КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403286 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171610
Пользователей - 91601
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Глава рода (fb2)

- Глава рода (а.с. Отрок) 151 Кб, 47с. (скачать fb2) - Savan

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Savan Глава рода

Глава рода

Весна. Сколько в этом слове счастья для каждого отрока. С наступлением зимы, казалось и сама жизнь застыла, а теперь, всё оживало. Снова начиналась активная работа в полях, пастухи водили скотину на выпас, деревья приоделись в свои зелёные платья, солнце припекало на удивление сильно, а вода блестящей в солнечных лучах реки заманчиво манила в свои объятия.

Но самым главным событием для всего городка было то, что скоро их похода должна вернуться сотня. Сотня кованной конной рати вышла за ворота ещё в конце осени, отправляясь на границу, нести службу по приказу князя Туровского, защищая земли от набегов северных соседей, перекрытия речного пути, по которому любили путешествовать нурманы, а так же для карательного похода в глубь местных лесов и болот, чтобы показать распоясавшимся язычникам, кто хозяин на этих землях.

В большом поместье сотника уже с самого утра был шум и гам: женщины уже приступили к своим делам. В это же время в комнате под самым чердаком медленно проснулся единственный мужчина оставшийся в доме. Если быть точным, то не мужчина, а отрок четырнадцати лет отроду. Как и каждое утро уже на протяжении длительного времени, проснулся он от того, что в паху ломило, а тёплая волчья шкура поднималась бугром в том месте. И снова парень мысленно порадовался тому, что он уже как год ушёл из женского крыла поместья. Ведь до тринадцати лет дети жили с матерью, ну, а после, парня переводили в общую часть дома, а размер поместья Лисовых это позволял.

Митька Лисов шустро подскочил с кровати и потягиваясь, начал одеваться. Родители и соседи всегда с удивлением отмечали, насколько быстро он рос и каких статей набирал. Ростом он уже не уступал ни отцу, ни деду, был так же черноволос, но если бороды и волосы старших мужчин рода — отца, деда и дядьки, — были всегда аккуратны, то его вихры постоянно были растрёпаны и были в жутком беспорядке. У него было такое же узкое лицо с широкими скулами, губы зачастую были искривлены в полуулыбке, тонкий прямой нос имел хищный разлёт крыльев, а обычно слегка прищуренные глаза имели какой- голубовато-серый, холодный, стальной оттенок.

Увидевшая его ведунья, которая проходила через городок, посмотрев в глаза тогда ещё маленького Митьки сказала родителям, что его глаза подобны клинку покрытому изморозью: вроде покрытый льдом клинок не опасен, но эта была лишь обманчивая изморозь, под которой скрывается не менее ледяное лезвие оружия. Тогда ещё будучи сопляком, Митька не понял туманного заявления старой ведуньи, а вот родители поняли, и кажется, сделали какие-то свои выводы. Наверное из-за этого, уже в шесть лет отец начал обучать Митьку воинскому делу. Поэтому сейчас, в свои восемнадцать, он уже немного оброс мышцами, пусть и не такими как у взрослых мужей семейства, но всё же впечатляющими для его возраста. При этом его стан сохранил гибкость и стройность, граничащую с некой тонкостью.

Митька посмотрел в своё отражение в кадке с водой и умывшись ледяной водой, почувствовал, как в штанах медленно опадает его вздыбившийся орган. Ещё прошлым летом купаясь на реке, он заметил, что его чресла больше, чем у одногодок. Появившаяся тогда мысль посмотреть и сравнить со взрослыми мужами, за год так и не осуществилась.

Прогнав все мысли из головы и почувствовав, как на лице снова появилось неизвестно откуда появившееся выражение со слегка приподнятой одной бровью, словно он с лёгкой насмешкой смотрит на малыша несмышлёныша, отрок встряхнул головой, сгоняя такое выражение и вышел из комнаты, направляясь на кухню.

Там же всё кипело. Семья была большой и богатой, поэтому весь дом мог похвастаться крепкой, хорошей мебелью и красивым дорогим скарбом. У печи и столов крутились все женщины рода: жена сотника, бабушка Митьки — Агрофена — высокая, статная женщина сорока трёх лет с прекрасной сохранившейся фигурой и красотой, несмотря на годы и рождение двух сыновей, выглядевшая ровесницей своих невесток. Татьяне и Анне-старшей, было по двадцать девять лет и были они сёстрами. Русая и светловолосая, цвета пшеницы, обе высокие и статные с сохранившимися фигурами, несмотря на множество родов Анна-старшая была матерью двойняшек Анны-младшей и Машки — девиц девятнадцати лет отроду, Митьки и двойняшек младших — Сеньки и Ельки, которым было по десять лет. Татьяна же была женой Ильи — дядьки Митьки, и матерью Демьяна и Петра, которые в прошлом году, по наступлению восемнадцати лет, стали новиками в сотне. Сейчас они вместе со своим отцом, как и остальные мужи семейства были на границе.

— Ооо! Проснулся, Митька?! — как всегда весело спросила Агрофена, подняв голову и увидев спускающегося внука. — Вечно ты как рысь ходишь, тебя и не услышишь.

Это была привычная шутка и их семье. Митька сам не знал откуда это появилось, но уж точно не из-за обучения отца. Павел ходил вполне обычно, даже немного грузно, хотя в движениях было что-то хищное и плавное, привычное для всех в воинском городке, ведь почти каждый ратник так двигался. А вот Митька наоборот. Двигался тихо, в движениях всегда была плавность и в тоже время стремительность, схожая с движениями змеи, был он красив собой и крепок физически, но в то же время, был каким-то пустым. Два года назад старая лекарка посмотрев на него, даже не смогла дать Павлу ответ будет ли сын ратником или нет, ведь от него ничего не чувствуется.

— Проснулся, — кивнул отрок. — Мне сегодня нужно к брату Антипа Говоруна съездить, договориться за самострел, да и свой кинжал забрать.

— Успеешь всё, Митя, — с нежной улыбкой сказала мать, посмотрев в глаза сыну, в синеве которых он утонул, словно погребённый под морской волной. — Сперва сядь покушать.

— Мить, я твой любимый пирог сделала, — голосом змия искусителя сказала тётка Татьяна.

— Благодарствую, тётя, — с улыбкой кивнул Митька и приблизившись к столу уже собрался сесть, как несущая на ухвате кувшин с чем-то кипящим Анна-младшая неловко оступилась и всё его содержимое разлилось у брата на животе и штанах.

От боли Митька заревел, как раненный лось, и взбешённо зыркнув на растяпу сестру, со злости ударил кулаком по столу, рыча от боли и кипящей злости, не имеющей выхода.

Машка с указки тётки Татьяны умчалась за лекаркой, мать лупя дочь мокрым полотенцем рассказывала всё, что думает, а Агрофена быстро принялась стаскивать с внука одежду, вызывая только новые рычания. Не прошло и трёх минут, как в комнату ворвалась лекарка Настёна, которая как оказалось, проходила неподалёку. Она быстро всех разогнала, развернула к себе голого Митьку, у которого на теле уже начали появляться красные волдыри, да и по животу, стегну и бёдрам наливалось алым красное пятно ожога. Быстро осмотрев рычащего от боли отрока, который из-за навернувшихся на глаза слёз и не видел ничего перед собой, лекарка приказала его чем-то прикрыть, грузить в телегу и везти быстро к ней.

Нормально соображать Митька начал только в доме у лекарки. Её изба была не особо большой, раза в три меньше поместья Лисовых, но всё же была просторной. В светлице, где стоял возле кровати Митька, была только печь, пара лавок, стол и словно въевшийся в сам местный воздух запах лекарств.

— Эк, тебя маслом Анька ошпарила, — цокнула языком лекарка, распахнув простыню, в которую был завёрнут отрок и сев на колени, рассматривая пострадавшую кожу.

Настёна была ровесницей Анны-старшей и Татьяны. Была она черноволосой и голубоглазой, со слегка округлым лицом с ямочкой на подбородке. Чуть удлинённые глаза и смуглая кожа, в купе с остальными признаками, так и кричали о том, что в роду у лекарки была толика восточной и степной крови. Сейчас же она сидя на коленях, совершенно хладнокровно рассматривала голого отрока, нежно и крайне аккуратно касаясь некоторых мест пальцами. И эти едва ощутимые прикосновения мягких, чуть прохладных пальцев было для Митьки словно капли дождя в засуху, настолько они были приятные его ошпаренной коже.

Настёна тем временем хмыкнув чему-то своему поднялась на ноги и взяв с одной из многочисленных полок горшочек, вернулась, снова сев на колени. Пальцами она зачерпнула какой-то вязкой зеленоватой мази и нанесла её на пострадавший кусок живота. От резкого прикосновения Митька дёрнулся и зашипел, но всё же остался на месте.

— А ну не шипи мне здесь змеюкой, — командным тоном сказала Настёна, прихлопнув отрока рукой по заднице и уже мягким, успокаивающим голосом добавила. — Знаю, что больно, но терпи. И так молодец, не дёргаешься и не убегаешь. Крепкий сын у Павла растёт.

Митька же уже стоял спокойно. Только первое резкое прикосновение было болезненным, но мазь была прохладной и тут же несмотря на мягкие и аккуратные движения лекарки, начала действовать, успокаивая пекущую кожу. Женщина же нежно, стараясь не причинить боли отроку, продолжала втирать мазь в его кожу, чувствуя под пальцами и ладонью бархатистую кожу и крепкие, тугие мышцы живота. Настёна посмотрела вверх и увидела, что Митька просто смотрит перед собой и просто сопит от остатков расплескавшейся по телу боли. Про себя она улыбнулась. Сколько баб и девок на него поглядывало. Девки искали его компании, потому что был отрок интересен в общении, иногда и взрослые мужи не стыдились с ним пообщаться, а бабы видели в нём прекрасного жениха для своих дочерей, ну, а некоторые из них вздыхали, что будь они моложе…

Да, уж. Лекарка не могла с ними не согласиться. Сейчас видя его голого, она невольно любовалась его статями, чувствовала его мышцы и подтянутое и сухое тело, как у хищника, но больше всего её удивляло то, что было ниже пояса.

«Не знаю, кто его так одарил Светлые боги или же этот христианский бог, но одарили парня щедро.» — мелькнула у Настёны мысль, ведь сейчас не более чем в локте от её лица тяжело покачивался здоровенный мужской орган, хоть и покрасневший от ожога.

Зачерпнув новую порцию мази, лекарка продолжила размазывать её по ожогу и аккуратно втирать в кожу, при этом уже вполне привычно размышляя о своём, что не мешало ей выполнять привычные действия по лечению. Женщина даже не сразу заметила, что уже она покрыла мазью ноги Митьки и теперь всё так же нежно втирала лекарство в его чресла. А дошло до неё это только тогда, когда в ладони неожиданно стало что-то крепчать и становиться горячее. Вынырнув из своих мыслей, Настёна пораженно уставилась на то, что держала в руке. Да, она видела, что Митька щедро одарён и что, болтается у него между ног, но то, что его орган так отреагирует на обычные движения… Движения… Женщину озарило и проскочившая мысль была словно молния Перуна на её голову. Она ведь втирала мазь в орган четырнадцатилетнего отрока. Да он же девки ещё не одной не видел. А зная, как его тренировал Павел, то ему даже целоваться и втихую тискаться с ними было не когда.

Лекарка не прервала своих движений, чтобы не выдать замешательство, а Митька просто стоял с закрытыми глазами и млел, и было не понятно, от чего больше, от прикосновений женщины или от прохладной мази на ожоге.

«Сильно его Анька ошпарила. Даже не чувствует, как у него всё вздыбилось.» — подумала женщина, любуясь крупной дубиной отрока с крупным, красным навершием.

Но всё же Митька почувствовал неладное, открыл глаза и опустив их вниз, сперва поражённо смотрел на свою бушующую плоть, и лишь через пару секунд дёрнулся прикрыться, когда до него дошло, в каком он виде перед лекаркой.

— Не дергайся, — с улыбкой сказала женщина, продолжая втирать мазь.

— Тёть Настёна, я не это… Я даже не почувствовал… Прости пожалуйста, Настёна Никифоровна, бес попутал… — испуганно затараторил Митька.

— Да, успокойся. В порядке всё. Я не злюсь. Наоборот, радуюсь, что ты здоров. — мягко, своим лекарским, успокаивающим голосом сказала Настёна. — А то, что не почувствовал, так это и не удивительно. Боги миловали, что ты в масле шулята себе не обварил.

Отрок всё же не сразу успокоился, но лекарка спокойно продолжала свою работу, и вскоре Митька подзакинул голову, глядя куда-то в потолок над дверью, продолжая сопеть, только теперь в этом звуке слышалось и удовольствие. Настёна улыбнулась уголками губ, втирая мазь по всей длине его копья. Парень явно получал удовольствие, да и стыдно признаться, но она сама чувствовала, как начало покалывать в животе, как горячо стало в её мясных воротах и каким влажным стало её лоно.

В скором времени лекарка почувствовала, как в платье стало тесно её соскам, которые приятно тёрлись о лён, вызывая в ней волну жара и приятных ощущений. И ей пришлось подивиться тому, как вынослив мальчишка. Любой другой неспелышь, не знавший женщины уже давно разбрызгивал бы семя от ударившей в голову и чресла бурлящей крови, но Митька лишь громко сопел, и Настёна решила, что это из-за ожога он едва чувствует её прикосновения, а ей уже хотелось увидеть, как он выплеснет своё семя. Она понимала, что это греховное желание, особенно по отношению к сыну подруги, который годился ей в сыновья, но она ничего не могла с собой поделать. Муж уже третий год как умер на охоте, сцепившись с медведем, с тех пор у неё никого и не было, а сейчас она была такой пышущей жаром и влагой, словно ей семнадцатая весна.

Митька же, не видящий и не слышащий ничего вокруг, прикрыв глаза наслаждался ощущениями. Он не видел раскрасневшееся лицо лекарки с глазами затянутыми томной поволокой, не видел, как она облизывает пересохшие губы, не видел, с каким удовольствием она захватывала ладонью сочащуюся смазку, тут же размазывая её по стволу, не видел, как она нет, нет, да проведёт рукой по груди, на мгновение сжав в пальцах сосок, не слышал шорох простого льняного платья, когда её пальцы нырнули среди разведённых ног и вынырнули влажные. Отрок не видел, как Настёна снова сменила руку и теперь мазь в его дубину втирала рука с влажными пальцами, которые только что побывали в лоне женщины. Хотя какая мазь. Лекарка уже просто мяла и гуляла пальцами по органу отрока, желая увидеть, как он выплеснет семя, почувствовать его запах, размазать между пальцами оценив густоту, а может и попробовать каплю на вкус…

Митька же полностью сосредоточился на ощущениях. Он чувствовал, как обхватив ствол его органа мягко и аккуратно двигается женская ладошка с длинными нежными пальчиками, как появляется лёгкая щекотка в больших тугих ядрах, как до вершины его дубины достаёт горячее дыхание Настёны, обжигает налившуюся кровью головку словно жаркий степной суховей.

Но, как бы ни хотелось парню, длиться вечно это не могло. В шулятах появилось ощущение сильной щекотки, внутри него словно что-то порвалось, от чего ноги ослабли, а из его конца начало выплёскиваться семя, но Митька этого толком и не видел, его сознание померкло от накативших ощущений.

А вот Настёна не могла поверить в то, что видела. Неожиданно орган Митьки запульсировал и начал выплёскивать семя с такой силой, что оно попало на неё. Густые, жемчужно белые, жирные струи стремительно вылетали из вершины головки и попадали ей на лицо обжигающе горячими подтёками. Лоб, правый глаз, щёки, нос, губы, подбородок… Семени Митька вылил столько, словно собирался и жизнь отдать. Пока отрок прерывиста дыша с закрытыми глазами едва стоял на ослабевших ногах и выплескивал семя, лекарка быстро, чтобы он не заметил, направила одну из струй себе в рот, тут же сомкнув губы и смакуя, словно пробовала изысканные деликатес персидских купцов.

Почти через минуту Митька пришёл в себя и открыв глаза посмотрел на Настёну и тут же его глаза удивлённо округлились: женщина с удовольствием облизала губы, на которых белело его семя.

— Настёна Никифоровна, я… — хрипло пробормотал отрок.

— Всё хорошо. Ты молодой здоровый парень, тебе это было нужно. — улыбнулась лекарка, не обращая внимания на испачканное лицо. — Ложись, отдыхай. Я сейчас дам тебе отвар. Сон лучшее лекарство.

Уже через пять минут Митька Лисов спал, а Настёна умывшись, сидела на своей кровати, бросая в сторону парня задумчивые взгляды. Перед её внутренним взором кружились воспоминания органа отрока, его запах, вкус, цвета, крепость, размер… И женщина почувствовала, что её соски и не подумали становиться мягче, как и не стало суше в её лоне.

Откинувшись спиной на стену и слегка разведя ноги, лекарка подтянула подол платья и тут же её пальцы нежно принялись гладить её затворы. Лоно Настёны было горячим и влажным, словно ей семнадцать лет и она в жарких объятиях пылкого юнца. Но нет. Твёрдые соски и пожар в лоне, это реакция всего лишь на то, что она теребила орган Митьки и его семя.

Настёна одной рукой вытащила одну из своих грудей из платья и немного помяв ей и поиграв с соском, затянула его в рот, посасывая и покусывая, одной рукой играя с другой грудью, в то время, как пальцы ей другой руки раз за разом ныряли в горячую и влажную глубину её лона. Дыхание женщины ускорялось, было хриплым и прерывистым, но движения её рук ускорялись и становились оствервенелыми, а через минуту, тело Настёны напряглось, а бёдра несколько раз судорожно дёрнулись. Переведя дух и убрав груди обратно в платье, лекарка посмотрела на блестящие от влаги пальцы и тщательно облизав их, встала и оправив платье, принялась наводить порядок.

«Не хватало ещё, чтобы дочка меня такой увидела.» — подумала женщина, но вспомнив Митьку, она улыбнулась.

* * *

На следующее утро лекарка отправилась в поместье Лисовых, чтобы поведать семье, как здоровье их отпрыска. Женщина вошла в дом и перекрестившись на красный угол, хотя её и воротило от этого действия, направилась на кухню, где первой встретила Агрофену.

— Здравствуй, Агрофена, — вежливо кивнула женщина, приветствуя старшую женщину семьи.

— Здравствуй, Насть, присаживайся. — тут же вскинулась она и вскинув голову рявкнула на весь дом так, что сразу становилось понятно — жена сотника. — Анна!

Наверху раздался короткий грохот, словно на деревянный пол уронили что-то тяжелое, коротко застучали торопливые шаги и наверху лестницы показалась мать Митьки.

— Как он? — тут же встревожено спросила женщина.

— Мне кричать? — иронично спросила лекарка, и по её спокойному голосу все сразу поняли, что ничего жуткого со здоровьем отрока не случилось.

Анна-старшая спустилась по лестнице и сев за стол рядом с Агрофеной, требовательно уставилась на лекарку, но на секунду отвлеклась, услышав наверху шум.

— А ну исчезли! — коротко рыкнула она на старших сестёр, которые показались на лестнице и переведя взгляд на гостью посетовала. — Представляешь, как в моровое поветрие у нас все холопы на выселках померли и их пришлось к делу приставить, так такими важными резко стали.

Настёна усмехнулась. Что есть, то есть. Она сама сталкивалась с такой проблемой, со своей дочерью, которая начала помогать матери в её труде лекарки. А Влада была девчонкой не робкого десятка и часто приходилось на неё давить, чтобы усмирить и часто в доме лекарок можно было услышать, как лаются мать и дочь.

— Не об этом разговор. — серьёзно сказала Агрофена. — Как там Митька?

— Всё хорошо. — успокаивающе улыбнулась Настёна. — Ошпарила его Анька хорошенько, но всё в порядке. Кожа восстановиться, даже шрамов не будет.

— А… Насть… — неуверенно начала Анна, косясь на мать.

— Что? — вопросительно подняла бровь гостья.

— А как он… У него же живот, ноги и… — всё так же неловко пробормотала мать отрока, хотя от сильной характером Анны слышать такую неуверенность было необычно.

— Да что ты мнёшься, как девка на выданье? — грозно спросила Агрофена и переведя взгляд на лекарку, спросила в лоб. — У него же чресла тоже ошкварило. Он с девками потом-то сможет?

Настёна усмехнулась. Что и говорить? Лисовы все такие. Кирилл — сотник ратной конной сотни. Агрофена — дочь Туровского князя, украденная мужем по любви из терема ещё тринадцатилетней, а пока за ними гонялись, Кирилл в свои шестнадцать отличился перед Киевским князем, а она ему родила первенцев. Туровскому князю стало не с руки гневиться на наглого тогда ещё молодого десятника, дело забыли, но вот обиды нет. У всех в семье были крепкие, твёрдые характеры и они спокойно и взвешенно решали любую проблему. Вот и сейчас, была проблема — сможет ли Митька продолжить род, или вся надежда будет ложиться на двойню Татьяны и Ильи?

— Я тоже об этом подумала, — усмехнулась Настёна. — Проверила. Всё с ним в порядке.

— Проверила? — пораженно приподняла бровь Агрофена. — Насть, ты что? С ним что ли?

— Агрофена, ты же взрослая баба, а такое спрашиваешь, — помотала головой лекарка, про себя вспомнив стати Митьки и ловя на мысли, что она была бы совсем не против. — Совсем ведь не обязательно делить ложе с мужчиной, чтобы проверить, в состоянии ли он.

— Ах, да, — виновато улыбнулась собеседница. — Извини, Насть, просто ты так сказала…

— Понимаю. Просто не поняли друг друга. Бывает. — пожала плечами гостья, чувствуя, как между ног стало горячо и влажно от мыслей о крепком и большом органе Митьке в её лоне.

— Что ж… Спасибо, что присмотрела за ним. Он пока у тебя побудет или ему можно возвращаться? — деловито спросила Анна.

— Дня три побудет. Я Владу пока к вам пошлю, чтобы помогала чем может вместо него. — сказала лекарка.

— Спасибо, Настёна. Вылечи отрока, сама знаешь, мы в обиде не оставим. — сказала Агрофена и встав из-за стола, и попрощавшись, вышла из поместья.

— Настён… — неуверенно начала Анна. — А… Слушай… Даже не знаю, как спросить…

— Спрашивай прямо, — мягко улыбнулась гостья, удивляясь странной робости собеседницы.

— Ну, Митька он же… Красивый такой стал… А тут такое… Ты говоришь шрамов не будет… На животе и на ногах… А на этом?

— Ааа… Вон ты о чём, — усмехнулась лекарка и наклонившись к Анне, тихо сказала. — Не переживай. Всё у него с этим в порядке. И там тоже шрамов не будет. Вылечу и будет как новенький. А чутка подрастёт так от девок отбоя не будет. Да и увидев его стати, могу тебя уверить — невестка будет довольна.

Анна немного покраснела от заявления лекарки, но всё же поблагодарила за хлопоты об отроке и распрощавшись, женщины продолжили свои дела. Настёна быстро прошлась по лавкам и купив некоторые мелочи, возвращалась домой чувствуя, как между ног горячо, от предчувствия лечения Митьки, а по ляжкам текли соки из её лона.

Войдя в дом, женщина быстро скинула лёгкий платок, который прикрывал ей плечи и пройдя в светлицу, посмотрела на ещё спящего отрока. Насколько же он был не похож на своего отца, дядьку или деда. Не было вокруг него той ауры и чувства командной тирании и стальной хватки. Скорее он был похож на своего прадеда, которого Настёна видела лишь раз и маленькой, но запомнила на всю жизнь. Спокойный, хладнокровный и тихий, но если нужно было, то он становился по настоящему опасен и грозен, словно медведь, которого разбудили посреди зимы. Пока что Митька был схож лишь по первой части. А вот есть ли в нём та же звериная часть, что и в его прадеде, пока не известно. Хотя, как казалось лекарке, есть. Только не какая-то медвежья, а скорее кошачья. Он как рысь. Небольшой, неагрессивный, спокойный, но в случае чего станет опасным даже для зверя крупнее.

Настёна скользнула взглядом по застывшему во сне лицу Митьки и её взгляд упал на гордо возвышающийся бугор под оленьей шкурой. Лоно женщины тут же отреагировало на это жарким трепетом и увеличением соков, которые и так уже потоком текли по её ногам.

Помотав головой и взяв себя в руки, Настёна приблизилась к парню и потрясла за плечо. Отрок резко распахнул веки и его странные ледяные глаза, подобные стали смертоносного клинка, тут же впились в её лицо.

— Доброе утро, тётя Настя. — легко улыбнулся Митька, как бы невзначай пошевелившись и согнув ногу в колене, скрыл свою вздыбленную плоть.

— Какое утро, медведь? — усмехнулась лекарка. — Время к полдню близиться. Давай вставай, умывайся и нужно снова тебя намазать.

— Эм… Тёть Насть, тут такое дело… Я не могу, — смущаясь сказал Митька.

— В смысле? — сперва не поняла женщина, после чего усмехнулась поняв причину. — Не волнуйся. Влады не будет, а ты можешь не стесняться. Чего я там не видела? Да и вчера уже насмотрелась.

Отрок покраснел сильнее, но всё же как-то решительно откинул шкуру, и сев, потянулся за штанами. Настёна стояла рядом и постоянно ловила себя на том, что не может оторвать взгляд от вздыбленной, словно древко стяга, молодой плоти. Минуту Митька кряхтел, сопел и постанывал, но так и не смог одеть штаны. Любое прикосновение ткани к ошпаренной коже было ещё болезненным.

— Да брось ты их. — хмыкнула Настёна. — Всё равно кроме меня здесь никого не будет.

— Знаете, тётя Насть, несправедливо. — неожиданно заявил парень.

— Не поняла, — вопросительно приподняла бровь женщина.

— Я без одежды, а говорите, не волноваться. Не на равных получается. Ведь не волноваться можно, если все на равных условиях. — сказал Митька.

— Митька, ты, я смотрю, уже начал выздоравливать. — усмехнулась Настёна, медленно приблизившись к парню и слегка подняв голову, смотрела ему в глаза, чувствуя, как его красная головка упёрлась ей в живот, где на коже тут же появились следы смазки, которая крупными каплями появлялась на навершии и быстро пропитала тонкий лён платья.

Митька сглотнул, безотрывно глядя ей в глаза, в то время, как Настёна начала испытывать удовольствие от этой игры и поддавшись порыву, она нежно и аккуратно провела пальчиком от тугих, больших ядер отрока по всему стволу до самой головки, почувствовав, как на пальце осталась капля смазки. Парень порывисто вздохнул и невольно дёрнул бёдрами навстречу этому прикосновению, но результатом был лишь неловкий тычок в живот женщины и очередное мокрое пятно на платье.

— Иди умывайся, — сказала Настёна, резко прерывая эти гляделки и разрушаю витавшее в воздухе похотливое возбуждение.

Митька как-то тяжело и сокрушенно вздохнул, и сделав несколько неуверенных шагов, замер. Было прекрасно видно, что ходить ему сейчас неудобно.

— Ну, что с тобой делать?! — изображая возмущение, воскликнула Настёна и взяв отрока за плечо, развернула к себе и уперев спиной в стену, опустилась перед ним на колени.

Длинный и толстый елдак с большой красной головкой, на которой блестела, свисая к полу крупная капля смазки и толстыми жилами, замер всего в полу локте от её лица.

— Так и быть, помогу тебе. А то нельзя мужика в таком виде оставлять. Но никому ни слова. Ясно? — сказала лекарка, посмотрев в глаза Митьки.

Ответом ей был твёрдый кивок.

Настёна посмотрела на качающийся перед её лицом конец и облизнув враз пересохшие губы, нежно взялась за основание ствола и начала аккуратно мять здоровенную дубину отрока, чувствуя, как течёт по ляжкам сок из её лона.

Митька же просто млел от мягких прикосновений нежной руки женщины. Он чувствовал её горячее дыхание на своём конце, чувствовал, как гуляет по всему стволу ручка лекарки и как в его крупных ядрах зарождается нечто огромное и яркое.

Глядя сверху вниз, он видел неизвестное ему ещё выражение на лице с раскрасневшимися щеками, незнакомое выражение во взгляде, затянутом какой-то дымкой, но прекрасно видел, как Настёна облизывает губы, как её ручка споро двигается по всей длине его ствола поглаживая головку, видел и чувствовал, как её вторая рука нежно мнёт его ядра, которые подтянулись к елдаку. Но больше всего ему нравилось то, что он видел, как из под ткани платья выпирают затвердевшие соски женщины, как она прогинает спину и он может увидеть её крепкую талию, широкие бёдра и пухлое, красивое гузно.

— Ну ты и… стойкий, — осипшим голосом сказала Настёна, прерывисто дыша. — У меня уже руки устали.

— Извините, тёть Настёна. Просто вы такая красивая и мне… — замялся Митька.

— Что? — вскинула брови лекарка, подразнивая отрока. — А ну говори, или прекращу.

Но вместо этого она схватилась ладошкой у самого конца и принялась пальчиком массировать его багровую головку.

— Мне хочется чтобы это продолжалось дольше. Мне очень приятно, — выпалил Митька, покраснев до самых ушей.

— Хм… Ответ достойный воина. Тебе стоит быть настойчивее. Ты сейчас болен и можешь говорить своему лекарю обо всех проблемах, которые тебя донимают. — с мягкой улыбкой сказала Настёна. — Ты сказал, что я красивая, а что во мне тебе нравиться больше всего?

— Эм… Не знаю… У вас крепкая талия, красивое гузно, стройные ноги, которым и некоторые девки позавидуют, большая высокая грудь… — неуверенно, словно получит удар за неаккуратное слово сказал Митька.

— А что больше всего? — спросила женщина, облизнув губы и испытывая жуткое желание почувствовать елдак отрока внутри себя.

— Губы, — почти тут же ответил парень.

— Хм… — задумчиво протянула Настёна. — У меня как раз руки устали… Давай заменим?

— Это как? — удивился Митька.

— Никому ни слова, — строго сказала лекарка и вздохнув, словно собралась нырнуть, приблизила своё лицо к концу отрока.

Митька коротко дёрнулся, почувствовав её горячее дыхание покрывающее его уд. А уже в следующее мгновение, его словно пронзила молния Перуна. Горячие, чуть влажные губы Настёны, поцеловали его конец, а влажный и невероятно горячий язык, слизал каплю появившейся смазки.

Женщина стоящая перед ним сейчас на коленях чувствовала невероятное желание, чувствовала, как затвердевшие соски трутся об лён платья, как горячо и влажно в её мясных вратах, как сок обильно течёт по ляжкам, но всё, что её сейчас волновало, это крепкая вздыбленная плоть в её руке, которая, казалось пылала, а на губах чувствовался солоноватый вкус его конца.

Настёна ещё раз вздохнула, теперь просто стараясь выровнять дыхание и приблизив своё лицо, обхватила губами конец елдака Митьки. И вот сейчас она ещё больше осознала размеры его мужского естества. Губы лекарки растягивались до предела, чтобы впустить в свой влажный горячий рот его дубину. Она причмокивая губами сосала его елдак, как леденец константинопольских купцов, шлифуя своим ловким язычком ствол и головку отрока, чувствуя, как рот заполняется солоновато-мускусным вкусом и пропитывается таким же запахом. Настёна доила его любовное копьё одной рукой, помогая своему рту, а другой нежно мяла крупные ядра, с удовольствием перекатывая их в ладони. Губами она чувствовала как окреп орган парня, чувствовала каждую вздувшуюся жилу…

С лёгким вздохом, женщина выпустила елдак отрока изо рта, пару мгновений полюбовалась, как он блестит от её слюны и с новыми силами набросилась на него, словно оголодавшая. Она облизывала, целовала, смоктала, мяла пальчиками и чувствовала, как ей этого не хватало, как трепещет её нутро, желая получить этого здоровяка внутрь.

Митька же тяжело дышал, почти сипел и сверху вниз смотрел, как голова этой красивой женщины ходит вперёд-назад на его вздыбленной плоти, захватывая всё больше и больше в свой чарующий горячий и влажный плен. На самые небеса его возносило ощущение мягких горячих губ, ловкого влажного языка, прохладных нежных рук, горячего дыхания… Поддавшись порыву, отрок положил руку на голову Настёны и пару раз погладив, тыльной стороной ладони погладил щёку, после чего слегка наклонился, проведя пальцем по тонкой шее, ключице и опустившись вниз, едва ощутимо, с трепетом, опустил руку на большую, подтянутую грудь женщины.

Лекарка даже не стала прекращать своего занятия, на секунду она убрала руку с его ядер и быстрым движением освободила одну из грудей из плена платья, выставляя на обозревание. Митька же так пораженно и замер, словно его пронзил меч Триглава. Представшая перед его глазами грудь была прекрасна: крупная, округлая, подтянутая. Под бархатом кожи можно было рассмотреть едва видимые синеватые жилки, а затвердевший сосок тёмно-красной ягодой покачивался на вершине, словно глядя на Митьку.

Нежно, аккуратно и с трепетом, отрок наклонился и положил руку на тёплую плоть, которая формой больше напоминала яблоко. Его мозолистую от работы и упражнений с кинжалами и мечом ладонь обжигал бархат кожи, а под пальцы упрямо попадал твёрдый сосок, словно прося, чтобы его поласкали. Мягко начав мять грудь лекарки, Митька услышал, как участилось её сбивчивое дыхание, как сильнее раскраснелось лицо и это доставило ему удовольствие. Отрок достал свой орган изо рта женщины и взяв её за плечи, поставил на ноги.

— Что такое? — удивлённо спросила Настёна, удивлённая тем, что парень сам прервал приятное для себя действо и чувствуя, что её мясные врата трепещут — она чуть не достигла удовольствия просто посасывая орган отрока.

Митька ничего не ответил, нежно положив руку на шею лекарки, нежно поглаживая, чувствуя мягкость и жар кожи, мягко касаясь пальцем часто бьющейся жилки и чувствуя запах трав исходящих от неё. Парень аккуратно, едва касаясь, провёл рукой по плечам, груди, животу, талии и бёдрам женщины и начал задирать на ней платье. Уже через несколько секунд поражённая Настёна стояла перед отроком совершенно голая, но всё же не могла оторвать взгляда от его подрагивающего, блестящего от её слюны елдака, по которому медленно скатывались тягучие капли смазки.

Парень же во все глаза смотрел на женское тело. Тонкая шея возвышалась над узкими плечами, большая, но не обвисшая после родов грудь, приковывала взгляд. Тонкая, но крепкая талия, Широкие, округлые бёдра, длинные, стройные ноги, плоский живот и пучок тёмные, курчавых волос в низу живота, где скрывались врата в её лоно. Всё это приковывало взгляд, манило, обещая ярчайшее удовольствие. Но в тоже время, от этой прекрасной, пышущей жаром и желанием тянуло мягкой аурой женственности, мягкости и зрелости.

Митька подошёл и ткнувшись влажной головкой ей в живот, вызвав мягкую улыбку. Отрок тонул в её полных нежности, затянутых поволокой глазах, которые обещали необычайные и неизведанные удовольствия, но всё же он продолжил изучать женское тело, оторвавшись от её очей и вырываясь из этого манящего плена лазурного цвета. Его руки гуляли по телу Настёны, мягко и едва ощутимо прикасаясь к пышущей жаром коже, чем вызывал мурашки по её истасковавшемуся по мужской ласке телу. Горячие, сухие губы Митьки начали нежно и неумело целовать шею лекарки, её плечи и ключицы. Настёна стояла оперевшись спиной о стену и не могла поверить в происходящее: зелёный юнец не знавший женщины, заставляет её так часто дышать, постанывать, заставляет трепетать пылающее и истекающее соком лоно и судорожно сжиматься её золотник.

Отрок же тем временем не думал останавливаться и захватил в плен своих губ её сосок, посасывая его и нежно покусывая. Лекарка вскрикнула от желания и прошедшей по телу волны удовольствия. Светлые боги, как же ей сейчас было хорошо. Так нежно её не ласкал даже муж. В груди женщины смешались удовольствие и нежность к несмышлёнышу, который сосал её грудь с детской невинностью, как титешник, но испытывая и желая доставить совсем не детские ощущения. Парень немного поиграв с грудью, помяв её и покрыв поцелуями, оставил в покое её припухшие соски, и начал опускаться ниже, покрывая поцелуями горячую, бархатистую кожу лекарки. Живот, лёгкое, едва уловимое ощущение, когда язык мазнул вокруг пупка, дорожка из влажных поцелуев тянущаяся к её бёдрам…

Настёне казалось, что она сходит с ума. Богини покровительницы, что вытворял этот отрок, от заставлял её, рожавшую женщину, трепетать и жаждать себя, словно ей пятнадцать и она неопытна.

Митька тем временем покрыл поцелуями её ляжки и поднявшись чуть выше, рассматривал её затворы, которые блестели от текущих из мясных врат соков.

Настёна чувствовала его горячее дыхание и уже это увеличивало её желание до предела. А в следующее мгновение её пронзила молния Перуна. Горячий и влажный язык парня обжигающим мазком скользнул по её срамным губам и затронул секель, вызвав мурашки по всему телу, волну жара, полыхнувшее в её нутре и подавляющую волну удовольствия, прокатившуюся до самой макушки.

— Митенька, ты что же… — прерывистым голосом пробормотала охрипшая Настёна. — Так же нельзя… Не должно мужчине…

— А я пока и не мужчина и не муж, — прохрипел отрок и схватив её за половинки гузна, подтянул к себе и тут же впился к ею лону губами, словно это живительный исток.

Парень лизал, целовал, пил её соки, ласкал секель, раздвигал пальцами затворы, проникая языком и пальцами вглубь, порождая грудные стоны, вырывавшиеся, казалось, из самых её мясных врат. Долгую минуту Настёна была почти на пике блаженства. Губы, рот, язык и пальцы отрока заставляли её трепетать и обливаться любовными соками, жаждать его орган в глубины своего лона. Женщина не осознавала что вокруг твориться, не видела ничего, всё, что сейчас было для неё важно, это получаемое удовольствие, по которому так соскучилось её тело.

Митька же споро работая языком, пальцами и губами, чувствовал вкус текущих из лекарки соков, ему нравился этот вкус и запах, чувствовал твёрдость горошинки, немного скрытой за курчавыми волосками и радовался жару исходящему из глубины женского лона, словно это был жар из кузни.

Неожиданно для Настёны, отрок прервался, чем вызвал её раздосадованный вздох, но уже в следующее мгновение, всё продолжилось. Просто теперь в плену его рта был её сосок, второй оказался зажат между нежных пальцев, а пальцы другой руки гладили, ласкали, сжимали её затворы с секелем и ныряли в глубины лона. Лекарка стонала, словно она молодая девка под пылким парнем и словно не было прожитых лет и рождения дочери. Этот парень смог разбудить в ней ту страсть молодой девчонки, которая истекала соком при первых волнах греховного удовольствия.

Неожиданно Настёна почувствовала, как мягко отрок слегка раздвинул её ноги и в её секель ткнулось что-то горячее, твёрдое и влажное. Хотя почему что-то? Лекарка прекрасно поняла, что это.

— Митя, Митечка… Родненький, ну что же ты со мной делаешь? Нам нельзя… Нельзя так родненький… — прерывисто дыша прошептала женщина.

— Но мы же хотим этого, — оторвавшись от её соска, просипел отрок, обжигая её губы своим горячим дыханием.

— Сделаем по другому, — мягко улыбнулась Настёна и слегка раздвинув ноги, пропустила его дубину, почувствовав, как он жестко протёрся по её секелю, как растянулся вдоль затвор, омываясь соками её истекающего лона.

Она не пустила его в себя, но всё же они получат удовольствие.

Митька почувствовав, что оказался в жарком и влажном плену её срамных губ и ляжек, коротко рыкнул, словно жаждущий сучки кобель и схватив её за половинки гузна, резко скользнул дальше, одним мощным рывком словно войдя в неё до предела. Настёна почувствовала его горячую и влажную головку между половинок своего гузна… своей задницы… И это было прекрасно. Молодой отрок пылко, с огненной страстью, брал её дико, по звериному. Её здоровый и крепкий елдак скользил между срамных губ и ляжек, цеплял секель, и врываясь внутрь, нежно дотрагивался до колечка её так называемой грязной дырочки.

Митька грубо врывался в неё словно захватчик, доставляя своими движениями неописуемое удовольствие, которое волнами прокатывалось от лона до самой головы, кусал её шею и плечи, страстно рычал и жестко мял половинки задницы. Настёна уже не сдерживалась: она стонала, кричала, кусала его за плечо и царапала спину.

«Боги, как же прекрасен его елдак. Такой твёрдый, жёсткий, большой, пышущий жаром… Словно у него между ног застряла молния Перуна, которая готова пронзить меня по любому моему желанию, стоит только слегка раздвинуть ноги и податься навстречу.» — мелькнула у лекарки мысль, в то время, как от секеля по телу волнами растекалось удовольствие.

Видно это и было последней крупицей. Настёна протяжно закричала, её тело содрогнулось и напряглось, а бёдра и лоно судорожно пульсировали. Лекарка, казалось, попала на небеса, настолько было велико её удовольствие. Её мясные врата брызгали соком на елдак Митьки, которые подхватил на руки судорожно вздрагивающую лекарку, которая стонала и до боли вцепилась ногтями в его спину. А ощущение, прикосновения его горячей влажной головки к её грязной дырочке только усиливало ощущения Настёны. Она слышала, что падшие девки в хмельных домах дают сношать себя и в эту дырочку, но она таким не занималась, но сейчас всё же получала удовольствие от этих горячих прикосновений.

Когда же она пришла в себя, то оказалось, что Митька аккуратно опустил её на колени и стоял над ней со своей вздыбленной дубиной, которая, казалось, сейчас лопнет под напором бурлящей крови и с тревогой смотрел на неё.

— Всё хорошо. Мне было очень хорошо, — сказала Настёна, отвечая на немой вопрос, после чего взяла орган отрока в руку. — А вот ты так и не облегчился.

Её губы налезли на его елдак. Настёне было странно чувствовать вкус смазки Митьки, перемешанный с её собственным соком, но за прошедшее время что только сумасшедшего не произошло, поэтому она решила просто расслабиться и поддаться волне наслаждения, которая с головой захватывала её. Горячий язык лекарки ловко гулял по стволу елдака парня, исследуя каждую жилку, обволакивая головку, в то время как губы тщательно и плотно обхватывали ствол, на который он насаживалась головой. Пара мгновений и Настёна, играясь одной рукой с ядрами Митьки, а другой пальчиками доя его орган у основания, запустила эту дубину в свой рот до самого упора. Она почувствовала, как большая головка отрока проскользнула в её горло, распирая его, но всё же доставляя удовольствие, но всё же мешая дышать.

Как только женщина попыталась сняться с этого мясного вертела, как Митька коротко зарычал и взяв её голову в плен своих рук сделал пару движений вперёд, на удивление мягко врываясь в её горло, хотя лекарке, показалось, что возбуждённый до предела отрок по звериному грубо ворвётся в неё. Но уже в следующее мгновение, все её мысли улетучились, смытые мощным потоком густого, пахучего семени. Митька бурно и мощно изливался прямо в глубину её горла. Настёна начала слезать с его елдака и отрок ей не мешал, окутанный пиком удовольствия. Мощные, густые и жирные струи его семени оставались в её рту и лекарка жадно из глотала , стараясь не пролить ни капли. Когда же парень закончил и осмысленно посмотрел на неё, то смог увидеть лишь две жемчужные капли, оставшиеся по уголкам её губ.

После они долго просто лежали, отдыхая после этого безумства, потом помылись, Настёна вновь покрыла пострадавшую кожу Митьки мазью, а утром отпустила домой. В родовое поместье отрок возвращался в повышенном расположении духа, но вот стоило ему войти в ворота, как он тут же уловил царившую над двором мрачную атмосферу.

Из дверей ему навстречу вышли бабушка, мать и тётка. Они были мрачны и молча указали на пять телег, стоящих на подворье. Ещё ничего не понимая, Митька приблизился к ним и заглянув, поражённо замер, хватая ртом воздух, который никак не хотел проталкиваться внутрь, а его лицо побелело, как полотно. Сотня вернулась с похода. А деда, отца, дядьку и обоих братьев вернули. Они лежали на телегах с закрытыми глазами, словно спали, но это был вечный сон.

— Теперь ты старший муж семьи. — торжественно, но со слезами на глазах сказали женщины. — Приветствуем тебя, глаза рода Лисовых.

Сказав это, они поклонились и тут же повязали свои лбы чёрными лентами — повязками вдов.

Земля ушла у Митьки из под ног.

Наложница

Митька пружинистым шагом шёл в сторону поместья, кивая на приветствия встречающихся по дороге жителей города. Если раньше его многие знали просто как внука Кирилла — сотника кованной рати, которую он привёл к расцвету и оберегал долгие годы своего управления ей, — то теперь его знали, как молодого парня, который стал главой рода и всеми силами поддерживал статус семьи, не давая ей упасть в бедность.

Прошедшие два года выдались для него тяжелыми. Увидев тогда на подворье телеги с телами погибших в сече мужчин рода, он чуть не упал на землю, враз осознав всю тяжесть обязанностей свалившихся на его плечи. День ушёл на похороны, справление тризны и прощание с погибшими. А уже на следующее утро Митька помчался по всему Яровому, спрашивая у всех про работу. Если в любом другом городке восемнадцатилетнего пацана могли шугануть или отвесить подзатыльника, чтобы не лез и не мешался под ногами, то в Яровом, городе воинов, который жил за счёт сотни кованной рати, такого не было, ведь воины держались друг за друга, а на том проклятом Маковом поле, многие были спасены сотником, который успел перестроить сотню и спасти основные силы Туровского князя и не смотря на лобовое столкновение с конницей врага не угробил сотню.

Поэтому каждый из сотни считал своим долгом помочь семье погибшего сотника. Но Агрофена была гордой женщиной и не позволяла опуститься до того, чтобы принимать помощь от других, когда они приходили с дарами. Даже друг детства Кирилла и Павла, Антип Говорун, был ей повёрнут вспять. Все быстро всё поняли, поэтому стоило Митьке прийти и спросить за работу, как ему тут же предлагали всё, что только могли.

За два года после Чёрного дня, когда сотня вернулась без сотника, Митька успел отработать везде, где только можно было: кузни, конюх, бортник, мельник, работник при стройке, охотник… И это несмотря на то, что брат Антипа — Тихон, получив завет Кирилла и Павла помогать отроку в обучении, после их смерти полностью взялся за него, поэтому гонял, как сидорову козу. Иногда после работы и тренировок, Митька возвращался в поместье едва живой, но увидев, как женщины возятся с чем-то тяжелым или тем, что он считал им делать не стоило, как он тут же включался в работу, но после падал на лавку полумёртвый и тут же проваливался в глубокий сон до самого утра, и всё повторялось.

Так и получилось, что Митька стал основным кормильцем рода, хотя Анна-старшая была хорошей швеей и ей работы хорошо продавались, но всё же основной заработок был на Митьке, так же как и все работы по дому. Женщины же обеспечивали уют и занимались своими домашними делами. Иногда складывалось впечатление, что семья всё так же полна и ничего ужасного не происходило.

За два года Митька ещё вырос, ещё оброс мышцами и в нём стало ещё больше чего-то звериного, хищного. Многие бабы засматривались на него: кто представляя рядом свою дочку, а кто-то и себя, мечтательно вздыхая и отмечая, как притягательно смотрится этот не по годам взрослый отрок, который был прекрасен, как мирно и спокойно отдыхающая рысь и в то же время мог уже в следующую секунду превратиться в смертельно опасного хищника.

Отрок замер на перекрёстке и секунду подумав, повернул направо, хотя поместье Лисовых было впереди. Он прошелся вдоль улочки и подойдя почти к тыну, ограждающему город, свернул к стоящему немного в отдалении домику. Это был дом лекарки Настёны и Митька хотел с ней поговорить. После того, как ему исполнилось 20 и чем ближе был тот момент, когда ему должно было вступить в ряды новиков сотни, он начал замечать странные взгляды, бросаемые на него бабушкой, мамой и тёткой. Какие-то странные грустно-задумчивые и в то же время сожалеющие взгляды.

Дом Настёны совершенно не изменился с того момента, как он оказался здесь в первый раз, ошпаренный маслом. Всё такой же простор, всё такой же полумрак в соседней комнате и приятный запах трав. Пока Митька стоял и осматривался, с чердака выглянула лекарка и кивнув, начала спускаться по лестничке, ведущей наверх. Отрок подошёл поближе не в состоянии оторвать взгляда от мелькающих под подолом сарафана стройных ног и обтянутой тканью округлой задницы.

Не удержавшись, Митька протянул руки и когда Настёна оказалась близко, снял её с лестницы, держа на руках. Одна его рука легла на грудь женщины, словно между делом несколько раз сжавшись, а вторая, слегка скользнув по бедру, сжала половинку гузна. Она улыбнулась и зная, что отрок удержит её, сменила позу, теперь он держал её за задницу, чувствуя, как её мягкая грудь упёрлась в его, как её бёдра обхватили его бока, скрестившись за спиной, чувствовал, как нежные руки лекарки обвили его шею, а от её тела исходил нежный аромат цветов. Отрок улыбнулся и поцеловал женщину, привычно ворвавшись своим языком в её рот, где её язык тут же составил ему компанию во влажном танце удовольствия.

Это был их самый страшный секрет. Митька Лисов, , внук сотника, и лекарка Настёна, ровесница его матери, у которой есть дочь, были любовниками. Они страстно отдавались друг другу, вознося партнёра на волнах удовольствия в Ирий, но было одно незыблемое правило — не вторгаться в лоно.

Вот и сейчас, разорвав поцелуй, Настёна соскользнула с сильного тела отрока и опустившись перед ним на колени, спустила штаны. Тут же перед её лицом упруго выпрыгнул наливающийся силой и твёрдостью орган парня, а она в который раз подивилась его размерам. Женщина не долго думая освободила свою грудь из сарафана и провела по уже возбуждённым соскам налившимся кровью навершием его дубины, чувствуя, как на коже остаётся влажный след.

Митька с нежностью гладил её волосы, в то время, как лекарка ухватившись двумя руками за его орган, принялась мять его, скользить пальчиками по длинному и толстому стволу, чувствуя, что он налился силой, став твёрдый как сталь и горячий, как раскалённый метал, в то же время под пальцами бугрились вздутые вены и весь орган пульсирует, словно в нетерпении ожидая предстоящие ласки.

Уже через пару минут Митька восторженно вздохнул, когда горячие и влажные губы Настёны сомкнулись на бардовом навершии его копья любви. Отрок с удовольствием отдался ощущению мягкости и тепла губ партнёрши, её влажного и шустрого языка, который облизывал его орган, как сладость персидских купцов, как её горячее дыхание горячим суховеем обдувает вздыбленную плоть, как длинные тонкие пальчики мнут его внизу, доставляя неимоверное удовольствие.

Ему нравилось смотреть на эти красивые, затянутые поволокой глаза, развратное выражение лица, с вытянутыми губами обхватившими его чресла, растрепавшиеся по плечам волосы, красивую грудь, колыхающуюся в ответ на каждое движение головой хозяйки, тонкую талию, выгнутую спину и немного оттопыренное округлое гузно, слышать прерывистое тяжелое дыхание.

А Настёна с блаженством орудовала над плотью отрока. Она сосала, облизывала, целовала, мяла, гладила, тёрлась щеками и грудью. И этот крепкий вздыбленный стяг любви разгорячённым куском плоти касался её, вызывая дрожь и мурашки по всему телу, заставлял её желать этот орган в себя, но женщина знала, что нельзя. Может быть потом, если он вернётся из первого похода, но не сейчас.

Лекарка зная, что Митьке нравится, обхватила своей грудью его орган и принялась скользить ей по всей длине блестящего от её слюны ствола, в то же время склонив голову она обхватила губами бардовое навершие и с упоением развлекалась с ним, играя языком свою, только ей известную мелодию.

Дом наполнили звуки тяжелого, прерывистого, а иногда и хриплого дыхания, и чавкающие, влажные хлюпающие звуки. Настёна не удержалась и всё же проникла рукой под подол сарафана, чувствуя, как по ляжкам течёт горячая влага и тут же её пальчики коснулись невероятно горячих и мокрых мясных врат, которые даже припухли от ожидания предстоящего, а женщина, в который раз, про себя вздохнула.

Нельзя. Нельзя ей пока впускать этого отрока в своё лоно. Поэтому как и всегда лекарка погрузила внутрь себя пальчики и принялась с остервенением двигать ими внутри себя, иногда отвлекаясь и поглаживая горошинку, чуть выше входа в её глубины.

Митька почувствовал, что скоро будет готов взорваться и решил прервать партнёршу, чтобы продлить их совместное удовольствие. Подняв женщину на ноги и тут же подхватив на руки, отрок аккуратно положил её на лавку застеленную шкурами и сам опустился следом, принявшись изучать её тело руками и ртом. Лекарка была прекрасна — женственная, со зрелым телом и такая покорная, с покрасневшими щеками и припухшими губами, с тяжело вздымающейся грудью, которую украшают два крепких соска, с женственным животиком и смущённо сдвинутыми ногами, закрывающими вход в её святая святых.

Отрок наклонился и поцеловал Настёну. Долго, страстно, жарко. Она отвечала на его поцелуй, но уже через мгновение он разорвал его, начав опускаться всё ниже. Её горячая бархатная кожа пахла травами и лёгкими вздрагиваниями тела отвечала на ласки и поцелуи. Его губы нежно коснулись ушка женщины, вызвав у неё резкий вздох, перешедший во всхлип удовольствия, когда его зубы легко прикусили мочку.

Часто бьющаяся на шее жилка только сильнее запульсировала, когда он провёл по ней пальцем, а следом и языком. Три поцелуя протянувшиеся от ключицы до плеча вызвали у партнёрши серию вздохов, перешедших в возбуждённый стон, когда отрок провёл по коже своим горячим и влажным языком, в конце легонько укусив.

Настёна металась по лавке, чувствуя, как сбивается в ком под спиной и половинками гузна шкура, но ничего не могла с собой поделать. За два года Митька многому научился и теперь уверенно возносил её к самому Ирию, принося одну волну удовольствия за другой. Она вновь протяжно застонала, ухватившись за затылок Лисова и взъерошив волосы, в то время как второй рукой взлохматила свои, переживая очередную волну сладострастного жара и наплыв мурашек, пробежавших по коже. Лекарка чувствовала, как горячо и влажно в её лоне, влажно настолько, что капли текли по ляжкам и стекая по ягодицам собирались на шкуре. Её мясные врата трепетали желая большего, желая вторжения, чтобы их растянула горячая плоть, которая будет двигаться в её лоне, но… Сейчас она просто таяла и растворялась в урагане накрывшего её удовольствия.

Митька же наигравшись с грудью женщины, оторвался от неё, хотя долго сосал как титешник, и теперь оставив в покое покрасневшую грудь и припухшие соски, принялся опускаться ниже, покрывая горячую кожу поцелуями. Когда же отрок опустился к самому низу, ноги лекарки уже были разведены и он с довольствием впился ртом в её мясные врата, тут же принявшись губами, зубами, языком и пальцами доставлять ей удовольствие. Настёна только сипло стонала, когда губы парня впивались в секель, когда зубами он легонько покусывал её мясные врата и слизывал с них влагу, когда двигал пальцами внутри неё или же проникал языков вглубь её лона.

— Ох… Соколик мой… Как же хорошо… Прекраснооооо!!! — вздохи женщины переросли в громкий протяжный вскрик.

Руками она вцепилась в волосы Митьки, вдавливая его лицо в своё лоно, где он во всю орудовал языком, ухватившись за половинки её гузна, в то время как её бёдра и лоно трепетало, а влага обильно потекла прямо на горячий язык отрока. Настёна тяжело дышала пытаясь прийти в себя после нахлынувшей волны удовольствия, но Митька даже не дал ей опомниться. Его сильные руки вздёрнули её ноги к себе на плечи, а его пульсирующий и словно готовый лопнуть орган начал приближаться.

Лекарка уже было подумала, что в порыве страсти он забыл про запрет, но отрок прекрасно его помня, продолжил доставлять ей удовольствие. Горячее и влажное навершие его дубины нежно и мягко ткнулось в её грязную дырочку, пару раз надавив и отстранившись, в то время как Настёна, на два года привыкшая к таким толчкам и начавшая получать от них удовольствие — застонала, всё ещё не отойдя от прошлой волны сладострастного и греховного удовольствия. Митька же ещё несколько раз ткнув её дырочку, устроил свою горячую плоть между ей мясных врат, задев секель и сжав её бёдра начал двигаться. Уже второй год он так и получал удовольствие — тёрся между её бёдрами и мясными вратами, ведь пускать его в лоно нельзя, а пускать его в свою попку она не собиралась, пусть этим девки в хмельных домах занимаются.

Эти мысли пролетели в голове Настёны словно встревоженные птицы и тут же все они были смыты яркой и умопомрачающей волной наслаждения, когда здоровенный, горячий и твёрдый орган Митьки начал быстрее и жестче тереться о неё, каждый раз задевая секель, из-за чего в глубинах её тела вспыхивала волна удовольствия, которая горячим потоком проносилась по всему тело, от макушки до кончиков пальцев.

Митька всё ускорялся и ускорялся, уже тараня её так, что лавка под ними ходила ходуном, пока всё же не достиг пика, одновременно с лекаркой. Он сильнее вжался в её мясные врата, которые обхватывали его плоть, сильнее сжал её бёдра и утробно зарычав принялся изливаться. Жирные жемчужные струи семени с силой вылетали из бардового навершия его копья любви и покрывали тело женщины. Первые струи вылетели с такой силой, что заляпали ей лицо, оставив линию от левого глаза к подбородку и жирным шлепком упав на губы, а последующие уже покрывали её грудь и живот. Семени было столько, что Настёна даже начала переживать за отрока, но волнение было ей привычно успокоено, ведь для него это было нормально. Его ядра отдавали столько семени, что казалось, он может заставить забеременеть и лошадь.

Наконец уд Митьки прекратил пульсировать и начал опадать, а он тяжело дыша упал рядом с женщиной.

Лекарка расслабленно и с негой во всём теле потянулась и облизнулась, собирая языком семя парня, которое попало ей на губы. Солёно мускусный вкус тут же наполнил её рот и горячим сгустком скользнул в горло, после того, как она его покатала языком во рту.

— «Да уж… Если он будет так кого-то сношать, как меня в конце, то как бы не навредил бедняжке». — подумала Настёна, собирая пальчиком семя отрока и направляя его в рот.

— Настёна, — хрипло сказал Митька, устроившись на локте и принявшись играться с её секелем. — Я пришёл спросить. Ты не знаешь, почему после того, как мне исполнилось восемнадцать, бабушка, мамка и тётка начали на меня как-то странно смотреть. и почему-то чем ближе день принятия меня в новики и первого похода, тем больше в их взглядах обеспокоенности?

— Это связанно с тем же, почему я не пускаю тебя в своё лоно, — через долгую минуту молчания ответила лекарка, начав поглаживать орган отрока. — Это старый обычай. По нему в первый бой нельзя идти… не познав женщину. Злые духи будут мешать, хватать за ноги или же толкать оружие, мешая попасть по врагу. Новики отправившиеся в первый поход невинными умирали, ведь для злых духов невинная душа невероятно вкусная. А ты после смерти всех мужчин семьи, стал старшим. А порядки таковы, что женщины должны подчиняться мужчинам. Жена мужу, сестра брату, мать сыну… А ты так и не познал женщины, ведь всё время был занят поддержанием семьи и тренировками.

— Подожди, Насть, — трухнул головой как пёс Митька, позволив себе так обратиться к женщине. — Как это я не познал женщины? Мы ведь с тобой…

— Познать женщину — стать мужчиной. — растолковала лекарка. — А мы с тобой просто доставляем друг другу удовольствие.

— Тогда почему ты не можешь сделать меня мужчиной? — вопросительно изогнул бровь отрок.

— Потому что у лекарок есть страшная клятва, которая запрещает им такое делать. Мы можем делить ложе только с мужчинами и то не всегда. Поверь, Мить, у нас тоже не мало запретов. — тяжело вздохнула Настёна.

— Хорошо. Тогда почему мои бросают на меня такие взгляды? — всё никак не унимался парень, стараясь докопаться до сути.

— Потому что старейшины уже давно дали своё слово по таким случаям. Они могли бы купить тебе наложницу, но не могут этого сделать, потому что есть строгий завет, что пока ты не выдашь замуж своих сестёр, как это должен был сделать Кирилл вместе с Павлом, ты не можешь тратить жизнь на себя. А теперь подумай Анне-младшей и Машке по восемнадцать, они уже в старых девах сидят. Но выдать ты их сможешь только с наставления Агрофены и матери. Твоим младшим сёстрам уже по двенадцать. Даже если вы выдадите старших в течении года, то пока дойдёт очередь до младшых, пройдёт ещё год-второй. Считай, что женщину ты не познаешь ещё года два-три. А теперь подумай, сколько походов будет у князя Туровского за это время? Степняки, сарацины, нурманы, полыняне и сколько ещё врагов за границами княжества? Теперь ты понимаешь их обеспокоенность? — объяснила всю ситуацию Настёна.

Митька уже просто сидел на лавке и бездумно водил пальцем то по бедру, то по мясным вратам женщины и был погружён в свои тягостные думы.

— Иди домой. Тебе стоит подготовиться. Я сегодня слышала от Беляны, что скоро будет приём новиков и новый поход. Тебе стоит готовить бронь, оружие и коня. — нежно сказала лекарка, мягко, но настойчиво выталкивая отрока из своего ложа.

— Да какой там конь? Кобылка обычная, — хмыкнул Митька вставая на ноги и быстро одеваясь.

* * *

Вернулся домой Митька уже когда солнце ушло за горизонт и тут же направился в конюшню. Внутри в загонах стоял бык, пара коров и в дальнем стояла лошадка. Идти в дальние здания ему не хотелось совершенно, да и только одна лошадь знала его как седока. Пегая, с длинной гривой и умными глазами. Отрок приблизился к ней и погладив животное по морде, тут же принялся готовить ей к тому, что завтра нужно будет навесить на неё седло. Быстро закончив, он проверил не стоит ли подковать Пегую, в порядке ли седло и прочая сбруя. После этого он направился в кладовку, где вытащил на свет доспех и оружие. Закончил он уже когда на небе ярко сияли звёзды.

— Мить, иди в баню, она истоплена,- раздался сзади голос.

Отрок настолько глубоко погрузился в свои думы, что даже и не услышал, как со спины подошла бабушка. Развернувшись и всё ещё держа в руках меч, который он точил, Митька наткнулся на её полный волнения и печали взгляд.

— Хорошо. Спасибо. Сейчас пойду, — кивнул он, ответив отрывисто, словно выталкивая каждую фразу.

Митька сложил всё недалеко от входа в кладовку, чтобы можно было быстро подхватить и заскочив в комнату, быстро скинул с себя сапоги и штаны, оставшись только в пропотевшей длиннополой рубахе с закатанными рукавами.

Баня была не просто истоплена, а натоплена, казалось, специально для него, потому что стоило ему войти в предбанник, как он сразу почувствовал жар. Улыбнувшись тому, что сейчас сможет расслабиться и отдохнуть, Митька быстро сбросил рубаху, которая уже начала липнуть к телу и вошёл в парилку, где было темно, потому что лучина не горела. Поленившись её зажечь, отрок уселся на скамью и расслабленно сидя, снова погрузился в свои мысли.

В принципе, он был и не против продолжить так же встречаться с Настёной, пусть даже до того момента, пока и не выдаст замуж сестёр. Но вот его больше… нет, не пугало, а скорее смущало то, что говорила лекарка про первый поход. И он с ней согласен. Если то, что она сказала подтверждается, тогда все предстоящие походы, а их действительно будет ещё не мало, он будет как канатоходец на ярмарке — то ли вернётся, то ли нет.

Да, уж… Идти в поход ему придётся. Проситься к Тихону, чтобы взял под свою руку. Поход это лучший способ быстро поправить дела семьи.

Старейшины не смогут запретить ему идти в бой, но вот дядьке Тихону они накажут следить за отроком, зная, как у него обстоят дела в семье. Он будет отвечать за Митьку головой, уж очень не любили старейшины, когда их наказы не выполнялись.

Как-то по осени на народном вече, куда Митька был допущен потому что стал главой рода Лисовых, один из старейшин прилюдно сказал ему, что отец и дед гордились бы им. Отрок тогда зарделся от гордости, видя, что многие присутствующие тогда поддержали его одобрительным гулом — погибшего сотника любили и уважали все, а сноровистость, с которой вчерашний пацан взялся за дела семьи внушила уважение и к нему. Да, он многое смог тогда сделать за полтора года. Поднял семью. Отстроил конюшни, скотный двор и амбары, погреба и птичник, взрастил урожай и заполнил всё скотиной и птицей. Снова всё вернулось, после того, как Агрофене пришлось немало продать, чтобы семья хотя бы первое время была на плаву.

Мысли Митьки снова вернулись к другому. Наложница… Он знал некоторые правила и обычаи, поэтому уже подумывал об этом, но… Молодая женщина стоит дорого. Раза в два дороже такого же холопа. Он подумывал через год, когда получит прибыль с хозяйства приобрести одну рабыню, благо, как сказали мужчины наложница обойдётся ему в гривну полторы, а он планировал получить с хозяйства три гривны, ещё останется кое какой запас и будут деньги с других его задумок. Но сейчас тратиться не имело смысла, потому что у него были другие планы. Вдовушек после того гиблого похода было много и Митька знал, что многие заглядывались на него не только ради своих дочерей. Но ушлые старейшины быстро всех переженили используя всевозможные поводы, даже обычай брать родственнику или кровнику, погибшего мужа, его женщину как свою жену и заботиться об оставшейся без кормильца семье.

Прервав его размышления скрипнул дверь в парилку. Митька замер, даже не зная как поступить. Кто бы не зашёл в баню, это был не мужчина, а значит стоило сказать, что он здесь, но почему-то он просто замер и затих.

В темноте раздавалось какое-то шебуршение и возня, а потом слабо загорелась лучинка. Она едва давала свет неподалёку от себя, но это хватило, чтобы увидеть стоящую перед ней мать, одетую в тонкое платье, которое из-за влаги уже стало влажным и прилипнув к телу обрисовало все черты.

— Ма? — поражённо выдохнул Митька.

— Здравствуй, сынок, — нежно улыбнулась Анна-старшая, впервые видя сына за сегодня.

— Что ты здесь делаешь, ма? — спросил Митька и как бы между делом подтянул одну ногу к себе, что скрыть, что его естество ожило.

— Пропарю тебя. Видела только что Беляну. Завтра будут принимать новиков, а уже послезавтра вы все отправитесь в поход. В степь. — печально сказала женщина.

— Ясно. Но, ма, я же и сам могу помыться, не маленький. А ты здесь… как-то… это… — косноязычно пробормотал Митька, хотя за ним такого не водилось. Сама ситуация смущала его и сбивала, выбивая из привычной колеи хладнокровия.

— Ты не знаешь всех законов Ярового, сын. С давних пор удел женщины обустраивать очаг и дом, рожать и ублажать, а главное слушаться главу семьи. Матерям у нас часто выпадает участь быть наложницами сыновей, ведь мужчины часто погибают в войнах. Глава обязан поднять семью, выдать девушек замуж и уже потом жить для себя, ведь только после этого ему разрешат жениться, если, как у нас, главой семьи стал старший сын. Если состояние семьи не позволяло покупку наложницы, то мать заменяла её. Старейшины знают об это, как и святые отцы, но все они смотря на это сквозь пальцы. Отцы понимают, что Яровое здесь со времён Бешенной волчицы громившей дреговичей, а старейшины, косясь на монахов, делают вид, что ничего не знают. — с мягкой улыбкой сказала Анна, подойдя чуть ближе и останавливаясь на границе между освещённым лучиной участком и темнотой, где сидел её сын.

— Погоди… — буркнул Митька, начиная осознавать появление матери и весь разговор. — Ты хочешь сказать, что ты здесь, потому что… А завтра сбор новиков…

— Да… — тихо выдохнула женщина, потупив взгляд. — И я долго не решалась.

— То есть ты… станешь моей наложницей… и… — словно мешком пришибленный пробормотал отрок.

— Давай я тебя помою. — сказала Анна.

Вот теперь Митька перестал блуждать взглядом, стараясь смотреть куда угодно только не на мать, уставился на не ё и чуть не задохнулся от раскрывшегося вида.

Анна стояла в полумраке, но он только резче обрисовывал черты её фигуры.

Длинные, до поясницы волосы цвета пшеницы, обычно собранные в тугую косу, разметались по спине и плечам, слипаясь от влаги властвующего здесь пара. Простая белая сорочка облепила её тело. Узкие красивые плечи, высокую, тяжелую грудь с топорщащимися сосками, которая тяжело вздымалась из-за материного дыхания, узкая талия с небольшим женственным животиком, широкие бёдра и блинные стройные ноги. И дразня воображение ткань облепила самое сокровенное, но скрытое в полумраке так, что не разглядеть.

— Тогда может тебе стоит раздеться, раз мы в бане? — хрипло прокаркал Митька, сам удивляясь откуда у него взялась подобная наглость.

Анна молча принялась стаскивать сорочку, которая липла к телу, словно не желая покидать прекрасное тело хозяйки. Всего пара секунду и она подхватив подол сорочки стянула её через голову, слегка развернувшись. Митька с немым восторгом разглядывал пухлые ягодицы матери, ноги и спину матери, покрытые капельками пота, от чего в свете лучины её кожа словно светилась. Парень поражённо рассматривал мать стоящую к нему в пол оборота, от чего свет лучины резко и чётко обрисовал её большую высокую грудь с топорщащимися сосками, животик и бёдра.

Анна поправила волосы, откидывая их за спину, от чего её грудь колыхнулась и повернувшись к сыну, покраснела и стеснительно прикрыла ладошками низ живота.

— Мить, я не могу пока стать твоей наложницей. — едва слышно прошептала Анна. — Мы должны совершить обряд. Ведь ты берёшь свою мать как женщину, да и боги не должны гневиться на такое.

— Что за обряд, — спросил Митька изобразив интерес, хотя больше всего хотел разрядиться, потому что его уд, казалось готов лопнуть от напряжения.

— Думаю, что у тебя, пылкого молодого юноши, будет играть горячая кровь и ты не будешь изливаться на меня, а скорее в меня. Мужчины у нас в семье очень плодородны, поэтому, думаю, что рожать мне придётся часто. По наказу старейшин дети от матерей-наложниц будут после четырнадцати лет отправлять в Киев в соборы, а до этого они будут учиться здесь в духовном семинарии. — вздохнула женщина. — А обряд…

Она наклонилась подбирая что-то с пола. У неё это получилось до умопомрачения возбуждающе: грудь провисла под собственной тяжестью, ноги чуть напряглись, попка блестящая от капель пота и влаги словно сияла, а прогнутая спина вызывала лишь дикое желание. Анна распрямившись и сделав несколько шагов протянула сыну розги.

— Сын, я твоя мать, — заговорила она с лёгким придыханием, но всё же в её голосе была некая строгость и торжественность. — Я не могу добровольно принять твою плоть и твоё семя, но ты, как глава семьи, можешь мне приказать, сделав своей наложницей. Чтобы не нарушать законов Ярового и Церкви, ты можешь провести со мной обряд. Поставь меня на колени и ударь розгами по груди, объявив Небу, что тебе не нужна больше грудь вскормившая тебя как младенца и тут же поцелуй её, принимая эту грудь как грудь женщины для своего удовольствия. Поставь меня на четвереньки и нанеси удар по спине и ягодицам, сказав Небу, что не нужна тебе более спина, за которой ты закрывался ребёнком и не нужно тебе больше гузно, потому что не буду я тебе более матерью, а стану послушной рабой. После поклади меня на спину и приставь свой уд к моему лону, заявив Небу, что оно для тебя более не священно, как материнское, но как женщины твоей и для рождения детей твоих.

Митька встал с горячей полки и подойдя к Анне, тут же приступил к обряду. Надавив на плечи женщины он опустил её на колени и в ту же секунду её глаза поражённо распахнулись, когда она увидела его вздыбленную плоть всего в полулокте от себя.

Сын тем временем нанёс удар поданными ему розгами по груди матери, оставляя небольшой багровый след.

— Мне эта грудь больше не нужна, как материнская, а теперь она принадлежит мне, как грудь женщины для моего удовольствия, — сказал он вскинув голову вверх и тут же наклонившись поцеловал сосок, слегка прокатив его в губах.

Дальше с обрядом проблем не было и он быстро закончился. Поднявшаяся на ноги Анна стрельнула глазами на всё ещё вздыбленный орган Митьки и потупив взор, слегка склонилась, ожидая приказаний своего хозяина.

— Раз с этим разобрались, тогда можно и помыться, — сказал Митька, хотя первым делом он хотел овладеть своей новой наложницей, но ему нужно было время, чтобы свыкнуться с этой мыслью и перебороть нежный трепет перед женщиной, переставшей быть для него матерью. — Помой меня.

Сказав это, отрок сел на скамью неподалёку от бадьи с горячей водой. Анна молча подошла к ней и намочив тряпку, принялась омывать тело своего сына. Нет, своего хозяина. Митька молча сидел как статуя, а женщина проводя тряпкой по его телу про себя дивилась, какое сильно и крепкое у него тело, какие красивые и твёрдые мышцы бугрятся под кожей, как витает вокруг него некая хищная аура. Но всё же иногда её глаза соскальзывали вниз и замирали на вздетом вверх, словно стяг органе. Он был невероятно большим: длинным и толстым, покрытый вздувшимися жилами, с большим и бардовым, кажущимся чуть не чёрным из-за полумрака навершием, и он пульсировал, словно живя своей жизнью. Невольно женщина подумала, что этот орган намного больше чем у её падшего мужа.

Через пару минут всё тело юноши было омыто и Анна принялась мыть его орган. Митька всё так же сидел как статуя, не шевелясь. Женщина провела по вздыбленной плоти тряпкой и поняла что это неудобно, слегка растерев между ладоней корень чистотела, продолжила своё занятие. Уд отрока был невероятно горячим и твёрдым. Он пульсировал в её руке, словно прося не замирать и продолжать. Женщина сполоснула руки и омыв чистой водой орган Митьки, снова села перед ним на колени и взявшись за его член двумя руками принялась мять его, нежно сжимая пальчиками и гуляя своими ладонями по всей длине ствола, а в довершение мягко проводя пальчиками по его горячему навершию.

Митька сидел на лавке и с удовольствием смотрел на раскинувшуюся картину. У него между широко расставленных ног сидела его прекрасная мать. Её колени были широко расставлены, а спина прогнута, из-за чего красивая округлая попка была замечательно видна. Налитые груди колыхались при каждом движении хозяйки. По спине и плечами разметались мокрые волосы. Мягкие и горячие руки Анны гуляли по его члену доставляя неимоверное удовольствие, особенно, когда её длинные пальчики мяли самый его конец.

— Ускорься, — коротко сказал Митька, чувствуя, что из-за царствующей в парилке ситуации он уже возбужден до предела, не говоря о том, что сейчас ему доставляет удовольствие родная мать.

Анна услышав его, принялась быстрее работать руками. Большие ядра юноши поджались и спустя полминуты таких ласк, стиснув зубы, он утробно зарычал, начав обильно изливаться. Длинные тугие и жирные струи молочного цвета подлетали вверх падая на его живот, руки матери, её лицо, волосы, грудь и шею.

Анна радовалась этому про себя и с удивлением и нарастающим возбуждением выдаивала из него всё до последней капли, чувствуя, что при каждом падении горячих капель на её кожу, её и без того горячее и влажное лоно вздрагивает, отзываясь волной жара возбуждения, растекающегося по всему телу, влага течёт по ляжкам, а соски покалывает. Она собрала немного его семени и отправила в рот, чувствуя мускусно-солоноватый вкус, который тут же затопил весь её рот.

Мммм… — простонала она.

Митька поражённо и в то же время возбужденно смотрел на заляпанную его семенем мать, на то, как оно белеет на её коже и ему нравился её вид: затянутые томной поволокой большие глаза, слипшиеся взлохмаченные волосы, прядями закрывающие лица, приоткрытые пухлые губы, за которыми влажно блестел жемчуг зубов.

Анна вынырнула из своего неосознанного возбужденного состояния и её глаза с удивлением и тайной радостью наткнулись на возбуждённый член сына, который и не собирался опадать.

— Ты всё ещё твёрдый, — тихо сказала она.

— Так всегда, если я не спускал весь день. — сглотнув, признался Митька. — Иногда приходится делать это по два или три раза подряд, чтобы напряжение ушло.

Анна снова принялась двигать рукой по липкому от семени стволу, убеждаясь, что твёрдости не уменьшилось.

— Ты просто чудо, — прошептала она.

Анна прекратила свои движения, но лишь для того, чтобы снова набрать пальцами семени и снова отправить в свой рот, словно изысканное яство смакуя его. Её большая грудь с большими ареолами и твёрдыми от возбуждения сосками потёрлась о члён отрока, тут же отозвавшемуся на это, он дёрнулся словно живой.

Рука снова туго обхватила член, и удовольствие стало накрывать Митьку с головой.

— Давай, мой сладкий, — прошептала женщина. — Я хочу посмотреть, как много ты изольёшь на этот раз.

Митька словно пьяный наблюдал за движениями её руки и за призывно покачивающимися грудями.

— Что, нравятся? — улыбнулась Анна, проследив за направлением его взора.

— Очень.

— Никогда не видел женской груди.

— Такой красивой и так близко нет. — соврал Митька

— Значит, тебе нравиться моя грудь? — продолжала дразнить его Анна.

Она слегка приподнялась, подалась вперёд, и через мгновение массивный член парня уже был зажат между её тяжёлыми грудями.

-Оох, — вырвалось у него.

— Ммм. — Анна взяла свои груди и плотнее прижала друг к другу, обеспечивая идеальную тесноту для члена сына и чувствуя, как её возбуждённые соски иногда трутся друг о друга доставляя ей удовольствие, а его разгорячённая плоть, словно кусок раскалённого металла лежит между её грудей. — Хорошо тебе, сладенький?

— Да, голубка моя.

Следуя инстинктам и знаниям приобретённым с Настёной, Митька задвигал тазом, и член заскользил, замкнутый в тесном плену грудей матери.

— Да, мой хороший. Вот так!

Анна стала помогать ему, то поднимая грудь вверх, то опуская её. Семя, что покрыла её после извержения Митьки, служила отличной смазкой.

— Давай, мой милый. Я помогу тебе успокоиться и разрядиться. — то ли сказала, то ли взмолилась она.

Митька работал тазом, сношая чудесную грудь своей наложницы. Пот катился градом со лба. Развратное лицо женщины было устремлено к нему. Глаза смотрели прямо в душу. Временами она закусывала губы, и этот жест дико заводил юношу.

Анна ослабила хватку, и член парня освободился от упругих тисков грудей. Она взяла его у основания и внезапно лизнула языком от низа до самой вершины. Митька застонал. Увидев его красноречивую реакцию, женщина с довольным видом принялась вылизывать объёмные, полные семени, ядра, затем снова прошлась языком по члену, кончиком подразнила головку и взяла её в рот. Пухлые губы плотно обхватили стержень.

Митька закатил глаза, ощутив, как его ствол начал погружаться в тёплый гостеприимный ротик наложницы. Она сделала сосущее движение и, слегка причмокнув, выпустила член изо рта, но лишь для того чтобы спустя мгновение снова принять его обратно. Пока её рука двигалась у основание его уда, рот старательно трудился над верхней частью юношеского достоинства. Он чувствовал её горячий язык, ласкавший его орган и описывавший круги вокруг головки, ощущал, как упирается в горло, когда мать заглатывала член чуть глубже, и как обильно выделяющаяся слюна стекает по стволу вниз, пузырясь и пенясь на её губах.

— Я сейчас… — прорычал возбуждённый Митька, когда сил сдерживаться уже не осталось.

— Умгум, — промычала она, не вынимая члена со рта.

Он ничего не понял, но ощутил, как вместо того, чтобы перестать сосать, она наоборот удвоила старания.

Его тело дёрнулось от внезапно нахлынувшего удовольствия и облегчения. Мысль о том, что он сейчас изольётся прямо в рот своей матери, заставила пробудиться животные инстинкты. Митька сделал толчок вперёд, заставляя свой раздувшийся орган проникнуть ещё глубже в глотку женщины, и в этот момент семя хлынуло наружу. Член сокращался, выпуская струю за струёй. Закатив глаза, Анна жадно глотала каждую порцию спермы, что поступала ей в рот. Когда поток иссяк, она с сытым видом оторвалась от слегка опавшего органа сына.

Тяжело дыша, женщина слизывала кончиком языка густые капли, повисшие на губах. Несколько свисали с подбородка, капая на грудь.

У Митьки мелькнула мысль ублажить свою наложницу ртом, но его возбуждение вернулось с новой силой и все мысли были направлены лишь на то, что бы поскорее пристроить свой уд в горячее и влажное лоно.

Подхватив мать на руки он устроил её на полке. В полумраке она была прекрасна: заляпана его семенем, раскрасневшаяся, со взлохмаченными волосами, с часто бьющейся жилкой на шее, тяжело вздымающейся грудью и прерывистым возбуждённым дыханием, которое заполнило парилку и с раздвинутыми ножками, дающими доступ к её раскрывшимся лепесткам лона.

Митька ощутил его жар, едва коснувшись головкой входа. Чувство это было столь острым и соблазнительным, что он не удержался и качнулся вперёд.

Бутон раскрылся ему на встречу и жадно проглотил твёрдый ствол. Скользкие стенки плотно сжались вокруг, и юноша испытал настоящее блаженство, не веря тому, что может быть человеку так хорошо. Тугое лоно зрелой женщины растягивалось под давлением его толстого стержня, орошая его соками и жадно всасывая вглубь.

— Митенька, какой же ты большущий, — завыла Анна, когда член парня погрузился чуть сильнее, чем наполовину.

— Тебе больно? — спросил он.

— Мне хорошо.

Она сжала руками его маленький твёрдый зад и надавила на него, вынуждая войти в неё ещё глубже. Снаружи осталось совсем немного, когда Митька почувствовал, как конец где-то там, в глубине, упёрлась во что-то.

— Любииимый! — вскрикнула женщина в ответ на это и её бёдра мелко задрожали.

Дождавшись пока дрожь пройдёт, парень начал медленно двигать задом, то вынимая, то погружая свой огромных размеров орган в мокрое, когда-то давно уже рожавшее, но позабывшее мужскую ласку, влагалище.

Анна выгибалась под ним, царапала его спину ногтями и умоляла не останавливаться.

Она выпрямился, взял наложницу за талию и начал резкими толчками насаживать её тело на свой штык. Женщина, ухватившись за его плечи, громко кричала, но то были крики не боли, а удовольствия, что растекалось по всему её раскрасневшемуся телу.

Почувствовав приближение волны её удовольствия, Митька остановился, вынул член и начал водить твёрдым навершием своей булавы любви по секелю и опухшим от мясным вратам. Анна дёрнулась, и соки обильной струёй брызнули из её тела, поливая плоть сына и раскачивающиеся на весу его крупные ядра.

— Митенькааааа! — закричала она.

Как только струя иссякла, он уверенным движением задрал её ноги высоко, до самых ушей, и, обхватив их под коленями, направил свой детородный орган обратно в её сокращающееся лоно. Юноша задвинул член одним толчком до самого донышка, так, что там что-то мягко смялось под его напором, но это не остановило парня. Он собирался этой ночью наполнить лоно своей наложницы до краёв.

В такой позе проникновение выходило даже глубже. Раскачавшись, Митька начал методично долбить чавкающее от обилия влаги лоно матери. Его член двигался с огромной амплитудой, выходя наружу почти полностью и снова вторгаясь внутрь по самое «не могу».

Каждый раз, когда его детородный орган врезался в жаждущий семени золотник женщины, та вскрикивала.

— Ты так завелась… Тебе нравится мысль, что ты можешь забеременеть от своего молодого хозяина?

— Да! — выкрикнула она. — Я ведь люблю тебя! Люблю твой огромный уд! Люблю, когда ты берёшь меня!

— Ты моя! Моя! — как сумасшедший повторял Митька продолжая в бешенном темпе сношать мать.

Всё тело отрока было мокрым от пота. Напряжённые мышцы верёвками проступали наружу. Жар, исходивший от двух тел, казалось, мог расплавить всё вокруг.

Анна успела трижды вознестись к Ирию, прежде чем парень первый раз вознёсся на волнах удовольствия. Он вошёл в мягкое и податливое от длительного сношения лоно до упора и с рыком начал изливаться внутрь, наполняя животик лежащей под ним счастливой женщины густым плодородным семенем.

Ноги Анны легли ему на плечи, когда он, прижавшись к ней, из последних сил вдавливал твёрдый член вглубь горячего и такого желанного тела. Отдышавшись, Митька впился поцелуем в её губы и слега ущипнул за сосок. Мать обнимала его торс своими ногами и посасывала его язык. А потом она ощутила, как сильные руки настойчиво переворачивают её на живот и улыбнулась.

— Ну, ты и кобелина, Митька. Мы же только закончили.

Перевернув её, он хлопнул ладонью по упругой заднице, которая тут же закачалась от удара.

— Мы только начали, — возбуждённо прорычал он.

Митька уложил её животом на полку и взяв в руку её светлые волосы, слегка натянул их и принялся снова двигаться внутри её влажного лона, сначала медленно, а потом всё ускоряясь и ускоряясь, пока женщина снова не стала исходить сладостными стонами и криками.

Тяжёлые груди свисали вниз и качались из стороны в сторону, почти что елозя сосками по поверхности мокрой полки. Анна помогала своему любовнику, сильнее выпячивая зад и временами тоже совершая встречные движения.

Митьке нравились раздающиеся в парилке шлепки влажных тел, чавкающие звуки, когда он проникал в глубины своей наложницы и он начал ещё тщательнее сношать брызжущую соками щель своей пышногрудой матери. Когда она закричала и снова вознеслась на волнах греховного удовольствия под его натиском, он тоже был готов. Отрок вдавил член поглубже, слегка протолкнув кончик головки в раскрывшийся зев золотника, и снова излился вглубь её чрева.

В ту ночь он овладел ею ещё много раз. В небе уже забрезжил рассвет, когда утомлённые любовники, наконец, перебрались в дом. Впервые за долгое время Митька чувствовал себя по-настоящему опустошённым и… счастливым. Анна лежала и тихо посапывала на его груди, улыбаясь чему-то во сне.

Она его разбудила уже как мать, хоть и было видно, что несмотря на почти полное отсутствие сна, она выглядит помолодевшей.

— Жду тебя из похода, — сказала она, провожая облачённого в доспехи Митьку, за которым заехал Тихон, сказав всем, что посыльный человек князя ускоряет сборы и уже к вечеру нужно быть в стольном граде.

Он увидел её взгляд полный любви и ещё чего-то, едва уловимого… Раньше Анна глядела на него с лёгкой усмешкой, видя в нём молодого неопытного юношу. Теперь же это был взгляд удовлетворённой женщины. В нём читалось обожание, но в то же время уважение и некая гордость.

Выходя из дома, Митька ясно чувствовал, что его ждут большие перемены. А ещё он прекрасно знал, что точно вернётся из боя.


Оглавление

  • Глава рода
  • Наложница