КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404757 томов
Объем библиотеки - 533 Гб.
Всего авторов - 172191
Пользователей - 91963
Загрузка...

Впечатления

Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
greysed про Шаргородский: Сборник «Видок» [4 книги] (Героическая фантастика)

мне понравилось

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
kiyanyn про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

Единственная здравая идея: что влияние засрапопаданца может резко изменить саму обстановку, так что получает он то же 22 июня, только немцы теперь с куда более крутым оружием...

Впрочем, это, несомненно, компенсируется крутостью ГГ, который разве что Берию в угол не ставит, а Сталина за усы не дергает, так что он сам сможет справиться с немецкой армией врукопашую (с автоматом для такого героя было бы уже как-то неспортивно...)

Словом, если начинается, как чушь, то так же и закончится.

Нет, конечно, бывают и исключения, когда конец гораздо хуже начала...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 2[СИ, закончено] (Альтернативная история)

мне тоже понравилось. хотя много технических подробностей

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Панфилов: Ворон. Перерождение (Фэнтези)

После прочтения трилогии "Великая депрессия", которая мне понравилась, захотелось почитать еще что либо из произведений этого автора. Начал читать "Ворона", но недолго. Дочитав до описания операции по очистке Сербии, в ходе которой были убиты около пяти тысяч "американских элитных вояк"(с), бросил эту книжку. В родной стране говна много, автор его вскользь описывает, а вот поди ж ты! "Америкосы" ГГ дышать мешают! Особенно насмешила сноска, в которой пацаны-срочники всегда выигрывают у элитников американцев. Ну да, и пример взят энциклопедический - провал "Дельта Форс" в освобождении заложников. "Голливудская известность" Дельты, ерничает автор. А нашумевшая известность родного спецназа после Беслана, Норд-оста и т.п. его не колышит. В общем, мое мнение о книге - типичный "вяликоруский" шовинизм и ксенофобия. В топку!

Рейтинг: -1 ( 3 за, 4 против).
Шляпсен про Огнев: Шакал (СИ) (Боевая фантастика)

До вроде ничего так, но вот эти философские рассусоливания за жисть, ну и чё за финал, товарищ автор.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Вовк: Танкист (СИ) (Альтернативная история)

когда вторая книга будет? любопытные отступления у автора.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Клетка для мятежника (fb2)

- Клетка для мятежника (пер. А. Александрова) (а.с. Легенды Элайты-4) (и.с. Век Дракона) 1 Мб, 528с. (скачать fb2) - Кейт Якоби

Настройки текста:



Многое было сказано о Роберте Дугласе, человеке, вокруг которого сосредоточена история его времени: о его характере, чувстве чести, тайных силах, которые иногда направляли его поступки. Много существует рассказов о его героических деяниях, его силе и решимости спасти свой народ от тирании.

Но Роберт Дуглас был человеком, а потому и большим, и меньшим, чем та фигура, которую рисуют легенды. Народ видел в нем героя, в котором отчаянно нуждался; близкие могли разглядеть в нем страдающую душу, с мальчишеских лет отягченную пророчеством — пророчеством, определившим не только его собственную жизнь, но и судьбу его любимой родины.


Вернувшись из добровольного изгнания, Роберт Дуглас нашел Люсару стонущей под безжалостной властью завоевателя Селара, с церковью, раздираемой борьбой за власть, и могущественной Гильдией, день ото дня набирающей все большую силу под управлением проктора Вогна. Если Селар когда-то был Роберту другом, то Вогн давно стал его смертельным врагом: проктор узнал о том, что Роберт Дуглас, граф Данлорн, — колдун, и поклялся уничтожить его.

Анклав, тайное объединение колдунов, нашел убежище высоко в. горах Голета; колдуны не смели жить среди своих соплеменников: их жизням угрожали и гильдийцы, и колдуны-соперники — малахи. Горное убежище охранял могущественный талисман, Ключ, от которого распоряжения и информацию получал джабир — предводитель колдунов Анклава. Именно Ключ сообщил Роберту об ужасном пророчестве.

Народ Люсары мечтал об избавлении от тирании, жители Анклава — салти пазар — молили Роберта о помощи. Однако граф Данлорн был человеком чести: он не мог нарушить присягу, данную Селару, тем более что пророчество сулило ему ужасную судьбу — пытаясь спасти, уничтожить то, что он больше всего любит. Противоречивые чувства раздирали Роберта, и это-то противоречие и сформировало его характер и легло в основу многих его решений. Более тридцати лет росла темная сила в душе Роберта, ненавистная и пугающая, сила, которой он не мог управлять и которую не мог уничтожить. Про себя Роберт стал называть ее демоном.

Однако существовал один человек, способный понять и Роберта, и его демона. Дженнифер Росс в младенчестве была похищена Нэшем, который поселил ее в глуши леса Шан Мосс. Четырнадцатью годами позже Роберт Дуглас спас Дженнифер от преследователей, обнаружив при этом не только колдовскую силу девушки, совершенно отличную от его собственной, но и то, что она — дочь графа Элайты. Роберт вернул Дженн в лоно семьи. Чувства его к ней становились все более нежными, но тут он узнал, что пророчество говорит о ней как о Союзнице — и что если он позволит совершиться предсказанному, именно она будет им уничтожена.

У короля Селара появился новый друг, Сэмдон Нэш. Это был могущественный злой колдун; своим собратьям, малахи, он был известен под именем Карлана. Нэш не собирался останавливаться ни перед чем, чтобы завладеть Ключом и Союзницей — Дженн.

Потом с Робертом и его братом Финлеем случилась беда, и тайна перестала быть тайной: существование колдунов стало всем известным. Вся страна всколыхнулась от этой новости.

Укрепив свое положение при дворе, Нэш прибег к чудовищному извращению древнего обряда Наложения Уз, и лишившийся собственной воли Селар стал его послушной марионеткой. Роберт помог королеве вместе с двумя детьми бежать, но тут узнал о предстоящем бракосочетании Дженн... Известие сломило его: несмотря на все данные себе обещания, он провел с ней ночь и оказался, как и было предречено пророчеством, связан с ней Узами. В отчаянии он снова обрек себя на добровольное изгнание, на сей раз твердо решив не возвращаться, чтобы не причинить еще более страшного вреда.

Убитая горем Дженн была вынуждена вступить в брак с герцогом Тьежем Ичерном, жестоким кузеном Селара. Дженн удалось скрыть, что ребенок, которого она носит под сердцем, — ребенок Роберта, позволив супругу считать его своим.

На этот раз Роберт нашел приют в глухом монастыре; даже от монахов он скрыл свое истинное имя. Там он повстречал епископа Эйдена Маккоули, которого Селар заточил в темницу, но которому удалось бежать и скрыться. Между Робертом и Эйденом зародилась крепкая дружба. Вскоре обоим пришлось покинуть безопасность монастыря: возникла угроза жизни брата Роберта, Финлея, и Дженн, находившихся в Элайте.

После скачки через всю страну Роберт со своим спутником прибыли в замок и обнаружили, что его осадили притворяющиеся гильдийцами малахи под командованием третьей зловещей фигуры, названной пророчеством, — Ангела Тьмы. Враги были сильнее защитников замка, отец Дженн погиб в бою как раз в тот момент, когда на свет появился ее сын. Истощив все способы отстоять Элайту, Роберт оказался вынужден дать волю ярости гнездящегося в нем демона. С самой высокой башни он произнес ужасное Слово Уничтожения, разметав силы малахи и тяжело ранив Ангела Тьмы.

Прошло еще пять лет, проведенных Робертом в попытках раскрыть точный смысл пророчества, однако потом ему пришлось посвятить себя более неотложным делам. Селар вознамерился захватить Майенну — соседнее государство, на троне которого сидел его брат. Роберт знал, что для такой войны у Люсары недостаточно сил, так что результатом авантюры Селара станет полный разгром и завоевание страны новым тираном. Роберт призвал верных своей родине военачальников собрать войска у замка Бликстон во владениях его друга, повелителя Фланхара.

После смерти мужа Дженн оставила сына на попечение сестры, а сама присоединилась к восставшим и предложила свою помощь в выяснении связанных с пророчеством обстоятельств, для чего нужно было отправиться в Бу на южном континенте. Роберт ужаснулся возможности того, что она отправится в опасное путешествие в одиночку, и решил поехать с ней. Хотя им не удалось узнать о пророчестве ничего, что могло бы принести пользу, совместная поездка помогла Роберту и Дженн преодолеть отчуждение, и Роберт поклялся жениться на Дженн, что бы ни сулило им предсказание; он вынужден был примириться с мыслью о том, что ему не суждено найти способ избежать того, чтобы пророчество сбылось.

Когда Роберт и Дженн вернулись в Бликстон, собравшиеся там предводители отрядов потребовали, чтобы Роберт женился на дочери Селара, Галиене, а после победы над королем сам взошел на трон. Роберт в отчаянии обратился к Дженн, но та тоже стала настаивать на династическом браке: счастье родины важнее их любви. После венчания Роберта и Галиены стало известно, что войско Селара движется к границе. Силы повстанцев были приведены в боевую готовность.

Дженн, посетившая Анклав, была избрана Ключом на место умершего джабира. Роберт попытался помешать этому, но прибыл в Анклав слишком поздно; оба они с Дженн оказались во власти Ключа, который изменил их тела: теперь они не состарились бы до тех пор, пока продолжается битва со злом. Дженн навсегда стала связана с Ключом, и Роберт, который больше не мог ей доверять, вернулся к своему войску.

Сопровождая Селара в походе, Нэш привлек на свою сторону принца Кенрика. Дженн, покинув на время Анклав, присоединилась к повстанческой армии. Однажды ночью, во время вылазки малахи, воинами Роберта была взята в плен молодая женщина. Она отказалась отвечать на вопросы, и Роберт так и не узнал, что это Сайред, возлюбленная Мики, его самого верного друга. Мика, сопровождавший Роберта на поле битвы, тоже ничего ему не открыл.

Кенрику удалось проникнуть в лагерь бунтовщиков и отравить свою сестру Галиену, юную супругу Роберта. В отчаянии от этой потери, Роберт на следующее утро двинул свое войско на Селара, хорошо зная, чья рука нанесла удар.

Сражение началось на рассвете. Роберт искал Селара и нашел его; поединок кончился его победой. Сгустились сумерки, но ни одна из сторон битвы так и не выиграла.

Ночью, пока Роберт метался в лихорадочном сне, страдая от ран, малахи снова проникли в лагерь повстанцев, освободили Сайред и похитили Мику. Утром, покинув готовое вновь вступить в битву войско, Роберт поскакал в Шан Мосс, чтобы спасти друга.

Роберт нашел связанного Мику на поляне; сражаясь с охранявшими его малахи, он получил удар ножом в спину от Сайред — и только тут узнал, что Сайред — та девушка, которую любит Мика. Чувствуя себя преданным, Роберт отправил Мику к войску, чтобы предупредить повстанцев, а сам вступил в схватку с Нэшем.

Противники появились на поле битвы — между двумя охваченными ужасом армиями. Нэш был изранен, колдовской силы у него почти не осталось. Роберт тоже пострадал, но твердо намеревался продолжать бой. Двое колдунов обменивались ударами, пока наконец Дженн не почувствовала, что Роберт собирается прибегнуть к Слову Уничтожения, чтобы убить и Нэша, и себя: так, собственной смертью, он мог опровергнуть пророчество, которое определило всю его жизнь.

Дженн кинулась между сражающимися, воспользовавшись собственным колдовским могуществом, чтобы разъединить противников. Нэш обессилел, но был еще жив, и людям Кенрика удалось увезти его с поля битвы. Роберт оставался на ногах достаточно долго, чтобы увидеть бегство объятой ужасом армии Кенрика и услышать победные крики своих воинов; потом он рухнул на руки подбежавшему Финлею.

Война была окончена; Кенрик, ставший королем вместо Селара, в сопровождении павших духом малахи бежал в Марсэй, столицу Люсары, увозя изувеченного Нэша. Мика, безутешный от того, что Роберт прогнал его от себя, отправился охранять Эндрю, сына своего друга. Той ночью, пока его воины хоронили своих павших товарищей, Роберт лежал при смерти от ужасных ран, полученных в поединке с Нэшем; ярость демона пожирала его изнутри, приближая смерть.

Финлей привел к постели умирающего Дженн в надежде, что та скажет Роберту о своей любви и о том, что Эндрю — его сын: тогда Роберту будет ради чего бороться за жизнь. Раны Роберта поразили Дженн; благодаря мысленной речи она узнала, что демон уже почти захватил власть над Робертом — это означало, что еще до рассвета он Роберта убьет. Дженн поняла, что не поможет любимому, если скажет правду. Ей нужно было чем-то отвлечь демона, и поэтому она уверила Роберта, что никогда не любила его, что ночь их близости была всего лишь следствием возникших Уз и что пришло время им забыть о немногих мгновениях, когда они были счастливы вместе.

Демон нанес удар Дженн, но у Роберта оставалось слишком мало сил, чтобы причинить ей серьезный вред. Когда Дженн открыла глаза, демон уже принялся исцелять Роберта, — но во взгляде Роберта она не прочла ничего, кроме ненависти. Дженн вернулась в Анклав, зная, что лишилась своей любви, но сумела наконец освободить от себя Роберта, дав ему возможность пойти навстречу чаяниям своей страны.


Следующие восемь лет Дженн провела в Анклаве, набираясь знаний и обучая других. Она чувствовала, как укрепляется ее связь с Ключом. Ей регулярно удавалось видеться с сыном, но этих кратких свиданий ей никогда не было достаточно. Не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о пророчестве и не гадала, сбудется ли оно.

Годы шли, а о Нэше почти ничего не было слышно. Ходили слухи, что он выздоравливает, используя свою злую силу и насыщаясь кровью других колдунов. Немногие салти пазар были так глупы, чтобы верить, будто его молчание означает бездействие. Все в Анклаве знали, что Нэш наблюдает и готовится.

Кенрик, унаследовавший трон отца, далеко превзошел того в жестокости. Люсара под его властью приходила в упадок, и никто, похоже, не мог этого остановить.


Все эти восемь лет, когда казалось, что тьма, готовая поглотить Люсару, не оставляет уже никаких надежд, страна молилась об освободителе. Наступило время Безмолвного Мятежа. И Роберт Дуглас, герцог Хаддон, бунтовщик и изгнанник, ждал события, которое многие могли бы предвидеть.

Время ожидания кончилось для Роберта одним морозным вечером, незадолго до праздника Зимнего Солнцестояния 1370 года.

Отрывок из «Тайной истории Люсары» Рюэля

Где ты, тот, кто не покинет меня,
Когда под моими ногами мертвые листья
Тонут в осенней грязи,
А холодный рассвет струит свой свет
Сквозь мое озябшее одинокое сердце?
Где ты, любовь моя,
Когда я страдаю, иссохшая и бессильная,
Вынесенная волнами на этот пустынный берег,
Когда глаза мои ослепли от воспоминаний о твоем лице,
А душа обледенела от горя?
Достопочтенная Анна Дуглас

Пролог

1363


Он в одиночестве продирался сквозь лес, конь его увязал в глубоком снегу, скользя и почти падая, но вновь находил опору ногам, покрытый пеной, перепуганный погоней, криками, запахом крови. Солдаты гнались за ним, конь снова скользил и спотыкался, хрипя от усталости. Он слишком многого требовал от бедного животного. Слишком многого...

Ночь была непроглядно темна, лес напоминал чернильно-черную пещеру, куда он кинулся очертя голову, спасаясь от судьбы, от наказания, от заслуженной кары. Ледяной воздух, пахнущий хвоей, обжигал ему горло. Беглец все дальше углублялся в чащу; безопасность, которую она сулила, была обманчивой, но там по крайней мере на время можно было рассчитывать на передышку, на отдых.

Конь все же упал, и всадник перелетел через его шею. Пытаясь встать, он поскользнулся и покатился вниз по склону. Ничто не остановило его падения — снег несся вместе с ним, не давая вздохнуть, погребая его под своим покровом.

Наконец падение прекратилось, и беглец оказался во тьме такой густой, что ее, казалось, можно было потрогать рукой.


Его окружила тишина, полная, липкая тишина, просачивающаяся в кости, превращавшая их в патоку, удерживающая на месте подобно пике, пронзившей сердце. Что ж, кости не переломаны. Смертельной раны он не получил. Никаких повреждений, которые со временем не зажили бы. Только старые раны, все еще причиняющие боль, не желающие затягиваться.

Он прислушался к тишине, от всей души желая поверить в нее. Шорох снежинок оставался постоянным фоном; беглец искал другие звуки, более резкие, более угрожающие. Солдаты были уже далеко, они преследовали в ночных тенях какой-то другой ускользающий силуэт, не заметив его под покровом облепившего его снега. Он попытался оглядеть окрестности с помощью колдовского зрения, но и этому помешали его увечья, лишившие его всего, что раньше было само собой разумеющимся, безжалостно и устрашающе превратившие его в обычного человека.

Он вздохнул и принялся приминать снег, чтобы дать воздуху доступ в свою берлогу, потом улегся, позволив себе отдохнуть в темноте, своем естественном обиталище.


Холодная зимняя ночь подарила ему холодное зимнее сновидение. Его тело, лишившееся веса, куда-то плыло в сумраке, неподвластное его воле. Он чувствовал себя во враждебном окружении, причиняющем боль. Смутные силуэты, копошащиеся вокруг, казалось, не принадлежали этому миру. Он знал, что это, место было ему знакомо, как и время, как и оружие, которое сжимали его руки. Он знал, что должен сделать. Он уже сотни раз бывал здесь.

Он бежал, продираясь сквозь лесную чащу, лишенную теперь снега: времена года, да и сами годы скользили мимо — достаточно было моргнуть. Он гнался за призрачным Нэшем, уворачиваясь от его ударов и нанося собственные, жалея о том, что плохо знает Шан Мосс, моля богов, чтобы раны не лишили его сил до того, как он разделается со своим врагом, этой мерзкой тварью. Однако Нэш все время оказывался впереди, слишком близко, чтобы можно было не обращать на него внимания, слишком далеко, чтобы убить. Когда они наконец оказались на поле битвы, обе противостоящие армии в ужасе попятились, но не обратились в бегство; его воины остались верны ему. Такой преданности он не заслуживал. Впрочем, это была преданность не ему, а Люсаре, стране, которую он поклялся защищать любой ценой, если только злая судьба не лишит его такой возможности. Сейчас войско могло только следить за его сражением с Нэшем: оба колдуна обрушивали друг на друга страшные удары, Роберт танцевал вокруг противника, пытаясь найти брешь в его обороне, отступал и наступал. Кровь сочилась из дюжины глубоких ран на его теле, а Нэш терял силы слишком медленно. Но вот наконец наступил момент — Роберт собрал воедино все, что копил в его душе демон, весь гнев и ярость, горе, ненависть, страх, отвращение к себе. Он сжал все это в единый комок, зная, какую мощь он собой представляет, и это знание все оправдывало. Роберт почувствовал, как в глубине его существа встрепенулось Слово Уничтожения, как стало расти, пробиваясь наружу, требуя произнесения. Он уничтожит Нэша — и себя заодно, бросит вызов пророчеству, пусть это и окажется его исполнением. Слово переполняло его, трепетало на устах, еще один удар сердца, и оно будет сказано...

Но земля содрогнулась и расступилась между ними, Роберт потерял равновесие и упал; его и Нэша разделила пропасть. Вырвавшийся на свободу демон взвился ввысь, ничем не удерживаемый, не встречающий противодействия, лишая Роберта разума и надежды. Шатаясь, Роберт поднялся на ноги и повернулся к ней, к Союзнице, ясно понимая, что она совершила, зная, что она предала его, с горечью осознавая, что он должен был это предвидеть.

Он занес кулак, чтобы ударить ее, ему хотелось натравить на нее демона, чтобы боль, которую он испытывал, испепелила любовь, которая все еще жила в его сердце...

Роберт замер на месте. Все в этом призрачном мире колыхалось вокруг него, даже твердь под ногами была ненадежной. Джени стояла перед ним с бесстрастным лицом, со своими синими глазами, которые ничего не выражали.

Ему следовало ее уничтожить. Поступить именно так, как предрекало пророчество. Он должен был ее уничтожить, хоть и продолжал любить.

До него донесся голос, который не был его собственным и не был голосом Дженн. С ним говорил человек, оставшийся в далеком прошлом.

«Ты силен, Роберт Дуглас. Очень силен. Твоя воля несгибаема. Но ты и слаб. Ты колеблешься. Ты никогда не будешь выигрывать, если не научишься быть беспощадным».

Перед его глазами стоял Дэвид Маклин, старый и седой, но все же слишком похожий на своего сына, Мику, которого Роберт когда-то считал своим самым близким другом. Отец Мики качал головой с осуждением, как всегда, твердо намеренный доказать, что Роберт был и остается предателем, забывшим свой народ.

«Ты слаб, Дуглас. Вот видишь, даже теперь ты колеблешься. Сила твоя при тебе. Нанеси удар, избавь свою страну от зла, которое несет эта женщина. Нэш сказал ведь, что ты должен ею пожертвовать, чтобы победить его. Так исполни веление судьбы, запечатленное в твоем сердце, и уничтожь ее сейчас».

Роберт почувствовал, как теплая струйка залила ему глаза: из раны на лбу текла кровь. Он почти не видел Дженн, хоть она и стояла совсем близко, положив руку ему на плечо и с тревогой вглядываясь ему в лицо.

«Я никогда не любила тебя, Роберт. Как мог ты думать иначе? Разве можно любить человека, душа которого настолько полна тьмы?»

«Уничтожь ее, Дуглас, пока это в твоих силах!»

Вокруг раздавались громкие крики, заглушая эти призрачные голоса: противостоящие друг другу армии с лязгом обнажили мечи, холодно засверкавшие в сером сумеречном свете. Небеса плакали, и Роберт пожалел, что ему это недоступно.

Шум стал оглушительным. Нош Роберта подкосились, меч выпал из бесчувственных пальцев. Он так хотел, чтобы все кончилось; вот и пришел конец. Только голоса не умолкали. Они изменились, стали тише, в них зазвучала мольба. Крик... Призыв...

— Помогите! Помогите мне!

Роберт стряхнул с себя сон и выбрался из своего снежного убежища. Яркий утренний свет заставил его заморгать. Мгновение он не мог понять, где находится, потом крик донесся снова, и Роберт заковылял вперед, не обращая внимания на боль от старой раны в боку. Поскальзываясь и оступаясь, он спускался по склону, хватаясь за ветки кустов, стараясь определить, откуда доносится еле слышный отчаянный детский голос.

Роберт зацепился ногой за корень, упал и покатился вниз. Оказавшись на ровной земле, он заметил коня, который, всхрапнув, настороженно покосился на него. Обледенелые поводья волочились по снегу. Роберт увидел перед собой берег скованного морозом озера, черную полынью и отчаянно барахтающуюся в воде человеческую фигуру; силы утопающего явно были на исходе.

Роберт кинулся вперед так быстро, что конь не успел отбежать. Обмотав поводья вокруг щиколотки, Роберт опустился на колени, потом лег ничком на лед и пополз к полынье, выкрикивая обнадеживающие, успокаивающие слова. Лед под ним трещал и прогибался, Роберт чувствовал, что долго он его не удержит. Если не удастся быстро вытащить паренька, оба они погибнут.

Он продвинулся к самому краю полыньи и наконец ухватил высунувшуюся из воды руку. Из-за мороза пальцы стали непослушными, и холодная мокрая рука выскользнула из его хватки. Роберт прополз еще дюйм; под его грудью лед совсем просел, но теперь ему удалось обеими руками вцепиться в одежду утопающего и потянуть его к берегу. Куски льда и холодные брызги полетели ему в лицо, ослепив на мгновение, боль в боку мешала дышать, но он не выпустил паренька. Роберт вытащил мальчика из воды, хотя при этом промок до костей; он криком заставлял коня пятиться и натягивать поводья, чтобы помочь людям добраться до безопасного места.

Паренек был тих и неподвижен, пока Роберт оттаскивал его на несколько футов от кромки льда, к деревьям. Растерев руки и стащив с себя мокрую одежду, Роберт закутал спасенного в свой плащ. Осторожно прислонив его к стволу, Роберт принялся раскидывать снег, чтобы добраться до влажного хвороста и разжечь костер. Сейчас ему было не до того, окажется ли дым кем-то замечен: тепло было им необходимо. Колдовская сила заставила сучья вспыхнуть ярким пламенем, быстро согрев ледяной после нескольких месяцев зимы воздух. Только убедившись, что мальчику не угрожает больше опасность замерзнуть насмерть, Роберт посмотрел на коня.

Животное настороженно следило за ним, словно читая его мысли. Роберт решил, что не стоит пытаться к нему приблизиться; вместо этого он расчистил от снега еще несколько футов земли, чтобы конь мог пощипать увядшую траву. Главное, дать коню время успокоиться. Дать время им обоим...

Роберт принес еще дров и подбросил в костер. Ему самому тоже нужно было согреться: ведь плащ он отдал спасенному мальчику. Боль в боку уменьшилась, но постоянно напоминала о себе. Два года прошло, а рана так полностью и не зажила. Роберт сомневался, что теперь на это вообще можно надеяться, хотя врачи и уверяли его, что нужно только время. Вот времени как раз у него и не было. Ни у кого из них не было.

Мальчик не шевелился, он только плотнее закутался в плащ Роберта. Белое лицо, посиневшие губы, черные, вол осы... Худенький малыш лет семи-восьми. Один в лесу. Конь под прекрасным седлом с гербом...»

Роберт опустился на колени перед мальчиком и откинул плащ с его лица. Черты были слишком знакомыми, чтобы Роберт мог ошибиться.

— Эндрю? — прошептал Роберт. — Что, во имя богов, ты тут делаешь? — Он запнулся и оглянулся на озеро, пытаясь вспомнить прошедшую ночь, и ночь накануне, нападение, погоню, направление своего бегства. В темноте он не мог определить, далеко ли ему удалось ускакать, прежде чем конь его сбросил. — Клянусь кровью Серинлета! Нужно доставить тебя домой до того... — Нет, сейчас он не думал о том, что мать этого мальчика — женщина, которую он когда-то любил и которая предала его. Роберт давно уже понял, что такие мысли — мучительное проклятие. Он все внимание сосредоточил на том, чтобы согреть съежившееся тельце, чтобы преодолеть недоверие коня, чтобы надежно затоптать костер и посадить Эндрю на седло впереди себя. Потом он поспешно — снегопад мог в любой момент снова начаться — пустил коня по его собственным следам. Оставалось только надеяться, что так они доберутся до Мейтленда. Солнечные лучи коснулись выпавшего ночью снега, и от него стал подниматься легкий туман. Серая муть скрывала их продвижение, а золотые солнечные лучи не могли согреть. Однако движение и теплое тело коня помогали не замерзнуть. Роберт прижимал к себе Эндрю, стараясь по возможности защитить мальчика от порывов ветра; через некоторое время он наконец ощутил какое-то шевеление — хрупкое тело мальчика начала сотрясать крупная дрожь.

Как, во имя Минеи, удалось ему забраться так далеко от дома — и в одиночку? Почему никто его еще не хватился? А может быть, случилось несчастье, и мальчику пришлось бежать?

Может быть, его мать где-то поблизости?

Эта мысль чуть не заставила Роберта натянуть поводья, но Эндрю начал кашлять, и Роберт подхлестнул коня. Скоро уже не нужно было возвращаться по следам: Роберт узнал окрестности.

Приблизившись к домику, но не выезжая из-под прикрытия деревьев, Роберт воспользовался колдовским зрением, чтобы убедиться: опасности нет, в домике его не ждет засада.

Все было в порядке, тишина не обманывала. Роберт осторожно направил коня на опушку. Оттуда был виден коттедж и небольшая конюшня — в ней поместилась бы пара коней и сено для них. Обхватив Эндрю, Роберт снял его с седла и отнес в конюшню, обойдя ее так, чтобы оставаться незамеченным из окон дома. Укладывая дрожащего мальчика на сено, Роберт подумал, что скоро тепло заставит мышцы заболеть, и боль приведет Эндрю в чувство. Роберту нужно было скрыться до этого момента.

У него оставалось совсем немного времени, но возникшая у него идея — может быть, глупая, может быть, обреченная на неудачу — наполнила его волнением.

Протянув руку, Роберт откинул волосы с бледного лба Эндрю и прижал к нему два пальца.

— Запомни меня, — прошептал он, сосредоточив всю колдовскую силу, чтобы подкрепить приказ. — Всегда узнавай мою ауру. Твою я не забуду. Слушай и учись. — Из коттеджа донесся какой-то шум. Роберту нужно было поспешить, чтобы его не обнаружили. — Запомни меня, Эндрю. Я непременно вернусь.

Несколько секунд — и он снова был в тени скрывших его деревьев. Крепко держа поводья коня, Роберт ждал, следя за дверью дома и чувствуя, как в нем вновь пробуждается надежда.

Дверь открылась, и из дома вышел человек. Это хмурое лицо Роберт знал лучше, чем свое собственное. Темно-рыжие кудри взметнулись, когда Мика резко повернул голову. Казалось, он что-то услышал и решил узнать, в чем дело. Какой-то инстинкт заставил Мику взглянуть на землю, туда, где в снегу перед воротами конюшни остались отпечатки ног Роберта. Мгновение — и Мика вбежал в конюшню. Еще мгновение — и Мика появился снова, неся мальчика на руках. Через поляну до Роберта донеслось его полное страха и беспокойства бормотание.

Потом Мика внес мальчика в дом. Теперь он будет в тепле — и в безопасности. Мейтленд, поместье, где жили его тетка и ее муж, где жил и сам Эндрю, было всего в десяти минутах езды. Мальчика там любили и оберегали.

И все же возбуждение не покидало Роберта; в нем росло чувство, которого он до сих пор никогда не испытывал. Поэтому он все еще оставался среди деревьев, в скрывающей его тени, когда Мика распахнул дверь и встал на пороге. Дальше он не пошел; он просто всматривался в деревья, а потом кивнул:

— Спасибо.

Роберт ничего не ответил, ничем себя не выдал. Подождав, пока Мика снова скроется в коттедже, он вскочил на коня, принадлежавшего Эндрю, и повернул его на восток. У него была ясная цель. Ему предстояло сделать очень много.

Глава 1

1370


В золотых лучах осеннего солнца поле переливалось яркими цветами роскошных тканей. Огромные шатры тянулись на север и на запад, слегка колыхаясь под полуденным ветерком: демонстрация вызывающего богатства и процветания и немалой дерзости. Разноцветные вымпелы струились и хлопали над полем; позади шатров не утихала суета: повара запекали целые бычьи туши, булочники растапливали сложенные из камня печи, а за ними ряд за рядом тянулись костры, над которыми жарили рыбу и дичь, насаженные на вертелы. К востоку, в тени небольшого лесочка, репетировали менестрели и жонглеры, готовясь к выступлениям.

У Осберта разболелась голова. Ноги ныли, спина болела от напряжения — слишком долго ему пришлось стоять. Не следовало соглашаться на то, чтобы проделать долгий путь из Марсэя за один день, раз возможности отдохнуть перед празднеством не предвиделось. А еще лучше было бы, если бы у него хватило смелости вообще остаться в столице.

Однако смелость никогда не была его главным достоинством.

По крайней мере Осберт страдал не в одиночестве. Присутствовала большая часть придворных: королевский совет, наместники, господа и дамы, священники, самые высокопоставленные из гильдийцев. Все они стояли здесь, на площадке между шатрами, созданными лучшими инженерами Гильдии за полгода неустанных трудов, окружая длинный стол, за которым сидел король, — все в роскошных нарядах, сверкая драгоценностями: король желал этим произвести впечатление на прибывшего из Майенны посла.

Однако попытка пустить пыль в глаза была такой жалкой и откровенной, что от участия в унизительном спектакле голова у Осберта разболелась еще сильнее, а желудок словно куда-то провалился; проктор знал, что на пиру, который должен был вскоре начаться, не сможет проглотить ни крошки.

— Не хотите ли вина, милорд?

Осберт не пожелал даже взглянуть на священника, говорившего шепотом, чтобы не привлечь к себе внимания. Они стояли не более чем в двадцати футах от Кенрика, погруженного в беседу с майеннским послом; все придворные ловили каждое слово, произнесенное собеседниками, и никак не годилось нарушить приличия в столь ответственный момент.

— Нет, — наконец прошептал Осберт, почти не шевеля губами. — Вина я не хочу. Чего я хотел бы, так это отправиться в постель, уснуть, и чтобы потом оказалось, что все это — неудачная шутка.

— Думаю, что король счел бы такой поступок весьма забавным, — ответил Годфри. — Он ведь известен своим тонким чувством юмора.

— Так же, как и вы, богобоязненный служитель церкви, — сухо заметил Осберт. Выбрав подходящий момент, он бросил взгляд на высокого архидьякона и заметил знакомое насмешливое выражение на лице, которое за последние годы стало ему слишком хорошо знакомо.

Присутствие на подобных церемониях было правом Осберта как проктора Гильдии; Годфри же заработал такую привилегию исключительно собственными стараниями. Епископ Бром часто жаловался на нездоровье, и Годфри все чаще приходилось заменять его. Что ж, не поспоришь: архидьякон справлялся с обязанностями главы церкви с большим достоинством, чем это когда-либо удавалось его начальнику.

Поджарый и сильный, Годфри со своим длинным лицом словно не чувствовал возраста; в его темных волосах, окружающих должным образом выбритую тонзуру, почти не было заметно седины. В отличие от придворных он носил самую скромную сутану; на фоне черной одежды выделялась лишь серебряная стола, ношения которой потребовал от него сам епископ.

В свои светлые дни Осберт признавал, что они с Годфри стали друзьями, пережив общие тяготы и испытания. В тяжелые же времена он мог лишь удивляться тому, какой странный союз они заключили, союз, условия которого никогда не обсуждались вслух.

Единственное, в чем он был уверен, — это что доверяет стоящему рядом человеку больше, чем кому-либо при дворе, хотя и подозревал, что к некоторым друзьям Годфри лучше особо не присматриваться.

С другой стороны, раз уж король открыто занимается колдовством, кто посмеет сказать, что друзья Годфри так уж плохи?

— Как вы думаете, долго ли они будут торговаться? — Годфри наклонился ближе, по-прежнему не повышая голоса.

Осберт помолчал, прежде чем ответить, прислушиваясь к обмену репликами между Кенриком и Ожье, обсуждавшими поставки зерна, полотна и шерсти. Даже на его взгляд запросы Майенны выглядели слишком высокими, что, конечно, вполне объясняло мрачное выражение лица молодого короля.

— Не знаю, — все так же тихо ответил Осберт. — Как я понимаю, Ожье не слишком одобряет этот брак. Кенрику нужно склонить его на свою сторону, прежде чем ему удастся получить согласие отца девушки.

— Тирон опасается Кенрика.

Осберт снова помолчал, взглянул на Годфри и шумно выдохнул воздух.

— Да, опасается. Так же, как и почти каждый житель этой страны. Однако Тирон — король Майенны, и за последние годы он потерял двоих из своих троих сыновей. Если он лишится и третьего, ему понадобится сильная поддержка со стороны Кенрика, иначе Майенна окажется завоевана, а чтобы получить такую поддержку, он должен согласиться на брак Кенрика и Оливии.

— Она же дитя, ей всего двенадцать! И они — двоюродные брат и сестра, — прошипел Годфри с плохо скрытым осуждением. — Брому не следовало бы благословлять...

Осберт подавил улыбку, вызванную горячностью архидьякона. Годфри добился высокого положения в церкви благодаря честности, верности убеждениям и несомненному интеллекту. Ему до сих пор удавалось уцелеть только потому, что он обладал сверхъестественной способностью держать свои часто небезопасные взгляды при себе. Но иногда случалось, что он не мог сдержаться...

— На месте Брома разве вы отказали бы Кенрику в разрешении на брак с близкой родственницей? — снисходительно поинтересовался Осберт.

Годфри ничего не ответил, позволив Осберту снова сосредоточить внимание на дивном алузийском ковре и стоящем на нем длинном столе. Ожье сидел на одном его конце; за его спиной толпились секретари и адъютанты. Да, Ожье — несомненно, тот человек, которому по плечу полученное от Тирона задание. Люсара и Майенна враждовали больше четверти века. Требовалось изрядное мужество, чтобы явиться в столь откровенно враждебную страну и встретиться с королем, отец которого однажды пытался его убить. Однако Ожье был сподвижником Тирона, верным до конца. Его умение добиваться своего на переговорах было известно всему северному континенту; Кенрик уже обнаружил, как нелегко иметь дело с этим человеком.

В свои двадцать два года Кенрик был копией своего отца в молодости: высоким, светловолосым, широкоплечим. Никто не знал происхождения уродливого шрама на его левой щеке. Молодой король был хитроумен, целеустремлен и абсолютно эгоистичен. Люсарой он правил с жестокостью, очень походившей на мстительную ненависть, никому ничего не давая и все забирая себе. Всеми своими поступками он заставлял своего отца, безжалостного завоевателя, казаться мягким и снисходительным по сравнению с сыном, — удивительное обстоятельство для всех, кто знал Селара. Кенрик добивался своих целей, явно ничуть не заботясь о том, какими глазами смотрят на него люди и в Люсаре, и в Майенне.

Его совет был развращен корыстолюбием, придворные дрожали от ужаса перед королем, и единственный человек, на кого Кенрик полностью полагался, был тот, одно упоминание имени которого вызывало у Осберта ночные кошмары.

И вот теперь Кенрик ведет переговоры о браке с двенадцатилетней дочерью благородного и могущественного короля ради удовлетворения амбиций именно этого человека.

Осберт постарался скрыть охватившую его дрожь.

Неожиданно Кенрик ударил рукой по столу и вскочил на ноги. Он сгреб лежавшие перед ним бумага и отодвинул их в сторону Осберта, который и поспешил собрать документы, стараясь не замечать блеска в глазах короля и залившей лицо того краски.

— Вы дали нам много оснований для размышлений, — обратился Кенрик одновременно и к Ожье, и к столпившимся вокруг придворным. Его голос был резким и отрывистым и выдавал, наверное, больше чувства, чем Кенрику хотелось бы. — Позвольте мне предложить вам подкрепиться и отдохнуть, пока я рассмотрю ваши... предложения. Благородный проктор позаботится о ваших удобствах.

Осберт заметил, как сверкнули глаза молодого короля; потом Кенрик повернулся и двинулся к своему шатру, тесно окруженный телохранителями.

Осберт был не единственным из собравшихся, кто вздохнул с облегчением.


Кенрик, оказавшись в своем шатре, на несколько мгновении застыл в неподвижности. До него доносились голоса придворных, теперь, когда он удалился, торопившихся наговориться после вынужденного молчания во время переговоров. О боги, что за шум подняли слуги, готовя пир, на котором ему придется появиться!

Ему необходимо избавиться от этого, не видеть больше довольного блеска в глазах Ожье, не слышать самодовольного превосходства в голосе старика...

Не надо было встречаться с Ожье лицом к лицу. Следовало послать к Тирону собственных послов, управителей, священников... может быть, даже самого Осберта. Пусть бы все дела совершались на расстоянии, лишь бы не видеть этого взгляда!

Благодарение богам, всем заметен лишь один шрам — тот, что у него на щеке...

Но что ему делать, если переговоры о бракосочетании увенчаются успехом? Как сможет он разделить ложе с новобрачной... когда его тело... Разве можно позволить ей увидеть...

Только согласятся ли Ожье и его повелитель Тирон на эту свадьбу? Судя по тем требованиям, которые содержатся в брачном контракте, они едва ли смотрят на его предложение серьезно.

Шуточки? Но ведь он король! Как смеют они смотреть на него с таким пренебрежением!

Громко позвав стражу, Кенрик вышел из шатра через другую дверь. Там его уже ждал эскорт, конь для него был оседлан. Кенрик вскочил в седло, схватил поводья и вонзил шпоры в бока жеребца, даже не усевшись еще как следует.

Покидая собравшихся на празднестве, Кенрик не оглянулся. Ему не было нужды видеть осуждение в глазах Ожье, чтобы почувствовать его.


Он был рад оказаться в этом безлюдье. Древние скалы проглядывали сквозь пожухлую траву и сухой вереск. Растения казались мягким кружевным покрывалом, хотя Кенрик и знал, что на самом деле они жесткие и колючие. Кое-где покрытые мхом камни вздымались, как башни, в других местах рассыпались по склонам холмов, как раскиданные ребенком игрушки. В долинах между холмами озерками скопилась стоячая вода, непригодная для питья, но все же поддерживающая какую-то скудную жизнь.

Замок Рансем нарушал эту унылую равнину угрюмым камнем своих стен цвета увядшей красной розы. Кенрику не раз казалось, что замок не создан руками строителей, а сам собой поднялся из болот, целый и завершенный, хотя и изначально пораженный гнилью изнутри.

Кенрик ненавидел поездки сюда. Ненавидел то, что должен их совершать.


* * *

Ворота для него были уже открыты, слуги появились словно ниоткуда, чтобы взять у него коня и разместить его эскорт. Кенрика окружали высокие и толстые стены, образующие квадрат, на каждом углу которого высилась круглая башня. Как только ворота закрылись, мир за пределами замка перестал существовать для Кенрика, и знакомые страхи ожили в его душе. Именно страх дал ему силы подняться по ступеням, войти в зал, двери которого распахнулись перед ним.

Под высоким опирающимся на балки потолком царим сумрак, узкие окна давали мало света; обитателю замка лучше было бы вообще существовать во тьме. С тех пор как Кенрик был здесь в последний раз, ничего не изменилось: по-прежнему топились камины в обоих концах помещения, делая его более жарким, чем нравилось Кенрику. Кресла вокруг стола в одном углу комнаты создавали впечатление уюта и гостеприимства.

Сэмдон Нэш был мастером иллюзий.

Кенрик еще не успел сделать шаг от дверей, как на него обрушилось зловоние.

Удивительно, как запах этого места всегда забывался, стоило Кенрику его покинуть, — словно память не хотела хранить нечто столь омерзительное.

— Добрый день, сир.

Кенрик повернулся и взглянул на склонившегося перед ним человека. Теймар, один из многих, кого Нэш привязал к себе Узами, — ради того, чтобы они выполняли любой его приказ, чтобы хранили преданность ему одному, чтобы были готовы умереть за него по первому слову. Воля этих людей была заменена рабской покорностью. Одного взгляда в эти тусклые глаза было достаточно, чтобы Кенрик ощутил тошноту.

— Где он?

Теймар показал в дальний конец комнаты, на кресло у камина, высокая спинка которого была обращена к двери. Стол рядом с креслом был завален бумагами, освещенными тремя толстыми свечами.

Раб Нэша возвестил:

— Хозяин, к вам явился король.


* * *

В камине медленно колыхались языки пламени, словно боясь слишком быстро охватить поленья. Кенрик не сводил с них глаз, предпочитая наблюдать это извращение природного явления, лишь бы не смотреть на сидящего рядом с ним человека, рассеянно перебирающего свои бумаги.

— Как я понимаю, вы не можете сообщить мне о полном успехе.

— Тирон запрашивает слишком много.

— Несомненно.

— Он требует того, чего я дать ему не могу. Он делает это намеренно.

— Да.

— Он не желает торговаться. Я пытался.

— Надеюсь, вы не пытались заодно припугнуть Ожье? Кенрик вздохнул, сдерживая раздражение. Они ведь многократно обсуждали, что он может и чего не может говорить на переговорах.

— Это было бы невозможно. Старик только и говорит о беззакониях, творимых в Люсаре, о которых ему доносят, и о том, что я не способен умиротворить страну, как это делал мой отец. И еще он твердит о своем благородном господине, о замечательных детях Тирона, об их успехах в науках и прочих достижениях, о том, какие они здоровые и сильные. Какие... безупречные. — Да, безупречные. И без шрамов.

— И он заставил тебя почувствовать собственную незначительность?

Кенрику отвечать на этот вопрос не хотелось; о постоянных издевках Ожье он не мог вспоминать без дрожи и почти непреодолимого желания кого-нибудь убить. Ожье досаждал его отцу. Если повезет, старый негодяй скоро протянет ноги от старости и перестанет досаждать ему, Кенрику. А может быть...

Молодой король решительно поднял подбородок и переменил тему. Не стоит слишком посвящать этого человека в свои размышления.

— Ну? Что вы можете предложить теперь? Получили вы какие-нибудь новости о последнем из остающихся принцев?

— Если бы получил, то сразу же сообщил бы вам.

И не сохранил бы в секрете, как очень многое? Кенрик хмыкнул, отодвинул кресло от стола и уселся так, чтобы не видеть лица Нэша. На разложенные перед тем бумаги и, возможно, карты он не смотрел. Кенрик давно уже усвоил, что Нэш ревниво охраняет свои источники информации и карает за любопытство.

— Ну так что? Что мне теперь делать? Мы устранили двоих из трех наследников Тирона. Последнего ради безопасности где-то прячут, и ваши... ваши рабы, хоть вы и наложили на них Узы, не могут его разыскать. И вот с чем я остался — с несговорчивым королем, упрямым послом, принцессой, которую я не могу...

Скрип другого кресла заранее предупредил его о том, что Нэш встает, да и в любом случае нельзя было больше не смотреть на него. Свет камина ничуть не смягчил впечатления от чудовищной маски, в которую превратилось лицо Нэша. Один глаз не открывался, искореженное веко срослось с изуродованной щекой, так что уголок губ оказался приподнят в постоянной усмешке. Глубокие борозды тянулись вниз по шее; слава богам, то, что лежало ниже, скрывала темная ткань одежды. Правая рука все еще висела бесполезным грузом, а в скрюченных пальцах левой была стиснута трость, на которую Нэш тяжело опирался при ходьбе.

Такие страшные увечья... так плохо зажившие... Трудно было поверить, что внутри этой смердящей развалины кроется достаточно силы, чтобы испепелить замок, и Кенрика вместе с ним.

Весь этот ужасный урон причинил Нэшу Враг, Роберт Дуглас.

Нэш улыбнулся Кенрику; на изуродованном лице улыбка казалась чудовищной пародией.

— Уж не собираетесь ли вы совершить какую-нибудь глупость, мой король?

Кенрик застыл на месте. Как получается, что, сколько бы он ни старался, мерзкий колдун с легкостью узнает его мысли? Или дело в том, что Нэш знает Кенрика лучше, чем ему хотелось бы?

Опираясь на трость, Нэш прохромал к другому концу стола, где Теймар наполнил вином усыпанные драгоценными камнями кубки.

— Не сомневаюсь, что вы можете похитить девчонку, обвенчаться с ней и уложить в свою постель, прежде чем Тирон об этом узнает. Только получите ли вы таким образом то, чего желаете? М-м?

Тон Нэша был наполовину насмешливым, наполовину презрительным; Кенрик стиснул зубы.

— Пока мы танцуем вокруг Ожье, Тирон может просватать дочь и выдать за кого-нибудь другого. Его аппетиты непомерны, и даже если бы я мог их удовлетворить, он нашел бы другие отговорки — вы же это прекрасно знаете. Проклятие, будь мы так богаты, стали бы мы возиться с тем, чтобы получить Майенну? И вы еще не видели, как этот Ожье уставился на мои шрамы! Ну почему мы не можем что-нибудь сделать с ними прямо сейчас?

— Вы знаете почему.

Кенрик махнул рукой и откинулся в кресле.

— Видели бы вы, как Ожье скривился, когда увидел их в первый раз. Тут и сомнений не было, на что он глазеет, — и это при всем моем дворе! Вы представить себе не можете, какое унижение я испытал, — особенно выслушивая все его истории о безупречных принце и принцессе. В конце концов, я король. Я настаиваю, чтобы вы отнеслись к делу серьезно.

Единственный злобный глаз Нэша взглянул на Кенрика с таким ледяным выражением, что трудно стало поверить в то, что на свете когда-либо существовало тепло. Собрав все силы, Кенрик не сдвинулся с места, хотя ноги его жаждали унести его подальше.

Не то со вздохом, не то с шипением Нэш доковылял до него и остановился так близко, что смрад гниющей плоти заполнил весь мир Кенрика; от отчаянного желания отодвинуться молодой король задрожал.

— Тут не до удовлетворения тщеславия, — тихий голос был тверд, как гранит. — И вам, кроме себя самого, некого винить. Я много раз предупреждал вас, чтобы вы не вздумали экспериментировать с запретными умениями, пока я не стану достаточно силен, чтобы обучить вас. Вы меня не послушали, и теперь ваше тело расплачивается за это. Совершили ошибку вы, но требуете, чтобы исправлял ее я?

— Вы обещали... — Кенрик чуть не поморщился, услышав, как умоляюще прозвучал его голос. Что было в Нэше такого, что всегда заставляло его проявлять слабость? — Вы говорили, что проблемы тут нет.

Единственный глаз Нэша моргнул.

— Я говорил вам уж и не помню сколько раз: ни я, ни любой другой колдун на свете не может излечить рану или уничтожить шрам. Для этого потребовалось бы пересечь границу, к которой даже я не осмеливаюсь приблизиться. Для того чтобы выполнить вашу просьбу, мне нужна кровь, и кровь могущественная.

— Тогда... тогда дайте мне те же средства для восстановления, какие используете сами. Вы обещали, что так и сделаете, когда мы станем союзниками. Нам нужна Майенна — а Тирон не отдаст мне дочь, пока я так выгляжу!

Нэш фыркнул.

— Вы испытываете мое терпение, мой мальчик! Вы желаете, чтобы я отдал вам драгоценную добычу — какого-нибудь колдуна — и показал, как использовать его кровь ради уничтожения какого-то шрама со щеки, когда мне — мне! — это требуется для гораздо более важной цели, для восстановления себя! Те немногие ресурсы, которые мне удалось получить за последние годы, дали мне возможность только залечить раны. А вас волнует наличие нескольких шрамов!

Не в силах пошевелиться под этим пронизывающим взглядом, Кенрик прошептал:

— Так что же нам делать?

Одна сторона лица Нэша передернулась, но голос остался ровным.

— Мне кажется, в конце концов мы стремимся к одному и тому же, — задумчиво протянул он. Нахмурившись, он отвернулся от Кенрика, но далеко не отошел. — Мы не можем использовать малахи, иначе они повернутся против нас, и еще слишком рано для...

Хотя существовали секреты, узнать которые Кенрик хотел очень горячо, он просто сидел и ждал. В один прекрасный день он получит возможность узнать больше.

Нэш покачал головой.

— Мы использовали все возможные способы, и все же салти скрываются где-то. Нам необходимо... найти их. Теперь это необходимо еще более, чем когда-либо, но только не вступая при этом в битву, которую мы еще не готовы выиграть.

Страх обжег Кенрика; он едва не поморщился, поняв, на что намекает Нэш, но взял себя в руки и рискнул задать еще один вопрос, чтобы убедиться в правильности своей догадки:

— Вы говорите о салти пазар, верно? Но вы же ищете их уже не одно десятилетие, а колдуны нужны нам сейчас. Нельзя ждать, пока вы...

— Ну... — Нэш замер, как будто удивленный пришедшей ему мыслью, потом с коротким вздохом опустился в кресло. Когда он заговорил снова, в его тоне проскользнуло что-то расчетливое, как будто он взвешивал шансы неожиданно открывшейся ему возможности. — Вы правы. У нас больше нет времени на поиски. Они в определенном смысле защищены...

— Чем?

— Не важно. — Нэш снова умолк, но Кенрик не решился нарушить тишину. — Может быть, нам следует... Может быть, есть способ их выманить, и тогда мы смогли бы до них добраться.

Кенрик насупился.

— Когда вы попробовали такое в прошлый раз, как раз битва и произошла, и Роберт Дуглас убил моего отца!

— Нет, я имею в виду не это. — Нэш протянул руку за кубком, который снова наполнил Теймар, отхлебнул вина и покивал собственным мыслям. — Думаю, наш следующий шаг определенно будет именно таким. Подойди сюда.

Кенрик медленно приблизился к столу, оказавшись спиной к камину. Нэш щелкнул пальцами. Словно из ниоткуда, появился небольшой черный шар и повис в воздухе между ними. Приглядевшись, Кенрик заметил вмятины на поверхности; даже в тусклом свете стал заметен ржаво-красный оттенок, которым отливал шар. Шар удобно улегся бы в ладонь руки Кенрика. Молодой король знал, что это такое, и охватившее его возбуждение почти вытеснило страх.

Однако коснуться шара он не осмелился.

— Вам известно, что это, — сказал Нэш скучающим тоном. — Используйте его, только когда не будет иного выхода. Пусть кровь свободно течет в калике, когда вы в первый раз используете...

— Что такое калике?

— Это... это неглубокая чаша. Опустите шар в чашу. Когда кровь исчезнет, дайте себе целый день на то, чтобы впитать силу, которую она вам даст.

— Как это сделать? — Шепот Кенрика показался ему самому слишком громким; он не отводил глаз от шара, по-прежнему висевшего в воздухе. Он столько лет мечтал узнать эту тайну, научиться продлевать свою жизнь, исцелять свои раны, как это делал Нэш уже на протяжении полутора столетий, — и вот оно, прямо перед ним. Пальцам Кенрика не терпелось коснуться шара, схватить его.

— Усните, держа шар в ладонях. Потом вы будете чувствовать усталость, но ваш шрам исчезнет.

— Шар ведь... такой маленький!

— Он достаточно велик для того, чтобы исполнить ваше желание. Вы еще молоды, пока вам нет нужды в большем. Потом я открою вам дальнейший путь. Ну же, возьмите его.

На секунду взгляд Кенрика метнулся к Нэшу. Потом молодой король протянул руку и схватил шар. Он показался ему теплым и приятным на ощупь.

— Воспользуйтесь им, только если будете ранены, — добавил Нэш, откинувшись в кресле. — И не вздумайте убивать малахи ради их крови, иначе мы получим новых врагов, а этого себе мы позволить не можем.

— Тогда где же мне найти кровь колдуна, чтобы... Кривая улыбка стала заметнее, когда Нэш взглянул на Кенрика.

— Используйте салти пазар, конечно. Эту часть дела, мой король, вы можете сделать и сами. Более того, думаю, что вы получите отменное удовольствие.


В начале осени ночи бывают еще жаркими, и Осберт во время пира чувствовал себя весьма неуютно. Он, конечно, и думать не мог о том, чтобы снять часть своего парадного облачения; ему пришлось сидеть на возвышении, по левую руку от Кенрика, и продолжать притворяться, будто все прекрасно, будто происходит радостная встреча с будущим союзником, а не спор, за которым может последовать война.

Не раз Осберт встречался глазами с Годфри; он завидовал архидьякону, который сидел рядом с Ожье и мог по крайней мере вести интересную беседу. Впрочем, в данный момент майеннский посол пригласил на танец какую-то герцогиню, которую Осберт совсем не знал.

Длинные столы окружали просторную залитую светом звезд лужайку, на которой раньше давали представление жонглеры и музыканты, а теперь участники пира совершали медлительные и торжественные танцевальные па. Ожье двигался плавно и величественно, как и подобает старику, но довольное выражение его лица подсказывало Осберту, что посол с облегчением воспользовался возможностью не сидеть больше за королевским столом.

Прийти к соглашению им так и не удалось. Тирон Майеннскнй требовал слишком многого и почти не шел на уступки. Кенрик, которому нужно было утвердить себя в роли короля, тоже проявил упрямство; единственное, в чем было достигнуто согласие, — это что через три месяца состоится новая встреча.

Осберт знал, что Кенрик слишком нетерпелив, чтобы придерживаться подобной договоренности. Он скорее попытается найти другой путь и не пожелает оставлять решение такого важного для него вопроса в чужих руках.

И все же, возвратившись сегодня вечером из своей поездки, молодой король был подозрительно молчалив и задумчив. Он снова пришел в доброе расположение духа, что сделало пиршество несколько легче переносимым; даже вино он лишь пригубливал, а не выпивал залпом, благосклонно улыбался танцующим, отбивал пальцами ритм музыки и вообще, казалось, получал удовольствие от празднества.

Так почему же вид довольного Кенрика заставлял проктора вновь дрожать от страха? Уж не потому ли, что он заметил барона де Массе и его спутника, Гилберта Дюсана, тоже улыбающихся и веселых? Может быть, дело было в том, что Осберт знал: эти двое — союзники Нэша, или в том, что проктор не сомневался: Кенрик исчез днем ради того, чтобы посетить...

Осберт не находил слов, чтобы назвать человека, погрузившего Люсару в трясину несчастий, хотя сам в свое время помог Нэшу занять высокое положение при дворе, не подозревая об опасности, не предвидя последствий.

А теперь Кенрик служил Нэшу, как раньше служил его отец.

— Почтенный проктор!

Тихий голос Кенрика прервал мысли Осберта, и тот повернулся к королю, постаравшись, чтобы выражение лица не выдало его.

— Да, сир?

— Что вы думаете об упрямстве Тирона? Как по-вашему, отдаст ли он вообще мне свою дочь?

На подобные вопросы Осберту приходилось отвечать каждый день, соразмеряя то, что он думал на самом деле, с тем, что, по его мнению, хотел услышать Кенрик; такое лавирование оставляло мало места для признания суровой реальности. Если проктор честно выскажет свое мнение, это может вызвать ярость короля, а то и послужить причиной войны. Если Осберт станет отвечать слишком уклончиво, Кенрик перестанет интересоваться его мнением, и влияние Гильдии, и так уже небольшое, уменьшится еще сильнее.

Настоящий король, конечно, выслушал бы любое мнение беспристрастно и не стал бы наказывать человека за его мысли.

— Я полагаю, — начал Осберт, протягивая свой кубок пажу, стоящему за его креслом, — что, получив достаточные гарантии, Тирон в конце концов согласится на ваш брак с принцессой.

— Это мне известно, — кивнул Кенрик. Взгляд его не был суровым; скорее в нем проглядывало лукавство, как будто король знал какой-то секрет, Осберту недоступный. — Но без каких гарантий он обойдется, отдавая мне девчонку? Я и так уже послал ему дюжину обозов с зерном, чтобы облегчить голод, вызванный неурожаем, — и не потребовал за зерно, позвольте заметить, высокой цены. Будланди можно было продать продовольствие вдвое дороже.

«Не беспокоясь о том, что собственный народ станет голодать зимой», — мысленно добавил Осберт. Он подождал, пока паж наполнит кубок и королю, и ответил:

— Вполне возможно, что через полгода Тирон смягчит требования. Впрочем, возможно, что и ужесточит.

— Так мне следовало сейчас согласиться на все? — Кенрик улыбнулся и откинулся в кресле, наслаждаясь мучениями пытающегося вывернуться из трудной ситуации Осберта.

Проктор исподтишка наблюдал за королем, оценивая перемены в его настроении и требования реальной политики, как если бы это были танцоры, перемещающиеся перед его глазами. Чтобы выжить, нужно приносить жертвы.

— Кто может сказать с уверенностью, станет ли Тирон так настаивать на гарантиях через год после вашей свадьбы?

Улыбка Кенрика стала шире.

— Так вы предлагаете мне дать обещания сейчас и нарушить их позднее?

— Скорее согласиться сейчас, — сердце Осберта переворачивалось в груди от тех слов, которые он произносил, — а позднее пересмотреть свою позицию. Обстоятельства, в конце концов, меняются. Если Люсару поразит неурожай, окажет ли Тирон нам такую же помощь, как мы ему?

— Очень тонкое соображение. А уж ее приданым я, без сомнения, сумею распорядиться. — Кенрик кивнул, задумчиво глядя на танцующих. На мгновение его брови сошлись на переносице, когда он неожиданно спросил: — За сколько преступлений, связанных с колдовством, преследует и карает Гильдия?

Осберт заморгал при странной перемене темы.

— За пятьдесят шесть, сир.

Кенрик снова кивнул и наклонился вперед. Охваченный внезапным страхом, Осберт кинул взгляд на Годфри, который внимательно прислушивался к разговору короля и проктора. Никто больше из-за шума и музыки их слышать не мог.

— Всего? А сколько статей закона касается убийства?

— Шестнадцать, сир.

Кенрик криво усмехнулся и насмешливо спросил:

— Сколько времени потребуется Гильдии, чтобы внести пятьдесят шесть изменений в закон?

Сердце Осберта заколотилось. Он прошептал:

— Сир... Я не понимаю... Что вы хотите...

Кенрик откинулся в кресле и властно взглянул на проктора.

— Я желаю, чтобы вы отменили законы, касающиеся колдовства. Пусть оно отныне не преследуется и не карается смертью. Вам все понятно?

Осберт еле мог дышать. То, чего требует Кенрик, это же... Нет, невозможно! Суровые законы против колдунов были созданы пять столетий назад, после битв, разрушивших древнюю Империю. Осберт не властен их отменить! Такое вправе сделать лишь вся Гильдия большинством голосов... а споры длились бы годами, прежде чем удалось бы прийти к согласию...

— Ну? — Кенрик, казалось, терпеливо ждал нужного ему ответа, не обращая внимания на то, что Осберт оказался на краю пропасти.

— Сир, — начал проктор, стараясь не показать растерянности, — я не хотел бы подвергать сомнению вашу мудрость...

— Но тем не менее делаете это?

— Вы меня не поняли, повелитель. Я не вправе произвести такие изменения. Эти законы...

— Отныне являются государственной изменой. Осберт, задохнувшись, умолк. Сердце его трепыхалось от того, что сбывались самые ужасные предчувствия.

— Да, Осберт, государственной изменой. Ибо как может Гильдия применять законы против колдовства, считать его величайшим злом, держаться за свой священный долг искоренить колдовство, когда ваш собственный король обладает колдовской силой? — Кенрик прищурился. — Ведь ни вы, ни ваши гильдийцы не сделали попытки схватить меня, — значит, вы наделе признаете такие законы государственной изменой. Какими глазами станет смотреть на меня весь мир, если я женюсь, если у меня появится наследник, который может тоже обладать колдовской силой, но при этом я допущу, чтобы в ваших книгах сохранялись законы, позволяющие меня казнить?

— Конечно, сир... — пробормотал Осберт, но Кенрик перебил его.

— Я желаю, чтобы законы о колдовстве были отменены. Вы сегодня же ночью начнете готовить необходимые бумаги. Я пошлю епископу Брому приказ сделать то же самое в отношении церковных законов. А теперь, думаю, мне следует присоединиться к танцующим, — иначе что подумает наш уважаемый гость?

Осберт встал, когда король поднялся из-за стола. Тут же рядом с проктором оказался Годфри.

— Что вы собираетесь делать?

Поморгав, чтобы разогнать туман в голове, Осберт взглянул на архидьякона — человека, в котором он иногда видел друга и который теперь превратился в такого необходимого союзника.

— А что, как вы считаете, я могу сделать? Разве я могу ему отказать? Он убьет меня и назначит на мое место кого-нибудь, кто выполнит его желание. В любом случае закон будет изменен. Выбора у меня нет, и он это прекрасно знает.

— У вас есть и другие возможности, — пробормотал Годфри, выразительно глядя на проктора. Взгляд архидьякона умолял Осберта задаться давно требующими ответа вопросами, подумать не только о том, как бы выжить, найти в себе мужество нанести ответный удар.

— Нет, святой отец, это у вас есть какие-то возможности. На мне лежит слишком большая ответственность. — Голос Осберта был глухим, на сердце его лежала свинцовая тяжесть. — Хотел бы я знать, что вы сделали бы на моем месте. Как бы вы поступили, если бы любой ваш ход вел только к проигрышу и выбирать вы могли только из двух зол? Извините, но меня ждет работа. Прощайте.

Нет, мужество никогда не было его величайшим достоинством — и сейчас не время позволить даже этому сомнительному мужеству превратиться в фатальную слабость.

Глава 2

Влажные листья тихо зашелестели под ногами едва не потерявшего равновесие Финлея. Пригнувшись низко к земле, он всматривался вперед сквозь густой подлесок, стараясь дышать бесшумно и не шевелиться. Слой хвои под кронами сосен исполосовали бледные тени: лунный свет едва проникал сквозь тонкий покров облаков. Руки Финлея замерзли, сквозь сапоги проникла сырость инея, покрывающего землю. Однако он не мерз — слишком напряженной была погоня.

Финлей глубоко вдохнул холодный вечерний воздух и выдохнул, прикрыв лицо локтем, чтобы клубы пара не выдали его. Он вбирал лесные запахи, все целиком и по отдельности, перебирал их, оценивая и отбрасывая, пока не нашел тот, который был ему нужен.

Всюду вокруг раздавались тихие звуки, неумолчный шорох лесной жизни. Финлей мог назвать каждую составляющую, но было гораздо легче — и несравненно полезнее — поймать их все разом, дать запомнить образ леса колдовским чувствам, а потом позволить пришельцу обнаружить себя на этом знакомом фоне.

Шан Мосс жил теперь внутри Финлея постоянно, и так было уже восемь лет. Этот бескрайний лес, сейчас почти полностью обнаженный осенними ветрами, давал ему мало радости и непрерывную боль, сеял семена печали и радовал лишь редким проблеском надежды. И вот теперь, после четырех дней выслеживания, его терпение почти иссякло.

Бросив на всякий случай еще один взгляд на окрестности, Финлей сделал шаг вперед. Чуткие уши ловили любой шорох, ветки кустов, казалось, раздвигались, пропуская его. Длинные иглы низко опустившей ветки сосны скользнули по его лицу — едва ощутимая ласка, почти приветствие. Финлей сохранил в себе достаточно мальчишеского, чтобы эта мысль заставила его улыбнуться.

Потом он снова остановился, прислушиваясь, и стал ждать.

Кинжал скользнул из-за голенища сапога прямо ему в руку; Финлей ощутил его знакомую тяжесть, замерзшие пальцы охватили костяную рукоять, потертую и привычную. Перенеся тяжесть тела с одной ноги на другую, Финлей сделал еще один глубокий вдох...

... И прыгнул вперед. Он обхватил своего пленника, одной рукой приставив клинок к его горлу, а другой вырвал из негнущихся пальцев меч. Только когда оружие с глухим стуком упало на землю, Финлей позволил себе сделать выдох, на этот раз не заботясь о том, будет ли заметен пар от дыхания. Впрочем, удовлетворения он не чувствовал: только все то же отчаяние...

— Проклятие, мальчик мой, как ты думаешь, чем это могло кончиться?

Тело пленника немного расслабилось, ответом на вопрос Финлея послужил сдавленный вздох.

— Извини, Финлей. Я просто...

Финлей крепче прижал клинок к шее подростка, чтобы тот ощутил холодную острую сталь.

— И что бы ты делал, если бы тут оказался не я?

Шок заставил мальчишку замереть.

— Прости. Я в самом деле старался. Просто...

Финлей с ворчанием выпустил пленника, сунул кинжал за голенище и поднял с земли меч. Бросив его подростку небрежным жестом, он все же отказал себе в удовольствии дать волю гневу и задать тому хорошую трепку.

— Пошли!

Фиилей не оглядывался, двинувшись в долгий путь к лагерю, и молчал, прислушиваясь к тяжелым шагам позади; его спутник то и дело переходил на бег, чтобы не отстать.

Если бросить его здесь одного, тогда, может быть, мальчишка начнет относиться к делу хоть немного более серьезно...

Оеовно почувствовав его раздражение, подросток заговорил, перемежая слова быстрыми вдохами:

— Знаешь, ведь сейчас совсем не поздно. Не могли бы мы попробовать еще раз?

— Нет. — Но... Финлей остановился и резко обернулся.

— Какой смысл пробовать еще раз, а? Мы целый день только этим и занимаемся. Тебе, должно быть, надоело. Мне-то надоело определенно.

Финлей почти не мог разглядеть лица темной фигуры перед собой, но ему и не было нужды видеть спутника. Выражение этого лица было ему давно знакомо. Надежда, стыд за неудачу, готовность сделать еще одну попытку.

— Но ведь и правда еще не поздно... я имею в виду, если мы попробуем еще раз... обещаю, я буду очень стараться, поверь!

— Какой смысл? Чтобы я снова поймал тебя через пятнадцать минут? Дольше всего ты держался сегодня в первый раз — и то только потому, что я дал тебе большую фору. — Финлей развел руками — единственное выражение раздражения, которое он себе позволил. — Проклятие, Эндрю, для тебя это что — игра?

— Нет! — Эндрю смотрел на Финлея с ужасом, широко раскрыв синие глаза.

— Мы упражняется в нетрудном деле: чтобы ты не дал себя поймать в течение часа. Всего лишь часа! Ничего другого от тебя не требуется. Двигаться по лесу бесшумно, не выдавая себя, такое короткое время, — и ты не выдерживаешь дольше пятнадцати минут даже после четырех дней тренировок!

— Ноты... — Что?

Эндрю пожал плечами и отвернулся.

— Ничего.

— А все-таки?

— Ты же искатель, — буркнул Эндрю.

С трудом сдержавшись, Финлей сделал шаг вперед, нависая над Эндрю.

— Мне не требуется быть искателем, чтобы найти тебя. Я мог бы сделать это с завязанными глазами и лишившись одной ноги — так много шума ты производишь. Ты ведь знаешь, что я ни разу не пытался найти тебя с помощью колдовского зрения, да если бы и попытался, значения это не имеет. Откуда ты знаешь, что человек, который однажды станет тебя выслеживать, тоже не окажется искателем? Как, черт возьми, ты от него скроешься?

— Никто не может скрыться от искателя.

— Ах вот как? Ты у нас знаток в этом деле?

Эндрю ничего не ответил. Вся его поза говорила о таком глубоком унынии, что гнев Финлея быстро растаял.

— Пошли, — сказал он спокойно. — Остальные, должно быть, уже ждут нас. К тому времени, когда мы доберемся до лагеря, поспеет ужин. Ты, наверное, голоден.

Эндрю ответил ему еле заметным кивком, потом все же прошептал:

— Мне действительно жаль, Финлей.

Такое искреннее раскаяние глубоко тронуло Финлея, как это всегда и случалось. Он почувствовал, что раздражение покинуло его, и обнял племянника за плечи, заставляя ускорить шаг.

— Мне тоже жаль. Я не хотел на тебя сердиться, но я ведь знаю, что ты способен на большее.

— А что, если на большее я не способен?

Финлей всмотрелся в юное лицо, освещенное ярким светом луны. Эндрю был так похож на мать, что иногда становилось страшно, но все же что-то в его глазах было такое, что не оставляло сомнений в том, кто его отец.

— Что, если на большее я не способен, Финлей? — повторил Эндрю. — Все остальные могут уйти от погони, верно? Они могут заставить свои колдовские чувства предупредить их, есть ли люди поблизости. Что, если я совсем лишен колдовской силы?

В голосе подростка прозвучала нотка отчаяния, и Финлей внезапно почувствовал себя виноватым за то, что так его ругал.

Если сила Эндрю не проявилась до сих пор, несмотря на все провокации, может, она и не проявится?

Но Дженн была так уверена в том, что Эндрю одарен от природы... Да и Марта говорила, что ее чутье подтверждает это. А если колдовской дар просто глубоко скрыт, почему Эндрю не удается вытащить его на поверхность, когда он так в нем нуждается?

— Я не могу быть салти пазар, раз не обладаю колдовской силой, да?

— Тебя это смущает? Поверь, тут не о чем беспокоиться. Очень многие салти имеют детей, лишенных колдовской силы. Такое случается постоянно. Не думай, что отсутствие способностей сделает тебя изгоем.

— Колдовской силой обладают все, кого я знаю. Ты же работаешь с другими. Они что, тоже все время проваливаются?

— С некоторыми случается. — Фишей остановился и решительно посмотрел в лицо племяннику. — Понимаешь, я не хочу, чтобы ты переживал из-за этого. Сила твоей матери не проявлялась, пока ей не исполнилось семнадцать, а тебе до этого возраста остается еще три года. Единственная причина того, что мы пытаемся выявить твои способности, заключается в том, что ты так много времени проводишь при дворе, рядом с Кенриком. И запомни: наши тренировки направлены не только на то, чтобы узнать, обладаешь ли ты колдовской силой; главная их цель — научить тебя избегать преследования, пользуясь обычными чувствами, которые все имеют от рождения. Ты не должен в лесу спотыкаться на каждом шагу, производя такой шум и оставляя такие следы, что и слепец тебя найдет. Мы хотим, чтобы ты ради собственной безопасности был как можно лучше вооружен, вот и все. Тебе ведь так хорошо удается все остальное! Твоя мать очень тобой гордится, знаешь ли.

Слабая улыбка осветила лицо Эндрю.

— Тебе, должно быть, иногда хочется рвать на себе волосы, когда ты со мной занимаешься.

— Ну да, правда, — согласился Финлей, стараясь, чтобы лицо его не выдало. — Только ты не один такой. Половина моих учеников оказывает на меня такое же действие, и я даже не могу утверждать, что ты, по чести говоря, самый неумелый.

— Действительно?

— Действительно. — Финлей снова двинулся вперед, прислушиваясь к шагам племянника, которые стали теперь не такими тяжелыми. — Тебе следует также знать, — добавил он, чтобы обнадежить мальчишку, — что я тоже был самым плохим учеником.

— Не может быть! — В голосе Эндрю неожиданно прозвучало возбуждение.

— Я всех доводил до отчаяния — родителей, учителей, брата.

— Герцога Роберта?

Финлей в темноте усмехнулся. Эта уловка всегда срабатывала. Каждый раз, когда он упоминал брата, Эндрю обрушивал на него множество вопросов. Нужно было только следить за тем, чтобы такого не случилось в присутствии Дженн. Финлей хотел, чтобы Эндрю рос, как можно больше зная об отце. Дженн, напротив, сомневалась в том, что это желательно, — тем более что ни Роберт, ни Эндрю не знали, что они — отец и сын.

— Финлей!

— Да?

— После ужина ты не расскажешь нам снова о битве? Уверен, матушка не станет возражать. Дело в том, что здесь, в том самом лесу, где сражение и произошло, все кажется гораздо более реальным. Ведь правильно?

Пожалуй, даже слишком правильно... Однако Финлей согласился:

— Если это и другим интересно, конечно, расскажу. А теперь давай поторапливаться. Я даже отсюда чувствую, как запахло едой.


Финлей мог бы найти поляну, где они разбили лагерь, по одному запаху. На костре готовили что-то вкусное, и у него сразу забурчало в животе. Эндрю почти сразу отошел от него и присоединился к друзьям. Они собрались на другом конце поляны, вокруг Арли, который явно их чему-то учил. Финлей мгновение смотрел ему вслед, потом подошел к сидящей у костра с книгой на коленях Дженн. Последнее время она совсем не отрывалась от работы, и Финлей иногда об этом жалел.

Когда он подошел, Дженн подняла глаза, и на ее лице появилась легкая напряженная улыбка.

— Как его успехи?

Финлей опустился на бревно у огня и ответил, тщательно подбирая слова:

— Примерно такие же, как и раньше. А что у тебя? Как успехи у остальных?

Дженн нахмурилась, услышав столь краткий ответ, и посмотрела в конец поляны. Ее синие глаза, такие похожие на глаза сына, были полны раздумья.

— Вполне удовлетворительно. Арли последний час — с тех пор, как закончилась месса, — учит их зажигать огонь. Заодно они приготовили ужин. Пахнет соблазнительно.

— Я заметил. — Финлей оперся руками о полено и оглядел поляну, отмечая, кто чем занят. Они взяли с собой на этот раз восьмерых детей салти пазар, вдвое больше обычного, поскольку дело шло к зиме, и возможностей для обучения оставалось мало. Самой младшей в отряде была тринадцатилетняя Хелен, его собственная дочь, а старшим — Лиам, которому весной должно было исполниться восемнадцать. Пока все шло хорошо: подростки не доставляли огорчений, осваивали жизнь в лесу и испытывали некоторые свои умения, обретенные в Анклаве.

Может быть, этого молодежи и было мало, но все же лучше, чем ничего, учитывая почти тюремные условия, в которых жила община.

Сейчас Арли Болдуин показывал им еще один способ разжечь сырые дрова — без использования колдовской силы. Именно это и было целью подобных вылазок: научить молодых салти выживать в лесу, обнаруживать и уходить от преследования, выслеживать зверя и человека, — делать все то, чему незаметно обучался обычный подросток и что Финлей усвоил, еще живя в Данлорне. Подобные умения были бы необходимы, если бы в один прекрасный день (который, впрочем, казался не менее далеким, чем раньше) молодежь получила возможность жить в безопасности где-то кроме их горного убежища.

— Что случилось? — Голос Дженн был тих; она отложила книгу и смотрела на Финлея, подняв брови.

— Ничего. Я просто гадаю, какая польза от всего этого — если смотреть в будущее. Ты ведь знаешь, как скучают они в Анклаве. — Так же, как и некоторые взрослые, которых он мог бы назвать...

— Пока мы отсутствовали, у них все было хорошо.

— Именно. Но впереди еще одна долгая зима, когда возможности покинуть Анклав практически не будет. Я предвижу неприятности.

— Два последних года дались Финлею особенно трудно. Бывали дни, когда он тратил все силы на то, чтобы уследить за своими подопечными, чтобы просто не дать им попасть в беду. По правде сказать, он устал от ответственности, от попыток подготовить молодежь к жизни, которую они, возможно, никогда не смогут вести.

Устал от сознания того, в каком тупике находится сам.

Очнувшись от задумчивости, Финлей заметил, что Дженн наблюдает за ним. Некоторое время она молчала. Ее взгляд скользил по занятым делом подросткам, по расседланным и стреноженным коням. Лицо ее было задумчивым, как будто ей приходилось принимать в расчет многое, о чем не знал даже Финлей. Она продолжала молчать, пока собирала свои книги и бумаги и складывала в старую кожаную сумку, потом тихо спросила:

— Ты можешь предложить что-то другое?

Финлей хмыкнул.

— Предложить? Мы лечим симптомы болезни, от которой не знаем лекарства. Считается, что Калике открыл бы нам, как можно жить на свободе, не прячась в Анклаве, — но ты не можешь заставить Ключ открыть нам, где искать Калике. Дела будут идти все хуже, если только ты не найдешь какой-то способ избавиться от Нэша и Кенрика. — Когда-то именно об этом мечтал он сам — найти Калике и принять участие в битве, которая освободит Люсару от зла, принесенного Нэшем, зла, которое тот привил и молодому королю.

— Неужели дела и правда так плохи?

Финлей посмотрел на Дженн — по-настоящему посмотрел. В свои тридцать два года она все еще была красива — с бездонными синими глазами, густыми черными волосами и выразительным овальным лицом.

Годы мало отразились на ней — в отличие от событий прошлого. Сегодня ему предстоит рассказать молодежи историю великой битвы, не упоминая о том, что эта женщина так и не оправилась от последствий своих поступков, так и не стала прежней. Что ж, с тех пор она держала себя с достоинством, в которое сама, похоже, не верила, и с твердостью, не уступающей решимости человека, которого она предала, его брата, Роберта.

Как все они, она жила год за годом, зная о том, что надежда существует, но не рассчитывая, что она сбудется.

Финлей вздохнул.

— Нет, пожалуй, кризис еще не наступил, но когда-нибудь он неминуем. В течение пяти столетий колдуны салти находили убежище в Анклаве. Мы обучали их, они возвращались в мир и вели обычную жизнь, лишь иногда посещая Анклав, хотя некоторые и оставались там навсегда. Теперь же слишком опасно покидать Анклав. Дети, рождающиеся там, не имеют шанса выйти на свободу. И, — Финлей поднял руку, подчеркивая свои слова, — единственная возможность для нас хотя бы изредка выбираться сюда — это твое присутствие и защита Ключа, благодаря которой ни один искатель не в силах нас выследить.

— Финлей, — тихо, чтобы ее не услышали на другом конце поляны, сказала Дженн, — я знаю, что они становятся беспокойны. Знаю, что они скучают. Но что мы можем поделать?

— Именно. — Раздражение Финлея сменилось просто усталостью. — Действительно, что? — Он поднялся на ноги и потянулся к седельной сумке. — Я пойду к ручью, умоюсь. Но об одном я хочу тебя предупредить: Эндрю желает, чтобы сегодня вечером я снова рассказал им о битве.

Финлей отвернулся и двинулся прочь, не желая видеть выражения ее лица и тени, которая промелькнула в глазах Дженн.


Заледеневшими руками Дженн взяла еще одно полено и осторожно подкинула в костер. Хотя ужин закончился час назад, огонь пылал вовсю; впрочем, Дженн так и не могла избавиться от озноба, как бы близко к костру ни сидела и во сколько бы плащей ни закуталась.

Слишком долго прожила она в пещерах Анклава с их ровным теплом, и теперь ее телу трудно вспомнить, что выросла она в лесу, что с трех лет зимой и летом свободно бегала под деревьями, пока в семнадцать, спасаясь от преследования отряда гильдийцев, не повстречала Финлея с Микой... и Роберта.

Его сообразительность той ночью спасла ее от опасности; окружающая его тайна увлекла ее, увлекла так сильно, что она оказалась не в силах высвободиться. И эта история все еще продолжается... пусть Финлей и рассказывает молодежи лишь одну из ее глав, ту главу, которую Дженн знала гораздо лучше, чем признавалась.

Финлей за прошедшие годы приобрел большой опыт в таких рассказах. Теперь он делал это умело и терпеливо, не возражая, когда его прерывали вопросами, ловко обходя нежелательные подробности — вроде того, что девушка-малахи, захваченная в плен, оказалась возлюбленной Мики. Или того, что сам Финлей поклялся не допустить Дженн на поле битвы, но не сумел этого сделать и, напротив, позволил ей встать между Робертом и Нэшем, чтобы прекратить их единоборство и не дать ни одному из них погибнуть.

И еще Финлей ничего не рассказывал о тех часах после битвы, когда Роберт умирал и Дженн спасла его ценой лжи.

Нет, рассказ Финлея касался только тех аспектов сражения, которые запечатлела история: противостоящих друг другу противников, того, кто был ранен и кто погиб. Финлей говорил о том, как было применено колдовство и как хорошо это сработало. Он описывал стратегию, тактику, уловки, к которым прибегало и то, и другое войско, — и тут ему никак не удавалось избежать упоминаний о своем возлюбленном брате.

Дженн следила за рассказом издали, сохраняя и внутреннюю дистанцию тоже. Молодежь, и Эндрю в том числе, слушали в зачарованном молчании, то улыбаясь, то хмурясь, с широко раскрытыми глазами, как будто слышали эту историю в первый раз. Другое дело, что в этот раз они были на месте событий, в глубине Шан Мосса, хотя и на некотором расстоянии от поля битвы. То, что они выслушивали теперь повествование на месте событий, окруженные теми же деревьями, вдыхая тот самый воздух, воскрешало для них прошлое.

Мечты о славе, о победах, о свободе... Дженн читала их на лицах слушателей; в их возрасте еще трудно было понять, что ни славы, ни победы, ни свободы битва при Шан Моссе не принесла, а была лишь длинной цепью ошибок, и некоторые из них совершила она, Дженн.

Она сделала глубокий вдох. Хелен, хорошенькая дочка Финлея, сидела рядом с отцом, положив голову ему на плечо; рука Финлея обнимала ее. Девочка была молчаливой, задумчивой, мягкой и доброй, и трудно было представить, что Финлей с его горячим нравом, нетерпеливостью, стремлением к немедленным результатам, — ее отец. Никакие два человека не могли бы быть так несходны, и все же они были близки, как только могут быть близки отец и дочь, и на сердце у Дженн всегда теплело, когда она видела их вместе, такими умиротворенными и счастливыми, пусть и всего на несколько часов.

С другой стороны от Финлея сидели шестнадцатилетние близнецы, Зеа и Нейл. Если Нейл, как и Хелен, был спокойным и мягким, то Зеа могла быть такой же требовательной и нетерпеливой, как Финлей. Родители близнецов часто беспокоились о будущем дочери. Позади Нейла, наблюдая за всеми орлиным взором, сидел старший из всей группы, семнадцатилетний Лиам. Финлей не хотел брать его с собой в этот раз, но Дженн настояла на своем. Она знала, что Лиам, пожалуй, больше остальной молодежи тяготится ограничениями жизни в Анклаве, стараниями Гильдии и короля все сильнее напоминающем темницу. Впрочем, у Лиама был ясный ум, и под должным руководством он мог вырасти настоящим предводителем.

Лицом к Финлею сидел Сэйр; его веснушчатое лицо и рыжие кудри слишком часто напоминали Дженн о Мике, хотя не было сомнений в том, что родства между ними нет. Взгляд юноши то и дело обращался к Дамарис, дочери Арли, которая выбрала себе место немного в стороне и рассеянно рисовала что-то в захваченной с собой книге. Рядом с Сэйром расположились Эндрю и его лучший друг, Гай. Эндрю слушал рассказ Финлея с многозначительной улыбкой, которая встревожила бы Дженн, если бы она уже тысячу раз не видела ее на лице сына. Это просто означало, что Эндрю удалось сделать что-то, приятное остальным, и теперь он получает удовольствие, не только слушая Финлея, но и радуясь интересу друзей. Дженн иногда трудно было поверить, что Эндрю уже четырнадцать. Гай просто слушал, смеясь, когда смеялись другие, и отложив свои вопросы на потом, когда он сможет быть вполне откровенным, никого этим не смутив. Эндрю как-то сказал Дженн, что ему в друге больше всего нравится то, что тот всегда докапывается до правды, какой бы мрачной она ни была.

Еще десять дней, и Дженн придется снова расстаться с сыном, смотреть ему вслед, когда в сопровождении Мики он двинется по горной дороге в сторону Мейтленда, где должен провести зиму. Ей придется отпустить его, зная, что колдовская сила Эндрю еще не проявилась, что он лишен защиты, в которой так нуждается, хотя сам об этом и не подозревает. Бывали дни, когда от беспокойства за сына Дженн чувствовала себя совсем больной.

От размышлений Дженн отвлек шум: молодежь засыпала финлея вопросами. Один голос — Лиама — звучал особенно настойчиво:

— Но почему королевская армия побежала? Почему Кенрик отступил перед герцогом Робертом? Его войско все еще имело численное преимущество. Раз герцог Роберт был так тяжело ранен, у Кенрика были все шансы добиться победы. Кенрик должен был это понимать — и все-таки бежал. Почему?

Да, Финлей здорово наловчился рассказывать о битве, только на Дженн он при этом не смотрел.

— Трудно сказать с уверенностью, но думаю, что четырнадцатилетний принц просто не имел опыта в сражениях такого размаха. Его отец был убит накануне, а Нэш, человек, стоявший за всем предприятием с самого начала, страшно пострадал в единоборстве с Робертом. По-моему, Кенрик усомнился, что сможет...

— Я слышал, — со знающим видом перебил его Нейл, — что герцог Роберт что-то сделал с принцем накануне битвы: он заставил Кенрика поверить в то, что тот всегда будет его бояться. Это правда?

Теперь Финлей все-таки посмотрел на Дженн; та кивнула. Эти сведения можно было сообщить, не опасаясь, что за них придется расплачиваться.

— Да, — Финлей снова повернулся к слушателям, — хотя я и не знаю, как долго сохраняется такое внушение.

Дженн бросила быстрый взгляд на Эндрю, гадая, как тот отнесется к такому известию: он был единственным здесь, кто знал молодого короля. Но Эндрю только моргнул, ничем не показав, что заинтересован.

— Но, — Сэйр даже наклонился вперед, — раз твой брат самый могущественный из когда-либо существовавших колдунов, разве не мог он заставить бояться себя всегда?

Взгляд Финлея затуманился, и, словно почувствовав его смущение, Хелен теснее прижалась к отцу. Финлей помолчал, потом тихо ответил: — Да. Роберт мог сделать так, чтобы страх стал вечным.


Финлей добровольно вызвался стоять на часах первым, предоставив Арли и Дженн возможность отдохнуть. Он не стал ничего им объяснять, но дело заключалось в том, что воспоминания о битве, наивные вопросы подростков вызвали у него смутное беспокойство, так что о сне нечего было и думать.

В дни, последовавшие за битвой, Финлея преследовали кошмары: его слишком близкое знакомство с Нэшем, когда он чуть не погиб, чувство беспомощности, такое всеобъемлющее, что он готов был призывать смерть...

Ему повезло — и Роберту тоже. Только через три недели после битвы Роберт поправился настолько, что смог отправиться в дорогу, да и то на носилках. Финлей все время оставался рядом с братом, и прошел еще месяц, прежде чем он перестал тревожиться о том, что Роберт может умереть от ран или от вызванной ими лихорадки. Тогда увечья Роберта казались неисцелимыми: шрам на спине никак не заживал, а из раны в боку начинала сочиться кровь, стоило Роберту сделать резкое движение. К тому времени, когда Финлей согласился вернуться в Анклав, Роберт еще только начинал делать по нескольку шагов в день, и было почти невозможно поверить, что он когда-нибудь полностью выздоровеет.

С тех пор до Финлея иногда доходили известия о брате: Мердок провел с ним все лето, потом на зиму приехал в Анклав, где они с Финлеем часами обсуждали приключения Роберта, хотя и делали это втайне. О здоровье Роберта Мердок помалкивал: Финлею было известно, что Дженн не желает ничего об этом знать, и бередить ее раны ему вовсе не улыбалось.

Однако ситуация оставалась неопределенной, дело было не закончено, и это не давало Финлею покоя. Несмотря на все рассказы Мердока, он на самом деле совершенно не представлял, каковы дальнейшие планы Роберта.

Лагерь, как обычно, постепенно затих: угли костра сгребли, коней напоили, спальные мешки разложили, и после шутливых перебранок и смеха, когда луна стояла уже высоко, наступила тишина, в которой слышались лишь обычные лесные шорохи и изредка — шумные вздохи лошадей.

Финлей выбрал себе укромное местечко на краю поляны, где на недавно упавшем дереве и сидеть было удобно, и на сук спиной опереться можно. Устроившись, Финлей закрыл глаза и сжал в руке аярн, позволив своей колдовской силе хлынуть сквозь камешек, обежать темные окрестности, выискивая любую возможную опасность. Пользуясь умением искателя, Финлей обеспечивал спокойный ночлег своим подопечным.

Как обычно, беспокоиться оказалось не о чем, Финлей открыл глаза — и увидел прямо перед собой совершенно не сонного Эндрю с одеялом, накинутым на плечи.

— Разве сидеть у костра тебе было бы не теплее?

— А тебе разве было бы не теплее в постели?

Эндрю оглянулся через плечо на спящих спутников, потом уселся на поваленном дереве рядом с Финлеем, поджав ноги и обхватив колени руками.

— Мне не спится.

— Так я и понял.

— На самом деле ты мог разрешить посторожить Нейлу или Лиаму, верно? Разве это не была бы для них хорошая практика?

— А если бы они уснули, и на нас напали?

В уголках глаз Эндрю появились морщинки. Этой ночью луна светила так ярко, что на поляне можно было бы читать.

— Тогда я посторожу с тобой вместе, и мы не дадим друг другу уснуть.

Финлей усмехнулся. Улыбка Эндрю была заразительна, в мальчишке было что-то такое, что у всех вызывало симпатию. Несмотря на то, что многие из детей салти пазар завидовали свободе, которой он пользовался, живя в Мейтленде, никто из них не испытывал к нему ненависти. Конечно, Эндрю всегда охотно делал подарки и привозил книги, о которых его просили, да и о своих приключениях при дворе и в других местах помалкивал. Этот мальчик жил в двух мирах и почему-то, казалось, не чувствовал себя как дома ни в одном из них.

— Ну и почему, — проворчал через некоторое время Финлей, — тебе не спалось?

— Я все думал, — Эндрю положил подбородок на колено и всматривался в темноту, — о Нэше и герцоге Роберте.

— И что?

— Что такое Слово Уничтожения? — Финлей от неожиданности моргнул.

— Прошу прощения?

Эндрю усмехнулся, и его синие глаза сверкнули.

— Нет, я не прошу тебя назвать мне само слово...

— Я его и не знаю.

— Я имею в виду другое: что оно такое? Я знаю, что оно было создано столетия назад и стало известно Ключу, а Ключ сообщил его твоему брату, — но что оно такое на самом деле? Как оно действует? Удалось ли герцогу Роберту что-то о нем узнать?

Финлей вздохнул.

— Я не могу сказать тебе, что ему удалось узнать за последние годы, да и удалось ли. Насколько мне известно, он прибег к Слову Уничтожения лишь однажды — в тот день, когда ты родился. Поскольку я видел последствия, сомневаюсь, что мне захотелось бы увидеть, как Роберт прибегнет к нему еще раз.

— Он ведь собирался использовать Слово Уничтожения, чтобы убить Нэша, верно?

Внезапно насторожившись, Финлей коротко ответил: — Да.

Смущенный взгляд синих глаз скользнул по Финлею и снова устремился в темноту.

— Почему... почему мама его остановила?

Финлей изумленно заморгал. Неужели Дженн не рассказала сыну достаточно, чтобы удовлетворить его любопытство?

Похоже, что нет.

Не дожидаясь ответа, а может быть, и боясь его услышать, Эндрю продолжал свистящим шепотом:

— Ведь Нэш до сих пор жив, и это означает, что герцог Роберт все еще должен его убить... и это он и намерен сделать теперь, да? Значит, еще одна война? Потому что Нэша нужно убить, верно?

— Ты разве не разговаривал с Мердоком? Что он тебе сказал?

— А разве я должен был с ним поговорить? Прошу прощения, если мне не полагалось знать или... Дело в том... Ну, мне было любопытно, а Мердок о войне не упоминал... Вот я и подумал...

— Все это не имеет значения, — поднял руку Финлей. — Как я понимаю, со своей матерью ничего такого ты не обсуждаешь.

— Нет. — Ответ прозвучал коротко, мальчик явно испытывал неловкость. — Все-таки почему она их остановила? Она не верила в герцога Роберта?

О боги, это уж чересчур! Как могла она так много рассказать сыну и при этом не позволить ему понять ее отношений с Робертом? Финлей повернулся к племяннику и пристально посмотрел в лицо, которое так напоминало Дженн, но имело и несомненное сходство с отцом.

— Ты ее спрашивал? — В ответ Эндрю только пожал плечами. — Не кажется ли тебе, что если бы Дженн хотела, чтобы ты знал, она сама тебе сказала бы?

— Не знаю. Просто мне кажется...

— Что?

— Мне кажется, что она его в чем-то предала. — Эндрю взглянул на Финлея немного испуганно, как будто сказал что-то, чего говорить не следовало.

Сказать ему правду Финлей не мог. Не ему было все рассказывать Эндрю — уж если кто-то и мог это сделать, то только Дженн, а она, когда доходило до того, что можно и что нельзя знать ее сыну, могла оказаться настоящим тираном.

И еще она ведь взяла с него обещание никогда не открывать Роберту, что Эндрю его сын, — обещание, о котором он никогда не переставал жалеть.

Впрочем, Финлей мог показать Эндрю дорогу в нужном направлении.

— Ты ведь знаешь о пророчестве, правда? Тебе известно, что роли, которые играют мой брат, твоя мать и Нэш, были расписаны столетия назад?

Эндрю ответил не сразу. Его взгляд скользнул в сторону, устремился в пустоту; перед Финлеем возник образ Роберта, который вел себя точно так же, когда колдовским зрением высматривал, не приближается ли кто. Финлей терпеливо дождался, пока Эндрю снова посмотрел на него, как будто ничего не случилось.

— Что случилось? — все-таки не удержался Финлей от вопроса.

Эндрю покачал головой, явно не подозревая о том, что" только что сделал.

— Ничего. Ты говорил о пророчестве...

Финлей так и не мог решить, как понять то, что он только что видел; поэтому он решил, что лучше всего не касаться этой темы. Он не мог позволить себе воодушевиться надеждой, что в Эндрю наконец проснулась колдовская сила. Маленькое происшествие могло ничего не значить.

— Ну так вот, ты должен понимать, что их отношения неизбежно должны были стать запутанными. Более запутанными, чем ты или я можем судить, глядя со стороны. Одно мне все же известно — Дженн говорила мне, что Ключ снова и снова повторял: битва в Шан Моссе — неподходящее время для единоборства Роберта и Нэша. Может быть, отсрочка означала бы, что к следующему разу Роберт будет иметь более грозное оружие или большие знания. Тут можно только гадать, но в чем я не сомневаюсь — это что у Дженн были веские основания так поступить. Ты ведь не думаешь, что в противном случае она бы действовала так, как действовала?

— Нет! — От одного такого предположения в широко раскрытых глазах Эндрю вспыхнул ужас. — Я просто хочу понять, а она на самом деле не хочет говорить со мной об этом.

— Что ж, может быть, Дженн и расскажет тебе все, когда ты станешь старше.

— Может быть. — Эндрю сделал глубокий вдох. — Наверное, она ждет, когда во мне проявится колдовская сила.

— Возможно.

— А что... что, если этого так и не случится? — Эндрю закусил губу. — У моего отца ведь ее не было. На мне нет даже знака Дома, как у тебя и у мамы. Так откуда во мне взяться силе?

Это тоже был вопрос, ответить честно на который Финлей не мог.

— Нет доказательств, что знак Дома напрямую связан с колдовством, — это только предположение. Однако просто из того, что Ичерн не обладал силой, не следует, что и у тебя ее не будет. Кровь твоей матери достаточно сильна. — Финлей позволил себе улыбнуться. — Ты только представь себе, каким могущественным оказался бы, будь оба твоих родителя колдунами!

Это замечание вызвало у Эндрю смущенную улыбку, прогнавшую выражение тревоги.

Финлей хлопнул Эндрю по плечу.

— Ты немного посиди тихо, пока я снова осмотрю окрестности.

— Конечно.

Финлей опять закрыл глаза, сделал глубокий вдох, окинул колдовским взглядом лес, выискивая возможную опасность. Поблизости он ничего не обнаружил и расширил сферу поиска, пользуясь этой возможностью для того, чтобы уклониться от непростых вопросов и еще более непростых ответов. На дальнем краю сферы, однако, что-то привлекло его внимание.

Что-то, чего здесь быть не должно... Десять, может быть, двадцать всадников, углубляющихся в лес. Движущихся в их направлении!

Финлей открыл глаза и вскочил на ноги. Эндрю тоже поспешно поднялся, побледнев от страха.

— Скорее! Разбуди свою мать и Арли! Нам нужно уезжать!

Глава 3

— Нужно подобраться поближе. Отсюда я ничего не могу разглядеть. — Финлей, хмурясь, всматривался в темноту, потом оглянулся через плечо на остальных. Лиц он различить не мог, но то, как притихли подростки и как беспокоились их кони, сказало ему все, что требовалось.

Дженн подъехала поближе к Финлею, позаботившись о том, чтобы ночные тени получше скрыли ее. Яркий лунный свет заливал поле перед ними, но лес давал достаточное укрытие.

— Но что они тут делают? Я никогда не видела, чтобы солдаты Гильдии углублялись в Шан Мосс больше чем на пятьдесят ярдов.

— Они растянулись цепью, — сказал Финлей, следя за появившимися на противоположной стороне поля всадниками в знакомой желтой форме гильдийцев и их командиром. Отделенная от открытого пространства полосой молодых деревьев, северной границей Шан Мосса, дальше лежала главная торговая дорога, соединяющая Люсару с Майенной. — Они определенно кого-то ищут.

— Или что-то...

Возможны были оба варианта, и ни один из них Финлею не нравился. Он глубоко вдохнул воздух.

— Что ж, надо двигаться. Если мы простоим тут всю ночь, они наверняка нас найдут. Можно было бы попробовать создать иллюзию, но как только кони тронутся с места, все станет видно, а испепелить двадцать или больше солдат сил нам не хватит.

— Да и ни к чему нам привлекать к себе такое внимание. Если они обыщут наших ребят, они найдут аярны, а это означает смертный приговор.

— Ох, до чего же мне нравится быть объявленным вне закона!

Дженн вздохнула, все еще оглядывая поле.

— Что ты предлагаешь?

— Вы с Арли уводите молодежь на восток, но не особенно углубляйтесь в лес. Ущелье Санди слишком близко, и если они начнут вас преследовать, вы окажетесь в ловушке. Если к утру мы оторвемся от преследователей, можно будет обогнуть ущелье и углубиться в Шан Мосс: туда они не отважатся сунуться. После этого двинемся прямо к Анклаву.

— Согласна. — Дженн помолчала. — Они ведь не могут искать именно нас, верно?

Сердце Финлея тревожно сжалось при мысли о такой возможности, но он решительно покачал головой.

— Не вижу, как такое могло бы случиться.

— Хорошо. А что собираешься делать ты?

Финлей снова повернулся в сторону преследователей.

— Хочу подобраться немного ближе к солдатам. Нам нужно знать, что затевается. Я возьму с собой Эндрю.

— Нет.

Нужно было бы быть глухим, чтобы не уловить в ее голосе страха — и непреклонной решимости.

— Дженн, — прошептал Финлей, — таким образом ты его не защитишь. Он для собственного блага должен научиться делать подобные вещи. Ты должна позволить ему рискнуть.

— Нет! — Дженн схватила Финлея за руку, и пробившийся сквозь ветви луч луны заставил ее глаза блеснуть. — Он еще не готов.

— Но именно так мы его и подготовим.

— Я не позволю, чтобы он рисковал, когда у него нет и намека на силу, которая могла бы его защитить!

— Ты действительно думаешь, что я позволю попасть в беду собственному племяннику? — Финлей наклонился к ней ближе, чтобы никто другой не услышал его слов. — Дженн, ты должна примириться с мыслью, что у Эндрю может вообще не появиться колдовская сила. У Роберта она проснулась в девять лет...

— А у меня только в семнадцать. По крайней мере нужно подождать, пока Эндрю не достигнет этого возраста.

— А что, если решение будет зависеть не от нас?

При этом вопросе Дженн напряглась и стряхнула с плеча руку Финлея.

— Возьми с собой Лиама, а не Эндрю. Остальное мы обсудим, когда доберемся до дома.

Финлей застонал, но спорить дальше было бесполезно. Качая головой, он вернулся туда, где их ждали кони.

«Обсудим, когда доберемся до дома»... Как будто они не обсуждали этого последние восемь лет! Чего, черт возьми, она пытается добиться, что хочет скрыть?

Финлей больше не знал, о чем Дженн думает, что собирается делать, но в одном был уверен: никакого обсуждения, когда они доберутся до дома, не будет.


Уже через час голова у Эндрю разболелась от стараний заставить коня не производить шума, от попыток услышать звуки, которые означали бы, что солдаты их преследуют, от усилий, требующихся, чтобы находить дорогу и объезжать препятствия в чернильной темноте. Все это было, конечно, бесполезно — у него просто не было колдовских зрения и слуха, которые позволили бы ему что-то увидеть или услышать. Вот Арли — талантливый искатель. Правда, мать таким умением не обладает... Все остальные, ясное дело, стараются изо всех сил и потом станут подробно обсуждать свои успехи, хоть и знают, каким беспомощным он себя в таких случаях чувствует.

Все это не останавливало Эндрю, не лишало его горячего желания добиться успеха, доказать наконец матери, что ее усилия были не напрасны, что ему все же удалось усвоить то, чему она и Финлей пытались его научить.

Эндрю не знал, что с ним не так, хотя и очень хотел бы узнать.

Но что-то все-таки почувствовать он мог... Это, безусловно, было не то, что описывал Финлей, что-то совсем другое... Какое-то ощущение рождалось иногда на окраине его сознания, хоть всего раз в пять или шесть месяцев... Ничего определенного, скорее...

Что?

— Почему отец до сих пор не вернулся?

Боязливый шепот заставил Эндрю протянуть руку и коснуться плеча Хелен. Она ехала рядом, но в темноте оставалась почти невидимой.

— Не знаю, но уверен: с ним все в порядке.

— Ты не можешь этого знать, — прошипел откуда-то сзади Нейл; Эндрю не обратил на него внимания.

Зеа ехала впереди, и в ночной темноте голос ее прозвучал, как голос призрака.

— Не понимаю, почему мы убегаем! Мы не сделали ничего плохого.

— Мы салти, — ответил ей Гай. — Разве этого недостаточно?

— Но они же не могут узнать это с первого взгляда. Они ищут не нас.

— Но ведь и этого они не могут знать заранее, верно? — покачал головой Эндрю.

Зеа повернулась, собираясь продолжать спор, но предостерегающий жест Арли заставил ее замолчать. Эндрю снова стал прислушиваться.

Что-то такое все же было, что-то, что было знакомо Эндрю уже годы, но поймать ощущение сейчас он не мог, как не мог и раньше.


— Проклятие, откуда они взялись? И что они тут ищут? — Финлей сдержался и умолк, опасаясь, что его могут услышать. Он осторожно направил коня между стволами двух сухих деревьев. Лиам, полный страха, держался рядом, сжимая левой рукой свой аярн, как если бы камешек был его единственной надеждой на спасение.

Что ж, может быть, так и есть... хотя против целого отряда аярн его не защитит.

Финлей, нахмурившись, повернулся в седле и окинул колдовским взглядом проделанный ими путь. Это был долгий и опасный путь — нужно было объехать отряд и подкрасться к нему сзади; только тогда была надежда что-то услышать. Оставалось только рассчитывать на то, что Дженн не медлит и уводит молодежь из опасных мест.

Сейчас им с Лиамом, скрытым тенями, ничто не грозило. Кивнув самому себе, Финлей соскользнул с коня, жалея, что не обладает умением Роберта сдвигать пространство. Сделаться сейчас невидимым было бы очень кстати.

Финлей передал поводья Лиаму.

— Подожди здесь и досчитай до пятисот. Если я не вернусь, оставь моего коня и уезжай.

Лиам кивнул, старательно скрывая свой страх.

— Как ты собираешься подобраться к ним? Ты умеешь сдвигать пространство?

Финлею пришлось прикусить губу, чтобы сдержать резкий ответ.

— Нет, не умею, да если бы и умел, не стал бы. Я сто раз говорил вам, как опасно пользоваться запретными силами. Делай, как я сказал, и старайся не шуметь.

Юноша открыл рот, чтобы возразить, но Финлей не стал медлить: он повернулся и исчез между деревьями.

Применив все свои охотничьи умения, Финлей подкрадывался к солдатам, замирая, когда они останавливались, чутко прислушиваясь, используя колдовские зрение и слух, чтобы как можно больше узнать. Только когда он стал различать слова, он счел, что ближе подбираться опасно. Однако то, что он услышал, заставило его сердце замереть.

Финлей поспешно вернулся туда, где его ждал Лиам. Тот, увидев его, с облегчением улыбнулся, и они без промедления двинулись в путь.


— Этого здесь не должно быть! — Дженн соскочила с коня и сделала два шага к краю ущелья Санди. Луна опустилась к горизонту, но света хватало на то, чтобы увидеть крутой обрыв и ровную поверхность внизу. Ущелье Санди тянулось направо и налево, отделяя их от леса, и скрыться здесь им было негде. Почему она ничего не может сделать так, как надо? Даже когда от нее зависят многие жизни, она делает такие глупые ошибки — и это в месте, которое она должна знать лучше всех! — Должно быть, я слишком рано свернула.

Арли подъехал к ней, хмурясь, оглядел обрыв, потом поднял глаза на то, что лежало за открытым пространством. Лес был так близок, и все же близок недостаточно...

— Наверное, так и есть, хотя мне тоже показалось, что мы едем правильной дорогой. Финлей говорил, что здесь нельзя спуститься.

— Значит, нам придется вернуться и проехать дальше или поискать возможность объехать ущелье с этой стороны. — Сделав глубокий вдох, Дженн повернулась к остальным, оценивая их реакцию, высматривая признаки уныния. Пока только Хелен явно тревожилась, но ведь ее отец так еще и не вернулся...

Земля у Дженн под ногами задрожала, и она резко обернулась. Знаком приказав всем вскочить на коней, она двинулась вперед, стиснув левую руку, готовая воспользоваться своей силой, чтобы защитить...

Из-за деревьев вылетели две взмыленные лошади и круто замедлили галоп. Дженн позволила себе немного расслабиться.

— Ты очень вовремя появился, Финлей. Удалось тебе что-нибудь узнать?

Он кивнул, спрыгнул с коня и подошел к Дженн, так, чтобы только она могла слышать его шепот.

— Все вокруг кишит гильдийцами, большой отряд движется в этом направлении. На торговой дороге была устроена засада, захвачен обоз с зерном, направлявшийся в Майенну, и они думают... они уверены, что это дело рук Роберта.

Роберта?

На мгновение чувство облегчения вытеснило все страхи Дженн. Он жив, он в безопасности...

И все еще сражается за то, во что верит.

Благодарение богам!

Сглотнув, Дженн кивнула, стараясь, чтобы голос ее не выдал.

— Значит, они его не поймали?

Финлей прищурился, и быстрая улыбка осветила его лицо.

— Нет.

Дженн тоже облегченно улыбнулась и снова повернулась к Арли и остальным.

— Что ж, пора в путь.

— Да. Вот только...

— Что?

— Как вас угораздило оказаться здесь?

Дженн едва не застонала и неопределенно махнула рукой в сторону леса.

— Ладно, нечего на меня таращиться. Лучше покажи, как нам отсюда выбраться.


Всадники ехали друг за другом: Финлей впереди, Арли — замыкающим. Мгновение поколебавшись, Дженн направила коня за Финлеем, следя, как тот периодически останавливается, чтобы бросить на окрестности колдовской взгляд в поисках солдат. Наблюдала Дженн и за другим...

По большей части Финлей казался вполне довольным своей жизнью в Анклаве; но именно по большей части — в этом и заключалась проблема. Случалось, даже после всех прошедших лет, что он начинал рваться с привязи, и тогда из него выплескивалось наружу жгучее беспокойство. Дженн не сомневалась: если бы не Фиона и дети, он рискнул бы оказаться схваченным и покинул бы Анклав, предпочтя опасную жизнь на свободе безопасной тюрьме.

Финлей за все это время так и не понял, что тюрьмы бывают разные и что Анклав создавал для него самые мягкие условия из всех, на какие он мог бы надеяться.

И вот теперь он получил свежие новости о Роберте; тот мог даже быть где-то поблизости, продолжая свои попытки помочь народу Люсары, делая именно то, к чему всегда стремился Финлей.

Он испытывал сейчас те же чувства, которые когда-то, давным-давно, испытывала она сама — до того, как Ключ выбрал ее в джабиры и ее жизнь стала определяться этим.

И жизнь Роберта тоже.

Жизнь постоянно разрушала все их планы.

В Финлее было так много от Роберта; он так же испытывал исходящее из глубины души стремление делать что-то конструктивное. Поэтому-то Финлей и организовал в Анклаве школу боевых искусств, их собственный аналог Даззира, цитадели малахи, — и устраивал эти вылазки в лес для обучения молодежи.

Поэтому-то он и пытался привлечь к своим эскападам Эндрю, несмотря на возможную цену этого.

Неожиданно Финлей остановил коня, поднял руку, давая сигнал остальным, и спрыгнул в снег.

— В чем дело?

— Тропа исчезла, — последовал тихий ответ. Финлей внимательно осмотрел землю и окрестные деревья. — Должно быть, с тех пор, как я в последний раз здесь бывал, случился оползень. Придется спешиться и вести коней в поводу. Лес слишком густой, чтобы можно было проехать верхом. Объясни все остальным, пока я огляжусь.

Дженн передала распоряжение отряду. Стараясь делать это как можно тише, все спрыгнули с коней. Усталые лошади повесили головы, не проявляя беспокойства. Нужно будет устроить привал и отдохнуть, только сначала требовалось оставить солдат далеко позади.

— Кровь Серинлета! — донеслось до Дженн проклятие Финлея. Дженн подошла к нему, когда Финлей как раз убирал свой аярн. — Появился еще один отряд, он нас преследует. Должно быть, они напали на наши следы.

— Можем мы от них скрыться?

— Пешком не сможем. — Финлей хмуро посмотрел на небо. Луна уже опустилась за деревья, так что темнота теперь стала их союзницей. — Раньше немного дальше начиналась тропа, ведущая вниз. Когда мы до нее доберемся, нужно будет уничтожить все следы. Возможно, этого окажется достаточно. Давайте двигаться.


«Где ты, Роберт?»

Финлей, стиснув зубы, снова и снова посылал безмолвный призыв. Конечно, это была напрасная попытка: ему никогда не удавалось мысленно разговаривать с братом; его слышала только Дженн. И все-таки, кто сказал, что в один прекрасный день он не сумеет установить связь?

В воздухе чувствовалось приближение рассвета. Еще час, и солнце выглянет из-за вершин холмов. К этому времени им нужно выбраться из ловушки. Выбраться и скрыться в лесу.

Дурацкая была мысль вообще сюда ехать. Правда, такие вылазки они совершали не первый год, и никогда никаких неприятностей не случалось.

Они проложили ложный след, и это в определенной мере сработало. Солдаты задержались около ущелья, но теперь снова преследовали беглецов. Все решало время. Если им удастся добраться до деревни Солмосс прежде, чем солдаты их обнаружат, все будет в порядке: они смешаются с местными жителями. Гильдийцы ищут Роберта, его отряд, напавший на обоз, а не троих взрослых и восемь подростков... только один из этих подростков — герцог, часто бывающий при дворе и известный королю. Если Эндрю узнают... если узнают его самого или Дженн, вот тогда неприятности будут серьезными.

«Роберт!»

Что, интересно, затеял братец? Устроил засаду, а теперь раздает людям зерно, отнятое у них Гильдией? Укус тут, укус там, когда он-то как раз и мог бы совершить так много!

Неужели это все, что оставило ему пророчество?

Сзади донесся вскрик, затем глухой удар. Финлей резко обернулся. Остальные столпились на краю обрывистого края ущелья. Бросив коня, Финлей продрался сквозь кусты и схватил за плечо Эндрю.

— Что случилось?

— Беда с Хелен, — прошептала Дженн. Она стояла на коленях, глядя вниз. — Она поскользнулась и...

— Кровь Серинлета! — Финлей опустился на землю рядом с Дженн; его рука сама собой поднялась, чтобы создать колдовской свет, — но Дженн вцепилась в него и помешала. — Проклятие, я ее не вижу! Хелен! Ты меня слышишь?

Ужас душил его, не позволяя повысить голос. Остальные были рядом, но Финлей лишился способности думать, способности хоть что-то предпринять — он мог только всматриваться в темноту, надеясь увидеть свое дитя, которое он любил больше жизни.

Испуганный вздох Дженн оказался единственным, что привело его в чувство.

— Эндрю, не смей!


* * *

Эндрю немного передвинул ногу на выступе утеса, обеими руками держась за скалу. От неосторожного движения мелкие камешки посыпались вниз и исчезли в непроглядной тьме.

Лицо Эндрю замерзло: он прижимался щекой к холодному, мокрому от росы камню. Никаких звуков, кроме ударов собственного сердца и тихого голоса, доносившегося сверху, он не слышал. Смысл советов Финлея ускользал от Эндрю, но его воображение подсказывало, на какие опасности тот может указывать, и не только это: он ясно представлял себе, что будет, случись ему сорваться, каким жестким окажется дно ущелья, много ли времени пройдет, прежде чем его найдут солдаты.

Эндрю осторожно втянул воздух и сдавленным шепотом спросил:

— Хелен, ты меня слышишь?

Напрягая все силы, он заглянул за выступ скалы. В отсветах угасающего лунного света ему удалось разглядеть торчащую из расщелины ногу в коричневом сапоге. Это приободрило Эндрю, и он передвинул ногу еще чуть дальше, а потом нашел и углубления в камне, за которые можно было ухватиться руками, — медленно и осторожно приближаясь к девочке.

— Эндрю! Хелен! — Эндрю замер и поднял глаза; над краем ущелья свесилась голова Финлея, лежавшего на животе. Как ни тянул он руку, помочь он не мог: Хелен застряла на добрых десять футов ниже. — Она в сознании?

— Еще не знаю. — Эндрю продолжал спускаться, каждый раз проверяя опору, прежде чем перенести на нее весь свой вес. Он не мог позволить себе бояться, не мог думать ни о чем, кроме следующего движения, — потому что точно знал: стоит ему отвлечься, и он упадет. Он просто упадет, и тогда...

Эндрю глотнул воздуха и закрыл на мгновение глаза, не желая видеть уходящей вниз скалы, смутно видной в предрассветных сумерках. Да, он не мог позволить себе бояться, только понимание этого не прогоняло страха.

По крайней мере некоторый опыт в лазании по скалам у него был... пусть он не сможет вытащить Хелен, но хотя бы спустится к ней благополучно и не разобьется.

Наконец он миновал выступ скалы и добрался до Хелен. Она прочно застряла в расщелине, одна рука девочки была вытянута над головой, другая скрывалась в узкой щели. Хелен опиралась на согнутое колено одной ноги, а другая болталась в воздухе. Именно к ней Эндрю и прикоснулся.

— Хелен, Хелен! Ты меня слышишь? Хелен!

Девочка пошевелилась и медленно открыла глаза. Несколько раз моргнув, она попыталась повернуться к Эндрю.

— Ты лучше не двигайся. Ты упала, но застряла в расщелине. Финлей, кажется, собирается спустить сюда веревки.

— Со мной все в порядке, — прошептала Хелен, хотя попытка повернуться вызвала у нее стон.

— Ты расшиблась?

— Не... не думаю. Просто заработала шишку на голове.

— Не тревожься. — Эндрю выдавил улыбку. — Никто даже не заметит.

Хелен поморщилась, потом все же повернула голову; теперь она видела, на какой высоте они находятся. Девочка замерла от страха.

— Хелен, послушай! — Когда ответа не последовало, Эндрю протянул руку и крепко стиснул болтающуюся в воздухе ногу Хелен. — Посмотри на меня.

Хелен подняла глаза.

— Все будет в порядке. — Эндрю вложил в эти слова всю уверенность, какую только мог в себе найти. К счастью, голос не выдал его собственного страха. — Финлей и Арли... и все остальные там наверху... и моя мама поможет. Она, наверное, могла бы просто поднять отсюда нас обоих, так что не смотри вниз и не думай о том, что может случиться. Ничего такого не будет. Ты ведь знаешь это? Знаешь?

Хелен, нахмурившись, несколько раз моргнула, потом медленно кивнула.

— А ты что тут делаешь? Ты тоже упал?

— Нет, я спустился вниз, чтобы помочь тебе.

— Ох...

Легкий шум наверху заставил Эндрю поднять глаза. Что-то скользнуло через край скалы и стало приближаться к ним. Похоже на веревку. Конец веревки медленно полз вниз, но Эндрю дождался, пока он оказался перед самым его лицом и только тогда ухватился за него, оторвав руку от неровности камня. Веревка продолжала спускаться, образуя петлю. Когда Эндрю поднял глаза, он увидел над краем скалы встревоженное лицо Финлея.

— Можешь ты обвязать ее веревкой?

— Попытаюсь. — Стены расщелины, в которой застряла Хелен, уходили вертикально вверх, а сам Эндрю балансировал на узком карнизе рядом. Он мог наклониться к Хелен, но этим его возможности и ограничивались. К тому же он не представлял себе, в каком состоянии та нога девочки, которая не была ему видна.

Обернув кожаный ремень вокруг запястья, Эндрю передвинул ноги еще чуть ближе к краю карниза. Крепко ухватившись за камень левой рукой, он откинулся в сторону и просунул руку с ремнем за спину Хелен. Он ободрал пальцы, но сумел продеть ремень между телом девочки и скалой. Потом он вытащил конец ремня с другой стороны.

— О-ох... — застонала Хелен, когда Эндрю вытаскивал ремень.

— Ушибы или перелом? — прошептал Эндрю.

— Ушибы, я надеюсь.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне затянуть узел.

Хелен кивнула и опустила свободную руку. Медленно и неуклюже их руки совместно завязали надежный узел вокруг талии Хелен. Справившись с этим, Эндрю снова покрепче ухватился за скалу и сильно дернул ремень. Узел выдержал, и Эндрю ободряюще улыбнулся Хелен.

— Ты можешь заработать еще несколько синяков, но по крайней мере окажешься наверху одним куском.

— Или двумя, если окажется, что ремень слишком тугой.

— Ну, тогда с тобой будет вдвое больше возни, — ответил Эндрю шуткой на шутку. Поустойчивее устроившись на карнизе, он посмотрел на Финлея. — Давай!

Ремень натянулся, когда Финлей и остальные начали его вытаскивать. Хелен зашипела, когда давление ремня на ее избитое при падении тело усилилось. Эндрю наклонился в сторону расщелины, готовый помочь, но в течение долгих секунд Хелен не двигалась с места. Потом неожиданно расщелина отпустила ее, и девочка заскользила вверх, цепляясь руками за скалу. Эндрю протянул руку, чтобы поддержать Хелен; скоро она оказалась уже вне его досягаемости.

Эндрю не спускал с девочки глаз, пока она не исчезла за кромкой обрыва; дружеские руки подхватили ее и оттащили в безопасное место.

Зажмурившись от облегчения, Эндрю прижался к камню и несколько раз глубоко вздохнул. Как раз когда его сердце стало биться нормально, он услышал, как по камню снова скользит веревка. Но услышал он и кое-что еще.

Эндрю замер. Затаив дыхание, он прислушивался к звукам, доносившимся до него снизу.

Кони... Он слышал стук копыт. И голоса. Усталые и раздраженные голоса солдат.

Что-то коснулось его лица, и Эндрю от неожиданности чуть не свалился с карниза, но это оказалась всего лишь веревка. Эндрю ухватился за нее и взглянул вверх. Он мог видеть лишь смутный контур лица Финлея — все остальные, должно быть, отползли назад.

Теперь уже Эндрю бил озноб. Он обернул ремень вокруг обоих запястий. Когда веревка натянулась, он повис на ней, упираясь в скалу ногами, потом начал подниматься. Однако не успел он сделать и нескольких движений, как предостерегающий шепот заставил его замереть на месте.

— Подожди!

Сердце Эндрю отчаянно колотилось. Он осторожно взглянул вверх. Финлей и Арли вцепились в веревку, и в первых лучах рассвета Эндрю увидел, как губы Арли беззвучно прошептали:

— Солдаты. Прямо под тобой.

Глава 4

Охваченный паникой, Эндрю повернул голову и стал всматриваться в сумрак внизу.

Пять, шесть... нет, больше. Вооруженные всадники... а руки его начали быстро неметь: ремень безжалостно врезался в них. Двинуться он не мог. Стоит ему передвинуть ногу, чтобы опереться на нее и дать передышку рукам, как солдаты заметят движение... или вниз покатится какой-нибудь камешек. Им достаточно взглянуть вверх, и они увидят и его, и Финлея с Арли.

Эндрю закрыл глаза и попытался сделать глубокий вдох. Боль в руках была почти невыносимой. Много дольше он не продержится.

И тут у него возникло то самое чувство, такое отчетливое, такое знакомое. Казалось, оно способно помочь Эндрю, не дать ему упасть, выдав своим падением остальных, смягчить его ужас.

Что ж, даже если это не так, Эндрю цеплялся за него. Как и веревка, чувство поддерживало его, обещало безопасность.

Раздался крик, и Эндрю поспешно открыл глаза. Дрожа, как лист, он взглянул на солдат. Они переговаривались, показывали куда-то назад, раздался приказ, и они поскакали в обратном направлении, как если бы что-то там обнаружили. С победными криками солдаты мчались галопом, и через несколько секунд весь отряд исчез из виду; только эхо отдавалось в крутых склонах ущелья.

Хватая ртом воздух, Эндрю соскользнул обратно на карниз. Прижавшись к скале, он освободил руки от ремня. Ужасная боль вызвала головокружение и тошноту, так что Эндрю мог только смаргивать слезы.

Лишь через несколько секунд он расслышал тихий окрик: Финлей наклонился над пропастью.

— Не спеши, приди в себя.

Эндрю кивнул, с трудом сглотнув. Кровь пульсировала в его руках, когда он обвязывал ремень вокруг талии. Когда Эндрю поднял глаза, он прочел во взгляде Финлея уважение и восхищение.

— Поднимайся медленно и осторожно. Спешить некуда. Солдат поблизости нет.

Каждый дюйм подъема был мучителен, но наконец Эндрю добрался до края обрыва. Казалось, прошли дни с тех пор, как он начал спускаться, чтобы помочь Хелен. Как только Эндрю оказался достаточно близко, Финлей протянул руки, ухватил его и вытащил на ровную землю. Оба они некоторое время лежали, тяжело дыша, потом Финлей поднялся сам и помог встать Эндрю. Пока остальные бежали к ним из-за деревьев, Финлей обхватил Эндрю и прижал к себе. Голос его был хриплым. — Спасибо тебе, Эндрю. Спасибо.


Высокие столбы дыма поднимались между соснами, расплываясь среди мохнатых ветвей и теряясь совсем в темном небе. Дженн, удобно устроившись рядом с Эндрю, следила за дымом глазами, наконец-то позволив себе проникнуться умиротворенным покоем лагеря.

Путешествие далось им нелегко: приходилось все время скрываться от гильдийцев. Однако Финлей без новых происшествий вывел свой маленький отряд из лесу прямо к Солмоссу. Теперь, когда ночная темнота надежно скрывала их, путники расположились на ночлег в таком памятном Дженн лесу за деревней.

Река текла совсем недалеко, сквозь шелест ветвей Дженн слышала ее журчание. Хелен нуждалась в отдыхе, чтобы одолеть дальнейший путь, и это место вполне годилось, чтобы устроить привал. Земля под деревьями была покрыта толстым ковром бурой сухой опавшей хвои, здесь было теплее, чем на открытой поляне.

Теперь Дженн могла признаться себе, как же она устала. Однако уснуть ей не удавалось, и она просто сидела у костра, поглаживая волосы Эндрю, и слушала тишину.

Эндрю крепко спал, свернувшись калачиком рядом с ней и подложив руку под щеку. Весь день и весь вечер он был молчалив, не откликнувшись даже на возбужденный шум, поднявшийся после того, как он благополучно присоединился к остальным после своего мужественного поступка; от обычных обязанностей его освободили из-за пострадавших рук.

Дженн знала, что сын смущен, и это заставляло ее улыбаться. Во многом он был так похож на своего отца; Роберт тоже кинулся бы на помощь попавшему в беду другу, не оставил бы его, пока тот не оказался бы в безопасности, успокаивал бы, несмотря на собственный страх.

И так же расплачивался бы потом...

Однако Эндрю не был копией Роберта. Он очаровательно соединял в себе черты их обоих, взяв, наверное, все лучшее благодаря любви, соединявшей их в момент зачатия, а не страданиям, выпавшим потом на долю родителей.

А может быть, Узам... Что возникло первым — Узы или любовь? И выжило бы одно без другого?

Эндрю был мягким, искренне и глубоко привязанным к своим близким. Этот свой дар он не стыдился показывать окружающим. Часто его мысли были настолько понятны, что Дженн почти могла читать их, как раскрытую книгу. Он не обладал способностью Роберта скрывать свои чувства, не показывать, о чем думает, и это иногда тревожило Дженн: ведь Эндрю приходилось вести двойную жизнь, с ней и при дворе.

И еще Дженн тревожило влияние, которое мог оказать на него Кенрик, хотя она и не замечала, чтобы зло, исходящее от короля, хоть сколько-то прилипло к ее сыну. Может быть, случится чудо, и доброе влияние Эндрю исправит Кенрика...

Дженн снова улыбнулась и посмотрела на Эндрю. Он уже был выше ее и быстро набирался сил. Скоро он станет мужчиной, и такие спокойные моменты, как сейчас, останутся в прошлом.

Дженн осторожно наклонилась и коснулась щеки сына поцелуем. Потом она поднялась на ноги и бесшумно прошла между деревьями к реке. Ее коснулся поток холодного воздуха, тянущего снизу, из речного каньона. Дженн постояла на месте, глядя вниз, но ничего не в силах различить в темноте. Повернувшись, она заметила Финлея, который неподалеку сидел на камне, склонив голову так, будто читал.

Дженн двинулась в его сторону, предоставив Финлею достаточно времени, чтобы заметить ее приближение. Когда она оказалась рядом, Финлей поднял глаза и кивнул в сторону лагеря.

— Как там Хелен?

— Все еще спит. Ей повезло: она отделалась всего несколькими ушибами.

— Да, очень повезло. Если бы с ней что-то случилось, я... — Взгляд Финлея опустился на книгу, лежавшую у него на коленях.

— С ней все в порядке, Финлей. Она теперь ходит следом за Эндрю — с того момента, когда мы остановились на привал. — Дженн опустилась на валун подальше от края каньона.

Насколько Эндрю был похож на отца, настолько и окружающие вели себя в отношении него так же, как в отношении Роберта... Иногда это ужасно пугало Дженн.

— А как Эндрю?

— Спит. Чувствует он себя довольно неловко, как мне кажется.

— Ну, — Финлей глубоко втянул воздух и посмотрел на противоположную сторону ущелья, — недаром же он сын Роберта.

Дженн позволила себе слегка улыбнуться.

— Разве у тебя возникали в этом сомнения?

Финлей ничего не ответил. Помолчав некоторое время, он проворчал:

— Они — двоюродные брат и сестра.

— Да, — выдохнула Дженн, соглашаясь с тем, чего они никогда не обсуждали вслух. — Но оба они пока очень молоды. Мы... мы ведь не знаем, возникнет ли когда-нибудь такая проблема.

Финлей только хмыкнул.

— И что нам делать, если возникнет? Ты хоть тогда ему скажешь? Расскажешь, что я ему дядя, а не просто старый ворчун, ругающий его за промахи?

Несмотря на мрачный тон Финлея, Дженн не смогла сдержать улыбки.

— Не очень-то ты меня ободряешь.

Словно отмахнувшись от чего-то, Финлей тоже улыбнулся.

— Ты прочла последнее письмо Патрика?

— Вчера прочла.

— И что?

— Ну, похоже на то, что он и в самом деле скоро будет дома. Трудно поверить, что он отсутствовал так долго.

— Он слишком увлекся приключениями и забыл, зачем вообще был послан в Алузию. — Финлей откинулся, опираясь на руки. — Хорошо будет снова с ним увидеться. Я по нему скучал, а эти его намеки в письмах просто сводили меня с ума. Я понимаю: он должен был соблюдать осторожность, но все равно...

— Ты все жалеешь, что не отправился туда вместо него? Сначала Финлей ничего не ответил. Потом покачал головой и протянул:

— Нет...

Нет. Финлей мечтал трудиться бок о бок с Робертом, освободить Люсару из темницы, в которую ее заперли Кенрик и Нэш.

— Я и правда хотел бы в один прекрасный день побывать в Алузии и Будланди, — пожал плечами Финлей. — Там столько следов нашей истории, скрытой от нас столетиями. Патрик, похоже, получил настоящее удовольствие — то одно приключение, то другое...

— Не сказала бы, что сражаться с пиратами — такое уж удовольствие.

— Или пробыть год рабом в соляной копи, — добавил Финлей, невольно рассмеявшись, — хотя никакие его деяния ничуть меня не удивляют. Я только надеюсь, что он доберется до нас целым и невредимым. Не возникло ли у тебя чувства, что он на самом деле нашел что-то важное, относящееся к пророчеству?

— Да, — кивнула Дженн. В нескольких последних письмах было столько намеков, что становилось ясно: Патрик жаждет поделиться какими-то интересными новостями, но не может доверить драгоценное известие гонцу. Дженн всем сердцем молила богов, чтобы это оказалось правдой и чтобы Патрик сумел оправдать надежду на то, что пророчество, столь многих доведшее по отчаяния и безнадежности, оказалось ложным.

Дженн поднялась на ноги и зевнула.

— Ты сегодня первым несешь дозор?

— Да, как всегда.

— Что ж, еще три дня — и мы будем дома.

— Если считать, что не начнется снегопад. Я боюсь даже поверить в наше везение.

— Я тоже. Ладно, доброй ночи.

— Доброй ночи.

Дженн повернулась и сделала несколько шагов, когда голос Финлея заставил ее помедлить:

— Мальчик сегодня хорошо справился. Он не так... боится риска, как ты.

Дженн, ничего не ответив, двинулась к лагерю. Она не могла сказать Финлею, что пугает ее не столько риск, сколько готовность Эндрю рисковать.


Тело Эндрю болело, и ехать верхом ему было трудно, но Дженн опасалась снегопада и целый день не объявляла привала. Так Эндрю и ехал в молчании позади всех, иногда морщась, когда какое-нибудь движение коня заставляло несчастные мускулы напомнить о себе, — а случалось это каждые три секунды. Лес остался далеко позади, и теперь тропа вела по горам. Искривленные деревца цеплялись корнями за камни, борясь за жизнь в этой суровой местности. Вдалеке горные вершины часто скрывались за хмурыми тучами; солнечное сияние сменялось долгими периодами пасмурной серости. После того как отряд одолел первый перевал, воздух стал заметно холоднее, и мышцы Эндрю скрутила еще более болезненная судорога.

— Что же ты не попросишь Арли помочь? Ты же знаешь, он мог бы избавить тебя от боли.

Эндрю повернулся к Хелен, которая придержала своего коня и теперь ехала с ним рядом. В ее глазах, которые часто повергали его в состояние оцепенения на долгие секунды, светилась забота.

— Да не так уж мне плохо. Ты должна чувствовать себя хуже. Как твое колено?

— Ох, я чувствую себя прекрасно. — Хелен хитро улыбнулась. — Арли снял боль. Хуже всего твоим рукам?

— Нет. — Эндрю хотел покачать головой, но шея запротестовала, и он поморщился. — Просто я растянул несколько связок. Я даже не замечал этого до сегодняшнего утра, а когда заметил, не стал задерживать отъезд.

— И решил весь день молча страдать, да? — Хелен рассмеялась. У нее были такие же, как у ее отца, темные глаза и волосы, но совсем иной, чем у Финлея, характер. Из всех обитателей Анклава она больше всех нравилась Эндрю; он считал, что ради встречи с ней стоит проделать путешествие через полстраны.

— Ну, — протянул он, довольный, что разговор отвлек его, — разве не так поступают все герои?

— Молча страдают? — Хелен надула губы, склонила голову к плечу и рассмеялась. — Не знаю, не знаю... Я хочу сказать — вот мой отец герой, но когда он страдает, то никогда не делает этого молча.

Эндрю тоже рассмеялся, но в это время откуда-то спереди донесся громкий и отчетливый голос:

— Я все слышу.

Хелен только громче рассмеялась, услышав слова Финлея, а Эндрю постарался сдержать веселье: собственную дочь Финлей не прибьет, а вот судьба Эндрю может оказаться и другой.

— Мика через несколько дней отвезет тебя обратно в Мейтленд, верно? — через некоторое время спросила Хелен, на этот раз тихо, чтобы едущие впереди не услышали.

— Верно.

— А когда ты снова вернешься ко двору?

Эндрю сунул поводья под колено и вытянул руки над головой, пытаясь размять одеревеневшие мускулы. Кисти все еще болели, хотя перчатки немного защищали их, не давая по крайней мере мерзнуть.

— К празднику Зимнего Солнцестояния. — Эндрю искоса глянул на Хелен и нахмурился, заметив унылое выражение ее лица. — Что случилось?

— Ничего. Просто... на что это похоже?

— Что на что похоже?

— Ну ты же знаешь. — Хелен нетерпеливо взмахнула рукой. — Как там живется? Все время... На что это похоже? — Девочка бросила на Эндрю быстрый взгляд, полный такой нескрываемой тоски, что у него сердце болезненно сжалось.

Эндрю не смог поднять глаза на Хелен, отвечая на ее вопрос. У него было что-то, чего она никогда не имела, но жаждала всеми силами души. Что было ей необходимо.

— Я пользуюсь не такой большой свободой, как ты думаешь.

— Но ты имеешь возможность ездить в разные места, разве не так? Я могу только гадать, как выглядит море или город вроде Марсэя. Я даже представить их себе не в состоянии.

— До Марсэя четыре или пять дней пути от Мейтленда. Издали город кажется довольно красивым, он расположен на холме на острове реки Витала. С берегом его соединяет мост. Замок, базилика и резиденция проктора Гильдии выстроены на вершине холма, а вокруг теснятся остальные дома.

Глаза Хелен блестели от любопытства.

— А до Мейтленда из Анклава нужно добираться неделю, верно?

— Если ехать быстро, то да.

— И едете вы по красивым местам? — зачарованно спросила Хелен.

— Да, очень красивым.

Хелен взглянула на встающие перед ними горы, неприступные пики и голые скалы, глубокие ущелья и редкие чахлые деревья, надеющиеся пережить еще одну зиму.

— Интересно, увижу ли я когда-нибудь те места. Эндрю улыбнулся.

— Ты совсем как моя мать, когда ей было столько же лет, сколько тебе.

— Правда?

— Она мечтала посмотреть мир. Так она и повстречала Мику, и Финлея, и герцога Роберта.

Хелен слабо улыбнулась.

— Отец рассказывал мне немного о том, какой была его жизнь в Данлорне, прежде чем он поселился в Анклаве. Я и вообразить себе не могу, как это — жить в замке; я даже ни одного никогда не видела. Мама мне мало что рассказывает: она не хочет, чтобы я мечтала о чем-то, чего никогда не смогу иметь. — Хелен сглотнула, опустив глаза на поводья, которые сжимали ее руки. — Она говорит... она говорит, что отец рвется на волю, потому что там его сердце и он хочет... хочет поднять восстание, которое не может победить.

— Что за восстание?

Хелен подняла глаза и невесело улыбнулась.

— Не знаю. Наверное, то самое, которое планирует дядя Роберт. Мама думает, что все это слишком опасно... Только она все, что вне Анклава, считает опасным. Это и вправду так?

Эндрю подумал о своей матери и тех рассказах о герцоге Роберте, которые ему случалось слышать, о собственной жизни при дворе, о той борьбе группировок, которая пока что миновала его — по чистому везению...

— Да, жизнь там может быть опасной. Особенно при дворе.

— Тогда, — Хелен осторожно похлопала его по руке, — ты уж будь осторожен. И постарайся больше не падать ни в какие озера.

Эндрю взял Хелен за руку, стараясь скрыть то действие, которое на него оказывал блеск ее глаз.

— Постараюсь, обещаю тебе.


Финлей не мог дождаться того момента, когда они возвратятся, — говорить «домой» он не мог себя заставить, ведь Анклав домом для него так и не стал. Домом его оставался замок Данлорн, окруженный испокон веков принадлежавшими их роду землями. Замок отделяли от Анклава шесть дней пути, и Финлей не бывал там почти пятнадцать лет — с того дня, как родился Эндрю.

Бывали ночи, когда Данлорн являлся ему во сне, возвращая во времена, когда жизнь в Люсаре была более мирной, когда ссориться ему случалось только с Робертом, да и поводы для ссор были пустячными. Вот и сейчас, глядя на окружающие путников горы и высящийся впереди Голет, он думал о том, что никогда, пока стоит Данлорн, не назовет эти места домом.

Данлорн был пуст и необитаем — больше Финлей ничего о замке не знал. Ни Селар, ни Кенрик не пожаловали его кому-нибудь из своих приспешников. Интересно, почему? Ведь в обычае было отбирать земли и богатства у впавшего в немилость владельца и отдавать их другому. О Роберте нельзя было сказать, что он впал в немилость, — а вот государственную измену он, несомненно, совершил.

Впрочем, Кенрик боится Роберта...

Значит, Анклаву суждено быть домом для Финлея до тех пор, пока не погибнут Кенрик и Нэш или пока не будет найден Калике, после чего все они смогут покинуть свою темницу.

Финлей смотрел на тучи, низко спускавшиеся по склонам гор, с чем-то похожим на зачарованное любопытство. Чем выше поднимались путники, тем сумрачнее, холоднее и ветренее становилось. Все, что охватывал глаз, было серым, — от камней под ногами до низко нависшего неба. Даже сам воздух казался серым.

Финлей почувствовал, что ненавидит все это.

Что ж, по крайней мере они доберутся до убежища до начала снегопада. Ему хотелось просто спешиться, поцеловать жену и убедиться, что дочери больше ничто не грозит. До этого момента он не позволит себе расслабиться.

Усталые, но возбужденные голоса раздались у него за спиной, когда тропа сделала последний поворот. Перед отрядом высилась огромная скала, скрывающая вход в Анклав; камень, казалось, сливался с самим Голетом. Еле сдерживая нетерпение, Финлей повел всех по первому туннелю, почувствовал, как кожи коснулись невидимые волны силы врат, и снова оказался в последних солнечных лучах, заливших открытое пространство, лежащее за скалами на вершине горы.

Их уже ждали: Марта, красивая жена Арли, родители молодых участников вылазки. Начались приветствия и объятия. Коней одного за другим уводили в конюшню. Когда все тесной толпой подошли к тяжелой деревянной двери, ведущей в пещеры, навстречу вышла улыбающаяся Фиона. Финлей был готов кинуться к ней, но Марта ухватила его за рукав.

— Подожди, Финлей, и ты, Дженн, тоже. Обернувшись, Финлей заметил, что лицо Марты мрачно.

Она удостоверилась, что молодежь ее не услышит, и взглянула на Дженн.

— Я хочу сказать все вам, прежде чем узнают остальные.

— Прежде чем что узнают остальные? — нахмурилась Дженн.

Марта взяла мужа за руку, но в глазах ее была тревога.

— Я сама мало что понимаю... Осберт радикально изменил законы.

Финлей поднял брови.

— Осберт? Ты хочешь сказать, что он что-то изменил в Гильдии?

Сделав глубокий вдох, Марта прошептала:

— По новым законам Гильдии, колдовство больше не преступление. Другими словами, мы можем покинуть Анклав и выйти на свободу.

Глава 5

— Ты серьезно говоришь? — Дженн с трудом заставляла себя говорить тихо. — Откуда ты знаешь?

Марта твердо посмотрела ей в лицо.

— От тех, кто привез припасы на зиму. Они услышали слухи и решили...

— Слухи! — перебил ее Финлей. — Не можем же мы...

— Подожди, Финлей, — положила руку ему на плечо Дженн, предупреждая вспышку раздражения.

В мертвой тишине Марта продолжала:

— Я попросила Мику спуститься в долину и попытаться найти этому подтверждение. Мы ожидаем его обратно завтра, но я и гадать боюсь, с какими известиями он вернется.

Дженн медленно кивнула, хотя глубоко в животе у нее зашевелился холодный комок скверных предчувствий. Ей следовало бы приветствовать хорошую новость, но все ее инстинкты вопили об опасности.

— Объяви, что утром состоится заседание совета, а до тех пор постарайся, чтобы о слухах узнало как можно меньше народа... хотя я понимаю, что это задача не из легких. И все-таки я не хочу, чтобы люди впали в панику или преисполнились надежд, пока мы не получим надежных известий.

— Значит, ты не думаешь...

Дженн подняла руку, в упор глядя на Финлея.

— Сейчас я не могу составить мнение. Нам нужно отдохнуть. И еще нужно сохранить ясные головы. Мы будем точно знать, с чем столкнулись, только когда Мика вернется. А пока пойди поужинай и хоть немного поспи.

Несколько мгновений Финлей не двигался с места; остальные тоже ждали, словно ожидая от него какого-то знака. Потом он кивнул Дженн, повернулся, обнял Фиону за талию и поцеловал в щеку. Коротко попрощавшись, он исчез за дверью, однако оставив Дженн с ощущением, что ее только что безмолвно отчитали.


Ее сон был полон мрачных теней, эха печальных криков, не столько слышных, сколько ощущаемых, как дрожь или глубокая боль. Дженн была в плену древних времен, как заложница, над которой издеваются и насмехаются. Она пыталась вырваться из невидимых оков, но безуспешно.

Она ощущала позади себя, как обретшую материальность тень, надежное присутствие Ключа. Он был ее неотъемлемой частью, как и она — его, словно у них оказались общее сердце, общая кровь, поддерживающая жизнь их обоих; там, где ранили одного, болело у обоих.

Ключ давал ей опору, успокаивал, делал сны менее мучительными, но ничуть не умерял древнее несбыточное желание, и именно этот контраст разбудил Дженн. Она, ловя ртом воздух, попыталась сдержать слезы.

Ключ ее предостерегал. Он пытался сказать Дженн, что желание вредоносно, и был, похоже, опять прав... Дженн в своем неведении, в своем стремлении самой управлять собственной жизнью скова совершала ошибку, не доверяя Ключу, не веря в него.

Болезненно сглотнув, Дженн отбросила одеяла и спустила ноги на пол. Сердитым жестом стерев со щек влагу, она посидела немного, прислушиваясь к звукам просыпающегося Анклава.

В комнате Эндрю было тихо, и Дженн быстро оделась и заколола волосы, отбросив их с лица, не позволяя более падать мягкой волной. Ступая как можно тише, она выскользнула из спальни и двинулась по коридору, надеясь, что Эндрю не проснется и не станет ее ни о чем спрашивать.

Дженн не нужно было думать о том, как попасть в главную пещеру. Дорогу туда она могла найти во сне, с завязанными глазами, с заткнутыми ушами. Что-то в их взаимодействии с Ключом всегда заставляло его сообщать ей, где она находится, даже не говоря с ней напрямую. Так и теперь она делала необходимые повороты, не задумываясь; ранним утром никто не попадался ей навстречу. Дженн помедлила на пороге огромного помещения, глядя на возвышение, скрытое тенями. Масляные лампы, висящие высоко под потолком, не могли разогнать темноты.

Ключ. Вечно переменчивый и вечно неизменный. Он стоял в пустой пещере, одновременно невинный и всезнающий, — колокол, подвешенный к кованой треноге, украшенной изображениями листьев. Однако, когда Дженн разбудит его, произойдет первое из чудес: колокол превратится во влажно поблескивающий шар, и Дженн будет говорить с ним, выслушивая шепот или громогласные ответы, возникающие в ее голове, так что никто другой ничего не сможет услышать.

Роберт говорил ей, что Ключ — враг, предупреждал, что ей следует держаться от него подальше, рисковал очень многим, чтобы спасти ее от Ключа. Однако Дженн вернулась сюда по собственной воле, почему-то уверенная, что Роберт ошибается, что ее сила, такая отличная от всего известного и настолько превосходящая силу других — кроме Роберта — колдунов, даст ей власть управлять Ключом, что именно ей предназначено судьбой свершить древнее пророчество.

Мысль о том, что Роберт не испытал бы удовлетворения от доказательства собственной правоты, принесла Дженн некоторое утешение.

Моги сами понесли Дженн вперед. Ее сандалии из мягкой кожи шуршали по каменному полу, и этот звук почему-то напомнил Дженн о боли, которая осталась в далеком прошлом. В уме Дженн пыталась подобрать слова, отсеивая и отбрасывая ненужные, прилагая все силы, чтобы выстроить их должным образом, создавая точную комбинацию, которая позволит получить от Ключа необходимые сведения и докажет наконец, что Дженн не потерпела поражения, что она — действительно та, кому предназначено управлять Ключом, как это было предсказано.

«Я пришла, чтобы задать вопрос».

«Тогда спрашивай», — прозвучавший в сознании Дженн голос Ключа был так же тих, как ее собственный.

«Где находится Калике? — И как всегда, ответом ей было лишь молчание. Ничуть этим не удивленная, Дженн продолжала: — Тебе известно, где он находится? Можешь ли ты сообщить мне хоть что-то о Кал иксе? Как он выглядит? Что мы должны с ним сделать? Может ли Калике в самом деле показать нам, как жить вне Анклава без страха и не подвергаясь опасности?»

Ключ помедлил, словно обдумывая вопросы, которые Дженн задавала ему так много раз.

«Безопасность — это Анклав. Мы защищаем вас здесь».

Проглотив разочарование, Дженн сделала шаг вперед, однако подниматься на возвышение не стала, не желая в полной мере будить Ключ и оповещать весь Анклав о своей новой неудаче.

«Ты хоть знаешь, что такое Калике?»

Последовала новая долгая пауза. Дженн тоже молчала, стараясь не думать о раскинувшейся у нее за спиной пещере, где совсем скоро соберется совет, на котором ей придется признаться в том, что она опять не справилась с обязанностями джабира, что Ключ, выбрав ее в предводительницы, не проявил мудрости.

Все летописи, сохранившиеся в Анклаве, говорили одно и то же: Калике освободит колдунов от необходимости скрываться, а Ключ, как только его станет направлять тот, кому следует, скажет, где найти Калике. Все жители Анклава — все без исключения — верили, что Дженн и есть тот самый человек. И все-таки теперь, через восемь лет после избрания, она задавала осе те же вопросы и получала на них все те же ответы, которые ответами не были.

Где-то, когда-то она, должно быть, допустила ошибку. В конце концов ведь не существовало указаний, как надлежит управлять Ключом. Каждый из джабиров прилагал все силы к тому, чтобы узнать это, но Дженн ожидала от себя гораздо большего, и лишь Роберту хватило мудрости усомниться в этом...

Молчание.

Будь проклят Ключ!

Пройдет совсем немного времени, и Дженн придется предстать перед советом, отвечать на вопросы, принимать решения, возглавить Анклав в ситуации, контролировать которую ей не удавалось.

«Ты делаешь это нарочно, да?»

«Мы отвечаем на твои вопросы».

«Но при этом ты уклоняешься от ответа. Ты никогда ничего не говоришь мне о Каликсе. Почему?»

«О нем ты спрашиваешь? Мы ответили на все вопросы, которые ты задала».

«Неправда! Я испробовала сотни разных вариантов одного и того же вопроса, но ты отказываешься сообщить мне единственную вещь, которую я по-настоящему хочу знать! Почему?»

Ключ снова долго безмолвствовал. Ответ, когда он все-таки был дан, прозвучал тихо и почти озадаченно:

«Мы не можем найти вопроса, на который бы не ответили. Мы не всегда понимаем, о чем ты спрашиваешь».

Сделав глубокий вдох и стиснув руки, чтобы окончательно не потерять терпение, Дженн кивнула.

«Прекрасно. Тебе известно слово „Калике“?»

«Да».

«Ты знаешь, что оно означает?»

«Калике — это сосуд, емкость, вместилище».

«Так, значит, мы ищем именно это? Вместилище? Отвечай!»

«Ты не задала вопроса».

«Ты оберегаешь Калике? Так? Роберт говорил, что ты никогда и не собирался сделать так, чтобы мы получили Калике. Именно этого ты добиваешься? Прячешь от нас Калике? Потому что... потому что мы причиним ему вред?»

Дженн умолкла, крепко зажмурив глаза: она знала, какой ответ сейчас услышит.

«Безопасность — это Анклав. Мы защищаем вас здесь. Вам не следует бояться».

«Проклятие, я не боюсь! Нисколько не боюсь за себя!» — Дженн втянула воздух и медленно выдохнула, заставляя себя избавиться от отчаяния, прогнать гнев.

Ничего не получится... Нет смысла пытаться и дальше. Что бы ни скрывал Ключ, не в ее силах открыть это.

«Не тревожься, малышка, Союзница. Мы здесь».

Непрошеное утешение заставило Дженн насмешливо улыбнуться. Она повернулась, собираясь отправиться завтракать, и обнаружила, что в дверях, прислонившись к каменной притолоке и сложив руки на груди, стоит Финлей.

— Доброе утро. Дженн вздохнула.

— Прошу тебя, Финлей, не начинай все сначала. Финлей поднял брови, не осуждая и не насмехаясь.

— Понятно. Не обсудить ли нам все за чашкой чая?


Было еще так рано, что в столовой лишь начинали готовиться к новому дню. Свежий хлеб только что испекли, и Финлей принес несколько ломтей, а также мед и две кружки чая с мятой. Поставив на стол поднос, он расставил все перед Дженн. Однако разговора он не начинал до тех пор, пока не умял добрый кусок хлеба с медом и не смыл ночную паутину с рассудка горячим питьем.

Откуда, во имя всех богов, научился он наконец такому терпению?

— Как я понимаю, — проговорил Финлей между глотками, внимательно глядя на Дженн, — Ключ не оказался более разговорчивым насчет Каликса, чем раньше?

Дженн откинула с лица пряди выбившихся волос и отломила корочку теплого хлеба. Опустив глаза, она медленно жевала, вспоминая состоявшийся разговор с Ключом.

— Не знаю... Мне все время кажется, что если бы я смогла найти правильные слова... Только все это так...

— По-детски?

— Да. И ничего никогда не меняется. Можно было бы думать, что теперь, после восьми лет такой тесной связи... Ведь я-то изменилась, так почему не меняется ответ Ключа? Я просто... не понимаю, чего он от меня хочет, а иногда, похоже, он не понимает, чего от него хочу я. Кажется, существует набор вещей, о которых он был создан говорить, а что касается всего остального... он просто не понимает слов или что-то в этом роде.

Голос Дженн был полон разочарования и горечи. Финлей оглянулся, но кроме них в столовой не было почти ни души.

— Ну, мы мало что знаем о том, кто и почему создал Ключ, так что все возможно. И поскольку Ключ был создан с помощью колдовства, вероятно, что и управлять им можно только определенной последовательностью действий, как поступаем мы, чтобы воспользоваться колдовской силой. — Дженн подняла глаза на Финлея, но выражение ее лица было скептическим. — Послушай, я просто хочу сказать, что тут все возможно, а потому ты не должна винить себя в том, что не можешь найти Калике. Может быть, просто еще время не пришло нам его найти.

— Если не считать того, что сейчас, похоже, самое время. — Дженн выпрямилась, рассеянно прихлебывая чай.

Финлей сделал глубокий вдох и словно нырнул в ледяную воду.

— Значит, если Мика, вернувшись, подтвердит, что Гильдия и впрямь изменила законы, мы так и не будем знать, имеет ли это какое-то отношение к Каликсу...

Дженн взглянула на него, сурово сведя темные брови.

— Нам не удастся сохранить новость в секрете.

— А ты думаешь, что следовало бы?

— Не говори мне, будто не опасаешься, что тут какая-то...

— Ловушка? — Финлей чуть не рассмеялся. — Конечно, ловушка. И чем скорее все это поймут, тем скорее Анклав успокоится и...

— И что?

Финлей помолчал, ощущая что-то вроде безмолвного предостережения. На лицо Дженн вернулось настороженное и решительное выражение, как будто она гадала, посмеет ли он сказать что-то о...

Финлей закрыл рот. Нет, этой темы касаться сегодня он не станет. По крайней мере до того, как вернется Мика и закончится собрание совета. Насчет Эндрю можно поговорить и потом.

Дженн, словно ожидая, что стычка все-таки произойдет, смотрела на него, потом напряжение медленно оставило ее. Неожиданно она показалась Финлею гораздо более усталой, чем прежде.

— Не похоже, чтобы тебе удалось поспать больше, чем мне. — Дженн в ответ покачала головой и выдавила что-то похожее на улыбку. — Ты слишком много работаешь.

— Что? Уж не тебе бы... — Дженн хотела возражать и дальше, но Финлей поднял руку.

— Я и вполовину так не вкалываю, как ты. Просто не могу — приходится присматривать за тремя шустрыми дочками.

Дженн моргнула и поспешно отвела глаза. Финлей готов был откусить себе язык за неуместное напоминание.

— Послушай, Дженн, прости меня. Я не то хотел сказать. Я ведь знаю, как много Эндрю...

— На самом деле знаешь, Финлей? — В синих глазах Дженн появилось едва ли не умоляющее выражение. — Ты можешь понять, как много он для меня значит?

Что так тяжело давило ей на плечи, заставляло ее выглядеть загнанным животным? Только ли ответственность за Анклав или что-то другое, таившееся в самых глубинах ее души, — что-то, касающееся Роберта?

Финлей печально покачал головой. По крайней мере он мог честно ответить на ее вопрос.

— Нет, но я догадываюсь. А теперь поешь как следует, ладно? Тебе потребуется много сил, чтобы мы смогли остаться в живых после заседания совета.


Плоскогорье на вершине Голета за одну ночь покрылось слоем снега в дюйм толщиной, но к тому времени, когда Эндрю вышел за дверь, белый покров был весь испещрен следами, так что любоваться оказалось особенно нечем. Хмурое небо нависало низко, обещая новый снегопад. Что скажет матушка, если из-за заносов на тропе придется отложить возвращение в долину? Сейчас, правда, она едва ли обратит на это внимание — скоро начнется совет, да и вообще...

Она, конечно, ничего Эндрю не рассказала, но и без слов было ясно, что назревают какие-то важные события. Она вообще добровольно мало что ему рассказывала: все свои знания Эндрю почерпнул из книг или после долгих приставаний, заставлявших мать наконец уступить.

Не приходилось, впрочем, сомневаться, что для молчаливости у нее были веские основания — может быть, и непонятные Эндрю, но явно имевшие отношение к его собственному благополучию, или благополучию Анклава, или благополучию Люсары... В конце концов, разве все не верили в Дженн? Даже Ключ?

Поэтому-то она никогда ничего ему и не рассказывала.

До Эндрю донеслись сердитые голоса. Повернувшись, он увидел на другом конце поля своих друзей, собравшихся у уходившей в высоту скальной стены. Молодежь расставила мишени для стрельбы из лука, но только Гай и Сэйр действительно упражнялись с оружием. Лиам, Нейл и Зеа о чем-то спорили, размахивая руками, а рядом на камне сидела Дамарис, положив на колени свой альбом для рисунков.

Эндрю всегда относился к Дамарис с симпатией. Выражение ее лица иногда напоминало ему Мику: тот тоже всегда как будто решал, в какой очередности о чем-то волноваться или печалиться. В большинстве же случаев все вопросы можно было решить с одинаковой ровной целеустремленностью.

Вздохнув, Эндрю пошел через поле, с трудом вытаскивая сапоги из снежной каши и растирая лицо, которое покусывал утренний морозец.

— Я ее не трогал!

— Нет, трогал!

— Ничего подобного! С чего бы это мне подталкивать твою дурацкую стрелу!

— С того, что тебя бесит, что я стреляю лучше тебя!

— А вот и не лучше!

— Откуда ты знаешь? Ты же не дал мне это доказать!

Эндрю остановился, наблюдая за тем, как Нейл и Зеа наскакивают друг на друга, а Лиам пытается встать между спорщиками.

— Прекратите, хватит!

— Ах так, — обрушилась теперь уже на Лиама Зеа. — Кто ты такой, чтобы тут распоряжаться? Ты будешь говорить мне, что делать и чего не делать, только потому, что на год старше? Я стреляю лучше и тебя тоже!

— Сдаюсь! — Лиам поднял руки вверх и попятился. Взяв свой лук, он положил на тетиву стрелу. Его явное равнодушие к спору оказало на Нейла и Зеа странное действие. Они еще раз метнули друг в друга испепеляющие взгляды и потянулись за собственными луками.

Эндрю, радуясь тому, что остался незамеченным, двинулся в сторону, туда, где снова поднимал лук Гай. Три стрелы уже торчали в мишени, но Гай, прищурившись, все еще примеривался, как бы ему попасть в центральный круг.

— Не напрягай так плечо, — негромко посоветовал Эндрю, не хотевший, чтобы его услышали остальные. Гай не посмотрел в его сторону, но плечо немного опустил. — Лицо тоже не напрягай.

В ответ на слова Эндрю Гай только улыбнулся.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. — Он выпустил стрелу, та со свистом рассекла воздух и с резким стуком воткнулась в мишень совсем рядом с центром круга. Гай тихо рассмеялся и повернулся к Эндрю. — Видишь? Я тебя послушался.

Эндрю довольно улыбнулся.

— Ах, но ты все-таки щурился, да и в яблочко не попал.

— Ну, ты всегда ворчишь, маленький герцог.

Эндрю плечом отодвинул друга и забрал у него лук. С подобным оружием он раньше дела не имел, но это его не остановило. Гай сунул ему в руку стрелу, но не отодвинулся, чтобы освободить место. Напротив, он даже оперся на Эндрю, когда тот стал целиться.

— Ну-ка, не напрягай плечо, — начал он. — И лицо не напрягай, да и ноги тоже. Пожалуй, и спина слишком напряжена. — Эндрю начал смеяться, хотя и пытался сдержаться. — А теперь ты зачем-то согнул пальцы вокруг тетивы. Так ты никогда не попадешь в цель. Нужно пальцы расслабить.

Эндрю кусал губы, чтобы не расхохотаться, но не отводил взгляда от мишени; старательно выполнив все указания Гая, он спустил тетиву; стрела вонзилась точно в середину круга.

— Ух, до чего же я тебя ненавижу!

— Стоит ли ненавидеть его, Гай, — сказала, подходя к ним, Зеа. — Он просто мошенничает, как и все мы.

— Ох, — простонал Гай, — да отвяжись ты! Никто тут не мошенничает, да у Эндрю и нет для этого колдовской силы. Мы все должны научиться как следует стрелять, не подправляя полет стрелы, — ты же знаешь.

— Мы все должны научиться как следует стрелять, — передразнила его Зеа. — Милосердный Серинлет, вы только его послушайте!

— Попробуй послушать сама, — проворчал Лиам. — Тебе, случайно, не нужно заняться чем-нибудь в другом месте?

— Ах вот как, теперь во всем виновата я? — Щеки Зеа залил румянец. — Мой братец жульничает у всех на глазах, а виновата я? Дамарис! Скажи, ты же видела!

Дамарис подняла глаза от своего рисования, подняла брови и пожала плечами.

— Я видела, что стрела не попала в цель, но не знаю, кто виноват.

— Виноват Нейл, — с триумфом бросила Зеа. Однако Дамарис не позволила себя перебить.

— И не понимаю, какая тут разница.

— Не понимаешь? — накинулась на нее Зеа. — Это несправедливо, вот какая разница.

Нейл начал смеяться, а Лиам, которому надоел спор, отвернулся. Это окончательно вывело Зеа из себя.

— Клянусь богами! Если бы Нейл проделал такое с кем-то из вас, вы бы его поколотили! А если он пакостит мне, это не имеет значения! Несправедливость ничего не значит, потому что я его сестра? Или потому, что я девчонка?

— Нет, — не раздумывая, ответил Эндрю. — Он делает так, потому что боится: ты и в самом деле стреляешь лучше, чем он; а если ты разозлишься и уйдешь, доказательств этому не будет.

— Что! — Нейл круто развернулся и навис над Эндрю. — Проклятие, ты-то чего лезешь! Уж не называешь ли ты меня трусом?

— Нет, нет, нет. — Эндрю поднял руки и попятился. Сердце его испуганно забилось, и он выдавил примирительную улыбку. — Просто я... Я вот подумал, что... — Он ухватился за спасительную идею, в последний момент пришедшую ему в голову. — Я подумал, что из той стрелы получился неплохой плуг. Она здорово вскопала снег, верно, Гай?

— Э-э... пожалуй.

— Видишь? — быстро сказал Эндрю, понимая, что попал из огня да в полымя. — Совершенно же ясно, что Зеа сразу так и хотела и просто подыграла тебе, чтобы удостовериться в своей правоте. Не так ли, Зеа?

Краем глаза он заметил, как девушка мрачно скрестила руки на груди и кивнула.

— Нейл, — вмешался Гай, — он же тебе ничего не сделал. Оставь его в покое.

— С чего бы это? — Нейл сделал еще один шаг к Эндрю. — Или сыночек джабира сам не может постоять за себя? Сразу помчится к матушке за помощью?

— Он никогда так не делал, и это тебе прекрасно известно! — бросила Зеа.

— Нейл, прекрати! — Гай выхватил лук из рук старшего парня. — Ну и осел же ты! — Он собрался отойти, но Нейл выбросил вперед руку и схватил его за плечо. Лицо Нейла пылало от гнева.

— Что ты сказал? — Он занес уже кулак, чтобы ударить Гая, но между ними кинулся Эндрю, подняв руки.

— Эй, он не хотел тебя обидеть! И ты же знаешь, правила запрещают нам драться.

— А может быть, меня уже тошнит от правил твоей матушки, — выплюнул Нейл, но все-таки попятился. Выхватив у Гая свой лук, он переломил его через колено. — И от этих детских игр меня тоже тошнит! Вы, детишки, можете продолжать. — Он ухватил Лиама за рукав и потащил за собой, предоставив остальным убирать мишени.

Гай поднял сломанный лук и застонал.

— Батюшка меня за это убьет! Он несколько дней делал его для Нейла.

— Тут твоей вины нет, — пробормотал Эндрю, глядя вслед удаляющимся фигурам. Когда он снова повернулся к Гаю, оказалось, что к нему приближается Зеа, темные глаза которой насмешливо блестели.

— Зачем ты встрял?

— Я? Ну... потому что...

Зеа приблизила лицо к лицу Эндрю и прошипела, выплеснув на него всю накопившуюся ярость:

— Запомни: мне не нужна помощь, чтобы победить в стычке. Поэтому в следующий раз держись подальше.

Эндрю не посмел перевести дух до того, как Зеа удалилась, закинув за плечо свой лук, высоко подняв голову и гордо расправив плечи.

— Ты мог бы и сообразить, что между этими двумя лучше не вставать, — пробормотал Гай. — Они ведут постоянную войну.

— Им скучно, — вздохнул Эндрю. — Жаль, что тебе пришлось...

— Да брось, — махнул рукой Гай.

— Спасибо. — Эндрю вложил в руки Гая свой лук и развернул друга лицом к мишени. — Если они ведут постоянную войну, тебе стоит научиться обороняться не только словами.


Едва ли не больше всего в Анклаве Финлею не хватало окон. Не то чтобы он, живя в замке, имел привычку часами глазеть наружу; до тех пор, пока обстоятельства не вынудили его поселиться в горном убежище, он и внимания на окна особого не обращал. Однако в Анклаве их не было совсем: были лишь пещеры внизу и поле наверху, и между ними ничего, кроме сплошной скалы.

В том помещении, где заседал совет, имелось нечто, хоть сколько-то напоминавшее Финлею окна. На стенах зала была изображена пятисотлетняя история Анклава и его жителей — салти пазар. За проведенные здесь годы Финлей имел возможность в деталях рассмотреть картины, надеясь найти в них ответы на мучившие его вопросы. Впрочем, какова бы ни была их историческая ценность, фрески были еще и прекрасны, и разглядывать их было наслаждением: они отражали историю выживания и победу воли.

На одной из картин имелось изображение основания Анклава. После битвы Империи с колдунами одна небольшая группа скрылась, создала Ключ и бежала на северный континент. Там беглецы перессорились из-за Ключа и разделились. С этого дня и вспыхнула ненависть между салти пазар и малахи. Финлей не знал, где поселились малахи, а салти пазар, пользуясь защитой Ключа, нашли себе пристанище в горах. Пещеры надежно скрыли Анклав и защитили его жителей от мира, который в течение половины тысячелетия проклинал и преследовал колдовство. Неужели ужас жителей Люсары перед сверхъестественными силами мог когда-то исчезнуть?

Ужас был наследием предков, и никто, даже те, кто посвятил всю жизнь поискам ответа, не мог назвать его причины.

Звук шагов за дверью зала заставил Финлея вскочить на ноги. Он распахнул створки и посторонился, когда Симус и Марта ввели дряхлого Генри. Когда они усадили старика, стали появляться другие члены совета. Все они были полны странного ожидания, смешанного со страхом.

В зал вошла Фиона с подносом, на котором стояли чашки и огромный чайник. Ее спокойная улыбка немного согрела Финлея. Следом за ней явилась, улыбаясь всем, его мать. Хотя она не входила в совет, она пользовалась удивительным влиянием, хотя и отрицала это. В Анклаве, где единственным титулом, на который обращали внимание, был титул джабира, тем не менее почтительно именовали ее госпожой Маргарет.

Все мало-помалу заняли свои места: Аселин, библиотекарь, Марта и Арли, Симус и Деста, Фиона, Генри, чей возраст и слабое здоровье не позволяли ему теперь принимать активное участие в делах Анклава, ограничиваясь советами.

И еще в зале была Дженн. У нее нашлось несколько слов для каждого; она поинтересовалась здоровьем детей и всякими мелкими событиями, которые произошли, пока она отсутствовала. Хотя ей не было присуще такое же природное обаяние, как Роберту, Дженн всегда оставалась искренней и простой, а такие качества редко бывали свойственны джабиру.

Не успела Дженн опуститься в свое кресло, как что-то заставило ее поднять голову и взглянуть на дверь.

— Он идет.

Кто-то потребовал тишины, резко заскрипели по камню ножки кресел, все разговоры сами собой прекратились. Финлею не нужно было прислушиваться: он и так услышал шаги Мики задолго до того, как дверь распахнулась. Мика Маклин был примерно одного роста с Финлеем; голову его венчала шапка рыжих кудрей. Выражение обычно веселого лица с голубыми глазами сейчас было мрачным и целеустремленным. Щеки Мики горели от мороза, а двигался он как человек, слишком много часов не вылезавший из седла.

— Ну? — не выдержала Джеки, поднимаясь на ноги. — Удалось тебе что-нибудь узнать?

Мика вошел в зал и закрыл за собой дверь. Эти простые движения заставили Финлея почувствовать, как в животе у него зашевелилась холодная змея. В зале царила полная тишина, когда Мика ответил Дженн:

— Не знаю, хорошая это новость или плохая, но как ее ни назови, ясно одно: слухи правдивы.


* * *

Слова Мики словно разрубили узел напряжения, все туже затягивавшийся в груди Дженн. Не позволяя своим чувствам отразиться на лице, она предложила Мике кресло и кивнула Фионе: та налила ему чашку чая. Мика продолжал:

— Вся страна так и бурлит. Каких только сплетен и слухов я не наслушался! — Мика отхлебнул питье и удовлетворенно вздохнул. — Однако объявление на стене резиденции Гильдии в Лохбеаре я видел своими собственными глазами. Теперь не преследуется ни обладание колдовскими силами, ни их применение на практике. Гильдийцы лишены права хватать колдунов, и колдунам больше не грозит смертная казнь. — Мика обвел всех взглядом и тихо закончил: — Боюсь, мне трудно поверить, что Осберт мог подобным образом разделаться со священным долгом Гильдии, не встретив противодействия.

Собравшиеся в зале дружно вздохнули.

— Ну, что тут скажешь... — пробормотал Аселин, первым нарушив тишину.

— На самом деле? — Генри наклонился вперед и протянул к Мике руку. Дыхание тяжело вырывалось из его груди. — Скажи мне, мальчик, а слышно что-нибудь о позиции церкви?

Мика покачал головой.

— Нет. Я спрашивал отца Брадена. Пока ничего, но я не могу себе представить, чтобы церковь долго молчала. В конце концов, какой смысл менять одни законы, не изменив заодно и другие?

— Это будет зависеть от того, чего Осберт желает добиться, — хрипло выдохнул Генри.

— Что заставляет тебя думать, будто это затея Осберта? — вступил в разговор Финлей. Голос его прозвучал напряженно. — Я знаю, что Осберт не такой идиот от природы, каким был Вогн, но никакой любви к колдунам он никогда не питал. Не сомневаюсь, что к подобной жертве его принудил Кенрик. Все это не иначе как ловушка. Другого объяснения нет.

Деста нахмурилась.

— Ради чего устраивать ловушку?

Финлей мгновение смотрел на нее, как будто не мог поверить, что ей мог прийти в голову подобный вопрос.

— Чтобы поймать некоторых из нас, и тогда Нэш сможет воспользоваться нашей кровью... и вернуть себе здоровье. Поэтому-то о нем и не было ничего слышно целых восемь лет: он до сих пор не оправился от ран, которые ему нанес Роберт. Ради этого все и затеяно. Нэшу нужна кровь салти. Он пытается выманить нас обещанием нормальной жизни в Люсаре. Да, я согласен с Микой: готов спорить, что Бром готовит подобные же изменения в церковных законах, и тут мы ничего не можем поделать.

Дженн подняла руку, чтобы прекратить спор, и снова повернулась к Мике.

— Ты смог почувствовать, как народ отнесся к переменам?

— По большей части люди считают, что их предали. Правда, Лохбеар — город, где сильна Гильдия. Что думают люди в других местах, я понятия не имею. Знает кто-нибудь, когда должен вернуться Мердок?

— Скоро, как мне кажется, только нет никаких гарантий, что он будет знать больше, чем знаем мы. Прожив все лето в деревне, он, конечно, сможет лучше судить о чувствах простого народа...

— Проклятие, Дженн! — Финлей ударил кулаком по столу. — Какое имеет значение, переменились ли взгляды жителей Люсары! Нам нужно решить, что нам делать!

Дженн попыталась взглядом передать ему все, чего не могла сказать в присутствии остальных. Мгновение он молча стоял, потом подчеркнуто спокойно уселся и сцепил руки перед собой, хотя и не проявил раскаяния. Тревога Финлея была ясно ощутима, но в зале он оставался единственным, кто на себе испытал весь ужас, уготованный Нэшем для салти пазар.

— Мне кажется очень важным знать, — с прежней осторожностью сказала Дженн, — каково отношение к нам народа на случай, если когда-нибудь в будущем мы окажемся вынуждены покинуть это наше убежище. Может быть, не в нашей власти остановить начавшиеся перемены, но...

— Прости, Дженн, — перебила ее Деста, обводя взглядом остальных, — но я не вижу, почему мы должны стремиться остановить перемены. Ведь это же то, чего мы все ждали, какие бы причины ни породили новые законы.

— Есть и еще кое-что, — добавил Мика в наступившей тишине. Он по-прежнему не поднимал глаз, обхватив руками чашку с горячим питьем, словно пытаясь найти в ней утешение. — Снова пошли разговоры об отшельнике из Шан Мосса. Ему снова явилось воплощение Минеи. По-моему, за этот год ему было уже три или четыре видения. Люди верят, что откровения отшельника говорят о скором явлении богини, и их очень легко убедить в том, что это как-то связано с изменением законов. Пока настоящие волнения не начались, но все может быстро перемениться, если церковь тоже снимет проклятие с колдунов.

— Прости меня, — заговорил Симус, не дав Мике договорить. — Мы пока не рассматривали возможность того, что пророчество отшельника может быть истинным.

— Что? — вытаращил на него глаза Финлей.

Симус наклонился вперед и оглядел всех собравшихся.

— Если Осберт затеял перемены по собственной воле, наверняка он пользуется поддержкой Кенрика. Кенрик открыто признается в своей колдовской силе. Ясно же, что любой король пожелает изменить законы, согласно которым можно казнить его самого. Что же касается Нэша... Ну кто из нас слышал о нем хоть слово со времени битвы при Шан Моссе, а? Роберт ужасно его изранил. Откуда нам знать, не мертв ли Нэш? Или так ослаблен, что никогда больше ни во что не вмешается?

— И вот еще что, — поддержала его Деста. — Всем известно, Дженн, как ты старалась заставить Ключ открыть тебе, где находится Калике. Что, если мы именно так должны выйти на свободу из Анклава? Почему не предположить, что за действиями Осберта скрывается именно Калике?

Финлей тут же вскочил на ноги, но ярость Генри превзошла даже его собственную.

— Вы обезумели! Нэш — Ангел Тьмы из пророчества, и пока я собственными глазами не увижу, как его пожирает пламя, я буду верить, что он жив! Что бы ни исходило из Марсэя — и не важно, что именно, — все замарано злом, порожденным Нэшем! Как можете вы сидеть тут и предполагать, будто вот-вот наступит мир! Ни к чему нам преподносить своему народу всю эту ложь. Мы должны спросить себя: почему перемены начались именно сейчас? — Генри помолчал, тяжело переводя дыхание; его опухшие глаза слезились, лицо побагровело от напряжения.

— Генри, прошу тебя, — сказала Дженн, коснувшись руки старика. Ее взгляд целительницы предупреждал ее о возможности тяжких последствий, но Генри стряхнул ее руку.

— Проклятие, ответьте мне! Кровь Серинлета, вы что, не принимаете всерьез своей ответственности членов совета?

Дженн вскочила, Арли тоже. Они ясно видели, как плохо приходится Генри из-за его вспышки, из-за ужаса и гнева.

— Генри, пожалуйста, успокойся...

— Нет, Дженн, я хочу ответить. — Симус поднялся из-за стола и повернулся к Генри. — Ты должен помнить о том, что многое переменилось. Мы стали гораздо сильнее с тех пор, как Дженн была избрана джабиром. Обучение воинскому делу, которым занялся Финлей, сделало нас готовыми к схватке, если потребуется. Но неужели ты не видишь, как устали мы от такой жизни? От заточения, от того, что даже хоронят нас в Анклаве? Нам не это было написано на роду. Большинство из нас родились на свободе, и мы хотим на свободу вернуться. У нас за плечами достойное прошлое. Мы происходим от людей, которым хватало могущества править, — так почему мы должны прятаться здесь? Кенрик колдун — и король. Никогда еще не было более подходящего случая! Именно так, может быть, и проявляет себя Калике — перемены могут быть как раз тем, чего мы ждали все эти годы. Нам только требуется смелость, чтобы взять себе свободу! Таков может оказаться наш единственный шанс!

— Ты... — выдохнул Генри, побагровев, — ты готов принести нам всем гибель. Ты...

— Генри! — вскрикнула Дженн, протягивая к нему руки и пытаясь поддержать, но опоздала. Дыхание Генри вырвалось коротким всхлипом, глаза закатились, и старик рухнул на стол.

Глава 6

Дженн аккуратно складывала одежду Эндрю в седельную сумку. Завязав усталыми пальцами ремешки, она отнесла сумку к дверям и оглянулась на сына. Эндрю, уже улегшийся в постель, смотрел на нее сонными глазами. День был для него долгим и утомительным.

День был долгим для них всех.

В синих глазах Эндрю была тревога.

— Генри поправится?

— Не знаю. — Дженн подошла к постели, и Эндрю подвинулся, чтобы она могла сесть. — С ним сейчас два наших лучших целителя. Они делают все, что могут, но нельзя забывать, что Генри очень стар.

Эндрю нахмурился.

— Без него здесь будет совсем не так.

— Да. — Дженн слышала, как в соседней комнате госпожа Маргарет убирает посуду после ужина. По какой-то причине, размышлять о которой Дженн не хотелось, мать Финлея едва ли не удочерила ее, а к Эндрю относилась, как к внуку, словно полагая, что им не хватает семейного тепла, — по крайней мере здесь, в Анклаве. И Дженн, тоже не желая размышлять о причинах этого, радовалась этой близости. Она всегда чувствовала, что они с госпожой Маргарет тесно связаны судьбой: обе без предупреждения оказались брошены в чужой и незнакомый мир.

— Почему ты так рано отправила меня спать, мама? Я не устал, и мне хотелось бы узнать, что Арли скажет насчет Генри.

— Я знаю, милый. — Дженн наклонилась и поцеловала сына в лоб. — Но вам с Микой предстоит отправляться завтра очень рано. Тебе нужно отдохнуть перед дорогой.

Дженн собралась уходить, но Эндрю поймал ее за руку.

— Ты ведь приедешь весной, да? Ты обещала встретиться со мной в Элайте и показать мне замок. Да и тетя Белла хотела бы видеть тебя в Мейтленде. Ты уже год как там не бывала, и иногда...

— Что?

— Иногда она тревожится о том, что ты так долго отсутствуешь.

Дженн вздохнула. Ее отношения с сестрой никогда не были простыми, но Белла с радостью приняла Эндрю в свою семью и любила его, как собственного сына. Она дала мальчику дом и обеспечила жизнь, которой Дженн, прикованная к Ключу, дать ему не могла. Однако Белла достаточно знала о Дженн, чтобы от всего сердца не одобрять того, что та делает, хотя и никогда не пыталась настраивать Эндрю против матери, как поступили бы многие на ее месте.

— Я понимаю ее чувства, — мягко сказала Дженн, — но ты ведь знаешь, почему я должна оставаться здесь. Ты знаешь, что я хотела бы с тобой не расставаться, будь такое возможно. Ты же веришь мне, правда?

Эндрю ласково улыбнулся матери. Его улыбка так напоминала Роберта, что Дженн ощутила укол в сердце, но оставалась при этом его собственной.

— Конечно, я все понимаю, мама. Я не мог бы вести нормальную жизнь, если бы остался здесь. Я скучаю по тебе, по Финлею и всем остальным, но жить в Мейтленде мне нравится. Иногда мне просто хочется, чтобы ты и все жители Анклава тоже могли жить также, на свободе, без защиты Ключа.

Дженн улыбнулась и снова поцеловала сына.

— Мы все этого хотели бы, милый. А теперь спи. Я пришлю госпожу Маргарет попрощаться с тобой: ты уедешь раньше, чем она завтра проснется.

Она поднялась и вышла в гостиную, где в камине ярко горел огонь, а лампа на столе добавляла уюта. Госпожа Маргарет как раз налила им обеим по чашке чая.

— Он тебя ждет, — сказала ей Дженн, протягивая руки к чашке. Госпожа Маргарет с улыбкой прошла в соседнюю комнату. Дженн были слышны тихие голоса, но она не прислушивалась. Подойдя к своему столу, она взглянула на стопку книг. С тех пор как приехал Эндрю, у нее совсем не было времени на работу, и теперь, с обрушившимися на Анклав событиями, вообще было неясно, когда она сможет вернуться к своим книгам, как бы они ее ни манили.

Скоро ей придется сообщить остальным о том, что она обнаружила...

Дверь позади нее скрипнула, и, обернувшись, Дженн увидела улыбающуюся госпожу Маргарет.

— Этот мальчик... Откуда только берется его чувство юмора! — Дженн ничего не ответила. — Ты не хочешь рассказать мне, что так тебя тревожит?

Посмотрев на старую женщину, Дженн обнаружила, что темные глаза внимательно наблюдают за ней. Годы принесли госпоже Маргарет прекрасную старость; возраст лишь подчеркивал ее яркую индивидуальность. Хотя волосы госпожи Маргарет поседели, а вокруг глаз пролегли морщинки, ясная улыбка, дружелюбие и теплота все еще делали ее красавицей. Финлей унаследовал свои карие глаза от нее, хотя сама госпожа Маргарет всегда утверждала, будто оба ее сына похожи только на отца. Тревор, погибший более тридцати лет назад в битве с Селаром, всегда очень интересовал Дженн.

— Я беспокоюсь, — с вымученной улыбкой ответила Дженн, — и за Генри, и из-за этих новостей насчет Гильдии.

— А еще?

— Ты о чем?

Госпожа Маргарет, держа в руках чашку с чаем, подошла к столу Дженн.

— Ты обеспокоена чем-то еще, я же вижу. Ты и двух слов не сказала никому после заседания совета. Тебе не на пользу держать все в себе, знаешь ли. Раньше ты то же самое говорила Роберту.

Дженн отвела глаза.

Нигде невозможно скрыться от воспоминаний о нем. Невозможно забыть, что он был прав, и что она потеряла его, и что по-прежнему ужасно в нем нуждается. То, что подобные мысли даже после этих восьми лет причиняли такую боль, заставляло Дженн чувствовать себя жалкой.

Сглотнув, она ответила:

— Я не слишком удачно провела сегодня собрание совета. Мне следовало строже оборвать спорщиков. Если бы я это сделала, может быть, у Генри не было бы причины так разволноваться.

— Ах, дорогая, — госпожа Маргарет обняла Дженн и нежно коснулась губами ее виска, — ты глупая девочка. Ты же знаешь, Генри уже давно болеет, да и всегда был вспыльчив. Ты не можешь себя в этом винить.

— Ох, конечно, здоровье у него слабое, но это не оправдывает моих промахов, — вздохнула Дженн. — Я просто думаю, что из меня не получилась хорошая предводительница. Я то слишком осторожна, то слишком безрассудна. Я чувствую себя... такой невежественной! Я читаю каждую минуту, какую только могу выкроить, и все равно остается так много всего, чего я не знаю, чего не понимаю, — а знать мне необходимо.

— Почему?

Дженн посмотрела в глаза госпоже Маргарет.

— Потому что, когда наступит день вроде сегодняшнего, я должна знать, что делать.


* * *

Когда Дженн вышла в коридор, в пещерах Анклава царила тишина. Большинство обитателей уже отправились спать, хотя многих беспокоило, что принесет им завтрашний день.

Дженн шла ровным шагом, прислушиваясь к звукам, к которым успела привыкнуть, но которые делали это место таким отличным от всех прочих. За поворотом коридора находилась дверь в комнаты Генри. Дверь была открыта, у очага сидел Финлей, подперев подбородок кулаком и глядя в огонь. У стола над листом бумаги склонился Мика, сжимая в руке перо. Он выводил одно слово за другим, сосредоточенно нахмурив брови.

Мика писал письмо своим родным, которые теперь оказались вынуждены переселиться во Фланхар. Грант Каванах, владыка независимого герцогства и истинный друг Люсары, оказал гостеприимство родителям, пятерым братьям и двум сестрам Мики, не считая многочисленных племянников и племянниц, и вот уже десять лет все семейство мирно и благополучно жило там. Может быть, они и стали изгнанниками, но по крайней мере не были казнены из-за своей невольной связи с Робертом. Письма были единственной ниточкой, связывавшей Мику с близкими, и другого безопасного способа переправить их, кроме как отослать с гонцом из Анклава, не существовало.

Мика решительным движением поставил подпись. Дженн подождала, пока он не стал складывать письмо, и только тогда заговорила:

— Я хотела спросить тебя, как поживает твой отец. Мика поднял взгляд, и в его голубых глазах отразилось нескрываемое беспокойство.

— Последнее письмо сестры было не особенно подробным. Она пишет, что с ним все в порядке, хотя я так и не понял, что именно она хочет этим сказать. Она уверяет, будто он вовсе не при смерти и мне не следует тревожиться.

— Но это тебя не успокоило. Мика покачал кудрявой головой. — Нет.

Дженн посмотрела на дверь, ведущую в спальню Генри, потом оглянулась на Финлея, который словно и не заметил ее появления.

— Арли все еще там?

— Да, — кивнул Мика, убирая письменные принадлежности. — С тех пор как ты ушла, ничего нового мы не слышали. Симус и Деста недавно отправились ужинать. Оба чувствуют себя немного виноватыми, хоть Арли и уверяет, что они ни при чем.

Дженн опустилась в кресло напротив Финлея, и тот медленно оторвал взгляд от тлеющих углей и взглянул на молодую женщину. Его лицо в рамке черных волос и бороды было бледным, в глазах ничего не отражалось.

— Ты попросила его?

Дженн ответила не сразу, но глаз не отвела. Наконец, крепко стиснув лежащие на коленях руки, она покачала головой.

— Я же говорила тебе, что не стану этого делать.

— Почему?

— Действия Осберта Эндрю не касаются. Я не хочу, чтобы мой сын оказался во всем этом замешан.

— А разве он еще не замешан? Разве с его помощью нам не будет легче всего узнать, что в самом деле происходит при дворе? Или, может быть, ты не уверена в верности сына?

Дженн не была намерена снова начинать спор.

— Ты же на самом деле так не думаешь!

— Я больше сам не знаю, что мне следует думать. Да и похоже, что никто все равно мне не верит. — Финлей снова стал смотреть в огонь. Глаза его сузились, мысли были где-то далеко. — Ты собираешься забрать Эндрю сюда насовсем?

— Нет, — ответила Дженн, несколько удивленная вопросом. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытствую. Я подумал, что это, возможно, помогло бы проявиться его колдовской силе. Ладно, не обращай внимания.

Дженн умело переменила тему:

— У нас есть в столице отец Годфри. Я знаю, что напрямую сведений от него мы не получаем, но Мердок с ним близок. Это лучше, чем ничего.

Финлей рассеянно кивнул, словно его мысли были заняты гораздо более важными вещами.

Мика отошел от стола и наклонился, чтобы подкинуть в огонь новое полено, и вверх взвился дымок, тут же утянутый в трубу. Сняв кружку с крючка над камином, он налил Дженн питья из чайника, висевшего над углями.

— Разве нам удастся сохранить новости в секрете? Дженн покачала головой, понимая, что Финлей говорит не о болезни Генри.

— Не знаю. Вряд ли, особенно теперь.

— Это ведь и в самом деле ловушка, знаешь ли.

Дженн взглянула на Финлея и обнаружила, что тот смотрит на нее в упор.

— Да, знаю.

Финлей недоверчиво смотрел на нее несколько мгновений, потом с облегчением вздохнул.

— И все-таки остается вопрос: почему они затеяли это сейчас?

— Понятия не имею. Правда, Генри, похоже, считает, что момент имеет большое значение. Ты ведь слышал: Кенрик ведет переговоры с Майенной о женитьбе. Может быть, дело в этом. Или... произошли какие-то важные перемены. — Дженн почувствовала, что не может больше смотреть в глаза Финлею, и стала следить за завитками пара над своей чашкой. Она знала, что оба мужчины внимательно наблюдают за ней и думают о Роберте и о том, что со времени битвы он ни разу не появился в Анклаве. Может быть, за всеми событиями как раз он и стоит?

— Такими ли важными должны быть перемены? — наконец пробормотал Мика. Он оставался самым верным другом, который когда-либо был у Дженн, особенно с тех пор, как стал опекуном Эндрю. — Из того, что мне пришлось видеть, ясно одно: каждая волна... перемен начинается с мелкого, незаметного события. Правда, трудно назвать изменение законов чем-то незаметным. А перемены происходят всегда.

— Правда? — проворчал Финлей. — Что ж, тебе может так казаться.

Мика еле заметно улыбнулся.

— Перемены происходят здесь и сейчас, пока мы разговариваем.

Мягкая насмешка заставила Финлея нахмурить брови, но он ничего не сказал. В комнате стало тихо, и Мика отошел от очага и стал разглядывать изрядное собрание книг, хранившихся Генри на полках, приделанных к стене пещеры. Дженн посмотрела на его широкие плечи и заметила, как они напряжены.

О чем он думает? Мика почти всегда оставался жизнерадостным, улыбчивым, счастливым, насколько это позволяла та жизнь, которую он себе избрал. Однако бывали дни, когда Мика казался таким... поглощенным какой-то мыслью, разочарованным, мучимым чьим-то предательством.

Причиной всего этого был Роберт.

Мике было всего пять лет, когда отец отправил его в Данлори служить отцу Роберта, графу Тревору. Они с Робертом сделались неразлучными друзьями, несмотря на разницу в семь лет, и с того времени до самой битвы при Шан Моссе Мика был всецело предан Роберту и помогал ему в его борьбе за счастье Люсары.

Потом что-то случилось... Израненный Роберт цеплялся за жизнь, а Мика был изгнан и отправился через всю страну, чтобы поселиться в маленьком домике рядом с Мейтлендом. Там он и прожил в одиночестве эти восемь лет, оберегая Эндрю, сопутствуя ему всюду, кроме столицы, и стараясь не попадаться на глаза никому, кто мог бы его узнать. Он разговаривал с мальчиком, учил его всему, что сам узнал от Роберта, и никогда и никому не выдал того, что знает, чей Эндрю сын.

Преданность, которую Мика когда-то питал к отцу, теперь была целиком отдана сыну... и все же что-то по-прежнему привязывало его к Роберту, как будто, сколько бы лет ни прошло, он все равно пожелал бы получить удовлетворение, услышать ответ. Добродушный идеализм Мики ничуть не изменил ему, несмотря на все разочарования.

Все они были скованы вместе, все одинаково запутались в одной паутине. Они ждали друг от друга ответов, только теперь Дженн не была уверена, что ответы вообще существуют.

Дверь спальни скрипнула, и оттуда вышел усталый и бледный Арли. Дженн встала и двинулась ему навстречу.

— Как он?

— Боюсь, что неважно. Сердце у Генри никуда не годится. — Арли провел рукой по своим светлым волосам. — Он продержится несколько часов, не более. Я дал ему питье, которое уменьшит боль и позволит ему уснуть. Я скоро вернусь — мне нужно хоть немного подышать свежим воздухом. Там с ним сейчас Селия.

Дженн пожала ему руку и повернулась к Мике, когда Арли ушел.

— Тебе следовало бы отдохнуть. Завтра выезжать рано, не забыл?

Мика оглянулся на дверь спальни и пробормотал:

— Позови меня, если что-нибудь понадобится.

Когда его шаги затихли вдали, Дженн вернулась в свое кресло у огня и открыла книгу, принесенную с собой. Как ни трудно было ей сосредоточиться, существовали вопросы, на которые нужно было найти ответы, и к добру или к худу, именно от нее ожидали, что она их найдет.

— У тебя никогда не возникает впечатления, что Мика что-то скрывает? — Финлей пристально разглядывал собственный рукав, как будто обнаружил, что на нем без позволения выросло что-то.

— А разве не всем нам есть что скрывать? — ответила Дженн.

— Только не мне. У меня нет времени на секреты, по крайней мере свои собственные. Что ты читаешь?

— «Рассуждение о происхождении арканы».

— Ах, — вздохнул Финлей, складывая пальцы домиком. — Попытка Форфау создать философию колдовства. Мне казалось, что подобные вещи не представляют для тебя интереса.

— Мне приходится многое наверстывать, знаешь ли. Мое образование по милости Нэша задержалось на четырнадцать лет.

— И все-таки эта не из тех книг, которые ты обычно читаешь, верно ведь? — Финлей следил за Дженн, словно ожидая, что та вот-вот сорвется с места. — Как я понимаю, ты занималась изучением истории колдунов и Каббалы. Откуда вдруг неожиданный интерес к философии?

Дженн опустила книгу на колени и переплела пальцы.

— Позволь задать тебе несколько вопросов. Почему Роберт и Нэш не могут видеть друг друга колдовским зрением, несмотря на то, что встречались, сражались друг с другом и должны прекрасно знать ауру противника?

— Откуда тебе известно, что они этого не могут?

— Оставались бы они оба в живых, будь иначе? — Финлей ничего не ответил и жестом попросил Дженн продолжать. — И как именно Ключ защищает Анклав? Чтобы при этом никто не видел колдовским зрением тех, кто внутри? И какое отношение к такой защите имеет Печать? Когда Печать не позволяет нам говорить об Анклаве с теми, на ком Печать не лежит, не Ключ ли проявляет свою силу на расстоянии? Или тут действует нечто, заключенное в нас самих?

Долгое молчание Финлея побудило Дженн задать последний вопрос:

— Не стали ли мы благодушны потому, что полагаемся на силу Ключа, защищающего нас?

Угол рта Финлея дрогнул в иронической улыбке.

— Знаешь, несколько лет назад я и не подумал бы ломать голову над подобными вещами.

— А теперь?

Финлей снова стал смотреть в огонь.

— А теперь я обнаружил, что мечтаю о том, чтобы Деста и Симус оказались правы. Мне хотелось бы иметь возможность не обращать внимания на Нэша и Кенрика, показать моим дочерям Данлорн, рассказать им о том, какую роль я играл в делах нашей семьи.

— Но ведь, живя здесь, ты и раньше никогда не был счастлив, Финлей.

— Не был. — Отблески пламени танцевали в его глазах, придавая Финлею вид загнанного в угол беглеца. — Но до вчерашнего дня до меня по-настоящему не доходило, что я, возможно, обречен остаться здесь навеки. Что мне... придется умереть здесь.

Его слова заставили Дженн поежиться, но закончить разговор на такой ноте она не пожелала. Дженн пошевелилась в кресле, находя удобную позу, отпила из кружки остывшего чая и ровным голосом произнесла:

— Тогда позволь мне предложить тебе еще один вопрос: что станется с нами, с нашими обычаями, с нашей школой и тем, чему мы в ней учим, с нашей историей и традициями, когда в один прекрасный день действительно окажется, что мы можем жить на свободе, не подвергаясь опасности? Кем мы все тогда станем?

Финлей фыркнул, но в его глазах уже не было прежней печали.

— Свободными людьми, Дженн. Вот кем мы станем: свободными людьми.


В пещере, служившей ему спальней, было так темно, что Эндрю ничего не мог разглядеть, как ни таращил глаза. Его мать не оставила гореть свечу в соседней комнате, так что ни один лучик света не пробивался под дверью, вызывая к жизни предметы в спальне. В раннем детстве ему снились кошмары: по камню пробегали трещины, стены Анклава рушились на него, погребая его заживо. Он тогда все спрашивал и спрашивал и всегда получал успокоительный ответ: пещеры Анклава надежны, бояться нечего... и все равно кошмары снились ему еще не один год.

Иногда, оказавшись в Анклаве, Эндрю настолько чувствовал себя дома, что не хотел уезжать. А случалось и иначе, как, например, в этот раз — почти каждое слово, обращенное к нему, напоминало о том, что на самом деле он здесь чужак, как бы ни старался сделаться своим.

Отсутствие колдовской силы только ухудшало ситуацию. Будь она у Эндрю, на него по крайней мере не смотрели бы то как на предателя за то, что он живет на воле, то как на шпиона, обо всем доносящего матери.

Не наступит ли время, когда ему никто в Анклаве не будет рад? Разве не так случилось с герцогом Робертом? Тот никогда не приносил клятву верности Анклаву, но двадцать лет был здесь желанным гостем, а потом Ключ неожиданно изгнал его. Не поэтому ли Роберт стал мятежником?

Ох, сколько бы вопросов задал Эндрю, если бы появилась возможность! Что чувствует человек, произнося Слово Уничтожения? Как еще ребенком Роберт обнаружил, что обладает силой? Как он научился мысленной речи? Каково было оказаться в пятнадцать лет на поле битвы с Селаром? И не страшно ли было сражаться с Нэшем в Шан Моссе?

Неужели Роберт никогда ничего не боялся?

Возможность оказаться трусом тревожила Эндрю. Очень тревожила.

Он перевернулся на другой бок и стал глубоко дышать, как учила его госпожа Маргарет, приказывая телу расслабиться и погрузиться в сон. Но стены по-прежнему стонали под тяжестью горы, как это случалось в его снах, только теперь заснуть Эндрю мешал не кошмар, а осознанное чувство беды. Происходило что-то ужасное. Что-то ползло по пыльным коридорам Анклава, просачиваясь под двери, как это мог бы делать свет свечи...

Старый Генри очень болен, Эндрю это знал, но тут было что-то еще, что-то опасное... о чем Эндрю должен предупредить, должен...

Эндрю выругался про себя и закрыл глаза. Сосредоточившись на темноте и тишине, Эндрю надеялся, что спящая в нем колдовская сила проснется и поможет понять, что вызвало тревожное чувство.

Тьма охватила его, а воздух неожиданно стал таким тяжелым, что легкие не могли его вдохнуть. Эндрю сел, хватая ртом воздух, сердце его тяжело колотилось.

Определенно что-то не так.

Происходит нечто опасное.

Эндрю вскочил с постели, нащупывая в темноте одежду. Быстро одевшись, он распахнул дверь спальни. Несколько подернутых пеплом углей еще тлели в камине, но разжечь ими лампу не удалось бы. Эндрю устремился к двери, ведущей в коридор, не имея отчетливого представления о том, куда нужно бежать. И все-таки что-то властно гнало его вперед.

Коридор был пуст. Эндрю на мгновение заколебался, потом свернул налево, двигаясь осторожно и не отрывая руки от камня стены. То теплые, то холодные дуновения воздуха касались его лица. Эндрю отчаянно мечтал о том, чтобы у него вдруг появилась хоть сотая часть дара искателя, которым обладал Финлей.

Может быть, следовало бы позвать на помощь — но как объяснить не поддающееся объяснению чувство? Колдовской силы у него не было, а значит, не было и возможности доказать, что все это не игра его воображения.

Эндрю помедлил в галерее, там, где начиналась лестница, ведущая в главную пещеру. То, что он выслеживал, находилось именно там, но Эндрю строго-настрого было запрещено приближаться к Ключу, который как раз в главной пещере и находился. Придется идти в обход.

Подождав в надежде, что услышит голоса, Эндрю стал пробираться по извилистым туннелям; всякая сонливость давно уже его покинула. Только убедившись, что он обогнул главную пещеру, Эндрю снова помедлил в надежде, что увидит или услышит хоть что-то.

Он уже хотел двинуться дальше, когда различил еле слышный шепот. Ему этого оказалось достаточно: именно такого звука он подсознательно и ждал. По первой же лестнице он устремился вниз, повернул, спустился еще ниже и добрался до двери в одно из классных помещений.

Эндрю без колебаний распахнул дверь, вошел и решительно захлопнул створку за собой. К нему повернулись ошарашенные лица трех человек. В глубине комнаты, сложив руки на груди, стоял Нейл, на столе перед ним лежала открытая книга. Ближе к двери, сжимая в левой руке аярн, казавшийся совсем маленьким в сильных пальцах, находился Лиам. Зеа с невинным видом сидела перед ним на стуле, сложив руки на коленях, как учительница, объясняющая урок.

Эндрю хватило одного взгляда, чтобы покрыться холодным потом. Быстро подойдя к Нейлу, он схватил лежащую перед ним книгу и захлопнул ее. Не нужно было быть колдуном, чтобы понять, что затеяли эти трое.

— Вы что, совсем свихнулись? — прошипел Эндрю, не забывая о том, что кто-то может услышать его голос. — Сколько раз вам нужно твердить, чтобы до вас дошло: эта затея опасна!

— Да брось, Эндрю, — первой пришла в себя Зеа. Она вскочила, подошла к столу и страстно зашептала: — Какая тут может быть опасность? Герцог Роберт проделывал такое тысячу раз. И разве не удалось это Кенрику, когда он пробрался в лагерь, чтобы отравить принцессу Галиену? Как, по-твоему, они научились, чему нужно? Требуется только практиковаться. Лиам обладает достаточной силой и умением, чтобы создать по-настоящему хорошую иллюзию. Почему бы ему не сделать следующий шаг и не стать невидимым?

Эндрю на мгновение запнулся, потом обрушился на Лиама, намеренно не обращая внимания на Нейла:

— Ты должен бы соображать, что делаешь. Я думал, ты больше не позволишь ей подбивать себя на такие глупости.

— Ни на что она меня не подбивала, — упрямо мотнул головой Лиам. — В последний раз я был очень близок к успеху, только меня остановил Финлей. Сейчас я тоже был близок... Так что если не желаешь стать невидимым сам, не шуми и дай мне заняться делом.

— Тебя это не касается, — добавил Нейл, протягивая руку к книге. — Разве тебе не полагается быть в постельке? Разве твоя мамочка тебя не хватится? Ты ведь не хочешь влипнуть в неприятности, верно?

— Вы просто не слушаете! — в отчаянии воскликнул Эндрю. — Есть же причина для того, чтобы пространственный сдвиг и прочие такие вещи были запрещены! Или вы думаете, что колдуны на протяжении столетий просто ни с того ни с сего считали, будто для нас есть действия позволительные, а есть запретные?

— Для нас? — насмешливо протянул Нейл. — Ты не колдун. Ты не знаешь, о чем говоришь. — Он повернулся к Эндрю спиной, отбросив его возражения с холодностью, от которой гнев Эндрю вспыхнул с новой силой, заставив его забыть о страхе.

— Я, по-твоему, не знаю? — Эндрю постучал по книге костяшками пальцев. — А вы прочли книгу целиком? В последних трех главах описывается больше двух десятков экспериментов вроде вашего, которые кончились ужасно плохо.

— Ах, только послушайте знатока, — пробормотала Зеа достаточно громко, чтобы все ее услышали. — Ты уж прости меня, сынок нашего почтенного джабира, но у тебя-то никакой колдовской силы нет, сколько бы книг ты ни прочел. Если не хочешь смотреть, отправляйся в постель. Мы вовсе не собираемся лишать тебя сна. Вдруг твоя маменька обнаружит, что ты плохо себя вел, и накажет тебя! Мы вовсе этого не хотим.

Эндрю мог только беспомощно смотреть на нее. Зеа и ее приятели не желали слышать никаких доводов, и угроза привести Финлея или еще кого-нибудь ничего не изменила бы. Они просто перестали бы с Эндрю разговаривать, а свою глупую попытку повторяли бы снова и снова, пока кто-нибудь из них не погиб бы. Да если бы Эндрю и побежал бы звать на помощь, Лиам просто натворил бы еще больших бед, попытавшись проделать все быстро, пока никто их не остановил.

Эндрю видел для себя лишь один путь, да и то не был уверен, что сможет осуществить свой блеф, не нарвавшись на неприятности.

— Я останусь. Нейл, пойди и сядь вон там, в углу у двери. Придвинь стол и сиди за ним. Зеа, отправляйся туда и ты.

— Ты что, собрался нам приказывать? — с возмущением почти закричала Зеа. — У нас все получалось, покаты...

— Ты прочла книгу? От корки до корки? — Когда Зеа ничего не ответила, Эндрю повернулся к Нейлу и Лиаму. Те тоже промолчали. Какая-то часть Эндрю трепетала от ужаса: чем-то кончится его дерзкая попытка... Проклятие, все они старше его, более обученные, несравненно более опытные... И все же Эндрю без колебаний бросил: — Да, собираюсь. Садитесь так, чтобы стол вас загораживал. Если начнутся неприятности, выскакивайте и закройте за собой дверь.

— Если ты что-нибудь сделаешь с книгой, — прорычал Нейл, красный от ярости, — клянусь, я тебя...

Он не договорил, но Эндрю прекрасно понял угрозу. И все равно нужно было действовать... Эндрю в душе молил богов, чтобы ему все удалось. Он крепко стиснул книгу, придав лицу решительное выражение. Сначала никто из остальных не двинулся с места. Нейл и Зеа смотрели на Лиама, который, в свою очередь, разглядывал Эндрю с таким безразличием, что того охватил ледяной озноб. Потом Лиам коротко кивнул. Еще минута, и все было готово. Эндрю указал Лиаму на середину комнаты и сам встал перед ним.

— И все-таки я не понимаю, почему вам так не терпится...

— Откуда тебе понять!

— Но почему?

— Ты же герцог. У тебя есть земли, поместья, должность при дворе кузена-короля. У нас есть только колдовская сила, которой мы можем повелевать, а нам и ее не дают использовать должным образом. Что еще тебе нужно понимать?

Конечно, они и не могли смотреть на вещи иначе...

— Хорошо. Так все-таки какую часть книги вы прочли?

— Достаточно много.

— Нет, недостаточно, иначе вы уже все освоили бы. А теперь слушай. Дважды глубоко вздохни и медленно выдохни воздух. Закрой глаза и сосредоточь внимание на какой-нибудь точке внутри себя. Если слышишь, как бьется твое сердце, сосредоточься на нем. Можешь считать удары, если хочешь. — Эндрю дождался, пока Лиам кивнет, и продолжал: — А теперь представь, что рядом с тобой кто-то стоит, стоит так близко, что ты можешь коснуться его рукой. — Лиам снова кивнул. — Собери всю свою колдовскую силу, пусть она заполнит тебя от подошв до кончиков волос. Заставь силу хлынуть через аярн в твоей руке в того, кто стоит рядом.

Последовала долгая пауза; Эндрю почти мог ощущать силу, исходящую от стоящего перед ним колдуна. Лиам был старше его, он учился колдовству уже пять лет, но явно еще не обладал необходимой властью над собой.

— Делай все медленно, не дави. И не позволь взять власть над тобой тому, что ты делаешь.

Еще одна долгая пауза. На лице Лиама выступил пот. Наконец, не открывая глаз, он снова кивнул.

— Хорошо. Теперь не делай ничего, пока я не скажу. Когда же я дам команду, нужно, чтобы ты представил себе, что делаешь шаг в сторону и входишь в воображаемого человека рядом с собой. Когда ты это совершишь, тебя уже не будет там, где ты сейчас. Можешь ты увидеть это внутренним взором?

Лиам нахмурился, но все-таки кивнул.

Эндрю оглянулся на остальных, чтобы удостовериться: они в безопасности, и глубоко вздохнул, снова поворачиваясь к Лиаму. Он знал: если Лиам потеряет контроль над ситуацией, скорее всего он убьет и себя, и его.

— Готов? — спросил он, пристально вглядываясь в лицо парня. Когда тот снова кивнул, Эндрю скомандовал: — Давай. Шагни в сторону.

Эндрю затаил дыхание. На мгновение ему показалось, что ничего не произойдет, — и тут неожиданно Лиам у него на глазах исчез. Исчез, снова появился, опять исчез. На этот раз прозрачный контур сохранился, но Лиам явно твердо вознамерился добиться успеха.

Эндрю не позволил себе протянуть руку к Лиаму. Любое отвлечение могло убить их обоих. И все же сердце его отчаянно колотилось, словно побуждая Эндрю обратиться в бегство, пока не поздно.

— Смотрите! Ему удается! — прошипела Зеа откуда-то сзади, но Эндрю махнул рукой, требуя тишины.

Лиам судорожно вздохнул, однако он все еще держался — бледная полупрозрачная фигура, сквозь которую просвечивали стены комнаты.

Эндрю понимал, что не может позволить этому продолжаться. Если несчастье до сих пор не случилось, то уже и не случится. Он открыл рот, чтобы объявить о конце эксперимента, — и тут Лиам исчез.

Эндрю поспешно вскинул руку, отчаянно стремясь помешать Зеа издать победный крик. Сейчас любая помеха была бы катастрофой.

— Достаточно, Лиам, — пробормотал он, оглядывая комнату в попытке обнаружить исчезнувшего колдуна. — Сейчас, как только почувствуешь, что смещение надежно, сделай шаг вперед, ко мне. При этом ты должен сосредоточиться и удержать смещение.

Эндрю совершенно не представлял себе, насколько выполнимы его указания, пока Лиам вновь не стал видимым — на добрых два шага ближе к нему: сначала смутно различимая фигура, потом вполне материальная, потом снова полупрозрачная.

Да, пора, пора кончать...

— Лиам, теперь нужно постепенно возвращаться, — понемногу, не спеша. Возвращайся, пока не почувствуешь, что сила внутри тебя улеглась. Вот так! Еще немножко!

Мгновение ничего не менялось, потом тело Лиама обрело больше материальности, больше цвета... В тот же миг Лиам скривился от боли, и Эндрю ощутил поток силы. Это заставило его двигаться так быстро, что он оказался не способен уследить за собственными действиями. Для Эндрю существовал только Лиам и пульсирующий силой аярн в его руке. Эндрю выбросил руку вперед и вцепился в аярн, отчаянно пытаясь остановить приближающуюся беду.

Свет ослепил Эндрю, какая-то сила швырнула на пол, в ушах стоял гул. Лиам повалился на него. И вдруг все кончилось. Проморгавшись, Эндрю обнаружил, что снова отчетливо видит окружающие предметы.

Первое, что привлекло его внимание, были изумленные взгляды Нейла и Зеа, выглядывавших из-за стола. Эндрю со стоном перекатился на спину и сел. Глаза лежавшего рядом Лиама были широко открыты, по лицу расплывалась идиотская улыбка.

— Я сумел!

Только тут Эндрю заметил, что тоже глупо улыбается.

— Пожалуй, сумел. Поздравляю. Встать можешь? Лиам повернулся так, чтобы видеть Эндрю.

— Как тебе удалось это сделать?

— Сделать что?

— Удержать ответный удар.

— Мне и не удалось. Разве ты не видишь, что мы растянулись на полу, хотя мгновение назад стояли?

— Да, это я заметил. — Лиам с кряхтением поднялся на ноги и протянул руку, чтобы помочь Эндрю. Зеа и Нейл кинулись к ним; лица обоих расплывались в таких же торжествующих улыбках, как и лицо Лиама.

— Ну что, теперь вы удовлетворены? — Эндрю хотел получить ясный ответ, чтобы не пришлось прятать книгу от колдунов-недоучек.

— Пожалуй, — кивнул Лиам, пряча свой аярн.

— Сделаете мне одолжение?

— Конечно.

— Отправляйтесь спать. А когда в следующий раз захотите попробовать, воздержитесь.

Лиам коротко рассмеялся и кивнул.

— Кто мог бы подумать, что ты такой знаток запретного искусства, а? Ладно, пошли. Уже поздно, и если нас здесь поймают, неприятностей не оберешься.

Эндрю вышел из комнаты следом за остальными, потушив предварительно лампу. Он проводил глазами расходившуюся по своим комнатам молодежь, потом двинулся в долгий путь вокруг главной пещеры. К тому времени, когда он добрался до покоев своей матери, он уже вовсю зевал. Однако Эндрю не остановился и продолжал идти, пока не оказался у двери Генри.

Из комнаты долетали тихие голоса. Войдя, Эндрю увидел, что Финлей сидит в кресле у стены, а Дженн и Арли разговаривают у двери, ведущей в спальню Генри.

— Эндрю! — Улыбку Дженн сменило выражение тревоги. — Что ты тут делаешь в такой поздний час? Я думала, ты давно спишь.

— Я... я хотел узнать, как дела у почтенного Генри.

Лицо Дженн смягчилось, она подошла к сыну и положила руку ему на плечо.

— Мне очень жаль, милый... Он умер несколько минут назад.

— Ох... — Эндрю крепко обнял мать. — А как Селия?

— Она все еще с ним, но пока держится мужественно. Эндрю просительно посмотрел на Дженн.

— Не смогли бы мы задержаться и присутствовать на похоронах?

— Учитывая снегопад, я не рискну позволить вам задержаться. Прости меня.

— Я понимаю. — Эндрю слабо улыбнулся. — Пожалуй, мне лучше вернуться в постель.

— Я встану утром, чтобы проводить вас.

Взгляд Эндрю обратился к закрытой двери спальни, потом снова устремился наДженн. Она выглядела очень усталой, глаза ее покраснели, лицо было бледным. Порыв сыновней любви заставил Эндрю наклониться к ней и поцеловать в щеку.

— Доброй ночи, мама. Утром еще увидимся.

Глава 7

Годфри намеренно выбрал дальний путь вокруг монастырского двора, чтобы оставаться на солнце; ему совсем не хотелось дрожать, обходя его по более короткой, но скрытой тенью стороне. Однако и это не вполне помогло: Годфри чувствовал холод камня под ногами сквозь подошвы сандалий, а кончик носа у него утратил чувствительность. Зима еще только началась, но жители Марсэя уже замерзали.

Должно быть, он стареет... Ведь не так много времени прошло с тех пор, когда такое утро только придало бы ему свежести и готовности трудиться целый день. Теперь же, хотя дел у него прибавилось, Годфри все чаще посещало незнакомое прежде желание полежать под одеялом и дождаться тепла, прежде чем вылезти из уютного кокона.

Только, конечно, поддаться искушению и пропустить утренние молитвы было бы нарушением благочестия.

Годфри улыбнулся своим мыслям. Как ни плохо шли дела в Люсаре, все-таки на сердце становилось теплее оттого, что чувства юмора он не утратил. Он свернул в зал капитула и обнаружил, что другие архидьяконы, Френсис и Олер, уже заняли свои места. Френсис был человек вспыльчивый, но при этом, как ни странно, удивительно мудрый. Свою лысую голову он согревал зимой, никогда не откидывая капюшона сутаны. Олер же был педантом с ног до головы, и это иногда воспринималось как отсутствие чувства юмора, что, по мнению Годфри, не соответствовало действительности. Хотя Олер был на несколько лет старше Годфри и Френсиса, он, казалось, лет десять назад перестал стареть, и его возраст выдавала лишь стальная седина волос. Оба архидьякона подняли глаза, когда вошел Годфри, и перестали шепотом переговариваться, дожидаясь, пока тот присоединится к ним. Годфри опустился на свое место рядом с ними, лицом к собравшимся братьям, и стал ждать начала ежедневного собрания капитула.

— Думаю, вы уже слышали? — прошептал Олер, лицо которого оставалось совершенно неподвижным.

— Годфри всегда на два шага опережает остальных, — откликнулся Френсис; шутливость тона делал а его слова необидными.

— Это потому, — тоже шепотом ответил Годфри, оглядывая обоих архидьяконов, прежде чем подняться на ноги, — что я на самом деле умею читать мысли, братья. Однако каковы бы ни были новости, нельзя ли поговорить о них после собрания?

Когда ни Френсис, ни Олер ничего не ответили, Годфри приступил к обсуждению предстоящих монастырских дел и сел, только когда один из монахов начал ежедневное чтение главы из Писания. Через некоторое время холод каменной скамьи пробрал Годфри до костей, и он порадовался, когда чтение было закончено и можно было закрыть собрание. Годфри дождался, пока все монахи, кроме двоих его коллег, вышли из зала. Встав и размяв затекшие ноги, он повернулся к Френсису и Олеру.

— Так о чем я должен был слышать?

— Вы же умеете читать мысли, — сухо бросил Френсис. Олер неодобрительно пощелкал языком и покачал головой.

— Опять этот отшельник из Шан Мосса, Годфри. Вы знаете о его последнем видении?

Только чувство самосохранения не позволило Годфри закатить глаза. В его жизни было время, когда он доверял всему, что исходило от лесного отшельника. Однако отшельник в Шан Моссе жил уже более столетия, и эта роль явно переходила от одного монаха к другому; некоторые пророчества, о которых Годфри пришлось услышать в последние месяцы, не могли не вызывать недоверия. Впрочем, ни братья, ни страна, скатывающаяся в бездну отчаяния, не разделяли его сомнений, находя надежду в чем угодно.

— Нет, о последнем не знаю. Какую новость я пропустил?

— Вы лучше выслушайте все внимательно, — посоветовал Френсис, заметив скептицизм Годфри. — На основании видений отшельника уже пишутся книги по истории. Не хотите же вы стать известным потомству как священник, который пренебрег предостережениями?

— Был бы счастлив, — вздохнул Годфри, — вообще не стать известным потомству.

Олер поднял руки, призывая обоих собеседников к молчанию.

— Отшельник видел ее. Видел воплощение Минеи, снизошедшей к нам. Это наверняка следует отпраздновать. В этом году он видел ее уже одиннадцать раз. Я просмотрел летописи — никогда не бывало так много...

— А он сказал, где мы ее отыщем? — перебил его Годфри, уже думая о работе, которая ему предстояла. — И что нам следует делать, когда мы ее отыщем?

— Нет. Вы же знаете, Годфри, таких деталей в его видениях не бывает.

— Нуда, хватит и того, что видения появляются так своевременно. Это все? У меня и в самом деле много работы... — Френсис рассмеялся, а Олер насупился. — Что еще?

Френсис повернулся к Олеру.

— Наш собрат слишком занят, чтобы из-за сегодняшних дел беспокоиться о будущем.

— Не кажется ли вам странным, — сказал Олер, поднимаясь на ноги, — что весь этот год полон знамений и пророчеств? А теперь мы получили распоряжение Кенрика... — Годфри замер на месте, потом оглянулся, чтобы удостовериться: тяжелые двери зала закрыты. Однако Олер продолжал, не обращая на это внимания: — Ведь были и другие видения, кроме тех, о которых стало известно епископу... и нам. Отшельнику уже не раз являлась битва при Шан Моссе, схватка между... — Олера передернуло. — Между его светлостью герцогом Хаддоном и гильдийцем, Нэшем. Для любого, кто готов слушать, ясно: корень всех несчастий в одном — в колдовстве. Хотел бы я знать, что, по-вашему, нам теперь делать.

— Делать? — Брови Годфри поползли вверх. Сейчас он намеренно выбросил из головы свою связь с Мердоком, а через него — с Робертом Дугласом. Заговорить об этом он не мог, даже если бы хотел, — а такого желания он не испытывал. — Не уверен, что мы в силах сделать хоть что-нибудь. По крайней мере до тех пор, пока не решимся объявить священную войну колдунам... и позвольте напомнить вам, что наш король — один из них. Поскольку ни один из нас не достиг ранга епископа, хотел бы я услышать, что, по-вашему, нам следует предпринять? Что до меня, я вижу прок в одном: делать свое дело и быть готовыми действовать, когда придет время.

— Вот слова истинного патриота, — засмеялся Френсис. Он тоже поднялся и положил руку на плечо Олеру. — А ведь он прав. Благодари богов, что Бром болеет и не склонен с ходу объявить священную войну. Ни к чему нам торопить события больше, чем необходимо.

Олер по-прежнему хмурился.

— Надеюсь, вы серьезнее отнесетесь к делу, когда толпы народа начнут ломиться в дверь базилики, требуя ответов.

— Несомненно, — кивнул Годфри. — Я ведь буду там с ними.


Осберт разломал последний кусочек хлеба и обмакнул его в жидкую молочную кашу. Кусочки яблок и других фруктов придавали каше сладость и аромат. Хотя многие считали такую еду подходящей только для немощных, Осберт в душе предпочитал ее любой другой.

Когда слуга снова наполнил его кубок, Осберт отправил в рот последний кусочек и откинулся в кресле, вытирая пальцы куском грубого полотна. Перед ним стоял один из его самых доверенных агентов. Таких у него осталось совсем мало, и тех пятерых, что еще оставались, можно было считать подарком судьбы. Человек ждал, усталый, в грязной дорожной одежде, которая так странно выглядела на фоне роскоши кабинета Осберта.

Проглотив пищу, Осберт спросил:

— Так с тех пор Нэш ни разу и не покидал замок Рансем?

— Нет, господин.

Осберт кивнул и помахал рукой слуге, чтобы тот принес агенту чего-нибудь горячего. Поднявшись из-за стола, проктор подошел к окну, из которого открывался вид на королевский замок. Ветер, сотрясавший рамы и гулявший по комнате ледяными сквозняками, весело развевал флаги на стенах. Между флагами виднелись насаженные на пики головы людей, казненных на протяжении года за предательство, — вернее, обвиненных в предательстве, что было совсем не одно и то же.

Было время, когда такая казнь ждала любого, обвиненного в колдовстве, несмотря на то, что тогда способа доказать вину не существовало. Теперь же человек мог быть назван предателем без всякого намека на доказательства, несмотря на свидетельства как друзей, так и врагов; сколько бы он ни уверял в своей невиновности, его голова оказывалась на пике после того, как несчастного заставляли присутствовать при других казнях, — в назидание тем, кто еще верил королю.

Горькие уроки людям, и без того страдающим от горечи жизни.

— Скажи мне, — заговорил Осберт, отворачиваясь от унылого вида за окном и наслаждаясь теплом своего кабинета, — что, по-твоему, затевает Нэш?

— Не могу утверждать с уверенностью, господин, — ответил Лайл, — ведь мы не видим очень многого из того, что он делает, а то, что видим, часто кажется бессмысленным.

— Это так, но не достаточно ли того, что удалось увидеть, чтобы надеяться: между Нэшем и Кенриком возникли разногласия?

Задумчиво выпятив губы, Лайл покачал головой.

— Одного этого недостаточно. По крайней мере, пока. Осберт кивнул. Он не имел желания затевать что-то против Нэша — во всяком случае, напрямую. И все же, чтобы выжить, нужно было как можно больше знать о человеке, который держал в своих руках его жизнь.

— Господин, вы же не можете не понимать, что изменение наших законов грозит неприятностями.

— Ты слышал о чем-нибудь, что требует моего вмешательства?

— Не то чтобы... Но всякие шепотки до меня долетали. Кое-что о вас, кое-что о короле. Многие из наших братьев не радуются нововведениям.

— Как и все мы, Лайл. Сообщи мне, если услышишь еще что-нибудь.

— Слушаюсь, господин.

— Прекрасно. — Осберт махнул рукой, отпуская агента. — Пойди и хорошенько подкрепись. Да и отдохнуть тебе нужно как следует, прежде чем отправляться в обратный путь. И еще: раздобудь себе теплую одежду. Мне от тебя будет мало проку, если мой наблюдатель превратится в ледышку. Возвращайся завтра. Есть кое-что, о чем я хотел бы знать твое мнение.

— Как пожелаете, господин. — Лайл поклонился и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Осберт снова рассеянно взглянул в окно на лишенные тел головы.

Эти люди ведь тоже все стремились остаться в живых... Все верили в свою способность на шаг-два опередить короля, все не сомневались, что уж им-то не выпадет злая судьба...

Может быть, именно поэтому все они мертвы. Осберт же полагал как раз противоположное. Какая-то часть его сознания точно знала, что его ждет, какие бы усилия он ни прилагал, чтобы избежать рока. Лучшее, на что он мог рассчитывать, — это слушаться своей трусости и как можно дольше оттягивать конец.

Он уже так долго жил, полный страха, что не был уверен, сможет ли без него существовать.


Годфри опустился на колени, сложил ладони перед грудью и поднял глаза к триуму высоко на стене часовни. Резное черное дерево выделялось на светлом камне; изогнутая треугольная рама навеки соединяла богов — Серинлета, Минею и злобного Бролеха.

Чтобы даже мысленно произнести последнее имя, Годфри должен был преодолеть внутреннюю дрожь. Распространенное суеверие утверждало, что вслух назвать Бролеха по имени значило навлечь его влияние на свою жизнь. Годфри был достаточно похож на своих предков, чтобы не поддаться искушению опробовать это на практике.

Пламя толстых свечей на алтаре дрожало и колебалась, триум отбрасывал странную тень... нетрудно было поверить, что вырезанные из дерева боги, если их призвать от всего сердца, оживут. В воздухе плыл дым курений, позади Годфри слышался тихий рокот голосов гильдийцев, возносивших свои личные молитвы перед тем, как вновь вернуться к своим делам.

Годфри отметил, что в последнее время все больше членов Гильдии посещает службы в часовне. Хотя от гильдийцев ожидалось, что они будут благочестивы и станут проявлять уважение к церкви, особых правил, определяющих выполнение ими религиозных обрядов, не существовало. Как капеллан Гильдии, Годфри каждое утро служил мессу, а вечером читал молитвы и один день в неделю отводил на то, чтобы исповедовать желающих. Его обязанности всегда были необременительны — до самого последнего времени. Теперь же все пять или шесть десятков гильдийцев, расквартированных в Марсэе — вдвое больше обычного, — являлись на каждую службу.

На их лицах Годфри читал озабоченность, страх, растерянность. Он мог лишь проявлять сочувствие... Их доверие к проктору, вера в Гильдию были поколеблены до основания, и очень многие растерялись, не зная, к кому обратиться.

Впрочем, у Годфри не было ответов на их вопросы. Более пятисот лет назад древняя Империя, Гильдия и колдуны Каббалы были союзниками. Однако времена изменились, и бывшие единомышленники вступили в великую битву на равнине Алузии. Победившая Империя вручила Гильдии святое право и долг: уничтожить колдовство, истреблять всех, у кого обнаружится запретная сила. Колдунам нельзя было доверять, их сила была объявлена греховной, а те, кто ею владел, — олицетворением зла. С самой победы в достопамятной битве Гильдия ничем не нарушала суровых установлений, не задумываясь о том, правильно это или нет.

И вот теперь долг перестал существовать, уничтоженный росчерком пера на пергаменте, отброшенный рукой проктора Осберта, направляемой королем.

Годфри очень хорошо понимал смятение этих людей. Он и сам его испытывал. Впрочем, пока он подчинялся прежним правилам, поскольку архиепископ Бром тянул с отменой церковного проклятия колдовству, что само по себе было удивительно, если вспомнить, как рабски во всем остальном он выполнял волю Кенрика, а до него — Селара.

В конце концов, в этом и была причина того, что Маккоули заточили в темницу, а Брома поставили на его место.

Опыт многих лет позволял Годфри находить слова и давать им беззвучно падать с губ, моля Минею и Серинлета об умиротворении, спокойствии, мудрости. Он молился о тех, кто был далеко, выполняя дело своей жизни, вроде Эйдена Маккоули.

Молился об избавлении...

Должно же оно когда-то прийти!

Прошептав последнюю молитву — о здравии и безопасности Роберта, — Годфри осенил лоб и плечи знаком триума и поднялся на ноги. Скрестив руки на груди, он позволил своему облачению расправиться и упасть положенными складками и только тогда повернулся ко входу в ризницу. Годфри было слышно, как у него за спиной молящиеся встают и начинают переговариваться, направляясь к западной двери.

Ему было легко предположить, о чем они шепчутся.

— Архидьякон!

Годфри остановился, ощутив что-то вроде внутренней дрожи. Глубоко вздохнув, чтобы взять себя в руки, он повернулся к темному алькову, откуда донесся голос. Из темноты появилась фигура, на которую высокий витраж бросил цветные отблески. Человек, мрачно улыбаясь, двинулся вперед; сам его вид говорил о еле скрытой угрозе. Годфри узнал его и почувствовал, как сердце стиснул страх.

— Доброе утро, милорд. — Он ощутил смешную гордость за то, как ровно прозвучал его голос. Годфри приготовился достойно встретить новый вызов.

Перед ним стоял малахи.

Барон Люк де Массе был примерно одного возраста и одного роста с Годфри, но на этом сходство и кончалось. Если Годфри всю жизнь служил богам и церкви, то у де Массе был один господин: Нэш.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — спросил Годфри, решив ни за что не показать, какой страх внушает ему этот человек. Ни богатая одежда, ни природная красота барона не производили на него впечатления, однако не заметить особого выражения синих глаз и того, что падавший через витраж свет превращал его золотые волосы в кроваво-красные, было невозможно.

Или это просто игра воображения?

— Надеюсь, вы и в самом деле сможете мне помочь, святой отец. — Де Массе говорил спокойно и по-деловому. Сделав шаг вперед, он продолжал: — Я хотел бы исповедаться.

Годфри побледнел и судорожно сглотнул. Де Массе, должно быть, правильно истолковал его колебание; он решительно поднял руку.

— Святой отец, я нуждаюсь в духовном утешении и рассчитываю на вас.

— Не хотите ли вы сказать, что если я откажусь, вы не будете настаивать?

Де Массе удивленно поднял брови, потом медленно покачал головой.

— Я думал, что просить об этом... Я полагал, что таковы ваши обязанности. Конечно, решать вам. — Поскольку малахи не сделал попытки принудить Годфри, у того не оказалось предлога отказаться. — Только я хотел бы исповедаться не здесь, а в базилике, если такое позволительно.

Не особенно понимая, чего от него хочет де Массе, Годфри снова кивнул и двинулся к двери. Де Массе последовал за ним.


Годфри зажег свечи на алтаре и начертил в воздухе знак триума, прежде чем повернуться к де Массе; он ни на минуту не поверил, что тот собирается искренне и с раскаянием исповедаться. И раньше бывало, что люди использовали исповедь в совсем не благочестивых целях, а уж малахи вовсе не отличались набожностью.

Конечно, они могли найти собственные способы поклонения богам, неизвестные Годфри. Роберт слишком мало рассказывал ему об этих людях, — только то, что нужно было знать Годфри для выживания. Да и могли Роберт знать такие вещи о своих смертельных врагах?

Годфри поспешил прогнать посторонние мысли. Взяв пурпурную столу, лежавшую на алтаре — символ тайны исповеди, — он благоговейно коснулся ее губами и накинул на плечи. Де Массе наблюдал за ним, сложив руки на груди; может быть, обычное высокомерие и покинуло его, однако кающимся грешником он по-прежнему не выглядел.

— Хорошо, милорд. Вы предпочитаете сесть или преклонить колени?

Де Массе задумчиво посмотрел на Годфри, потом слегка покачал головой. Повернувшись к двери, он взмахнул рукой, и Годфри узнал жест: так Роберт когда-то накладывал заклятие. Де Массе получит предупреждение, если к двери кто-нибудь приблизится.

Малахи сунул руку за пазуху и достал тонкий кожаный мешочек, зашитый по краям и запечатанный темно-зеленым воском, который выглядел так, словно служил уже много лет. То, что находилось внутри, должно было сохраниться при любых обстоятельствах. Де Массе торжественно положил мешочек на алтарь перед Годфри, не отрывая от него пальцев до последнего момента. Взглянув на Годфри, барон еле заметно улыбнулся.

— Как вы, несомненно, уже поняли, я пришел не для того, чтобы исповедаться в своих бесчисленных грехах. Я намерен просить вас об услуге, на которую не имею никакого права. Пожалуйста, поверьте: я не обратился бы к вам с такой просьбой, если бы имел иной выход.

Это странное признание разбудило любопытство Годфри. Бросив взгляд на мешочек, он спросил:

— Что за услугу вы имеете в виду?

— Если вы узнаете о том, что я мертв, я хочу, чтобы вы вскрыли этот мешочек, извлекли находящееся в нем письмо и немедленно выполнили то, о чем в нем говорится. И вы не должны никогда, ни при каких обстоятельствах никому сообщать о том, что мешочек у вас и что вы разговаривали со мной.

— Вы скажете мне, что там внутри?

— Не думаю, что это было бы разумно.

— Тогда, — Годфри заставил свой голос звучать ровно, хотя ситуация ему совсем не нравилась, — как я могу быть уверен, что я буду готов выполнить ваши инструкции?

Де Массе отошел на несколько шагов в сторону и повернулся к окну, сквозь которое лился свет, но откуда нельзя было увидеть монастырский двор.

— Я знаю, что вы хотели бы иметь доказательство того, что это не пойдет в разрез с вашим обетом, но ведь вы — человек чести, не так ли?

— Я не дам вам слова, не зная, что обещаю. Разве на моем месте вы поступили бы иначе?

— Однажды я именно так и поступил, — тихо ответил де Массе. — Я не в силах предложить вам никакого надежного доказательства, но одно могу вам открыть: человек... на которого я работаю, одержим осуществлением пророчества. Содержимое мешочка может помочь вам... достичь своей собственной цели.

Годфри зажмурился, надеясь, что отвернувшийся к окну малахи не заметит его внутренней борьбы. Неужели де Массе и в самом деле предлагает Годфри шанс разрушить планы Нэша? Не слишком ли это просто? Но нет, не просто, конечно: чтобы такая возможность у него появилась, человек, стоящий перед ним, должен был бы умереть.

— Мне нужно ваше обещание, — проговорил де Массе.

— Но почему вы обратились ко мне? Вы меня не знаете, но вам должно быть известно, что я воспротивился бы вам и таким, как вы, если бы смог.

Де Массе повернулся к Годфри лицом, хмуро улыбаясь.

— Все так, но мне известно также, что вы, святой отец, хороший человек. А для того, чтобы выполнить мою просьбу, требуется именно хороший человек. Я не мог бы доверить это дело никому другому. Будь вы равнодушны или себялюбивы, мы с вами сейчас не разговаривали бы. — Де Массе протянул к Годфри руки. — Я так... обработал мешочек, что написанное в письме исчезнет, если его попытается вскрыть кто-нибудь, кроме вас. Мне нелегко просить вас об услуге, святой отец. Поверьте, если бы во всех этих предосторожностях не было необходимости, я был бы глубоко счастлив. Мне очень нужно, чтобы вы дали обещание, о котором я прошу. Я не смею уйти, не получив его от вас.

Годфри не мог не уловить мольбы в голосе де Массе; он также видел, каким открытым и искренним стало на мгновение его лицо. Насколько он мог судить, малахи честно сообщил ему все, что только мог. Однако и как священник, и как честный человек Годфри был не в праве дать обещание, которое не собирался выполнять.

— Обещаю выполнить вашу просьбу при условии...

— Никаких условий, святой отец, — поднял руку де Массе. Его жест, сама его поза ясно говорили, что ради достижения цели он нарушит любое условие. — Могу заверить вас в одном: если я умру, вы очень захотите исполнить то, о чем говорится в письме.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — ответил барон.

В этом коротком ответе было что-то такое, что делало отказ невозможным. Годфри понимал, что может пожалеть о своем согласии, но с другой стороны, точно так же, как он сумел извлечь пользу из разрыва Осберта с Нэшем, вдруг ему удастся оказаться полезным правому делу и здесь? Не нужно было быть великим человеком, чтобы находить союзников; достаточно было проявлять честность.

— Хорошо, — сказал Годфри, благословляющим жестом кладя руку на мешочек, — даю вам слово. Я выполню вашу просьбу.

Де Массе на мгновение затаил дыхание, потом глубоко вздохнул и пристально посмотрел на Годфри.

— Надеюсь, такого все-таки не случится, но я позабочусь о том, чтобы в случае моей смерти вам сразу же о ней сообщили. Благодарю вас, святой отец. Ваше обещание подарило... мир моей душе. Позвольте мне вас покинуть.


В глухой ночной час, когда темнота давно уже сгустилась, де Массе, повернувшись в постели, крепко обнял Валену. Гнев все еще делал ее тело неподатливым, однако де Массе постарался ласками заглушить ее страх и смятение, как и свои собственные.

— Ох, Люк, почему ты выбрал именно его? — прошипела женщина; слова, как де Массе того и хотел, дали выход ее ярости. — Ты же знаешь, кто он такой! Знаешь, как близок он и к Осберту, и к Брому!

— Именно поэтому я его и выбрал. Он уже почти десятилетие не дает Осберту пойти ко дну и делает это вовсе не из любви к Нэшу. Годфри честный человек.

— Он знает, кто такие малахи, Люк! Как может он стать нашим союзником? Ты должен забрать у Годфри письмо и убить его!

Де Массе повернул Валену к себе и взял в ладони се прелестное лицо.

— Годфри священник. И честный человек. Он не сможет выдать наш секрет, даже если бы от этого зависела его жизнь.

— Но ведь от этого зависят наши жизни! — Валена задохнулась и не сразу смогла продолжать. — Честный он или нет, если Кенрик или Нэш начнут его пытать, он все расскажет, и ты прекрасно это знаешь.

— И что он сможет рассказать Нэшу? Что я попросил его об услуге на случай своей смерти?

Глаза Валены расширились, пальцы поспешно зажали ему рот.

— Не смей, — прошептала она, прижимаясь теснее, пользуясь своим телом, как делала это всегда, чтобы уверить его в своей любви, — не говори таких вещей, умоляю тебя, Люк.

Де Массе коснулся губами виска женщины, ощущая на горле ее теплое дыхание.

— Ты хочешь сказать, что передумала?

— Нет. — Голос Валены прозвучал тонко и жалобно. Де Массе хотелось заслонить ее, спрятать, защитить, чтобы никто и никогда больше не смог ей угрожать. Однако Валена была той, кем была, и его защита очень мало значила бы. Да и беззащитной, какой она любила притворяться, она тоже вовсе не была.

Но только не в том, ради чего он принимал такие предосторожности... Именно поэтому они так подробно все обсуждали, именно поэтому де Массе решился на самые отчаянные меры.

— Я знаю, что ты не хочешь, чтобы Годфри пришлось сдержать свое обещание, — прошептал он в темноту, — а ты знаешь, что и я этого не хочу.

— Знаю.

Де Массе снова прижал ее к себе, понимая, что спор их закончился тем, чем и начался.

— Я люблю тебя, — прошептала Валена, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Я тоже люблю тебя. — Де Массе поцеловал Валену в лоб и закрыл глаза.

Глава 8

К тому времени, когда Годфри добрался до епископского дворца, снега выпало столько, что на каждой горизонтальной поверхности он лежал белой подушкой. Серое небо нависло так низко, что казалось обрушившейся на людей крышей. Годфри осторожно, боясь поскользнуться, поднялся по лестнице на второй этаж и беспрепятственно двинулся по галерее. В переполненной приемной его встретил Френсис, тут же увлекший его к выходящему во двор окну, подальше от суетящихся слуг и встревоженных церковников.

— Что случилось? — спросил Годфри. — Он при смерти?

— Доктора такого не говорят, — устало ответил Френсис. — Все-таки нужно, чтобы вы вправили ему мозги. Вас Бром послушает. Он... он думает, что его отравили.

— В самом деле? — Трудно было представить себе, чтобы кто-нибудь стал возиться с ядом. Здоровье Брома и так уже несколько лет ухудшалось, хотя никто, конечно, не мог бы сказать, сколько он еще протянет.

— Ну, ему и в самом деле никак не становится лучше... только я ведь не врач. Он убедил себя, что кто-то пытается его убить.

Годфри посмотрел на закрытую дверь спальни.

— Виновник — кто-нибудь, кого мы знаем?

Френсис нетерпеливо потряс головой, так что капюшон сутаны чуть не соскользнул.

— Послушайте меня, Годфри. Он решил, что умирает, и пытается позаботиться о преемнике. Поэтому-то он и хочет вас видеть.

Годфри посмотрел в лицо стоящему перед ним священнику.

— Чего вы от меня хотите?

— Вы должны решать сами, в зависимости от того, что вам диктует совесть, брат мой, — зловещим тоном процедил Френсис. — Но что бы вы ни делали, позаботьтесь об одном: чтобы он согласился на изменение церковных законов.

Пораженный, Годфри сделал шаг назад.

— Что? Но я думал, что вы решительно против...

— Не имеет никакого значения, против я или не против. Важно только то, выживет ли церковь. В первый раз в жизни я согласен с этой жабой Осбертом. Он был прав, когда без колебаний подчинился. Как вы думаете, много ли внимания Кенрик сейчас обращает на Брома? Не удивился бы, если бы оказалось, что он и в самом деле его отравил, — чтобы припугнуть.

Годфри медленно втянул воздух, стараясь уменьшить охватившее его напряжение. Бывали дни, когда он просто мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно, только не здесь.

— Он вас ждет.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Годфри, не слушал того, что мог еще сказать ему Френсис. Брат архидьякон может сколько угодно давать ему благие советы, но в конце концов убеждать Брома предстоит ему, Годфри.


Едва ли не первым из дел, которое собственными руками совершил Осберт, вернувшись в Марсэй после битвы при Шан Моссе, было опустошение прежнего кабинета Вогна. Часть мебели и бумаги по его приказу перенесли в более просторную комнату дальше по коридору. Окна нового кабинета выходили на королевский замок и на площадь перед базиликой.

Осберт испытывал потребность в каком-то видимом символе того, что он как проктор не собирается идти по стопам Вогна, определяя политику Гильдии.

Теперь кабинет производил впечатление порядка и покоя, не говоря уже об удобстве, чего не ценил любивший показуху Вогн. Осберт сам объяснил мастерам, каким должен быть стоящий посреди комнаты овальный стол, — ему хотелось, чтобы стол как можно меньше напоминал тот, за которым собирался королевский совет.

Нет, Осберт ни в чем не собирался подражать Вогну. Он не повторит его ошибок, не наделает таких же глупостей.

Только не наделает ли он множества других, своих собственных...

С приближением вечера Осберт приказал разжечь огонь в обоих каминах в разных концах комнаты, а увидев, что начинается снегопад, плотно задернул занавеси на окнах. Слишком уж угнетали его мысли о том, сколько еще месяцев ненастья ожидает его, прежде чем он рискнет высунуть нос наружу без пятнадцати шерстяных одежек, защищающих его от внешнего мира.


Была и еще одна причина для того, чтобы разобрать бумаги Вогна собственными руками... Некоторые обнаруженные документы шокировали Осберта, другие вовсе не удивили. И все-таки ему не удалось найти того, что он искал, — что ж, находясь в одиночестве, Осберт мог не стараться скрыть облегчение от любопытных глаз.

Вогн признался под влиянием средства, которое Осберт подмешал к его вину, что тайная библиотека Гильдии, содержащая книги, написанные еще во времена Империи, спрятана там, где никто не станет искать и где никто никогда ее не найдет. Осберт был чрезвычайно рад уверенности, что эти книги наверняка не хранятся в каком-нибудь тайнике в здании его резиденции, а значит, Нэш никогда не сможет заполучить их и воспользоваться мерзкими колдовскими знаниями для своих темных делишек.

Осберт рассеянно прислушивался к шелесту бумаг. Лайл вернулся, и проктор немедленно засадил его за работу. Теперь оставалось только ждать, пока агент дочитает все до конца и сообщит ему свое мнение. Никому другому Осберт доверять не мог.

— Управишься за час?

Лайл поднял глаза на Осберта.

— Нет, господин. Тут есть некоторые бумаги, которые мне хотелось бы перечитать еще раз, чтобы удостовериться: я все понял правильно. Всего, наверное, уйдет часа два.

Осберт кивнул. Скоро ему предстояло отправиться на королевскую аудиенцию.

— Попалось тебе уже что-нибудь интересное?

Лайл взглянул на кипу писем, полученных проктором от гильдийцев со всей страны за последние две недели.

— Насколько я могу судить, письма пришли от трех разных групп гильдийцев. Первые выражают огорчение тем, что вы произвели такие важные перемены в обычаях Гильдии без соблюдения принятых процедур и не посоветовавшись с братьями. Хотя они уважают ваше мнение, они все-таки полагают, что с ними обошлись без достаточного почтения и ожидают извинений.

— Насколько я могу судить, именно таково содержание большинства писем, которые я получаю.

— Вторая группа, — продолжал Лайл, — в ужасе от того, что вы совершили. Они не только оскорблены тем, что вы с ними не посоветовались, но и сделали бы все, что в их силах, чтобы вас остановить, будь у них такая возможность. Они больше не доверяют вам как проктору и намекают, что если вы попробуете предпринять еще какие-то решительные шаги, то встретитесь с сильнейшим противодействием. Я назвал бы авторов этих писем источником неприятностей.

— Согласен. — Осберт решил, что поступил правильно, поинтересовавшись мнением Лайла. Тот был солдатом, не понаслышке знакомым с разведкой, обманными маневрами, сбором информации. Если кто-нибудь и мог заметить серьезную угрозу, то это был именно Лайл.

— Последнюю группу я назвал бы фанатиками. Это те, кто участвовал в битве, видел колдовство собственными глазами и полагает, что наказание за него не только не должно быть отменено, а еще и в десять раз усилено. Все они торопятся, должен я заметить, уверить вас, что не верят, будто король — колдун...

— Хотя сам он открыто это признает, — сухо перебил его Осберт.

— Они пытаются отвести от себя обвинения в измене. Тем не менее на вас они обрушивают проклятия и требуют, чтобы вы или восстановили прежние законы, или подали в отставку. Многие из таких писем не подписаны. Человек, который не желает нести ответственность за собственные слова, вдвойне опасен. Вы были правы, что забеспокоились.

Еще бы не забеспокоиться! И так уже за последние пять-шесть лет все время возникали волнения, по большей части в далеких городах и селениях. Каждый раз за ними так или иначе стоял Дуглас, а солдатам Гильдии приходилось наводить порядок. А теперь эти раскольники в самой Гильдии... Многим кажется, что Гильдия сдалась, что силы тьмы и зла — колдовство — наконец торжествуют полную победу.

Главные неприятности еще впереди, в этом нет сомнения. Придется послать приказ во все гарнизоны гильдийцев, чтобы выставлялась дополнительная охрана — ведь новости пока еще в полной мере не оказали воздействия, а тогда...

Осберт поджал губы, накидывая на плечи плащ, лежавший на кресле. Снова повернувшись к Лайлу, он спросил:

— Как ты думаешь, эти люди стали бы писать такие письма, если бы проктором все еще оставался Вогн?

— Сомневаюсь, чтобы Вогн пошел на изменение законов.

— Хорошо, согласен. А все-таки?

Лайл оперся локтями о стол и переплел пальцы.

— Вогн управлял братьями в основном при помощи страха. Мало кто не дрожал перед ним. В отношении вас такого же страха они не испытывают.

— Держи все, что узнал, в секрете. Мне совсем ни к чему, чтобы все в Гильдии узнали о расколе. Я вернусь через два часа.


* * *

Стоило Годфри перешагнуть порог спальни Брома, и на него, как всегда, обрушилось зловоние. Большую часть комнаты занимала огромная кровать. Четыре резных столбика поддерживали полог из великолепного алого бархата, пол был скрыт под зелеными, синими, золотистыми коврами. В огромном камине жарко пылали дрова, занавеси на окнах, отгораживая унылый сумеречный свет, были плотно задернуты. Над столом, заваленным баночками мазей, бинтами, склянками с разнообразными снадобьями склонились двое докторов. Неподвижное тело Брома казалось еще более громоздким из-за многочисленных одеял.

Годфри постарался взять себя в руки.

— Вы посылали за мной, ваше преосвященство? Маленькие красные глазки взглянули на него, рука слабым жестом велела докторам отойти подальше.

— Годфри? Подойдите...

Стараясь дышать только ртом, Годфри приблизился к кровати. Годы невоздержанности лишили Брома природного здоровья. Уже почти два года он не покидал дворца и шесть месяцев не поднимался с постели. Дыхание со свистом вырывалось из груди Брома, пока тот с трудом поворачивался к Годфри; тот заметил черные раны, покрывавшие ноги епископа.

Только вот был ли он отравлен? Отравлен чем-то, кроме собственной прожорливости? А может быть, болезнь уже достигла мозга, затуманив сознание призрачными образами?

— Годфри, вы должны поговорить с этими лекарями. — Несмотря на болезнь, голос Брома сохранил властность. Этот человек добился высокого положения не благодаря благочестию или талантам, а только угождая королю Селару, и вот уже четырнадцать лет наслаждался роскошью, управляя церковью, которая никогда не хотела видеть его своим главой. И все эти годы Эйден Маккоули, законно избранный епископ, считался бунтовщиком и изгнанником и должен был опасаться за свою жизнь.

Маккоули никогда так не посрамил бы своего сана. С другой стороны, если бы ему оказалось позволено сохранить его, он теперь наверняка был бы уже мертв — казнен за вызов, брошенный королю.

Как, впрочем, может случиться и с Бромом. Кто мог бы подумать, что у толстяка вдруг появится мужество?

— Ваше преосвященство, ваши врачи весьма искусны, они — самые лучшие в столице. Я уверен, что они делают все, что могут, чтобы облегчить ваши страдания.

— Отошлите их, Годфри!

Подавив вздох, Годфри кивнул врачам. Он дождался, пока дверь за ними закрылась, и только тогда снова повернулся к Брому.

— Умоляю вас, ваше преосвященство, не волнуйтесь. Вам нужен отдых.

— Годфри, вы единственный, кому я могу доверять.

— Ваше преосвященство...

— Сядьте. Да сядьте же!

Годфри придвинул кресло к постели и сел. Как получалось, что подобные обязанности всегда выпадали ему? Может быть, на нем лежит проклятие? Или таково наказание, посланное богами, за ту двойную жизнь, которую он вел?

— Годфри, — выдохнул Бром, пытаясь повернуться; его болезненно-серая плоть всколыхнулась вокруг подбородка, как недопеченное тесто. — Кенрик требует, чтобы я подписал бумаги не позже конца месяца. Я оттягивал сколько мог, но, боюсь, дольше ждать он не станет. Я...

Бром умолк. Ему все-таки удалось приподняться. Теперь он сидел, опираясь на подушки; так ему лучше было видно лицо Годфри. Бром прокашлялся и промокнул губы кружевным платком. Казалось, у него уже давно заготовлен перечень того, что он должен сказать.

— Вы должны понять: король решил изменить саму структуру церкви. Он уничтожит нас всех! Проктор Осберт уже поддался нажиму и внес изменения в законы Гильдии, но я, боюсь, не могу сделать того же.

Годфри разрывался между двумя желаниями. Как священник он жаждал воспрепятствовать Кенрику в столь несвоевременных церковных реформах, но как человек, как патриот Люсары надеялся на помощь именно со стороны колдунов. Пусть Бром уступит — может быть, это хоть немного поможет Роберту.

— Ваше преосвященство, если вы уверены, что не желаете...

Маленькие глазки, почти погребенные в складках жира, метнулись в его сторону. Красные пятна превращали лицо Брома в зрелище, которым можно было бы пугать детей.

— Вы слышали новости из Шан Мосса? Насчет отшельника?

— Да, ваше преосвященство. — Годфри с трудом подавил вздох. От духоты у него начинала болеть голова.

— Тогда вы должны понимать, что Минея скоро явится нам, может быть, даже уже явилась. Когда она обнаружит себя, мы будем готовы сражаться с ней рядом, готовы еще раз выступить против зла, которым является колдовство. Когда-то это было святым долгом Гильдии, теперь стало нашим. — Бром протянул руку и вцепился в рукав Годфри. — Мы должны быть готовы ее встретить, Годфри. Вы... вы должны быть к этому готовы!

Годфри понял, как одержим этой мыслью Бром.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? На лбу Брома прорезалась морщина.

— До меня дошли слухи о злодеянии. Я уверен, что Кенрик травит меня. Если я не представлю ему желаемого до конца месяца, он разделается со мной окончательно, а потом поставит на мое место человека, который выполнит его желание. Годфри, я хочу, чтобы этим человеком стали вы.

Годфри окаменел. Несколько ужасных секунд он был не в силах дышать, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться. Потом Бром дернул его за рукав, заставив взглянуть на усеянную кольцами руку, на которой начали открываться новые нарывы.

Епископ? Он, Годфри?

О милосердная Минея, что угодно, только не это!

— Вы должны согласиться, Годфри! Вы должны составить новые законы. Вам хватит ума и хитрости провести Кенрика и его приятелей-колдунов. Напишите церковный устав так, чтобы он не оскорблял богов и легко мог быть повернут в нужную сторону. Уступите Кенрику в мелочах, а остальное замаскируйте так, чтобы, когда придет день, церковь могла выступить против зла во всей своей славе.

— Ваше преосвященство, вы сами должны изменить законы! — Годфри наклонился к Брому, приняв наконец решение. — Вы оказали необходимое сопротивление, гораздо большее, чем сумел Осберт. Боги поймут. Я готов всеми силами помогать вам, но пусть подпишет новый устав ваша рука. Пусть Кенрик увидит, что вы нужны ему живым. — Чего больше боялся Годфри: опасности для жизни епископа или перспективы оказаться на его месте? Что он за священник, если задает себе подобный вопрос?

Бром усмехнулся, закрыл глаза и откинулся на подушки.

— Я покойник, убьет меня Кенрик или нет. Однако муки совести отнимают у меня последние силы. Я... виноват... перед своим предшественником. Я хочу искупить свою вину, прежде чем предстану перед небесным судом. Я не могу выполнить желание Кенрика.

Годфри чуть вслух не выругался, услышав такое. Бром, оказавшись на смертном одре, вознамерился позаботиться о своей бессмертной душе и не колеблясь обрекал на адские мучения Годфри, лишь бы самому не испачкать руки.

Все именно так, как и можно было ожидать от этого человека. Нет, Бром не обрел внезапного мужества; он был просто раскаявшимся трусом.

Годфри окажет любую помощь, но никогда, пока жив Маккоули, епископом не станет, как бы этого ни хотел Бром. Сан епископа имеет гораздо более глубокий смысл, чем доступно пониманию этого человека. Годфри не имел никакого желания осквернить святость долга главы церкви только потому, что Брому не хватает мужества.

Да и недостоин он...

— Обещайте мне, Годфри... Поклянитесь, что займете мое место, когда меня не станет. Я уже заготовил послание, чтобы сообщить нашим братьям: на этот раз выборов преемника не будет. Я назначаю им вас. Вам остается только дать мне слово, и я смогу умереть со спокойной душой. Так принесете вы клятву?

Годфри зажмурился от внутренней боли. Ах, к чему его принуждают... Все это так ужасно неправильно! Он не создан для того, чтобы стать епископом. Он слишком эгоистичен, слишком воинственно настроен, чтобы взять на себя такую ответственность. Ему и так приходится нелегко: заботы о собственной душе требуют много сил; как же он сможет взять на себя заботу о душах всех жителей Люсары?

Нужно было отправиться с Робертом, пока была такая возможность, трудиться руку об руку с Маккоули ради освобождения страны. Вместо этого ему приходится быть лицемером и вот теперь влезать в шкуру, носить которую у него нет ни малейшего желания.

И более того: ужасная правда заключается в том, что если он откажется, обязательно найдется кто-нибудь, кто согласится. По крайней мере, став епископом, он сможет в какой-то степени направлять события. Именно его рука, а не рука нового только о себе заботящегося Брома, напишет церковный устав.

При условии, конечно, что Кенрик одобрит назначение.

— Ну? Проклятие, Годфри, так дадите вы мне обещание? С глубоким отвращением Годфри вздохнул:

— Да, ваше преосвященство, я обещаю.

После этих слов Бром отпустил его, и Годфри, испытывая облечение хотя бы от того, что может теперь покинуть эту комнату, вышел в приемную. Оказалось, что там его ждет Френсис. Прежде чем Годфри смог что-нибудь ему сказать, Френсис с мрачным видом подал ему плащ.

— Боюсь, что тяготы сегодняшнего дня для вас еще не закончены. За вами прислал Кенрик. Он требует вас к себе немедленно.

На этот раз Годфри оказалось совсем не трудно сдержать проклятие. Походило на то, что его бесполезные сожаления только раздражали богов, и вот теперь ему предстояло держать ответ. Он затянул завязки плаща и двинулся к выходу с галереи. Френсис пристроился рядом.

— Ну? Расскажете вы мне, что у вас было с Бромом?

— Он не желает менять законы, — без всякого предисловия сообщил Годфри. — Он думает, что умирает. Бром решил не поступаться своей репутацией и оставить неприятное дело своему преемнику. Такое решение, конечно, равноценно самоубийству.

— Ох, да помогут нам все святые! — простонал Френсис. — И кто станет его преемником?

Годфри не замедлил шага. Он просто переставлял ноги, твердо решив, что доживет до конца этого дня, не потеряв ни терпение, ни рассудок.

— Я.


У выхода из епископского дворца его ждал эскорт — дзое воинов с пиками в ливрее Кенрика. Самого их присутствия было достаточно, чтобы заставить Годфри стиснуть зубы.

Этот вечер ему следовало бы посвятить исповеди, а потом всю ночь молиться на коленях. Нужно было признаться в каждой несправедливой, эгоистичной, грязной и трусливой мысли. Как, во имя Серинлета, можно называть себя священником, думая и поступая так, как сегодня думал и поступал он?

Годфри чувствовал стыд. Пока он быстрым шагом, сопровождаемый с обеих сторон посланцами Кенрика, шел к замку, лицо его горело.

Он вошел в замок и пересек двор; слуги провели его в длинную галерею, выходящую на реку. Обычно отсюда открывался вид на скользящие по воде лодки, освещенные разноцветными фонариками: суета не прекращалась круглые сутки. Однако теперь торговцы опасались ночных путешествий и предпочитали закончить все сделки еще днем, чтобы засветло добраться до селений ниже по течению, где было более безопасно, чем в Марсэе.

Годфри хотел бы присоединиться к ним: в замке стало тоже небезопасно. Ему хотелось бы оказаться где-то, где его жизнь не зависела бы от не к месту сказанного слова, от неверно истолкованного взгляда. Где-то, где люди, которых он любил и которым верил, не считались бы бунтовщиками и изменниками. Где сами его мысли не были бы осквернены секретами, которые он был вынужден хранить, и где вина за это не терзала бы его сердце.

Быть священником оказалось гораздо труднее, чем он когда-нибудь мог себе представить.

— Пойдемте, святой отец, — поторопил его слуга. — Вы задержались. Король проявляет нетерпение.

Какие-то остатки непокорства помешали Годфри ускорить шаги. Он не позволил себе поступиться достоинством священника, хотя в душе его больше и не ощущал. Он проходил мимо столов, за которыми молодые придворные играли в кости; их окружали смеющиеся красотки, думающие только о развлечениях и ничуть не обеспокоенные будущим страны. Старшие и умудренные царедворцы, которые могли бы внести в придворную жизнь более серьезную ноту, были или казнены, или изгнаны — или слишком боялись появляться в королевском замке.

— Архидьякон! — Голос короля вонзился в сознание Годфри, как меч, рассекающий плоть. — Я послал за вами час назад. Почему вы заставляете меня ждать?

Годфри стиснул руки, чтобы не позволить им дрожать. Кенрик стоял, повернувшись спиной к пылающему в камине огню, и выражение его лица не сулило ничего хорошего. Рядом с ним находился Осберт, за бесстрастностью которого явно крылся еле сдерживаемый страх.

— Простите меня, сир, — низко поклонился Годфри, стараясь продемонстрировать раскаяние. — Меня вызвал епископ, чтобы дать мне распоряжения.

Глаза Кенрика сузились; казалось, эта информация заставила его пересмотреть какой-то тонкий расчет.

— Распоряжения, касающиеся изменения церковных законов, я надеюсь?

На мгновение у Годфри перехватило горло, так что он не сразу сумел ответить. Но тут краем глаза он заметил, как сжались руки Осберта, и откуда-то к нему пришла сила для того, чтобы одновременно солгать и сказать правду, предать Брома и сдержать данное ему слово.

— Да, сир.

— И что?

— Возникли трудности, сир.

— Трудности меня не интересуют.

— Конечно, сир. Однако его преосвященство так болен...

— Значит, как я понимаю, — Кенрик теперь смотрел на Годфри, как выпустивший когти коршун, готовый схватить жертву, — епископ слишком слаб, чтобы сделать необходимые изменения в уставе?

Если Кенрик узнает, что ответа от Брома не последует, епископа можно считать мертвецом. Бром мог надеяться только на то, что Годфри сумеет выторговать ему хоть немного времени.

— Мне кажется, болезнь еще несколько недель не позволит ему выполнить такую работу. При нем его врачи, и они рекомендуют ему покой.

— О, я могу обеспечить ему очень долгий покой, если он этого желает! — Кенрик рванулся вперед, его ярость и нетерпение, казалось, так и хлынули на бархатный ковер у его ног. Громкий голос короля разнесся по всему залу, заставив придворных обернуться с одинаковым выражением страха на лицах.

Годфри ждал, стараясь дышать ровно.

— Он намеренно нарушает мою волю! Посмеете ли вы отрицать это, архидьякон? — Кенрик бросил на Годфри испепеляющий взгляд. — Можете сообщить вашему епископу, что если я через неделю не получу желаемого, я велю схватить его как изменника. Посмотрим, долго ли он проживет со своей болезнью, если я кину его в ту же темницу, где его предшественник гнил два года! Сомневаюсь, чтобы в стране нашлись желающие вызволять его вонючую тушу, как вызволили Маккоули!

Годфри поднял руки, словно читая молитву.

— Простите меня, сир, но даже если он начнет работу сегодня же ночью, потребуется больше недели, чтобы сделать такие изменения в уставе, которые были бы законны.

— Прекрасно, — бросил Кенрик; его гнев не погас, а был лишь на время укрощен. — Сколько же времени нужно на самом деле?

Сглотнув, Годфри ответил:

— На сами изменения потребуется не меньше двух недель. Чтобы они обрели силу закона, нужно, чтобы новый устав был получен каждой церковью и каждым монастырем в Люсаре, с указанием точной даты, когда он вводится в действие.

— И что же получается?

— Самый ранний срок — с праздника Зимнего Солнцестояния, сир. — Годфри ничего не мог с собой поделать. Хотя последние слова он выговорил с трудом, какая-то часть его души возрадовалась этой капитуляции. Может быть, он все-таки хотел, чтобы ответственность лежала не на нем? Или надеялся, что его принудят действовать, и тогда совесть не будет его мучить?

А может быть, душа его радовалась тому, что он согласился исправить несправедливость, против которой никто не смел восстать на протяжении пяти столетий?

Кенрик думал только о собственных целях.

— Прекрасно. Пусть будет с праздника Зимнего Солнцестояния — но уж тут никаких отговорок. Осберт, когда послания Брома будут рассылаться, я хочу, чтобы вы присовокупили к ним собственное письмо.

— Какое письмо, сир?

Король помолчал; его взгляд устремился в пространство, а по изуродованному шрамом лицу скользнула легкая улыбка.

— Бы напишете от моего имени, что, раз колдовство больше не запрещено законом, я буду рад приветствовать при своем дворе любого, мужчину или женщину, кто обладает такими талантами.

— Что!

Годфри вытаращил глаза, но Кенрик ничего не замечал — ни того, как сдавленно прозвучал голос проктора, ни того, как смертельно побледнел Осберт.

— Вложите в письмо побольше искренности, — продолжал Кенрик, знаком подзывая пажа, чтобы тот налил ему вина. — Я хочу, чтобы всем было ясно: любой колдун, который пожелает поступить ко мне на службу, получит щедрое вознаграждение. В чем дело, Осберт?

— Сир... я... — Осберт дышал, как рыба, вытащенная из воды, и был не в силах издавать членораздельные звуки.

Кенрик взял кубок и стал пить вино, уверенный: Осберт быстро справится с шоком, это всего лишь мимолетное неудобство.

— Взгляните на свои карты, проктор. Отправляйтесь к себе и достаньте карты золотого века Империи. В те времена каждый князек, каждый правитель, каждый проктор Гильдии имел собственного колдуна. Мы все жили в согласии, и я не вижу причин, почему бы нам не жить так же теперь, — тем более что я, как никто, в силах этого добиться. Или вы хотите лишить меня возможности сделать Люсару столь же великой, какой была Империя?

Лицо Осберта можно было бы принять за вырезанное из дерева.

— Нет, сир. Конечно, нет.

— Прекрасно. Вы напишете письмо и представите его мне завтра к вечеру. Мы разошлем копии с теми же гонцами, что будут развозить новый церковный устав Брома по всем городам страны. Тогда никто не сможет сказать, что я приглашаю колдунов ко двору без благословения церкви. А вам, архидьякон, я поручаю позаботиться о том, чтобы епископ выполнил мои распоряжения. Все свободны.


Осберт поклонился и попятился, потом вышел из зала так поспешно, что только на лестнице заметил, что все это время задерживал дыхание. Лишь достигнув нижней ступеньки, он повернулся в Годфри и выдохнул:

— Потроха Серинлета!

Годфри откликнулся не сразу. Он оглянулся на галерею, откуда они только что вышли, и двинулся прочь. Выражение его лица, напряженные плечи ясно говорили о том, что терпение его на исходе, — что совершенно противоречило тому, как вел себя Годфри в присутствии Кенрика. Осберт знал, что неприятностей не избежать, но королевский замок был неподходящим местом для того, чтобы это обсуждать.

Радуясь возможности оказаться на свежем воздухе, Осберт молча вышел следом за Годфри во двор, где его ожидал собственный эскорт. К тому времени, когда проктор и архидьякон достаточно удалились от зданий, гильдийцы надежно окружили их, и только тогда Осберт снова заговорил:

— Бром все еще отказывается внести изменения в устав?

— Вы спрашиваете меня о Броме, когда сами только что получили приказание предать самый священный долг Гильдии? — с отвращением проговорил Годфри.

— А что вы предлагаете мне сделать, чтобы этому помешать?

— Ха! Вы говорите так, будто совсем не хотите помешать, — и мы оба знаем, что это неправда.

— Если я не предоставлю ему того, что он хочет, он просто найдет другого, который все сделает.

— И вы можете спрашивать о Броме, как будто вас заботит его судьба! — бросил Годфри.

Осберт махнул рукой в сторону Закатной башни, черным силуэтом вырисовывавшейся на ночном небе.

— Посмотрите вокруг, Годфри. Вон там, наверху, в железных клетках останки порядочных людей, схваченных без всякой причины. Не думаете ли вы, что мне хочется увидеть, как других постигнет та же судьба? — Голос Осберта понизился до шепота. — Так он отказывается внести изменения, да?

— Верно, — ответил Годфри; лицо его было сурово.

— И как вы собираетесь обойти это препятствие?

— Почему вы спрашиваете? У вас есть какие-нибудь предложения?

— Простите меня, вы совершенно правы. Церковные дела есть церковные дела. Но мне любопытно... И еще, как мне помнится, много лет назад советник Гильдии оказался в беде; тогда осмотрительный священник очень помог ему, все внимательно выслушав. Тот гильдиец хотел бы теперь отплатить услугой за услугу.

Звук, который издал Годфри, больше всего походил на горький смех.

— Насколько я помню, тот советник предпочел не открывать причины своих трудностей священнику.

— Разве с тех пор мы не проделали долгий путь?

— Вы не хуже меня знаете, что случится, если церковный устав не будет изменен к празднику Зимнего Солнцестояния. Вы слышали, что сказал король. И видели...

— Тогда мой совет, если вы пожелаете его принять, таков: сделайте все необходимое, чтобы Бром начал работать сегодня же ночью.

— Что, если мне не удастся его убедить? Что тогда? Осберт подождал, пока они не миновали ворот замка, и только тогда положил руку на плечо Годфри, заставив его остановиться.

— Королевский совет бессилен что-нибудь сделать. Кенрик намеренно устроил все так, чтобы пользоваться абсолютной властью. Апеллировать не к кому. У вас нет выбора. Законы против колдовства должны быть изменены. Не думайте о благополучии Брома — король теперь возложил ответственность на вас.

Годфри бросил на гильдийца странный взгляд. Осберт готов был бы рассмеяться, если бы вся ситуация не наполняла его таким страхом.

— Мне кажется удивительным, что Бром так долго держится.

— Почему? Вы считаете, что гораздо сильнее его, но все равно сдались без борьбы? Как и сегодня, с этим письмом?

— Чего вы от меня хотели бы? Чтобы я пожертвовал жизнью ради принципа?

— Как бы вы поступили, если бы Вогн был все еще жив и возглавлял Гильдию, как Бром — церковь? Вы же помните, с какой яростью он воспринимал все, связанное с колдовством. Даже под угрозой немилости Кенрика он отказался бы изменить законы и бросил бы вызов королю. Так что если бы Вогн был жив...

— Мы не можем быть уверены, что он мертв. Он просто исчез, вы же помните.

— Но если бы Вогн был здесь и попросил у вас совета, что вы ему сказали бы? Вы ненавидели его. Так позволили бы вы ему погибнуть или посоветовали сдаться?

— Я сказал бы ему, что следует изменить законы. Как и вы сказали Брому.

— Вы же не знаете, что я посоветовал ему именно это.

— Не знаю? — Осберт резко втянул воздух. — Так же, как не знаю, что вы втайне надеетесь: в один прекрасный день Изгнанник выступит с армией против Кенрика, уничтожит Нэша и навсегда избавит нас от этой проблемы? — Осберт помолчал, глядя на Годфри; выражение лица священника изменилось почти неуловимо, никто другой ничего не заметил бы. Потом проктор продолжал: — Я получил вчера донесение о том, что один из обозов с зерном, направлявшийся в Майенну, попал в засаду недалеко от Шан Мосса и буквально испарился. Я могу только заключить, что к этому приложил руку Изгнанник, однако сообщить Кенрику о своих подозрениях я не смею. Мы всю жизнь можем прождать, пока Роберт Дуглас соберется что-нибудь предпринять. Мне неизвестно, ни что он планирует, ни как скоро начнет действовать. Одно могу вам сказать: народ его поддержит. Проклятие, он же всегда его поддерживал... Что я действительно хотел бы знать — это почему он так чертовски долго тянет? Мы с вами снова и снова попадаем в ужасное положение... и в конце концов начинаем спорить о том, в чем на самом деле согласны.

— А мы согласны? — Голос Годфри упал до шепота. Осберт неожиданно заметил, что они давно уже стоят посередине площади, что снова начал падать снег... Только это не меняло того факта, что Годфри ждет от него ответа, ждет решения: готов ли он раз и навсегда встать на сторону Дугласа.

Только разве мог он... ведь шанс не быть уничтоженным Дугласом у него не больше, чем не быть уничтоженным Нэшем.

Вместо ответа Осберт потер закоченевшие руки.

— Мне очень жаль, Годфри, но необходимость остается все та же: вы должны убедить Брома изменить устав. Я настоятельно советую вам отправиться к нему и добиться согласия.

Годфри открыл рот, чтобы ответить, но полный ярости голос откуда-то сзади рявкнул:

— Предатель! — По камням площади раскатилось грозное эхо.

Пораженный Осберт не успел бы увернуться от удара, который нанес ему один из его собственных охранников, но Годфри успел. Одним молниеносным движением он оттолкнул Осберта, так что тот растянулся на земле. К тому времени, когда проктор поднялся на колени, вокруг сверкала сталь; трое воинов отчаянно рубились, а на земле темнела неподвижная фигура. Осберт подполз к Годфри и осторожно перевернул того на спину. Лицо священника было белым как мел, но через мгновение веки его затрепетали.

Снова раздался яростный вопль, и Осберт поднял глаза. Двое его охранников сражались с третьим воином; это был явно прекрасный боец, только вот откуда он взялся...

— О боги... — выдохнул Годфри, поднимаясь на ноги. Осберт подхватил его, не давая снова упасть. В этот момент один из гильдийцев пошатнулся, получив смертельную рану. Второй стал лихорадочно наносить удары противнику, но спаситель Осберта и Годфри явно превосходил его и умением, и весом. Скоро мертвое тело и этого гильдийца с глухим ударом упало на землю. В наступившей тишине Годфри пробормотал: — Де Массе!

Воин медленно повернулся, потом опустился на одно колено и вытер меч о плащ одного из поверженных врагов.

— Я услышал, как они сговаривались об убийстве, только не мог понять, всерьез или в шутку, и решил на всякий случай пойти следом. — Де Массе поднялся, посмотрел на Осберта, потом перевел взгляд на Годфри. — Советую вам поскорее отправляться к себе, господа. Ночные улицы небезопасны.

С этими словами де Массе коротко поклонился и двинулся обратно к воротам замка.

— Ради Серинлета, с чего бы это ему спасать наши шкуры?

— Не знаю, — пробормотал Годфри, глядя вслед де Массе. — Но догадаться можно... Вы ведь понимаете, что он слышал каждое наше слово?

Осберт сглотнул.

— Я... О, проклятие!

— Вон ваша дверь, Осберт. Входите и начинайте исполнять свои собственные советы. — Годфри двинулся в сторону базилики.

— Что вы собираетесь делать? — крикнул ему вслед Осберт.

— Лечь спать, — ответил Годфри, не оборачиваясь. — Сегодня был долгий и трудный день.


Годфри закрыл дверь своей комнаты, повернул ключ в замке и прислонился спиной к створке, глубоко дыша, чтобы прояснить мысли, — по крайней мере таково было его намерение. На самом же деле это не помогло ни избавиться от страха, ни успокоить тревоги: слишком многое из того, о чем он предпочел бы никогда не вспоминать, снова пришло ему на ум.

Бывали времена, когда церковь нуждалась в таком главе, как Эйден Маккоули. Его мужество, его мудрость и твердость характера были сейчас именно тем, чего ужасно не хватало, и Годфри знал, что он — не тот человек, который смог бы заполнить пустоту.

Однако Маккоули не было в столице. Он скрывался где-то, где Кенрик не мог бы найти и уничтожить его. Где-то, где трудился рядом с Робертом...

Как бы Маккоули поступил на месте Годфри? Практичность Осберта вызывала у Годфри отвращение, но разве сам он не требовал от Брома того же и по тем же причинам?

Вот какова цена высоких принципов...

Взгляд Годфри скользнул по комнате с ее простой мебелью и скромным убранством, намеренно выбранным им для того, чтобы не отвлекать мысли от важных вещей. Наконец, словно направляемый какой-то непонятной силой, он взглянул на свой стол со стопкой книг и бумагой, чернильницей и пером, готовыми служить.

Не задумываясь о том, что делает, Годфри прошел к столу, сел, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и начал писать письмо Роберту.

К празднику Зимнего Солнцестояния, сказал Кенрик. К середине зимы король намерен собрать со всей страны молодых колдунов и платить им за их искусство золотом и почестями. Чего на самом деле хотел от них Кенрик, Годфри мог только гадать, — но был уверен в одном: цель короля не могла быть благой.

Единственная надежда заключалась в том, что Роберт получит предостережение вовремя и сумеет принять необходимые меры.

Глава 9

Епископ Эйден Маккоули остался стоять па коленях, когда последние ноты «Те деум» вознеслись к крыше часовни Святого Джулиана. Сквозь высоко расположенные закругленные окна лился свет, но умиротворение, разлитое в часовне, рождал теплый розовый оттенок древнего камня стен. В воздухе еще висел слабый запах ладана, и несмотря на зимний холод, здесь епископу было теплее, чем где бы то ни было.

Это тепло было рождено гостеприимством братьев-монахов. Аббат, проявляя почтение, положенное сану Маккоули, уступил ему собственные покои и предоставил в его распоряжение библиотеку и писцов. Для аббата, похоже, не имело значения, что епископ не подданный герцога Фланхара и — если надежды сбудутся — вернется в Люсару. Взамен он попросил только об одном: чтобы Эйден не смущал души монахов рассуждениями о колдовстве; эта тема все еще оставалась болезненной и вызывала споры. До сих пор такую просьбу было нетрудно выполнять.

Конечно, Эйден понимал, что он находится в монастыре Святого Джулиана главным образом по настоянию герцога Фланхара, Гранта Каванаха. Тем не менее Эйден чувствовал себя здесь как дома и каждый день благодарил богов за то, что ему так повезло с местом изгнания.

Эйден проводил взглядом торжественную процессию удаляющихся монахов, полных спокойной веры. Неужели и он когда-то выглядел таким же уверенным в себе? И был таким же высокомерным?

Эйден улыбнулся про себя, поднявшись и поворачиваясь к боковому приделу часовни. Однако достаточно ему было сделать несколько шагов, и улыбка погасла. Своего высокомерия он лишился давно — примерно в то же время, когда повстречал Роберта Дугласа.

До чего же тяжело не представлять себе, как поступить! Эйден долгие часы молился, прося богов о руководстве. Он беседовал и слушал, проводя много времени с беглецами из Люсары, узнавал о их печалях и заботах, различал в их голосах силу и отчаяние, — и все же, даже соединив это все вместе, не мог прийти к ответу.

Чувствуя, что предстоит новый утомительный день, Эйден вышел из часовни. На фоне серого неба четко рисовались крыши монастырских зданий. Камни, которыми был вымощен двор, все еще были покрыты выпавшим накануне снегом. Сегодня снега нападает еще больше...

Спрятав руки в рукава сутаны, Эйден следом за остальными обитателями монастыря направился к трапезной. Внутри приятно пахло свежеиспеченным хлебом. Знакомый низкий голос окликнул Эйдена:

— Доброе утро, святой отец.

Эйден улыбнулся с искренней радостью.

— А, сэр Александер Деверин! Как поживаете? Высокий воин подошел к нему, тоже улыбаясь. Улыбка словно заставила помолодеть лицо с глубокими морщинами и седеющей бородой.

— Прекрасно. А вы, святой отец?

— Готов служить святой церкви. Я не знал точно, когда вас ожидать.

Деверин развел руками.

— Все зависело от погоды. На юге, вокруг Бликстона, все дороги замело. Я целых два дня не мог выехать из замка, иначе добрался бы скорее. Я хотел бы просить вас о милости, если позволите.

— Конечно. — Эйден кивнул в сторону двери. — Давайте пройдемся.

Деверин, сцепив руки за спиной, следом за епископом вышел во двор. Он был ближайшим помощником отца Роберта, научил Роберта почти всему, что тот знал о военном деле, и до сих пор оставался верен дому Дугласов, несмотря на все тяготы последних лет. Эйден часто гадал, чего смог бы добиться Роберт без неоценимой поддержки таких людей. Как и сам Эйден, Деверин был уже немолод, но в глазах его сверкала решимость, а тело, несмотря на шрамы от многих ран, оставалось сильным и ловким.

— Как поживает ваша жена? — начал Эйден. — Удалось вам снова привыкнуть к семейной жизни?

Деверин усмехнулся.

— Матильда замечательная женщина, у нее столько энергии, что она просто сметает меня с ног. Не уверен, что человеку в моем возрасте такое на пользу.

— Ну, об этом нужно было думать, прежде чем вы на ней женились.

— Конечно, нужно было, — снова усмехнулся Деверин. — Как раз Матильды моя просьба к вам и касается. Через несколько недель я перевезу ее с младенцем сюда, в монастырь. В ближайшие месяцы мне, похоже, предстоит отсутствовать, вот я и подумал, не согласитесь ли вы за ними присмотреть. Сын отправится со мной, он уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе, а вот о Матильде и малыше я тревожусь. Им еще не приходилось оставаться без меня.

— Конечно, буду рад помочь. — Эйден улыбнулся Деверину, хотя и жалел, что не может обещать этому человеку большего. Гадать о будущем в отсутствие Роберта было делом бесполезным.

Эйден двинулся к калитке, ведущей из монастырского двора в сад, за которым по склону холма раскинулась деревушка. Небольшой дом, отведенный епископу, выходил в этот же сад. Распахнув калитку, Эйден взглянул на небо, надеясь увидеть хоть намек на солнце.

— Кого-нибудь из наших вы уже видели? — Деверин говорил тихо, поглядывая на монахов, перекапывавших грядки поблизости. — Я встретил господина Дэниела: он прибыл вчера поздно ночью.

— А Оуэн?

— Он теперь быстро не ездит. Думаю, доберется к завтрашнему дню.

— Пейн должен приехать к вечеру, но погода такая, что я надеюсь увидеть его раньше: иначе дороги могут стать непроезжими.

— А как насчет Роберта? Известно что-нибудь о том, когда он может вернуться?

— Скоро — это все, что мне известно, — ответил Эйден. — Он держит подробности своих поездок от меня в секрете, так что более точного ответа дать не могу. Вы же знаете, каков он, особенно в последнее время.

— Понятно. — Деверин остановился у ворот, ведущих к деревне. Перед ними раскинулась лужайка, окруженная с восточной стороны огромными дубами, которых зима лишила листвы. За лужайкой теснились дома, на их черепичных крышах лежал снег, из высоких труб тянулись дымки.

— Он хоть что-нибудь вам говорил? — судя по голосу, Деверин не был уверен, что, задавая такой вопрос, не совершает измены.

— Очень мало.

— Я совсем не имею в виду выпытывать секреты, — поспешил заверить Эйдена Деверин, — но... — Он запнулся, явно чем-то встревоженный. — У меня есть сомнения, которые я не смею высказать ему в лицо.

Глаза Эйдена широко раскрылись; Деверин был солдатом, прирожденным воином, однако любил покой и был готов рискнуть жизнью, чтобы дать его своим близким.

— Что за сомнения?

Неужели не только он один чувствует беспокойство?

— Роберт говорил вам что-нибудь насчет своих планов?

— Он пока не объяснял, какой цели хочет достичь. Думаю, что как раз для этого он вас всех сюда и созвал.

В глазах Деверина на мгновение промелькнуло облегчение, но сомнения тут же снова охватили его. Он отвернулся от Эйдена, но тот заметил, каким суровым стал его взгляд и как решительно сжались губы.

— Он переменился.

За этими двумя словами было скрыто так много, что Эйдена снова охватил озноб страха. Он не мог притвориться, будто не понял Деверина.

— Да, он переменился.

— Мне нужно позаботиться о своих людях, но на мессу утром я явлюсь. Прощайте, святой отец. — Деверин поклонился, распахнул ворота и направился к деревне. Он успел сделать три длинных шага, прежде чем у Эйдена против воли вырвался вопрос:

— Если у вас столько сомнений, почему вы здесь? Воин замер, повернулся и снова подошел к Эйдену.

— А вы почему?

— Я не о том спрашиваю. Разве время вашей службы Роберту не истекло? Разве не позволит он вам спокойно выйти в отставку и радоваться вашей новой семье?

Широкая улыбка осветила лицо Деверина.

— Именно такие слова и сказала мне Матильда, когда я собрался сюда. Только вы же знаете: не Роберт требует этого от меня. Требует моя честь. Как ни люблю я Роберта, я был бы так же верен любому вождю, у которого оказалась бы сила и желание освободить Люсару. И все мы знаем, что Роберт — единственный, кому это под силу.

Искренний взгляд Деверина подарил Эйдену больше бодрости, чем свежий воздух зимнего утра.

— Все мои сомнения — ничто, — продолжал Деверин, — по сравнению с угрозой моей стране. Я не покину Роберта, пока Люсара не станет свободной или пока я не умру. — С этими словами, далеко разнесшимися в чистом воздухе, Деверин повернулся и снова двинулся прочь.

— Да будет так.


К вечеру небо затянули мрачные тучи, скрывшие закат и обещающие ненастную ночь. Скоро начал падать снег, пряча за густой пеленой все строения. Эйден с трудом мог разглядеть монастырскую лечебницу, хотя ее отделял лишь неширокий двор.

Поежившись от холода, он поднялся из-за конторки и подкинул дров в огонь. Пламя весело затанцевало на поленьях. Теплее в комнате становилось медленно, но яркий свет, золотой и теплый, заставил заиграть всеми красками простую мебель: три кресла у круглого стола, высокий книжный шкаф, ковер на полу. Единственной роскошью в комнате были тяжелые темно-зеленые занавеси на окнах, защищающие от сквозняков.

Эйден подошел к окну, немного отодвинул занавесь и взглянул на снежную круговерть. Слишком много часов он провел, глядя в это окно на сад и деревню за ним — в сторону Люсары. Конечно, до границы было далеко — день пути — и отсюда увидеть ее было невозможно, но она всегда присутствовала в мыслях Эйдена: черта, отделяющая безопасность от угрозы, добро от зла, жизнь от смерти.

Он уже восемь лет наслаждался комфортом в монастыре Святого Джулиана. Он получил возможность работать, писать письма и книги; физические тяготы были минимальными. Для шестидесятилетнего человека он обладал отменным здоровьем и ощущал немногие из немощей, обычных для этого возраста, — главным образом потому, что каждый день много ходил и настоял на том, чтобы выполнять свою долю монашеских обязанностей — носить воду из колодца и колоть дрова.

Некоторые монахи, как замечал Эйден, считали, что он свихнулся: с какой стати делать работу, которую за него сделают другие? Однако два года, проведенные в тюремной камере, научили Эйдена радоваться любому делу, совершаемому на свободе.

Какая-то суета во дворе отвлекла Эйдена от его мыслей. Он быстро накинул плащ, взял со стола лампу и поспешил по лестнице вниз.

Ночной воздух колол лицо холодными иглами. Огромные снежные хлопья мешали видеть, но все-таки Эйден различил фигуры у ворот: несколько человек, две лошади, небольшая тележка.

Новые беженцы...

Эйден не колеблясь поспешил к ним. Несколько монахов уже были рядом, их голоса успокаивали, сулили убежище и отдых. Эйден принялся помогать: отвел усталых и испуганных детей в теплое помещение, распорядился, чтобы лошадей поставили в конюшню. Все это время он испытывал какое-то глубокое чувство, которое могло бы оказаться отчаянием, если бы Эйден давно не запретил себе ступать на этот путь.

Как же много народа бежит теперь от тирании!

Всего путников было человек двадцать; последние еще только входили в ворота, кто-то хромал, кто-то прижимал к себе скудные пожитки. И за ними возникла фигура, которую Эйден узнал с радостью и огромным облегчением.

— Роберт!

Снежная пелена рассеялась, и Роберт предстал перед Энденом: высокий, сильный, с падавшими на плечи мокрыми черными волосами, в заляпанном грязью плаще. Он нес на руках ребенка, на его коне ехала какая-то женщина.

Плечи Роберта немного сгорбились от усталости, ноги едва не заплетались. Взгляд темных глаз, полных боли, скользнул по Эйдену, быстрая улыбка приветствовала его, и Роберт занялся своими подопечными: передал ребенка подошедшему монаху и повернулся, чтобы помочь женщине спешиться.

После этого Эйден долго не видел Роберта. Некоторые беженцы были больны, другие ранены. Когда их разместили — кого в лечебнице, кого в кельях для гостей, — наступила знакомая Эйдену по прежним временам тишина. В ней было облегчение, была благодарность богам, но также и тоска людей, покинувших родину и лишенных средств к существованию. Несчастные гадали, какой станет их жизнь на новом месте.

Ни с кем из них Эйден подолгу не разговаривал. Для этого еще будет время — завтра или через неделю, когда шок развеется, когда им особенно станут нужны его утешение и совет.

Эта работа, сама необходимость в ней разрывала Эйдену сердце...

А потом церковный колокол стал отбивать полночь, и когда Эйден снова вышел во двор, оказалось, что следом за ним идет Роберт. Эйден помедлил, чтобы хорошенько рассмотреть его в свете факелов.

— Пойдемте в дом, — распорядился Эйден. — Вы выглядите так, словно сейчас упадете в обморок.

— Вы меня убедили. Я бреду по этому проклятому снегу с тех пор, как покинул Шан Мосс больше недели назад. Я почти начал думать, что он намеренно валится именно мне под ноги.

— И что вы делали в Шан Моссе?

— Деверин уже здесь? А Оуэн? Я забыл, какой сегодня день недели. Я думал добраться сюда два дня назад, но произошла задержка.

— Из-за беженцев?

— Да.

Эйден не стал расспрашивать Роберта о подробностях — все итак скоро выяснится... по крайней мере то, о чем Роберт сочтет нужным упомянуть. Он провел Роберта в маленькую спальню, которая была предназначена для подобных посещений. Оставив Роберта устраиваться, Эйден отправился в свой кабинет за углями, чтобы разжечь камин в комнате Роберта. К тому времени, когда он вернулся, Роберт, бросив плащ на кресло, растянулся на постели. Глаза его были закрыты, дыхание стало ровным.

Эйден с улыбкой высыпал угли в очаг и проследил, чтобы дрова разгорелись. Потом, укутав Роберта одеялом, он бесшумно вышел. Перед сном ему следовало помолиться, и не только за тех несчастных, кто сейчас спал в кельях и лечебнице.


* * *

Утро оказалось хмурым, тусклый свет еле озарял толсты и слой снега, укрывший поля. Все плоские поверхности стали серо-белыми, лишь кое-где на углах зданий проглядывал мокрый камень. Возвращаясь после утренней службы, Эйден едва не отморозил нос, а воздух из его рта вырывался густыми клубами пара.

Торопливо пройдя к двери своего кабинета, Эйден толкнул створку и замер на месте.

Посреди комнаты стоял голый по пояс Роберт, держа в руках бинт, а монах из лечебницы менял повязку на ране в боку Роберта. Монах приветствовал Эйдена улыбкой, а поднятые брови Роберта стали единственным извинением, которое он собирался адресовать епископу.

Во имя всех богов, почему он ничего не сказал вчера! И как мог сам Эйден не заметить, что Роберт ранен?

— Доброе утро. — Эйден снял и повесил плащ, а потом стал раздувать огонь в камине, чтобы Роберт, по крайней мере, не замерз до смерти. Когда епископ обернулся, он заметил на столе что-то, чего там не было накануне вечером.

— Что это?

— Это вам, — ответил Роберт.

Нахмурившись, Эйден подошел к столу и развернул сверток. В нем оказалась изумительной работы подставка для книги, устойчивая и добротная. На ней обнаружился небольшой мешочек из мягкой кожи. Эйден осторожно развязал его и вытряхнул на ладонь оправленный в серебро диск из полированного стекла.

— Не понимаю... — пробормотал он, поднимая глаза на Роберта. Тот следил за ним с плохо скрытым предвкушением.

— Это вам подарок, — улыбнулся Роберт. — Вам больше не придется щуриться или вытягивать шею, когда вы читаете. Вот и все.

Эйден был растроган. Подставка под книгу была тяжелой, а стекло — хрупким, везти их было нелегким делом.

— Спасибо, — сказал Эйден, чувствуя, как недостаточно слов, чтобы выразить переполняющую его благодарность.

Роберт дождался, пока монах ушел, натянул рубашку и подарил Эйдену одну из своих знаменитых улыбок.

— Я уже собирался идти вас искать. Нам нужно поговорить.

Отказать Роберту Дугласу всегда было трудно. Хотя ему исполнилось сорок три, его энергия и решительность не подверглись действию возраста; выглядел он гораздо моложе своих лет. Он все еще сохранял способность захватить внимание любой группы людей силой своей личности, уверенностью в себе, живой улыбкой и суховатым юмором; кабинет Эйдена был невелик, и стены его, казалось, с трудом сдерживали напор жизненной силы Роберта.

Однако Деверин был прав: за эти восемь лет Роберт действительно переменился.

— Как поживают Мердок и остальные?

— У них все в порядке, они, как обычно, разъехались по своим зимним квартирам.

— При каких обстоятельствах вы были ранены?

— Ерунда, — отмахнулся Роберт, продевая руку в рукав камзола. — Небольшая стычка с людьми Кенрика.

— Вас ранили в тот же бок, что тогда Селар? — Роберт продолжал одеваться и ничего не ответил. — По моим подсчетам, вас в четвертый раз ранили в одно и то же место.

— Такое случается.

— В самом деле? Откуда мне знать... — Эйден постарался скрыть охвативший его страх и не позволить себе причитать, как старая баба. — Может быть, вы... плохо защищаетесь с этой стороны? Или предпочитаете сражаться другой рукой? Должна быть какая-то причина... — Когда Роберт снова ничего не ответил, Эйден молча уставился ему в глаза, так что тот не смог отвести взгляда. — Вы и не думаете облегчать мне разговор.

Роберт развел руками.

— Что вы хотите от меня услышать? Ну, был я ранен. Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

С кривой улыбкой Роберт потянулся к очагу и снял с углей медный котелок.

— А для меня — нет. Я ведь жив, верно? И все еще могу сражаться. Какая на самом деле важность, если иногда я получаю раны?

— Не похоже, что мне удастся победить в этом споре.

— Перестаньте тревожиться, епископ, — повернулся к Эйдену Роберт, протягивая кружку с горячим питьем. — Я заварил чай. Пейте. Утро покажется не таким унылым.

Эйден сдался. Когда Роберт уселся за стол, он намеренно переменил тему.

— Вы все нашли? — Накануне, когда Роберт уснул, Эйден отнес в его комнату пришедшие письма. — Там говорится что-нибудь такое, о чем мне следует знать?

— Нет, вы как всегда проделали всю работу великолепно, епископ. — Роберт вытащил стопку писем, взял из нее единственный лист и рассеянно развернул его. — Вы управляете моими финансами не хуже любого гильдийца.

Эйден фыркнул, и Роберт усмехнулся в ответ.

— Считайте это комплиментом, епископ. Похоже, денег хватит нам еще на один год.

Еще один год? Эйден сумел скрыть впечатление, которое произвели на него эти слова. Роберт лишился своих владений в Данлорне и в других местах, но ему удалось сохранить семейное достояние за пределами Люсары. По какой-то причине, которую Эйден никогда не мог себе объяснить, Роберт оставил управление финансами в руках опального епископа, совершенно в этом несведущего. Эйден мог лишь пытаться сохранить то, что имелось изначально; впрочем, по-видимому, для Роберта этого было достаточно.

Но еще один год? Продержится ли столько Люсара? Продержится ли Роберт?

Эйден повернулся к окну; занавеси были отдернуты, чтобы впустить скудный свет. Епископ постарался, чтобы следующий вопрос прозвучал небрежно.

— А остальные письма? Там нет ничего, о чем вы хотели бы мне сообщить?

— Боюсь, ничего особенно интересного, хотя я еще не добрался до конца пачки... Что-то не вижу письма от Патрика.

— Его и нет. Это может просто означать, что Патрик уже в дороге.

— Да, конечно. Остается только надеяться... А это что такое?

Эйден заметил, как нервно вертит в руках Роберт запечатанное письмо.

— Оно пришло два... нет, три дня назад. Я не знаю, от кого оно.

Роберт начал вскрывать печати, потом помедлил, словно не хотел отвлекаться от важного дела. Он спокойно протянул Эйдену лист, который развернул раньше.

— Прочтите.

Эйден, нахмурив брови, начал читать, потом вытаращил глаза, которые отказывались верить тому, что видели: слишком невероятными были новости.

Гильдия... отменяет законы... преследующие колдовство... Должно быть, чья-то неудачная шутка!

— Как я понимаю, — тихо сказал Роберт, — вы ничего еще об этом не слышали?

— Нет! Но вы уверены, что это правда?

— Я снял официальное уведомление со стены резиденции Гильдии.

Эйден еще раз перечитал бумагу. Невозможно — и все же вот оно!

— На первый взгляд кажется полным безумием.

— Как, выдумаете, поведет себя Бром? — поинтересовался Роберт, подходя к камину.

— Весь последний год Бром болеет. — С внезапно охватившим его отвращением Эйден бросил бумагу на стол. — Может быть, он и попытается блефовать, но шансы на то, что он в самом деле воспротивится, весьма невелики. Он или изменит церковный устав, или умрет, и тогда какой-нибудь другой дурак сделает это вместо него. В любом случае...

Эйден умолк, заметив, что Роберт тихо смеется.

— В чем дело?

— Ох, епископ... Прошло столько лет, и я уже думал, что все-таки убедил вас... Если мне и это не удалось, на что еще остается надеяться?

— О чем вы говорите? — Роберт перестал смеяться, вместо веселья Эйден ощутил в нем боль и разочарование. — Я что-то пропустил?

— Очень многое и в то же время ничего, — уклончиво ответил Роберт. — Вы в самом деле испытываете ужас перед тем, что после почти шести столетий такие, как я, больше не считаются проклятием рода человеческого, по крайней мере, с точки зрения Гильдии? Что закон больше не требует уничтожать нас, как паразитов? Сжигать нас живьем? Неужели это в самом деле так ужасно? Если да, то я не понимаю, почему вы в последние восемь лет пишете книги, оправдывающие колдунов. Эйден закряхтел, наконец все поняв.

— А вы, как я понимаю, не видите ничего дурного в том, что древние законы небрежно отбрасываются без соблюдения подобающих процедур и без оглядки на волю народа.

В ответ на эти слова Роберт недоверчиво поднял брови.

— Волю какого народа? Мой народ — салти пазар, колдуны — истребляется, а вы говорите о подобающих процедурах! Да вразумят вас боги, епископ! Куда делось ваше чувство справедливости?

— Не иначе как туда же, куда и ваше! — Эйден прошел к столику в углу и взял кувшин с элем, который был приготовлен к приезду Роберта. Налив две кружки, одну он протянул герцогу. — Дела делаются определенным образом не просто так. Законы, о которых мы говорим — и сотни других, — существуют для того, чтобы защищать людей. Не можете же вы этого не понимать.

— Несомненно. — В голосе Роберта по-прежнему звучала горечь. — Однако Осберт даровал нам то, чего мы добивались многие годы, и вы — упорнее остальных. Такой вот неожиданный подарок. Как вы говорите, Бром сделает то же самое. Так какая разница, если не все формальности соблюдены? Имеет ли это значение? Разве отмена несправедливости хороша не в любой форме?

— Милосердные боги, вы что, внезапно ослепли? — рявкнул Эйден, пытаясь вернуть Роберту здравый смысл. — Вы прекрасно знаете, что люди доверяют церкви и Гильдии как раз из-за существования законов, из-за подобающих процедур, потому что именно они защищают его от выскочек и узурпаторов. Если законы против колдовства можно отменить мановением руки, что вскоре станет со всеми остальными законами? Народ Люсары уже утратил доверие к короне. Скоро он перестанет верить церкви и Гильдии — и что тогда людям останется? Ни опоры, ни надежды... Что они станут усматривать в колдовстве — дар богов, каким вы его считаете?

Роберт мгновение смотрел на Эйдена, потом отвел глаза.

— Я никогда такого не утверждал. Да законы и не защитили людей от Селара. — Он остановился у стола и провел пальцем по листу с гильдийским указом. Вся поза его говорила о твердости и непримиримости. — Вы не можете понять, каково родиться с даром, о котором все говорят как о греховном, когда основополагающие законы требуют наказания за то, над чем вы не властны. — Роберт помолчал, и Эйден заметил в его зеленых глазах вспышку ненависти. — Даже если бы я ни разу не воспользовался своим даром, я все равно был бы осужден, все равно подлежал бы казни. Вы писали свои книги, потому что для вас необходимо разгадать интеллектуальные загадки, устранить дисбаланс в понимании колдовства; вы стремились исправить положение. Для меня же, который видит ситуацию изнутри, отмена дурных законов — радость, независимо от того, что тут наверняка скрыта ловушка. Я столько времени пытаюсь избавить Люсару от гораздо более мелкой тирании с помощью салти, интересы которых некому защитить! Может быть, если бы я обращал больше внимания на эту сторону дела...

Роберт не докончил мысли. Когда он повернулся к Эйдену, на его лице ничего нельзя было прочесть.

— Как видите, подобающие процедуры мало значат для меня и подобных мне. Независимо от причин, подвигнувших Осберта на отмену законов против колдовства, независимо от того, что через полгода власть может вернуться к прежним порядкам, хотя бы какое-то время я не буду всем отвратителен, а мой народ, как бы жестоко история с ним ни обошлась, хоть ненадолго станет действительно свободным. Можете ли вы это понять, епископ?

Эйден мог понять его чувства и был тронут. Ему редко случалось слышать, чтобы Роберт так свободно и так откровенно говорил с кем-нибудь. Он улыбнулся другу и, получив ответную улыбку, с облегчением отхлебнул эля и спросил:

— Что вы имеете в виду, говоря о западне? Взгляд Роберта стал жестким.

— Кенрик или Нэш, по-видимому, приказали Осберту и Брому... Не сомневаюсь, что все затеяно ради того, чтобы выманить салти из укрытий.

Эйден едва не поперхнулся.

— Не следует ли нам послать предостережение в Анклав? — осторожно выбирая слова, сказал он.

— Если я вижу ловушку, то и они увидят.

— И все-таки нужно учитывать, как отнесутся к новостям люди. Всего шестнадцать лет назад колдовство было едва ли больше, чем мифом, так что простой народ, должно быть, совсем запутался.

Роберт рассеянно кивнул, вертя в руках запечатанное письмо, на которое в пылу спора они с Эйденом не обращали внимания. Теперь же он сломал печати и начал читать.

На мгновение Роберт словно окаменел. В зеленых глазах, пока он снова не взял себя в руки, промелькнула прежняя уязвимость.

— Что там? — встревожено спросил Эйден.

Роберт моргнул, и к нему вернулась утраченная на мгновение невозмутимость. Сделав глубокий вдох, он ответил Эйдену, как будто ничто не прерывало их разговор:

— Запутался? Да, наверное. — Он сложил письмо и сунул его за пазуху. Я слышал, Деверин и Пейн уже здесь, а Оуэн должен прибыть сегодня утром. Можете вы предупредить их, чтобы они собрались здесь, никому ничего не говоря? Сегодня днем... Мне... мне нужно немного пройтись.

— Конечно. Они давно ждут такой возможности...

— Как и мы все. — Взгляд Роберта снова сделался отсутствующим, устремленным в пространство за окном. Может быть, он тоже представил себе границу, черту, отделившую одну его жизнь от другой.

Ничего больше не говоря, он вышел из кабинета.


Поездка по заснеженным полям вызвала очень странное чувство — словно он ехал обратно в свое прошлое. Окруженный падающим снегом, Роберт почти представлял себе, будто могучая колдовская сила несет его назад сквозь годы, к последней встрече с Дэвидом Маклином, одним из самых влиятельных его противников, хотя и не обладавшим никакой властью.

Отец Мики.

Было время, когда Роберт часами обдумывал, как убедить старика, как заставить его понять, что, согласившись стать членом королевского совета, он не совершил предательства по отношению к собственному народу. Роберт видел печаль на лице Мики, понимал, что тот разрывается между любовью к отцу и верностью другу, чьи взгляды он разделял. Роберт беспомощно наблюдал за раздорами в большой семье, которая оказалась разделена политическими разногласиями, разногласиями, которые не должны были и возникнуть.

Ехать от монастыря Святого Джулиана до крохотного селения, домики которого жались друг к другу, пришлось долго. В восточном конце деревушки виднелась маленькая церковь, и Роберт остановил коня, только оказавшись рядом с нею.

Не обращая внимания на обжигающую боль в боку, он спешился и привязал коня к столбу. Только скрип снега под ногами нарушил тишину, когда Роберт вошел на кладбище рядом с церковью.

Грубо обтесанные серые камни — преграда между двумя мирами — выстроились ровным рядом. Роберт не знал, куда идти, но ноги все же безошибочно принесли его в нужное место — к свежевскопанной земле, от которой исходило ощущение умершего тепла.

— Доброе утро, ваша светлость.

Роберт не обернулся, но уловил знакомые нотки в прозвучавшем рядом голосе. Ему не удалось сдержать вздох.

— Когда это случилось?

Роберт услышал шаги приблизившегося и остановившегося рядом человека.

— Четыре дня назад. Конец наступил быстро.

— Он ведь давно болел?

— Да, весь последний год. Он... ненавидел свою немощь.

— Мне очень жаль...

— Мы знаем.

— Правда? — Роберт повернулся к стоящему рядом человеку. Голубые глаза, морщинки вокруг них, кудрявые рыжие волосы, веснушки. Высокий, сильный загорелый мужчина, во взгляде которого не было ни страха, ни уклончивости.

Такой похожий на Мику...

— Я Даррил Маклин, ваша светлость. Младший брат Мики.

— Да, — пробормотал Роберт, — я помню. — Он и в самом деле помнил, даже слишком отчетливо. — Как ваша матушка?

— Печалится, но чувствует себя не так уж плохо.

— А ваши братья и сестры? Могу я что-нибудь для вас сделать?

Еле заметная, но очень искренняя улыбка появилась на таком знакомом и все же таком непохожем лице.

— Спасибо, ваша светлость, но не надо. Все, что могло быть сделано, сделано. Отец умер так же, как жил. Он... он говорил о вас в свою последнюю ночь.

— Мне так жаль... — Казалось, Роберт был не в силах сказать что-нибудь еще. В конце концов, семейство Маклин жило в довольстве и достатке до тех пор, пока он, Роберт, не открыл, что он колдун, и не начал войну против собственного короля. Тогда всем им пришлось бежать в страхе за свою жизнь, потому что Мика был его ближайшим другом. Они осели здесь, купив маленькую ферму на те деньги, что им удалось захватить с собой. Дела у них шли хорошо, но ничто не могло восполнить их потерь.

Как и потерь очень многих других.

— Он так и не смог простить вас.

Роберт поднял глаза на стоящего рядом человека.

— Таков уж был отец, — пожал плечами Даррил. Казалось, только выражение равнодушия позволяет ему держать себя в руках. — Упрям он был и не мог простить, что бы вы ни делали. Он говорил, что вы не сумели стать достаточно беспощадным, что вы не заслуживаете прощения. Мика всегда говорил, что не отцу судить. — При этих суровых словах Роберт отвел глаза.

Молодой человек несколько мгновений помолчал, потом слова — явно заранее заготовленная речь — так и хлынули из него:

— Когда вы выступите, ваша светлость, мы — братья и я — хотели бы присоединиться к вам. Помочь, чем сможем. Нас всего пятеро, и хоть мы никогда не сражались, все мы сильные и обучены держать оружие.

Роберт посмотрел на Даррила широко раскрытыми глазами.

— Еще и недели не прошло, как умер ваш отец! Он же меня ненавидел, а вы хотите сражаться со мной рядом?

Даррил поднял брови, широкая улыбка выдала его молодость.

— Не подобает нам вас судить.

Эта простодушная вера окатила Роберта, как ушат холодной воды.

— Спасибо.

Даррил повернулся, чтобы уйти.

— Мы будем готовы, как только пришлете за нами. — Он слегка поклонился и двинулся прочь. Роберт остановил его.

— Вы послали известие?..

— Мике? — Даррил обернулся, улыбку на его лице сменила печаль. — Послать-то послали... — Даррил помолчал, словно собираясь с духом, потом выпалил: — Ваша светлость, мы ничего не знаем о том, почему он больше не с вами. Только мы... мы все хотели бы, чтобы со временем вы помирились.

Каждое слово тяжело падало в душу Роберта, и он почувствовал, как в нем вскипает тьма. Демон снова нашел себе пищу...

Помириться? С Микой?

И все же в глазах Даррила светилась надежда — как раньше в глазах Мики...

— Передай своей матушке мои лучшие пожелания.

Даррил улыбнулся, повернулся и исчез за деревьями. Скоро даже шаги его затихли вдалеке, и Роберт остался наедине с призраком Дэвида Маклина.

Глава 10

— Они сказали, что земля нам больше не принадлежит и что лучше нам убираться с фермы. Папа не хотел уходить, и мама тоже... они думали дать отпор. Только мы с папой увидели, сколько их — с мечами, с копьями... Они просто ворвались в дом и стали выкидывать наши пожитки в снег. Нам позволили взять только одну лошадь и тележку. Когда папа попытался вывести вторую лошадь, ему к горлу приставили нож. А когда... один из солдат... схватил маму, брат бросился ей на помощь. Они убили его... весь снег был в крови. Мама плакала, а они над нами смеялись. Мы сложили в тележку вещи, которые они позволили нам взять, и уехали, а когда добрались до леса, остановились, потому что мама плакала, а отца солдаты поранили, и его нужно было перевязать. Мама проклинала солдат и короля. Она хотела бы их убить... Папа, наверное, тоже, только он ничего не говорил. Он только так страшно смотрел, когда из лесу оглядывался на наш дом. Я... я боялся.

Потом папа сказал, что лучше сожжет ферму, чем позволит королю ее захватить, что человеку лучше умереть, чем остаться бездомным. И тут... из лесу к нам выехал тот человек. У него был такой большой чалый конь и огромный меч. Папа хотел защищаться, но тот человек...

Эйден наклонился к мальчику и ласково положил руку ему на плечо. Он успокаивал мальчика до тех пор, пока огромные глаза снова не взглянули на него.

— Рассказывай дальше.

— Тот человек сказал, что не годится папе зря расставаться с жизнью — король этого и не заметит. Он сказал, что нам лучше отправиться с ним. Еще он сказал, что солдаты присмотрят за фермой, потому что королю нужен доход, который она приносит. Человек сказал, что отведет нас в безопасное место, и пообещал, что мы скоро сможем вернуться домой. Пожалуйста, святой отец, скажите: мы и правда в безопасности?

Проглотив комок в горле, Эйден перевел взгляд с мальчика на маленькую девочку, молча сидевшую рядом. Она в неудобной позе притулилась на деревянной скамейке, словно боясь пошевелиться. За все время она не сказала ни слова, только смотрела на брата и священника огромными испуганными глазами.

— Да, вам больше ничто не грозит. — Эйден хотел бы пообещать им, что все у них будет в порядке, но слова застряли у него в горле.

Оглянувшись на сестру, мальчик спросил:

— Что с нами теперь будет?

Эйден откинулся в кресле. Такой вопрос был неизбежен, и на него было так трудно ответить, — особенно ребенку, который ничего не смыслил в политике и для которого вся борьба ограничивалась тем, что его маме пришлось спасаться от какого-то незнакомого солдата. Эйден заставил себя улыбнуться, и улыбнуться искренне.

— Ваша семья может оставаться здесь, сколько пожелает. Монахи о вас позаботятся. А потом, когда ваши родители поправятся, вы найдете себе новое пристанище до тех пор, пока станет можно безопасно вернуться в Люсару.

Оба ребенка все еще настороженно смотрели на него, но наконец мальчик несмело улыбнулся, и этого было достаточно. Потом Эйден услышал, как дверь позади него отворилась. Повернувшись, епископ усмехнулся: вошедший выглядел смущенным, как бывало с ним всегда в церковном помещении, словно ему там приходилось признаваться в грехах, которые он предпочел бы скрыть…

— Добрый день, святой отец. Вы, как я вижу, трудитесь не покладая рук. — Эйден встал и поклонился.

Эверард Пейн, граф Кеннонбурк, был, как всегда, обаятелен, и это ощутили даже дети; он огляделся, с сочувствием кивнув новичкам.

— Деверин говорит, Роберт привез новую партию беженцев. Удалось их устроить?

— Учитывая обстоятельства, им достаточно удобно. Двое из них ранены, у одного лихорадка, но опасности для жизни нет.

— Прекрасно. — Пейн взял Эйдена под руку и потянул к двери. — Могу я поговорить с вами наедине?

— Конечно. — Эйден попрощался с детьми и последовал за графом во двор. Их охватил холодный влажный воздух; серое небо по-прежнему нависало низко, и казалось, что монастырь Святого Джулиана отрезан от всего мира.

— Вы знаете, куда отправился Роберт? — тихо, чтобы его не услышали работающие во дворе, спросил Пейн.

— Он просто сказал, что ему нужно прогуляться.

Пейн провел рукой по коротким светлым волосам, потам упер руки в бедра нетерпеливым и раздраженным жестом.

— Вы знаете, что умер Дэвид Маклин? Эйден ощутил смутное предчувствие беды.

— Милосердная Минея! — выдохнул он. Только этого Роберту сейчас не хватало! И бедный Мика...

— Значит, Роберт ничего не говорил?

— Нет. — Впрочем, Эйден не сомневался, что именно увидеться с семьей Маклин Роберт и захотел.

Пейн поджал губы, взгляд его стал пронзительным.

— Так не может больше продолжаться! Проклятие, мы должны наконец выступить!

— Пожалуйста, — прошептал Эйден, — не говорите так громко.

— Святой отец, — Пейн придвинулся ближе и понизил голос, — мы должны заставить Роберта понять, что происходит. Он раньше пользовался общей поддержкой, но он так долго не выступает против Кенрика, что многие начали думать, будто он смирился или слишком занят какими-то своими колдовскими делами, — а то и вовсе лишился рассудка. Основная причина того, что его поддерживали, — вера, будто он один знает, как освободить страну, но вы должны согласиться: восемь лет — слишком долго для любого человека. Мне приходилось слышать...

— Что именно?

— Знаете, как называют наше дело, святой отец? «Безмолвное восстание» — никто о нем не говорит, потому что и говорить не о чем. Чего ждет Роберт?

Эйдеи хотел бы думать, что сомнения Пейна беспочвенны, но такие же разговоры он слышал и от других. Знает ли об этом Роберт? За время его отсутствия ему пришло так много писем; наверняка в них есть какие-то указания на опасность дальнейшего промедления.

Но велел же он собрать людей... Или только из-за указа Осберта?

— Не думаю, что нам придется ждать много дольше, — пробормотал Эйден, воссылая безмолвную молитву о том, чтобы его слова не оказались ложью.

Пейн отнесся к его словам спокойно.

— Вот как? Прекрасно. Что ж, Деверин, Дэниел и Оуэн ждут в вашем кабинете. Теперь нам не хватает только...

Его голос оказался заглушён топотом копыт. В ворота въехал Роберт, темные волосы развевались у него за плечами. Кивнув Пейну, Роберт бросил на Эйдена взгляд, ясно сказавший епископу, что не все в порядке.

Эйден постарался заранее не тревожиться. Да, скоро он получит ответы на свои вопросы, пусть не все, что скажет Роберт, ему будет приятно услышать.


Холод окружал его со всех сторон. Хотя он вернулся с мороза в теплую комнату, хотя пламя камина и факелы ярко освещали кабинет Эйдена, хотя стены были толстыми и надежными, холод по-прежнему обволакивал его; теперь он был постоянным его спутником, как тень, которую не могут рассеять даже лучи летнего солнца.

Роберт встал у камина, прикрыв глаза, чтобы дать им привыкнуть в свету, и отхлебнул снадобья из бутылочки, которую носил с собой. Оставалось надеяться, что лекарство прогонит боль на то время, что потребуется для разговора.

Только два события были способны как-то изменить будущее. Может быть, Патрик наконец вернется и сообщит что-нибудь новое о пророчестве. Или — это было бы лучше всего, но маловероятно — Роберту удастся найти Калике.

Он был уверен, что Калике позволил бы узнать гораздо больше, чем обычно считалось. Если бы только удалось обнаружить этот загадочный предмет, может быть, он сумел бы узнать и настоящее пророчество или по крайней мере лучше понять существующее. Ну и конечно, у салти существовала легенда о том, что от Каликса зависит возможность жить на свободе, хотя как это можно было бы осуществить при теперешних условиях, Роберт себе не представлял.

Роберт сделал глубокий вдох и задержал воздух, с привычной легкостью призвав колдовскую силу. Свой колдовской взгляд он послал на запад вдоль дороги, обогнул холм... Все дальше и дальше, в глубь его любимой Люсары, ловя смутные следы присутствия живых существ — людей, животных, птиц. Он узнавал их всех, но ни на ком не задерживал внимания, устремляясь сквозь тьму на север, пока не нашел того, что искал.

Аура, такая непохожая на ауру любого другого колдуна и такая знакомая... Не понесшая урона, все еще сильная, очень сильная.

Роберт не смог подавить улыбку. По крайней мере хоть что-то приятное.

Он вздохнул, осторожно отвел колдовской взгляд и открыл глаза. За окном все так же бушевала вьюга. Завтра ехать будет нелегко, но откладывать еще хуже.

Дверь у него за спиной распахнулась, раздались голоса, звук шагов — ясные признаки того, что в комнате собираются люди. Только когда воцарилась тишина, Роберт наконец обернулся.

За столом сидели его самые старые друзья. С Дэниелом Куртнеем они еще мальчишками сражались деревянными мечами под бдительным присмотром отцов. Теперь светлые волосы Дэниела поредели на макушке, животик с каждым годом выдавался все больше, но Роберт знал: внешность обманчива, Дэниел, как и многие его сверстники, остается прекрасным воином.

Следующий из сидящих за столом если и наблюдал за мальчишескими потасовками, то только с безопасного расстояния. Деверин многие годы верно служил отцу Роберта, сражался с ним вместе против Селара у Селута и у Нанмура; в битве при Шаи Моссе он тоже участвовал и теперь слегка хромал из-за плохо зажившей раны. Рядом с ним расположился Оуэн Фицзаллан; черная повязка на одном глазу тоже была памятью о битве при Шан Моссе. Как и Деверин, он всю жизнь служил дому Дугласов, и даже теперь, в преклонных годах, все еще стремился делать все, что мог.

С другой стороны стола, спрятав руки в рукава сутаны и ничем не выдавая нетерпения, сидел спокойный и сосредоточенный Эйден Маккоули, законный епископ Люсары, человек, чья преданность своему народу никем и никогда не подвергалась сомнению. Несмотря на годы, проведенные в темнице, и преследования властей, он отказывался удалиться в более безопасное убежище, желая оставаться не далее чем в дне пути от земли, в которой он надеялся быть похороненным.

Последний из собравшихся казался не на своем месте среди этих явных мятежников, хотя в глубине души он, несомненно, ничем от них не отличался. Эверард Пейн с юности отличался красотой, и теперь, достигнув сорокалетнего возраста, все еще был хорош собой. Может быть, одежда его и не была теперь столь же роскошна, как раньше, но сохраняла свою небрежную элегантность. Впрочем, несмотря на внешность легкомысленного придворного, Пейн прекрасно понимал, какие темы будут обсуждаться за этим столом и какова цена участия в подобном разговоре.

Мальчик-слуга принес поднос с кувшином вина и кружками и поставил его перед Робертом. Другой слуга подал угощение: сдобный белый хлеб, холодное мясо, лук и редиску, а также фруктовые пирожные, от которых по комнате распространился запах лимона. Роберт дождался, чтобы слуги вышли, и запер за ними дверь. Взмахом руки он наложил на замок заклятие: если кто-нибудь окажется поблизости, Роберт получит предупреждение.

Роберт медленно прошел к своему месту во главе стола и поставил перед собой тяжелый ларец, извлеченный из тайника. Положив руки на спинку своего кресла, он оглядел своих сподвижников и встретился взглядом с Эйденом.

— Я должен просить у вас прощения, — ровным голосом начал Роберт. — Вам всем пришлось долго ждать, но вот вы здесь, и за это я благодарю пас. — Он сам расслышал в своем голосе грустную прощальную ноту. — Прежде чем мы начнем разговор, я хочу, чтобы одно вы поняли совершенно ясно. Я ни одного из вас не возьму с собой в Люсару. На этот раз не будет ни войска, ни сражений — по крайней мере, насколько это будет от меня зависеть. Довольно было кровопролития. Тем не менее ваша помощь мне нужна.

— Вы же знаете, Роберт, что получите ее, — твердо сказал Пейн, и все сидящие за столом закивали.

— Конечно, знаю. И за это тоже я вас благодарю. — Друзья улыбались Роберту, и он по привычке ответил им тем же. С этими людьми ему всегда было легко, и надежда, которую он читал в их глазах, была ему небезразлична.

Собравшись с мыслями, Роберт отхлебнул вина, показал на тяжелый деревянный ларец и сказал, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Здесь вы найдете все документы, письма, карты, которые могут вам понадобиться. Открыть замок могу только я. Впрочем, после моего отъезда просто взломайте крышку. — Роберт снова глотнул вина и прошел к камину. Не поднимая глаз, он продолжал: — Если я погибну, вы должны будете работать над осуществлением моих планов. Все, что вам для этого понадобится, — в этом ларце.

— Если вы хотите, чтобы мы этим занялись, — мягко сказал Дэниел, отодвигая пустую тарелку, — почему бы вам не показать нам бумаги сейчас?

Роберт смягчил свой ответ усталой улыбкой:

— Тут дело не в доверии, мой друг. Может быть, я и так слишком вам доверяю.

— Загадочные высказывания не продвинут нас далеко, — проворчал Эйден.

— Загадочные? Что ж, тогда скажу все простыми словами: я не хочу, чтобы вы сразу ознакомились с содержимым ларца, потому что боюсь — узнав мои планы, получив все данные, познакомившись с моей стратегией, вы сделаете все от вас зависящее, чтобы остановить меня, а я не могу позволить себе одним ударом превратить всех вас в своих врагов.

Эйден только фыркнул, но Пейн и Деверин понимающе усмехнулись.

— Не стесняйтесь, — добавил Роберт, снова обходя стол, — знакомиться с документами, но только после того, как я уеду. Вам нужно будет хорошо во всем разобраться.

— Так чего, господин, — Оуэн оперся локтями о стол и заглянул в глаза Роберту, — вы от нас хотите?

— Не так, Оуэн, — покачал головой Пейн. — Вам следует спросить: что собирается делать Роберт?

— Я намерен, — ответил Роберт, подходя к своему креслу, — возвести на трон Люсары Эндрю Росса Ичерна.

Говоря это, Роберт следил за выражением лиц сидящих за столом.

Первым вскочил Пейн; на лице его было написано изумление и недоверие. Заикаясь, он выдавил:

— Эндрю Росса? Откуда вы взяли подобную идею? Вы с ним говорили? Вы хорошо его знаете? Ему известно, что вы задумали?

— Вы первые, кому я об этом говорю. Дэниел, тоже вскочив на ноги, покачал головой.

— Это безумие, Роберт. Совершенное безумие! Уж не думаешь ли ты, что народ Люсары примет короля-мальчика — после всего, что он вытерпел от Кенрика? Да и слухи о его матери — что она убила мужа, чтобы бежать, что она не погибла...

— Да, — перебил его Пейн, потрясая пальцем перед лицом Роберта, — слишком многие видели ее при Шан Моссе. Никто больше не верит, что она погибла во время пожара. А раз ее видели при Шан Моссе, всем известно, что она замарана колдовством!

— Так же как и я.

— Роберт, — поднял руку Дэниел, — не надо делать вид, будто это одно и то же. Ты — герой, и народ перед тобой преклоняется. Ты проявил свои таланты полководца больше двадцати лет назад, задолго до того, как иные твои способности стали известны. Люди тебе доверяют. Станут ли они доверять Эндрю? Он никому не известен, ничего не совершил, имя его матери окутано черными подозрениями, а отцом был один из самых ненавистных приспешников Селара! И еще... — Дэниел умолк, виновато оглянувшись на остальных.

— Что еще? — спокойно спросил Роберт.

— У меня все еще есть друзья при дворе, так что иногда доходят слухи... Вот что: ты должен знать, что Эндрю близок к Кенрику. Он один из фаворитов. Они же кузены, черт возьми! Роберт, ты должен передумать.

— Другого выхода нет.

— Тогда мы должны найти другой выход! — рявкнул Пейн.

— Он же еще мальчик, — поддержал его Дэниел. — Сколько ему? Двенадцать? Тринадцать?

— Ему четырнадцать. — Прежде чем возражения начались снова, Роберт повернулся к Деверину: — А ты что скажешь?

Высокий воин повертел в руках вилку, потом положил ее на свою пустую тарелку.

— Мне думается, тут все зависит от самого мальчика.

— Почему? — спросил Пейн.

— Я помню Роберта в том же возрасте. Его сформировала судьба, также случится и с Эндрю. Успех всей затеи будет зависеть от того, насколько он силен, насколько решителен, насколько дисциплинирован.

— Вот как? — Пейн наклонился вперед. — А что, если он развращен Кенриком, а? Что тогда? Или Роберт может колдовством превратить черное сердце в белое? Если да, то почему не сделать этого с Кенриком? Хлопот будет меньше.

Роберт ничего не ответил Пейну и повернулся к Оуэну — самому старшему из собравшихся. Тот почесал подбородок и протянул:

— По-моему, вы можете столкнуться с большими трудностями...

— Вот видите! — начал Дэниел, но Оуэн продолжал, словно ничего не заметив:

— ... Но я также думаю, что это — правильный выбор. Более того, — добавил Оуэн с кривой улыбкой, — на мой взгляд и единственно возможный.

— Почему это? — рявкнул Пейн.

— Главным образом потому же, почему вы возражали против него. Его отец был кузеном Селара по материнской линии, что само по себе дает ему неоспоримые права. Он — единственный сын госпожи Дженнифер, чей прапрадед был королем Люсары. Эндрю — последний представитель нашего прежнего королевского рода. Хотя его мать, может быть, и убила Ичерна, чтобы избавиться от него, но ведь Ичерна ненавидели. Многие сочли бы ее поступок оправданным и несомненно проявлением мужества. И наконец, — — с воодушевлением закончил Оуэн, — Эндрю действительно молод. Он может сделаться именно таким королем, какого Люсара желает и в котором нуждается. Да, возможно, он колдун, но знать об этом народу ни к чему, верно? У Селара не было колдовской силы, но Кенрик имеет ее. Есть и еще одна вещь, которую вы не должки забывать.

— И что же это? — спросил Пейн, чьи протесты перестали быть такими яростными после простых слов Оуэна.

Оуэн показал на Роберта.

— Достоинства того, кто возведет его на трон. Большинство народа верит, что Роберт мог бы захватить корону, и никто не сумел бы его остановить. Какой же могучей должна быть идея, чтобы такой человек ради нее поставил другого выше себя? Если, как вы говорите, народ преклоняется перед Робертом, тогда именно его собственная репутация и пойдет на пользу мальчику. Нет, я согласен с Деверином. В конце концов осуществимость такого плана зависит от самого мальчика.

Роберт улыбнулся бы, если бы Эйден не побледнел так сильно, услышав его слова, если бы в глазах епископа не застыло выражение шока. Он почувствовал, как под взглядом Эйдена его охватил озноб, но тем не менее обратился к нему:

— Каково ваше мнение, епископ?

Секунды тянулись бесконечно долго. Ни звука... Потом Эйден медленно откинулся в кресле, решительно сжав губы.

Роберт был не дурак. Поведение Эйдена, его молчание, его взгляд... Епископ сообщит ему свое мнение позднее, когда они останутся наедине.

Что ж, прекрасно. Пусть так и будет.

Роберт взял с подноса второй кувшин с вином и обошел вокруг стола, наполняя кружки. Дойдя до Пейна, он положил руку тому на плечо и мягко заставил сесть.

— Я понимаю и ценю все, что было сказано о препятствиях. Я сам много размышлял и об этих, и о многих других. Последние шесть лет я только тем и был занят, что раскидывал умом, пытаясь найти иное решение. Однако его не существует. И бесполезно настаивать, чтобы я сам взошел на трон. Чтобы освободить Люсару от цепей, я должен сразиться с Кенриком, малахи и Нэшем, — и скорее всего со всеми ними одновременно. Я пытался предвидеть всякие обстоятельства, но скорее всего я или погибну, или буду так же ослаблен, как после прошлой схватки с Нэшем.

Пейн и все остальные не сводили глаз с Роберта. Он заставил их вспомнить, каково ему пришлось в первые дни после битвы. Потом Роберт продолжил:

— Вот тогда и настанет ваш черед: нужно будет воспользоваться бумагами из ларца. Семена возмущения я рассеял по всей стране — в самых важных для успеха местах. Без специального сигнала ничего не случится, ни один мужчина, ни одна женщина не подвергнутся опасности до последнего момента — а сигнал сможете подать только вы.

— Роберт, — предпринял последнюю отчаянную попытку Пейн, — даже пострадав в битве, вы все равно смогли бы взойти на трон...

Роберт только покачал головой, не вступая в дальнейшие споры о том, почему считает Эндрю главной фигурой для осуществления своего плана.

— Когда Кенрик и Нэш будут устранены, вы все пересечете границу и станете временным советом Эндрю. Он будет нуждаться в таких сподвижниках — опытных, преданных, решительных. Вы многие годы оказывали поддержку мне, и теперь я прошу вас оказать ее Эндрю. — Роберт отвернулся, но продолжал чувствовать спиной взгляды пятерых собравшихся за столом. — И нравится вам это или нет... простая и непреложная истина заключается в том, что трон принадлежит Эндрю Россу Ичерну, — и я позабочусь о его коронации, даже если это окажется последним, что мне удастся совершить.

Наступившую тишину нарушил лишь скрип единственного кресла, удаляющиеся шаги, скрежет ключа в замке и стук закрывшейся двери.

Роберту не было нужды в колдовской силе, чтобы понять: Эйден только что его покинул.


* * *

Если бы он лежал неподвижно и хорошенько прислушался, он, казалось, смог бы услышать, как во дворе смерзается снег. Хотя еще не рассвело, Роберт поднялся, умылся и натянул теплую одежду, готовясь в путь. Его ноги ступали по заново уложенным на место доскам пола, скрывшим тайник, где находился ларец и все его содержимое. Весьма вероятно, сам он никогда больше их не увидит...

Кинув плащ на кресло, Роберт поднял на кровать седельные сумки и тщательно упаковал их; серебряный стержень, завернутый в мягкую ткань, он уложил на самое дно, где ему ничто не угрожало бы.

Закончив сборы, Роберт вынес сумки в коридор и прислушался. В доме царила тишина. Эйден больше так и не появился. Свои последние распоряжения Роберт сообщил остальным: в нужный момент они должны были, сопровождаемые вооруженным эскортом, перебраться в замок Бликстон на юге. Оборонять замок в случае необходимости было гораздо легче, чем монастырь, да и Патрик, если объявится, первым делом явится туда. На обсуждение всех деталей потребовался не один час, но в конце концов Роберт добился общего согласия.

Он не мог не чувствовать облегчения от того, что хотя бы эта часть дела завершена. И все-таки отстраненность епископа и тревожила, и ранила его.

Роберт открыл дверь и выскользнул из дома, пересек двор и в темноте добрался до конюшни. Он направился прямо к стойлу своего коня: этим утром зрение его обострилось скорее благодаря усилию воли, чем колдовской силе.

Ловкие руки Роберта оседлали коня, приторочили седельные сумки. Выведя животное во двор, Роберт привязал его к кольцу в стене, а сам вернулся в дом, чтобы взять плащ и написать записку епископу.

Захватив из своей спальни плащ, Роберт, стараясь производить как можно меньше шума, прошел в кабинет Эйдена, нашел на столе бумагу и чернильницу и уже окунул перо, когда заметил у окна знакомую фигуру.

Роберт помедлил. Не ему было нарушать молчание.

— Вы никогда не задерживаетесь больше, чем на пару дней, — сказал Эйден. Голос его звучал ровно и мягко. — Я только вчера понял почему. Неожиданно все встало на свои места, и я так недоволен собой... за то, что позволял вам отвлечь мое внимание. — Ожидая следующих слов, Роберт затаил дыхание. — Вы говорите, что с мальчиком не разговаривали. Значит, вы не спрашивали его, как он относится к вашим планам? — Нет.

— И уж конечно, поговорить с его матерью вы тоже не пожелали?

Роберт поморщился, хотя вопрос его и не удивил.

— Вы прекрасно знаете, каковы ставки в этой игре.

— Откуда мне знать? Все, что мне известно, — это что вы желаете сделать из мальчика короля. Вы, правда, ничего не сказали о том, как, по-вашему, сочетается с этим пророчество. — Эйден помолчал и немного повернул голову, так что Роберту стал виден его чеканный профиль. — Или вы теперь решили совсем не обращать на пророчество внимания?

— У нас нет ни малейшего доказательства того, что пророчество существует.

— А как насчет Нэша?

— Насчет Нэша? Где говорится, что Ангела Тьмы будут звать именно так? Почему не допустить, что Нэш с пророчеством никак не связан? Разве невозможно, чтобы зло разрасталось само по себе? В конце концов никто не ожидал возвышения Селара — или Кенрика, если уж на то пошло. Нет никаких оснований связывать все это с пророчеством.

— Если не считать того, что в нем упомянуты вы.

— И что? Разве это делает пророчество неопровержимым?

— Ну хорошо, а как насчет Наложения Уз? Роберт взмахнул рукой, словно отметая вопрос.

— Наложение Уз ничего не значит.

— Но Дженн...

— У нас нет ничего, Эйден. Совсем ничего. — Роберт втянул воздух, моля богов даровать ему терпение. — Если бы мы никогда не услышали о пророчестве, мы не потратили бы столько времени на беспокойство по его поводу. Вы прекрасно знаете, что причиной моих сомнений в том, должен ли я помогать Люсаре, было опасение помочь пророчеству исполниться.

— Однако мне известно, что вы не сделали и не сказали ничего, что означало бы отрицание правдивости пророчества.

Роберт в отчаянии воскликнул:

— Почему вы так цепляетесь за пророчество?

— Это не я. Цепляетесь за него вы, — решительно возразил Эйден.

— Еще до битвы при Шан Моссе, когда мы с Дженн были в Будланди, она кое-что сказала насчет пророчества. Я тогда этого по-настоящему не понял. Она сказала, что я смотрю на пророчество неправильно, что оно — не вопрос, а ответ. Ответ на вопрос о том, кто мы такие и почему должны делать то, что делаем.

— Однако мальчик в пророчестве не упомянут. Зачем втягивать его? Только потому, что в пророчестве о нем не говорится?

— Эйден, сейчас дело не в пророчестве. Дело в...

— Всякое ваше дело касается пророчества. Не лгите мне, Роберт, я этого не потерплю. — Эйден медленно повернулся и посмотрел Роберту в глаза. Его голос зазвучал тише, одновременно и угрожающе, и испуганно. — «Твоими собственными усилиями, деяниями собственных рук станешь ты орудием разрушения. Спасая, принесешь ты гибель, предашь то, что больше всего любишь».

— Проклятие, сейчас дело не в пророчестве! — повторил Роберт. — Речь идет о свободе Люсары. Такова моя изначальная ошибка: я забыл, какая ответственность на самом деле на мне лежит. А задача всегда была одна. Потеря Дженн научила меня этому. Вы говорите о том, что ваше внимание было отвлечено... Ну так именно это происходило со мной целых тридцать пять лет! Пора положить конец самообману! Кровь Серинлета, Эйден, я думал, что уж вы-то меня поймете. Я думал, что вы порадуетесь...

— Тому, что вы устремляетесь к собственной гибели? Что произойдет, если и на этот раз вы потерпите неудачу? Оставите ли вы судьбу Люсары в руках компании стариков и четырнадцатилетнего мальчика, который неизбежно станет рабом своего предназначения? Что за король из него получится? Можете ли вы быть уверены, что не превратите его в чудовище, подобное Кенрику? И если вы правы и действительно погибнете в схватке с Нэшем, кто, во имя милосердной Минеи, избавит нас тогда от нового тирана? — Эйден прищурился, и морщины вокруг глаз выдали, насколько он устал и озабочен. — Пообещайте мне, что сначала поговорите с мальчиком.

— Я не могу этого сделать.

— Тогда вы ничем не лучше...

— Нэша? — Роберт поднял брови. — Именно об этом я и предупреждал вас с самого начала.

— Значит, вы готовы навязать мальчику судьбу, в которой сам он ничего не сможет решать? Точно так же, как сделал Ключ с вами? Неужели вы не понимаете, что просто обязаны получить его согласие? Иначе все жертвы окажутся напрасны.

— Я не могу рисковать тем, что он скажет «нет».

— Но вы готовы рисковать, возведя его на трон, готовы требовать от нас, да и от всей страны, чтобы мы уважали его как короля, хотя сами ему в таком уважении отказываете. — Эйден в упор посмотрел на Роберта. — Да, я действительно все очень хорошо понимаю. Я знаю то, чего никогда не поймут другие.

— Что именно? Что я... несмотря на все приведенные мной доводы, делаю это только для того, чтобы избежать своей судьбы? Неужели я и в самом деле так жалок в ваших глазах, епископ?

Взгляд Эйдена долго оставался непреклонным, потом немного смягчился.

— Нет, Роберт, — покачал головой Эйден, — но к добру или к худу, вы поставили меня перед необходимостью сказать вам все это, даже если вы решили нe обращать внимания на мои слова.

Слова Эйдена, слишком ясно видевшего истину, заставили Роберта сглотнуть и отступить на шаг. Он закутался в плащ, отчаянно пытаясь найти что-то, что могло бы дать надежду и опору его верному другу. Когда он наконец заговорил, голос его прозвучал мягче, чем он хотел, и подозрительно хрипло:

— Мне пора. Я...

— И все же умоляю вас: спросите мальчика. Предоставьте ему выбор, которого сами вы были лишены.

Роберт еще мгновение смотрел на епископа.

— Прощайте, Эйден. Берегите себя.

Когда Роберт вышел из кабинета, на сердце у него было тяжело.

Глава 11

Ночь за ночью пробирался Роберт по бездорожью, где ему не встречалось жилья, где его окружали лишь обледенелые черные стволы деревьев. Он старался не смотреть по сторонам, не замечать, какое безлюдье и запустение царят в его прекрасной Люсаре. Если в городах еще сохранялось некое подобие благополучия, то жители деревень должны были довольствоваться призрачной надеждой на выживание. День заднем Роберт проезжал через бесконечные поля, не вспаханные осенью, мимо покинутых ферм и сожженных домов.

Он старался избегать поселений, и ради безопасности, и чтобы не будить своего демона.

Роберт не стал немедленно сворачивать на север; сначала он выбрал дорогу в западном направлении, ведущую к месту, которого никогда не забывал. Перед рассветом на восьмой день пути, с дрожью предвкушения он свернул с тропы и двинулся по холмистым пастбищам, посеребренным инеем. Никакие горькие мысли не томили его теперь — они никогда не приходили ему здесь. На некоторое время он был избавлен от сомнений и сожалений, от неуверенности и презрения к себе; в первый раз за восемь лет он ощутил покой.

Только родной дом был способен сделать такое с человеком...

Роберт не спешил. Давая отдых своему коню, он пошел пешком, ведя животное в поводу, рассчитывая оказаться на вершине последнего заснеженного холма, как раз когда солнце выглянет из-за горизонта. И вот он перед ним: Данлорн.

Посреди поля, заросшего сорняками и кустарником, над черным льдом, покрывающим ров, высились и глядели на окрестности пустыми глазницами окон знакомые стены и башни замка, где он вырос. Когда-то это был центр его мира, здесь жили люди, готовые умереть за него — как и он за них. Здесь он поселился с Береникой, и здесь она погибла по его вине. В часовне был погребен его отец, здесь покоились предки, память о которых уходила в далекое прошлое. Здесь была цель его путешествия, олицетворение всего, за что когда-либо сражался его Дом.

И теперь замок был пуст.

Тяжелый комок в груди Роберта растаял, он вздохнул с чем-то похожим на облегчение. Солнце светило ему в спину, и Роберт двинулся вперед, оглядывая укрепления и максимально напрягая колдовское зрение: вдруг Данлорн оказался бы не таким пустым, каким выглядел.

Убедившись, что поблизости никого нет, Роберт подошел к воротам. Высокие створки отразили не одно нападение, но для Роберта преградой не оказались. От одного прикосновения они распахнулись, и он прошел во внутренний двор. Здесь Роберт остановился, просто слушая.

Именно тишина этого места всегда и приветствовала, и обнимала его; действительность, казалось, отступала, и он оказывался в сновидении. Роберту представилось, что вот сейчас он проснется, и всюду вокруг будет кипеть жизнь, как это было годы назад, когда он вернулся из изгнания, до того, как он по слабости позволил себе вновь вмешаться в судьбу своей страны.

Хотя замок и был заброшен уже четырнадцать лет, ничто вокруг не говорило о распаде и запустении. По какой-то странной причине создавалось впечатление, что хотя вся страна вокруг готова превратиться в прах, Данлорн останется стойким безмолвным свидетелем судьбы Люсары.

Роберт отвел коня в старую конюшню, расседлал и наполнил кормушку овсом, который привез с собой, а сам принялся чистить животное. Закончив, он прихватил седельные сумки и поднялся в караульную. Роберт понимал, что не посмеет войти в главную башню, ступить в комнаты, которые были свидетелями стольких надежд и неудач. Посетить Данлорн было ему необходимо, но взваливать на себя ненужный груз не следовало.

Опустившись на колени, Роберт поднял доску пола караульной и достал из тайника запасы, которые оставлял при предыдущих посещениях: одеяла, немного дров, сушеные фиги и орехи. Взамен он опустил в тайник тяжелый мешок золотых монет, которые могли пригодиться в будущем. Устроившись, Роберт сбросил сапоги и завернулся в одеяла.

Тишина поглотила все его многочисленные грехи.


Ему снова приснился тот же сон. Его окружала морозная зимняя ночь, темная и безжалостная. Да, он узнавал окрестности; слишком хорошо они были ему знакомы.

Он бежал, спотыкаясь, израненный, полуослепший. Нэш, смеясь, скользил впереди, недоступный для колдовской силы Роберта. Шан Мосс шумел и качался вокруг, смутное эхо рождало ужас. Теряя последние силы, Роберт гнался за Нэшем — по лесу, на поле битвы...

Они оказались одни. Обе армии исчезли, и Роберту достаточно было взглянуть на Нэша, чтобы понять: это его рук дело.

Но как он сможет выиграть битву без своего войска? Как ему остановить Селара без своих верных соратников?

Его сподвижники оказались вынуждены сражаться со своими земляками. Проливать кровь и умирать. Голодать. Исчезнуть, как будто их никогда и не было.

Роберт собрал воедино все, что породил в нем демон, весь гнев и ярость, отчаяние, ненависть, страх, отвращение к себе. Он знал, что сотворит с ним этот пылающий комок; он разгорался все жарче, как тусклое зловещее солнце... Его собственный Ангел Тьмы вышел на битву с тем, который стоял перед Робертом.

Именно для этого он был рожден. Таково его истинное предназначение. Уничтожать. Он жаждал, всеми силами души жаждал разрушения. Только так мог он утолить мучительный голод, заполнить свою пустую душу.

Он весь словно пылал от внутреннего огня, дрожал от нетерпения выпустить на свободу всепожирающую силу Слова Разрушения.

— Ну что же ты! — выкрикнул Нэш. — Произнеси Слово! Произнеси Слово и уничтожь меня, Враг!

Слово росло в нем, трепетало на губах, еще один удар сердца, и...

Она стояла перед ним с глазами, полными такой печали... О боги, как же он ее любил, как нуждался в ней... она наполняла его душу, лишала пищи демона...

Но она не приблизилась к нему. Напротив, она попятилась, и он услышал, как ветер подхватил смех Нэша.

Демон рванулся наружу, душа Роберта, заставляя его терять равновесие. Роберт упал на колени, не в силах отвести глаза от нее, стоящей рядом с Нэшем, не в силах заглушить слова Дэвида Маклина.

Но Дэвид Маклин мертв. Нэш изувечен.

А Дженн?

Роберт проснулся, невидящими глазами уставился в потолок. Завывания ветра в холодной ночи говорили о том, что часть его души скоро увянет, скоро умрет...

Роберт отбросил одеяла и заметался по караульной, словно надеясь растоптать прошлое и навеки оставить его здесь. За стеной все так же выл ветер, но теперь к нему присоединились и другие звуки, заставившие Роберта замереть на месте.

Голоса.

Роберт, не натягивая сапог, неслышно подкрался к окну и выглянул во двор. Низкие черные тучи плыли по небу, суля новый снегопад. Ветер гнал их по небу и трепал плащи троих вошедших в ворота людей.

Как вор, Роберт скользнул в тень, туда, где ни один луч угасающего дня не коснулся бы его лица. Затаив дыхание, он старался услышать, о чем говорили пришедшие.

Двое мужчин и женщина. Один из мужчин был немолод, с волосами, сильно припорошенными сединой. Второй выглядел моложе, лицо его было обезображено шрамом. Женщина могла бы быть его матерью; ее руки выдавали привычку к тяжелому труду. В одной руке она несла корзину, другой придерживала у горла плащ.

Пришедшие, казалось, о чем-то спорили. Роберт следил за ними, переходя от окна к окну, но слышал только голоса: разобрать слов он не мог. Двое мужчин и женщина направлялись к главной башне; поднявшись по лестнице, они открыли дверь и исчезли внутри.

Роберт мгновенно натянул сапоги, нырнул в дверь и взбежал по лестнице, ведущей из караульной в главный зал.

Осторожно открыв дверь, он оказался на полутемной галерее, идущей вокруг огромного помещения; в парапете галереи были сделаны узкие бойницы, через которые лучники в случае необходимости могли обстреливать зал. Воспользовавшись колдовской силой, чтобы сделать свои шаги неслышными, Роберт подкрался к одной из бойниц и стал следить за людьми внизу.

На мгновение ему показалось, что увиденное ему снится, но тут он обнаружил, что части головоломки легко находят свои места. Двое мужчин, подчиняясь распоряжениям женщины, достали откуда-то метлы и принялись выметать мусор, накопившийся за лето. Разговаривая о всяких пустяках, они смели паутину и птичьи гнезда со стен, потом парень принес воды из колодца и принялся отмывать пустой камин.

Только теперь Роберт понял, что такая уборка была не первой: слишком чисто было и на галерее, и в караульной, и в конюшне. Даже двор оказался очищен от сорняков.

Что за идиоты! Что они делают! Если их поймают солдаты — а Роберт знал, что окрестности патрулируются, — их ведь повесят за измену. Что это они взялись заботиться о никому больше не нужном замке! Нет, просто дураки! Да и какое право они имеют!.. Явиться без спросу в его владения! Они что, не видят, что замок мертв? Что его нужно оставить разрушаться?

Нужно их припугнуть, чтобы больше сюда не совались, — может быть, притвориться призраком... Но двинуться с места Роберт не мог. Их согнутые спины, их неспешный разговор, их старательность говорили ему что-то важное, и он мог только слушать.

Когда наконец уборка была закончена, женщина и мужчины вышли из зала, осторожно прикрыв за собой дверь. Роберт посмотрел им вслед, потом в воцарившейся тишине спустился в конюшню, чтобы напоить коня. Те люди закрыли за собой ворота, и Роберт теперь мог вернуться в караульную и без опасений разжечь огонь.

Съев свой простой ужин, Роберт сел у камина и стал слушать, как ветер завывает вокруг стен, стучит ставнями, свистит в дымоходах.

Было в Данлорне что-то такое, что год за годом заставляло Роберта возвращаться сюда. Он все еще мог слышать мальчишеский голос Финлея, играющего с ним в прятки или жалующегося, что он жульничал при стрельбе из лука, или голос матери, строго выговаривающей сыновьям, или шаги отца, входящего в ворота, — отца, точной копией которого теперь стал Финлей, но более сурового, более властного. Роберт знал, что отец его внушал почтение и страх, но его собственные воспоминания содержали другое: уроки, которые Тревор давал сыновьям, истории, которые он им рассказывал. Роберт всю жизнь старался ни в чем не уступать отцу, но давно уже понял, что это ему не удастся.

Что ж, на сей раз он не посрамит памяти отца. Если чему-нибудь он и научился у сурового графа, так это одному: успех приходит только к тому, кто не сдается.

«Ты меня слышишь?»

Роберт, вздрогнув, выпрямился. Глаза его широко раскрылись, сердце начало колотиться. Должно быть, сонливость так затуманила его ум, что он уже не отличает ночной кошмар от...

Нет, она не станет...

«Пожалуйста, Роберт, ответь: ты меня слышишь?»

«Да». — Слово вырвалось и унеслось к ней, прежде чем Роберт сообразил, что делает. Слишком большой радостью оказалось просто услышать ее голос...

Роберт в темноте вскочил на ноги и ударил рукой по камню стены. Боль была нужна ему, чтобы вспомнить, кто она такая; радости не могло быть места, когда дело касалось ее.

Он не мог себе позволить обмануться еще раз.

«Да, Дженн, я тебя слышу».

Глава 12

Нэша всегда поражало, как много в мире людей, считающих себя умнее окружающих дураков. Как гласит старинная поговорка, легко быть умником задним числом: самоуверенный глупец спохватывается, когда слишком поздно. Нэш не раз испытывал искушение, как сейчас, предостеречь недотепу, но разве будет польза от единственного честного предупреждения в череде обманов?

Впрочем, размышлял Нэш, откинувшись в кресле и разглядывая своего собеседника, было бы любопытно попробовать когда-нибудь для разнообразия... Возможность поразвлечься теперь выпадала ему редко: слишком ограничены были его возможности из-за немощи.

С другой стороны, вот перед ним этот юный и рьяный малахи, свеженький и аппетитный, полный амбиций и не сомневающийся в своей способности их удовлетворить. Стоило ли протыкать этот пузырь самоуверенного энтузиазма грубыми гранями реальности? Особенно если учесть, что в ближайшем будущем Нэш получит гораздо больше выгоды, если воспользуется этим человеком так, как намечал, и позволит истине умереть жалкой смертью, которой она и заслуживает.

Он улыбнулся, глядя в светло-карие глаза, и любезно пригласил:

— Подойдите ближе.

Стараясь скрыть настороженность, молодой человек еще на шаг приблизился к столу — расправив плечи и задрав подбородок, чтобы прогнать таящийся в глубине души страх.

Явился сюда вопреки доводам собственного рассудка, решил Нэш.

— Как вас зовут?

— Хиэль. — Голос уверенного в себе и не скрывающего высокомерия юнца разнесся по всей галерее. — Как мне называть вас? Карлан?

Нэш снова махнул рукой: в конце концов имена ведь ничего не значат.

— Если желаете... хотя если вы возьмете на себя обязательство служить мне, вы будете звать меня хозяином, как и все остальные.

Гладкий лоб молодого человека прорезала морщинка.

— Но ведь те, кто зовет вас хозяином... связаны с вами Узами, не так ли?

— Именно так.

— Тогда это не для меня. — Хиэль гордо выпятил грудь. — Я не имею желания подчинять вам свой рассудок. Я готов служить вам, да, но моя душа останется моей собственной.

— Ваша душа? — Нэш добродушно рассмеялся, заставив этим малахи несколько успокоиться. — С какой стати мне интересоваться вашей душой? Мне требуется послушание. Послушание и преданность. Если я не смогу доверять вам, как могу я взять вас на службу?

Хиэль склонил голову и опустил глаза, обдумывая эти слова. Нэш отвернулся от него, давая ему время на размышление, и взглянул на Теймара, только что вернувшегося из Марсэя, дожидавшегося в дальнем конце галереи. Верный слуга приблизился, держа в руках поднос, и аромат горячей пищи заполнил жаркий воздух помещения. В неярких лучах солнца, которые падали в высоко расположенные окна, плясали пылинки. Нэш подставил солнцу спину, стараясь возможно больше использовать редкое для зимы тепло.

Когда Теймар поставил поднос на стол, Хиэль заговорил:

— Я не явился бы сюда, если бы не был готов обещать послушания. Что касается доверия, мне можно доверять, как любому другому человеку.

Нэш все еще не смотрел на него.

— И любого человека можно принудить не оправдать доверие. Человек при должном воздействии даже себя может предать.

Нэш поднял глаза и заметил, что Хиэль смотрит на него со странной смесью страха и решимости. Молодой человек сделал глубокий вдох.

— Зачем связывать меня Узами? На вас работает пятьдесят или больше малахи вовсе без...

— Никто, — Нэш, казалось, был полностью поглощен поданной ему рыбой с овощами, — не может стать моим ближайшим помощником без наложения Уз.

— А те малахи... вы наложили на них Узы? И на де Массе тоже?

— Нет, с ним все не так. У него есть собственные люди. Те же, кто служит мне, — да, они связаны со мной Узами. — Специи для рыбы были привезены с далекого южного континента, из Будланди: это был дар князя, желающего добиться благосклонности Нэша. Запах напомнил ему о событиях более чем столетней давности, и Нэш закрыл глаза и глубоко втянул воздух, забыв на мгновение обо всем и просто наслаждаясь воспоминанием о времени, когда в его жизни хитроумные планы, Враг, Союзница не играли такой роли, когда его тело еще было его собственным; о времени, когда ему не были нужны люди вроде Хиэля, готовые нарушить клятву верности своему народу ради короткого и легкого пути к успеху. Никто из них не понимал, как бесценно истинное терпение.

Почему каждый малахи так жаждет вырвать Ключ из рук салти? И что, во имя Бролеха, думают они делать с ним в случае удачи? Водрузить его на возвышение в зале святилища в Карахаме и любоваться?

Какое это имеет значение... Нэш вовсе не собирался позволить малахи завладеть Ключом, хотя никому в этом не признавался, — гораздо выгоднее было поддерживать уверенность малахи в том, что Ключ они получат.

Требованием преданности так легко манипулировать, если знаешь, чего хочешь...

Нужно пообещать им то, чего они желают. При необходимости даже идти на уступки, выдавая жалкие крохи за целое, но сохраняя власть в своих руках. Этот основополагающий принцип до сих пор приносил прекрасные плоды. Так почему бы не продолжить? Нэш проглотил кусочек рыбы, наслаждаясь изысканным вкусом, и отпил вина, которое налил ему Теймар. Ответ стоящему перед ним малахи был готов, и Нэш поднял глаза на молодого человека.

— Известно, что вы иногда нарушаете приказы. — Смущенный блеск глаз малахи подтвердил, что Нэш на правильном пути. — Не ожидали же вы, что я не поинтересуюсь вашим прошлым, прежде чем позволить ко мне приблизиться? Вы — дарриет, обученный воин, многие годы служивший барону Люку де Массе, — однако, насколько мне известно, он отчаялся добиться от вас того, чего хочет. Вы нетерпеливы, недружелюбны, имеете больше врагов, чем друзей, вы вызывающе оспариваете любой полученный приказ. Все это особенно не одобряется дарриет из Даззира. — Нэш не спеша отпил из кубка, потом продолжал: — И ваше желание помочь мне отобрать Ключ у салти хорошо известно. Нравится вам это или нет, вы уже стали чужим для собственного народа. К кому, кроме меня, можете вы теперь обратиться? Какую цену вы уже заплатили за то, чтобы, по вашим словам, остаться хозяином собственной души?

Хиэль прищурился и резко ткнул пальцем в Теймара.

— Я не соглашусь стать таким же, с тусклыми глазами и покорной улыбкой. Я не соглашусь жить, не имея возможности высказать собственное мнение.

Нэш позволил себе улыбнуться.

— Я несколько улучшил... процесс наложения Уз, с тех пор как Теймар присоединился ко мне. Никто даже не узнает, что на вас наложены Узы.

— Откуда мне знать, что это правда? Если вы свяжете меня Узами, что мне делать, если потом я обнаружу обман? Пути обратно ведь не будет?

— Нет. Узы свяжут нас на всю жизнь. Однако вы преувеличиваете мои возможности. — Нэш поспешно снова отхлебнул вина, чтобы заглушить свой насмешливый смешок. — Теймар и остальные в отличие от вас не обладают врожденными талантами. В силу этого моя власть над ними является полной. В отношении вас, малахи, я не смогу надеяться на подобный контроль.

Хиэль снова нетерпеливо взмахнул рукой.

— Как я могу быть в этом уверен? Насколько я могу доверять вам?

Нэш в первый раз позволил голосу прозвучать жестко:

— Если вы не можете мне доверять, то что вы здесь делаете? Я ничего не могу совершить без вашего согласия. — Это печальное признание Нэш сделал без особого сожаления. Хотя он потратил много усилий, чтобы усовершенствовать извращенный древний обряд наложения Уз, ему так и не удалось сделать результат надежным без согласия жертвы. Это было, конечно; огорчительно, но всегда ведь можно найти способ добиться согласия... За десятилетия Нэш освоил множество таких способов.

Включая тот, который он собирался использовать сейчас.

Нэш оперся на трость и осторожно поднялся на ноги. Он двигался тяжело, поддерживая иллюзию немощи, которая служила таким отличным щитом. Еле переставляя ноги, Нэш обошел стол. Хиэль явно боролся с искушением отодвинуться и еле сдержал дрожь при виде увечий, которые были особенно заметны на близком расстоянии.

— Вы пришли ко мне, — заговорил Нэш, отбросив всякое притворство, — потому что желаете чего-то, что можете получить только с моей помощью. Вы ведь не понимаете природы своего желания? Не понимаете, почему оно вас преследует, кипит у вас в крови, одновременно делает вас живым и заставляет умирать? Однако, хотя слов для такого у вас нет, вы чувствуете именно это, верно?

Хиэль, разинув рот, вытаращил на Нэша глаза. Нэш продолжал:

— Ваш мир переменился. Ламин состарился и уже не является тем могучим вождем, который нужен Карахаму. Остались только люди вроде де Массе и Гилберта Дюсана — но они не понимают, какой огонь пылает в вашем сердце. Они не разделяют вашей жажды отмщения, желания превратить столетия позора малахи в пламя, которое сожжет все, что будет стоять у вас на пути. Ваша семья, ваши друзья — все они вас не понимают. Они советуют вам успокоиться, доверять вождям, помнить, что желаемое достижимо только при наличии терпения...

Дыхание молодого малахи стало прерывистым, лицо побледнело, но глаза сверкали.

— Вы ведь не хотите ждать, правда? Вы хотите получить желаемое сейчас.

Хиэль только кивнул.

Нэш почувствовал, как Теймар подошел и встал рядом, благодаря многим годам практики зная, что предстоит делать. Как хорошо было знать, что рядом всегда есть кто-то, у кого не возникает сомнений в способностях хозяина... В такой покорности было, несомненно, совершенство, своеобразная красота.

— Вы не можете потерять душу, — прошептал Нэш, наблюдая за малахи: за спором между желанием и здравым смыслом, за вожделением таким отчаянным, что ради его удовлетворения можно отдать что-то самое драгоценное. Все это было так ясно написано в янтарных глазах, в жилке, пульсирующей на виске... Нестерпимое желание сдаться и леденящий страх перед собственным желанием... — Вы не можете потерять душу, — повторил Нэш, — она и так уже принадлежит мне.

Хиэль не пошевелился, когда Нэш протянул руку и Теймар вложил в нее старинный кинжал с лезвием острым как бритва. Молодой человек как завороженный смотрел на клинок, в его глазах отражались противоречивые чувства: он одновременно и жаждал, и испытывал отвращение... В этот-то момент нерешительности малахи, как многие до него, и дал согласие.

Ненасытный голод скрутил Нэша, вожделение грохотало в его крови с мощью, которую он едва мог вынести.

Он схватил Хиэля за запястье, повернул его руку ладонью кверху и приставил кинжал к основанию большого пальца. Руки Нэша тряслись от сдерживаемой страсти, от смеси любви и ненависти, которые так часто грозили поглотить его рассудок. Он ждал произнесенного шепотом слова, согласия — и это ожидание заполняло каждый бесконечно долгим момент сладостной болью и мучительной радостью.

Порабощенный сильнее, чем это предстояло ему в будущем, Хиэль медленно поднял глаза; казалось, его действиями теперь движет лишь предвкушение, лишь та же страсть, уверенность, что вся его жизнь была только ожиданием этого единственного момента.

— Да. — Не успел отзвучать шепот Хиэля, как Нэш полоснул его кинжалом по ладони; показалась кровь. Молодой человек зашипел и едва не отпрянул. Нэш с колотящимся сердцем подставил перстень, ловя капли крови одну задругой. Все его тело сотрясалось от хлынувшей через него силы. Красный камень перстня исторг дым и потемнел, мгновенно впитав всю кровь. Нэш накрыл рану на ладони Хиэля собственной рукой, закрепляя победу, делая ее вечной. Его душа ликовала, наслаждение унесло его вдали, которых он никогда раньше не достигал.

Не было ничего совершеннее наложения Уз на колдуна, достижения столь абсолютного порабощения. Да, само совершенство, абсолютный триумф.

Настанет день, и он наложит Узы на нее, Союзницу, Дженнифер Росс. Когда он это совершит, он станет неуязвимым.

Волна полного изнеможения накрыла его с головой, и Нэш, шатаясь, сделал несколько шагов назад, выронив кинжал. Теперь это не имело значения. Дело было сделано. Мальчишка принадлежал ему.

Теймар подхватил Нэша и с обычной расторопностью подвел к креслу. У губ Нэша оказался кубок с вином, несколько глотков помогли немного побороть усталость, чтобы дать приказания Хиэлю. Потом хватит времени на то, чтобы восстановить силы.

Открыв глаза, Нэш обнаружил, что Хиэль все еще стоит, зажмурившись. Потом глаза открылись, и Хиэль рассеянно потер руки друг о друга, словно стряхивая пыль. На его ладони не осталось ни следа пореза, ни капель крови. Человек, смотревший теперь на Нэша, был полон такой покорности, которой он и вообразить не мог бы час назад.

— Хиэль, — начал Нэш, допивая вино, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, хозяин.

— Ты готов служить мне?

— Конечно, хозяин.

— У тебя есть какие-нибудь сомнения, которые ты хотел бы высказать?

— Нет, хозяин. Откуда бы им взяться?

Нэш позволил своему телу расслабиться в уютных объятиях кресла.

— Кому принадлежит твоя душа, Хиэль?

— Вам, хозяин. — В голосе молодого человека не было и намека на тревогу, только полное удовлетворение.

Еще одна безупречная победа.

— Прекрасно. Сейчас ты пойдешь с Теймаром. Он покажет тебе комнату, где ты сможешь отдохнуть. После этого ты будешь в присутствии посторонних вести себя точно так же, как раньше. Никто не будет знать, что ты связан со мной Узами, если только я сам не потребую от тебя покорности.

— Хорошо, хозяин.

— Более подробные указания я дам тебе позднее. Можешь идти и отдыхать.

— Спасибо, хозяин.


К тому времени, когда Кенрик остановился на обрывистом берегу замерзшей реки над котловиной, где пряталась деревушка, солнце снова уже встало. Кто-то из его людей спешился и пробил лед, чтобы позволить лошадям напиться. Кенрика и его эскорт окружали черные стволы голых деревьев, припорошенная снегом земля, над ними нависло унылое серое небо.

Куда бы Кенрик ни кинул взгляд, всюду та же бесцветная муть...

Он видел, как из домов выбегают люди, со страхом смотрят на холм, готовые бежать и прятаться. Однако такая легкая добыча не привлекала Кенрика, да и замок Рансем слишком близко, так что Нэш непременно узнает...

Как ему получить желаемое и не лишиться его в тот же момент? Насколько Нэш ему верит?

Всегда одни и те же вопросы, одни и те же проблемы... Как может он продвигаться вперед, если последствия грозят такой опасностью?

Конечно, он боялся Нэша, — да и как могло быть иначе? Однако благодаря этому страху он оставался крепким, бодрым, готовым к следующей битве.

И ждать дольше он не мог.

Злобно заворчав, Кенрик повернул коня прочь от реки и дал ему шпоры. Эскорт двинулся следом; скоро перед ними возник замок Рансем.


Отдых не принес Нэшу пользы. Наложение Уз всегда опустошало его, но в его нынешнем состоянии на восстановление сил уходило слишком много времени. Теймар уложил Нэша в постель, но рано утром разбудил его и помог одеться в ожидании скорого прибытия Кенрика.

Был подан завтрак, и пока Нэш ковырял в тарелке, Теймар доложил ему о своей поездке в Марсэй. Странное сочетание хороших и плохих новостей окончательно лишило Нэша аппетита.

— Ты ничего больше не откопал? Не узнал, что затевает де Массе? — спросил Нэш, нехотя прожевывая очередной кусочек.

— Нет, хозяин. Он умело скрывает следы. Я пытался следить за ним, когда он уезжал из Марсэя, но через пол-лиги потерял. Он каждый раз ездит в разных направлениях, а у меня нет ваших способностей...

— Конечно, нет, — фыркнул Нэш и переломил кусок хлеба, почти жалея, что это не шея де Массе. — Что-нибудь еще?

— Только то, о чем я уже говорил, только я так и не пойму, в чем там дело.

— Ты уверен в том, что видел?

— Да, хозяин. Я был всего в нескольких ярдах от них.

— Что-то он затеял, не сомневаюсь. Я чую запах измены, когда он меня навещает, — продолжал Нэш, запуская зубы в кусок хлеба. — Так что же де Массе делает в обществе архидьякона Годфри?

— Он провел со священником довольно много времени. Я не отважился подобраться достаточно близко, чтобы услышать, о чем они говорили.

— И как только Годфри тем вечером вышел от короля, де Массе спас жизнь священнику, убив двоих предателей-гильдийцев?

— Да, хозяин, хотя я уверен, что первой жертвой должен был стать проктор.

— Любопытно. — Да, все это было весьма интересно. С чего бы де Массе вообще водиться со священниками... или ему нужен именно этот священник? — Что ты мне можешь рассказать про архидьякона Годфри?

Теймар старательно обдумал свой ответ.

— Архидьякон, похоже, очень предан церкви. Он во всем сотрудничает с Бромом, и только благодаря ему все идет, как заведено, несмотря на болезнь епископа. Как я слышал, именно он, а не Бром, переписывает церковный устав. Годфри по большей части не замешан ни в каких интригах и сумел не нажить врагов.

— Человек, который устраивает всех, судя по тому, что ты говоришь.

— Пожалуй. Он также, кажется, единственный при дворе поддерживает отношения с проктором.

— Осбертом? — Эта новость заставила Нэша насторожиться. Он знал Осберта много лет, помог тому занять высокое положение в Гильдии, но давно уже перестал доверять ему. С тех самых пор, как его постигла неудача в поисках тайной библиотеки Гильдии, когда Осберт показал ему тайник, полный пепла от полусотни книг. Нэш так никогда и не смог поверить, что Вогн по доброй воле уничтожил то, что могло оказаться единственным действенным оружием против колдовства. Впрочем, и его собственные поиски не дали результата. Обстоятельства вынудили его считать, что Осберт все-таки сказал правду...

Однако не в характере этого человека было бы подружиться с Годфри... да и с любым священником.

— Значит, Годфри — хороший человек, но по какой-то причине связан с Осбертом.

— Похоже на то, хозяин.

— А теперь еще и де Массе стал другом Годфри. О боги, этот священник что-то очень уж популярен. Интересно, не стоило бы... — Нет, допрос Годфри ничего бы не дал. Более того, такая мера только спугнула бы де Массе. То, что разведал Теймар, — первая за многие годы ниточка, потянув за которую он смог бы что-то узнать о замыслах де Массе. Тот не мог обратиться к священнику ради какого-то благого дела. Нэш не мог позволить себе уничтожить эту первую возможность получить желаемое.

Неожиданно сделавшись беспокойным, Нэш поднялся на ноги, не воспользовавшись тростью, и стал ходить вокруг стола, почти не хромая. Обычно он притворялся более немощным, чем на самом деле был, и это приносило ему немалую выгоду: очень многие в результате его недооценивали.

И имелся один человек, который с особым вниманием будет присматриваться к признакам его выздоровления... Нэш вовсе не намеревался показывать, что силы к нему вернулись, пока это не станет абсолютно необходимым.

Время. До сих пор оно было его самым верным помощником, но в последние годы повернулось против него. Хотя он стал гораздо сильнее, чем его считали, он ни в коей мере не был еще готов оказаться лицом к лицу с Врагом, Робертом Дугласом. Не мог он предстать в таком состоянии и перед ней.

Впрочем, были методы, которыми можно воспользоваться, что бы он ни говорил на этот счет Кенрику.

— Теймар, пожалуй, я побываю сегодня вечером у источника. Посол может встретиться со мной там.

— Хорошо, хозяин.

— Возьми с собой Хиэля. Будьте готовы отправиться в дорогу, как только уедет Кенрик.

Теймар ответил не сразу. Он подошел к окну и выглянул наружу.

— По-моему, он как раз и явился, хозяин.


К тому времени, когда Кенрик показался в дверях, Нэш уже снова сгорбился в своем кресле.

— Доброе утро, сир.

Кенрика, судя по всему, снедало нетерпение. Как всегда, его одежда была великолепна, не становясь при этом кричащей. Когда молодой король двинулся к нему по галерее, Нэш вспомнил его отца: те же светлые волосы, те же высокая фигура и осанка воина; только глаза были карие, а не голубые. Однако сходство было обманчиво. Как ни похож был Кенрик на Селара внешне, он не обладал проницательностью отца, не умел тонко разбираться в людях, не схватывал перемен в политической ситуации.

Эти недостатки Нэш только поощрял.

Кенрик бросил на Нэша уклончивый взгляд, словно король пытался скрыть удивление.

— Вы... бы выглядите отвратительно.

Что в этом мальчишке всегда так его раздражало? Нэш отчетливо представлял себе, что может раздавить его, как слабенький росток, и иногда ему бывало трудно заставить себя не сделать этого.

Только благодаря необходимости мальчишка все еще остается в живых...

— Благодарю вас за интерес к моему здоровью, сир, — начал Нэш, протягивая руку к кубку с вином и стараясь придать лицу безразличное выражение. — Сколько малахи сейчас у вас при дворе?

— Двадцать, столько же, сколько и раньше.

— Вы воспользовались Брезайлом для проверки?

— Конечно. — В голосе Кенрика звучала усталая обреченность. — Этот вопрос вы задаете мне каждый раз. Я провожу проверку каждую неделю в разные дни. Вам, похоже, не приходит в голову, что я не менее заинтересован в ответах, чем вы. Если вы настолько не доверяете малахи, почему вы так настаиваете на сотрудничестве с ними?

— От них есть несомненная польза. — Нэшу было необходимо следить за малахи, служившими де Массе, на которых ему не удалось наложить Узы.

— Так же, как и от меня?

Нэш не обратил внимания на раздраженный тон Кенрика и продолжал:

— Вы намерены в этом году провести зиму в Марсэе? Кенрик начал бродить по галерее, рассеянно заглядывая за гобелены на стене, противоположной окнам.

— Нет. Ожье подтвердил, что приедет еще раз, но отказывается снова встретиться со мной в столице. Он выбрал какое-то место неподалеку от Кевилла. Я уезжаю через два дня и, к сожалению, вернусь в Марсэй только к празднику Зимнего Солнцестояния.

Любопытно: майеннский посол согласился на встречу в середине зимы... Может быть, Тирон начал рассматривать перспективу брака между Кенриком и своей дочерью несколько более серьезно?

— И как успехи нашей охотничьей вылазки против салти? Удалось поймать каких-нибудь колдунов? Как я вижу, шрам все еще уродует вашу щеку.

Кенрик замер на месте, его лицо залилось краской. Он уже открыл рот для резкого ответа, но удержался от непростительной грубости.

Нэш едва не рассмеялся, но тоже сдержался. Кажется, они оба учатся не показывать свои чувства... Эта мысль очень не понравилась Нэшу.

— Ну так что? — Несмотря на раздражение, получить ответ Нэш все-таки хотел. Может быть, Кенрику и не терпится избавиться от шрама, но ему, Нэшу, кровь салти совершенно необходима.

— Нет, пока удача не на нашей стороне, — проворчал Кенрик. — На дорогах такие заносы, что уйдут еще недели, прежде чем новость распространится по всей стране. А слышали вы о новом видении отшельника из Шан Мосса? Он все болтает о воплощении Минеи, и все думают, что виноват я, что богиня вернулась, чтобы покарать меня за то, что я посмел изменить законы. Вы-то ловко прячетесь за моей спиной, Нэш, а мне приходится усмирять толпы, так что не смейте ныть, что на поимку салти уходит слишком много времени!

Нэш подумал о том, как мало времени у него на самом деле. Его прошлое полное омоложение произошло двадцать восемь лет назад, сразу после битвы, в результате которой на трон, принадлежащий теперь этому глупому мальчишке, взошел Селар. Даже несмотря на то, что с тех пор Нэш не раз залечивал раны, тело его погибнет, если не удастся полностью обновить его до тридцатилетнего возраста. Хотя он и окружен малахи, и связанными с ним Узами, и нет, использовать одного из них — значит поставить под удар союз еде Массе и тем самым успех всей затеи.

— Хорошо. — Нэш поднялся, тяжело опираясь на трость. — Я верю, что вы найдете мне колдуна, кровью которого я излечу свои раны... или, может быть, вы не хотите, чтобы сила вернулась ко мне полностью?

В глазах Кенрика что-то промелькнуло, но лицо его осталось неподвижным.

— Я добуду вам то, в чем вы нуждаетесь, но вы должны помнить, что на это потребуется время.

— Конечно. Только чем больше откладывается мое выздоровление, тем больше откладывается все остальное. Разве мы с вами не союзники?

— Союзники? — Взгляд Кенрика стал жестким и неприязненным. — Вы не открываете мне своих истинных целей — но я должен являться сюда каждые две недели и докладывать вам о своих действиях. Вы говорите о всякой ерунде вроде Ключа, Врага, Союзницы, хотя знаете, что для меня они ничего не значат. Вы обещали научить меня, как пользоваться силой, но выдаете знания по крупинке, потому что боитесь: если я в полной мере овладею своими возможностями, то убью вас. О да, мы замечательные союзники! — Кенрик резко отвернулся от Нэша, как будто только так мог сдержаться и не ударить его. — Вы хоть представляете себе, сколько всего мне приходится выслушивать об этом идиоте-отшельнике и его дурацких видениях? О том, что Дженнифер Росс во время битвы при Шан Моссе появилась неспроста? В конце концов, считалось, что она мертва, — и вот пожалуйста, она встает между вами и Дугласом! Целых восемь лет я прошу вас объяснить мне, что тогда произошло, а вы так и продолжаете молчать.

Нэш отбросил всякое притворство, всякую угодливость.

— Я сообщаю вам все, что вам нужно знать. Разве вы не преуспеваете благодаря тому, что уже получили? Так зачем заниматься вещами, которые вас не касаются?

— Роберт Дуглас убил моего отца!

— Да, — бросил Нэш, — и благодаря этому вы стали королем. Так скажите, вы предпочли бы иной исход?

Кенрик надулся; он не привык, чтобы его осаживали.

Нэш, удовлетворенный результатом, вернулся к своему столу.

На самом деле он вовсе не нуждался в Кенрике так, как тот думал. Если понадобится, его вполне можно заменить, хотя над этим и пришлось бы повозиться. У Нэша уже был кое-кто на примете; если этот человечек взойдет на трон, боги, пожалуй, будут хохотать так, что весь мир содрогнется. Нэш, несомненно, получит большое удовольствие от собственной дерзости, сделав королем Эндрю Ичерна, герцога Эйра, особенно если учесть, что матерью его является Союзница, а отца, Тьежа Ичерна, ненавидела вся страна.

Впрочем, Кенрика ведь тоже ненавидят, разве не так?

Однако Кенрик ему известен и пока остается управляемым... Заниматься его заменой просто ради развлечения было бы глупо, особенно сейчас.

Кенрик продолжал смотреть в пол, предоставив Нэшу нарушить молчание. В конце концов тот сказал:

— Желаю вам приятно провести время в Кевилле.

Кенрик в ответ только хмыкнул и. решительно направился к двери.


Кенрик со своим эскортом проделал значительную часть пути к Марсэю, прежде чем высмотрел в деревне приличную харчевню. Предложив своим людям подкрепиться, выпить и отдохнуть несколько часов, он сделал вид, будто уединяется в спальне с одной из служанок, а сам проскользнул в конюшню, оседлал своего коня и поскакал обратно к замку Рансем.

Кенрик далеко объехал замок и остановился в низине, где его не могли заметить люди Нэша. До цели ему нужно было пройти еще шагов пятьдесят по открытому полю, но в сгустившейся темноте, да еще используя уловку, которой Нэш его все-таки научил, он мог сделать это с легкостью.

Везде в замке горели огни, но ни Нэша, ни Теймара там не было. Кенрик намеренно задержался в конюшне перед отъездом; там ему и удалось подслушать разговор конюхов о поездке их господина к горячему источнику. До утра Нэш не вернется.

Это был его шанс, возможно, единственный, который может ему представиться.

Спешившись, Кенрик привязал коня к кусту в низине и выпрямился, успокаивая дыхание. Приведя себя в состояние надлежащей сосредоточенности, Кенрик усилием воли совершил сдвиг пространства, сделавший его невидимым. Улыбнувшись собственной находчивости, Кенрик двинулся по полю к замку Рансем.


В плоской равнине не было ничего особенного, и только пар, поднимавшийся от поверхности озера, говорил о его необычности. Вдоль берега горячего водоема виднелись странные, похожие на призраков фигуры, образованные отложениями, то губчатыми и мягкими, то хрупкими и опасными.

Об этом месте и его горячих источниках ходили легенды — о богах, появляющихся из воды, о жестокой битве сверхъестественных сил и пылающем теле, погрузившемся в глубины, отчего озеро многие столетия кипело и пузырилось. Купание в горячей воде действительно помогало Нэшу избавиться от болей, мучивших его постоянно; он не сомневался, что оно способствует его выздоровлению, и был готов не жалеть усилий ради любого улучшения.

Сегодня Нэш миновал озеро Финиа и велел Теймару отвести себя в ближайший лесок, где искривленные деревья с узловатыми ветвями скрывали странной формы пещеры, в которые человек еле мог протиснуться. В самой большой из них находился источник с водой много более горячей, чем в самом озере. Воздух там тоже был особенный — густой, липкий, почти осязаемый. С низкого потолка пещеры тянулись вниз острые, как клыки льва, сталактиты. Место было мрачным, и с помощью некоторых иллюзий, подкрепляющих легенды, Нэш без труда отпугивал местных жителей, чтобы пользоваться источником одному.

От предвкушения целительной ванны он уже ощущал покалывание во всем теле.


Кенрик прокрался в замок, то обходя встречавшихся людей, то протискиваясь в приоткрытые двери, то распластываясь по стене, чтобы пропустить дюжину солдат, обходящих караулом помещения.

Главное было соблюдать тишину. Хоть он и стал невидим, стоило кому-нибудь услышать любой подозрительный шум, и уж обитатели-то замка догадались бы, в чем дело.

Сердце Кенрика отчаянно колотилось, дыхание ему приходилось задерживать. По мере того как он приближался к цели, его все чаще охватывала дурнота, угрожавшая отвлечь его внимание и лишить невидимости; Кенрику приходилось то и дело останавливаться и прижиматься пылающим лбом к холодному камню стены.

Лишь бы добыча того стоила...

Кенрик достиг лестничной площадки и коснулся двери, ведущей на галерею. Он едва смог заставить себя повернуть ручку. Что, если Нэш никуда не уехал? Что, если эта история насчет источника у озера Финиа — всего лишь ловушка, предназначенная для проверки его честности? Кенрик был здесь всего несколько часов назад; ничего вокруг не изменилось. Вполне возможно, что за дверью его ждет Нэш.

На мгновение желание бежать едва не перевесило решимость Кенрика. Потом почти против воли он повернул ручку. Дверь со скрипом приоткрылась. Заглянув в щель, Кенрик обнаружил, что галерея пуста. Испытывая такое облегчение, что его снова затошнило, Кенрик проскользнул внутрь и бесшумно закрыл за собой дверь.

Он был один в помещении; теперь можно было не прилагать усилий для того, чтобы оставаться невидимым. Кенрик судорожно глотал воздух. Только через несколько минут ему удалось успокоить дыхание. Смахнув с глаз пот, Кенрик огляделся. Что здесь было такого, что всегда заставляло его дрожать? Даже в отсутствие Нэша сам воздух казался полным угрозы, так что Кенрику пришлось стиснуть зубы, чтобы принудить себя действовать.

Внимательно прислушавшись, он осторожно прошел в другой конец помещения.

Восемь лет назад, еще совсем мальчишкой, он поддался искушению и согласился на союз с Нэшем, уверенный, что ему хватит смекалки и силы избавиться от колдуна, как только он узнает все, что ему нужно. Кенрик тогда не понимал, что Нэш никогда не станет учить его тому, что может сделать его достаточно сильным, чтобы уничтожить учителя.

Поэтому-то ему и пришлось экспериментировать самому, пытаться овладеть силами, которых, как ему было известно, он как следует не понимал... и результат оказался плачевным. Нэш знал о шраме на его щеке, но не подозревал ни о других шрамах, ни о... том уроне, который Кенрик понес, пытаясь от них избавиться.

Перед Кенриком были две двери. Правая вела в спальню Нэша. Кенрик толкнул ее и вошел.

Полная темнота не давала ничего разглядеть. Кенрик закрыл дверь и вызвал колдовской огонек. На столе оказалась свеча. Кенрик, щелкнув пальцами, зажег ее.

Комната была просторной; такой покой подходил бы благородному вельможе из знатного рода. Огромную кровать окружали занавеси из драгоценного бархата, на полу и креслах лежали великолепные ковры. Спальня, несомненно, была комнатой очень богатого человека. Однако как и все, что принадлежало Нэшу, комната была скрыта подальше от глаз, чтобы никто не мог что-нибудь увидеть и использовать это против ее хозяина.

На столе громоздились книги с пожелтевшими страницами, в старинных кожаных переплетах. Кенрика охватило безумное возбуждение. Он хватал книга одну за другой и, перелистав, откладывал в сторону. Хуже всего было то, что он и понятия не имел, что следует искать: он сомневался, что узнает нужную книгу, даже увидев ее. Насколько он мог судить, драгоценный манускрипт мог оказаться с виду совершенно безобидным, но ведь все эти разговоры о Союзнице и Враге должны иметь какой-то источник... и наверняка соответствующая книга была очень старинной.

Заставив себя сдержать нетерпение, Кенрик стал просматривать книги более внимательно, задерживаясь там, где на страницах были пометки или между ними оказывался вложен лист с записями. Понять ему удавалось очень немногое: книги по большей части были написаны на неизвестных ему языках. К тому времени, когда он закончил, так ничего и не найдя, свеча сгорела на целый дюйм. Больше на столе ничего не оставалось, искать было негде.

Подняв свечу повыше, Кенрик принялся заглядывать за мебель в поисках тайника. Он обследовал уже половину комнаты, когда обнаружил за кроватью небольшое, словно случайно оставленное углубление. В нем не было ничего особенного, только его стенки оказались теплее, чем остальная стена.

Дрожа от возбуждения, Кенрик стал ощупывать камень, используя не только осязание, но и колдовскую силу, чтобы обнаружить секрет. Неожиданно один из камней поддался, сдвинулся в сторону; за ним открылась щель, в которой оказался кожаный футляр.

Сердце Кенрика замерло, потом начало биться с удвоенной силой. Он достал футляр и опустился на колени, поставив свечу рядом с собой на пол.

Внутри оказались пять листов пергамента, один из которых был явно вырван из какой-то книга. Кенрик перебрал все, но мало что смог разобрать. То там, то тут попадалось знакомое слово... пока одно из них словно не выпрыгнуло навстречу Кенрику.

Пророчество.


* * *

Теймар, оказывавшийся всегда рядом, всегда все предвидевший, всегда обо всем помнивший, на этот раз превзошел себя. К тому времени, когда Нэш вылез из воды, отдохнувший, набравшийся сил и голодный как волк, его верный раб уже раскинул шатер, постелил в нем постель и подал легкий ужин. Кожа Нэша так и горела под действием вод источника, и он позволил себе вспомнить, каково было иметь здоровое тело, в полной мере распоряжаться своей силой. Приятное воспоминание, которое лишь подчеркнуло горечь поражения, наполнило Нэша едкой ненавистью.

Когда-то ему было так легко двигаться, добиваться цели, подчинять себе людей усилием мысли. Теперь же приходилось во всем полагаться на Теймара, на этого связанного с ним Узами малахи, на людей вроде де Массе и Гилберта Дюсана, чья преданность Нэшу так часто вступала в противоречие с их верностью родному Карахаму. Посещения источника, сила тех колдунов, кровью которых он смог воспользоваться, — все это лишь исцелило его раны, не дав истинного выздоровления. Нэшу была необходима кровь еще одного колдуна, чтобы, по крайней мере, вернуть силу своему телу, но только могучий колдун мог бы вернуть Нэшу всю его мощь, которая позволила бы ему предстать перед Врагом, перед Союзницей.

И если ему удастся найти то, чего он хотел, чего жаждал, того колдуна, сила крови которого станет поддерживать его вечно, тогда...

Времени оставалось так мало! Возможно, год, не более. Враг причинил ему ужасный урон — и все же совсем незначительный по сравнению с тем, что сделала она... она, которая предала их обоих.

О, он заставит ее заплатить за это, хоть и любит ее, да, заставит заплатить. Он слаб, но еще жив. Нужно только омолодиться, и тогда Роберт Дуглас встретится с противником, который ему не уступает.

И если пророчество свершится, если он найдет то, что ищет, тогда не будет нужды в новых возрождениях, тогда он отыщет Ключ, захватит Союзницу, испепелит Врага и с триумфом развеет его прах.


* * *

Пророчество!

— Ах ты подонок, Нэш! — выдохнул Кенрик в холодный воздух спальни. Еще раз просмотрев найденные листы, он обнаружил это слово на всех, кроме того, который был вырван из книги.

Придется найти кого-нибудь, кто все это ему прочтет, сделает перевод... но взять с собой листы нельзя, иначе Нэш может узнать о предательстве Кенрика, а тогда он будет мертв прежде, чем осознает опасность.

Но все-таки он нашел! И так легко! Вот он сидит тут...

Сердце Кенрика подпрыгнуло в груди, ему стало не хватать воздуха.

Нашел так легко... Слишком легко? Не подстроил ли все Нэш, чтобы... чтобы заманить его в ловушку? А может быть, у Нэша есть какой-то способ узнать, что Кенрик рылся в его бумагах, не предназначенных для чужого глаза?

Приступ тошноты снова скрутил Кенрика. Он упал головой на стол, не в силах вздохнуть, чувствуя себя совершенно больным.

Нэш. Проклятый Нэш. Это его рук дело... Он боится, что Кенрик станет сильнее его... боится, что Кенрик захватит...

Тошнота прошла, голова перестала кружиться. Когда Кенрик поднял голову, оказалось, что свеча сгорела уже наполовину. Рядом с ним лежало десятка два книг, часть открытых, часть — нет, листы с записями — все это он уже просмотрел. Просмотрел эти драгоценные манускрипты и ничего не понял из-за собственного невежества.

Кенрик начал смеяться.

Нет. Нэшу нет нужды защищать свои тайны хитроумными ловушками и заклинаниями, которые сообщили бы ему о вторжении, — он слишком полагается на себя. Он никогда не поверит, что Кенрику хватило смелости сюда явиться, — а кому еще придет в голову что-то здесь искать?

Страх и его последствия исчезли. Кенрик быстро поднял найденные листы и перенес их на стол. Придвинув к себе пергамент и чернильницу, он взял перо и начал копировать записи.

К тому времени, когда свеча почти догорела, Кенрик закончил. Оставив свои записи на столе, чтобы чернила высохли, он положил оригиналы обратно в футляр и вернул в тайник. Не спеша, тщательно Кенрик проверил, что ничего больше не потревожил, потом забрал свое сокровище, сложил листы и спрятал за пазуху. Вернув свечу на стол, он задул ее и стал выбираться из замка.

К тому времени, когда Кенрик вернулся в низину, где оставил коня, он смеялся, и в смехе его звучал триумф.


Малахи-стражи развели жаркий костер: Нэш не собирался сидеть в своем шатре. Не хотелось ему — благодаря купанию в источнике — и спать. Он уселся, как старик — он ведь и был им, — закутав ноги пледом, и велел Теймару читать донесения шпионов из Майенны, Карахама, Алузии и Будланди — но главное, из Фланхара.

Да, в первую очередь именно оттуда. Где еще мог скрываться Враг?

Нет, он, конечно, не погиб. Несомненно, его поддерживала сила Ключа. Но планы Роберта Дугласа оставались для Нэша загадкой. Ни в одном из донесений не содержалось и намека на то, что он собирает армию, что заботится о ее снабжении, — ничего такого, что говорило бы о приближающемся восстании. Не могло ли случиться, что Враг еще не оправился от ран, что он пребывает в таком же состоянии, что и Нэш?

Улыбка медленно расплылась по лицу Нэша. Он и представить себе не мог бы более восхитительного наказания. Высокий, ловкий воин, мрачная красота которого могла вскружить не одну голову, — скрюченный, изувеченный калека...

Нэш не мог позволить себе слишком долго наслаждаться подобными размышлениями — уж очень горьким было бы разочарование, если бы выяснилось, что он ошибся.

Тем не менее тот факт, что в Люсаре Роберта Дугласа никто не видел, был любопытным... и делал необходимость в восстановлении сил все более неотложной: чем дольше Враг не появляется, тем скорее и неожиданнее наступит этот момент.

Что ж, на этот раз он будет готов. На этот раз Нэш покончит с Робертом Дугласом раз и навсегда.

Какое-то движение привлекло его внимание. Из темноты возникали фигуры, двигались между деревьев-карликов, приближались.

— Посол, хозяин.

— Вижу, — кивнул Нэш. — Убери эти бумаги и принеси для него кресло.


В глазах представшего перед ним человека, казалось, отражались выметенные ветрами равнины Будланди. Глаза были темными, как и его собственные, окруженными тонкими светлыми морщинками, рожденными не возрастом, а ослепительным солнечным светом. Этот человек прибыл издалека. Его терпение, как и терпение Нэша, было безграничным. Посол опустился в кресло, приняв позу скорее элегантную, чем удобную. Его ярко-синяя с красным мантия явно не защищала от зимнего холода, и все же посол, казалось, чувствовал себя как дома.

Нэш мог лишь испытывать уважение к подобному самообладанию. Наложить Узы на такого человека было бы нелегким, но тем более привлекательным делом; может быть, когда-нибудь в будущем Нэш этим и займется. В настоящий же момент были более неотложные проблемы: им предстояло обсудить доставку золота, управление владениями, финансирование все более расширяющихся операций. И услуг тайных агентов.

Стремление к власти — голод, который невозможно утолить.

Нэш дождался, пока в кубки было налито вино, а слуги отошли на почтительное расстояние. Потом он задал первый, самый важный вопрос:

— Готов ли ваш князь заплатить мою цену?

— Готов при условии, что вы можете доказать качество товара до того, как он его приобретет. Не сомневаюсь, что вам понятна его точка зрения. Для него ваши услуги не только гарантия безопасности, но и предмет великой гордости. Его предки наградят его божественной милостью, если ему удастся вернуть своей семье прежнее величие. Если же товар окажется посредственным или... поддельным, — при этих словах посол улыбнулся, — тогда его позор не уступит только его гневу.

Нэш тоже улыбнулся, внимательно следя за своим собеседником.

— Я глубоко почитаю древние традиции, — ответил он ровным голосом. — Человеку должно быть возвращено то, что принадлежит ему по праву; то, что предначертано ему судьбой, должно свершиться.

— Я рад услышать это от вас.

— Так где золото?

Посол, казалось, не подал никакого знака, но двое его спутников двинулись вперед, неся тяжелый сундук. Когда крышка была откинута, стали видны слитки золота и серебра. Это было тем доказательством, в котором Нэш нуждался. Все оказалось гораздо легче, чем он думал. Он снова улыбнулся и посмотрел направо.

— Хиэль!

Из темноты беззвучно возник молодой малахи.

— Да, хозяин?

Нэш наблюдал за послом, видел, как расширились у того глаза, как на лице проступила алчность.

— Вы отправитесь с этим человеком и выполните все, чего он захочет. Когда доберетесь до Будланди, вы принесете клятву верности князю и будете ему преданно служить. Вы выполните все поручения, которые он соизволит вам дать, и сделаете все, что в ваших силах, чтобы возродить славу его семьи. Вы поняли?

Нэш подождал, предоставив Хиэлю возможность, как было заранее договорено, проявить колебание.

— Хозяин...

Нэш повернулся и взглянул в глаза малахи. Его приказ должен выглядеть достоверно, иначе посол не сумеет убедить своего князя.

— Вы сделаете так, как я сказал. Это понятно?

— Да, хозяин.

Нэш поднялся, опираясь на трость.

— Забирайте его, пока я не передумал. Скажите своему князю, что он теперь обладает тем, чего нет больше ни у кого в мире: своим собственным колдуном.

Глаза 13

Эндрю откинул капюшон плаща и посмотрел на небо. Весь день тучи громоздились друг на друга, предвещая непогоду. Вполне возможно, что пурга начнется прежде, чем они доберутся до Мейтленда.

Эндрю искоса бросил взгляд на молча ехавшего рядом Мику. Тот не казался особенно встревоженным; впрочем, Мика редко показывал свое беспокойство. Он даже не смотрел испытующе на небо, не поднимал палец, определяя направление ветра, и не принюхивался к воздуху, как постоянно делал сам Эндрю. Это могло означать одно из двух: Мика то ли уже знал, чего ожидать от погоды, то ли полагал, что они доберутся до Мейтленда до того, как перемена погоды станет важной. А может быть, и то, и другое.

Еще раз взглянув на небо, Эндрю поудобнее устроился в седле и решительно заявил:

— Пойдет снег.

— Ничего подобного.

— Проклятие, Мика, — возмутился Эндрю, — откуда ты знаешь? Ты уверен? И если не снег, то что нас ждет?

— Дождь со снегом. Позже, уже ночью.

— Когда мы уже доберемся до дому?

— Верно.

— Похоже, мне никогда не удастся предсказывать погоду!

— Ну, не знаю...

— Ты чего-то мне не рассказываешь! Есть какой-то хитрый прием, которым ты не хочешь делиться. Ведь правда? — Эндрю сам слышал нотку разочарования в своем голосе и, даже не глядя на Мику, знал, что тот улыбается.

— Нет, я рассказал все, что знал.

— И все-таки я все время ошибаюсь.

— Боюсь, что так.

— А ты всегда все предсказываешь точно.

— Ну, не сказал бы.

— Ты не сказал бы, — шмыгнул носом Эндрю, — зато я говорю.

— Милорд, — ровным голосом заговорил Мика, — дело ведь не в том, чтобы знать все приметы. Тут просто все определяет опыт. Мне потребовались годы, и я делал множество ошибок, пока не научился предсказывать погоду правильно.

— А кто тебя научил? — осторожно поинтересовался Эндрю.

— Мой господин, — последовал спокойный ответ.

— Герцог Роберт?

Эндрю, даже и не глядя на Мику, знал, что на лице того ничего особенного не отразилось. Мика не слишком умело скрывал свои мысли, и обычно догадаться, о чем он думает, было нетрудно, но как только речь заходила о герцоге Роберте, в глазах его появлялось выражение, говорившее о том, что вовлечь его в разговор не удастся.

Путники поднялись на продуваемый всеми ветрами холм, и с вершины открылся вид на окрестности, похожие на выцветший гобелен. Эти места — день пути от Мейтленда в любую сторону — были так хорошо знакомы Эндрю, что он мог бы, если потребуется, путешествовать здесь с завязанными глазами и не ошибиться дорогой. На восток до самой границы с Фланхаром тянулись пологие холмы, на севере в нескольких днях пути лежал Марсэй, куда Эндрю предстояло отправиться всего через несколько недель, а на юг равнина уходила к предгорьям, к его древнему родовому гнезду — Элайте.

Ему так ни разу и не позволили увидеть Элайту. Белла и Лоренс не разрешали Эндрю, как тот ни просил, даже и приближаться к развалинам замка и строго-настрого запретили Мике его туда возить. Эндрю считал это несправедливым: ведь он там родился, родился за несколько мгновений до того, как герцог Роберт снес укрепления Словом Уничтожения.

Сколько раз он слышал рассказ о тех событиях! Даже Мика как-то сообщил ему некоторые интересные детали. Эндрю, конечно, знал, что от замка мало что осталось, кроме главной башни, а в это время года даже и руины скрыты снегом, но все равно мечтал побывать там, хотя бы взглянуть на место, о котором сложено столько легенд.

Но вот теперь мать пообещала показать ему Элайту, когда в следующий раз навестит Мейтленд. Хотя она и говорила, что приближаться к своему старому дому ей не очень безопасно, но все же согласилась... Ведь во время короткого визита ничего не случится. Так что теперь Эндрю смотрел на юг, пытаясь представить себе, как сейчас выглядят горы.

— Как ты думаешь, что теперь случится в Анклаве — без Генри?

— Они выживут — там сильная община. Смерть одного не может означать гибели всего поселения.

Эндрю улыбнулся.

— Так, наверное, сказал бы сам Генри.

— На вашем месте я не стал бы тревожиться и о маме.

— Вот как? Почему же?

— Потому что я давно уже убедился: как ни беспокойся о ней, в ее судьбе это ничего не меняет.

— У тебя тут богатый опыт? — Когда Мика кивнул, Эндрю добавил: — Так о ком же мне тогда тревожиться?

Наивный вопрос заставил Мику улыбнуться. Казалось, его открытое лицо озарилось солнечным лучом.

— Тревожьтесь о своих уроках, тревожьтесь о собственном будущем, мой мальчик. Вспомни, как во многом тебе повезло. Наслаждайтесь жизнью, пока можете.

— Ах, теперь ты и в самом деле говоришь в точности как Генри!

— И будь почтителен с теми, кому ничего не стоит вас высечь. — Мика дал шпоры коню, но Эндрю опередил его. Его смех разнесся по всей долине.


Мика отсчитывал деревья. Он точно знал, сколько их растет вдоль дороги, разделяющей два поля, также как точно знал, как близко может позволить себе приблизиться к Мейтленду, по крайней мере пока не сгустились сумерки.

Эндрю скакал впереди; теперь, когда от дома его отделяли минуты пути, стало заметно, как он устал. Эндрю откинул капюшон, а плащ закинул за плечи, как будто зимний мороз кусал любых путников, но только не его. Что ж, таково преимущество молодости... Ветер трепал черные волосы Эндрю, несколько более длинные, чем диктовалось модой, хотя и не такие длинные, как у его отца, — если, конечно, Роберт все еще носил длинные волосы...

Мика нахмурился. Скрывать правду становилось все труднее. С каждым годом ум Эндрю становился острее. Интересы его тоже делались разнообразнее, так что Мике с трудом удавалось поспевать за своим подопечным. Однако особый интерес мальчика всегда и при всех обстоятельствах вызывала любая мелочь, касающаяся Роберта. Почему бы это? Может быть, в глубине своего естества он нес знание о том, что Роберт — его отец? Или просто Эндрю вырос в стране, где было так мало героев, которым можно было бы подражать?


Рано или поздно Мика непременно проговорится — он был в этом уверен. Однажды, когда Эндрю задаст один из своих бесконечных вопросов, или потребует от него новых подробностей, или оживит в нем чувства, о которых Мика предпочитал не вспоминать... вот тогда он и скажет что-нибудь невпопад, и Эндрю начнет задавать новые вопросы, а кончится все тем, что мальчик усомнится: что в его жизни реально, а что — нет... Усомнится в том, кто он есть и кому можно доверять.

Дженн никогда не требовала от Мики обещания ничего не говорить Роберту; она только просила его открыть тайну лишь в ответ на прямой вопрос. Однако Роберт Мику никогда ни о чем не спросил, и теперь, через четырнадцать лет, тот не был так уж уверен, что захочет все рассказать.

— Ты останешься на праздник Зимнего Солнцестояния? — спросил Эндрю. — Или отправишься проведать свою семью во Фланхаре?

— Да у меня просто не будет на это времени, — спокойно ответил Мика. Какой смысл давать мальчику новый повод для тревог... — В это время года не успею я туда добраться, как нужно будет возвращаться. На этот раз ведь вы пробудете в столице всего несколько недель. — Мика не расставался со своим подопечным ни на день, если тот не был вынужден исполнять свои обязанности при дворе. Мика всегда был рядом, сберегал, заботился, учил — слуга и брат, учитель и товарищ.

Делал все, чтобы этот мальчик выжил и достиг зрелости. Делал потому...

Каковы бы ни были причины вначале, за прошедшие годы они изменились: узнав Эндрю, Мика полюбил его.

— Ты придешь в большой дом?

— Сегодня нет.

— Но через несколько минут стемнеет. Никто тебя не увидит.

— Я лучше отправлюсь к себе и разожгу огонь до того, как начнется непогода. В моем коттедже стало сыро и холодно за недели моего отсутствия.

— Я приду завтра и помогу тебе навести чистоту, если хочешь.

— Спасибо, — улыбнулся Мика. Ну как можно не любить этого мальчика, сына Роберта и Дженн, вобравшего в себя все лучшее от родителей! Мика мог только молить богов, как делал ежедневно за эти четырнадцать лет, чтобы Эндрю миновало проклятие, омрачившее жизни его родителей.

Мика отсчитал последнее дерево, до которого было безопасно доезжать, и остановил коня. Эндрю помедлил и с улыбкой обернулся к нему.

— Отправляйся домой. Тут уж со мной ничего не случится.

— Лучше я послежу, милорд, — ответил Мика улыбкой на улыбку. Такая игра уже стала у них обыкновением, своего рода ритуалом.

— Поезжайте. Тетя и дядя ждут вас, не сомневаюсь, у ярко горящего камина с горячим ужином. Вспомните обо мне, когда будете наслаждаться угощением и теплой чистой постелью.

— Сделаю все от меня зависящее, чтобы совесть меня терзала, если тебе от этого станет уютнее.

— Конечно, станет, милорд. Ладно, отправляйтесь. Эндрю кивнул.

— Спасибо тебе. Утром увидимся. — Он еще мгновение помедлил, потом повернул коня и поскакал к дому. Тропа вела по полю, мягко понижавшемуся к Мейтленд-Мэнору, так что ничто не мешало Мике следить за подопечным. Ему приходилось скрываться, делать вид, будто его вообще нет поблизости. Многие еще помнили его имя; кое-кто знал его в лицо и не забыл, что Мика был другом и помощником Роберта Дугласа, мятежника. Поэтому-то Мика и оставался в укрытии, следя, чтобы сын мятежника благополучно добрался до дома. Он видел, как перед мальчиком широко распахнулись ворота, как приветливо махали ему слуги; наконец ворота закрылись, обещая безопасность. Только тогда Мика позволил себе покинуть пост и двинуться к собственному жилищу.


— Эндрю!

Не успел Эндрю спешиться, как попал в горячие объятия. Тетушка Белла обычно не проявляла своих чувств так пылко, но когда племянник возвращался домой — где бы он ни был, — она позволяла себе забыть об обычной сдержанности.

— Ты совсем замерз! — Белла, хмурясь, отступила на шаг, чтобы лучше разглядеть Эндрю. — И такой бледный! Что-нибудь случилось?

Вопрос был задан с осторожностью: тетушка Белла за все эти годы не утратила привычной осмотрительности. Эндрю только улыбнулся и покачал головой. Не мог же он рассказать о погоне за их отрядом в Шан Моссе, о смерти Генри, о тревогах из-за нового указа Осберта, — все это ничего не значило бы для Беллы.

— Нет, дорога обратно была нетрудной: снега еще не очень много.

— Ты наверняка голоден! Пошли скорее в дом, ты хоть согреешься. — Белла повернулась и повела племянника в холл. Знакомые деревянные панели на стенах, ярко горящий камин, три факела на противоположной стене — все в точности так, как Эндрю помнил.

До чего же хорошо вернуться домой!

Белла не позволила ему долго любоваться знакомой картиной. Обняв племянника за плечи, она повела его к величественной лестнице в дальнем конце помещения, говоря по дороге:

— Лоренс скоро вернется. Ты увидишься с ним за ужином. Я приказала приготовить тебе ванну, как только узнала, что ты показался на дороге. По-моему, ты вырос еще на дюйм с тех пор, как уехал.

Эндрю рассмеялся и оглянулся, чтобы удостовериться: никто, кроме тетушки, его слов не услышит.

— Финлей говорит, что к лету я стану таким же высоким, как он сам.

Улыбка Беллы стала заметно более натянутой. Эндрю не обратил на это внимания. Он давно уже привык к ее отношению ко всему, что касалось его поездок в Анклав. Если бы Белла могла повернуть все по-своему, он вообще не мог бы туда ездить и должен был бы удовлетвориться редкими посещениями матери, совершаемыми в глубокой тайне.

— Что ж, не сомневаюсь, что так и будет, — наконец сказала она. Ее собственное сходство с Дженн было совершенно поразительным, хотя она была выше сестры, а теперь еще и заметно полнее. У Беллы были такие же сверкающие синие глаза, такие же густые черные волосы, хотя на висках появились седые пряди; впрочем, они казались скорее украшением. Она бывала жесткой и неуступчивой, но Эндрю все равно любил тетушку, несмотря на некоторую ограниченность ее взглядов.

Они дошли до площадки, откуда коридоры расходились — один в восточное крыло, другой в северное. Там Белла остановилась, пригладила волосы и поправила юбку своего серого зимнего платья.

— И как поживает твоя... мама?

Этот вопрос она рано или поздно задавала всегда; в отсутствие Лоренса скорее рано.

— У нее все хорошо. Она предвкушает свой следующий приезд сюда.

Белла смотрела на племянника расчетливым и немного боязливым взглядом. Следующий вопрос она задала сдавленным голосом:

— А что-нибудь еще случилось, пока ты был там? Что-нибудь еще?

Ох... Эндрю не мог поднять на Беллу глаз. Он смотрел в пол, чувствуя, как часть его души мучается стыдом, в то время как другая часть испытывает облегчение. Если бы только ему удалось понять собственное отношение к колдовству...

— Нет, ничего. Я... я думаю, что Финлей махнул на меня рукой.

— В каком смысле?

— Ты не беспокойся, тетя Белла, — прошептал Эндрю. — По-моему, я никогда не стану колдуном.

Ее молчание заставило в конце концов Эндрю поднять глаза. Лицо Беллы оставалось бесстрастным. Потом она протянула:

— Может быть, это и неплохо?

Эндрю пожал плечами: все равно от него тут ничего не зависело.

— Иди и скорее прими ванну. Мы ужинаем в зимней столовой. Спускайся, как только переоденешься. Мы все по тебе скучали. Добро пожаловать домой. — Белла быстро поцеловала племянника в лоб и ушла.

Эндрю по коридору прошел в свою спальню. Дверь была гостеприимно распахнута, внутри горели свечи, в камине потрескивали дрова. На деревянном полу лежал толстый синий ковер, задернутые занавеси не позволяли сквознякам пробраться в комнату, на постели лежала чистая одежда.

Дома. Он дома.

Эндрю закрыл дверь и стянул с себя куртку, потом сбросил сапоги и потянулся. Подойдя к северному окну, он взялся за занавесь и прислушался.

Его охватило знакомое приятное возбуждение.

Никто не пришел, никто не постучался в его дверь. Он мог наконец на несколько минут остаться в одиночестве.

Эндрю быстро откинул занавесь и заглянул в оконную нишу. Ночная темнота не позволяла ничего увидеть за окном, но Эндрю интересовало совсем другое. Ловкие пальцы ощупали стену слева. Боязнь разочарования заставила сердце Эндрю заколотиться быстрее. Один из камней, с виду ничем не отличавшийся от остальных, повернулся; за ним открылось углубление. Эндрю был уверен, что никто, кроме него, об этом тайнике не знает.

Точнее, никто, кроме него и еще одного человека, кто бы это ни был.

Закусив губу, Эндрю сунул руку в темную холодную дыру. Его пальцы коснулись чего-то гладкого и плоского. Сердце Эндрю так и подпрыгнуло, по лицу расплылась улыбка. Он схватил книгу и осторожно вытащил — иногда странные подарки оказывались очень древними и легко рассыпались. Эта книга, впрочем, выглядела более новой и крепкой.

Снова прислушавшись, Эндрю перенес ее к свету, позволив занавеси упасть на прежнее место. Раскрыв книгу, он вынул вложенный в нее лист бумаги, развернул и прочел:


Как всегда, прочтя книгу, верни ее в тайник. Не оставляй ее на виду, чтобы не вызвать нежелательных вопросов. Книгу, которую ты держишь в руках, обычно можно найти только в резиденции Гильдии. Она называется «Щамар» и содержит самые древние принятые Гильдией законы. Читая ее, подумай о том, как менялась Гильдия, как древние законы менялись, пока не стали такими, которые существуют сегодня. Обрати внимание на то, как каждый новый проктор понимал законы и как использовал их для достижения собственных целей.

Отвечаю на твой последний вопрос. Нет, я не думаю, что войну между Империей и Каббалой можно было предотвратить. Сила, которой владела Каббала, всегда была для Империи угрозой. Пока при дворе каждого князя имелся свой колдун, ситуация оставалась под контролем. Как только это переменилось, война стала неизбежной. Власть всегда должна иметь противовес. Может быть, именно поэтому, несмотря на очевидные преимущества, Каббала не смогла победить Империю на поле битвы: правление Каббалы не оставило бы места такому противовесу, а отсюда оставался всего один шаг до разложения.

Читай внимательно. Научись всему, чему сможешь.


Как всегда, подписи под запиской не было.

Эндрю прислонился к стене и вздохнул. Кожаный переплет, казалось, грел его руку, и мальчик жаждал поскорее погрузиться в чтение... Но все-таки как хотелось бы узнать, кто оставляет для него книги и отвечает на его вопросы, кто, в свою очередь, задает вопросы ему — вопросы, на которые не так легко бывает найти ответ.

В животе у Эндрю забурчало. Даже ненасытное любопытство не могло побороть голод.

Эндрю спрятал книгу в тайник, чтобы прочесть ее позднее. Он вернул на место камень, расправил занавеси и принялся раздеваться. Погрузившись в теплую воду ванны, Эндрю откинул голову и вздохнул. Из расположенной в нижнем этаже кухни долетали соблазнительные запахи, и желудок Эндрю снова громко напомнил о себе.

Несмотря на это, Эндрю сосредоточился на другом: попытался ощутить в воздухе то нечто, что обычно появлялось вместе с книгой. Однако на этот раз никаких следов... его ведь не было дома два месяца, наверное, это слишком долго.

А может быть, он просто вообразил себе... В конце концов, раз он не колдун, как может он что-то ощутить колдовскими чувствами?


К тому времени, когда Мика добрался до своего коттеджа, в воздухе чувствовалась сырость. После долгих споров с Беллой и Лоренсом было решено, что Мика поселится в домике дровосека, скрытом в густой рощице, над которой нависала скала. Мике иногда снилось, что скала обрушивается на него, но это была единственная неприятность: коттедж был и удобен, и незаметен. Последнее имело важное значение — ведь считалось, что Мика здесь никогда и не появлялся.

Конечно, немногим из мятежников так повезло. Большинству тех, кто пережил битву при Шан Моссс, пришлось покинуть Люсару. Мика прекрасно понимал, как удачно ему удалось устроиться. Ни Белла, ни Лоренс так в полной мере и не одобрили его присутствия, несмотря на всю помощь, которую он оказывал. Они все еще полагали, что Мика, какую бы цель он ни преследовал, не только защищает Эндрю, но и представляет для него опасность. Мика не мог с ними в этом не согласиться.

И все-таки он оставался.

Скоро склон стал более крутым; Мика спешился и добрался до своего коттеджа, ведя усталого коня в поводу. Щурясь в темноте, он вышел на крошечную лужайку перед домом.

Что-то здесь изменилось.

Мика выпустил повод и бесшумно вытащил меч из ножен. Было слишком темно, чтобы ему удалось разглядеть следы на снегу. Положив руку на ручку двери, Мика затаил дыхание, готовый немедленно отскочить.

Дверь открылась без его усилия; за ней не было видно ничего, кроме темноты...

Но запах! Милый, неожиданный запах...

— Сайред! — Шепот Мики еще не успел стихнуть, как она появилась из коттеджа. Случайный отблеск света упал на ее улыбающееся лицо. Мгновение — и Сайред была в объятиях Мики, теплая и близкая. Мика прижал ее к себе, а Сайред спрятала лицо у него на груди.

О боги, какое же счастье вновь ее обнять! Мика вдыхал ее запах, позволяя ему наполнить себя, утолить давний мучительный голод, согреть и вернуть полноту жизни. Минуты летели незаметно; потом Сайред немного отстранилась и взяла лицо Мики в ладони.

— Я уже много часов жду тебя. Я уж думала, что ты никогда не вернешься домой. Тебе не нужно сегодня ночью больше никуда отлучаться?

— Нет, — ответил Мика, не в силах сдержать улыбку. Прошло два долгих месяца с тех пор, как он в последний раз видел Сайред. — А тебе?

— Нет. Я могу остаться до завтра.

— Хорошо. — Больше тратить слов Мика не стал, поцелуем помешав и Сайред задавать вопросы.

Когда через несколько часов начался дождь со снегом, ни один из них этого не заметил.


* * *

Эндрю отхлебнул вина со специями. Одного аромата напитка было достаточно, чтобы ему отчаянно захотелось спать. Неделя пути верхом по зимнему бездорожью, горячая ванна, сытный ужин — в результате Эндрю ничего так не хотелось, как соскользнуть под стол, свернуться клубочком между собаками и провалиться в сон.

У Лоренса, однако, были иные планы. Он сидел во главе стола и своим тихим голосом не спеша перечислял все, что случилось в Мейтленде за время отсутствия Эндрю. Он не пропустил ни одной мельчайшей детали, не забыл упомянуть ни об одной потерявшейся овце, не обошел вниманием ни одного сломавшегося под грузом снега дерева. Таких вещей Лоренс никогда не забывал.

Ужинал дядюшка тоже размеренно и в раз и навсегда заведенном порядке: глоток вина после каждых трех кусочков мяса. Весной Лоренсу должно было исполниться пятьдесят, и Эндрю с Беллой планировали устроить небольшое празднество. Отблески свечей на лысине заставляли лицо Лоренса казаться более суровым, чем оно было в действительности, карие глаза внимательно следили за каждым движением племянника. Отсутствие чувства юмора не мешало Лоренсу быть мягким и добрым человеком, хотя он никогда не одобрял ни поведения Дженн, ни постоянного увлечения Эндрю всем, что имело отношение к колдовству.

Сидевшая напротив Лоренса Белла мало участвовала в разговоре мужчин; рядом с ней расположился верный отец Джон. Он был капелланом Дженн в Эйре и перебрался в Мейтленд вместе с Эндрю после смерти отца мальчика. Ни Белла, ни Лоренс не знали, что отец Джон — салти пазар, хотя он и редко прибегал к своей не очень значительной колдовской силе.

Отец Джон был учителем, воспитателем, компаньоном, но в первую очередь другом Эндрю; это был тот человек, с которым мальчик мог говорить обо всем.

Сейчас, за ужином, отец Джон с улыбкой в серьезных глазах следил за Эндрю, которому приходилось отвечать на вопросы, которых он не слышал.

— Боюсь, дядюшка, что я отвлекся, — с виноватой улыбкой, сделав глубокий вдох, чтобы прогнать сонливость, сказал Эндрю. — Что ты сказал?

Лоренс поднял брови.

— Я понимаю, что ты устал, сынок, но знать об этом тебе нужно. Ситуация может накалиться в любой момент.

Эти слова заставили Эндрю проснуться.

— Какая ситуация?

Лоренс допил вино и отодвинул тарелку.

— Я не знаю, что еще можно сделать. Я стараюсь найти беженцам работу, но этого недостаточно.

— Беженцам? — Эндрю, нахмурив брови, посмотрел на Беллу. — Начались неприятности?

— Боюсь, что да, — кивнул Лоренс. — Две недели назад сожгли амбар, обоз с зерном закидали камнями, у рыбаков несколько раз воровали улов из сетей. Я знаю, что и несколько овец пропало, хотя не могу доказать этого... да и смысла нет. Нашим соседям приходится еще хуже.

— Они страдают потому, что не стараются помочь этим людям, — с раздражением сказала Белла. — Впрочем, и помощь мало что меняет. Мне жаль, мой мальчик, но думаю, что тебе снова придется с ними поговорить.

— Обязательно. — Эндрю снова повернулся к Лоренсу. — Но вы уверены, что это поможет? Я хочу сказать... люди, может быть, и помнят, кто моя мать, но они не забыли и отца — а его они ненавидели. Почему ты думаешь, будто мне удастся уговорить этих бедняг, когда этого не смог сделать ты?

Лоренс откинулся в кресле.

— Ты молод, и люди прощают тебе грехи твоего отца. Не уверен, что ты сумеешь многого добиться, но по крайней мере не сделаешь положение хуже.

— Я съезжу к ним завтра днем. — Эндрю хотел сказать что-то еще, но только во весь рот зевнул.

Отец Джон усмехнулся.

— Боюсь, его светлости нужно выспаться, прежде чем он сможет вникнуть в столь серьезный вопрос. Пойдемте, мой мальчик, я провожу вас наверх.

Эндрю взглянул на Лоренса, ожидая его позволения, и тот махнул рукой.

— Иди отдыхай, сынок.

— Доброй ночи.

Отец Джон распахнул дверь и даже протянул руку, чтобы поддержать Эндрю, если тот от усталости споткнется. Эндрю рассмеялся и тихо, хотя тетя и дядя уже и не могли его слышать, спросил:

— Вы думаете, я на ногах уже не держусь?

— Я думаю, что вы были бы не прочь рухнуть, где стоите, милорд. Осторожно, здесь ступеньки.

Эндрю встряхнулся и до спальни добрался без происшествий. Отец Джон вошел следом за ним и мягко притворил дверь.

— Как ваша матушка?

— У нее все хорошо. Она прислала вам письмо. Сейчас я его достану. — Эндрю присел на кресло и начал стаскивать сапоги. — Положение с беженцами действительно так серьезно?

— Не сказал бы, что дело дошло до кризиса. Эти люди идут сюда, потому что знают: ваш дядюшка их не прогонит. Они остаются здесь, пока могут найти себе работу и пропитание, а потом двигаются дальше.

— Я знаю. Мы с Микой видели по дороге много таких. — Эндрю босиком пробежал к своей постели, вытащил из-под подушки письмо и вручил его отцу Джону.

Вертя письмо в руках, отец Джон смущенно проговорил:

— Хочу предупредить вас, милорд... Когда вы отправитесь в Марсэй, я уеду на восток.

— На восток? — Глаза Эндрю широко раскрылись. — Во Фланхар? Вы хотите найти епископа Маккоули?

— Да. — В глазах отца Джона блеснуло что-то очень похожее на гордость. — Я просто хочу, чтобы вы знали: мне, возможно, будет небезопасно возвращаться некоторое время. Все будет зависеть от того, где он и насколько тесно сотрудничает с Робертом.

С завистью глядя на священника, Эндрю сел на постель. Отца Джона ожидало приключение, он следом за беженцами собирался пересечь границу, не зная, что ждет его в конце пути.

— Вы знаете, где начинать поиски?

— Кое-какие догадки у меня есть, хотя, конечно, расспрашивать можно будет только с большой осторожностью.

Эндрю снова вскочил.

— Не рискуйте без необходимости.

— Конечно. — Отец Джон поднял руку и начертил на лбу Эндрю знак триума. — Ложитесь спать. Прежде чем я отправлюсь, нам еще многое нужно сделать. Не могу же я допустить, чтобы вы оказались самым невежественным герцогом в стране, верно?

Зная, что такая опасность ему не грозит, Эндрю усмехнулся.

— А почему бы и нет?

— Ложитесь спать, — шутливо прорычал отец Джон. — Это приказ.


— Ну что, прекратился снегопад?

Мика приподнялся на постели и отогнул уголок занавески. За окном в лучах только что взошедшего солнца ослепительно сверкала белизна. Между голых ветвей деревьев кое-где синело небо, обещая улучшение погоды. Землю покрывал толстый слой снега, скрывший и его, и ее следы.

Довольный тем, что увидел, Мика снова улегся, обняв Сайред. Не открывая глаз, она положила голову ему на плечо. Так в коконе одеял они провели всю ночь, вставая только затем, чтобы подкинуть дров в огонь.

Мика приподнялся на локте, чтобы как следует рассмотреть Сайред. Ее золотые волосы были растрепаны — в основном его стараниями — и лежали на подушке, окаймляя ее лицо нимбом невинности. В улыбке же, блуждавшей по губам Сайред, ничего невинного не было. Когда Сайред наконец подняла веки, Мику снова поразил контраст загорелой кожи с чистой голубизной глаз, которые, когда Сайред сердилась, напоминали зеленоватый лед.

Она не возражала против такого разглядывания. Иногда она и сама внимательно изучала Мику, а ее пальцы касались его лица, словно стараясь запомнить его и сохранить тепло на те долгие месяцы, что им приходилось проводить в разлуке.

— Ты с каждым годом все больше отсутствуешь, — наконец заговорила Сайред. Это был не вопрос, а утверждение. Они никогда не задавали друг другу подобных вопросов, зная, что ответы под запретом.

— Да, — только и ответил Мика.

— Я проезжала мимо две недели назад, но не застала тебя.

— Мне жаль...

— Я знаю, — улыбнулась Сайред. — Доказательства я получила этой ночью. — Сайред просунула руки ему под рубашку и попыталась залезть в нее целиком. Мика ничего не имел против, но пальцы Сайред были такими холодными, что он невольно поежился. Мика вставал на рассвете, чтобы принести дров и накормить коней, потом вернулся в постель к Сайред. Теперь она прижималась к нему во всей своей соблазнительной наготе.

Кто знает, сколько пройдет времени, прежде чем она сможет вернуться, и будет ли он на месте, когда это случится...

Неожиданно Мику охватил страх перед будущим, и он еще крепче обнял Сайред. Она сразу же поняла его чувства и замерла в его объятиях.

— Хотел бы я... — прошептал Мика.

— Я тоже, — ответила Сайред. — Я тебя люблю.

— Я люблю тебя.

Больше они не обменялись ни словом, наслаждаясь тем, что имели.

Когда в очаге прогорело и упало полено, Мика вздрогнул, осознав, что день наступил... и что он умирает от голода.

— Хочешь есть?

— Я привезла хлеб и сыр, и то и другое свежее. Есть и эль, хотя не очень хороший.

— Принести сюда?

— Для меня не надо. Мне нужно одеться.

Сайред ничего не сказала о том, что ей скоро отправляться в путь, но Мика знал, что она об этом подумала. Он коснулся губами ее виска, скатился с постели, сунул ноги в сапоги, подкинул дров в очаг и достал хлеб и сыр из сумки Сайред. Придется сегодня сходить в деревню, чтобы запастись продовольствием на ближайшие недели. Потом предстояла поездка на север с Эндрю, который должен был к празднику Зимнего Солнцестояния явиться в Марсэй. Мика поселится рядом с городом и проводит его обратно...

Эндрю!

Мика уронил нож, и в тот же момент услышат скрип снега под ногами мальчика. Ни слова не сказав Сайред, он метнулся к двери и распахнул ее. Быстро выйдя наружу, он решительно закрыл за собой дверь — и успел как раз вовремя.

Эндрю брел по свежевыпавшему снегу, шумно выдыхая клубы пара. С довольной улыбкой он высоко поднял мешок, полный еды.

— Доброе утро! Я подумал, что ты не откажешься от завтрака. Нужно было остановить его, отвлечь, прежде чем он заметит...

— Почему вы разгуливаете без плаща? — Вопрос показался Эндрю таким глупым, что он чуть не рассмеялся, но ничего другого Мика не смог придумать — близящееся несчастье всей тяжестью легло ему на плечи.

— Что случилось? — Эндрю остановился всего в нескольких шагах от дома. Он больше не улыбался. Морщинка у него на лбу с каждой секундой становилась глубже.

Поздно, слишком поздно...

— Мика! — Эндрю слишком хорошо знал, что означает смутное ощущение опасности, нечто в воздухе, что невозможно назвать, но невозможно и ни с чем спутать, невозможно не заметить. Печать, охранявшая секреты салти, была предназначена именно для таких случаев...

Мика все же сделал попытку отвлечь внимание Эндрю.

— Милорд, спасибо за угощение, но, думаю, вам следует... Эндрю напрягся, его глаза широко раскрылись.

— У тебя... ведь в доме малахи, верно? — Мальчик смотрел на дверь, и та медленно распахнулась. Эндрю сделал шаг назад, потом замер, переводя взгляд с Сайред на Мику и снова на Сайред.

Мика неожиданно ощутил холод и начал дрожать. Почти все его самые страшные опасения оправдались. Сайред подошла и накинула ему на плечи плащ. Ее прикосновения оказалось достаточно, чтобы избавить его от оцепенения, хотя голос Мики все же прозвучал хрипло:

— Сайред, позволь представить тебе его светлость Эндрю, герцога Эйра. Милорд, это Сайред, моя... жена.

Эндрю помешкал всего мгновение, потом взял руку Сайред и поднес к губам, держась, как безупречный придворный. Когда он выпрямился, глаза его ничего не выражали. Он протянул Мике мешок с едой.

— Прошу прощения, что потревожил.

Прежде чем Мика успел произнести хоть слово, Эндрю повернулся и двинулся прочь по собственным следам. Тяжело дыша, Мика заглянул в глаза Сайред, надеясь увидеть в них покорность судьбе, хоть и знал, что это невозможно.

— Дождись меня, пожалуйста, — выдохнул он и бросился бежать, насколько это позволял глубокий снег, за Эндрю.

— Милорд, подождите!

Эндрю только яростнее преодолевал заносы, выбирая дорогу под деревьями, где снега намело не так много. Мика в спешке едва не упал, но все-таки схватил Эндрю за руку.

— Эндрю, позвольте мне объяснить!

Мальчик повернулся к нему лицом, быстро, жарко и сердито дыша.

— Зачем? Что тут объяснять? Почему ты раньше мне ничего не сказал? Что ж, не сомневаюсь, что у тебя найдется очень хорошее объяснение, только, раз я не должен был ничего знать, какой смысл что-то мне объяснять? — Эндрю попытался выдернуть руку и уйти, но Мика держал его крепко.

— Вы не понимаете. Это не то, что вы думаете.

— Вот как? — Эндрю перестал вырываться, широко раскрыл глаза и поднял брови с выражением, не слишком приятно напомнившим Мике Роберта. — Знаешь, что я думаю? Меня всю жизнь учили, что малахи — смертельная угроза для салти, что малахи помогают Нэшу, что они сражались при Шан Моссе на стороне Селара и пытались убить многих людей, которые мне дороги. Мне известно, что малахи сделали бы что угодно, чтобы уничтожить Анклав и убить мою мать, чтобы завладеть Ключом. Так что не смей, Мика, говорить мне, что я не должен сердиться!

— Я никогда не говорил вам, чтобы вы не сердились!

— И не стал бы этого говорить, видят боги, не стал бы! Да, в этом мальчике слишком много от отца! Того самого отца, который изгнал Мику, не задав ни единого вопроса, который забыл о двадцати годах дружбы, не поинтересовавшись обстоятельствами. И вот теперь такое же отношение он видит и от сына.

Эндрю продолжал смотреть на Мику, стараясь взять свои чувства под контроль, делая то же, что делал всю жизнь Роберт, — подавляя свой гнев. Хотя Мика видел, что происходит, он ничего не мог сделать.

— Ты должен был рассказать мне, — Эндрю высвободил руку, но вроде бы больше не собирался убегать.

— И что я мог рассказать? Разве вы реагировали бы иначе?

— Кто-нибудь еще знает?

— Моя мать знает, что я женился, больше — никто и ничего. Эндрю посмотрел в глаза Мике.

— Разве того же ты не мог открыть мне?

— Я не посмел.

Мгновение Эндрю внимательно смотрел на Мику, потом сделал два шага в сторону, опустив глаза.

— Не могу больше тебе верить... жениться на малахи! Я хочу сказать, Мика, после всего, через что ты прошел вместе с... с герцогом Робертом... Я знаю, что вы с ним больше не друзья... — Эндрю замер, потом резко поднял голову. — Дело в этом, верно? Поэтому он прогнал тебя? Из-за Сайред?

— Потому что я не рассказал ему, когда была возможность.

— И из-за этого... из-за этого ты его ненавидишь? Теперь пришла очередь Мики молча смотреть на Эндрю.

Он снова оказался в западне, как был уже восемь лет, между двумя мирами, которые невозможно примирить. Мог ли он сказать правду теперь? Когда прошло столько времени?

— Скажи мне, Мика, — настаивал Эндрю, — ты его ненавидишь?

— Да, — выдохнул Мика, ощутив от этого странное облегчение, хотя и не сделавшее его чувства менее горькими.

— Как же могу я доверять тебе, когда он не поверил?

— Но ему следовало поверить. — Мика вложил в эти слова всю свою уверенность. — Сайред — не угроза для вас.

— Вот как? Откуда ты можешь знать?

— Я знаю ее. Мы женаты уже почти семь лет. Не думаешь ли ты, что будь у нее желание меня предать, она давно уже это сделала бы? Она знает, почему я живу здесь, она знает, кто вы такой. Я не рассказал ей ничего — как и она ни слова не сказала мне о своем народе. Мы видимся раз в несколько месяцев, всего на несколько драгоценных часов. Только так мы и можем жить, пока... пока все не кончится. Прошу вас, милорд, не лишайте меня своего доверия из-за Сайред. Она не причинит вам зла.

Эндрю, не мигая, смотрел на Мику, пока тот говорил. Потом взгляд его скользнул в сторону коттеджа. Неожиданно Эндрю двинулся туда, вынудив Мику снова бежать следом.

Сайред ждала внутри, уложив уже свои сумки. Она развела в очаге жаркий огонь, чтобы просушить помещение после нескольких месяцев зимнего запустения. На этот раз Эндрю не стал беспокоиться о формальностях. Он просто подошел к ней. В глазах Сайред была настороженность, но на Мику она не взглянула. Он мог только стоять рядом и следить за тем, что происходит.

— Вы малахи, не так ли?

— Да. Как вы узнали?

— Я так же не могу ответить на этот вопрос, как и вы — открыть мне, откуда происходит ваш народ.

— Оттуда же, откуда и ваш, мне кажется.

— Так где он живет теперь?

— Вы, должно быть, салти, раз спрашиваете об этом.

— Мика говорит, что вам можно доверять.

— Свой народ я не предам.

— Но вы предадите Мику?

— Никогда! Он мой муж! Я отдала ему сердце и душу.

— Тогда вы предадите меня?

— Почему бы и нет? Кто вы мне? Мика сделал шаг вперед.

— Сайред...

Однако Эндрю поднял руку, заставив Мику замолчать. Он никогда не выдел, чтобы мальчик вел себя так властно, и хотя часть его сознания трепетала, другая радовалась.

— Она лжет, Мика. Это я способен понять.

— Вы можете определить, лгу ли я? Каким образом?

— Мне кажется, что я сказал уже достаточно.

— Не спорю. Я узнала от вас о салти больше, чем за всю свою жизнь. Довольно глупо, вам не кажется?

— Ну и что? — пожал плечами Эндрю. — Лучше испытаю вас я, рискуя только собственной жизнью, чем узнаю потом, что вы солгали — и солгали Мике.

— Но вы не убьете меня, герцог-салти?

Эндрю молчал несколько долгих ужасных секунд, потом покачал головой.

— Нет. Я никогда никого не убивал. Не думаю, что мог бы начать с жены Мики. К тому же он мне не позволит, верно?

Возможности ответить у Мики не оказалось. Эндрю повернулся и вышел из дома, помедлив только, когда оказался за дверью. Мика расправил плечи, готовясь выслушать приговор.

— Так что вы решили, милорд? — Мика сглотнул, ожидая неизбежного. — Прогоните вы меня, как это сделал ваш... как сделал Роберт?

— Она ранила его, не так ли? Еще до того, как он сразился с Нэшем.

— Она пыталась защитить меня.

— Конечно. — Эндрю так и не обернулся.

— Милорд! — крикнул Мика ему в спину. — Что вы собираетесь делать?

Эндрю продолжал идти, но голос его разнесся по полянке и эхом отразился от скалы.

— Не знаю, Мика. В самом деле не знаю.

Глава 14

По нижним пещерам разносились непрерывные медленные удары металла по камню. Марта обнаружила, что бессознательно шагает в такт с этим ритмом и даже напевает что-то себе под нос. В последнее время стук молота стал постоянным, чем-то вроде гулкого сердцебиения Анклава, прекращавшегося только на ночь; на нижних уровнях воздух приобрел отчетливый запах пыли.

— Много ли им еще остается сделать? — раздался из-за спины Марты голос Дженн.

— Эту пещеру почти закончили, но нужно вырубить еще три. — Марта договорила, уже оказавшись рядом с дверным проемом, где шум был самым оглушительным. Госпожа Маргарет, Фиона и Дженн остановились рядом и тоже заглянули внутрь.

Двое мужчин, работавших в пещере, оглянулись на них, улыбнулись и снова принялись задело. Осколки камня посыпались на пол алькова, который вырубал старший из работников; второй вбивал в стену железные скобы, на которых предстояло крепить полки. Потом в пещеру принесут мебель, ковер на пол, в алькове установят кровать. Когда все будет закончено, пещера станет такой же уютной, как и любое другое предназначенное для супружеской пары помещение в Анклаве, пусть оно и расположено на три уровня ниже остальных.

— Насколько пещера была готова перед тем, как ее начали отделывать? — спросила Дженн, перекрикивая грохот.

— Все было почти таким же, как ты видишь сейчас. После того как потрудятся создатели пустот, в них сразу можно жить. Мастера этого дела проникают в камень колдовским зрением, чтобы убедиться в надежности стен, и только потом убирают лишнее. Впрочем, большинство пещер Анклава имеют естественное происхождение.

— Что значит «естественное происхождение»? Кто создал их изначально?

— Понятия не имею. Часть пустот — результат действия воды и газов. Большинство туннелей между пещерами были пробиты позже — нашими предками.

— А где находятся новые пещеры? — спросила Дженн. Марта показала на коридор и пошла вперед.

Камень пола здесь был неровным. Естественный туннель был несколько расширен для удобства прохода, но работы еще не были закончены. Коридор вел к крутому спуску высотой футов шесть. Там оказалась установлена временная лесенка, и Дженн, не колеблясь, спустилась по ней. Госпожа Маргарет и Фиона остались с Мартой наверху.

Открывшаяся перед Дженн пещера была просторнее предыдущей; один ее конец упирался в скальную стену, другой, понижаясь, уходил в темноту. Низкий потолок этой части пещеры еле позволял проползти под ним человеку.

Дженн все тщательно осмотрела, провела рукой по камню и заглянула в черную щель, куда не достигал свет фонаря.

— Здесь нельзя будет поселить семью, — решила она. — Только если замуровать ту часть — иначе дети наверняка не устоят перед соблазном туда залезть. Такое впечатление, что кто-то тут уже устраивал игры... Эту трещину обследовали? Известно, куда она ведет?

— Нижние пещеры в последний раз осматривали лет десять назад, — не слишком любезно, как всегда, когда ей приходилось разговаривать с Дженн, ответила Фиона. — Не думаю, что за трещиной находится что-то полезное Анклаву.

— Далеко отсюда до огненных озер? — Дженн повернулась к остальным и остановилась посреди пещеры, положив руки на бедра.

Марта предоставила отвечать на вопросы Фионе — та знала нижние уровни лучше всех. Фиона показала на противоположный конец пещеры.

— Примерно двадцать футов в том направлении, на один или два уровня ниже.

Дженн снова огляделась, словно в поисках решения.

— И это лучшие пещеры, которые еще остались?

— Лучшие из того, что уже обнаружено, — развела руками Марта. — До тех пор, пока мы не отправим разведчиков дальше в глубины, — да, это все, что осталось.

— Нам их не хватит.

— Да, не хватит.

Женщин окружила тишина, только подчеркнутая постоянным стуком по камню. Потом госпожа Маргарет подошла ближе к ведущей вниз лесенке.

— Эту пещеру можно разгородить на две. Придется везти доски из долины, но помещение тогда будет годиться как классная комната и библиотека, а существующую библиотеку можно будет превратить в жилые покои.

— Для библиотеки здесь недостаточно места, — возразила Фиона. Голос ее, когда она обращалась к старшей из женщин, звучал гораздо более мягко. — И мы не знаем, насколько надежен камень на такой глубине. Мы не рискнем увеличивать пещеры, как делали это ближе к поверхности.

Марта посмотрела в красивые глаза Фионы, внимательные и настороженные. Между Фионой и Дженн всегда существовали трения, они так и не стали друзьями и терпели друг друга только из-за Финлея. В последнее время, однако, в их отношениях появился какой-то новый оттенок.

— Вы уверены, что ничего нельзя строить на поверхности? — продолжала Маргарет. — На поле ведь места хватает. Потребуются, конечно, материалы, но их завозить придется все равно.

— Можете вы себе представить, что кто-то пожелает жить на поверхности в зимние холода? — спросила Дженн. — Даже если считать, что мы сможем пожертвовать пастбищем, пришлось бы привозить слишком много топлива. Нет, — со вздохом закончила она, — придется нам признать, что салти наконец переросли Анклав.

— Что ты сказала? — переспросила Фиона.

— Я хочу сказать, что с тех пор как Вогн создал Брезайл, для салти стало невозможно жить в Люсаре, не подвергаясь опасности, и теперь больше, чем когда-либо. Пока Нэш и Кенрик у власти и пока малахи жаждут завладеть Ключом, наш народ должен оставаться здесь, — только места не хватает. Поэтому...

— И что? — поторопила ее госпожа Маргарет с легкой улыбкой.

— Поэтому, — задумчиво продолжала Дженн, — может быть, нам пора искать себе другой дом.

— Что! — Голос Фионы был таким же жестким, как необработанный камень стен. — Мы не смогли бы найти убежище более просторное, чем это, или переправить всех жителей, избежав внимания властей. И что делать с Ключом?

Дженн одновременно подняла и брови, и руку.

— Я не говорила, что все мы должны переселиться, — но почему не поискать другой Анклав где-нибудь еще? Я знаю, что нужно всегда помнить о защите, которую обеспечивает нам Ключ, — но, возможно, существует способ позаботиться о безопасности и иначе. Я вот что имею в виду. — Дженн с улыбкой обвела всех взглядом. — Не задумывались ли вы о том, почему древние салти шесть столетий назад выбрали именно Голет как подходящее место для того, чтобы здесь поселиться?

— Нет, — решительно заявила Фиона. — Сейчас не важно, как они нашли Голет.

— Значит, ты думаешь, что они просто лезли в горы к самому высокому пику, говоря друг другу: «Держу пари, там впереди обязательно окажутся замечательные пещеры, где мы сможем жить»? — Дженн с трудом сдерживала раздражение. Она быстро подошла к лесенке и вскарабкалась по ней. — Мне кажется, что нам было бы полезно не скапливаться всем в одном месте. В конце концов, Ключ не дает нас найти, но вовсе не защищает от опасности нападения. Так что если кто-нибудь узнает, где мы...

— В чем дело? — бросила Фиона; сердитый блеск ее глаз был более красноречив, чем она сама догадывалась. — Может быть, ты затеваешь что-то, о чем мы ничего не знаем?

— Тебе прекрасно известно, что речь идет о другом. Что будет, если мы утратим защиту Ключа? Разве тогда не пригодится нам другое, уже готовое убежище?

— А не ослабим ли мы себя, если подобным образом разделимся? И еще...

— Дженн! Марта! — К ним, без всякого интереса взглянув па новую пещеру, быстро подошел Арли. — Пойдемте скорее! Мы с Финлеем... кое-что нашли.


В последнее время госпожа Маргарет ходила медленнее, так что когда она добралась до покоев Генри, там уже все были в сборе. Финлей, кипя энтузиазмом, еле сдерживал нетерпение, а сам Арли выглядел, как в тот день, когда родился его младший ребенок: он был очень доволен собой, хотя и старался этого не показать.

Маргарет оглядела комнату, которая когда-то принадлежала Генри. Книжные полки, тянущиеся вдоль всех стен, почти опустели: книги по большей части перенесли в библиотеку. Личные вещи Генри за две недели Селия, его племянница, успела унести. И хотя помещение сохраняло слабый отпечаток личности Генри, впечатление было...

— Что за беспорядок вы устроили! — воскликнула Маргарет. Стол оказался отодвинут от стены и завален записными книжками, листами пергамента, свитками и коробками. Три кресла также скрывались под грудами бумаг. Создавалось впечатление, что здесь пронесся ураган.

— Закрой, пожалуйста, дверь, матушка, — сказал Финлей. Он улыбнулся госпоже Маргарет, потом обежал стол. Как только дверь была закрыта, он широким жестом указал на разложенные листы.

— Селия попросила нас разобраться в бумагах Генри и забрать все, что может пригодиться в работе совета. Мы еще не закончили...

— Но нашли кое-что очень интересное, — перебил его Арли.

— Да, — кивнул Финлей, постукивая пальцем по стопке глетов с записями. — Очень, очень интересное.

Женщины переглянулись с такой терпеливой снисходительностью, что Маргарет едва не рассмеялась. Она осторожно сняла с одного из кресел коробку со свитками и села.

— Так что такое вы нашли, — начала Дженн, — что радуетесь, как пара мальчишек?

— И почему, — добавила Фиона, — нужно держать дверь закрытой?

— Ах... — Энтузиазм Финлея несколько поблек. Он помолчал, кинул на Арли неуверенный взгляд и продолжал: — Дело вот в чем... Генри никому ничего не говорил. Записи, которые мы нашли, показывают, что он опасался: люди не очень хорошо примут его открытие. Поэтому, пока мы все не обсудим...

— Финлей, — вздохнула Дженн, — пожалуйста, переходи к сути. Мы не можем потратить на разговоры целый день.

— Хорошо, только...

Арли усмехнулся, глядя на смутившегося друга, и решительно вмешался:

— Генри, похоже, последние пять лет, а может быть, и дольше изучал записи о детях, родившихся в Анклаве. Летописи сохранили все подробности со времен основателей Анклава. И обнаружил он...

— Совершенно невероятную вещь! — не выдержал Финлей, снова кипя энтузиазмом. — Не знаю, почему он начал интересоваться детьми... Поверить не могу, что никто больше ничего не заметил! У нас под самым носом...

— Пожалей нас, — простонала Фиона. — Что же он обнаружил?

— Ну... — начал Финлей, но Дженн подняла руку.

— Нет, ты помолчи. Нам все расскажет Арли.

Финлей нахмурился, но ничего не сказал. Арли, пряча улыбку, стал рассказывать:

— Генри не смог с точностью все доказать, потому что в библиотеке некоторые записи не сохранились... Нам известно, что колдовские способности редко передаются по наследству. Когда Анклав был только основан, меньше чем в одной семье из двадцати рождались колдуны, и при этом не имело значения, обладали ли способностями один или оба родителя. Еще раньше, во времена Каббалы, наследование колдовских способностей было еще большей редкостью.

Арли помолчал и заглянул в лежащие перед ним записи.

— Пятнадцать лет назад шанс, что родится одаренный ребенок, при одном родителе-колдуне составлял один к трем, а при обоих — один к двум.

Госпожа Маргарет, нахмурив брови, взглянула на Дженн, но та пристально смотрела на однорукого целителя, как будто уже догадывалась, что он собирается сказать. Стальной отблеск играл в глазах Дженн, но пока она молчала.

— Генри не смог понять, как и почему это стало происходить, но теперь в семье, где один из родителей — колдун, колдовскими способностями обладают двое детей из трех, а если колдуны оба родителя, то ими обладают все их дети.

— Все? — пробормотала Дженн, не сводя с Арли глаз.

— Поэтому, — не выдержал Финлей, не в силах больше молчать, — поскольку теперь здесь постоянно живет много колдунов, каждый год рождается все больше и больше детей с колдовскими способностями. И вот еще что: искатели, даже когда осмеливаются покинуть Анклав, теперь почти не находят одаренных людей. — Он взглянул на Фиону, которая отвечала за такие поиски, ища у нее подтверждения своим словам.

— Да, — кивнула, нахмурившись, Фиона. — Мы обнаруживаем только совсем маленьких детей... Ты что, хочешь сказать, что одно с другим связано? Насколько нам известно, малахи старательно ищут пополнение...

— Раньше они такого не делали!

— По крайней мере мы с этим не сталкивались. — В голосе Фионы прозвучало разочарование, но тут Дженн требовательно подняла руку.

— Давайте не будем забегать вперед. Вы хотите сказать, что если подобная тенденция сохранится, через одно-два поколения все обитатели Анклава будут обладать колдовскими способностями?

Арли с Финлеем дружно кивнули.

— Но Генри как-то это объясняет? — спросила Марта. — В его записях не содержится никакой теории, почему так происходит?

— Генри казался очень обеспокоенным тем, что изменение в законах произошло именно сейчас, — пожал плечами Арли, — но ничего сказать нам не успел.

— Но мы еще не все просмотрели, — с надеждой сказал Финлей. — Нужно прочесть записи более внимательно и заглянуть и в другие бумаги, чтобы удостовериться, что мы ничего не пропустили.

— Что ж, — пробормотала Фиона, глядя на груду бумаг на столе, — жаль, что мы не располагаем летописями малахи. Может быть, все их дети рождаются с колдовскими способностями, а мы просто отстали. Или, — она, прищурившись, посмотрела на мужа, — они и в самом деле забирают себе всех, кого в противном случае обнаружили бы наши искатели.

— Но ведь у малахи нет Ключа, — отмахнулся от ее слов, даже не взглянув на Фиону, Финлей. Его глаза не отрывались от листов пергамента и свитков, пальцы ласкали бумаги, где могли быть скрыты секреты. — То, что происходит с ними, для нас не имеет значения. Мы должны думать о том, что значит открытие Генри, как нам быть, когда число колдунов среди нас удвоится или утроится. Перед нами и так уже стоит проблема: молодежь страдает от скуки, а дальше станет только хуже...

— И где, — тихо спросила Марта, — нам всех разместить? Если каждый, кто обладает способностями, может быть обнаружен с помощью Брезайла...

Госпожа Маргарет слушала разговоры, но все ее внимание было поглощено Джейн. Спокойствие молодой женщины скрывало какие-то очень странные, почти пугающие перемены.

Неожиданно Дженн резко втянула воздух.

— Генри и в самом деле был очень встревожен временем, когда появились новые законы, как будто... Неужели в его записях нет совсем никаких указаний?

Финлей твердо встретил взгляд Дженн, и госпожа Маргарет почувствовала озноб. Как будто смысл всего сказанного сосредоточился в этих кратких мгновениях, как будто на этих двоих обрушилось что-то тяжелое и неприятное... происходило что-то похожее на столкновение их воль.

— Последние записи Генри, — после мгновенного колебания ответил Финлей, — говорят о том, что перемены начались в тот год, когда родился Эндрю.

Глаза Дженн широко распахнулись.

— Он в самом деле называет?..

— Эндрю, да. — Голос Финлея сделался невыразительным. — Последний ребенок колдунов, лишенный способностей, родился за два дня до Эндрю. С тех пор...

Дженн побледнела и сглотнула; она снова стала разглядывать бумаги на столе, но взгляд ее, казалось, проходил сквозь них.

Маргарет почувствовала, что необходимо нарушить молчание, прежде чем оно станет слишком многозначительным. Она откашлялась и спросила:

— Были еще новые известия от Патрика? Если он скоро появится, может быть, он сможет пролить какой-то свет на обнаруженную Генри закономерность.

— Да! — снова загорелся Финлей. — Он сообщает о каком-то туманном древнем пророчестве. Согласно ему, что-то должно было случиться примерно четыреста лет назад... а записи Генри говорят, что число детей с колдовскими способностями начало расти как раз в то время. Как будто...

— Что? — холодно спросила Фиона. Финлей широко раскинул руки.

— Как будто салти готовились к чему-то. К чему-то, что должно было случиться.

— Глупости! — бросила Фиона. — Все это одни предположения. Дело просто в том, что сейчас в Анклаве живет больше салти, чем раньше, и, естественно, колдуны заключают браки между собой.

— Но детей с колдовскими способностями у каждой пары действительно рождается больше, — заспорил Финлей, но Дженн подняла руки, требуя тишины.

— Генри был уже очень стар, — заговорила она ровным, спокойным, решительным тоном, совершенно не так, как говорила обычно. — И он уже давно болел.

— Что? — Финлей шагнул к ней, его энтузиазм готов был превратиться в ярость. — Не хочешь ли ты сказать, что он выжил из ума? Что ему все это примерещилось?

Взгляды их скрестились, и снова возникло ощущение тайного безмолвного спора между ними. Это заметили все, даже Фиона.

Дженн продолжала, как будто ничего не произошло:

— Генри был больной старик, хоть и занимался важными вещами. Однако мы не можем полагаться только на его слова, Генри мог ошибаться.

— Как можешь ты так говорить, когда...

В мгновение ока выражение лица Дженн совершенно изменилось. Голос ее тоже стал таким жестким, какого Маргарет никогда у нее не слышала.

— Не спорь, Финлей! Я не желаю ничего обсуждать, пока записи Генри не будут проверены. И я не позволю тебе болтать по всему Анклаву о том, что происходит нечто странное. У нас и так хватает сейчас проблем — без безответственной болтовни человека, занимающего твое положение.

— Вот как! Значит, ты решила притвориться, будто обнаруженное Генри не соответствует действительности? Клянусь богами, Дженн, ты просто дура!

Неожиданно комната заполнилась ощущением угрозы, какого не было раньше. Госпожа Маргарет затаила дыхание, подумав, что сейчас Дженн обрушит на Финлея всю силу своего неудовольствия. Однако ничего не произошло. Дженн просто покачала головой и прошептала:

— Нет... — Поднявшись, она вышла из комнаты, мягко притворив за собой дверь.

— Кровь Серинлета! — пробормотала Фиона в наступившей тишине. Ее гнев был не так заметен, но тоже обращен на Финлея. — Когда, наконец, ты оставишь ее в покое?

— Оставлю ее в покое? Но ты же знаешь...

— Я знаю, что ты одержим этим... этим мальчишкой! Забывая меня, забывая дочерей, забывая все на свете — у тебя просто не остается сил, чтобы хоть улыбнуться нам! Но коснись дело Эндрю, и ты тут как тут! Мне безразлично, действительно ли он твой...

— Фиона! — Финлей сделал предостерегающий жест. — Мы поговорим об этом потом.

Гнев его жены уже растаял, она печально посмотрела на Финлея.

— Нет, — прошептала она, — ни о чем мы не поговорим. В том-то и проблема. — Фиона отодвинулась от Финлея, повернулась и вышла.

Финлей мгновение нерешительно смотрел на дверь, потом встряхнулся и быстро покинул комнату. Госпожа Маргарет догадалась, куда он направляется.

Чья-то рука ласково коснулась ее плеча, и, обернувшись, старая дама обнаружила, что Марта смотрит на нее с улыбкой смирения. Арли обнял жену за талию и поцеловал в висок.

— Ты ведь не станешь тревожиться о них?

Госпожа Маргарет подавила желание оглянуться на дверь.

— Не больше, чем обычно.

— Пожалуй, схожу посмотрю, как там Фиона, — высвобождаясь из объятий мужа, сказала Марта. — Арли не помешала бы помощь с этими записями... Тебе не было бы интересно на них взглянуть?

Взглянув на высокого целителя, потом на заваленный бумагами стол, госпожа Маргарет криво улыбнулась.

— Как странно... Раньше мне и мысль такая не пришла бы, а теперь я умираю от любопытства.

Как только Марта вышла из комнаты, Арли придвинул кресло для госпожи Маргарет, и оба они увлеченно принялись за дело.


Марта осторожно постучала в дверь покоев Фионы и Финлея. Услышав разрешение войти, она сразу стала оглядываться: дома ли девочки.

— Их нет. Никого нет, — донесся из спальни голос Фионы. — Понятия не имею, куда они подевались.

Марта подошла к двери спальни и помедлила на пороге. Фиона сидела на краю постели, поставив ноги не деревянную скамеечку, и сматывала шерсть в клубок. Она казалась совершенно спокойной, но Марта подумала: хорошо, что нитка крепкая...

Марта сразу взяла быка за рога.

— Ты же знаешь, что это от него не зависит.

— Да.

— И поступает он так не нарочно.

— Да.

— Он никогда намеренно не обидит ни тебя, ни дочерей.

— Конечно.

— Он — хороший муж и отец.

— Большего от мужчины и требовать нельзя.

— За исключением... — мягко начала Марта.

— За исключением, — руки Фионы замерли над клубком, и она отвела взгляд, — за исключением преданности.

— Он вас любит. — Фиона ничего не ответила, и Марта подошла ближе. Расправив юбки, она села на краешек скамеечки и снизу вверх взглянула на Фиону. — Он в самом деле любит вас, Фиона.

— Не уверена, что это теперь имеет значение. — Фиона несколько раз моргнула, словно глаза ее щипало. — Когда-то Финлей был готов воспротивиться Роберту, только бы жениться на мне, а теперь... он бегает за ней, а она улыбается, делится с ним своими секретами, одалживает своего сына, чтобы он не чувствовал себя... — Фиона решительно закрыла рот, не позволяя признанию вырваться наружу.

— Ты говорила с ним?

Снова принявшись сматывать шерсть, Фиона резко качнула головой.

— Я уж и со счета сбилась — столько раз я говорила, а он не слушал. У него один ответ: как может он не присматривать за собственным племянником? — Фиона сглотнула; мягкая шерсть, которой касались ее пальцы, не делала горькие слова менее горькими. — Его святой Роберт и его святая Дженн... Ты не представляешь, как близка я к тому, чтобы возненавидеть их обоих.

Фиона бросила шерсть на постель и начала раскачиваться, не пытаясь больше скрыть растерянность и горе, которыми были полны каждый ее жест, каждое слово.

— Ты только посмотри на них! Посмотри на нее, и ты увидишь. Она снова возьмется за свое, и он тут же распушит хвост и совершит геройство, потому что его проклятый братец слишком горд для этого. Люди, — Фиона махнула рукой, ясно имея в виду тех, кто жил за пределами Анклава, — не могут быть спасены, потому что они этого не хотят. Они двадцать восемь лет живут под властью завоевателей, большинство из них уже и не помнит, как было раньше. Так что Роберт пытается доказать? И почему, почему ему нужно втягивать в свои дела моего мужа? Почему... он не может оставить нас в покое?

Марта ничего не сказала. Фионе не требовались успокоительные банальности, ничего не значащие по сравнению с той действительностью, с которой она пыталась бороться.

— Поверишь ли, он винит себя! — прошептала Фиона. — Он думает, я не знаю... Но я сплю с ним, все его кошмары мне известны. Я знаю, что он боится за Роберта и Люсару. Я знаю, как много они для него значат, я прекрасно его понимаю, только...

— Только что?

— Я просто не думала, что все будет тянуться так долго. Я надеялась, что со временем он успокоится. Но этого нечего ждать, верно? Не теперь. Может быть, никогда. Не станешь же ты говорить мне, что я ошибаюсь?

Марта коснулась руки Фионы.

— Хотела бы я, чтобы ты ошибалась, дорогая. От всей души хотела бы.


Финлей не отважился сразу же отправиться в покои Дженн. Ему очень этого хотелось, но он просто не доверял себе: гнев мог лишить его необходимого спокойствия. Поэтому он сворачивал из одного коридора в другой, рассчитывая, что рано или поздно возьмет себя в руки, но все же оказался перед дверью Дженн скорее, чем сам ожидал.

Стучать он не стал. Он просто распахнул дверь, но комната была пуста. Финлей помедлил на пороге, потом сделал шаг вперед, решив воспользоваться тем, что в темноте и одиночестве может больше не притворяться.

Дверь он оставил полуоткрытой, чтобы в комнату проникало немного света. Не следовало зажигать свечи, это было бы расточительно.

Дженн просто не понимает... Проблема слишком близко се касается, она не может видеть все так, как видит он. Отказ посмотреть в лицо новому знанию — самая настоящая глупость.

Финлей подошел к столу в углу, за которым работала Дженн. Он был завален книгами и свитками, которые она изучала.

Всегда-то она погружена в работу... Даже когда они отправились в Шан Мосс, она взяла с собой книги. Финлей не имел никакого представления о том, над чем она работает.

Из праздного интереса Финлей просмотрел названия книг, лежащих на столе, и любопытство его возросло. На столе Дженн находились комментарии к религиозным доктринам разных стран. О том, что некоторые священные книги имеются в библиотеке Анклава, Финлей даже не подозревал. Многие из них были раскрыты, из всех торчали многочисленные закладки.

Чем это занимается Дженн?

Финлей начал перелистывать тетрадь, лежавшую поверх книг. Страница за страницей были покрыты выписками, рядом с каждой цитатой виднелись примечания, сделанные

Дженн. Обрывки пророчеств, путаные слова, что-то обещающие, — ничего знакомого, ничего, напоминающего то пророчество, часть которого ему сообщил Роберт... Как же много всяких вариантов — и Дженн ищет их в старинных священных книгах, как будто...

Одна цитата особенно привлекла внимание Финлея, заставив его окаменеть.

«И родится тот, кто соберет войско, и число его верных возрастет, и войдут они в новый мир».

Финлей скорее почувствовал, чем услышал, как в комнату вошла Дженн. Ее молчание заставило комнату казаться еще темнее, чем она была раньше. Финлей захлопнул тетрадь и вернул ее на стол. Все было полно какой-то ужасной неизбежностью...

— Что еще ты тут прячешь? — начал он.

— Ничего.

— Почему ты мне не доверяешь?

— Возможно, потому, что ты вламываешься в мою комнату, читаешь мои личные записи, — словно я каким-то образом принадлежу тебе, словно я что-то тебе должна и ты намерен получить это любыми средствами.

Финлей вслушался в ее слова, вслушался в глубокую тишину, последовавшую за ними. Он всматривался в Дженн — она выглядела слишком маленькой, слишком хрупкой для задачи, которую на себя взвалила, слишком близкой и к поражению, и к победе.

— Расскажи мне об Эндрю.

Дженн покачала головой, не спуская с Финлея глаз.

— К Эндрю наши дела не имеют никакого отношения.

— Ты не можешь до бесконечности его опекать.

— Он еще ребенок.

— Да, но у меня три дочери, которые младше его, и я так их не опекаю.

— Твои три дочери не подвергаются таким опасностям, каким подвергается Эндрю. — Дженн отвернулась и взмахнула рукой, зажигая свечи. Закрыв дверь, она прислонилась лбом к створке. Дженн выглядела ужасно усталой. — Ради всех богов, Финлей, подумай: Эндрю проводит по полгода при дворе. Нэш знает, что он мой сын. — Дженн закрыла глаза, пытаясь отгородиться от Финлея и его требований, его гнева и его правоты. — Каждый раз, когда он отсюда уезжает, я гадаю, не в последний ли раз его вижу. Нэшу было бы так легко захватить его, воспользоваться им в борьбе со мной, заставить меня покинуть убежище, — но он почему-то этого не делает. Ответ был очевиден.

— Он еще не готов. Он недостаточно силен для противостояния с тобой. — Нахмурив брови, Финлей наклонился вперед. — И он никогда не проявлял к Эндрю интереса, верно? Он не может знать, что Эндрю — сын Роберта...

Дженн резко оттолкнулась от двери.

— Прощу тебя, Финлей, не нужно этого касаться, хорошо? Ее слова разрушили какую-то преграду в душе Финлея.

— Зубы Минеи, Дженн, я всегда был Эндрю почти отцом! Разве я не имею права знать? Разве мое мнение не должно играть роли в его судьбе, в его будущем? Что это за книги у тебя на столе? И почему ты отвергаешь открытие Генри, едва с ним познакомившись?

— Я его не отвергаю... — начала Дженн, но Финлей поднял руку и ткнул в нее пальцем, вдруг поняв то, что раньше совершенно ускользало от его внимания. Теперь же уверенность переполняла его, выплескивалась словами.

— Ты боишься, что об Эндрю тоже говорится в пророчестве! В этом все дело, верно? — Финлей показал на книги и свитки на столе. — Ты это пытаешься найти! Так вот почему... О боги! И родится тот, кто соберет войско... — Финлею пришлось остановиться, чтобы вдохнуть воздух. В его голове роились и боролись за первенство сотни предположений. — Вот для чего понадобились Узы. Вот для чего вы с Робертом... — Стыд заставил его умолкнуть, подходящие слова сразу не находились.

Дженн смотрела на него с нескрываемым ужасом. Финлею хотелось остановиться, хотелось притвориться, как это делала она, что ничего подобного и быть не может... Притворяться было бы настолько легче!

— Вы с Робертом были соединены Узами ради того, чтобы зачать Эндрю. — Уверенность в собственном голосе и удивила, и испугала Финлея.

— Нет, — выдохнула Дженн, отворачиваясь.

— Ты говорила... что чувствовала принуждение... быть близкой с Робертом той ночью, перед твоей свадьбой. Что он... тоже чувствовал принуждение...

— Он не взял меня силой.

Финлей подошел к Дженн, положил руки ей на плечи и прошептал:

— Он тебя любил — но знал, что вашими судьбами управляют непонятные силы. Это и заставило его бежать. Поэтому он и чувствовал, что предал тебя.

Дженн молчала, глядя в пол, как будто правда пугала ее больше, чем угрожающее будущее.

— Ты должна все ему рассказать.

— Ох, Финлей, какая польза ему будет узнать, что его отец...

— Нет, — тихо прервал ее Финлей, — я имею в виду, что ты должна все рассказать Роберту. Ты должна сообщить ему, что пророчество касается еще одного человека, а он об этом не знает.

Дженн резко подняла голову.

— Я не могу этого сделать.

— Даже если от этого будет зависеть его жизнь? И жизнь Эндрю?

— Как ты можешь быть в этом уверен — ведь Эндрю даже не упомянут в пророчестве!

— Слово Уничтожения тоже не упомянуто, но оно всю жизнь мучит Роберта!

— Роберту нет дела до Эндрю!

— Эндрю его сын!

— Нет! — Дженн вскинула руки, голос ее окреп, в глазах вспыхнул огонь. — Меня уже тошнит от того, что ты все время об этом твердишь. Клянусь, в следующий раз...

— Но он в самом деле его сын!

— Только в том смысле, что Роберт его зачал! В остальном же...

— Что ты хочешь сказать? — пробормотал Финлей, сбитый с толку внезапной переменой темы.

— Я хочу сказать, — жестко проговорила Дженн, — что у Роберта было достаточно возможностей спросить меня. Я даже знаю, что такая мысль у него возникала, — и все-таки он молчал. Он не мог заставить себя задать вопрос, потому что не хотел знать, Финлей. И теперь не хочет. — Джени отвернулась, не желая показывать своих чувств. — Главное, он никогда не хотел меня любить, и то, что я родила его ребенка, только сделает...

— Сделает положение еще хуже?

Финлей умолк, когда Дженн снова взглянула на него; боль, которую он прочел в синих глазах, заставила его замолчать. Финлей непроизвольно протянул руку и коснулся прохладной кожи ее щеки; он ощутил, как дрожит молодая женщина.

Не думая о том, что делает, Финлей наклонился и поцеловал Дженн. Ловя ртом воздух, он неожиданно почувствовал, что знает ответ на свой последний вопрос; и еще он понял, что всегда знал: однажды он непременно поцелует Дженн.

Когда Дженн ответила на его поцелуй, у Финлея не осталось сомнений: она читает его мысли. Когда они разомкнули объятие, все еще глядя друг другу в глаза, Дженн улыбнулась.

— Теперь, по-моему, мы это знаем.

— Пожалуй. — Финлей стиснул руку Дженн. — Только лучше мне сейчас пойти к жене. Ты придешь ужинать?

— Позднее.

В наступившей тишине Финлей рискнул вернуться к волнующей его теме:

— Если в пророчестве говорится об Эндрю, мы ничего не можем сделать, чтобы помешать... Ты это знаешь.

Дженн снова улыбнулась.

— Ты никогда не сдаешься, верно? Все вы трое — мужчины рода Дугласов до конца. Сдаться вы просто отказываетесь.

— Что ж, — пробормотал Финлей, — у каждого есть свои маленькие недостатки. — Недостаток Эндрю, конечно, заключался в том, что он упрямо отказывался проявить колдовскую силу, — хотя решимость его матери обнаружить в нем таковую была не менее неколебимой.

Синие глаза улыбались ему... Однако улыбка была не такой — и никогда такой не будет, — как та, что Дженн когда-то дарила его брату.

Финлей бесшумно вышел в освещенный лампами коридор, опустошенный, усталый, потрясенный. Все эти разговоры о переменах, о пророчестве, о короле... на самом деле не менялось ничего. Может быть, и никогда не изменится.

Финлей вошел в собственные покои. Фиона стояла у очага, наливая воду в чайник из кувшина. Она знала о присутствии Финлея, но не обернулась, только откинула прядь волос, выбившуюся из косы, которую она заплела утром.

Финлей подошел к жене и перехватил у нее тяжелый кувшин. Поставив его на стол, он привлек Фиону к себе. Фиона оставалась напряженной и отстраненной, но это не имело никакого значения.

Они всегда будут ссориться, как ссорились и раньше. Ссоры — такая же часть их жизни, как и дети. Фиона боялась за него, боялась за будущее своей семьи. Как мог он не любить ее за ту страсть, с которой она боролась за близких?

— Мне очень жаль, — прошептал Финлей.

— Я знаю, — прошептала в ответ Фиона, немного смягчившись в его объятиях, хотя Финлей и знал, что это не означает ни прощения, ни капитуляции.

— Я тебя люблю. — Так оно и было: любовь заполняла все его существо.

— Иногда бывают дни, когда я хотела бы, чтобы это было не так.

Финлей нежно поцеловал мочку уха Фионы.

— Мне это известно. Только мне хотелось бы, чтобы ты меньше тревожилась. Понимаешь...

Фиона отстранилась, закрыв рукой ему рот и глядя в глаза. Через мгновение она прошептала:

— Я могу жить со своими тревогами и отказываться от них не собираюсь. Только, Финлей, пожалуйста, не обещай мне, что все будет в порядке. По крайней мере до тех пор, пока не кончится эта история с детьми... Хорошо?

— Да, обещаю. — Финлей снова прижал к себе Фиону, чувствуя в жене опору, отдыхая душой.


Дженн не обращала внимания на то, какими длинными стали тени в ее спальне, когда свеча догорела. Конечно, ей следовало бы работать, но даже через несколько часов после того, как Финлей ушел, эхо его голоса все еще, казалось, наполняло ее пустые комнаты, подчеркивая тишину, заставляя Дженн ощутить всю глубину ее одиночества.

Что за глупость — следовало бы давно уже привыкнуть к этому чувству.

Однако работа больше не была таким же утешением, как раньше. Теория Генри все разрушила.

Новый приступ страха заставил Дженн резко втянуть воздух и спустить ноги с постели.

Нельзя позволять себе такой слабости! Страх не защитит ее дитя. Но если она заразит его своим страхом, заставит думать, что ему есть чего бояться, заставит гадать, не подвела ли она его, не скрыла ли чего-то, не предала ли...

Как предала его отца.

— Проклятие! — Дженн вскочила, поправила юбки, пригладила волосы.

Нельзя позволять мыслям выбивать ее из колеи. Пока еще нет никаких доказательств того, что в пророчестве говорится и об Эндрю... правда, нет и доказательств обратного. Можно, конечно, спросить Ключ. Беда лишь в том, что Ключ никогда не дает прямых ответов, если дело касается пророчества, так что и это бессмысленно.

— Дженн!

Раздался резкий стук в дверь. Дженн прошла в гостиную и выглянула в коридор. Там стояла Марта, бледная и встревоженная.

— Пойдем. Случилась беда. Кое-кто из детей... они пропали.


Толкотня у входа в пещеру совета была ерундой по сравнению с той тяжестью, которая лежала на сердце Дженн, с тупой болью, говорившей об одном: она потерпела поражение. Тем не менее она распоряжалась быстро и решительно, стараясь погасить панику, вызванную новостями. Все говорили разом, испуганные крики врезались в уши, как клинки. Несколько групп уже отправились осматривать нижние уровни и проходы, которыми редко пользовались; искатели напрягали все силы, чтобы обнаружить следы детей, но сплошной камень — не говоря уже о защите, установленной Ключом, — делали такие попытки безуспешными.

Им всем предстояла долгая ночь...

Заметив в толпе дружеское лицо, Дженн вздохнула почти с облегчением. Бормоча извинения, к ней проталкивалась Марта. Только тут Дженн разглядела, кого та ведет.

— Гай! — Парнишка не смел поднять на нее глаза и жался к Марте. Казалось, напряжение, царящее в пещере совета, делает его меньше ростом.

Не колеблясь ни секунды, Дженн потребовала тишины. Сев на краешек кресла перед Гаем, она взяла его руку в свои, решительно отгородившись от всего вокруг и стараясь думать только о том, что Гай — лучший друг Эндрю.

— Ты ведь знаешь, куда они ушли, правда?

Гай кивнул. Громко сглотнув, он все-таки решился поднять глаза на Дженн и прошептал:

— Нейл сказал, что если я проболтаюсь...

— Нейла здесь нет, — мягко ответила Дженн, — да я и не позволю ему что-нибудь тебе сделать. Скажи мне, куда они ушли, Гай. Если они в новых пещерах нижнего уровня, они могут заблудиться, попасть под обвал, погибнуть. Мне нужно знать.

— Они хотели, чтобы я пошел с ними, только я сказал, что эта затея — глупость... Так оно и есть. Они... ушли.

— Ушли? — Поднявшийся в пещере гул голосов заставил Дженн поднять руку, требуя молчания, но все ее внимание было по-прежнему сосредоточено на Гае. — Ушли из Анклава?

— Да. Прошлой ночью. Они взяли лошадей, теплую одежду и... Остального Дженн не услышала — вся пещера взорвалась криками. Стараясь не обращать на них внимания, Дженн наклонилась к Гаю.

— Ты знаешь, в каком направлении они двинулись? Мальчик покачал головой. Дженн встала, положив руки на плечи Гаю, — он мог нуждаться в защите. Она снова повысила голос, заставляя толпу слушать себя:

— Нужны два верховых отряда для поисков — один отправится на запад, другой на восток. Вызовите тех, кто отправился на нижний уровень. Отряд, что поедет на восток, возглавит Мердок, тот, что на запад, — Арли. Марта, Деста и Симус, соберите людей и на всякий случай подготовьте все для эвакуации. — Шум снова стал оглушительным. В голосах людей звучали страх, отчаяние, решимость. — У нас нет времени выяснять, как и почему. Нужно вернуть молодежь. Задело!

Мердок, Арли и другие пришли Дженн на помощь: кто-то увел убивающихся родителей, кто-то стал отдавать приказы, готовясь в дорогу. Дженн снова повернулась к Гаю.

— Ты знаешь, сколько всего беглецов?

— Нейл и Зеа, Лиам, Сэйр и...

— Дженн! — Голос Финлея покрыл шум сборов. Он махал листом бумаги, лицо его было белым как мел, глаза метали пламя. — Я должен ехать с Мердоком. Хелен тоже сбежала.


* * *

Выводя коня из конюшни, Финдей не обращал внимания ни на резкий ветер, ни на ледяную крупу, летящую в лицо. Он мог думать только об одном: как скорее следом за людьми Арли выйти из туннеля и пустить коня по тропе, ведущей на восток.

Все это — его вина. Только его. Если бы он не предложил брать подростков в Шан Мосс, они никогда не ощутили бы вкуса свободы, побега никогда бы не произошло. И вот теперь опасности подвергаются пятеро, и среди них его дорогая маленькая Хелен, — не зная реального мира, думая, будто новые законы Осберта защитят их. Они понятия не имеют о могуществе Брезайла, о том, что он может выследить их и отдать во власть короля или Нэша. Они просто не понимают, какая опасность грозит им в стране, веками испытывавшей ужас перед колдунами.

Проклятие, им же говорили, что изменение законов — западня! Как могли они подумать, будто покидать Анклав безопасно!

Фиона была права: он слишком беспокоился об Эндрю, Дженн и Роберте, не думал достаточно о собственной семье, о собственных дочерях. Он должен был заметить, что Хелен рвется из Анклава, должен был остановить ее!

Он не мог прибегнуть к своему искусству искателя. Дженн напомнила ему об опасности, заставила пообещать, что он и пытаться не станет. Если он рискнет покинуть Анклав без защиты, которую ему обеспечивала Дженн, а Нэш его заметит, его найдут и...

Нет, об этом думать не следует. Пусть он не может обнаружить Хелен как искатель, он все равно ее найдет, обязательно найдет.

Мердок что-то крикнул ему, но слова унес ветер; в темноте члены отряда были почти невидимы. Сколько прошло времени? Сутки? Полтора? Как далеко могли за это время уехать беглецы?

— В такую погоду мы не можем ехать, Финлей! Нас просто снесет с горы!

— Я отправляюсь! — Финлей, увязая по колено в снегу, потащил коня через поле. Нуда, конечно, подростки воспользовались подвернувшейся возможностью. Снегопад на несколько дней прекратился, проехать по тропе стало возможно, — вот они и улизнули через подвернувшуюся лазейку на свободу.

Мердок, спотыкаясь, догнал Финлея и схватил за руку.

— Нужно подождать, пока метель утихнет! Какой прок от тебя будет Хелен, если ты погибнешь? Ну-ка, вернись в укрытие!

— Я не могу ее оставить...

— Я тебе это и не предлагаю. Нужно просто переждать несколько часов, только и всего.

— Через несколько часов может быть слишком поздно!

— Не будет, если мы воспользуемся помощью... Финлей вытаращил глаза на седовласого человека, волосы которого окончательно выбелил снег. Только сейчас он вспомнил, кого видит перед собой. Финлей позволил Мердоку увести себя обратно в конюшню, оставил коня на попечении других, а сам следом за Мердоком прошел в пещеры. Там было тепло, но на сердце Финлея лежала ледяная тяжесть.

Мердок решительными шагами направился к пещере совета. Там оставалось уже совсем немного народа. Не теряя времени, Мердок пересек зал, взял Дженн под локоть и увлек ее в угол, где их разговор никто не услышал бы.

— Ты должна мысленно поговорить с Робертом.

Глаза Дженн широко раскрылись, челюсть отвисла. Она оглянулась на Финлея, беспомощно стоящего рядом, и нахмурилась. Финлей почти мог уловить мысли, лихорадочно мечущиеся в ее голове, но вслух Дженн произнесла всего одно слово:

— Почему?

— Потому что мы не можем начать спускаться по горной тропе по крайней мере до утра, а может быть, и дольше. Это даст нашим детям почти двое суток форы. Если они отправились на восток, они сейчас уже могут быть где угодно... а если их обнаружат...

— Нэш или Кенрик? — шепот Дженн был еле слышен, но она сразу поняла, что имеет в виду Мердок.

— Я знаю, где сейчас должен быть Роберт. Он достаточно близко, чтобы встретиться с нашим отрядом, а как искатель он почти не уступает Финлею. Он способен найти молодежь, какую бы защиту они ни создали. Если ты мысленно обратишься к нему сейчас, он может обнаружить их, пока мы пережидаем метель. Он может даже добраться до них к тому времени, когда мы спустимся в предгорья.

Дженн ответила не сразу, но когда заговорила, в голосе ее звучала решительность:

— Ты прав. Пойду возьму плащ — снаружи докричаться будет легче.

Глава 15

Могучие стены замка Данлорн защищали Роберта от внешнего мира, но даже сплошной камень был не в силах заглушить голос, зазвучавший у него в голове. Прижав ладони к стене караульной, Роберт вернулся в такое знакомое прошлое, стараясь удержать его в настоящем, вспомнил, чей голос говорит с ним после восьмилетнего молчания.

«Роберт! Где ты?» — Голос был встревоженным, тихим, но передающим неотложность дела; никаких оттенков личного чувства...

Роберт выругался себе под нос. Слова, которые он был готов послать ей, оказались полны страха.

«Я в Данлорне. Что случилось? Несчастье с Финлеем... или с матушкой?»

«Нет, с ними все в порядке. Мердок говорит, что я должна с тобой связаться. Кое-кто из подростков покинул Анклав. Они сбежали. Мы отправили отряд на поиски в Шан Мосс, но сейчас на Голете метель, и второй отряд, тот, который должен был спуститься по восточной тропе, должен ее пережидать. Ты не мог бы помочь?»

Роберт уже начал действовать: укладывать то немногое, что ему потребуется в дороге, прятать остальное в тайник.

«Сколько прошло времени с тех пор, как подростки уехали?»

«Около полутора суток. Мердок и Финлей готовы выехать, но...»

«Финлей? Почему?»

Роберт уловил в голосе Дженн неуверенность.

«Я не могу его остановить. Хелен сбежала с остальными». И Хелен? Его собственная племянница? С какой стати им убегать?

«Сколько их всего?» — Роберт уже был в конюшне и седлал коня; в темноте он ничего не мог разглядеть, перед ним стояло лишь лицо Дженн — такое, каким он видел его в последний раз... Ее красоту не могла заслонить даже вечная тень в его душе.

«Пятеро. Они думают, что изменение законов обещает им безопасность. Я должна была бы...» — Роберт почувствовал, что Дженн взяла себя в руки, решительно прогнала укоры себе, исполнилась решимости.

Этот переход заставил его улыбнуться: на него нахлынули воспоминания о былых днях. Не говоря больше ни слова, он вывел коня во двор и вскочил в седло.

Дженн однажды тайно посетила Данлорн, помогая королеве бежать. Она тогда ничего не видела в замке: Роберт поспешил отослать ее, испугавшись собственных чувств, понимая, что за ними скрывается рок, и отчаянно желая, чтобы это было не так. Пустив коня рысью, Роберт вернулся мыслями к настоящему, к той проблеме, которую нужно было разрешить здесь и сейчас.

«Вы готовы действовать, если мы не найдем их вовремя? Или если их выследят и обнаружат Анклав?» «Мы заняты сборами на случай эвакуации». «Вам есть где укрыться, если придется оставить Голет? — Многозначительная пауза заставила Роберта выругаться. Не дожидаясь, пока Дженн придумает какую-нибудь ложь, он продолжал: — Отправляйтесь в Шан Мосс и держитесь все вместе. Если я смогу, я там вас встречу... если же нет, как только вьюга прекратится, двигайтесь на юг, к Аарану. Найдите корабль, который доставит вас во Фланхар, и поезжайте прямиком в Бликстон. Туда прибудет епископ, и там места хватит для всех. Только не обращайтесь в бегство, пока не окажетесь к этому вынуждены».

«Конечно, нет. — Дженн помолчала; когда ее голос зазвучал снова, Роберту показалось, что восьми лет вовсе и не было. — Ключ говорит, что мы должны остаться, что бы ни случилось».

Роберт выехал за ворота замка. Услышанное заставило его зажмуриться: в глубине души он знал, что потерпел поражение.

«Выбор за тобой, Дженн. В конце концов, ты прикована к Ключу и должна делать так, как он говорит. И все-таки, если вы направитесь в Бликстон, ты по крайней мере получишь прекрасную возможность утверждать, что я ошибся».

«Я знаю. — Голос Дженн прозвучал тихо, но тут же неожиданно обрел прежнюю силу и непреклонность. — Дай мне знать, когда встретишься с Финлеем. Я не хочу, чтобы он мысленно говорил со мной, — вдруг Нэш может выследить его и таким способом. Удачи».

«Думаю, что она нам понадобится».

Голос Дженн исчез; с ним исчезло и острое ощущение одиночества.


Хелен поежилась. Все ее кости болели, зубы выбивали дробь. Всю свою жизнь она провела на самой высокой горе Люсары, но никогда еще ей не было так холодно.

В темноте почти ничего не было видно. Густой туман окутывал лес, впитывался в стволы деревьев, в землю, делал кожу, одежду, сапоги влажными и липкими. Кто-то из парней попытался сразу, как только стемнело, разжечь костер, но пламя еле тлело, не согревая путников и лишь подчеркивая, какой черной бывает туманная ночь в лесу.

Хелен отказывалась жалеть себя, мечтать о том, чтобы оказаться дома. Может быть, нужно было дождаться весны, но пока ничего особенно плохого с ними не случилось, да они вскоре и вернутся домой.

Хелен решительно шмыгнула носом. Родители, конечно, будут беспокоиться, это верно. Но ведь она оставила записку, так что они поймут и, нужно надеяться, не станут слишком переживать. Хелен снова шмыгнула носом и постаралась прогнать чувство вины. Оно только заставляло ее мерзнуть еще сильнее.

Сейчас была ее очередь охранять лагерь. Хелен сидела, прислонившись спиной к упавшему стволу и завернувшись в одеяла, обхватив руками колени, делая все от нее зависящее, чтобы не вскакивать и не кричать при каждом ночном шорохе. Воздух уже пах рассветом, но до утра было еще далеко. Все остальные спали, завернувшись в одеяла и придвинувшись как можно ближе к скудному костерку, каждый со своими собственными кошмарами, каждый со своей долей ночного холода.

Лиам предложил ей приключение, и она ухватилась за такую возможность. Кейл убедил ее, что им все легко удастся. Сэйр раздобыл для них коней, а Зеа — еду; взрослые ничего не узнали. Они хоть раз в жизни проедутся по Люсаре, сами, без отца, джабира или еще кого-то, кто говорил бы, куда им можно ехать и что можно делать. Никаких больше глупых правил или наказаний за их нарушение. Свобода.

Все это звучало так заманчиво. И боги были к ним благосклонны: снегопад прекратился, можно было легко спуститься по тропе. Однако каждый раз, когда они поворачивали на юг, на дорогах оказывались патрули в желтой форме Гильдии: недвусмысленное предостережение, несмотря на то, что законы вроде бы изменились в пользу колдунов.

Хелен снова поежилась и натянула одеяло на голову, чтобы не слышать тихих шорохов зимнего леса. Да, хорошо бы вернуться домой — но не сразу. Нужно еще столько всего увидеть — освещенные солнцем холмы, а может быть, и океан.

Именно этого хотели и остальные, и поэтому все старательно скрывали страх, когда поблизости оказывался отряд гильдийцев или когда приходилось искать укрытие в пустой хижине подальше от деревень или ферм.

Впрочем, Хелен знала, даже и не задавая вопросов, что не она одна мечтает о том, чтобы вернуться домой.


Конь споткнулся, и задремавший в седле Роберт резко выпрямился и заморгал, инстинктивно окидывая окрестности колдовским взглядом. Прогнав сонливость, он огляделся в поисках возможной угрозы, но все оказалось спокойно: на дороге никого не было. Плохо пришлось его коню.

Роберт натянул поводья и осторожно соскользнул с седла. Ноги его затекли, и движение заставило его пошатнуться. Холодное зимнее солнце светило сквозь облачную дымку, не согревая и едва освещая лес. Роберт посмотрел на светило, стараясь определить, много ли еще осталось светлого времени, но голова у него закружилась, и ему пришлось прижаться лбом к теплой шее коня.

Похоже, для такой жизни он становится стар.

Роберт сухо усмехнулся. Физически он не старел: Ключ о том позаботился. Ему сравнялось сорок три, но выглядел он и чувствовал себя в хорошие дни на десять лет моложе. Только сегодня день не был хорошим. Не были такими и три предыдущих дня, когда он метался по Люсаре в поисках сбежавших детей салти и своего глупого упрямого братца. Роберту был необходим отдых, и его бедному коню тоже. Животное сейчас стояло перед ним, слишком хорошо обученное, чтобы двинуться с места, слишком мужественное, чтобы просто опуститься на землю ради такого нужного ему отдыха.

— Держись, друг. Теперь уже недалеко. — Роберт похлопал коня по шее, потом подобрал поводья и пошел по дороге, ведя коня за собой.

Движение пойдет ему на пользу, позволит полностью проснуться. Вполне можно дремать в седле, если едешь не один, однако позволить себе это, путешествуя в одиночку, на одной из самых оживленных дорог, ведущих в западную часть страны, было непозволительной роскошью. Под ногами Роберта хлюпала грязь, оставленная растаявшим снегом, поля еще сохраняли отдельные сугробы, словно дожидающиеся следующего снегопада.

В детстве Роберт любил зиму, любил те перемены, которые она приносила природе, зная, что рано или поздно придет весна и снова все оживит надеждой, которая казалась ему почти материальной.

Много времени прошло с тех пор, когда он испытывал такие чувства.

Вокруг царила тишина, лишь чуть слышно шумел ветер и раздавался равномерный стук копыт. Что ж, это место ничем не хуже других для новой попытки...

Роберт остановился и успокоил коня ласковыми словами. Потом он закрыл глаза, затаил дыхание и окинул окрестности колдовским взглядом. Немного на запад, теперь на юг... Вот Финлей, яркая аура которого так хорошо ему знакома, вот его спутники, медленно перемещающиеся по лесу.

Роберт перевел взгляд туда, где холмы стали более пологими, а деревья росли отдельными купами; скот пасся на замерзших полях, выискивая скудный корм. Еще дальше на юг, стараясь не слишком напрягать зрение, позволить впечатлениям возникать без усилия... Роберт пытался заставить свою силу охватить все пространство, не выбирая направления: только так мог он найти свою племянницу, девочку, которой почти не знал.

Какая-то тень... Еле заметное изменение цвета ландшафта, который показывал ему колдовской взгляд... Роберт не мог быть уверенным, что обнаружил именно Хелен, но оттенки ауры напоминали Финлея, напоминали Фиону — и это была самая обнадеживающая находка за три дня поисков.

Значит, девочка по крайней мере жива. А остальные? И они все еще продолжали двигаться на юг; от берега моря их отделяли три дня пути. Собираются они остановиться или намерены ехать дальше? И что, ради милосердного Серинлета, заставило их покинуть безопасность Анклава?

Роберт открыл глаза. Головокружение заставило его ухватиться за седло. Отдых, ему нужен отдых — и горячая еда.

Роберт двинулся дальше так быстро, как только позволяла ему все нарастающая усталость. К вечеру он повстречается с Финлеем и остальными, а завтра, если повезет, они могут настигнуть Хелен и ее приятелей.

Значит, сегодня... Он увидит Финлея после восьми лет разлуки. Получит наконец что-то большее, чем подробные рассказы Мердока, которые он выслушивал каждую весну, когда они встречались для новой совместной работы. Роберт старался не задавать вопросов, но Мердок понимал его потребность узнать как можно больше, поучаствовать в жизни семьи, хотя бы и на расстоянии.

Но сегодня он увидит Финлея сам. Увидит и узнает, скучал ли по нему брат, которого ему самому так не хватало.

И узнает, простил ли тот его.


С каждым днем терпения у Финлея оставалось все меньше, и на каждом привале он начинал мерить шагами площадку вокруг костра. Для ночлега Мердок выбирал укромные места, где отряд не могли заметить с дороги даже случайно. Предпочтение он отдавал безлюдным чащам, куда гильдийцы опасались заглядывать и где глубокий снег лежал до самой весны.

Невозможность воспользоваться умением искателя была для Финлея хуже слепоты. Никогда еще это умение не было ему так необходимо — и все же он не осмеливался им воспользоваться. Одно дело — рисковать собственной жизнью, и совсем другое — жизнями остальных.

Найдя старый облетевший вяз, Финлей уселся на его узловатом корне, выступающем над снегом, и прислонился к толстому стволу, запретив себе двигаться. Он понимал, что его метания мешают его спутникам, да и ему самому ничего хорошего не приносят, но его переполняла требующая выхода энергия, словно он снова стал юношей.

Все спали, только Мердок сторожил лагерь, бесшумно передвигаясь между деревьями. Финлей уснуть не мог: его слишком тревожила мысль о том, что беглецов они так и не нашли.

Бывали моменты, когда беспокойство буквально душило его. И еще он скучал по Хелен. За исключением времени битвы при Шан Моссе они не расставались ни на один день. Хелен стала жизненно необходима для Финлея. И теперь его мучила тупая боль в груди, отчаяние и гнев на самого себя.

Нужно было уделять семье больше внимания. Как мог он не заметить, что дочь почти сутки где-то отсутствует? Как такое случилось и с другими родителями?

Все они стали слишком благодушны, привыкнув к безопасности Анклава. Зная, что молодежь скучает, они предоставили детям слишком много свободы, не контролировали их, не требовали отчета в том, чем они заняты каждую минуту. Они слишком положились на то, что все в Анклаве предупреждены: Гильдии доверять нельзя, любому из салти вне Анклава грозит смертельная опасность.

Взрослые решили, что этого страха будет достаточно... но для молодежи, неопытной и отчаянной, предупреждения значили мало. В конце концов, разве он сам — да и Роберт тоже — не совершал в этом возрасте подобных же глупостей?

Так почему сейчас страх почти парализует его?

Дело в том, что теперь он — отец, а опасность грозит его милой Хелен.

Финлей не мог унять зуд в руках. Почти против воли он сделал привычный жест левой рукой, и аярн оказался у него в ладони. Может же он хотя бы посмотреть на него, представить себе, что воспользоваться им безопасно, что Нэш ничего не заметит и не найдет его... В конце концов, возможно ведь, что Роберту удалось убить мерзкого гильдийца, что затишье последних восьми лет — следствие того, что Нэш мертв. Такое возможно, разве нет?

— Что это ты затеял? — спросил Мердок, появляясь из-за дерева.

— Пытаюсь вспомнить, как пользоваться аярном. — Финлей сам понял, что попытка пошутить не удалась.

Остановившись перед Финлеем, Мердок мягко сказал:

— Тебе не позавидуешь, не спорю. Только на твоем месте сейчас я не стал бы баловаться с аярном.

— Вот как? Почему?

Мердок повернулся и показал на прогалину между деревьями.

— Потому что Роберт рядом.

Финлей вскочил на ноги, но не успел сделать и шага, как из темноты появился Роберт, ведя в поводу усталого коня. В сумраке мало что можно было разглядеть, но Финлей узнал широкие плечи, решительную походку, которую он знал лучше, чем свою собственную. Когда Роберт остановился перед братом, тот с облегчением улыбнулся.

— Спасибо, что приехал, — выдохнул Финлей. Роберт смотрел на него, ничего не говоря, потом обнял и прижал к груди. Объятие было мимолетным, но его крепость Финлей ощущал еще долго. Отпустив брата, Роберт оглянулся на спящих. Отблеск костра осветил его лицо, и Финлей заметил, какими усталыми были зеленые глаза Роберта.

— Они все еще двигаются в южном направлении, — тихо сказал тот. — Я колдовским зрением слежу за ними уже несколько часов. Я не был уверен... Хелен ведь было всего пять, когда я ее видел. — Выражение его лица заставило Финлея вновь встревожиться.

— В чем дело?

Роберт передал поводья Мердоку, и тот отвел коня к остальным лошадям.

— При поисках у нас могут возникнуть трудности.

— Почему? Ты же только что сказал, что тебе удалось увидеть Хелен колдовским зрением.

— Ну, по крайней мере я надеюсь, что увидел именно Хелен... Проблема не в этом. — Роберт взял протянутую ему Мердоком кружку с горячим питьем и осушил ее одним глотком. Поблагодарив того, он отвел обоих мужчин в сторону, чтобы не тревожить спящих. — Вам следует знать, что ваши поисковые отряды вызвали тревогу в округе. Я несколько раз слышал разговоры о группах мужчин, обыскивающих окрестности в поисках заблудившихся детей. Никто не знает, ни кто вы такие, ни откуда взялись, — это и представляет опасность.

— Почему?

Финлей, когда услышал ответ, порадовался, что вопрос задал Мердок.

— Потому что я знаю Нэша: если новость дойдет до него, — а новые законы наверняка рассчитаны на то, чтобы выманить нас из укрытия, — он поймет, что произошло. Он пошлет на поимку малахи. Поэтому у нас мало времени. Однако если завтра мы поторопимся, то к вечеру можем найти Хелен и остальных.

Финлей не позволил этим словам оживить свои надежды. И все-таки какое облегчение слышать уверенность в голосе Роберта, пусть в глазах брата и заметна настороженность. Только вот прошло восемь лет с тех пор, когда они виделись в последний раз, и ни один из них не стал моложе...

— Тебе нужно отдохнуть.

— Я уж и забыл, когда в последний раз спал. Боюсь, я не в очень хорошей форме.

— Могу поспорить: ты и не ел давным-давно.

— Еда? А что это такое? Финлей не мог сдержать улыбки.

— Жизненная необходимость, Роберт. Ты сам меня этому учил.

— Я слишком устал, чтобы сейчас думать о еде. Поем утром. Нам нужно выехать до рассвета. Хватит у вас сил на такое? — Сам Роберт, казалось, готов упасть на месте и проспать неделю, поэтому Финлей только кивнул. Улыбка не сходила с его лица, согревая его, как уже давно ничто не согревало.

Прошло восемь лет, и вот Роберт стоит перед ним, здоровый, сильный, все такой же решительный и упрямый, каким был всегда.

Финлей вслух засмеялся, ничуть этого не стесняясь.

— Ложись около костра. Я позабочусь о твоем коне. Тебе нужно успеть хоть немного поспать.

Роберт помедлил, глядя на брата, и тот заметил что-то странное в его взгляде. Однако прежде, чем Финлей понял, в чем дело, Роберт двинулся к костру.

— Ты побывал в Данлорне? — Роберт кивнул. — И как там? Прежде чем ответить, Роберт расстелил одеяло.

— Пусто.


Хелен почувствовала, как изменились окрестности. Зеа и Нейл ехали впереди, переругиваясь, как всегда, но они, похоже, ничего не заметили.

Они приближались к деревне. Хелен услышала вдалеке стук топора, уловила запах свежеиспеченного хлеба, от которого в животе у нее забурчало.

Девочка придержала коня. Они пересекали склон пологого холма с поросшими мхом валунами и пятнами серого снега между ними. Поверху склона рос вереск, скрывая то, что лежит по ту сторону. К югу тянулась гряда холмов, за которой угадывался берег океана.

Желудок Хелен снова громко выразил протест, и тихий смех у нее за спиной заставил Хелен покраснеть. Обернувшись, она увидела рядом с собой улыбающегося Лиама.

— Следует ли нам понять это как намек, что пора раздобыть какой-нибудь еды?

Хелен отвела глаза, но Лиам продолжал ехать с ней рядом.

— У нас осталось немножко муки и солонины. Слишком мало, чтобы приготовить завтрак, так что было бы неплохо купить чего-нибудь съестного. Ты разве не голоден?

— Я?Я никогда не бываю голоден. — Лиам поднял брови, словно мысль о еде не приходила ему в голову. Выражение его лица было комичным, и он прекрасно это знал. Хелен не могла не улыбнуться ему в ответ.

— Что ж, рада это слышать. Найти еду для четверых будет легче, чем для пятерых.

— Ты что, добровольно вызываешься этим заняться? Лиам смотрел на Хелен с улыбкой, и она не могла отказаться и кивнула. Впрочем, ей ужасно хотелось побывать в настоящей деревне, даже если только ради покупки хлеба и овощей. До сих пор парни не разрешали ей и Зеа бывать в городах, мимо которых они проезжали, хотя опасность была одинаковой для всех.

— Лиам, — вмешался в их разговор Нейл, — нельзя позволить ей ехать. Если с Хелен что-нибудь случится, Финлей нас убьет — и не в переносном смысле. Мы же все уже обсуждали. Вокруг слишком много гильдийцев и еще других солдат — тех, что в красных мундирах. За сегодняшний день я видел уже десятка два. Должно быть, мы где-то недалеко от резиденции Гильдии. Финлей объявлен вне закона. Что, если кто-нибудь узнает в Хелен его дочь?

— Но я хочу поехать, — сказала Хелен, не обращая внимания на то, как выразительно закатила глаза Зеа. Сэйр, как всегда, молчал и только поглядывал на спорящих.

— Не бойся, Нейл. — Лиам махнул рукой, отметая возражения друга. — Я собираюсь побывать там с ней вместе. Нет никакой причины, почему бы гильдийцам или солдатам нас останавливать. Все, что мы сделаем, — это купим немного продовольствия.

Пока шел спор, радостное предвкушение покинуло Хелен, но Лиам улыбнулся ей той своей улыбкой, которая заставляла ее забыть обо всех остальных, и возбуждение вернулось.

Наконец ей предстоит приключение — как у мамы и папы, когда они были молодыми. В конце концов, разве это не в традиции Дугласов — отправиться в неизвестность и поставить миру свои собственные условия? Использовать сообразительность, чтобы преодолеть любые препятствия? Что ж, пришла ее очередь, и Хелен собиралась воспользоваться возможностью.

— Видите ручей у подножия холма? — обратился Лиам к Нейлу и остальным, показывая в сторону. — Встретимся там через час. Постарайтесь к тому времени развести костер. Нам всем не помешает горячая еда.


Резкие крики птиц над полем вызвали одобрительные возгласы наблюдавших за ними мужчин. Кенрик взглянул на придворных, потом снова стал следить за схваткой: крупный орел как раз кинулся на своего более миниатюрного противника. Столкновение было неизбежным. Обе птицы на мгновение замерли в воздухе, потом устремились к земле, но своевременно разъединились и разлетелись в стороны. На землю упало несколько перьев с яркими каплями крови на них.

— Этот серый отчаянный боец. Вы сами его обучали?

Кенрик повернулся к своему собеседнику. Ожье, герцог Куэль, сидел на чалом жеребце чистейших кровей; одет он был соответственно торжественному моменту — в рубашку тончайшего шелка, камзол, украшенный жемчугом, и плащ, отделанный черным мехом, который явно не был мехом простого медведя. Дорога из Майенны как будто нисколько не утомила посла. Ожье выглядел жизнерадостнее и бодрее, чем раньше, и явно был готов поймать любое неосторожное слово Кенрика.

Что ж, Кенрик по-прежнему нуждался в том, чтобы Тирон отдал ему руку юной принцессы Оливии... Более того, на кону стояли богатства Майенны и другие неисчислимые блага, на которые Кенрик мог рассчитывать, если ему удастся произвести на посла достаточно хорошее впечатление.

Кенрик улыбнулся самым приятным образом.

— Я сам растил эту самку, как только она оперилась. Рассчитываю на будущий год получить от нее потомство. Наверняка ее птенцы будут такими же талантливыми. — Кенрик любезно добавил: — Если она так вам нравится, могу прислать вам одного из ее выводка. Как пожелаете, уже обученного или еще нет.

Ожье, прищурившись, следил за кружащими над полем птицами.

— Пожалуй, нет. Я не смогу обеспечить такому хищнику должный образ жизни в Майенне. Боюсь, что мы отвыкли от охоты с ловчими птицами. Но все равно я благодарен вам за щедрое предложение.

Кенрик прикусил язык и отвернулся, кипя яростью. Неодобрение старика было слишком заметно, оно словно отравляло сам воздух.

Ах, всегда одно и то же! Ожье — самый доверенный помощник Тирона — только и делает, что заставляет Кенрика чувствовать себя неуклюжим дикарем, совсем неподходящим супругом для благородной принцессы.

Конечно, как только Оливия останется единственной наследницей престола, Тирон — а значит, и Ожье — может запеть иначе.

Только для этого нужно, чтобы Нэш нашел последнего из принцев и обеспечил его безвременную кончину.

Пока его орлы сражались в вышине, Кенрик оглядел своих наблюдающих за птицами придворных, разместившихся вдоль края поля. Их было меньше, чем он обычно брал с собой в путешествия: зимой тащить многих вельмож из Марсэя и обеспечивать их теплыми шатрами оказалось бы накладно, — однако для соблюдения этикета хватало, пусть многие из свиты и были малахи, возглавляемые союзником Нэша, бароном де Массе. Куда бы он ни отправился, ни одно движение Кенрика, ни один его вздох не оставались незамеченными бароном, который и доносил о них Нэшу. Это обстоятельство давно перестало быть секретом. Конечно, заодно де Массе выполнял и роль телохранителя, а иметь рядом человека с такими талантами было совсем не плохо.

Однако как раз сейчас де Массе сосредоточил внимание на Осберте, рассеянно беседующем с другими придворными. Кенрик коснулся скрытого на груди под одеждой кожаного мешочка; любопытство буквально сжигало молодого короля. Достаточно передать его проктору Гильдии, и скоро он получил бы перевод... Только позволительно ли так рисковать? Когда-то Осберт был человеком Нэша, готовым выполнить любое его желание. Что стоит ему побежать к прежнему хозяину и доложить о предательстве Кенрика?

Нет, пока действовать нельзя. Еще рано. Нужно все хорошо обдумать.

Яростные крики, раздавшиеся совсем рядом, заставили Кенрика обернуться. Как раз в этот момент сражающиеся птицы вынырнули из-за деревьев и устремились прямо на него.

Нет... прямо на Ожье. В Кенрике помимо его воли всколыхнулась его колдовская сила. Бешено хлопая крыльями, оглушительно крича, теряя окровавленные перья, орлы мчались на людей. Ожье попытался увернуться, но было слишком поздно. В тот момент, когда Ожье припал к гриве коня, колдовская сила Кенрика вырвалась на свободу. Вспышка пламени, достаточная, чтобы испепелить обеих птиц... и вот уже обугленные останки, кружась и кувыркаясь, упали на землю перед послом.

В последовавшей за этим тишине стража Ожье окружила своего господина, чтобы удостовериться в том, что он не пострадал. Придворные Кенрика, как всегда, остались на почтительном расстоянии, и в этот момент король возненавидел их за трусость.

— Благодарю вас, сир, за своевременное вмешательство. — Ожье взял себя в руки с устрашающей быстротой; в голосе его, даже произносящем слова благодарности, прозвучало холодное отвращение. — Боюсь, правда, что мои старые кости едва ли стоили жизни вашей любимой птицы. Соболезную также по случаю потери ее ценного потомства. Есть ли у вас другая, которая могла бы ее заменить?

Кенрик посмотрел в глаза старику и прочел в них много больше, чем тот хотел бы показать... Если бы от этого человека не зависело столь многое, он был бы уже мертв, — наказан хотя бы за одни свои тонкие намеки.

— Да, — уверенно солгал он, — у меня найдется дюжина не менее одаренных птиц. Потеря этой ничего не значит по сравнению с вашей безопасностью, милорд.

Ожье поклонился в седле, словно принимая любезность за чистую монету. Кенрик поспешно повернул коня, чувствуя, что пламя в крови грозит вырваться из-под контроля. Нужно будет принять меры перед следующей встречей со стариком, иначе на землю может пролиться совсем не птичья кровь.

Кивнув Ожье, Кенрик поскакал прочь, зная, что эскорт из малахи тут же двинется следом.

Пришло время для настоящего развлечения.


Де Массе, спотыкаясь, брел по коридору, одновременно задыхаясь и стараясь не дышать. Эта вонь...

Желчь обожгла его горло, дрожащая рука вытерла пот со лба.

О боги, что за игры у этого мальчишки!

Эхо его шагов отдавалось от влажных стен разрушенного заброшенного аббатства. Здание невредимым пережило немало столетий, но потом Гильдия отобрала у церкви богадельни и приюты, с ними вместе отошли и многие земли; за последние десять лет из покинутого монахами аббатства отчаявшиеся крестьяне, которым стало не до святости этого места, растащили все, что могли.

Кенрик издали заметил руины и счел их подходящими для...

Неужели он в самом деле считал это развлечением?

Де Массе снова ощутил тошноту, вспомнив об увиденном в тесной келье, той самой келье, в которой всего десятилетие назад молился благочестивый монах. Барон крепко прикусил губу, заставляя боль отвлечь его мысли от жертвы...

Он не мог бы даже сказать, мужчина то был или женщина!

Де Массе сделал еще два шага, глотая холодный ночной воздух в надежде, что это вернет ему самообладание. Он уже давно был рядом с Кенриком, видел немало всяких... происшествий, но сегодняшнее не шло ни в какое сравнение с остальными. Случившееся сегодня далеко выходило за границы того, что де Массе хотел бы еще когда-нибудь увидеть.

Он знал, что его работа — избавиться от останков. Он также знал, что отдал бы многое, лишь бы не возвращаться в ту келью.

Де Массе облизал губы, пытаясь избавиться от мерзкого вкуса, вызванного воспоминанием о Кенрике. Выпрямившись, он вызвал образ Валены, ее сверкающих глаз, ее цветущей красоты. Он видел только ее — такой, какой видел ее в последний раз несколько недель назад, — когда повернулся и вошел в дверь; собрав колдовскую силу, он выплеснул ее н испепелил все, что оставалось в келье.

Глядя прямо перед собой, он двинулся по коридору. Прочь.


— Ты уверен, что нам не грозит опасность? — Хелен наклонилась вперед, рассматривая деревню с опушки леса, где они с Лиамом прятались. Послеполуденное солнце блестело на покрытом снегом поле, которое пересекала грязная дорога. Шпили церкви и резиденции Гильдии были хорошо видны.

К несчастью, не менее хорошо были видны и многочисленные солдаты, праздно слоняющиеся по деревне или объезжающие ее окраины, словно в ожидании вражеского нападения.

— Не знаю, откуда они все взялись. — Лиам хмуро глядел вперед, заслонив собой Хелен. — Я не ожидал, что здесь, вдали от северных городов, окажется так много солдат. Я-то думал, если мы поедем на юг, никто нас не заметит.

— Ну, нет же никакой причины, чтобы нас заметили. — Хелен надеялась, что Лиам снова улыбнется, и тогда станет не так страшно. — Я имею в виду, что они не могут знать, кто мы такие.

— Без Брезайла не могут.

— Но ты все-таки не думаешь, что появляться в деревне безопасно?

Лиам снова нахмурился и оглянулся на дорогу, словно гадая, что лежит по другую сторону холмов.

— Я не вижу колдовским зрением малахи поблизости. А ты?

— Нет. Посмотреть еще раз?

Лиам взглянул на Хелен, и та ответила ему улыбкой.

— Ну так что: хочешь рискнуть или поедем дальше и поищем более спокойное местечко?

Хелен пожала плечами и снова посмотрела в сторону деревни.

— По-моему, стоит рискнуть. В конце концов, откуда известно, что в других деревнях солдат окажется меньше? И вот еще что: они наверняка думают, что салти не отважатся к ним приблизиться, верно?

Лиам усмехнулся.

— Значит, будем блефовать?

— Ну, если ты не хочешь...

Лиам повернулся к своему коню — и замер на месте. Хелен тоже оглянулась, и сердце у нее оборвалось. Их окружал десяток конных солдат с обнаженными мечами, и в глазах их ясно читалось злорадство и жадность.

— Эй, парень, — грубо бросил командир, — хотел бы я знать, что ты затеял. Собрался что-нибудь украсть? А может быть, уже и украл? А девчонка не слишком для тебя молода, а? Совсем еще ребенок. Что скажут ее родители, если найдут в лесу с тобой вдвоем? А? — Он махнул рукой своим солдатам. — Взять их!

— Нет! Подождите! — Хелен кинулась вперед, пытаясь загородить Лиама от солдат, но тот оттолкнул ее в сторону, уже поднимая руки для колдовского удара... Но это же будет означать их смерть! Хелен в ужасе вцепилась в него. — Не смей, Лиам! Нельзя, иначе мы...

Лиам вывернулся из ее рук и, пригнувшись, кинулся на ближайшего солдата. Тот едва удержался в седле, и Лиам сумел вырвать у него меч. Хелен хотела броситься ему на помощь, но сильные руки обхватили ее сзади, к горлу прижалось что-то холодное и острое. По лесу разнесся звон стали: Лиам пытался пробиться сквозь строй солдат. Он был высок и силен и хорошо усвоил уроки, полученные от Финлея. Несколько секунд ему удавалось отражать удары, но потом численное преимущество оказалось слишком большим.

Хелен еле расслышала его сдавленный крик. Она смогла лишь мельком увидеть распростертое на земле тело Лиама. Но кровь на снегу была хорошо ей видна, тонкая струйка текла прямо к ее ногам...

— Лиам! — Хелен забилась в руках солдата, не обращая внимания на клинок у своего горла и грубые угрозы. Ей необходимо было увидеть Лиама, удостовериться, что с ним...

Солдаты направились к своим коням, и Хелен, когда ее уводили, увидела лежащего на земле Лиама, с двумя глубокими ранами в груди, с немигающими остекленевшими глазами... Он был неподвижен. Так ужасно неподвижен!

— Лиам! — вскрикнула Хелен в мертвой тишине. Тут ей в рот сунули грязную тряпку, и Хелен могла лишь беззвучно всхлипывать, хотя сердце ее разрывалось от боли.

Глава 16

Сэйр не очень многое умел хорошо делать, но в том, чтобы определять время, ему не было равных. Он точно знал, когда истек час, точно знал, когда истек второй, а Лиам так и не появился. Конечно, к тому времени и Зеа с Нейлом стали проявлять беспокойство, кидая в уже разведенный костер прутья.

Сэйр решительно поднялся на ноги и со страхом сказал:

— Думаю, что-то случилось.

— Откуда, во имя Серинлета, тебе это известно? — накинулся на него Нейл. — Ты что, вдруг научился мысленной речи?

— Нет, но они отсутствуют уже два часа, а скоро стемнеет. Если мы не попробуем найти их сейчас, потом будет поздно.

— Вот и прекрасно! Отправляйся и поищи их. Ты не хуже меня знаешь, чем они, должно быть, занимаются.

— Нейл! — Зеа отвесила брату подзатыльник. — В отличие от некоторых Лиам знает, что такое порядочность. Хелен всего тринадцать. Не у всех такие гадкие мысли, как у тебя.

Сэйр перестал слушать их перебранку: он и вообще обычно не обращал внимания на бесконечные препирательства близ кодов, а сейчас был к тому же не на шутку встревожен. Он подтянул подпругу у своего коня и вскочил в седло.

— Так вы едете?

— Да, — немедленно ответила Зеа и вскочила на коня, не глядя на брата. Только когда они уже тронулись с места, Нейл сдался. Он быстро забросал костер снегом, убедился, что угли погасли, и только тогда последовал за остальными, всем своим видом показывая, какой глупостью считает идею поисков.

Сэйр не обращал на него внимания, решительно двигаясь сквозь служивший им укрытием лес. Он вытащил аярн, сжал его в левой руке и попробовал воспользоваться колдовским зрением, хотя никогда не был приличным искателем; впрочем, Зеа и Нейл в этом отношении были еще хуже. Поэтому Сэйру не оставалось ничего другого, кроме как ехать по следам, оставленным в снегу конями Лиама и Хелен.

Скоро между деревьями стала видна деревня, а с дороги впереди донеслось фырканье коней. Однако тут что-то привлекло внимание Сэйра... темное кровавое пятно на белом снегу.

— Лиам! — Сэйр соскочил с коня и кинулся к неподвижному телу друга. Он протянул руку и коснулся его лица, но Лиам был холодным, как сама зима.

— Где Хелен? — Зеа вертелась во все стороны, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Нейл так и не спешился; от шока его взгляд стал пустым и бессмысленным.

— Их лошадей здесь нет, — сказала Зеа, подходя к Сэйру. — Поехали, мы не можем здесь оставаться. Они могут вернуться.

— Кто? — Сэйр растерянно сглотнул, не в силах воспринять то, что видел, но уже дрожа от страха. — Ты думаешь... они вернутся ловить пас?

— Не знаю...

— Но что с Хелен? Не можем же мы ее просто бросить. Мы не знаем, ни кто ее захватил, ни почему. Мы же все затеяли вместе!

— Не будь идиотом, Сэйр, — неожиданно вмешался Нейл, разворачивая коня. — Только сунься в деревню, и кончишь так же, как Лиам.

— Я тебя ненавижу! — выпалил Сэйр. — Ты злобный трус, вот ты кто! Тебе безразлично, что твой лучший друг лежит мертвым. Ты думаешь только о собственной шкуре. Что ж, прекрасно! Давай беги! Но я собираюсь помочь Хелен.

— Каким образом? Позволив себя убить?

— Нет. — Сэйр еще раз взглянул на окоченевшее тело Лиама и вскочил в седло. — Я обращусь за помощью.


Хелен пыталась запомнить, куда ее везут, пыталась считать удары копыт по дороге в деревню и дальше, следить за поворотами и изменениями направления, но ей почти ничего не удавалось увидеть из-за спины солдата, на лошадь которого ее посадили, связав по рукам и ногам. Хелен боялась даже думать о том, что с ней собираются сделать. Она слышала непристойные шуточки о том, что ее ждет в казарме, о том, кто позабавится с ней первым, о том, какой выкуп за нее потребуют; единственное облегчение было в том, что солдаты явно не подозревали в ней колдунью.

Ах, нужно было позволить Лиаму воспользоваться колдовской силой! Если бы она не поспешила остановить его, он мог бы остаться в живых. Если бы она сообразила прибегнуть к собственной силе...

Слезы снова навернулись на глаза Хелен, и она зажмурилась, не желая показывать слабость. Нужно думать. Сосредоточиться и думать, иначе жертва Лиама окажется бесполезной.

Она чувствовала в рукаве свой аярн. Если ее разденут, его найдут, хотя солдаты могут и не догадаться, что это за камушек. В любом случае аярна она скоро лишится. Так что же делать? Если сжечь веревки, она только выдаст себя, а для того, чтобы сражаться больше чем с одним противником, у нее нет ни силы, щи умения. Но если не сделать попытки бежать...

Звуки вокруг стали громче, и Хелен открыла глаза и насколько могла повернула голову. Они оказались в огромном военком лагере, раскинувшемся в лощине. Ничего подобного в своем путешествии они не видели! На фоне потемневшего неба Хелен видела десятки костров, на которых готовился ужин. Шум вокруг заставил ее вообразить целый город, непонятно откуда возникший в этой глуши.

Солдаты не стали хвастаться добычей. Более того, они постарались скрыть Хелен от глаз своих товарищей. Ее грубо стащили с коня и втолкнули в небольшой шатер. Шепотом переругиваясь, солдаты начали спорить о том, что с ней делать, и в Хелен шевельнулась надежда... но тут командир решительно заявил, что первый с ней позабавится, а остальные могут ждать своей очереди.

Солдаты заржали. Их липкие взгляды и вонючее дыхание были так отвратительны, что Хелен поняла: ее сейчас вырвет. Но с кляпом во рту...

Она начала глубоко дышать носом, борясь с тошнотой, стараясь собраться с силами, — но перед ее глазами был Лиам, безжалостно убитый, коченеющий на снегу.

Чьи-то руки потащили ее в глубь шатра, кинули на грязные одеяла, служившие постелью. Кто-то высказал сомнение, стоит ли пользоваться этим шатром, но солдаты были слишком распалены, чтобы беспокоиться на этот счет. На Хелен навалились, держа ее за руки и за ноги, пока командир шарил по ее телу. Хелен начала дрожать и зажмурилась, не желая видеть насильников и только надеясь, что они оставят ее в живых. Она знала, что плачет, но даже не ощущала слез на щеках. Она попыталась думать о родителях, о сестрах, о своем мужественном дяде Роберте, но ничто не могло помешать ей ощущать эти прикосновения. Она слышала, как солдаты гогочут, передавая по кругу бутылку и комментируя удовольствие, ожидающее командира...

Хелен закусила губу, стараясь не дрожать от все более откровенных прикосновений. Она не могла позволить себе показать страх... но милосердная Минея, как же она боялась! Боялась и ничего с собой не могла поделать. Совсем ничего...

И вдруг... Громкие голоса, выкрикивающие приказания, приближающиеся шаги... Солдаты начали испуганно шептаться.

Надежда вновь проснулась в Хелен, хотя она и не могла найти подходящего объяснения... Здесь у нее не могло быть союзников.

Полотнище, занавешивающее вход в шатер, отлетело в сторону, и солдаты вытянулись по стойке «смирно». Кто-то пролаял приказ, и они расступились. Теперь Хелен могла видеть: на пороге стояли двое. Один оказался офицером, другой был светловолосым темноглазым мужчиной, одетым с роскошью, которой Хелен никогда не видела. В руках этот человек держал стеклянную чашу с какой-то светящейся жидкостью... у Хелен возникло какое-то смутное воспоминание, но точно она ничего вспомнить не смогла.

— Смотрите-ка, — сказал светловолосый человек, и его изуродованное шрамом лицо расплылось в широкой улыбке, — что я нашел! — Он оглядел шатер и солдат, убивших Лиама, потом повернулся к офицеру: — Поднимите ее с пола и принесите откуда-нибудь кресло. Да, и пусть этих идиотов угостят плетьми.

Хелен даже не взглянула на своих обидчиков, когда их вытолкали из шатра. Она не могла отвести глаз от светловолосого человека, который пристально на нее смотрел. От того, которого остальные называли «сир».

Она знала, кто это такой... и теперь и он знал, кто такая она.


— Роберт! Сюда! Быстро!

Роберт повернулся, взглянул на остальных, собравшихся на дне лощины, и поспешно двинулся к ним, скользя по обледенелой земле. Уже смеркалось; на лес пал густой туман — как раз тогда, когда им так нужно все видеть! Отряд находился слишком близко к деревне, слишком близко к тому, что раскинулось с другой стороны...

Финлей с нетерпением ждал брата.

— Трое беглецов нашлись! Сэйр говорит, что с Хелен что-то случилось, но я не могу...

Роберт стиснул его плечо, пытаясь утешить, и направился туда, где вокруг троих юнцов суетились родители, которым страх и облегчение не позволяли еще ругать отпрысков.

— Можете вы сказать нам, где Хелен и...

— Лиам, — подсказал Финлей.

— Где Хелен и Лиам?

Троица вытаращила на него глаза, словно перед ними предстал призрак.

— Лиам мертв, — печально сказал один из беглецов. — Они отправились в деревню за припасами и не вернулись. Мы нашли у дороги тело Лиама. Хелен там не было...

— Ты не пытался найти ее колдовским зрением?

— Я... я... мне не удалось.

— Проклятие, Сэйр! Вы бросили мою дочь...

— Финлей! — Роберт схватил брата за руку и оттащил в сторону. Парнишка явно сказал им все, что знал. Повернувшись к Мердоку, Роберт приказал: — Доставь всех в Анклав. Не останавливайтесь на отдых, обходитесь без еды — доберитесь туда как можно скорее. Если тропа на Голет непроходима, попросите убежища в монастыре Святого Германуса. Там вас примут независимо от того, кто вы такие. В любом случае не останавливайтесь, пока не окажетесь в безопасности. Ты понял?

— Конечно. Удачи. — Мердок немедленно начал отдавать приказы, заставляя людей вскочить в седла, уводя их в ночную тьму. Роберт следил за ними, пока не убедился, что отряд выступил в дорогу, потом повернулся к Финлею, который смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Что теперь?

— Теперь, — ответил Роберт, поворачиваясь в сторону деревни, — мы найдем Хелен.


— Не нравится мне все это!

Финлей не спорил. Один взгляд в долину с вершины холма заставил его почувствовать тошноту. Деревня, военный лагерь, королевский шатер, костры, движущиеся тени коней и солдат... Как их много и как не вовремя они оказались здесь!

Финлей искоса взглянул на Роберта.

— Ты уверен, что она там?

Роберт, хмурясь, взглянул на небо, туда, где полагалось бы быть луне, если бы ночь не была такой пасмурной.

— Я тебе уже говорил: я даже не уверен, что вижу колдовским зрением именно ауру Хелен. Я думаю, что она там, но в деревне так много малахи, что сказать точно, где она находится, невозможно. Проклятие, — тихо выругался Роберт, немного спускаясь с вершины холма, — было бы гораздо легче, если бы ты мог сам ее найти. Только, конечно, вполне возможно, что Нэш там в лагере вместе с Кенриком...

Роберт, казалось, говорил сам с собой. Финлей молча наблюдал за братом, уверенный, что тот придумает, с чего им начинать. Точнее, он на это надеялся, потому что сам был начисто лишен каких-либо мыслей. В нем билась лишь отчаянная необходимость что-то делать, спасать Хелен, не представляя себе, ни где она, ни с кем.

Конечно, Кенрик наверняка там, иначе быть не может. Финлей безмолвно молил богов о милосердии, о том, чтобы Хелен не попала ему в руки, чтобы она оказалась где-то еще, в относительной безопасности.

— Не думаю, чтобы Нэш был здесь, — задумчиво сказал Роберт, склонив голову к плечу и слегка приподняв левую руку, словно в ней все еще был аярн. Голос его в темноте вдруг приобрел странную уверенность. — Помнишь, много лет назад, еще до того как Нэш запустил в тебя свои когти, ты пробовал что-то... как ты это называл? Совместный поиск? Когда ты пытался использовать для колдовского взгляда аярн другого человека?

— Да. Именно этим я и занимался, когда меня поймал Нэш.

— Ты затеял такой поиск вместе с Фионой, и она тогда была на расстоянии дня пути от тебя?

Финлей замер; внезапное понимание замысла Роберта оказалось для него шоком.

— Ты не можешь говорить всерьез! Ведь... я хочу сказать... Лицо Роберта было мрачным и решительным.

— У нас нет времени на то, чтобы самим обыскать весь лагерь, а мне нужно точно знать, где находится Хелен. Как только мы это узнаем, я смогу ее освободить... надеюсь.

— Но совместный поиск не скроет моей ауры от Нэша.

— Нет... но дело в том, что как я не могу видеть его колдовским зрением, так и он не может видеть меня. Если ты начнешь поиск через меня, используешь меня как промежуточное звено, моя аура должна заслонить твою. Хелен твоя дочь, Финлей. Тебе будет достаточно одного взгляда.

Финлей кивнул: он уже решился. Прежде чем Роберт смог сказать еще хоть слово, Финлей стиснул его руку, теплую и надежную, а другой рукой вытащил свой аярн.

О боги, как же давно он этого не делал! Так много времени прошло с тех пор, когда такой поиск не таил для него смертельной опасности! Однако своих умений Финлей не утратил.

Колдовская сила захлестнула его, как могучая волна, хлынула на свободу, готовая служить его желаниям. Чуть на пошатнувшись от знакомого радостного чувства, Финлей сосредоточился на ауре Роберта, поскольку тот не нуждался в аярнс.

И тут они объединили усилия.

Достаточно было доли секунды, чтобы перед Финлеем возникла отчетливая, как это возможно только при совместном поиске, картина: испуганная Хелен в каком-то шатре, окруженная враждебно глядящими на нее солдатами.

Она жива! Она совсем близко! Легкое тепло, исходящее от аярна, неожиданно вернуло Финлею самообладание. Он стал смотреть вокруг, все дальше и дальше, пока не заметил смутный силуэт...

Холодный воздух хлынул ему в легкие, и Финлей открыл глаза. Роберт склонился над ним, держа за руки и не давая упасть.

— В чем дело? Почему ты меня остановил?

— Ты отправился слишком далеко и слишком надолго. Финлей попытался высвободить руки, страстно желая опять увидеть дочь, удостовериться, что она...

— Перестань! — Роберт встряхнул брата, и голос его разнесся над холмом. — Успокойся, Финлей! Все в порядке. Я тоже ее видел. Она все еще в лагере. Нам нужно действовать.

— Но, Роберт, она же...

— С Кенриком, да. А теперь вперед!


— Ну какой вред в том, что ты назовешь мне свое имя, а? — Голос Кенрика был ласковым. Она так молода, едва вступила в возраст женщины. Совсем ни к чему пугать ее больше, чем необходимо, — по крайней мере пока.

Девчонка сидела перед ним в кресле со связанными за спиной руками. Ее огромные темные глаза следили за каждым его движением. Быть объектом такого внимания было очень приятно. Не будь у него других планов, он мог бы держать малышку при себе как ручную зверюшку — на надежной привязи, конечно.

Кенрик подбросил в воздух аярн — так, чтобы Хелен могла это видеть. Она, конечно, сопротивлялась, но в конце концов он отобрал камешек и теперь мог быть уверен: она не сможет ничем помешать ему получить желаемое.

— Твой приятель, — продолжал Кенрик, наслаждаясь сладкой болью в паху, — тот самый, с которым тебя поймали мои люди... Он ведь жив, знаешь ли.

— Лжец! Я видела, как его убили.

— Дитя, ты же сама не знаешь, что видела. Он сопротивлялся, солдаты опрокинули его на землю, а тебя увезли. Когда я понял, что ты собой представляешь, я послал людей в лес.

Они нашли твоего приятеля и привезли к моим лекарям. Он еще жив, хотя, возможно, долго не протянет.

— Что ты с ним сделал?

— Остановил кровотечение, только и всего. Я мог бы, конечно, проявить гораздо больше доброты, если бы только ты назвала мне свое имя.

Кенрик видел, как девочка борется с собой, пытаясь понять, лжет он или нет. Она не могла знать, что посланный на поиски отряд еще не вернулся. Конечно, если раны мальчишки таковы, как их описали солдаты, он давным-давно мертв. Но все-таки, может быть, она соблазнится приманкой?

— Хелен, — наконец пробормотала девочка. Ее хорошенькое личико сморщилось от сознания собственной слабости.

— Хелен... а дальше?

Девчонка посмотрела ему в глаза и, прежде чем Кенрик придумал угрозу, которая заставила бы ее быть поразговорчивее, добавила:

— Дуглас.

Ах, вот оно, исполнение его самых заветных желаний! Кенрик не смог бы сдержать улыбку, даже если бы от этого зависела безопасность его королевства.

— Стража! Коня для девчонки. И оседлайте моего жеребца. Я отправляюсь в аббатство. Постарайтесь не дать де Массе и его людям последовать за мной.


Одного взгляда было достаточно. Достаточно потрясающе отчетливого отпечатка ауры в его памяти, полученного благодаря брату, который и не подозревает, каким даром обладает. Что ж, братец так отчаянно стремится найти дочь, что подобные незначительные заблуждения ему можно простить.

Роберт продолжал прижимать к себе Финлея. Братская близость, такая знакомая и утешительная... Было слишком приятно после долгого времени вновь сражаться с Финлеем на одной стороне. Роберт намеревался не нарушать перемирие между ними как можно дольше, моля богов, чтобы в награду они вернули его племянницу целой и невредимой.

Впрочем, каждый шаг, который он делал, приводил его все ближе к другой битве, битве, которая, как он надеялся, начнется еще не скоро. Кенрик был где-то поблизости — Кенрик, убивший собственную сестру, Галиену, только что ставшую женой Роберта; Кенрик, захвативший Хелен; человек, избравший зло, решившийся следовать за Нэшем.

С каждым шагом страх Роберта рос. Что, если ему не удастся совладать с демоном? Что, если встреча с Кенриком и освобождение Хелен выпустит демона на свободу, — как удастся ему снова надеть на чудовище цепи?

Роберт уже слышал в своей душе рык демона, разбуженного мыслями о Хелен и гнусном короле.

Роберт и Финлей крались по лагерю, прячась в тенях, используя любое укрытие, когда это было возможно, и обходясь без него, когда выбора не оставалось. Роберт мог благодаря сдвигу пространства сделаться невидимым, но Финлей так и не освоил такого умения, а начинать учиться сейчас было слишком опасно.

Однако удача изменила братьям. Они слишком долго добирались до королевского шатра и обнаружили его пустым. Только сильная рука Роберта на плече Финлея помешала тому дать волю бессильному гневу. Пользуясь глубокой темнотой, Роберт уселся и с обычной быстротой и тщательностью окинул окрестности колдовским взглядом.

— Она недалеко, — прошептал он, чтобы хоть чем-то утешить брата. — И она по-прежнему жива. На юг отсюда есть какое-то здание. Поспешим.


Черные каменные стены блестели в колеблющемся свете свечей, которые Кенрик зажег в разрушенной часовне. Крыша давно обрушилась, в небо глядела дыра, а под ногами лежали обломки. Призрачный синий свет иногда сочился сквозь облака, скрывающие луну, но пробиться ей было не под силу, и еще более густая тьма черным покрывалом ложилась на аббатство, обещая безопасность тому, что затеял Кенрик.

Он принес Хелен в часовню, лишив ее воли к сопротивлению заклинанием, которое узнал от Нэша. Девочка была прекрасна и бледна, неподвижна и покорна в его объятиях.

Кенрик лишь мгновение поколебался, прежде чем положить ее на каменный алтарь. Нэш, конечно, сделал бы это намеренно, желая бросить вызов богам глупым символическим жестом, но Кенрик видел в своих действиях лишь практическое удобство. Он собирался выпустить кровь из тела Хелен, а для этого она должна была лежать на возвышении.

Кенрик старательно придал Хелен необходимую позу. Глаза девочки следили за ним с безграничным ужасом. Теперь, когда она лишилась контроля над собственным телом, ни о каком вызове, ни о каком сопротивлении не могло быть и речи. Кенрика била дрожь предвкушения.

Вот она, истинная власть!

Девчонка принадлежала к семье Дугласов; если и не дочь Изгнанника, то, судя по ее внешности, какая-то близкая родственница.

Довольный своими приготовлениями, Кенрик взял одну бессильную руку и закатал рукав, обнажив нежную кожу, почти прозрачную в сиянии свечей. Глядя в глаза Хелен, Кенрик склонился к ее запястью, коснулся его губами, ощутив, как пульсирует жилка.

Все тело Кенрика сотрясалось от бешеных ударов сердца. Он посмел решиться, посмел совершить святотатство, используя древнее знание, исказив обряд для собственных целей. Кенрик еле сдерживал возбуждение; он напрягал все свои колдовские силы, чтобы уловить любое изменение в окружающем воздухе и в особенности в ней, жертве.

Следуя внезапно вспыхнувшему желанию, он наклонился и прижался губами к ее губам, наслаждаясь бессильной попыткой Хелен отвернуться. Руки Кенрика скользнули по ее телу, оценивая нежные округлости, все признаки наступающей женственности. Он смаковал отвращение, пылавшее в огромных глазах.

Ах, что за изысканная пытка! Ему нужно сделать так мало, чтобы получить так много!

На мгновение Кенрик испытал искушение позабавиться с девочкой так, как он забавлялся с другими своими игрушками, провести всю ночь, наслаждаясь мыслями о том, кто она такая и что подарит ему, но жажда крови, желание узнать, сработает ли магия, оказались сильнее.

И больше всего на свете ему хотелось избавиться от проклятых шрамов.

С последним издевательским поцелуем, преодолев свое возбуждение, Кенрик сделал шаг назад, позволив обнаженной руке Хелен свеситься с алтаря. Подтащив поближе суму, которую он привез с собой, Кенрик извлек из нее полированную деревянную чашу и шар, который ему дал Нэш. На ощупь шар казался каменным, но был слишком легким. Кенрик провел многие часы, изучая шар, но так ничего о нем и не узнал.

Чаша была поставлена на пол под рукой девочки. Кенрик вытащил из-за голенища сапога кинжал и прижал лезвие к нежной коже. Дыхание Кенрика стало частым и хриплым, ему пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы избавиться от внезапно нахлынувшего страха.

Как только он совершит это, пути назад не будет. Он станет таким же, как Нэш, на всю жизнь обреченным искать исцеления и омоложения только таким способом.

Однако жизнь его будет долгой.

Клинок блеснул и глубоко вонзился в руку Хелен. Кенрик сделал надрез коротким, чтобы контролировать струйку крови, и прежде чем хоть капля была потеряна, повернул руку девочки так, чтобы кровь стекала в чашу.

Головокружение на миг затуманило его взгляд, но Кенрик тряхнул головой, и слабость исчезла. Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы отойти в сторону и не касаться своей жертвы, лишь следить, как густая струя темной жидкости образует лужицу на дне чаши.

Предвкушение жгло его душу. Он снова станет здоров. Шрамы исчезнут, ошибки будут забыты.

Не в силах удержаться, Кенрик взял в руки шар, согревая его, и сделал шаг вперед, чтобы положить шар в чашу и смотреть, как он впитает кровь. Его остановило движение глаз Хелен. Она смотрела на него не мигая, ее глаза сверлили Кенрика. Потом она все же моргнула, взгляд переместился на его руки, сжимающие шар. Дышала она медленно, с трудом, каждый вдох был битвой за выживание, битвой, в которой Хелен не могла победить.

Сколько потребуется времени? Долго ли ему ждать ее последнего дыхания?

Легкий ветерок, почти незаметный, прошелестел по часовне. Кенрик сделал шаг назад...

И окаменел.

Что-то твердое и острое, не оставляющее надежды, впилось ему в спину, а слуха коснулся шепот... Этого повелительного голоса он никогда не смог бы ослушаться.

— Очень медленно отходи назад. Не вздумай делать глупости. Нет!

Нет-нет-нет-нет!

Клинок чуть переместился, давая Кенрику свободу движения.

— Назад, ну!

В этом голосе звучала властность, с которой было не сравниться даже ярости Нэша.

Кенрик знал, кто стоит с ним рядом.

Еще одно движение воздуха, и невидимая фигура переместилась, так что Кенрик впервые оказался лицом к лицу со своим противником.

Слепой нерассуждающий ужас охватил его. Черные глаза демона смотрели в душу Кенрика, суля мучения, превосходящие всякое воображение. Перед ним было лицо, которое он надеялся забыть, исцеленное от ран, сделавшее реальностью все его ночные кошмары. Этот человек убил его отца, едва не сумел уничтожить Нэша...

Роберт Дуглас. Имя тысячу раз прогрохотало в голове Кенрика, прежде чем демон положил всему конец.

Глава 17

— Что вы с ней сделали? Клянусь богами, она потеряла так много крови!

Роберт не рискнул обернуться и посмотреть, как Финлей оказывает помощь дочери. Он должен был сосредоточить все внимание на короле, тот самом человеке, которого не так давно он чуть не убил. И еще Роберт должен был держать себя в руках, подавлять почти непреодолимое желание схватить это чудовище и размазать по стене, разорвать его на части. Ярость кипела в Роберте, мешая ему ясно мыслить. Убить эту тварь сейчас было бы безумием. Убийство Кенрика стало бы расправой, местью...

Как же сладко... Как сладко было бы отнять у него жизнь, высосать и выплюнуть, как тошнотворную гадость. Именно этого желала каждая клеточка тела Роберта, именно ради этого существовал демон.

Давняя боль в боку заставила Роберта резко втянуть воздух, но одновременно помогла пробудиться его бдительности.

Он стиснул зубы, борясь и с болью, и с демоном. Однажды он не совладал с ним, но сейчас это было необходимо: иначе им не удастся спасти Хелен.

— В каком она состоянии? — Ожидая ответа, Роберт не переставал окидывать окрестности колдовским взглядом. Они с Финлеем могут располагать минутами, не более того: настороженные чувства предупреждали Роберта, что приближается многочисленный отряд малахи.

— По-моему, она выживет, — голос Финлея прерывался и от беспокойства за дочь, и от ярости, — но двигаться она не может.

Роберт подчеркнуто угрожающе на шаг приблизился к Кенрику, позволив демону взглянуть в лицо молодому королю. Роберт видел перед собой глаза матери, королевы Розалинды, на лице Селара, однако ни той, ни другому не была свойственна эта капризная самовлюбленность...

— Чем бы ты ее ни удерживал, отпусти девочку! Трясущийся от ужаса Кенрик взмахнул рукой, и Финлею пришлось подхватить Хелен, чтобы помочь ей спуститься с алтаря. Перевязанная Финлеем рука вяло висела вдоль тела; Хелен была так бледна, что казалась полупрозрачной. Однако она дышала, и это сейчас было главным.

— Ты сможешь нести ее, Финлей? — Да.

— Отправляйся. Я сразу тебя догоню.

— Роберт... — Мольба была такой отчаянной, что Роберт едва не отвел взгляда от Кенрика.

— Не спорь, братец. Посади Хелен на коня, что привязан у входа. Сюда направляются малахи.

Финлей подхватил дочь и исчез с ней в темноте.

Теперь тишину нарушало лишь хриплое дыхание Кенрика.

— Скажи мне, — прошептал Роберт, — тебя таким сделал Нэш? Обратил ли он тебя в свою копию... или это вина твоего отца?

Кенрик быстро заморгал, его губы дернулись, словно молодой король хотел плюнуть.

— Не смейте... Что вы собираетесь со мной сделать?

Ужас в глазах короля не вызывал сомнений. Только не отражалось ли в них что-то еще? Не терзали ли эту грешную душу мстительные духи?

Роберт понимал, что зря теряет время. Он не добьется сейчас ответов. Сделав шаг назад, он вложил меч в ножны.

— Где Нэш?

— Нэш? — хрипло хмыкнул Кенрик. — Откуда мне знать, где он?

— У меня нет времени допрашивать тебя. Но помни: ты должен бы бояться его гораздо больше, чем меня.

— Вот как? Почему?

— Потому что он тебя уничтожит; я же стремлюсь тебя спасти.

— Роберт! — донесся из-за стены голос Финлея. — Поспеши! Роберт схватил стоящую на полу бутылку с вином, облил крепким напитком чашу, полную крови, и поднес к ней свечу...

— Не надо! — взвыл Кенрик. — Оставьте мне хотя бы калике!

Роберт застыл на месте.

— Что?

— Чашу. Оставьте мне хотя бы кровь. Зачем она вам?

— Как ты назвал чашу?

— Чашу? Калике. Калике? Эта чаша?

И откуда Кенрик узнал такое название?

Демон угомонился на некоторое время, и Роберт поджег вино; всплеск пламени озарил оскверненную часовню. Роберт не решился использовать свою колдовскую силу, чтобы уничтожить зловещий предмет: этого было бы достаточно, чтобы выпустить демона на свободу.

Затем Роберт решительно сделал шаг вперед и вырвал из дрожащих пальцев Кенрика темный шар. Король поник, как от удара. Роберт попятился к выходу.

— Так Нэш восстановил силы или нет? Мне кажется, что нет. Однако когда такое случится, твоя жизнь не будет стоить ни гроша. Он использует тебя, только пока у него есть в тебе нужда, как это было с твоим отцом. Когда я вернусь за тобой, вспомни, что Нэш сделал с Селаром.

— Моего отца убили вы!

Роберт помедлил в дверях, хотя камень у него под ногами уже дрожал от ударов копыт приближающегося отряда.

— Нэш послал его ко мне — умирать. Запомни это!

Роберт пробежал по полуразрушенному коридору. Финлей посадил Хелен на седло перед собой. Роберт вскочил на нетерпеливо танцевавшего коня и дал ему шпоры.

Во время бешеной скачки через ночные поля, под доносящийся с дороги стук копыт отряда преследователей, Роберт сражался с демоном, требовавшим, чтобы он вернулся и навсегда разделался с чудовищем-королем.

Нет, безмолвно отвечал демону Роберт, никогда, никогда не выпустит он его на волю.


Финлей скакал и скакал, не смея остановиться, боясь оглянуться, не желая даже на секунду выпустить из рук свою драгоценную ношу. Часы складывались в целую ночь, конь под ним начал спотыкаться. В какой-то момент Роберт исчез в тумане, а потом вернулся, ведя за собой свежих лошадей. Финлей не стал тратить время на расспросы о том, где брату удалось их раздобыть.

Однако остановиться все-таки пришлось: нужно было переседлать коней. Роберт встал рядом, глядя на Финлея снизу вверх; его глаза были полны понимания и сочувствия. Финлей медленно и осторожно передал ему Хелен, потом спешился и снова взял дочь на руки, чтобы дать Роберту возможность оседлать новых скакунов.

Опустив Хелен на сырую и холодную землю, прислушиваясь к тихой, как могила, зимней ночи, Финлей наконец почувствовал, как слезы хлынули из его глаз; он и не мог, и не хотел с ними бороться. Он снова и снова целовал лоб своей спящей дочери, прижимая ее к себе так крепко, как только осмеливался.

Свежие лошади скоро были взнузданы и оседланы; Роберт ненадолго присел рядом с братом и протянул ему фляжку. Финлей сделал несколько глотков, хотя это далось ему и нелегко.

— Спасибо, — прошептал он.

Финлей почувствовал руку Роберта у себя на плече.

— Нам лучше двигаться дальше. Я не могу колдовским зрением обнаружить погони, но рисковать не стоит.

— Да, — ответил Финлей, с трудом поднимаясь на ноги, — больше никакого риска.

Только теперь позволил он себе признаться в том, что никогда в жизни не испытывал такого страха, как увидев Хелен во власти Кенрика.


Кенрик погрузил руки в таз с горячей водой, не обращая внимания на боль. В этот момент ощущение ожога было ему необходимо.

Он вытер руки полотенцем, поданным пажом, потом схватил кубок с вином. Его окружали полусонные вельможи, беспомощные и ни на что не годные. Кенрик порадовался тому, что хотя бы в силах не показать им, как его трясет.

Никогда... Никогда больше не позволит он случиться чему-то подобному!

Кенрик прохрипел приказание сворачивать лагерь, не слушая робких просьб подождать хотя бы до утра. Отозвав в угол шатра своего канцлера, он отрывисто бросил несколько указаний: извиниться перед Ожье, объяснив непредвиденный отъезд короля государственной необходимостью: пусть у того сложится представление о деятельном государе, готовом и способном немедленно устранять малейшую опасность.

Де Массе появился лишь на несколько секунд: доложил Кенрику, что его самые умелые помощники из числа малахи так и не сумели выследить Изгнанника и его брата. Конечно, не обошлось и без упреков в том, что король отправился в аббатство в одиночестве, заставив де Массе срочно кинуться ему на выручку. Что ж, тут не поспоришь: Кенрик не лишился бы драгоценного шара, если бы не пренебрег охраной... Король не слишком любезно отослал малахи прочь, прекрасно зная, что поиски ничего не дадут, да и не особенно желая, чтобы они оказались успешными.

Затем, оставшись один в своем шатре, вокруг которого кипели сборы, Кенрик послал за Осбертом. Срочный вызов насторожил проктора, и Кенрик легко прочел на его лице страх. Впрочем, страх в глазах Осберта жил уже давно, вероятно, вселенный еще Нэшем.

Кенрик попытался преодолеть тошноту. Его собственный страх мучил его как смертельная, все разрушающая болезнь. К тому времени, когда ему удалось хоть немного взять себя в руки, он почувствовал себя полностью опустошенным.

Там, в часовне, даже после ухода Изгнанника, он не мог преодолеть ужаса, не мог сдвинуться с места, как карлик перед рассерженным великаном. Он так и стоял на месте, пока его люди не стали трясти его за плечо, словно пытаясь разбудить. Не много же он смог... Лишь несколько с трудом произнесенных слов — вот и все его сопротивление человеку, который не только отобрал у него девчонку, но и лишил шара. Нэш наверняка убьет его за это.

Однако Роберт Дуглас похитил и еще кое-что, чего Кенрик не замечал, пока не лишился.

Вернуть утраченное было совершенно необходимо.

Кенрик молча вытащил из-за пазухи кожаный мешочек и положил на стол. Глядя Осберту в глаза, он подвинул мешочек к нему, не выпуская из руки до последнего момента.

— Я хочу, чтобы это было переведено.

Осберт бросил на мешочек быстрый взгляд и вопросительно поднял брови.

— Переведено, сир?

— Да, — напряженно бросил Кенрик, все так же пристально глядя на проктора. Желтый свет дюжины восковых свечей не улучшал внешности Осберта, превращая его серые глаза в почти зеленые.

Зеленые глаза у Роберта Дугласа...

Пальцы Кенрика внезапно словно обожгло, и он стиснул руку в кулак, чтобы не дать себе выхватить у Осберта мешочек...

Однако ему необходимо знать, так же необходимо, как дышать. Изгнанник предостерег его, сказал, что Нэш его уничтожит. Кенрику требовалось оружие против них обоих.

— Переведено, — продолжал Кенрик, как будто ему только что не пришлось выдержать настоящую битву с самим собой, — лично вами. Никому не показывайте эти бумаги. Ни с кем их не обсуждайте. Результат принесете мне сами. Нужно ли говорить, что случится с вами, если мои приказания не будут выполнены с абсолютной точностью?

Осберт выпятил губы и покачал головой.

— Нет, сир. Могу я взглянуть?

Кенрик кивнул. Осберт принялся развязывать ремешки, а король поднялся, наполнил свой кубок и осушил его двумя глотками. Больше пить не стоит: вино не вернет ему самообладания...

Осберт нахмурился.

— В чем дело?

— Нет, нет, ничего, сир. — Лицо Осберта снова сделалось невозмутимым, он сунул бумаги обратно в мешочек и рассеянно принялся завязывать его. — Я примусь за дело, как только вернусь в Марсэй. Этот язык очень древний, моих знаний недостаточно. Однако в столице у меня есть книги, с помощью которых...

— Прекрасно! Беритесь за дело. И помните: никому ни слова. Осберт низко поклонился, неловко прижимая к себе мешочек.

— Будет исполнено, сир.

Как только Кенрик остался один, его снова начало трясти. Только зажмурившись, сумел он немного справиться с собой.

Никогда больше не позволит он Изгнаннику приблизиться к себе. Отныне и впредь он будет держать малахи рядом, чтобы в любой момент можно было их позвать... хотя и не так близко, чтобы они могли шпионить за ним. Пусть предупредят его, пусть станут барьером между ним и...

Кенрик снова потянулся к бутылке с вином. На этот раз он пил прямо из горла, глотая так жадно, что чуть не захлебнулся. Потом позвал охрану и велел подать коня.

Не может он оставаться здесь и ждать, пока его двор будет готов двинуться в дорогу. Нужно выехать немедленно, добраться до Нэша, прежде чем мужество его покинет.

Нужно убедиться, что хоть какое-то мужество у него еще осталось.


Густая пелена туч скрывала вершины гор Голета, но умственным взором Роберт видел их отчетливо. В его памяти навечно отпечатались острые, уходящие в небо пики, покрытые в это время года снегом и льдом, предательские серо-черные осыпи, из-за которых тропы и перевалы становились такими опасными.

Из укрытия, которое давала густая поросль деревьев, Роберт оглядывал безжизненные окрестности. Дня три назад был сильный снегопад, и все вокруг стало белым; лишь кое-где виднелась скудная зелень хвои или серая изгородь. Только монастырь Святого Германуса, выглядевший игрушечным на склоне холма, обещал благословенное тепло.

Роберт вспомнил те дни, когда он скрывался там, пытаясь забыть прошлое, когда встретил человека, видевшего его насквозь...

Раненый бок не переставал болеть. На обратном пути нужно будет раздобыть новую порцию того питья... Хотя снадобье помогало мало, Роберт по крайней мере сможет отдохнуть, а рана его — затянуться.

— Поедем с нами, хотя бы на несколько дней. Роберт бросил на Финлея короткий взгляд.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Матушка соскучилась по тебе.

— Я тоже хотел бы с ней увидеться.

— Тогда поедем. Прошу тебя!

— Не могу.

Молчание, которое последовало за этими словами, было тяжело для них обоих.

— Скажи, — переменил тему Роберт, — удалось тебе узнать что-нибудь еще о Каликсе?

— О Каликсе? — удивленно переспросил Финлей. — Нет, как это ни печально. Будь он у нас, может быть, удалось бы избежать этого несчастья.

— Верно.

— А в чем дело?

В чем дело? Разве не Финлей всегда рвался на поиски, пусть и безрезультатные?

— Что слышно о Патрике? Были от него новые известия?

— До тебя доходили те же письма, что и до нас. Больше я ничего не слышал.

— Понятно. — Значит, и тут никакой надежды... — Есть у тебя какие-нибудь мысли о том, что Калике собой представляет?

Финлей, нахмурившись, повернулся к брату.

— Нет, в общем-то... хотя Ключ говорит, что это вместилище, чаша.

— Правда? Кенрик назвал Каликсом чашу, в которую собирал кровь Хелен. Держу пари: он узнал это слово от Нэша, когда тот учил его мерзкому обряду.

Несколько мгновений Финлей только удивленно моргал.

— Значит, Калике на самом деле...

— Нечто, что содержит что-то еще.

— Но что именно? Роберт пожал плечами.

— Может быть, знание.

— Вроде книги?

— Наверное. Или библиотеки.

— Ох, проклятие, Роберт! Не кажется ли тебе, что если бы мы искали библиотеку, то уже нашли бы ее?

— Я ведь только высказываю догадки, Финлей. Мы знаем по тем указаниям, которые нашли, что Калике должен дать нам какое-то знание, не так ли?

— Верно.

— И мы также знаем, что Нэш совсем не интересуется поисками Каликса.

— Может быть, он им уже завладел? Эти слова заставили Роберта задуматься.

— Да, такое возможно. Или... он может просто ничего не знать о Каликсе.

— Почему ты так думаешь?

— Он ведь интересуется лишь пророчеством и Ключом — властью, которую дает Ключ, и Словом Уничтожения, о котором говорит пророчество.

— Ты можешь только предполагать, Роберт. Мы же не знаем на самом деле, что на уме у этого человека. Или ты и правда думаешь, что если он завладеет Ключом, завладеет Дженн и узнает Слово, то сразу же ринется в бой и уничтожит всех салти только потому, что такое окажется ему по силам?

Финлей был, конечно, прав. Однако если Нэш уже завладел Каликсом, то получить у Каликса ответы на свои вопросы Роберту не удастся, и тогда единственная надежда — Патрик...

— Что ты собираешься делать?

Роберт прищурился, глядя на небо, потом взял плащ и накинул на плечи. На вопрос брата он ответил намеренно легкомысленно:

— Вот-вот, я все ждал, когда же ты об этом спросишь.

— Перестань! — решительно поднял руку Финлей, потом тихо, чтобы не услышала Хелен, продолжал: — Прошу тебя, Роберт, не надо так со мной разговаривать! Я не могу снова и снова гадать, что ты имеешь в виду, когда происходят такие важные события. Это чересчур, можешь ты меня понять? Я хочу... мне необходимо знать, почему ты не убил Кенрика. Ведь за все, что он сделал, ты...

Роберт резко повернулся к брату. Глаза его сверкали кровожадной страстью, но одновременно Роберт, казалось, смеялся над собой.

— Ты хотел, чтобы я его убил?

— Почему бы и нет? Он едва не убил мою дочь! Твою племянницу! И его солдаты убили Лиама! — Финлей растерянно и горестно покачал головой. — Разве имеет значение, какой будет его смерть, если с этим жалким существом будет покончено?

— Значит, я должен был хладнокровно ег