидесятых. Но этому сыну сапожника, смекалистому от природы, не задурили голову ни шаблонным образованием, ни армейской рутиной. Он привык думать и рассуждать по-своему.

Впрочем, насчет будущего Франции и поруганного престижа армии он мыслил в точности, как прочие оасовцы; однако сугубо практические вопросы решал дотошно, сосредоточенно и хладнокровно, чуждаясь восторженного прожектерства и яростных бредней своих сотоварищей.

Именно так он и принялся обдумывать убийство де Голля. Задача была не из легких, и во сто крат затруднили ее злополучные покушения в Пти-Кламаре и Военной академии. Охотники нашлись бы; но надо было найти какого-то особенного убийцу или разработать какой-то небывалый план — иначе не доберешься до президента сквозь плотную круговую оборону спецслужб.

Он кропотливо перебирал в уме большие и мелкие трудности. Битых два часа, стоя у окна в клубах сизого табачного дыма, он суммировал условия задачи; затем попытался ее решить. Решение за решением придумывалось, проверялось, казалось приемлемым по всем статьям и наконец отвергалось. Главное — подготовить покушение втайне, а это никак не выходило.

После пти-кламарского краха дела шли все хуже и хуже. На всех уровнях ОАС кишмя кишели вражеские агенты. Похищение Аргу доказывало, что Аксьон сервис разрешено охотиться за оасовскими вожаками напропалую: не побоялись же громкого скандала с немцами!

Аргу допрашивали уже четырнадцать дней, и вся верхушка ОАС была растревожена. Бидо потерял всякий вкус к публичным выступлениям и стал тише воды ниже травы; другие деятели Национального совета сопротивления ринулись кто куда — в Испанию, в Америку, в Бельгию. Все запасались подложными документами, все сидели на чемоданах.

Глядя на начальство, пали духом и рядовые. Раньше во Франции было у кого укрыться, с кем переправить оружие, передать известия, от кого получить нужную информацию; теперь прежние пособники отделывались извинениями и торопливо прерывали телефонный разговор.

Основательно допросив участников пти-кламарского покушения, полиция напала на след трех подпольных групп: обыскивали дом за домом и находили тайник за тайником — с оружием и боеприпасами; еще два заговора против де Голля были пресечены в зародыше — заговорщиков арестовали, едва они собрались второй раз.

Деятели Национального совета сопротивления разглагольствовали тем временем на заседаниях комитетов о попранной французской демократии; и Роден, угрюмо поглядывая на стоящий у постели портфель, набитый секретными донесениями, подводил безотрадные итоги. Денег в обрез; бойцов Тайной армии и сторонников ее все меньше, престиж во Франции и за границей падает, СДЕКЕ и полиция обложили со всех сторон, и их натиска ОАС заведомо не выдержит.

И как бы в завершение предыдущих размышлений Роден пробормотал: «Да, нужен человек неизвестный…» Он припомнил всех, кто годился на это дело, кто возьмется за него, — куда там! На каждого из них во французской полиции имеется досье потолще Библии. А то зачем бы ему, Марку Родену, отсиживаться в глухой австрийской деревушке?

К полудню он набрел на новое решение и поначалу забраковал его, но оно никак не шло из головы. Если такой человек отыщется… если такой существует… Он медленно и тщательно составил план с его участием, взвесил все препятствия и возражения. План их перевешивал, и наконец-то соблюдалась скрытность.

В предобеденный час Марк Роден надел пальто и спустился по лестнице; на улице его прохватило ледяным ветром. Он поежился, но зато на свежем морозном воздухе нытье в висках от прокуренной духоты как рукой сняло. По хрусткому снежку он прошел налево, к почтовому отделению на Адлерштрассе, и отправил несколько кратких телеграмм, извещая своих соратников, обретавшихся под чужими фамилиями в южной Германии, Австрии, Италии, Испании, о том, что вынужден отлучиться на несколько недель.

На обратном пути в скромненькую гостиницу ему пришло в голову: небось ведь подумает кто-нибудь, будто он тоже перетрусил и дал деру от убийц или похитителей из Аксьон сервис, — и он пожал плечами. Пусть их думают что хотят, не время объясняться.

В гостинице нынче кормили тушеной говядиной с макаронами, и хотя в индокитайских джунглях и алжирской пустыне он привык к самой непритязательной пище, однако же это дежурное блюдо доел через силу. Он быстро уложился, заплатил по счету и отправился на свой страх и риск искать нужного ему человека, а вернее, выяснять, есть ли на свете такие люди.


Когда Роден садился в поезд, лайнер британской авиакомпании БОАК «Комета-4В» опустился в лондонском аэропорту на посадочную полосу 0–4. Он прибыл из Бейрута. Вереницей потянулись пассажиры, и в их числе высокий белокурый англичанин со свежим, по-курортному загорелым лицом. Отлично отдохнувший, бодрый, он целых два месяца вкушал экзотические услады ливанской жизни; самое же приятное впечатление доставил ему перевод кругленькой суммы из бейрутского банка в швейцарский.

Далеко позади, в песках Египта, были давно уж захоронены тамошней разъяренной и ошеломленной полицией два трупа немецких инженеров-ракетчиков с аккуратно простреленными позвоночниками. Их безвременная гибель на несколько лет застопорила начатые по указанию Насера работы над серийным производством ракет «Аль-Гумхурия», и некий сионист-миллионер в Нью-Йорке остался доволен: расходы себя окупили. Легко миновав таможенный досмотр, англичанин взял такси и поехал в Мейфэр, к себе на квартиру.

А Роден был занят своими поисками около трех месяцев, и в портфеле у него появились три тощие папки-подшивочки. В середине июня он вернулся в Австрию и поселился в Вене, в пансионе «Клейст» на Брукнер-аллее.

С центрального почтамта он отправил две телеграммки в Италию — в Больцано и в Рим, — срочные вызовы на совещание. Не прошло и суток, как оба его главных помощника были уже в Вене. Рене Монклер приехал из Больцано, взяв напрокат автомобиль, Андре Кассон прилетел из Рима — оба, конечно, под чужими фамилиями. Их собственные были слишком хорошо знакомы СДЕКЕ, агенты которой не жалели денег на подкуп пограничников и служащих в аэропортах.

Андре Кассон явился в пансион «Клейст» первым, семью минутами раньше назначенных одиннадцати часов. Из такси он вышел на углу Брукнераллее, погляделся в витрину цветочного магазина, поправил галстук, с минуту постоял как бы в раздумье — и быстрым шагом прошел к вестибюлю гостиницы, где Роден зарегистрировался под одной из двадцати фамилий, известных только его ближайшим сподвижникам. Телеграммы они получили за подписью Шульце: так именовался Роден в текущие двадцать дней.

— Herr Schulze, bitte![33] — обратился он к молодому портье за конторкой. Тот сверился со списком проживающих.

— Номер шестьдесят четыре. Вас ожидают, сударь?

— Да, конечно, — отвечал Кассон и проследовал к лестнице. На втором этаже он свернул в коридор и сообразил, что номер шестьдесят четвертый на полпути направо. И точно, он протянул руку — постучать, и руку его тут же заломили назад. Обернувшись, он увидел массивную, иссиня выбритую физиономию и встретил холодный взгляд из-под кустистых, сросшихся черных бровей. Шагов, наверно, двенадцать тот за ним прошел, выйдя из ниши, но ничего не было слышно, циновка даже не скрипнула.

— Vouz desirez?[34] — безучастно осведомился гигант, сжимая его руку стальной хваткой.

Кассон оледенел, припомнив, как четыре месяца назад взяли Аргу в холле гостиницы «Эден-Вольф». Потом узнал: был такой поляк из Иностранного легиона в роте Родена, еще в Индокитае. Виктор Ковальский, не то адъютант, не то телохранитель.

— У нас с полковником Роденом деловое свидание, Виктор, — проговорил он. Услышав свое имя и фамилию начальника, Ковальский еще больше насупился. — Я — Андре Кассон. — Но Ковальский и ухом не повел. Не выпуская Кассона, он постучал в дверь левой рукой.

— Oui,[35] — отозвались изнутри.

Ковальский нагнулся к двери из-за плеча Кассона.

— Тут один к вам, — буркнул он, и дверь приотворилась, затем распахнулась.

— Андре, дорогой, извини, пожалуйста. — Он кивнул Ковальскому. — Все в порядке, капрал, я этого человека жду.

Выпущенный из медвежьего объятия Кассон прошел в номер. Роден бросил Ковальскому пару слов, закрыл и запер дверь. Поляк вернулся на свой пост.

Роден пожал гостю руку и указал на два кресла возле газового камина. Погода была не июньская — холодная морось, — а они оба привыкли к североафриканской жаре, и камин пылал вовсю. Кассон снял плащ и расположился в кресле.

— Раньше ты, помнится, так не осторожничал, Марк, — заметил он.

— Я и сейчас не за себя опасаюсь, — отозвался Роден. — Я-то уж как-нибудь, а вот бумаги… — Он показал на письменный стол у окна, где рядом с портфелем лежала толстая кожаная папка. — Затем мне и нужен Виктор. Ежели что, секунд шестьдесят у меня будет, успею сжечь.

— Ого, такие важные?

— Может, да, а может, нет. — В голосе Родена проскользнула нотка самодовольства. — Сейчас подойдет Рене — разберемся. Я ему назначил на одиннадцать пятнадцать, чтобы вы, чего доброго, не появились один за другим, а то Виктор может и всполошиться. Два незнакомца враз — это для него слишком.

И Роден скривил губы в непривычной для него улыбке при мысли о том, что будет, если Виктор со своим кольтом под мышкой вдруг да всполошится. В дверь постучали. Роден сделал несколько шагов и сказал в дверную щель: «Oui?»

Послышался придушенный умоляющий голос Рене Монклера:

— Марк, ради бога…

Роден распахнул дверь. Накрепко обхваченный огромной лапищей, малорослый Монклер казался совсем карликом.

— Ca va,[36] Виктор, — распорядился Роден. Монклер вошел, облегченно расправляя плечи, и скорчил гримасу в ответ на понимающую ухмылку Кассона. Дверь снова была заперта, и Роден опять-таки извинился.

Пожав ему руку, Монклер снял пальто и остался в мятом, неприглядном темно-сером костюмчике, который вдобавок на нем плохо сидел, как, впрочем, и костюм Родена: привыкшие к форме, в штатском они чувствовали себя неловко.

Усадив гостей к огню в мягкие кресла, Роден оставил для себя стул с прямой спинкой возле письменного стола. Он достал из шкафчика бутылку французского коньяка и вопросительно подержал ее на весу. Кассон и Монклер кивнули и, приняв наполненные стаканы, как следует приложились к ним: по такой погоде горячительное было очень кстати.

Приземистый Рене Монклер, уютно откинувшийся в кресле у изголовья постели, смолоду, как и Роден, служил в армии, но в сражениях не бывал: штабной офицер, он десять лет ведал финансовой частью в Иностранном легионе. Весною 1963 года он стал казначеем ОАС.

Штатским из них троих был один Андре Кассон. Невысокий, всегда собранный, он одевался в точности как прежде, в Алжире, где заведовал банком. Теперь он заправлял французским подпольем ОАС — НСС.

Таких твердолобых, как они с Роденом, даже среди оасовцев было немного. Стали же они такими по разным причинам. Сына Монклера девятнадцати лет призвали в армию, и он три года отбывал воинскую повинность в Алжире, пока отец распоряжался финансами Иностранного легиона на базе близ Марселя. Майору Монклеру не довелось проводить своего сына в последний путь: его похоронили в алжирском захолустье патрульные-легионеры, отбив деревушку у партизан, к которым попал в плен юный французский рядовой. Позднее Монклер узнал, что за труп они хоронили: в Легионе, как и везде, все раньше или позже становится известно — рты ведь не позатыкаешь.

Андре Кассон попал в ОАС не столь случайно. Он родился и жил в Алжире: там у него была работа, дом, семья. Заведовал он алжирским отделением парижского банка и безработным не остался бы ни в каком случае. И все же он примкнул в 1960-м к повстанцам-колонистам и даже выдвинулся в своем родном Константине как один из повстанческих вожаков. Из банка его и после этого не уволили, и он наблюдал, как закрывается счет за счетом, как дельцы распродают, что можно, и переправляют капиталы во Францию, — словом, ясно было, что французам остались в Алжире считанные дни. Вскоре после военного мятежа, возмущенный новой голлистской политикой и бессильно сочувствуя мелким фермерам и торговцам, которые оставались без гроша за душой и вынуждены были бежать за море, в неведомые края, он помог оасовским боевикам ограбить свой собственный банк на 30 000 000 старых франков. Пособничество его заметил младший кассир и донес о нем, так что на дальнейшую банковскую карьеру рассчитывать не приходилось. Он отослал детей с женою к ее родне в Перпиньян, а сам вступил в Тайную армию. Там его ценили в особенности за то, что он был лично знаком с несколькими тысячами сторонников ОАС, переселившихся во Францию.

Марк Роден уселся за стол и поглядывал на своих помощников. В их ответных взглядах сквозило любопытство, но вопросов они не задавали.

Обстоятельно и методично перечислил Роден все неудачи и поражения, которые потерпела ОАС за несколько последних месяцев контрнаступления французской Тайной полиции. Гости угрюмо слушали, прихлебывая коньяк.

— Надо отдавать себе полный отчет в происходящем. Именно в эти месяцы нам нанесли три самых тяжких удара. Обойдемся без подробностей, они вам известны не хуже моего. Нет никаких сомнений в преданности и стойкости Антуана Аргу: однако допрашивают его, вероятно, с применением наркотиков, и мы не можем рассчитывать, что от врага останется в тайне что бы то ни было. Нам придется начинать заново, почти с нуля. Это бы еще не беда, будь это год назад. Тогда у нас в резерве были тысячи добровольцев, исполненных отваги и патриотизма. Теперь дело куда сложнее. И я не виню наших сторонников; они вправе ожидать от нас результатов, а не выспренных речей.

— Ладно, ладно. Ты ближе к делу, — вмешался Монклер. Оба знали, что Роден кругом прав. Кому-кому, а Монклеру было отлично известно, что деньги, награбленные в алжирских банках, израсходованы подчистую, а промышленники из правых кругов жертвуют все неохотнее, с большим скрипом. И Кассону, что ни день, было труднее держать связь с французским подпольем: явки проваливались одна за другой, после захвата Аргу и казни Бастьена-Тири многие отшатнулись. Да, Роден был более чем прав, но что с его правоты?

А Роден продолжал, будто его и не прервали.

— Ситуация такова, что устранить Великого Могола — без чего мы не продвинемся ни на шаг к нашей цели, к освобождению Франции, — прежними методами невозможно. И я не решусь, господа, привлекать молодых патриотов к участию в планах, о которых почти наверняка через день-другой проведает французское гестапо. Ибо мы окружены паникерами, отступниками, перебежчиками.

Потому-то и удалось агентам Тайной полиции просочиться повсюду — так что утечка информации происходит у нас даже на высшем уровне. Противник буквально за несколько дней узнает о принятых решениях, знает наши планы и их исполнителей. Лишний раз напоминаю об этих прискорбных фактах затем, чтобы принять их в расчет и не впадать в самообман.

На мой взгляд, наша первичная цель — устранение Великого Могола — достижима лишь при условии, что мы оставим в дураках всех шпионов и осведомителей и обескуражим Тайную полицию; и если даже противник разгадает наш замысел, помешать его осуществлению не сможет.

Монклер и Кассон встрепенулись. В комнате стояла мертвая тишина, только стекла охлестывало дождем.

— Если мы примем мою, увы, точную оценку ситуации, — продолжал Роден, — то придется признать, что все, кто, как мы знаем, готов и способен устранить Великого Могола, находятся в поле зрения СДЕКЕ, отлично им известны. Едва любой из них вступит на землю Франции, как того и гляди угодит в лапы полиции, тем более что о нем доложат заранее барбузы и осведомители. Полагаю, господа, что у нас лишь один выход — прибегнуть к услугам человека со стороны.

Монклер и Кассон взглянули на него с изумлением, потом начали догадываться, куда он клонит.

— Какого же это человека? — спросил наконец Кассон.

— Ну прежде всего обязательно иностранца, — сказал Роден, — далекого от ОАС и НСС. Не известного полиции, не взятого на учет. Уязвимое место всякой диктатуры — ее бюрократизм. Что не зарегистрировано — того не существует. Так и наш незафиксированный убийца: нет его, и все тут. Он приедет с иностранным паспортом, сделает свое дело и покинет Францию, а французский народ сметет с лица земли изменническую клику де Голля. Впрочем, если его и поймают — невелика беда: все равно мы его освободим после прихода к власти. Важно лишь проникнуть в страну, избегнув слежки и подозрений. И как раз это никому из наших не под силу.

Слушатели молчали, осваиваясь с планом Родена. Потом Монклер тихо присвистнул:

— Ага, значит, профессиональный убийца, наемник.

— Вот именно, — подтвердил Роден. — И уж само собой, такой человек не возьмется за дело ради наших прекрасных глаз, из патриотизма или для собственного удовольствия. Тут потребуется недюжинная сноровка и выдержка, нужен подлинный мастер своего дела. А мастерам надо платить, и платить не скупясь, — прибавил он, бросив взгляд на Монклера.

— Почем еще знать, найдется ли такой человек, — пробормотал Кассон.

Роден предупредительно поднял руку.

— Все своим чередом, господа. Возникает, разумеется, масса вопросов. Сначала я хотел бы знать, приемлема ли для вас эта идея в принципе.

Монклер и Кассон переглянулись; потом, повернувшись к Родену, медленно кивнули.

— Bien.[37] — Роден откинулся на стуле. — Значит, по первому пункту мы договорились. Пункт второй, главный: он касается секретности. Похоже, что нам в этом смысле буквально не на кого положиться. Я не хочу сказать, будто все наши соратники в ОАС или НСС без пяти минут предатели, вовсе нет. Однако же давно известно, что чем больше людей посвящены в тайну, тем ближе она к раскрытию. А нам нужна полнейшая конспирация: это единственный залог успеха. И стало быть, круг посвященных надо сузить до предела.

Даже к руководству ОАС пробрались такие, что находятся в контакте с Тайной полицией. В свое время мы с ними разберемся, а сейчас их надо просто избегать. Да и среди политиков НСС хватает опасливых чистоплюев, которым этот замысел придется очень не по нутру. Зачем, спрашивается, стократно увеличивать опасность предприятия, приобщая к нему людей заведомо ненадежных?

Я вызвал тебя, Рене, и тебя, Андре, всецело полагаясь на вашу преданность делу и умение хранить тайны. К тому же от тебя, Рене, от нашего кассира и казначея, потребуются огромные усилия, чтобы мы смогли оплатить услуги наемного убийцы. А ты, Андре, обеспечишь на всякий случай поддержку и связь во Франции — отберешь несколько самых испытанных подпольщиков.

Повторяю, не вижу никакой надобности делиться нашими планами с кем бы то ни было. И предлагаю отныне считать себя комитетом, целиком ответственным за дальнейшую разработку, проведение и финансирование операции.

Опять наступило молчание. Наконец Монклер сказал:

— Что же нам, значит, действовать в полном отрыве от руководства ОАС и Совета сопротивления? Боюсь, не понравится им этот кот в мешке.

— Во-первых, они об этом не узнают, — спокойно возразил Роден. — Чтобы они одобрили наш замысел, надо как минимум созвать пленарное совещание. Этого не скроешь, и барбузы тут же примутся вынюхивать, что стряслось. А с одного-двух совещаний обязательно что-нибудь да просочится. Если же объезжать всех поодиночке, то мы и предварительного-то согласия добьемся не раньше, чем через месяц. Вдобавок все они захотят постоянно быть в курсе дел. Вы же знаете, что за публика эти чертовы политики и комитетчики. Им все надо знать — просто так, из любопытства. Пользы от них ни на грош, а дело они могут загубить в два счета, сглупа или спьяна распустивши язык.

А во-вторых, если даже замысел наш одобрят и нам не будут мешать, что это нам даст? Ничего, просто еще тридцать человек будут знать о том, о чем знать никому не надо. Если же мы будем действовать на свой страх и риск, то и в случае неудачи ничего особенно не теряем. Попадет нам, конечно, изрядно, не без того; вот и все. А если дело выгорит, то мы возьмем власть, а победителей не судят. Пусть те, кому неймется, выясняют задним числом, правильно или неправильно был убит диктатор. Короче, согласны ли вы действовать заодно со мной и попытаться втроем разработать и реализовать изложенный замысел?

Монклер и Кассон снова переглянулись и снова кивнули Родену. Целых три месяца, со времени похищения Аргу, они его не видели. При Аргу Роден скромно держался в тени. Теперь стало очевидно, что он умеет не только подчиняться, но и руководить, и на обоих это произвело впечатление.

Роден взглянул на них, медленно выпустил дым и усмехнулся.

— Отлично, — сказал он, — перейдем к деталям. Я понял, что нам нужен убийца-профессионал, в тот день, когда по радио известили о злодейском расстреле бедняги Бастьена-Тири. С тех пор я занимался поисками кандидатов. Искать их было трудно: такие люди себя не афишируют. Итоги моих поисков, начатых в середине марта, — вот они.

Монклер и Кессон, подняв брови, обменялись многозначительными взглядами и смолчали. Роден продолжал:

— Давайте так, вы просмотрите повнимательнее эти скудные досье, и мы обсудим, кто из троих нам больше подходит. А если он почему-либо не сможет или откажется, тогда взвесим две другие кандидатуры; у меня на их счет есть особые соображения. Досье в одном экземпляре — читать придется по очереди.

Он извлек из папки три тоненькие подшивки и протянул одну Монклеру, другую Кассону. Третью он держал в руках, не раскрывая: ему перечитывать досье было незачем, он знал их наизусть.

Чтение длилось недолго: досье и правда были очень скудные. Кассон дочитал свое первым и разочарованно взглянул на Родена.

— И это все?

— Скажи спасибо и на том, — отвечал Роден. — Вот тебе еще, почитай-ка, — и подал Кассону третью подшивку. Монклер тем временем покончил со своей и получил просмотренную Кассоном. Оба опять углубились в чтение. На этот раз первым закончил Монклер. Он посмотрел на Родена и пожал плечами.

— Н-да… Судя по этим досье, у нас и своих таких тринадцать на дюжину. Стрелять-то они все горазды, им только…

Его прервал Кассон.

— Погоди минутку, прочти вот это. — Он перевернул страницу, пробежал глазами три последних абзаца и вернул подшивку Родену, вопросительно глядя на него. Тот с непроницаемым видом передал ее Монклеру, а Кассону вручил оставшуюся. Четыре минуты спустя оба закончили чтение.

Роден стопочкой сложил подшивки на столе, пододвинул стул к огню и уселся на него верхом, облокотившись о спинку. И наконец поднял глаза на собеседников.

— Я же сказал вам — выбор невелик. Конечно, есть и другие, но черта с два их отыщешь: разве что по картотекам Тайной полиции, да и то вряд ли — как раз мастера экстра-класса туда не попадут. Но вот вам на первый случай трое. Будем называть их — немец, южноафриканец, англичанин. Что скажешь, Андре?

— Тут, по-моему, и говорить нечего, — пожал плечами Кассон. — Если сведения верны, то те двое англичанину и в подметки не годятся.

— А ты, Рене?

— Согласен. Немец староват для такого дела. И профиль у него узкий: охрана бывших нацистов от израильских агентов. Он, пожалуй что, и не профессионал — просто евреев не любит. Южноафриканец может запросто спровадить на тот свет какого-нибудь черномазого ротозея-политика вроде Лумумбы, но где ж ему застрелить президента Франции. Вдобавок англичанин свободно владеет французским.

Роден удовлетворенно кивнул.

— Я так и думал, что мы с вами сойдемся во мнениях. Собственно, выбор стал ясен еще в процессе работы.

— А про этого англосакса все точно? — спросил Кассон. — Это его рук дело?

— Я и сам сомневался, — сказал Роден. — Даже лишний раз проверил данные. Бесспорных доказательств не нашлось — вот и хорошо, иначе он всюду приобрел бы репутацию подозрительного иностранца. Может, сами британцы и взяли его на заметку, но под большим вопросом. Смутные слухи к делу не подошьешь — да и дела заводить не с чего, а стало быть, и Интерпол незачем утруждать. А уж чтобы англичане сообщили о нем СДЕКЕ, даже в ответ на формальный запрос, — это почти исключено. Вы же знаете — они между собой на ножах. Жорж Бидо у них в Лондоне был в январе; они и то отмолчались. Нет, конечно, для нашего дела англичанин подходит по всем статьям, кроме…

— Кроме?.. — перехватил Монклер.

— Кроме финансовой. Такие себя ценят дорого. Как у нас с деньгами, Рене?

Монклер развел руками.

— Да плоховато. Расходы, правда, уменьшились: после истории с Аргу все наши краснобаи перебрались из роскошных отелей в дешевенькие гостиницы, носа на люди не кажут и по телевидению не выступают. Но и приток средств минимальный, мы еле сводим концы с концами. Это ты верно сказал, что надо действовать, а не болтать, не то безденежье нас доконает; на одних возвышенных чувствах далеко не уедешь.

— Вот-вот, — мрачно подтвердил Роден. — Откуда-то надо раздобыть деньги. Только сперва не мешало бы знать, сколько нам потребуется на…

— То есть, — спрямил Кассон, — связаться с англичанином и выяснить, возьмется ли он за это дело и какую цену заломит.

— Именно так, возражений нет? — Роден перевел взгляд с одного на другого: оба покачали головами. Он посмотрел на часы. — Сейчас начало второго. Пойду позвоню в Лондон, там с ним свяжутся и пригласят сюда. Если он вылетит вечерним венским рейсом, то поспеет к ужину. Так или иначе, меня поставят в известность. Несколько упреждая события, я забронировал для вас два соседних номера; пусть уж Виктор охраняет нас всех вместе, а то, знаете, не ровен час.

— У тебя, видать, и без нас все было решено и подписано? — уязвленно осведомился Кассон.

Роден пожал плечами.

— Очень уж долго я провозился с этими розысками, и теперь не до церемоний. Давайте больше не терять времени.

Они поднялись; Роден послал Виктора в холл за ключами от 65-го и 66-го номеров и сказал Монклеру и Кассону:

— Звонить я буду с почтамта и Виктора заберу с собой. А вы пока запритесь-ка в одном номере: я постучу три, потом еще два раза.

Это был знакомый сигнал: «Фран-цуз-ский Ал-жир». Так — три и два коротких гудка, — бывало, сигналили машины на улицах Парижа в знак несогласия с деголлевской политикой.

— Да, кстати, — спохватился Роден, — оружие-то у вас есть?

Оружия у них не оказалось. Роден достал из секретера свой собственный увесистый девятимиллиметровый МАБ, щелкнул обоймой, дослал патрон в ствол и протянул его Монклеру.

— Эта пушка тебе не в новинку?

— Сойдет, — сказал тот, пряча пистолет в карман. Виктор проводил их в номер Монклера; когда он вернулся, Роден застегивал пальто.

— Пошли, капрал, время не ждет.


Сгущались сумерки, когда «Вэнгард» компании БЕА зашел на посадку в венском аэропорту Швехат. В хвостовом отсеке самолета у окна полулежал в кресле белокурый англичанин, глядя на проносящиеся посадочные огни. Он всегда с удовольствием следил, как они близятся, близятся — будто самолет вот-вот шаркнет колесами по траве на закраине летного поля. Лишь в последний миг исчезали тускло освещенная трава, номерные щитки и самые огни; простиралась черная гладь бетона, и шасси наконец касались ее. Ему нравилось, до чего точно приземляются самолеты. Он вообще любил точность.

В соседнем кресле сидел молодой француз из Французского туристического агентства на Пиккадилли — и опасливо поглядывал на спутника. Француза лихорадило с той минуты, как его позвали к телефону в обеденный перерыв. Почти год назад, проводя отпуск в Париже, он изъявил готовность помогать ОАС, но ему велели всего-навсего работать на прежнем месте и дожидаться письма или звонка с обращением «Дорогой Пьер» (его звали иначе) — и тут уж выполнять распоряжения немедленно и в точности. И вот наконец сегодня, 15 июня, это случилось.

Телефонистка сказала, что лично его вызывает Вена, и прибавила «из Австрии», чтобы он не подумал, будто это французский город Вьенна. Он недоуменно взял трубку, услышал: «Мой дорогой Пьер…» — и лишь через несколько секунд сообразил, что это условное обращение.

После обеда он отпросился с работы, сославшись на головную боль, отправился на Саут-Одли-стрит и позвонил в указанную квартиру. Отворивший ему англичанин ничуть не удивился, узнав, что его просят через три часа вылететь в Вену, а тут же упаковал дорожный саквояж, и они поехали на такси в аэропорт Хитроу. Посланец, краснея, признался, что у него почти нет с собой денег — только паспорт и чековая книжка, — и англичанин, достав пачку купюр, преспокойно заплатил за два билета до Вены и обратно.

С тех пор они и словом не обмолвились. Англичанин не спрашивал, куда ехать в Вене, с кем и чего ради встречаться, и слава богу, что не спрашивал, потому что молодой провожатый ничего этого не знал. Ему сказано было только позвонить перед вылетом из Хитроу в Вену, а в Швехате обратиться в справочное. И он был не в своей тарелке, а полнейшая безмятежность спутника почему-то вовсе не успокаивала его.

В центральном зале аэропорта он подошел к справочному, назвал свою фамилию миловидной австрийке, та повернулась, заглянула в ячейки для корреспонденции и подала ему желтенький листок, на котором было написано: «61.44.03, спросить Шульце». Он пошел было к телефонным кабинам, но англичанин тронул его за плечо и указал на окошечко с надписью «Wechsel».[38]

— Без мелочи не позвоните, — сказал он на своем чистейшем французском. — Даже у австрийцев за это принято платить.

Француз покраснел и шагнул к окошечку; спутник его расположился на мягком кожаном канапе у стены и закурил длинную английскую сигарету с фильтром. Провожатый с пригоршней мелочи в руке отправился звонить. Герр Шульце за несколько секунд распорядился коротко и деловито — и дал отбой.

Молодой француз вернулся к своему белокурому спутнику; тот поднял глаза.

— On y va?[39] — спросил он.

— On y va.

Француз скомкал и обронил листок с телефонным номером. Англичанин подобрал бумажный комочек, расправил его и поднес к пламени зажигалки. Листок вспыхнул и осыпался черными хлопьями; их растерла подошва элегантной замшевой туфли. Они молча вышли на привокзальную площадь и подозвали такси.

Ехали через центр, сверкающий огнями и запруженный машинами; и лишь через сорок минут такси остановилось у пансиона «Клейст».

— Мы расстаемся. Мне сказано высадить вас здесь и не задерживаться. А вы идите прямиком в 64-й номер, вас ждут.

Англичанин кивнул и вылез из машины. Водитель вопросительно обернулся к оставшемуся пассажиру. «Туда», — сказал тот и махнул рукой вперед. Такси умчалось; англичанин взглянул на готическую вязь уличной таблички, потом на латинский шрифт вывески пансиона, отбросил недокуренную сигарету и вошел в гостиницу.

Двери скрипнули, и дежурный, сидевший к ним спиной, повернулся, но англичанин и не подумал к нему подойти, а проследовал к лестнице. Дежурный хотел было поинтересоваться, кто ему нужен; посетитель наконец заметил его, как замечают прислугу, и уверенно бросил:

— Guten Abend.[40]

— Guten Abend, mein Herr,[41] — привычно ответил дежурный, и не успел он договорить, как блондин-посетитель был уже на лестнице, неторопливо поднимался, шагая через ступеньку. На втором этаже он заглянул в коридор: в дальнем его конце виднелась табличка с номером 68. Он рассчитал, где должен быть 64-й; других табличек не было видно. Справа, футах в двадцати, через два дверных проема. А по левую сторону коридора имелась ниша, скрытая красной плюшевой занавесью, которая свисала с дешевого медного карниза.

Нишу он внимательно оглядел — и внизу, под занавесью, не достигавшей пола дюйма на четыре, заметил носок черной туфли. Он повернулся и спустился в холл. На этот раз дежурный был начеку, но едва он успел раскрыть рот, как англичанин повелительно сказал:

— Будьте добры, дайте мне номер 64.

Дежурный взглянул на него — и повиновался: поколдовал над коммутатором и протянул ему трубку.

— Если через пятнадцать секунд ваш болван не уберется из ниши, я уезжаю, — проговорил тот, положил трубку и двинулся к лестнице.

Ступив в коридор второго этажа, он увидел, что дверь 64-го номера отворилась. Оттуда вышел Роден, бросил взгляд на англичанина и негромко позвал: «Виктор!» Из ниши появился великан-телохранитель: он поглядел на полковника и на незнакомца.

— Все в порядке, — сказал Роден. — Мы его ждем.

Ковальский нахмурился. Англичанин пошел по коридору.

Роден пригласил его в номер, который теперь напоминал вербовочный пункт. Секретер превратился в председательский стол; к нему был приставлен стул с прямой спинкой. Другого в номере не было, другие принесли и поставили с боков Монклер и Кассон. Они сидели на принесенных стульях и разглядывали белокурого гостя. А он, видя, что сесть перед столом некуда, выдвинул кресло и, пока Роден отдавал распоряжения Ковальскому и запирал дверь, устроился в нем как нельзя более уютно, оглядывая в свою очередь Кассона и Монклера. Наконец Роден прошел на председательское место.

Он тоже посмотрел на лондонского гостя и остался доволен, а полковник в людях разбирался. Шести с лишним футов ростом, разменял четвертый десяток, худощавый, атлетическое сложение. Выглядит прекрасно, загорелое лицо с правильными чертами; правильными и неприметными. Руки спокойно лежат на подлокотниках — выдержки ему, видно, не занимать. Вот только глаза… Роден видывал и жалкие, сырые гляделки хлюпиков, и тусклые, опасные глазные провалы одержимых, и суровые глаза солдат. Эти глаза глядели прямо и открыто; они были сероватые, словно застланные морозной утренней дымкой. Роден не сразу заметил, что выражения в них нет, что они служат мглистой завесой работы мысли, и ему стало не по себе. Человек порядка и дисциплины, он терпеть не мог неуловимого, а стало быть, и неподконтрольного.

— Кто вы такой — нам известно, — в упор начал он. — Представимся же и мы. Я — полковник Марк Роден…

— Знаю, — прервал его англичанин, — начальник оперативного отдела ОАС. А это — майор Рене Монклер, казначей, и господин Андре Кассон, руководитель французского подполья. — Он обмерил обоих взглядом и достал сигареты.

— Откуда же вы это знаете? — поинтересовался Кассон, пока тот прикуривал. Англичанин откинулся в кресле и выпустил изо рта длинную струйку дыма.

— Господа, будем играть в открытую. Я знаю, кто вы такие, вы знаете, кто я. Занятия у нас с вами необычные, хотя и похожие. Но за каждым вашим шагом следят, а я — вольная птица. У меня побуждения корыстные, у вас — идейные. Однако же и вы, и я — специалисты своего дела, так что давайте без околичностей. Вы наводили обо мне справки: немудрено, что это до меня дошло. Естественно, я полюбопытствовал, кто это мною интересуется. Может, мне хотят за что-то отомстить, а может, что-то предложить: разница существенная. Я выяснил, что справки наводит ваша организация, и просидел два дня в Британском музее за подшивками фрацузских газет. И когда нынче явился ваш птенец-посыльный, это меня ничуть не удивило. Bon.[42] Я, стало быть, знаю, что вы за люди, чем занимаетесь; вопрос в том, чем я вам могу служить?

Молчание затянулось. Кассон и Монклер выжидательно поглядывали на Родена. Полковник парашютно-десантных войск глядел на наемного убийцу, тот не отводил глаз. На своем веку Роден навидался головорезов, и ему было ясно, что этот подойдет. От Монклера и Кассона больше ничего, собственно говоря, не требовалось.

— Вы уже составили себе представление о нашей организации, и я не стану вам о ней рассказывать. Действуем мы, как вы верно заметили, из идейных побуждений. Мы считаем, что Францией правит диктатор — позор и бесчестье нашей страны, что его смерть и последующее падение его режима — необходимый залог национального возрождения. Из шести организованных нами покушений на него три были раскрыты на предварительной стадии, одно выдано накануне решающего дня, два не удались.

Мы предполагаем — пока лишь предполагаем — прибегнуть к услугам опытного специалиста, но деньги на ветер бросать не хотим. Первым делом желательно знать, стоит ли игра свеч.

Роден нарочито тянул: он знал ответ на этот вопрос. В непроницаемых серых глазах мелькнуло подобие выражения.

— Нет на свете человека, заговоренного от пули убийцы, — сказал англичанин. — Де Голль появляется на люди очень часто, и, конечно же, убить его возможно, но вот скрыться после этого шансов мало. Так что вернее всего поручить убийство ненавистного диктатора фанатику, который не пощадит себя. Примечательно, — добавил он не без ехидства, — что среди ваших борцов за идею такого фанатика не нашлось. Оба состоявшихся покушения провалились в конечном счете оттого, что в нужный момент кто-то не стал жертвовать жизнью.

— Немало французских патриотов готовы хоть сейчас… — пылко начал Кассон, но Роден сделал ему знак замолчать, а англичанин даже не взглянул в его сторону.

— В чем же тогда преимущество профессионала? — полюбопытствовал Роден.

— Профессионал действует хладнокровно, без воодушевления и, по всей вероятности, избегнет элементарных ошибок. За отсутствием идейных побуждений он не станет в последнюю минуту колебаться из-за того, что, положим, при взрыве погибнут случайные люди; как специалист в своем деле, он предусмотрит все до мелочей. Успех тоже предусмотрен и более вероятен, чем у других; однако профессионал и пальцем не шевельнет, пока не продумает, как ему спастись после этого успеха.

— И как по-вашему, с точки зрения профессионала, можно ли убить Великого Могола и спастись самому?

Несколько минут англичанин молча курил, задумчиво глядя в окно.

— В принципе — да, — ответил он наконец. — В принципе это всегда возможно, если все толком продумать заранее. Но это случай чрезвычайно трудный, вне всякого сравнения.

— Почему же вне сравнения? — спросил Монклер.

— Да потому что охрана де Голля начеку и ждет покушения ежедневно. Все главы государств состоят под охраной, но если на них не покушаются, то с годами охрана становится проформой, нудным обрядом; охраняют спустя рукава. И когда вдруг раздастся смертельный выстрел, начинается суматоха, благоприятная для убийцы. А де Голля охраняют зорко и бдительно, и если смертельный выстрел все-таки раздастся, то никакой суматохи не будет, тут же кинутся за убийцей. Да, задача эта в принципе выполнимая, но очень и очень трудная, труднее всякой другой. Вы успели здорово напортить дело, господа.

— Но если мы все-таки поручим это дело профессионалу… — начал Роден.

— Вам ничего другого не остается, — спокойно заметил англичанин.

— Почему же это? У нас найдется немало готовых на подвиг патриотов.

— Ну да, у вас найдутся Ватен и Кюрютше, — согласился белокурый англичанин. — Сыщется, пожалуй, и новый Дегельдр, а то и Бастьен-Тири. Но вряд ли ваша троица пригласила меня сюда, чтобы порассуждать о политических убийствах или похвастаться, что у вас есть кому пальнуть в президента. Вызвали вы меня, с большим запозданием сообразив, что в вашей организации полным-полно вражеских агентов, мгновенно выведывающих все ваши замыслы; вызвали потому, что всех ваших людей знает в лицо каждый французский полицейский. Стало быть, вам нужен человек со стороны. Это верно: только такой вам и годится. Осталось найти исполнителя и определить цену. Господа, вы, кажется, на меня уже насмотрелись.

Роден покосился на Монклера и поднял бровь. Монклер кивнул, за ним и Кассон. Англичанин безучастно смотрел в окно.

— Возьметесь ли вы убить де Голля? — негромко спросил Роден, и, казалось, вопрос его повис в воздухе, заполняя комнату. Англичанин перевел на него взгляд; глаза у него по-прежнему были пустые.

— Возьмусь, но это вам обойдется недешево.

— Сколько? — спросил Монклер.

— Прошу учесть, что после этого я навсегда выйду из игры. Поймать меня, положим, не поймают, но почти наверняка засекут. Поэтому надо заработать на всю оставшуюся жизнь, надо уберечься от мщения голлистов…

— Когда мы придем к власти, — сказал Кассон, — дело не станет за…

— Деньги на бочку, — сказал англичанин. — Половину вперед.

— Сколько? — спросил Роден.

— Полмиллиона.

Роден взглянул на Монклера, тот поморщился.

— Полмиллиона новых франков — сумма огромная…

— Долларов, — сказал англичанин.

— Как долларов? — крикнул Монклер, вскочив со стула. — Вы что, с ума сошли?

— Ничуть, — твердо сказал англичанин. — Цена не завышена, и я ее стою.

— Не все ценят себя так дорого, — язвительно заметил Кассон.

— Не все, — равнодушно согласился белокурый. — Наймите кого-нибудь подешевле, но не взыщите, если он сбежит с задатком или отделается объяснениями, почему никак нельзя было действовать. Услуги лучшего специалиста стоят дорого — в данном случае полмиллиона долларов. Вы же, кажется, собираетесь заполучить Францию? Дешево же вы ее цените!..

Тут наконец вмешался Роден.

— Touche.[43] Дело в том, что такой суммы наличными у нас нет.

— Это мне известно, — сказал англичанин. — Но если вам действительно надо, чтобы дело было сделано, то деньги вы достанете. Я тут лицо не слишком заинтересованное: последний раз я заработал столько, что на два-три года хватит. Однако же и правда не худо бы разом обеспечить себя до конца дней и удалиться на покой. Ради этого я готов буквально поставить жизнь на карту. В вашей игре ставка — Франция, но рисковать деньгами вы не хотите. В таком случае я откланиваюсь. Если вам не под силу раздобыть столько денег — что ж, устраивайте заговоры, а правительство будет их заблаговременно ликвидировать.

Он привстал из кресла и раздавил окурок в пепельнице, Роден также поднялся.

— Сядьте. Деньги мы достанем.

Оба уселись по-прежнему.

— Положим, — сказал англичанин, — но я вам поставлю свои условия.

— Какие же?

— Посторонний нужен вам главным образам потому, что вы насквозь просвечены. Сколько ваших осведомлены о вашем решении; надеюсь, не о моей кандидатуре?

— Только присутствующие. Мне это пришло на ум в тот день, когда был казнен Бастьен-Тири. Розыски я вел один. Нет, больше никто ни о чем не знает.

— Вот пусть и не узнают, — сказал англичанин. — Уничтожьте записи, отчеты и досье. Вся информация пусть хранится у вас в головах, причем, памятуя о печальной участи Аргу, я считаю себя вправе немедля ретироваться, если кого-нибудь из вас сцапают. Поэтому лучше бы вам до поры до времени укрыться понадежнее, под хорошей охраной. Согласны?

— D'accord.[44] Другие условия?

— Планировать операцию буду я сам и в свои планы вас посвящать не намерен. Сейчас мы расстанемся, и я исчезну с ваших горизонтов. У вас есть мой лондонский телефон и адрес, но через день-другой меня там не будет.

Не пробуйте использовать этот канал связи — разве что в самом крайнем случае. Вообще же никаких контактов между нами не предвидится. Я оставлю вам номер моего счета в швейцарском банке. Когда они подтвердят перевод двухсот пятидесяти тысяч долларов, я начну действовать, если к тому времени закончу приготовления. Торопить меня не надо, вмешиваться в мои планы — тем более. Договорились?

— D'accord. Но у нас есть свои люди в правительственных кругах, высокопоставленные лица. Они могли бы поставлять вам ценные сведения.

Англичанин чуть призадумался.

— Пожалуй. Когда вы отладите это дело, вышлете мне по почте в закрытом конверте телефонный номер, лучше — парижский, чтобы я мог позвонить напрямую из любого места во Франции. Мое местонахождение будет оставаться в тайне; звонить буду я, а мне будут сообщать новости насчет охраны президента. Но и связному не надо знать, зачем я во Франции. Скажите ему, что я выполняю ваше поручение, а он обязан мне помогать. Чем меньше он будет знать, тем лучше: пусть служит передаточной инстанцией, и не более того. И нужны мне только секретные сведения, а не газетные сенсации. Договорились?

— Хорошо. Вы, значит, не нуждаетесь ни в помощниках, ни в убежищах? Что ж, как вам угодно. Но подложные документы вам понадобятся? У нас есть два прекрасных специалиста по этой части.

— Спасибо, об этом я сам позабочусь.

— Во Франции у нас разветвленная конспиративная организация, — сказал Кассон. — Созданная с учетом опыта Сопротивления. Вы можете рассчитывать на ее всестороннюю помощь.

— Спасибо, не надо. Предпочитаю обходиться без всякой посторонней помощи. Полнейшая самостоятельность — мое лучшее оружие.

— Но если что-нибудь сорвется, и вы будете вынуждены…

— Ничего не сорвется, если вы мне ничего не сорвете. А с вашей организацией, господин Кассон, я не хочу иметь дела потому же, почему вы имеете дело со мной, — потому что она кишит осведомителями.

Кассон с трудом сдержался. Монклер хмуро уставился в окно: шутка ли, полмиллиона долларов! Откуда их взять? Роден задумчиво разглядывал англичанина.

— Спокойно, Андре. Господин предпочитает действовать в одиночку — значит, так ему сподручнее. В конце концов, не затем мы ему платим полмиллиона долларов, чтобы водить его на помочах, как наших молодцов.

— Хотел бы я все-таки знать, где мы раздобудем такую уйму денег, — пробурчал Монклер.

— Ограбьте десяток-другой банков, — небрежно посоветовал англичанин.

— Ладно, это наша проблема, — сказал Роден. — Еще какие-нибудь вопросы?

— Где гарантии, что вы не исчезнете с четвертью миллиона? — спросил Кассон.

— Я сказал вам, господа, — я хочу удалиться от дел. А если за мной будет охотиться целая армия бывших десантников, то на одну охрану никаких денег не хватит. Четверть миллиона растают как дым.

— Ну, а у вас, — настаивал Кассон, — какие у вас гарантии, что мы не откажемся выплатить вам по исполнении вторую половину?

— Да те же самые, — заявил англичанин. — В этом случае охотником буду я, а дичью — вы, господа. Но это, надеюсь, маловероятно?

— Так, если больше вопросов нет, — вмешался Роден, — то не будем задерживать нашего гостя. Ах, да… вот еще что. Нужна кличка. Раз уж не будет фамилии, то хоть кличка нужна. Может, сами предложите?

Англичанин немного подумал.

— Кстати, об охоте: Шакал не подойдет?

Роден кивнул.

— Очень даже подойдет. Мне — так просто нравится.

Он проводил англичанина к дверям и выпустил его в коридор. Из ниши появился Виктор и приблизился к ним. Роден улыбнулся — первый раз за вечер — и протянул убийце руку.

— Все будет сделано, как мы условились; спокойно принимайтесь за дело, не надо терять времени. Всего наилучшего. Bonsoir, monsieur Chacal.[45]

Белокурый англичанин неспешно удалился; Ковальский злобно посмотрел ему вслед. Ночь он провел в аэропортовской гостинице и вылетел в Лондон первым утренним рейсом.

А в номере пансиона «Клейст» кое-как сдерживавшиеся с девяти вечера до полуночи Кассон с Монклером обрушили на Родена град вопросов и упреков.

— Ну, откуда, откуда мы возьмем полмиллиона долларов? — повторял Монклер.

— Почему бы не ограбить десяток-другой банков, как советует Шакал? — отозвался Роден.

— Не нравится мне этот тип, — заметил Кассон. — Все сам да сам, помощники ему, видите ли, не нужны. Опасный субъект! В случае чего с ним никакого сладу не будет.

— Ну вот что, хватит, — заключил Роден. — Мы сообща продумали замысел, приняли соответствующие решения и нашли человека, готового и способного убить президента Франции за хорошую плату. Скажу вам так, если это вообще выполнимо, то он это сделает, я эту породу знаю. Словом, карты сданы: мы ходим в свою очередь, он пойдет в свою.

3

С середины июня до конца июля 1963 года Францию сотрясала сущая эпидемия грабежей, дотоле небывалая и впредь не повторявшаяся. Грабили банки, ювелирные магазины и почтовые отделения. Подробности об этом можно найти в анналах полиции.

Во всех концах страны в банки что ни день врывались гангстеры с пистолетами, обрезами, автоматами. Еще того чаще случались налеты на ювелирные магазины: бывало, едва успевали снять показания с потрясенных, порой окровавленных хозяев и приказчиков, как полицейских вызывали по соседству: там было то же самое.

Двух банковских служащих в разных городах застрелили при попытке оказать сопротивление грабителям, и к концу июля обстановка так накалилась, что на помощь полиции были призваны Corps Republicain de Securite,[46] сокращенно КРС, — отряды по борьбе с беспорядками, впервые вооруженные автоматами. Клиенты банков быстро привыкли к тому, что в вестибюлях их встречает постовой или два постовых в синей форме, держа оружие наготове.

Банкиры и ювелиры осаждали правительство негодующими жалобами, и полиции было приказано участить ночные обходы, но пользы это не принесло, потому что орудовали отнюдь не профессиональные взломщики-умельцы, вскрыватели сейфов, а просто бандиты, чуть что начинавшие палить напропалую. Средь бела дня, в рабочие часы, появлялись в магазинах и банках два-три человека в масках и с оружием; слышался повелительный возглас: «Haut les mains!»[47]

К концу июля удалось ранить и задержать троих — порознь, разумеется. Двое оказались обыкновенными рецидивистами, стакнувшимися с ОАС; третий — дезертиром из бывших колониальных частей, ныне, как он вскоре признал, оасовцем. Но сколь хитроумно их ни допрашивали, никаких объяснений, почему по всей стране происходят грабежи, не добились: налетчики твердили, что патрон просто-напросто указал такой-то банк или магазин. Наконец полиция пришла к выводу, что они и правда не знают, зачем все это делается; им обещана была доля из добычи, а они грабили по наводке.

Ясно было, что наводка оасовская и что Тайной армии зачем-то срочно понадобились деньги. Но лишь в начале августа и совсем иначе выяснилось зачем.

А к концу июня эта охота за наличными деньгами и драгоценностями приняла такой размах, что расследование препоручили комиссару Морису Бувье, многоопытному начальнику сыскной бригады Уголовной полиции. Стену его на удивление тесного, заваленного бумагами кабинета в Главном полицейском управлении на набережной Орфевр, 36, украсила диаграмма роста награбленной суммы: к похищенным наличными приплюсовывались приблизительные цены краденых драгоценностей. Во второй половине июля сумма превысила два миллиона новых франков, то бишь 400 000 долларов. Часть этих денег, вероятно, ушла на организационные расходы и оплату исполнителей, но и за всеми вычетами остаток, по подсчетам комиссара, был весьма внушительный.

В последних числах июня на стол начальнику СДЕКЕ генералу Гибо положили донесение его римского резидента. Сообщалось, что трое главарей ОАС — Марк Роден, Рене Монклер и Андре Кассон — поселились вместе в дорогом отеле близ виа Кондотти, в центре города: сняли — должно быть, за бешеную цену — два верхних этажа, для себя и для охраны, восьми отборных ветеранов Иностранного легиона, и на улицу не выходят. Думали было, что у них там совещание; но, очевидно, они просто приняли усиленные меры предосторожности, опасаясь участи Антуана Аргу. Неулыбчивый генерал угрюмо усмехнулся — вот уже и главные террористы отсиживаются в римской гостинице; и не придал рапорту особого значения. Хорошо поработали ребята из Аксьон сервис, а с боннским министерством иностранных дел, которое с февраля негодует на вопиющее нарушение германского суверенитета в гостинице «Эден-Вольф», как-нибудь утрясется. Зато какой отрадный результат — главари ОАС с перепугу попрятались по щелям. Правда, когда генерал заново просмотрел досье Марка Родена, у него мелькнуло сомнение: такой человек с перепугу прятаться не станет, да и чего особенно пугаться? На опытный взгляд вроде и со стороны ясно, что по соображениям политики и дипломатии никто сейчас не позволит устроить новое похищение. Лишь много позже понял генерал Гибо, почему трое оасовских главарей вдруг так озаботились своей безопасностью.


Между тем в Лондоне Шакал не терял времени даром: размеренно и последовательно он выполнял то, что наметил на конец июня и первые две недели июля. Для начала он положил себе прочесть по возможности все, что написал де Голль и что написано о нем. Он пошел в библиотеку и по новейшим книгам о де Голле составил подробную библиографию. Затем заказал по почте нужные издания — на чужую фамилию и адрес — в крупнейших книжных магазинах.

Над книгами он просиживал далеко за полночь, стараясь как можно отчетливее представить себе тогдашнего хозяина Елисейского дворца — от его детских лет до последнего времени. Многое из того, что он узнал, практического значения для него не имело; все сколько-нибудь существенное заносилось в блокнотик. В этом изучении жизни и характера французского президента особенно помог третий том его воспоминаний под названием «Острие шпаги» («Le fil de L'épée»), где Шарль де Голль подробно изъясняет свою жизненную позицию и судьбоносное назначение.

У Шакала был живой и цепкий ум. Он прекрасно усваивал и трезво оценивал прочитанное, а в памяти его откладывалось впрок великое множество всевозможных фактов.

Однако же, хотя образ величавого и надменного президента Франции достаточно вырисовывался из его мемуаров и книг близких очевидцев его жизни, ответа на свой главный вопрос, возникший еще 15 июля в номере венской гостиницы, Шакал покамест не получил. К концу первой недели июля он все еще не знал, когда, где и как его убить. Он отправился в читальный зал Британского музея, заполнил формуляр на все ту же чужую фамилию и углубился в подшивки главной ежедневной французской газеты «Фигаро».

Когда его осенило, в точности неизвестно: по-видимому, 8-10 июля. На мысль его навела газетная колонка 1962 года: он проверил свою догадку по газетам за все годы президентства де Голля, начиная с 1945-го, и она подтвердилась. Никаких сомнений: в этот день и в этот час, невзирая ни на какую опасность и уж тем более на болезнь или на плохую погоду, Шарль де Голль непременно появляется перед народом. Предварительные розыски, таким образом, закончились; теперь надо было продумывать план.

И он продумывал его долгие часы, лежа на тахте в своей квартире, глядя в кремовый потолок и со вкусом выкуривая сигарету за сигаретой, пока план не сложился до последней детали.

Около дюжины вариантов он забраковал, но в конце концов все встало на свои места: в унисон с вопросами «когда» и «где» разрешился и вопрос «как».

Шакал отлично знал, что в 1963 году ни одного из лидеров западного мира не охраняли так тщательно и так надежно, как президента Франции. Убить его было куда труднее, чем, скажем, президента США Джона Фитцджеральда Кеннеди, что и подтвердилось впоследствии. Убийца-англичанин не ведал, однако, о том, что американцы любезно предоставили экспертам французской службы безопасности возможность ознакомиться с организацией охраны президента Кеннеди и те остались очень невысокого мнения о своих заокеанских коллегах. И, по-видимому, недаром: в ноябре 1963 года Джона Кеннеди застрелил в Далласе полоумный авантюрист, а де Голль дожил до своей отставки и тихо скончался у себя дома.

Итак, Шакал знал, что тягаться ему предстоит с едва ли не лучшей в мире службой безопасности, что охрана де Голля постоянно начеку в ожидании очередных покушений, что нанявшая его организация просвечена насквозь. Оставалось рассчитывать на то, что он никому не известен, и на строптивый характер жертвы, которая почти наверняка не пожелает подчиниться настояниям охраны.

Рассчитывать на то, что в намеченный день гордый, упрямый, презирающий опасность президент Франции обязательно рискнет жизнью и подставится — хотя бы на несколько секунд.


Прибывший из Копенгагена лайнер, становясь в ряд самолетов перед зданием лондонского аэропорта, напоследок развернулся, прокатил еще несколько футов и замер. Двигатели взвыли и смолкли. Через несколько минут подъехал трап, и из самолета потянулись пассажиры, раскланиваясь на прощанье с улыбающейся стюардессой. На террасе для встречающих высокий блондин вскинул на лоб темные очки и поднес к глазам бинокль. В это утро он встречал так уже шестой самолет, но на залитой теплым солнцем террасе народу было полно, и все высматривали новоприбывших, так что поведение его было вовсе неприметно.

Но когда из дверцы вышел, пригнувшись, и распрямился восьмой пассажир, белокурый англичанин насторожился и повел биноклем за датским пастором в темно-сером костюме священнослужителя со стоячим воротничком. Судя по серебряной седине ровного пробора, ему было под пятьдесят, но лицо моложавое. Широкоплечий, высокий, статный, он был очень схож с тем человеком, который наблюдал его в бинокль.

Пассажиры один за другим предъявляли паспорта и багаж, а Шакал спрятал бинокль в кожаный портфельчик и неторопливо спустился в главный зал по лестнице за стеклянными дверями. Через пятнадцать минут в зале появился датский пастор с чемоданом и саквояжем. Никто его не встречал, и он первым делом пошел менять деньги.

Когда через шесть недель его допрашивала датская полиция, то оказалось, что он не заметил в той же очереди возле стойки «Барклиз бэнка» молодого белокурого англичанина, который пристально разглядывал его сквозь темные очки. Заметить, может, и заметил, но не запомнил. Англичанин же последовал за ним, отставая на несколько шагов, к автобусу компании БЕА, переправлявшей своих пассажиров на Кромвель-роуд, на другой аэровокзал; и ехали они, по всей вероятности, в одном автобусе.

На аэровокзале датчанин дождался, пока с автобусного прицепа разгрузят багаж; потом подхватил свой чемодан и решительно прошел мимо пунктов регистрации к стрелкам, указующим выход, где горело международное слово «такси». Между тем Шакал удалился от автобуса к служебной стоянке, где он оставил свою спортивную машину с открытым верхом. Забросив портфельчик на пассажирское сиденье, он сел за руль и подогнал машину снова к выезду, откуда было удобнее всего следить за длинной вереницей такси возле колоннады. Датчанин сел в третье из них, выехал на Кромвель-роуд и свернул к Найтсбриджу. Спортивный автомобиль не отставал.

Рассеянный пастор высадился у подъезда маленькой уютной гостиницы на Хаф-Мун-стрит, а спортивная машина пронеслась мимо и припарковалась на стоянке за углом, в дальнем конце Керзон-стрит. Шакал запер свой портфельчик в багажнике, приобрел у киоскера на Шепердмаркет дневной выпуск «Ивнинг стандард» и через пять минут вошел в вестибюль гостиницы. Минут еще через двадцать пять датчанин спустился, отдал ключ дежурному и направился в ресторан. Ключ чуть-чуть покачался на гвоздике. Мужчина в кресле, по-видимому поджидавший кого-то, приопустил газету — и заметил, что качается ключ от номера 47-го. Минуту-другую спустя, когда дежурный отлучился проверить, заказаны ли беспокойному гостю театральные билеты, человек в темных очках проскользнул на лестницу.

Двухдюймовой слюдяной пластиночкой открыть дверь номера 47-го не удалось: тугой был запор. Но вместе с гибким пастихином пластиночка сделала свое дело — и замок наконец отщелкнулся. Отправившись пообедать, пастор оставил паспорт на столике у постели. Шакал управился за тридцать секунд: туристские чеки он и пальцем не тронул. Раз ничего не украли, то паспорт датчанин просто где-нибудь обронил. Так и рассудили. Тот еще допивал свой кофе, а англичанина уж и след простыл. Пастор искал-искал свой паспорт, а потом все-таки осмелился заявить о пропаже. Администратор тоже принялся искать — и под конец объяснил постояльцу, что полицию лучше не вызывать, коли деньги не тронуты: ну, бывает, невелика потеря. Мало ли где можно потерять паспорт. Датчанин был человек мягкий, страна все-таки чужая: и он согласился, что все может быть. На другой день он сообщил о пропаже паспорта в датское консульство; ему выдали нужные на две недели документы, и он об этой истории забыл и думать. Сотрудник консульства выписал за потерей паспорта удостоверение на имя пастора Пера Енсена из Санкт-Кьельдскирке — и тоже забыл об этом. Было это 14 июля.

Несколько иначе лишился паспорта через два дня американский студент из города Сиракузы, штат Нью-Йорк. Он предъявил его в лондонском аэропорту у стойки «Американ экспресс» при размене туристских чеков. Деньги он запрятал во внутренний карман пиджака, а сумочку с паспортом — в кожаный саквояжик, который поставил на пол, подзывая носильщика. Три секунды спустя саквояжа как не бывало; носильщик отвел рассерженного молодого человека к справочному «Пан Американ», где ему посоветовали обратиться к любому полисмену; тот пригласил его в полицейское отделение, а уж там его внимательно выслушали, проверили, не захватил ли кто-нибудь его саквояж по ошибке, и составили протокол: налицо была явная кража.

Перед рослым, атлетически сложенным американцем извинились; пожаловались ему на обнаглевших воров и воришек, рассказали о том, как администрация аэропорта всемерно старается оградить от них приезжих иностранцев. Тот постепенно остыл и даже признал, что одного его приятеля обокрали даже на нью-йоркском вокзале.

Протокол, как положено, разослали по всем отделениям лондонской полиции, присовокупив точное описание саквояжа и перечень его содержимого, в том числе и документов; но когда через неделю-другую ни саквояж, ни его содержимое не нашлись, инцидент был исчерпан.

Студент Марти Шульберг пошел в свое консульство на Гроувенор-сквер, сообщил о краже паспорта, получил бумаги на обратный выезд в США и отправился на каникулы в Шотландию со своей подружкой-студенткой. В консульстве зарегистрировали пропажу документа, уведомили об этом госдепартамент — и пустяковое происшествие немедленно забылось.

Никто никогда не узнает, много ли новоприбывших в лондонский аэропорт было в те дни обмерено на ступеньках трапа взглядом сквозь бинокль с террасы для встречающих. Но те двое, у которых украли паспорта, были кое в чем схожи. Оба шести с лишним футов ростом, широкоплечие, поджарые, голубоглазые; оба походили на того незаметного англичанина, который так ловко их обокрал. И сорокавосьмилетний седовласый пастор, и двадцатипятилетний шатен-студент носили очки: у одного они были в тонкой золоченой оправе, у другого — для пущей внушительности — массивные, роговые.

Их фотографии Шакал изучал долго и пристально, разложив краденые документы на своем письменном столе в квартире возле Саут-Одли-стрит. На следующий день он экипировался у театральных костюмеров, в магазине оптики и вест-эндском салоне, где продавалась мужская одежда американского покроя и большей частью нью-йоркского изготовления. Он приобрел голубые контактные линзы, две пары очков с простыми стеклами, в золоченой и темной роговой оправе, черные кожаные мокасины, тенниску и подштанники, сероватые брюки и светло-синюю нейлоновую куртку на молнии, с красно-белым шерстяным воротом и такими же обшлагами — все из Нью-Йорка, — а также священническую белую сорочку, высокий жесткий воротник и черную манишку. С трех последних вещей он аккуратно спорол фирменные ярлыки.

Напоследок он посетил в Челси лавочку, где два гомосексуалиста торговали мужскими париками и накладками, и купил у них средства для окраски волос в серо-стальной и темно-каштановый цвета и набор головных щеток, а заодно получил точные и немного жеманные инструкции, как с максимальной быстротой добиться того, чтобы крашеные волосы выглядели вполне натурально. Всюду, кроме салона мужской одежды, он делал не больше одной покупки.

На следующий день, 18 июля, в «Фигаро» появилось неприметное сообщеньице о скоропостижной кончине заместителя начальника сыскной бригады уголовной полиции комиссара Ипполита Дюпюи: его хватил удар в кабинете на набережной Орфевр и до больницы его не довезли. На его место был назначен и немедля приступил к исполнению обязанностей комиссар Клод Лебель, прежде возглавлявший Отдел по расследованию убийств. Шакал ежедневно просматривал все продававшиеся в Лондоне французские газеты: ему бросилось в глаза слово «сыскной» в заголовке, и он прочел заметку, но никакого значения ей не придал.

Еще до того, как он принялся подбирать себе заграничных двойников, Шакал решил, что не только проводить, но и готовить операцию разумнее под чужим именем. Раздобыть фальшивый британский паспорт проще простого: Шакал прибег к испытанному способу мошенников и контрабандистов, которые предпочитают отлучаться с родины незаметно для властей. Он проехался на машине по долине Темзы, останавливаясь в маленьких селениях, в каждом из которых имеется церквушка, а рядом с нею — кладбище. На третьем кладбище отыскалось подходящее надгробие: некий Александр Дугган умер двух с половиной лет от роду, в 1931 году. Останься он в живых, он был бы в 1963-м на несколько месяцев старше Шакала, который наведался к пожилому викарию, учтивому и радушному, и заявил, что он занимается родословной Дугганов. Ему стало известно, что кто-то из них проживал в этой деревушке; нельзя ли, смущенно осведомился он, уточнить этот факт по приходской книге?

Викарий, разумеется же, дал на это согласие и уж совсем расцвел, когда симпатичный приезжий залюбовался старинной церковкой норманнского стиля и попросил принять его скромную лепту на содержание храма.

Обнаружилось, что супругов Дугганов уже лет семь как нет в живых и их, увы, единственный сын Александр похоронен здесь, на церковном кладбище, около тридцати лет назад. Шакал не спеша перелистывал книгу и среди записей о рождениях, браках и смертях апреля 1929 года наконец увидел фамилию «Дугган», выведенную простым каллиграфическим почерком.

Александр Джеймс Квентин Дугган родился 3 апреля 1929 года, в приходе церкви святого Марка, Самборн-Фишли.

Все это он переписал в блокнотик, рассыпался в благодарностях перед викарием и укатил в Лондон. Там он отправился в Центральный регистрационный архив, предъявил молодому доверчивому сотруднику визитную карточку шропширского стряпчего из Маркет-Дрейтона и объяснил, что разыскивает внуков клиентки, которая недавно скончалась и завещала им состояние. Известно, что один из этих внуков — Александр Джеймс Квентин Дугган, родившийся якобы в Самборн-Фишли, в приходе церкви святого Марка 3 апреля 1929 года. Сведения нуждаются в проверке и дополнении.

Вежливое обращение со служащими в английских учреждениях себя обычно окупает: так было и на этот раз. Архивный поиск удостоверил сведения о рождении и выявил, что Александр Дугган погиб 8 ноября 1931 года в дорожной катастрофе. За несколько шиллингов Шакал получил копии свидетельств о рождении и смерти. По пути домой он зашел в министерство труда, где ему выдали бланк ходатайства о паспорте, в игрушечный магазин — там он купил за пятнадцать шиллингов детский печатный набор — и на почту — за квитанцией об уплате пошлины в один фунт.

В ходатайстве он указал имена и фамилию Дуггана, его возраст, дату и место рождения и т. п. и свои приметы — рост, цвет волос и глаз; в графе «род занятий» написал «коммерсант». Полные имена родителей Дуггана были списаны из свидетельства о рождении, а имя и ученое звание поручителя — преподобного Джеймса Элдерли, доктора юридических наук, утреннего собеседника Шакала, — с таблички у ворот церкви. Подпись викария он тоненько нацарапал стальным пером, стряхнув с него лишние чернила; потом составил в наборной кассе слова:

Приходская церковь святого Марка
Сэмборн-Фишли

И накрепко оттиснул штамп рядом с подписью. Копию свидетельства о рождении, ходатайство и квитанцию он отправил в паспортное управление, а свидетельство о смерти уничтожил. Через четыре дня, когда он читал утренний выпуск «Фигаро», ему принесли ценное письмо с вложением новенького паспорта. После обеда он тщательно запер квартиру, поехал в аэропорт и приобрел — конечно, за наличные, чтобы не пользоваться чековой книжкой, — билет на ближайший копенгагенский рейс. В потайном отделении его чемодана, которое можно было обнаружить лишь при очень тщательном досмотре, было две тысячи фунтов, за которыми он заехал в Холборн и изъял их из своего личного сейфа в тамошней юридической конторе.

Задерживаться в Копенгагене он не собирался и в аэропорту Каструп заказал на завтра билет на вечерний брюссельский рейс авиакомпании «Сабена». Ходить по магазинам датской столицы было уже поздно; он снял номер в отеле «Англетер» на Конгенс Нюторв, роскошно поужинал в ресторане «Семь наций», прогуливаясь по парку Тиволи, немного пофлиртовал с двумя очаровательными блондинками и к часу улегся в постель.

На другой день он купил в центральном, самом известном копенгагенском магазине мужского платья легкий темно-серый пасторский костюм, скромные черные туфли, пару носков, белье и три белые сорочки; Шакал проследил, чтобы на всех купленных вещах непременно были датские фирменные ярлыки. Сорочки и нужны-то были ему только затем, чтобы перешить с них ярлыки на рубашку, стоячий воротник и манишку, которые он купил в Лондоне под видом студента богословия, завтрашнего священнослужителя.

Напоследок он приобрел книгу на датском языке о достопримечательных церквах и соборах Франции. Он плотно закусил в приозерном ресторане парка Тиволи и в 15.15 вылетел в Брюссель.

4

Какой бес попутал на склоне лет Поля Гоосенса, мастера золотые руки, было неведомо ни его немногим друзьям, ни многочисленным заказчикам, ни даже бельгийской полиции. Он проработал тридцать лет в Льеже на «Фабрик насьональ» и заслуженно считался скрупулезнейшим специалистом своего дела, в котором скрупулезность превыше всего. А уж честность его была вне всяких подозрений. За эти тридцать лет он прослыл несравненным экспертом-оружейником, ибо «Фабрик насьональ» изготовляла всевозможное оружие — от маленьких дамских пистолетиков до крупнокалиберных пулеметов.

Достойно вел он себя и во время нацистской оккупации. Хотя он и остался работать на фабрике, которая должна была производить оружие для германской армии, но позднее выяснилось, что он, несомненно, участвовал в подпольной деятельности Сопротивления, помогал укрывать сбитых летчиков союзных войск, а на работе руководил саботажем, из-за которого большая часть изготовленного в Льеже оружия либо не годилась для прицельной стрельбы, либо взрывалась на пятидесятом выстреле, убивая и калеча немецких солдат.

Эти сведения защите пришлось вытаскивать из него чуть не клещами, и они с торжеством предъявили их на суде как говорящие в пользу скромного и стеснительного подзащитного. В самом деле, они немало способствовали смягчению приговора; подействовало на присяжных и смущенное признание Гоосенса в том, что он нарочито скрывал свои заслуги перед Сопротивлением, чтобы избежать наград и почестей.

Когда в начале пятидесятых годов вдруг обнаружилось, что в одной крупной сделке с иностранным заказчиком кто-то хорошо нагрел руки, Гоосенс был одним из ведущих инженеров фирмы, и начальство его заявило полиции, что он выше подозрений.

Даже на суде, когда все уже было доказано, директор-распорядитель сказал о нем похвальное слово. Но судья полагал, что злоупотребление неограниченным доверием преступно вдвойне, и подсудимого приговорили к десяти годам тюрьмы. В ответ на кассацию срок сократили до пяти лет, а за примерное поведение выпустили через три с половиной.

Тем временем жена развелась с ним и забрала детей. Прежняя жизнь в уютном коттеджике с цветничком на живописной окраине Льежа (а там отнюдь не все окраины живописны) безвозвратно канула в прошлое. О дальнейшей работе в фирме нечего было и думать. Он снял квартирку в Брюсселе, потом купил дом в дальнем предместье. Денег у него хватало с избытком — он снабжал оружием добрую половину западноевропейского преступного мира и к началу шестидесятых годов получил кличку l'Armurier — Оружейник. Любой бельгийский гражданин может свободно купить револьвер, пистолет или винтовку в спортивном или специализированном магазине, надо лишь предъявить удостоверение личности. Однако при продаже оружия или патронов об этом делается запись в особом журнале с указанием фамилии и номера удостоверения личности покупателя. Поэтому Гоосенс использовал поддельные или краденые удостоверения.

Он вступил в соглашение с одним из самых ловких городских карманников, который, правда, часто отдыхал в тюрьме на казенных харчах, но, будучи на свободе, шутя обчищал кого угодно. За документы Оружейник платил ему живыми деньгами, немедля и не скупясь. Вдобавок он пользовался услугами специалиста, бывшего фальшивомонетчика: в сороковых годах тот попался на сущей безделице — изготовил большую партию французских банкнотов, ненароком пропустив в словах «Banque de France» букву «u» (молодость, молодость!), — и переквалифицировался. Зато документы он подделывал виртуозно и без ошибок. Сам же Гоосенс, разумеется, оружия никогда не покупал: с поддельными удостоверениями в магазин отправлялись воришки, сидевшие на мели, или актеры, желавшие пополнить скудные сценические заработки.

А он оставался в тени и был известен лишь карманнику и незадачливому фальшивомонетчику, да еще кое-кому из постоянных клиентов, главнейших бельгийских уголовников, которые в дела его носа не совали и, когда попадались, покрывали его, отказываясь сообщить следствию, откуда у них оружие, — они ведь знали, что он им снова понадобится.

Конечно, бельгийская полиция чуяла неладное, однако ни поймать за руку, ни подкрепить подозрения косвенными уликами не могла. Особенно подозрительны им были кузня и отлично оборудованная мастерская у него в гараже; к нему то и дело наведывались, но ничего, кроме заготовок для медальонов и сувениров, не обнаружили. В последний раз он церемонно преподнес главному инспектору фигурку Маннекен-Писа[48] — в знак уважения к закону и порядку.

Утром 21 июля 1963 года он со спокойной душой ожидал незнакомого англичанина, которого накануне рекомендовал по телефону один из лучших его покупателей: в 1960–1962 годах он служил наемником в Катанге, а теперь за хорошие деньги охранял брюссельские публичные дома.

Англичанин явился в назначенный час, ровно в полдень, и г-н Гоосенс провел его из передней в свой маленький кабинет.

— А вы не снимете очки? — спросил он, когда тот уселся, и, заметив его нерешительность, прибавил: — Для пользы дела — нужно ведь, чтоб мы хоть немного доверяли друг другу. Может быть, выпьем?

Человек с паспортом на имя Александра Дуггана снял очки и задумчиво посмотрел на щуплого оружейника с бутылкой пива. Г-н Гоосенс сел за стол, прихлебнул из своего стакана и безмятежно поинтересовался:

— Чем могу служить, сударь?

— Вероятно, Луи вам обо мне звонил?

— Разумеется, — кивнул Гоосенс. — Потому вы здесь и сидите.

— Сказал он вам, чем я занимаюсь?

— Нет, он сказал, что познакомился с вами в Катанге, что за вас ручается, что вам нужно оружие и что вы заплатите наличными.

Англичанин наклонил голову.

— Ну что ж, коли я знаю, чем вы занимаетесь, то и мне, пожалуй, незачем таиться. Да и оружие нужно особого свойства, без объяснений не обойтись. Я… м-м… специализируюсь на устранении лиц, чем-либо не угодивших богатым и влиятельным людям. Само собой, лица эти тоже, как правило, богаты и влиятельны, так что иной раз возникают известные трудности: они со своей стороны используют специалистов. Словом, для такой работы нужен точный план и подходящее оружие. Сейчас мне подвернулось довольно трудное дело — вот и понадобилась винтовка.

Гоосенс отхлебнул пива и понимающе закивал.

— Отлично, отлично. Стало быть, вы — собрат-специалист, и работа будет настоящая. И какая же винтовка вам нужна, какой системы?

— Дело не в системе, важно другое. Задача сложная, условия жесткие, и винтовка должна им отвечать.

Глаза Гоосенса замаслились.

— Нестандарт, значит, — обрадованно проворковал он. — Винтовка на заказ, на один этот случай, для вас, и ни для кого более, — словом, уникум! Ну, это вы пришли по адресу. Ничего не скажешь, настоящая работа; и я рад, сударь, что вы обратились ко мне.

— Взаимно, сударь. — Англичанин раздвинул губы в улыбке, как бы воздавая должное восторгу Оружейника.

— Итак, жесткие условия?

— Они касаются прежде всего размера, не столько длины, сколько поперечника. Патронник и казенная часть должны быть в диаметре, — он соединил большой и средний пальцы правой кисти в виде буквы «О», — не более двух с половиной дюймов. Многозарядной ее не сделаешь: нет места ни для газоотвода, ни для магазина, — продолжал англичанин. — Однозарядка, со скользящим затвором.

Гоосенс кивал, уставившись в потолок и мысленно конструируя тоненькую винтовку.

— Да-да, я слушаю, — заверил он.

— Затвор с боковой рукоятью, как у «маузера-7,92» и «Ли-Энфилд-3,03», не подойдет. При заряжании затвор должен напрямую, одним ходом отводиться к плечу большим и указательным пальцами. Спусковой скобы не надо, а крючок — съемный, вставляется перед стрельбой.

— Поясните, — попросил бельгиец.

— Затем, чтобы винтовка помещалась в трубчатом футляре, а футляр не привлекал внимания. Отсюда и указанный его диаметр, я еще скажу об этом. Так как, возможно сделать съемный крючок?

— Почему бы и нет. Вообще-то можно сделать однозарядную винтовку с откидным стволом, вроде охотничьего ружья. Тогда и затвора не надо, зато нужен шарнир — велик ли выигрыш? К тому же придется начинать с нуля, обтачивать и рассверливать болванку на казенник. В домашней мастерской это трудновато, но выполнимо.

— А сколько понадобится времени? — спросил англичанин.

Оружейник развел руками.

— Боюсь, что несколько месяцев.

— Слишком долго.

— Что ж, переделаем покупную винтовку. Продолжайте.

— Далее, чем легче она будет, тем лучше. И калибр пусть некрупный — дело решает попадание. Ствол не длиннее двенадцати дюймов…

— С какого расстояния будете стрелять?

— В точности пока не знаю, но, вероятно, не дальше чем со ста тридцати метров.

— Целить будете в голову или в грудь?

— Пожалуй, в голову. Можно, впрочем, и в грудь, но в голову оно вернее.

— Ну да, попадание — верная смерть, — подтвердил бельгиец. — Зато в грудь легче попасть, тем более из легонькой винтовки с коротким стволом на расстоянии ста тридцати метров, учитывая возможные помехи. Вы, должно быть, потому и сомневаетесь, — прибавил он, — что мишень могут заслонить?

— Да, могут.

— Чтобы выстрелить второй раз, вам надо извлечь гильзу, вставить новый патрон, задвинуть затвор и заново прицелиться — то есть несколько секунд. Они у вас будут?

— Вряд ли. Ну, может, будет секунда-другая — и то при наличии глушителя, если я промахнусь и этого никто не заметит. Если же попаду в висок — да, без глушителя явно не обойтись: мне нужно несколько минут, чтоб успеть скрыться, прежде чем догадаются хотя бы приблизительно, откуда стреляли.

Бельгиец задумчиво кивал, глядя в блокнот.

— В таком случае лучше стрелять разрывной пулей. Я их вам с десяток изготовлю в придачу к винтовке, хотите?

— С глицерином, со ртутью?

— Со ртутью, конечно: ртуть — дело чистое. Это все ваши требования к винтовке?

— Боюсь, что нет. Как вы понимаете, цевье и приклад отпадают; нужна стальная рама, как у пулемета «Стэн», трехчастная — два стержня и плечевой упор. И наконец, абсолютно надежный глушитель и оптический прицел, тоже съемные.

Бельгиец размышлял и прихлебывал пиво, пока стакан не опустел. Заказчик прервал молчание:

— Так что ж, беретесь?

Мосье Гоосенс очнулся от задумчивости с виноватой улыбкой.

— Извините, ради бога. Очень сложный заказ, но я берусь его выполнить, а раз берусь — значит, не подведу, такого со мной не бывало. По сути дела, вы отправляетесь на охоту, но ваше снаряжение, то бишь охотничье ружье, должно быть незаметно. Сделаем. Двадцать второго калибра[49] для вас будет мелковато: это на зайцев и кроликов, а «Ремингтон-300» не подойдет по размерам казенника.

Я, кажется, знаю, что вам надо, и за этой винтовкой недалеко ходить, она у нас продается в спортивных магазинах. Дорогая вещь, тонкая работа. Бой отменный, изящная, легонькая. Из нее обычно стреляют козочек, но с разрывными пулями сойдет и для крупной дичи. А кстати, этот… э-э-э… господин, он будет двигаться быстро, медленно или будет стоять на месте?

— Цель неподвижная.

— Тогда решено. Приладить разъемный стальной приклад и посадить крючок на резьбу — это пустяки. Нарезку для глушителя я сделаю сам и обрежу ствол на восемь дюймов. Да, бой уж будет не тот. Жаль, жаль. А вы — снайпер?

Англичанин кивнул.

— Ну, тогда вы никак не промахнетесь по неподвижной цели со ста тридцати метров. Глушитель — да, придется изготовить; дело опять-таки несложное, а купить готовый трудно, особенно длинный, для ружья — охотники-то ими не пользуются. Вы упомянули, сударь, о трубчатых футлярах для переноски разобранной винтовки. Можно поточнее?

Англичанин встал и подошел к столу, возвышаясь над щуплым оружейником. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, и маленький бельгиец с испугом покосился на него. Он впервые заметил, что выражение лица убийцы не сообщалось его глазам, застланным непроницаемой дымно-серой мутью. Англичанин извлек из кармана всего-навсего серебряный цанговый карандаш. Он придвинул к себе блокнот Гоосенса и набросал чертежик.

— Понятно, что это такое? — спросил он, снова повернув блокнот к оружейнику.

— Да-а, вполне, — ответил тот, рассматривая четкий, скупой набросок.

— Прекрасно. Свинчивается эта штуковина из алюминиевых трубок. Здесь, — показал он карандашом, — один стержень приклада, здесь — другой. Затыльник в открытую соединяет эти две трубки, вот так. То есть выполняет двойное назначение. В этой, — он перевел карандаш, и глаза бельгийца изумленно расширились, — в самой толстой трубке помещается казенная часть с затвором, наглухо соединенная со стволом. Раз есть оптический прицел, значит, без мушки и прицельной планки. Две последние секции — эта и эта — содержат прицел и глушитель. Патроны заделываются вот сюда, в наконечник. В собранном виде все должно выглядеть натурально и не вызывать ни малейших подозрений, а целиком вмещать винтовку с амуницией. О'кей?

Коротышка-бельгиец еще несколько секунд изучал чертеж.

— Сударь, — почтительно сказал он, — это гениально просто. Комар носу не подточит. Будет сделано.

Англичанин остался невозмутим.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Теперь к вопросу о времени. За две недели управитесь?

— Да. Ружье будет куплено дня через три. Еще неделю я буду над ним работать. Оптический прицел достать нетрудно, я подберу вам какой нужно для стрельбы со ста тридцати метров. А уж разметите его вы сами. Глушитель, патроны, упаковка… да, двух недель мне хватит, если не мешкать. Но все же хорошо бы вы явились за день-два до срока, вдруг понадобятся какие-нибудь доделки. Через двенадцать дней сможете?

— Через неделю и далее я в вашем распоряжении. Но четырнадцать дней — крайний срок, четвертого августа мне нужно быть в Лондоне.

— Четвертого утром абсолютно все будет готово, если вы явитесь первого; мы соберем винтовку и обсудим последние мелочи.

— Договорились. Осталось прикинуть, во что это вам обойдется и сколько вы с меня запросите. Или пока не знаете?

Бельгиец немного подумал.

— За всю работу, с учетом ее особой специфики и требуемой квалификации, я по совести не могу запросить меньше тысячи английских фунтов. Это, конечно, непомерно дорого за обычную винтовку, но ваша-то — не обычная, а произведение искусства. Я думаю, во всей Европе, кроме меня, не найдется мастера, который сумеет в точности выполнить ваш заказ, воздать ему должное. В своем деле, сударь, как и вы в своем, я — специалист экстра-класса, а за это — плата особая. Плюс к ней — цена покупного ружья, патронов, прицела, ну и прочие затраты… скажем, еще двести фунтов.

— Идет, — сказал англичанин, и не подумав торговаться. Из того же внутреннего кармана пиджака он вынул стопку пятифунтовых бумажек в пачках по двадцать штук и отсчитал пять пачек.

— Если вы не против, — ровным голосом продолжал он, — то я выплачу вам пятьсот фунтов задатка для пущей верности и на покрытие расходов. Остальные семьсот получите через одиннадцать дней. Устраивает?

— Сударь, — поклонился бельгиец, упрятывая деньги в карман, — приятно иметь дело с настоящим специалистом и неподдельным джентльменом.

— И вот еще что, — сказал заказчик, пропустив комплимент мимо ушей. — Не вздумайте наводить обо мне справки у Луи или еще у кого-нибудь. Не пытайтесь выяснить, кто мой наниматель и кто будет моей жертвой. Если вздумаете и попытаетесь, я непременно об этом узнаю и убью вас, равно как и в том случае, если вы свяжетесь с полицией или попробуете меня шантажировать. Понятно?

Гоосенс огорчился. Стоя в дверях кабинета, он поднял глаза на белокурого англичанина, и мороз пробежал у него по коже. На своем веку он навидался матерых бельгийских уголовников — изготовлял для них какое-нибудь особое, необычное оружие либо доставал обыкновенные тупорылые кольты. Опасный народ, что и говорить, но перед этим — сущие дети. Гость из-за Ла-Манша, который намеревался подстрелить какую-то важную, недосягаемую персону — не главаря бандитской шайки, а птицу куда покрупней, наверно, политика, — был не просто опасен, а холоден и неумолим, как сама смерть. И бельгиец, подумав, не стал ни возмущаться, ни протестовать.

— Сударь, — спокойно сказал он, — мне совершенно незачем узнавать про вас что бы то ни было. Я сотру серийный номер на вашей винтовке. Для меня всего важнее замести собственные следы, а кто вы такой — что мне за дело? Всего доброго, сударь.

Шакал вышел на солнечную улицу, через два квартала остановил такси и поехал к центру города, в отель «Амиго».

Он не сомневался, что у Гоосенса есть на примете изготовитель поддельных документов, но предпочел подыскать такового на свой вкус. И опять помог Луи из Катанги: правда, не слишком утруждаясь. Мошенничество этого рода издавна процветает в Брюсселе, и многим иностранцам очень нравилось, что тут можно обзавестись подложными паспортами без лишних проволочек. А в начале шестидесятых Брюссель стал центром вербовки конголезских наемников: французы, южноафриканцы и англичане завладели этим поприщем позднее. После крушения режима Чомбе больше трехсот «военных советников» остались без работы и околачивались по барам в кварталах, озаренных красными фонарями; чего-чего, а фальшивых документов у них хватало.

Луи устроил Шакалу встречу с нужным человеком в баре на улице Нев. Они уединились в углу, а Шакал достал свои собственные водительские права, выданные два года назад Советом Лондонского графства и действительные еще несколько месяцев.

— Владельца этого документа, — сказал он, — нет в живых. А у меня права надолго отобраны — и нужно, чтобы здесь, на первой страничке, было мое имя.

Он положил на стол паспорт на имя Дуггана.

Бельгиец сперва взял в руки новенький паспорт, отметил про себя, что он выдан три дня назад, и понимающе посмотрел на англичанина.

— En effet,[50] — пробормотал он и раскрыл маленькое красное водительское удостоверение. Через несколько минут он поднял глаза.

— Это проще простого, сударь. Джентльмены, которые удостоверение выдали, видно, гнушаются мыслью, что документы можно подделывать. Такую бумажонку, — он шевельнул листок с номером и фамилией, наклеенный на первой страничке удостоверения, — ребенок отпечатает. Водяной знак обычный. Словом, безделица. И это все?

— Нет, нужны еще два документа.

— Ага, ага. А то вы меня, признаться, даже удивили: что, думаю, за черт, неужто в Лондоне ему это за час-другой не спроворят? Еще два, говорите? Какие?

Шакал дал подробные объяснения. Бельгиец задумчиво сощурился, достал пачку «Бастос», предложил сигарету собеседнику — тот покачал головой — и закурил.

— Это сложнее. Ладно еще французское удостоверение личности — их тут сколько хочешь, только руку протяни. Чтоб как следует получилось, надо, сами понимаете, держать образец перед глазами. А с другим хуже: я, пожалуй что, такого и не видывал. Редкостный документик.

Шакал подозвал официанта; тот наполнил стаканы и удалился. Бельгиец продолжал:

— Да еще с фотографией, вот какое дело. Сами говорите — и возраст не ваш, и рост не тот, и цвет волос другой. Обычно-то фальшивый документ нужен с правильной фотографией, и данные подделываются. А тут нужна ваша фотография, где вы не в своем виде, — это голову сломишь.

Он отпил полстакана пива, разглядывая англичанина.

— Надо, стало быть, отыскать человека, подходящего по возрасту, какой значится в документе, и более или менее похожего на вас, хотя бы с лица и посадкой головы; обстричь его, как вам требуется, сфотографировать — а уж потом вы, наоборот, как хотите, так и старайтесь походить на его фотографию в документах. Я понятно говорю?

— Понятно, — отозвался Шакал.

— Тут враз не управишься. А вы долго пробудете в Брюсселе?

— Нет, — сказал Шакал. — Не сегодня-завтра уеду, но к первому августа вернусь и пробуду здесь дня три. Четвертого мне нужно быть в Лондоне.

Бельгиец еще немного подумал, глядя на фотографию в паспорте. Потом извлек из кармана клочок бумаги, записал на нем: «Александр Джеймс Квентин Дугган», спрятал бумажку и водительские права, а паспорт закрыл и протянул англичанину.

— Ладно, сделаем. Только нужна ваша хорошая, портретная фотография — анфас и в профиль. Да, времени я на это порядком ухлопаю, и деньги изрядные понадобятся… вы еще учтите, что, может, придется мне съездить с приятелем-карманником во Францию за образчиком второго документа. Конечно, сперва-то я его попробую раздобыть в Брюсселе, но как бы не пришлось…

— Сколько? — перебил его англичанин.

— Двадцать тысяч бельгийских франков.

— То есть… скажем, сто пятьдесят фунтов. Идет. Сто фунтов в задаток, остальные при расчете.

Бельгиец поднялся.

— Что ж, поедемте ко мне в ателье, сделаем портретные снимки.

Они проехали милю с лишним и вылезли из такси у невзрачного, замызганного здания, в полуподвальном этаже которого помещалась фотостудия с жалкой вывеской, гласившей, что здесь изготовляются в присутствии клиентов снимки на паспорт. Грязноватую витрину, само собой, украшали на радость прохожим былые шедевры мастера: два безобразно отретушированных портрета жеманящихся девиц, гадкое свадебное фото, внушающее отвращение к браку, и два снимка грудных младенцев. Бельгиец спустился по ступенькам, отпер двери и пригласил гостя.

За последующие два часа он выказал такие сноровку и вкус, какие автору выставленных портретов наверняка и во сне не снились. Из огромного сундука в углу были извлечены изумительные фотокамеры и всевозможная аппаратура, а также множество актерских принадлежностей, краски, кремы, парики, накладки, очки всех фасонов и коробки с гримом.

Посреди сеанса его осенило: может, вовсе и не надо подыскивать дублера? Он гримировал Шакала уже добрых полчаса; отступил, оглядел его — и вдруг, порывшись в сундуке, вытащил оттуда еще один парик.

— Посмотрите-ка, — предложил он.

Парик был седой, стрижка бобриком.

— Вам не кажется, что если ваши волосы остричь и покрасить, будет один к одному?

Шакал взял парик и осмотрел его.

— Попробуем, поглядим, что получится на снимке, — сказал он.

Получилось то, что нужно. Бельгиец сделал шесть снимков, скрылся в лаборатории и через полчаса появился оттуда с кипой фотографий. Они склонились над столом, рассматривая лицо усталого, пожилого человека. Лицо было землисто-серое, под глазами тени, следы утомления и недугов. Безбородый, безусый и седой человек выглядел на свои пятьдесят с лишком и здоровьем, видно, не отличался.

— Пожалуй, сойдет, — наконец сказал бельгиец.

— Однако же, — отозвался Шакал, — вы меня гримировали с полчаса, и я был в парике. Сам я так не сумею. К тому же снимок сделан в помещении, с подсветкой, а предъявлять документы я буду на улице.

— Ну и что с того? — возразил бельгиец. — Не вам надо быть похожим на фотографию, а фотографии похожей на вас. Ведь как проверяют документы? Смотрят в лицо, потом просят их предъявить. Видят фотографию — а лицо уже запечатлелось. Зрительный снимок накладывается на фотографический, причем проявляется сходство, а не разница. Чего ищут, то и находят.

Это первое, а второе — что перед нами фото двадцать пять на двадцать. Перед ними будет карточка в удостоверении: три на четыре. И третье — надо, чтоб фотография была не слишком похожа; удостоверение-то не вчера выдано, а несколько лет назад, человек с тех пор изменился. Вы здесь в полосатой рубашке с отложным воротом: больше ее не носите и вообще не открывайте горло — наденьте галстук, там, кашне или водолазку.

Ну, и последнее: не так уж я вас и загримировал, справитесь. Тут главное — волосы; подстригитесь бобриком, покрасьте их седее, чем на фотографии, не бойтесь перестараться. Чтоб выглядеть старше и жальче, дня за два-три отрастите щетину, а потом кое-как побрейтесь тупым лезвием, да еще порежьтесь разок-другой и порезы заклейте, так это по-стариковски. Вот цвет лица — это существенно, лицо должно быть серое, болезненное, с восковым оттенком. Кордиту немного сможете раздобыть?

Шакал слушал очень внимательно, с затаенным восхищением. Второй раз на дню он встретил настоящего специалиста, мастера своего дела. Не забыть потом отблагодарить Луи.

— Раздобуду.

— Два-три кусочка кордита разжуйте и проглотите, и через полчаса затошнит, голова закружится: очень противно, но выносимо. Физиономия становится серая, пот прошибает. Мы это в армии частенько проделывали, чтоб освободиться от учений или ноги поберечь.

— Спасибо, учту. Так как же — сделаете к сроку?

— Да за мной-то дело не станет, сделать можно. Лишь бы достать образец второго документа: вот тут надо расстараться. Но к первым числам августа, когда вы вернетесь, я думаю, все будет готово. Вы… э-э… упомянули о задатке на текущие расходы…

Шакал вынул из кармана пачечку пятифунтовых бумажек и вручил ее бельгийцу.

— Как мы с вами встретимся? — спросил он.

— Как и в этот раз.

— Ненадежно. Мой посредник к месту не привязан, может, его и в городе не будет. Тогда где я вас найду?

Бельгиец поразмыслил.

— Что ж, давайте я буду ждать вас первого — третьего августа с шести до семи вечера в том же баре. Если не придете, сделка расторгается.

Англичанин снял парик и протер лицо смоченным в спирту полотенцем, молча повязал галстук и надел пиджак. Затем он повернулся к бельгийцу.

— Хочу с вами кое о чем условиться, — спокойно сказал он, и ни малейшего дружелюбия не было ни в его голосе, ни в лице, а глаза его словно заволокло холодным океанским туманом. — Закончив работу, вы будете ждать меня в баре точно в назначенное время. Вы вернете мне права с новой вклейкой и листок, изъятый из них. Отдадите негативы и все отпечатки сделанных сегодня снимков. Вычеркнете из памяти фамилию Дугган и фамилию прежнего владельца водительских прав. Для двух французских документов подберите сами обычную и простую фамилию и, отдав эти документы мне, тут же ее забудьте. И никогда никому ни слова о наших с вами делах. Если вы нарушите любое из этих условий, я вас убью. Понятно?

Бельгиец глядел на него слегка ошарашенно. Он уж совсем было решил, что этот англичанин — обычный клиент, хочет ездить там у себя на машине, а во Франции — зачем-то выдавать себя за пожилого француза. Да контрабандист, наверно, переправляет откуда-нибудь из рыбачьего поселка в Бретани наркотики или бриллианты.

— Понятно, сударь.

Через несколько секунд англичанин скрылся в темноте. Он прошел кварталов пять, потом взял такси и приехал в «Амиго» к полуночи; заказал себе в номер холодного цыпленка и бутылку мозельского, принял ванну, тщательно смыв с лица остатки грима, и лег спать.

Наутро он расплатился в гостинице и успел на брабантский экспресс в Париж. Было 22 июля.


В это утро глава Аксьон сервис, сидя за своим рабочим столом, перечитывал два донесения из смежных отделов, отпечатанные на тонкой синеватой бумаге. Текст следовал за списком начальства СДЕКЕ, которому рассылались копии. Напротив его должности стояла галочка. Оба донесения были только что получены, и в другой раз полковник Роллан взглянул бы, в чем там дело, сведения отложились бы в его неимоверной памяти, а бумаги он разложил бы по разным папкам. Но в двух этих донесениях встретилась одна и та же фамилия, и Роллан насторожился.

Из Р-3 (Западная Европа) прислали откомментированный конспект докладной римского резидента: немудрящее сообщение о том, что Роден, Монклер и Кассон пребывают на верхнем этаже гостиницы, их по-прежнему охраняют восемь человек. На улице никто из троих не показывался со дня вселения (18 июня). Р-3 направил в Рим подкрепление, дабы установить круглосуточный надзор. Инструкции прежние: ничего не предпринимать, продолжать наблюдение. Затворники поддерживают регулярную связь с внешним миром по-заведенному (см. сообщение Р-3 от 30 июня). Связной все тот же Виктор Ковальский. Конец.

Полковник Роллан полистал бежевую подшивку, лежавшую справа, возле спиленной гильзы 105-мм снаряда — вместительной пепельницы, которую в этот утренний час уже наполовину заполнили окурки сигарет «Диск Бле». В сообщении Р-3 от 30 июня говорилось, что каждый день один из охранников ходит на главный римский почтамт и забирает там корреспонденцию до востребования на имя Пуатье, хранящуюся — из понятной предосторожности — не в запертой абонементной секции, а в конторке почтового служащего. Агент Р-3 пытался его подкупить, но безуспешно: тот доложил по начальству и был заменен старшим по должности, которого также подкупить не удалось. Не исключено, что итальянская Тайная полиция эту корреспонденцию просматривает, но Р-3 имеет предписание не искать сотрудничества с итальянцами.

Ежеутренне за корреспонденцией является некто Виктор Ковальский, бывший капрал Иностранного легиона, служивший в роте Родена в Индокитае. По-видимому, у него есть поддельный документ на имя Пуатье или соответствующая доверенность. Отправляя письма, Ковальский опускает их в почтовый ящик главного зала за пять минут до выемки, затем дожидается, пока ящик опустошат и всю корреспонденцию отнесут на сортировку. Таким образом, перехватить поступающую или отправляемую корреспонденцию главарей ОАС возможно лишь ценою вооруженного столкновения, каковое, согласно инструкциям из Парижа, категорически воспрещается. Иногда Ковальский звонит по международному телефону, но ни засечь номер, ни подслушать разговор ни разу не удалось. Конец.

Полковник Роллан закрыл подшивку и перечитал второе утреннее донесение. Из Меца сообщали, что во время обхода в баре был задержан неизвестный, который отказался отвечать на вопросы и в последовавшей стычке нанес тяжелые увечья двум полицейским. Как выяснилось по оттискам пальцев, это — дезертир из Иностранного легиона Шандор Ковач, венгр по национальности, бежал из Будапешта в 1956 году. Примечание парижского полицейского управления: Ковач — известный оасовский боевик, разыскивается как участник террористических акций против правительственных служащих, в Боне и Константине (Алжир) в 1961 году, совершенных им совместно с другим оасовцем, пребывающим на свободе, бывшим капралом Иностранного легиона Виктором Ковальским. Конец.

Роллан еще поразмыслил все о том же, о чем думал целый час: что за люди эти двое и насколько тесно они были связаны.

Наконец он нажал переговорную клавишу, и послышалось:

— Досье на Виктора Ковальского, срочно.

Досье принесли из архива через десять минут, и около часу Роллан читал и перечитывал его, один абзац в особенности. Настало обеденное время, и тротуар под окном заполонили торопливые, деловито-беззаботные парижане; между тем полковник вызвал к себе на совещание секретаря, специалиста-графолога из отдела документации и двух дюжих молодцов из своей личной охраны.

— Господа, — объявил он, — от имени и без ведома отсутствующего здесь лица мы с вами сейчас сочиним, напишем и отправим одно письмо.

5

К обеденному часу брабантский экспресс прибыл на Северный вокзал, и такси доставило Шакала в небольшую, но очень удобную гостиницу на улице Сюрень, невдалеке от площади Мадлен. Конечно, никакого сравнения с копенгагенским «Англетером» или брюссельским «Амиго», но Шакал недаром выбрал пристанище поскромней. Во-первых, в Париже он собирался пробыть куда дольше, чем в Копенгагене и Брюсселе, а во-вторых, здесь недолго и натолкнуться на случайного лондонского знакомого — время летнее, июль. На улице он этого не слишком опасался, незаметный и почти неузнаваемый в своих темных очках. Зато в гостинице — в коридоре или вестибюле — очень даже мог бы весьма некстати прозвучать веселый возглас: «Кого я вижу!» — а затем и фамилия на слуху у какого-нибудь служителя, знающего его как мистера Дуггана.

Был он, правда, вовсе не примечателен. Жил тише тихого, булочки и кофе на завтрак приносили ему в номер. В кондитерской напротив он купил банку английского мармелада и попросил горничную, чтобы утром вместо черносмородинного джема ему подавали мармелад.

С прислугой он был ровен и учтив, по-французски выговаривал всего несколько фраз с жутким английским акцентом и вежливо улыбался, когда к нему обращались. А если его спрашивали, нет ли у него жалоб и всем ли он доволен, он отвечал, что как нельзя более, спасибо.

— Господин Дюган, — сказала как-то дежурному хозяйка гостиницы, — est extremement gentil. Un vrai[51] джентльмен.

Дежурный был более чем согласен.

И вел он себя как самый обычный турист: в первый же день купил подробный план Парижа и, сверяясь с записной книжкой, пометил крестиками интересующие его места. Затем обходил их и осматривал — очень досконально, обращая внимание на архитектурные красоты и держа в памяти исторические события.

Три дня он то бродил вокруг Триумфальной арки, то сидел на террасе «Елисейского кафе» и обозревал арку и крыши высоких домов, окружающих площадь Звезды. Если бы кто-нибудь следил за ним в эти дни (а за ним никто не следил), то сильно бы удивился, что архитектурные роскошества барона Османа[52] нашли столь преданного ценителя. И уж конечно, никто бы не догадался, что этот спокойный, элегантный английский турист, который, помешивая кофе, часами любовался на окрестные здания, на самом-то деле соображал, под каким углом откуда придется стрелять, вымерял глазом расстояние от верхних этажей до Вечного огня, полыхавшего под Триумфальной аркой, прикидывал, насколько возможно будет спуститься пожарной лестницей и смешаться с толпой.

На четвертый день он отправился в Монвалерьен, к усыпальнице мучеников Сопротивления. Приехал он туда с букетом цветов, и гид, тронутый этим знаком внимания со стороны чужестранца к своим былым соратникам, всюду его провел и все показал, не замечая, разумеется, что посетитель переводит взгляд с ворот усыпальницы на высокие тюремные стены, заслоняющие обзор дворика с крыш соседних зданий. После двухчасовой экскурсии он очень вежливо поблагодарил гида, в меру щедро вознаградил его за труды и удалился.

Посетил он и площадь Инвалидов, которую с юга замыкает Дом инвалидов с гробницей Наполеона и музеем славы французской армии. Особенно заинтересовала его западная сторона огромной площади: целое утро он просидел в кафе на крохотной треугольной площади Сантьяго-де-Чили, перекрестке улиц Фавер и Гренель. Дом 146 по Гренель высился у него над головой, и оттуда, с седьмого-восьмого этажа, наверняка простреливались и палисадник Дома инвалидов, и почти вся площадь, и еще две-три улицы. Очень удобно обороняться, а убивать президента — не очень. Во-первых, до нижних ступеней лестницы, возле которой, между двумя танками на постаментах, будут останавливаться машины и откуда посыпанная гравием дорожка ведет к музею, — больше двухсот метров. Во-вторых, обзору из окон дома 146 мешают пышные кроны лип на площади Сантьяго, вокруг памятника маршалу Вобану в беловатых струпьях голубиного помета. Что ж, нет так нет; Шакал заплатил за свой аперитив и отправился дальше.

Еще день он расхаживал вокруг собора Парижской богоматери. Ни дать ни взять муравейник, сколько угодно задних лестниц, ходов и выходов, проходных дворов и т. п., но от подножия ступеней до входа в храм — лишь несколько шагов, крыши зданий на площади Парви — слишком далеко, а на малюсенькой площади Шарлемань — чересчур близко, уж за ними-то служба безопасности уследит.

И наконец 28 июля он появился на площади в южном конце улицы Ренн. Раньше площадь с улицей назывались одинаково, но голлистский муниципалитет присвоил площади имя 18 Июня. Шакал глядел на сверкающую табличку с новым названием, припоминая прочитанное. 18 июня 1940 года одинокий и горделивый лондонский изгнанник обратился к соотечественникам-французам по радио с благой вестью, что проиграть битву не значит проиграть войну.

В этой площади, заставленной с юга приземистой громадой Монпарнасского вокзала, столь памятной парижанам военного поколения, что-то было, что-то такое, отчего убийца застыл на месте, озирая асфальтовый простор, по которому с бульвара Монпарнас катилась лавина машин, а в нее вливались потоки с улиц Одессы и Ренн.

Искоса глядели на площадь окна высоких, узких домов по обе стороны улицы Ренн. Он вкруговую подошел к привокзальной ограде, за которой сновали машины, подвозя и увозя пригородных пассажиров, десятки тысяч человек в сутки. Под закопченными стальными сводами огромного здания, свидетеля истории страны и несчетных людских судеб, к зиме воцарится стылая тишина. А в 1964 году его должны снести: за пятьсот ярдов по линии строился новый вокзал.

Шакал повернулся спиной к ограде: перед ним простиралась площадь 18 Июня, а за нею тянулась вдаль оживленная улица Ренн. Он был убежден, что президент Франции непременно явится здесь в оный день, в назначенный час, последний раз в своей жизни. Явится, наверно, и в других местах, осмотренных за неделю, но уж здесь-то обязательно. Монпарнасского вокзала скоро не станет, его видавшие виды колонны переплавят на дешевые изгороди, а привокзальная площадь, где некогда был унижен Берлин и воспрянул Париж, превратится в заурядный городской кафетерий. Но до этого здесь все-таки появится еще раз человек в кепи, с двумя золотыми звездами на груди. А расстояние от верхнего этажа углового дома на западной стороне улицы Ренн до середины привокзальной площади примерно сто тридцать метров.

Шакал оценивал позицию опытным взглядом. Оба угловых дома само собой годятся. Годятся, пожалуй, и три первых дома с той и с другой стороны улицы Ренн, угол обстрела допустимый. Дальше — нет, дальше угол чересчур сужается. Еще годятся три дома на бульваре Монпарнас, пересекающем площадь с востока на запад, и все, дальше дистанция велика, а угол совсем узкий. Все остальные здания далеко от привокзальной площади, разве что сам вокзал — но это смешно и думать, верхние служебные помещения окнами на площадь займут охранники. Шакал решил сперва присмотреться поближе к трем домам на западной стороне улицы Ренн и не спеша направился к ее противоположному углу, в «Кафе герцогини Анны».

Он уселся на террасе за несколько футов от проносящихся машин, заказал кофе и стал разглядывать дома напротив. Так он просидел часа три, пересек улицу и пообедал в «Ансьен Брассери Альзасьен», откуда были отлично видны все три здания на восточной стороне. Потом прогуливался взад-вперед по улице, мимо парадных шести облюбованных домов.

Сходил он и на бульвар Монпарнас, но тамошние здания — сравнительно новые — оказались учрежденческими, к ним почти что не было подступа.

На другой день он опять расхаживал по улице Ренн и сидел на тротуарных скамеечках под деревьями, поверх газеты обозревая верхние этажи. Шести-семиэтажные дома, за парапетами — высокие, крутые крыши, черная черепица и окошечки мансард, где когда-то обитала прислуга, а теперь — жильцы победнее. И крыши, мансарды будут, конечно, под особым наблюдением. Возле труб-то, наверно, и пристроятся наблюдатели — следить в бинокли за крышами и окнами напротив. Но и верхний этаж тоже по высоте подходит, а в комнате надо сесть подальше от окна, чтоб не увидели через улицу. Окно будет распахнуто — но в жаркий, душный летний день это никого не удивит.

Чем дальше, однако, от окна, тем неудобнее будет стрелять по привокзальной площади — в сторону и вниз. И Шакал счеркнул оба третьих дома, с той и с другой стороны улицы Ренн. Совсем косой выйдет угол обстрела.

Осталось по два — там и там. А стрелять, верно, придется часа в три, в четыре, когда солнце уже клонится к западу, но за крышей вокзала еще не скроется и будет светить в окна на правой стороне, бить в самые глаза, и, стало быть, надо ориентироваться на два дома слева. Для проверки он дождался четырех часов (было 29 июля) и заметил, что верхние этажи западной стороны едва-едва задевают косые лучи, а стекла на восточной так и сверкают.

На следующий лень он наблюдал консьержку — то с террасы кафе, то со скамеечки в нескольких шагах от парадного. Он сидел вполоборота, по тротуару без конца спешили прохожие, а она устроилась у дверей вязать. Из ближнего кафе к ней подошел поболтать официант и назвал ее мадам Бертой. Умилительная сценка. День был теплый, яркие лучи солнца, стоявшего высоко в небе за площадью, над крышей вокзала, проникали в темный подъезд.

Приветливая и добродушная, она щебетала входящим: «Bonjour, monsieur»,[53] а те весело отвечали: «Bonjour, madame Berthe»,[54] и наблюдатель на скамейке за двадцать футов правильно рассудил, что ее зде