КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405441 томов
Объем библиотеки - 535 Гб.
Всего авторов - 146624
Пользователей - 92132

Последние комментарии


Загрузка...

Впечатления

каркуша про Звездная: Я твой монстр (Космическая фантастика)

Это только первая часть...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Белая: Шанакарт 2. Корона Сумрака (СИ) (Фэнтези)

дилогия мне понравилась, интересные повороты есть, интрига. наверное, продолжение будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Дрейк: Поход (Боевая фантастика)

Когда-то «давным давно...» у меня уже была эта книга — поэтому увидев ее на распродаже, я ее тут же (по случаю) приобрел... Т.к «знаменитую черную серию» я пока отложил — решил наконец-то обновить свои ранние впечатления конкретно и о данном произведении...

Берусь спорить что кому-то эта книга покажется весьма прямолинейной — мол, ну о чем тут говорить? Очередная хроника о путешествии из пункта «А» в пункт «Б», с описанием «сопутствующих приключений»... Все так... но (все же) считаю (субъективное мнение) что тут скрыты и иные: более широкие толкования...
С одной стороны — группа наемников (сплоченная целью и лидером) готова идти буквально по трупам … любого кто (вольно или невольно) встанет у них на пути. Надо убрать погранцов (мешающих маршруту) — заразим смертельной пандемией их корабль и (заодно) всю планету... Надо утихомирить «тупых аборигенов» - устроим им кастрацию (в буквальном смысле)... Надо сменить власть на одной из планет — перебьем кучу гвардии, полиции и … мирных жителей (до этой самой «кучи»). Надо... в общем вы поняли.

С другой стороны — все это делается опять же «во благо»... Есть своя мотивация и «своя правда»... да и «оппоненты» тут отнюдь не так «чисты и белы»... Значит что? Цель оправдывает средства?

Самое забавное — что (в течение всей книги) решается вопрос: а как бы героине (наследнице дома) завоевать «свое место под солнцем» (ради чего собственно и затевалось это путешествие). Однако «после благополучного финала» (и убийства кучи родственников) героиня понимает что «воспользоваться плодами победы будет как-то некомильфо»... после чего и покидает планету под чужим именем. Нет — понятно что «она показала себя» и «в будущем» уже никто не осмелиться с ней не считаться... но она (уже видимо) поняла что столь высокое место ей в принципе особо и не нужно... И да! Потом героиня конечно может вернуться... но остался неотвеченным вопрос — а ради чего собственно и был этот «сыр бор и смертоубийства? Ведь «то что действительно ей было нужно» - всегда находилось с ней))

P.S Да и совсем забыл сказать что я (лично) по прочтении книги (не прочитав я резюме самого автора) не усмотрел бы никаких «аналогий» - с «замшелой истории из жанра греческой мифологии» о аГронавтах... (тьфу ты!) о АРГОнавтах))

P.S.S Так же немного позабавило «устаревшее преставление» (в стиле Р.Бредберри) о межзвездном карабле — как о ракете гиганского размера (взлетающей с земли прямо в космос и обратно)... Хотя... хрен его знает «как оно будет» на самом деле))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
PhilippS про Калашников: Снежок (СИ) (Фанфик)

Фанфик на даже ленивыми затоптаную тему. Меня не привлекло.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Александр Агренев

Читывал я сие творение. Поддерживаю всех коментаторов по поводу разводилова в четвертой части. Общее мое мнение на писанину таково: ГГ какой-то лубочнокартонный, сотканный весь из порядочно засаленных и затасканных штампов. Обязательное владение рукомашеством и дрыгоножеством. Буквально сочащееся презрение к окружающим персоналиям, не иначе, как кто-то заметил, личные комплексы автора дали о себе знать. В целом, все достаточно наивно, особенно по части накопления капиталов. Воровство в заграничных банках, скорей всего по мнению автора, оправдывает ГГ. Подумаешь, воровство, это ж за границей! Там можно, даже нужно. Надо заметить, что поведение нынешнего руководства россии, оставило заметный след на произведении автора. Отравление в Англии Сергея Скрипаля с дочерью и Александра Литвиненко, в реальной истории, забавно перекликается с отравлениями и убийствами различных конкурентов ГГ на западе в книге. Ничего личного, это же бизнес, не правда ли? И учителя хорошие, то есть пример для подражания достойный. Про пятую часть ничего сказать не могу. Вернее могу - не осилил. В целом, устал вычитывать буквенные транскрипции различных звуков. Это отдельная песня претендующая на выпуск отдельного приложения, ну как сноски в конце каждой книги. Всякие "р-рдаум!", "схыщ!", "грлк!" и "быдыщ!" просто достали. Резюмируя вышесказанное - прочитать один раз и забыть. И то, только первые три книги. Четвертую и пятую можно не читать.

Рейтинг: -2 ( 2 за, 4 против).
nga_rang про Штефан: История перед великой историей (СИ) (Боевая фантастика)

Кровь из глаз и вывих мозга. Это или стёб или недосмотр психиатров.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Serg55 про Аист: Школа боевой магии (тетралогия) (Боевая фантастика)

осталось ощущение незаконченности. а так вполне прилично, если не считать что ГГ очень часто и много кушает...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Лабиринт (СИ) (fb2)

- Лабиринт (СИ) 125 Кб, 26с. (скачать fb2) - Артур Веселов

Настройки текста:



Annotation

Если ты пишешь о жизни, ты должен проживать ее на все сто. Живя шаблонно, без обретения, потерь, боли, не пропустив через себя всю палитру чувств, не напишешь сколько - нибудь стоящей строчки.


Веселов Артур


Веселов Артур



Лабиринт




ЛАБИРИНТ

1.

Город, в котором я родился, находится за десять тысяч километров от места моего нынешнего обитания. Город, в котором я родился, разместился на небольшом отростке от материка, уходящего в акваторию Тихого океана. Начиная погодой и заканчивая жизнью отдельно взятого человека, ритм моего города задавался его местом положения. Моряки военного флота, моряки рыболовецкого и торгового флотов, как мужчины, так и женщины, все, так или иначе, имели отношение к морю и вся существующая здесь индустрия крутилась вокруг этого, и, как в других городах земли, здесь люди рождались, трахались, растили детей и умирали.

Мой отец был потомственным моряком торгового флота, его дед еще при царе ходил на пароходах в порты Китая и Японии, драл тамошних шлюх и получал прочие удовольствия от общения с восточной культурой. Поговаривали, что мой прадед так же любил посещать опиокурильни в Гонконге, что вполне объясняет пережитую мною страсть к этому зелью. Мой дед был моряком и соответствовал всем требованиям, предъявляемым к советскому моряку, он был безупречен, или почти безупречен. Его безупречность начиналась в порту и заканчивалась за границей порта. Возвращаясь домой, он уходил в двух недельный запой, таскался по кабакам, бабам, превращая жизнь бабушки в кромешный ад. Мой отец был штурманом, он водил большие сухогрузы по пяти океанам, был сделан из чистой стали и имел чугунные яйца. В кабацкой драке он легко мог завалить пятерых, что и сыграло с ним злую шутку в одном из японских портов. Сломанные в трех местах конечности одного из нападавших на него узкоглазых ублюдков, стали причиной дипломатического скандала и закрытия до конца его дней возможности выходить за пределы советских приграничных вод. Моя мать, как и все женщины нашего рода, была классической женой моряка. Ее основным занятием было воспитание ребенка, ожидание мужа, часто затягивающееся до восьми месяцев, а так же посещение художественной школы, где она преподавала историю эллинской культуры. Ее маринистские картины украшали стены нашего дома, дома бабушки, дачи, друзей семьи и друзей друзей, ее работы можно было обнаружить в совершенно неожиданных местах, что всегда напоминало о ее незримом присутствии в моей жизни.

Моряка из меня не вышло. Меня не притягивала романтика девятого вала и далеких экзотических стран. По отцовской линии я унаследовал страсть к перемене мест, скитальчеству, женщинам и прочим удовольствиям которые предлагала жизнь. От матери я унаследовал чувство прекрасного, страсть к рисунку, которая потом переросла в страсть запечатлевать приходящие ко мне образы в строках прозы. От отца мне перешли его безбашенная дерзость, которая совершенно не вязалась с моей внешностью. Я был высок, тщедушен, не проходящая с детства аллергия делала взгляд моих водянисто синих глаз доставшихся от отца, всегда затуманенным, а нос неизменно имел красноватый оттенок. Я рано начал курить, рано попробовал алкоголь и вкус женщины. Учился посредственно, но всегда был хорош в гуманитарных науках. В написании школьных сочинений мне не было равных. Окончив школу, я без труда поступил на журфак. Это была совершенно другая жизнь. Здесь я испытал первую сильную любовь к женщине, которую вскоре затмила другая, более сильная любовь к наркотикам. Здесь в эксперименте мне не было равных. Я попробовал все наркотики, которые были созданы землей и человеческим интеллектом. Я употреблял наркотики, продавал наркотики, я был гуру, о наркотиках я знал все и даже больше. Потом была полиция, пара месяцев тюрьмы, нарколечебница, отчисление из университета и болезненное восстановление. Журфак я закончил через шесть лет вместо положенных пяти. Мне было двадцать пять, но в душе мне было все сорок. Устроившись в одну местную газетенку, я начал скучное прозябание, пописывая третьесортные статейки о жизни нашего города. Это была духовная тюрьма. Я начал пить и так бы скурвился в социальной канаве, если бы не одна встреча в баре.

Ей было тридцать, она была старше, что совершенно не вязалось с ее юной внешностью. Ее звали Муза. Как то в одну из пятниц мы в очередной раз напились, отлично потрахались , а утром, принеся мне кофе и бокал белого, она спросила - как долго ты собираешься продолжать сливать себя в сточную канаву? У тебя отличный язык, ты интересный рассказчик, попробуй писать. Это был переломный момент в моей жизни. Две недели я ходил сам не свой, перестал пить. Что то зрело во мне, что то росло. В какой то момент это стало больше меня, я стал задыхаться и должен был выпустить это наружу. Я послал на хуй главного редактора, уволился с работы. Взял ноутбук и уехал на дачу, заперся там на два месяца и начал писать. Вернулся в город я уже поздней осенью с увесистой папкой моей первой работы, в трех местах меня послали к черту, в четвертом послал всех я.

Музу я встретил в баре, компанию ей составлял долгий коктейль, судя по ее меланхоличной улыбке, подтоплена она была изрядно.

Ее первыми словами было - Ты думаешь, я удивлена? Ты типичная свинья, как и все эти зомби с яйцами - держа в руке стакан и оттопырив указательный палец она провела в воздухе полукруг и сделала глубокий глоток. - Что думает о себе мужчина, исчезая вот так, вдруг, развеивается в воздухе как младенческий пук? Или тебя поманила кровь предков в дальние моря? Где носило твою тощую задницу?

Я заказал двойной ром и сидел молча, давая ей выговориться. Ее несло. Мое молчание начинало ее выводить из себя. Первая сигарета за последние сутки принесла мне головокружение и ощущение легкой невесомости. Сделав глоток рома, я развернул ее к себе и заткнул ее милый ротик глубоким поцелуем. Едва мой язык достиг ее неба, как в него вонзились резцы зубов. Боль заволокла мой рассудок. Я издал жалобный стон и был освобожден. Рот стал наполнять сладковатый привкус крови. Ром был моей анестезией. Я заказал еще, мы сидели молча, бессмысленно глядя друг на друга через зеркало стоящее за рядом початых бутылок.

Мои несколько месяцев творческой сублимации совпали с ее воздержанием. Трахались мы неистово и самозабвенно, сперва начав в темной подворотне возле бара, потом в такси и остановились только с рассветом, обнаружив себя лежа на разорванной простыни и вышедшей от раскачиваний на середину спальни кровати. Я был прощен когда Муза узнала, с кем я изменял ей, отсутствуя месяцы. Она знала, что причастна к этому, знала, что положила начало чему-то стоящему. Я, Муза и мое творчество, мы стали шведской семьей. Она ушла, прихватив мою писанину, а уже вечером она позвонила мне и выпалила полный план действий по продвижению моего слова в массы. Работая маркетологом на местном радио, она имела неплохие связи и уже через месяц вышло несколько глав моей вещи в периодике, через полгода вышла в печать моя книга. Успех был коротким. Книга вскрыла пару социальных гнойников, о коих принято было молчать. Те, кого это касалось, бились в истерике. Бывшие комсомольцы в рясах и Ролексах, склонные к религиозному экстремизму, педофилии и крайним проявлениям гедонизма, требовали для меня костра инквизиции. Но весь этот тошный шум, как водится, был отличным маркетингом для моей книжонки. Не будь этого, успех был бы иным. Похоже, я был одним из немногих, кто не видел в ней таланта автора. После всей этой возни последовал кризис, творческая пустыня, бродя по которой в поисках вдохновения ты забываешь кто ты, зачем все это и что делать дальше.

В моем городе становилось тесно. Если ты собираешься потратить себя на творчество, нужно менять места обитания, так как только посредством этого твоя жизнь будет наполняться новыми образами. Если ты пишешь о жизни, ты должен проживать ее на все сто. Живя шаблонно, без обретения, потерь, боли, не пропустив через себя всю палитру чувств, не напишешь сколько - нибудь стоящей строчки.

Мою работу заметили те, кто нужен нам иногда, что бы оседлать успех. Появилась перспектива выпустить книгу в одном столичном издательском доме. Я не из тех, кто с раболепным трепетом мечтает о Москве, благодаря бабушке у меня об этом городе дурные воспоминания с детства. Я был там с ней в одну из зим, когда учился в начальных классах. Этот город отложился в моей детской памяти ледяным ветром на каменной Красной площади, длинной, серой очередью в мавзолей, иссушенным трупом дедушки в гробу и утомительном блуждании по душным галереям Третьяковки.

В школе у меня был товарищ, круглолицый, розовощекий увалень Сашка Бергман. Мы жили в соседних домах и регулярно шкодили в близлежащих окрестностях. Его родитель был дипломатическим чиновником. Какое то время они жили в Японии, лет десять назад его отца перевели в МИД в Москве. Лет пять спустя, отца перевели в посольство в Берлине. Сашка частенько звал меня в гости, так как из-за работы был вынужден остался один в Москве в двухсотметровой квартире на Денежном переулке.

2.

Собрав чемодан, не сказав Музе не слова, я исчез. Июль был шикарным, умеренно теплым днем и бодрящими короткими ночами. Солнце, едва закатившись за горизонт, вскоре выпрыгивало снова, создавая иллюзию бесконечного дня. Мой оставшийся с детства скепсис к этому городу растворился в экстазе безмерной любви к нему. Москва, эта не стареющая шикарная бабища влюбляла в себя. Она становится благоприятной почвой для твоих талантов, пороков, и тайных желаний. Она прекрасна в своей эклектике и еще сохранившемся, но бесследно исчезающем духе провинциальности в подворотнях старого города.

Итак, на пару-тройку недель я поселился у Сашки. Мой друг детства Сашка Бергман родился и вырос в условиях беззаботной сытости. Его родитель дал ему все, кроме собственного мнения и веры в себя. За высокомерной личиной сытого буржуа, скрывался маленький, испробовавший всю горечь родительских оплеух мальчик, настолько приученный жить по указке отца, что даже испытывал затруднения при выборе блюд в ресторане, фильма в кинотеатре, пиджака в модном бутике, вина, даже с выбором женщины ему требовалось мнение людей вызывающих у него доверие, а с этим, были особые сложности, ибо ко всему числу его темных странностей он был еще и параноиком. Как и я, впрочем, как большинство избалованных детей, Сашка обожал разного рода удовольствия, но не знал, как дотянуться до большинства из них. Хорошая должность во Внешэкономбанке, полученная по протекции отца, давала ему приличный доход, но он напрочь был лишен вкуса и воображения, что бы получать удовольствие от заработанных денег. Вместе мы стали завсегдатаями близ лежащих баров и ночных клубов. Картина стала обыденной, когда ты лежишь в ванной, вокруг тебя пена, две голые студентки МГУ или Гнесинки, на худой конец МАРХИ, бесстыдные, алчущие развлечений, рядом бутылка "Мадам Помари", в бокалах искрится божественный напиток, мозг подобно вулкану фонтанирует эйфорией от снюханого кокаина, ты держишь мокрыми руками косяк первоклассной марихуаны даже не представляя, что мог бы заниматься чем то еще. Сашка почувствовал, что такое быть плохим парнем, его несло, я выпустил из него на волю гнедого жеребца. Он стал сорить деньгами, нюхать кокаин в туалете банка, трахать секретаршу и всех доступных коллег по цеху, наконец-то он начал жить. Время летело с сумасшедшей скоростью, три недели моего пребывания на правах гостя переросли в три месяца. В один из осенних дней, к нам обоим будто вернулось сознание. Месяц жизни совершенно был стерт из памяти, попытка восстановить цепь событий была тщетной. Сашка решил завязать с пагубными пристрастиями, и, в один миг, превратился в неврастеничного параноика. Он стал подсчитывать полученные от моего проживания с ним убытки. Разбитые зеркала, трещины на унитазах и раковине, пробитая моим кулаком в спальне и головой в прихожей стена из гипса, по его утверждениям конечно. Я, как человек помнящий только хорошее, просто не держал подобное в голове. В общем, набежала кругленькая сумма. Если бы он мог посчитать убыток за обоссанный мной в пьяном угаре антикварный шкаф, он бы это сделал. Он превратил мою жизнь в кошмар, придираясь ко всему в квартире, где я оставлял свой след. Однажды утром, он поднял шум из-за капель мочи на стульчаке, в которые угодила его задница. Но с утра меня там не было, это был он сам. Ситуация становилась критической. Я понял, что сдерживать желание отпинать его заплывшее мещанским жирком тело, больше нет сил, я решил сваливать. Но прежде нужно было зайти в бар, уйти от трезвости ума и немного подумать, так как дела мои были чертовски запущены. За несколько месяцев я не написал ни строчки.

3.

Состояние внутренней пустоты подобно пустоте ночного бара днем, когда в некогда шумном, полном безумия, разогретом всем содержимым барной карты аду, царит унылая тишина. Играет легкий блюз, ленивый бармен лениво наливает тебе пиво. И реальность вокруг тебя уныла и тягуча как сопли плачущей студентки по утраченной девственности. И тогда, сделав несколько глотков отличного эля ты понимаешь, что это не то. Заказываешь двойную бурбона, двойную бурбона, двойную бурбона, двойную бурбона, и, обнаруживаешь вокруг себя начинающееся безумие, и себя его частью. И понимаешь , что на улице уже ночь и ты уже в аду и ад этот тебя принял. Играет Хендрикс. Ты уже начинаешь видеть Ее. Она еще не так прекрасна, как будет через пару порций, а через пару порций ты уже уверен в случившемся счастье, которое обернется твоим похмельным кошмаром. И только бутылка стаута из холодильника вернет тебе желание продолжать эту агонию. И снова ты обнаруживаешь себя в тишине ночного бара, и снова холодное темное в разложенном на молекулы желудке и снова двойной бурбона и снова и снова и снова. И ты ползешь в этом замкнутом цикле, пока неведанная сила не выплюнет тебя на тротуар неизбежной реальности, ибо удирая от нее, ты бежишь к ней. И дождавшись тебя за следующим углом, она мстит тебе, бьет в уязвимые места. Реальность, это строптивая баба не терпящая измен. И будучи сама не идеальна, она требует от тебя соответствия ее представлению о нормальном и, чем больше ты стараешься для нее, тем больше у тебя шансов вернуться в темный полумрак бара, где тебя уже заждалась унылая пустота, твои двойные и прочие неизбежности.

Мой любимый бар "Улица Бурбона" был открыт круглые сутки. Его наводняла праздная, разношерстная публика. Вечером ребята с хорошими гитарами, ламповым звуком и чувством прекрасного, исполняли Чака Берри, Блэкмора, Джими Пейджа. Ближе к двенадцати ночи воздух здесь сгущался, внутри и снаружи стоял гул пьяных диалогов, играл рок-н-ролл, на стойку бара выползали студентки в красном бикини, коблах и призрением на лицах. Они извивали в танце свои гибкие кошачьи тела, доводя до безумия мужскую половину бара. Эпоха гламура нулевых ушла, на смену ей стала приходить интеллектуальная сдержанность новой культуры, где демонстрация твоих финансовых возможностей становилась дурным тоном. В баре вроде этого, ты мог встретить интересного собеседника, скрывающегося за нарочито простоватой личиной. Женщины здесь были открытыми, по-хорошему сложными и не обремененные предрассудками.

Я сидел за стойкой и потягивал пятую порцию бурбона. Мысли не шли. Рядом освободилось место и на него запрыгнула анорексичная брюнетка. Она болезненно улыбнулась, заглянув мне в глаза. Вид у нее вызывал сочувствие, и, этот взгляд, он был мне знаком, за такой взгляд я мог отдать страждущему последние деньги. Она пила Кровавую Мери. Первый коктейль зашел в нее залпом. Делая глоток из второго, она смотрела на меня ожившим взглядом, в ее глазах появился похотливый интерес, жесты стали жеманными, стали проявляться подростковые ужимки. Ее история не отличалась от большинства услышанных мною любящих выпивку молодых девиц в этом баре. Обеспеченные родители зацикленные на материальном, не понимающие, не испытывающие интерес к ее жизни, усталость от всей этой бессмысленности в окружении достатка и кажущейся беззаботности. Уродливая личная жизнь, строящаяся на доверии к меркантильным подонкам. Наркотики, алкоголь и, как следствие, отчуждение семьи, отказ в помощи и деньгах. Все в таком духе. Алкоголь прилил кровь к ее вагине. Она приблизилась ко мне поближе и уже думая о моем члене спросила

- Чем ты занимаешься?

Я ждал этот вопрос, он является ключевым даже для таких профур, он определял твой статус, а это важно, когда ты планируешь нажраться за чей-то счет.

- Я писатель.

- Писааатель - она вложила в это столько иронии, сколько смогла. - И о чем же ты пишешь, писатель?

- О людях, о потерянных, заблудших душах.

Она нарочито надула губки

- Таких как я?

- Да, и таких.

- Ты должен дать мне почитать свои рассказы, я слышала, что через них можно познать душу писателя.

Какая проницательность подумал я и ответил

- Нет, они слишком личные. Если я сейчас попрошу снять с себя трусы для меня, снимешь?

Она молчала, глаза наполнились изумлением и гневом

- Вот видишь, нет, а обнажить душу сложнее, чем снять трусы.

Я заплатил за ее выпивку и вышел из бара в наполненную звуками и людьми улицу. Пройдя несколько кварталов, скурив пару сигарет я не придумал ничего лучше, как вернуться в "Улицу Бурбона". Анорексичка исчезла. Помещение наполнилось так, что к стойке было не пробиться. Взяв еще бурбон, я стал наблюдать за пьяной парочкой танцующей на маленьком пяточке танцпола. Играл шикарный блюз Джимми Хендрикса. Рядом со мной стояла пара тощих хипстеров, они пили эль и говорили об искажённом понимании изобразительного искусства. Слега заплетающимся языком один вещал

- Многие думают, что им понятен Босх, все эти искусствоведы, специалисты христианской символики. Но я тебе скажу, если ты не знаком с ЛСД, Босха тебе не понять, именно так до меня дошло, и, это не вызывает сомнения, Босх знал эффект плесени спорыньи которая образуется на пшенице и ржи! В те времена отравление ею было делом нередким, из спорыньи синтезировал лизергиновую кислоту Хофман. Я говорю тебе, Босх торчал на лизергине - он отвратительно заржал - по этому, ему были доступны образы, которые он оставил на своих триптихах!

Звучало убедительно. На противоположной стороне бара я увидел пристально изучающего меня человека. Что - то в его внешности было средиземноморское, эллинское. Чем-то он отличался от всех присутствующих здесь. Он был трезв. Этот взгляд был мне отвратителен, и я начал движение сквозь толпу в его направлении. Он заметил мое приближение, допил из стакана воду и вышел на улицу. Через несколько секунд я вышел за ним, но он исчез. На улице творилась вакханалия, вход ночной клуб напротив был облеплен людьми, кто то блевал неподалеку, там же двое тискали бухую девицу. Рядом подперев стену стоял Сашка.

- Ты бросил меня - сказал он, когда я приблизился к нему в упор. - Вот кто ты после этого? Что-то я так набухался. Ты ушел, телефон не взял, дилер сука не отвечает, кстати, у тебя случайно нет кокса?

Кокса у меня не было. Благоразумие вернулось к Сашке ненадолго.

4.

Новый день я встретил далеко за полдень. Похмелье, самобичевание, бокал примеряющего с жизнью шампанского. Нужно было выходить из порочного круга. Возвращение домой не рассматривалось, этот этап жизни был в прошлом. Я прикипел к центру города и должен был остаться здесь. Для человека нуждающегося всегда находится в центре жизненных перипетий, это было единственно правильным решением. Я был согласен жить хоть на крыше, я не прихотлив, но крыша эта должна быть в границах старого города. Спальные районы, составляющие основную часть площади Москвы, выглядели непригодными для жизни, не смотря на встречающуюся местами вычурную буржуазность. Однотипные спальные районы, в своей серийной уебищности напоминали гигантские колумбарии с монструозными центрами потребления для человекоподобных существ, живущих в однотипных ячейках. Денег у меня оставалось немного. Получить аванс у издателя не вышло. Раньше я не мог представить себе прелестей жизни в коммунальной квартире. Для меня это был закрытый мир, о котором я знал только понаслышке. Первый адрес, куда я поехал смотреть комнату, находился в районе Третьяковки. Владельца квартиры звали Натан. Выплыв подобно дирижаблю из-за угла, он надвигался на меня грандиозной скалой. Его жир начинал свое волнистое движение от подбородка и переходил вниз, погребая скелет этого человека под слоем немыслимой биомассы. Его тело на три четверти заполнило собой кабину лифта. Я набрал воздуха заходя внутрь, ибо тело это было преисполнено чудовищного смрада. Лифт крякнул и нехотя потащил нас на последний этаж. Выйдя, я сразу угадал дверь. Она была на порядок отвратительней остальных. Натан боком пролез в дверной проем, предложил войти мне. Запах внутри был чудовищным. Здесь явно варили шурпу из украденных в соседнем дворе детишек. Сдерживая тошноту, я вошел. В большой, с облезлыми стенами прихожей стояло точь в точь огромное как Натан, но с первичными женскими половыми признаками существо. У нее были усы, а на подбородке из родинки размером с перепелиное яйцо пикантно торчал пучок седых волос.

- Это моя мама, Сара Натановна - виновато произнес Натан. - Она живет здесь и занимает две комнаты из четырех, в другой комнате живет молодой юрист, его сейчас нет.

Сара Натановна смотрела на меня с неподдельным отвращением.

- Кого ты нам привел, Наташа, посмотри на этого хлыща, он ведь будет нажираться и водить баб! Она смотрела на него как смотрит хозяин на нагадившего пса. Потом открыла рот и стала хохотать.

- Я шучу, голубчик! - крикнула она мне - Наташа, покажи ему комнату!

Я нащупал рукой дверь и вышел на лестничную площадку, и, не дожидаясь лифта, сбежал по лестнице вниз под громыхающий по подъездным стенам хохот Сары Натановны.

Несколько других коммуналок были идентичны, их населяли потусторонние существа со страниц Мамлеевских произведений. Входя в эти преисподние, ты оказывался в другом измерении, где антропоморфная жизнь была подчинена нечеловеческим правилам выживания. Эти человеческие норы были разбросаны по всему старому городу. В то время, когда человечество осваивало двадцать первый век, здесь, за пафосом центра, за его фасадом, в каменном чреве ютилась замершая сто лет назад жизнь. К хорошему прикипаешь, длительное пребывание в квартире, где ты почти один на две сотни метров быстро становится делом нормы. Необходимость что-то менять была мучительной, но выбора не было. Зависеть от инфантильного параноика было делом забавным, но это уже утомляло. Я нашел приличную комнату в трехкомнатной квартире на Белорусской. Хозяин был молодой, идеально воспитанный, складно говорящий мажор. Он так заботился о своем благочестии, что старался быть безупречным во всем. Ему нужно отдать должное, квартира была идеальной и жильцов он подбирал под стать себе. В одной комнате жил молодой актер из "Гоголь центра" Артем Х. во второй, ушедший от жены начинающий психотерапевт, специализирующийся на семейных отношениях Гарик С.. Моя комната была аскетичной. Спать в ней предлагалось на круглом огромном матрасе, лежащем на полу, был зеркальный шкаф, рабочий столик, диван, стилизованный под моду семидесятых, крохотный холодильник в стиле модерн, допотопный телевизор. Два окна комнаты смотрели на пешеходную улицу с магазинчиками и уличным кафе, вдалеке монструозной доминантой высились небоскребы Москоу Сити.

Переехал я тихо, оставив Сашке примирительную сумму денег на тумбочке прихожей. Моей реальностью стал мигающий курсор на пустом поле листа. Были идеи, но мысль отказывалась предавать им осязаемую форму. Я перестал пить, это не помогало. Чистое сознание делало меня уязвимым к моим страхам, я был чувствителен подобно человеку с содранной кожей. Я выходил утром на улицу, заказывал чашку латте в кафе напротив дома, и часами бессмысленно сидел, глядя на куда-то хаотично несущуюся толпу людей улавливая занимательные образы и перенося их с помощью карандаша на листы блокнота. Рисование меня успокаивало. Иногда я брал книгу и проводил весь день в городе, бесцельно блуждая по тихим улицам.

Дни становились все холодней, из низкого, серого неба непрерывно падали капли дождя. Ранним утром, я стоял с кружкой крепкого кофе на кухне возле окна и смотрел на разноцветный поток зонтов. У всех бегущих были дела, желания, иллюзии, обязанности или что -то там еще, у меня была спокойная, звенящая пустота внутри. На кухню зашел собирающийся на работу Гарик. Наше общение всегда ограничивалось дружелюбным приветствием и деликатным соблюдением дистанции. Он стал варить себе кофе и боковым зрением я видел, как он наблюдает за мной.

-Тяжелый период - спросил он сиплым голосом и откашлялся.

- Да, стагнация.

- Я слышал, ты пишешь. Творческий кризис?

Я улыбнулся

- Теперь я знаю, как это называется, спасибо.

- Слушай, я знаю хорошего терапевта специализирующегося на мужских депрессиях, мужские кризисы - ее профессиональная сфера.

- Считаешь, я созрел для мозгоправа?

- Все мы, выросшие постсоветской среде, нуждаемся в мозгоправе. У населения нашей страны сложное прошлое, а от этого сложная генетика. Не успели отойти от крепостного права, тут на три четверти века советская власть, только стали поднимать головы после нее, новый тоталитарный режим. Разговоры о политике и критика власти снова стали настолько запретной темой, что как при советской власти переместились на кухни. Тревожность и комплекс неполноценности в генах у девяносто восьми процентов граждан, только выражается он у всех по-разному ,но одинаково мешает полноценно жить.

Пока он не начал цитировать Эриха Фромма, я решил его притормозить

- Гарик, спасибо за лекцию по социальной психологии, но думаю, я справлюсь.

Дружелюбно улыбаясь ему, я вышел из кухни.


Вечером я постучал в его дверь, открыла полуголая дива

- Гарик, к тебе пришел интересный, но печальный молодой человек, наверное твой пациент.

Гарик появился в проеме двери, подпрыгивая, натягивал джинсы на голый зад.

- Заходи, дорогой.

Я вошел. В комнате был беспорядок, накурено, возле разобранной кровати стояла полупустая бутылка виски, два пустых стакана, презервативы и гигантский черный страпон.

- Не говори, зачем пришел, знаю.

Он достал из кармана джинсов бумажник, из него визитку и протянул ее мне. На визитке красным по белому " Зинаида Павловна Штольц. Врач психотерапевт. Московская клиника неврозов". Гарик закурил сигарету, предложил мне.

- У нее очередь в две недели до приема. Позвони, скажи что от меня. Будешь односолодовый виски?

Я отказался

- А Настю? Она обожает многоборье.

- Какой же ты скот Гарик - обиделась Настя и налила виски в оба стакана.

Настя выглядела вкусно, но мне было не до этого, и, поблагодарив, я вернулся к себе.

5.

Зинаида Павловна смотрела на меня сквозь толстые стекла очков, сквозь мою лобную кость, сквозь серую слизь мозга в самую суть меня. Я поведал ей о своей печали, она смотрела на меня с видом человека сделавшего пятьсот вынужденных лоботомий, не совсем понимая, зачем я здесь. На фоне всего творящегося безумия, протекающего перед ней в ее повседневной практике, мой случай, видимо, не мог ее впечатлить. Несколько тестов определили мою легкую депрессию и повышенную тревожность уходящую корнями в мое далекое детство. Я вышел от нее с непонятным ощущением облегчения, двумя рецептами для медикаментозной терапии и графиком потребления пилюль.

Купив все необходимое, я вернулся домой, согласно таблице достал таблетки и, собрав их в горсть, пошел на кухню за водой. Кухня была не пуста. Забравшись с ногами на стул, одетая только в мужской свитер натянутый на голые ноги, сидела Настя. Она курила, рядом на столе стоял бокал с красным.

Я сказал "Привет", налил стакан воды, забросил содержимое ладони в рот, запил.

- Хм, визиточка я смотрю, пригодилась - ехидно улыбаясь и потирая глаз от попавшего туда дыма, она потянулась к бокалу и утопила улыбку в вине.

- Любопытство убило кошку - ответил я улыбаясь.

- Знаешь, - начала она, глотнув еще вина - я сама практикую психиатрию, и скажу тебе как практик - лучшее лекарство от депрессии это секс. Но не секс ради оргазма, важен сам процесс достижения оргазма. Секс может быть инструментом непрерывного самосовершенствования и расширения горизонтов самопознания. Важно хорошо знать свое тело, его потребности, важно его любить и через это, будет проще изучить и понять тело партнера. Тебе покажется смешным, но важно каждый день проводить десять минут перед зеркалом изучая свои гениталии, нужно нарисовать свои гениталии, написать письмо своим гениталиям, нужно ощупывать себя в течение часа без перерыва, смотреть на себя в зеркало в течение часа и говорить со всеми частями своего тела, важно провести час ощупывая свои гениталии не стремясь получить оргазма, потом отвести час на мастурбацию...

Пока я выходил из состояния туманного недоумения, на кухню вошел Артем, он радостно поприветствовал меня, слегка продержав мою руку дольше положенного. Его лицо, подобно лицу Кришны излучало бескрайний позитив. Свитер на Насте был его, а в Артеме была вся сила Настеной терапии. Я почувствовал легкое головокружение, похоже, таблетки начинали свое действие. Я извинился и вернулся в свою комнату, оставив этих двоих с их сигаретами, вином и упорством в самосовершенствовании.

Вечер сгущал краски. Я лежал посередине окружности матраса, наблюдая за сменой тонов и теней. Пространство стало сужаться, внутри меня образовалась бездонная пустота, в которую воронкой стала уходить моя сущность, утягивая в другие пределы неизведанного. Уйдя туда без остатка, я ничего не обнаружил. Неизведанное оказалось пустотой, точкой отсчета всех завершений и начал. Это было абсолютное ничто без времени, без мер. Здесь ты осознавал себя не чувствуя тяжести материальной оболочки, ее не было, был, если здесь вообще могло что то быть, лишь атом твоего сознания и сознание это, было всецело обращено в бескрайнее ничто, становясь сущностью этого ничто. Постепенно пустоту стал заполнять страх, появившись едва уловимой красной точкой он начинал разрастаться, он заполнял собой все, зажимая в кольцо атом сознания. Страх потерять свою материальную оболочку вернул сознанию тело. Это было возвращение.

Серый гель утра заполнял все пространство комнаты, здесь же была тишина, она присутствовала огромным незримым существом, которому подчинялось все вокруг. Я лежал вслушиваясь, но ничто не выдавало себя, не единого звука. Разбитое ото сна тело лежало свинцовой чушкой, что бы подняться требовалось усилие пяти. Превозмогая притяжение я встал на ноги, подошел к окну, улица пульсирующая жизнью двадцать четыре часа была пуста. Утолив жажду лишь третьим стаканом воды, я вышел на улицу. Город был пуст. Пройдя пару кварталов до садового кольца, я не встретил не души. Вернулся в свою комнату, сделал несколько звонков с мобильного - длинные гудки и ничего. Включил телевизор, увидев лишь несколько каналов снега, темноту, и наконец, лицо живого человека. Он сидел молча, глядя в меня. Я переключил несколько каналов, картинка не менялась.

- Что ты чувствуешь?

Вопрос выбил меня из оцепенения

- Твое присутствие здесь не случайно, оно спровоцировано тобой, твоим ощущением тотального одиночества. Ты чувствовал его всегда, будучи окруженным людьми, но теперь ты имеешь роскошь ощутить то, что так упорно воплощал твой рассудок - твое одиночество абсолютно. Тебе нет необходимости спешить с ответом, прислушайся к себе, поживи с этим и ответь мне, что ты чувствуешь?

Я чувствовал поглощающий меня страх и нежелание верить в реальность происходящего. Открыв окно я схватил телевизор и выбросил его на тротуар, от прикосновения с асфальтом он разлетелся на дюжину таких же телевизоров и с каждого экрана на меня смотрел тот же и продолжал задавать вопрос

- Что ты чувствуешь?

Отступив вглубь комнаты, я бесконечно долго стоял, боясь пошевелиться. Из мутного хаоса творящегося в моей голове как спасательный круг всплыла бутылка. Это была припрятанная мной в шкафу бутылка Глинфидиша. Сделав три глотка с горла, я почувствовал обжигающий солодовый взрыв в желудке. Такое приятное и напрасно забытое чувство. Это подтверждало, что я жив и, возможно, что это не сон. Алкоголь стал раскачивать пол под моими ногами, упав на матрас я лежал неподвижно, вспоминая лицо человека из телевизора. Это был он, да, не было сомнений, что это был грек из бара. Едва успев ухватиться за это открытие, я начал сползать в бездну сна.

День ворвался вспышкой внезапно вернувшегося сознания. Прислушиваясь к шуму с улицы вползавшему через открытое окно, я осторожно поднялся с матраса. Улица как всегда была заполнена людьми. Телевизор стоял на месте. Нестерпимо хотелось курить. Жирный бычок с алым следом Настиной помады из пепельницы на кухне пришелся кстати, но этого было недостаточно. Прихватив пиджак, я вышел из дома, сел за столик уличного кафе, заказал кофе, пачку сигарет. Мир вокруг был прежним, тот же смазливый официант, тот же вкус кофе, тот же темп делового центра, поддерживаемый замотивированным обывателем, но что-то было не так. В воздухе витал едва уловимый запах паранойи. На противоположной стороне напротив большой стеклянной витрины, между двух безликих манекенов стоял грек. Он наблюдал за мной. Я закурил, откинулся на спинку кресла и стал смотреть на него. Время тянулось как в замедленном кадре, грек появлялся и исчезал за проходящими перед ним людьми. В какой-то момент он исчез совсем. Я вскочил, перебежал на ту сторону улицы, его не было, впрочем, я не был уверен, что он был. Заплатив по счету, я вернулся в комнату, налил виски, включил телевизор, с экрана на меня смотрел он. Мое оцепенение продолжалось недолго, вести диалог с моим кошмаром не имело смысла. Вылетев в окно, телевизор упал на проходящего мимо человека, ударом его выбросило на проезжую часть, где в туже секунду по его грудной клетке скрипя тормозами, пролетел автобус. К автобусу стали подбегать люди, раздался душераздирающий крик впечатлительной дамы. Я сделал шаг назад вглубь комнаты, нашел глазами бутылку, взял стакан, налил, сделал глоток. Мозг требовал немедленной анестезии, набирающий обороты кошмар начинал лишать меня остатков рассудка. Вспомнились таблетки Зинаиды Павловны, насыпав в горсть по несколько каждой, я запил их виски и лег на пол. Изучая лепнину потолка, я старался не цепляется за хаотический поток мыслей плевками врывающийся в мое сознание. Мгновение и я стал уходить. Погружаясь в бездну, я успел захватить треск дверного звонка, стук в дверь, голоса незнакомых мне людей, все осталось там, за порогом, а здесь не было ничего.

Все, посредством чего мы привыкли идентифицировать реальность: время, предметы, люди связывающие нас с действительностью, ощущение идентичности, сопричастности к чему-либо отсутствовали в моем новом мире. Здесь я не знал, не помнил никого, кто мог бы напомнить мне кто я и для чего существую. Реальность возникала вокруг меня новым днем, но все в этом дне двигалось по ограниченной орбите, никаких знаков, символов и только один и тот же человек призрак, эта белокурая бестия появлялся, что бы снова исчезнуть. Он был единственной, но неуловимой связью с тем, что мне удалось так беспечно утратить. Он возникал в самых неожиданных местах, больше ничего не говорил и исчезал, растворялся. Каждый день или скорее каждая новая реальность приносили новое событие, новую катастрофу и все снова уходило в бескрайнее ничто, пустоту в которой хаотично двигался атом моего сознания. Каждое новая действительность возникала как новое рождение, все начиналось с чистого листа, оставляя в памяти предыдущие события невероятным сном. Я отчаялся, выйти из этого лабиринта цикличности казалось непозволительной мечтой. И в тот момент, когда я смирился с мыслю, что рассудок мой беспечно утрачен, снова возник он.

Я сидел за столиком кафе, передо мной остывший кофе, в руках незажжённая сигарета. Кто-то коснулся моего плеча. Решив, что это очередной фарс новой действительности, я не предал этому значения.

- Как ты быстро утратил интерес к происходящему.

Голос за спиной был мне не знаком. Я подкурил сигарету, не оглядываясь продолжал ждать. Сзади меня раздался смех, человек откашлялся и произнес.

- Ну что ж...

Он был одет в свитер толстой вязки, изрядно потертые джинсы, лицо покрыто многодневной белесой щетиной, из-под узкого лба смешливо смотрели океанской синевы глаза. Курчавая шевелюра делала его похожим на эллинского божка. Его образ напомнил об исчезнувшей культуре битников, он выглядел как последний из могикан. Определить его возраст было невозможно, казалось, у этого человека нет возраста, он был вне времени. Выдвинув из-за стола стул, он сел передо мной закинув нога на ногу, достал трубку, забил табак, поднес спичку. Клубы сизого, ароматного дыма понеслись через меня в сторону тротуара, растворяясь между идущих по нему людей.

- Не плохой день для этого времени года - прервал он тишину.

Подошел официант, незнакомец заказал чай с бергамотом, снова раскурил табак в трубке и будто кого-то ища, стал вглядываться в прохожих. Быстро потеряв к этому интерес, он перевел взгляд на меня, на его лице появилась улыбка снисхождения.

- Почему из всех возможных сценариев твоей жизни ты избрал именно этот? Твоя жизнь могла пойти по сотне других путей, почему именно этот?

Начало было интригующим, я подкурил потухшую сигарету, устроился поудобней. Он продолжал.

-Почему ты решил, что писать это то, для чего ты создан. В какой-то момент в твоей жизни возник ошибочный путь, так бывает всегда, когда Некто пытается отвести нас от нашего предназначения, и ты, не задумываясь, ступил на путь в никуда. Ты решил, что можешь писать, что тебе есть что сказать человечеству, но это заблуждение, одно из тех заблуждений, к которому нас приводит гордыня. Все, кто хочет писать, чья гордыня подталкивает к этому - утратили связь с реальностью. Посмотри, чем живет этот мир. Литературе в нем уже давно нет места. Литература закончила свое триумфальное шествие в двадцатом веке. Философия стала уходить в девятнадцатом. После Ницше, Шопенгауэра не было создано ни одной стоящей внимание концепции. Двадцатый век был веком литературной агонии, писатели этого века, подобно жвачному животному пережёвывали материал идей, созданный до них Достоевским, Гете. Шекспиром. Все, что можно было создать, сегодня уже создано. За всю историю написано колоссальное количество произведений осветивших все потаенные уголки человеческой природы. Любая новая вещь - повторение чего-то уже созданного. Писать так же нелепо, как продолжать писать стихи о любви, об этом все уже сказано. Посмотри, чем занимаешься ты. Это жалкая пародия на творчество. Что бы начать писать хорошо, тебе необходимо совершить трансцендентальное убийство. Шопенгауэр убил Гегеля, Ницше убил Бога и Шопенгауэра, Керуак убил Гессе, тебе придется убить их всех, а так же Достоевского Миллера и Буковски, но после этого от твоего творчества останется прах, потому, что все твое творчество есть плагиат и чреда заимствований и литературного воровства. Людей, испытывающих интерес к литературе становится все меньше, они рождены в прошлом веке и вымирают. Новому поколению не интересна информация содержащаяся в более чем четырех строчках. В информационном веке в цене лаконичность, пусть даже в ущерб смыслу. Информационный век дал человеку бескрайние возможности в самореализации. Все, кто решил, что он может писать взялся за перо. Все эти созданные в интернете места сборищ графоманов дают возможность высказаться каждому, но весь этот поток информации почти не имеет отношение к истинному творчеству, это по-прежнему подражание, плагиат и литературное воровство, все это убивает литературу и не имеет к ней отношения. Завтра ты можешь проснуться в иной реальности. У тебя есть сотня иных путей, в которых нет литературы. Завтра тебя ждет удачная карьера редактора самой востребованной газеты, уважение, любовь женщины, счастливое отцовство. Завтра ты можешь проснуться успешным адвокатом, пластическим хирургом или девелопером, у тебя будет все, что вызывает уважение в обществе. Ты поднимешься к вершинам социальной пирамиды и уйдешь из жизни в глубокой старости в окружении благодарных потомков, детей, внуков, правнуков, ты возведешь монумент своей личности и на твоем надгробье будет написано "Он прожил долгую жизнь и все сделал правильно".

Последнее вызвало у меня припадок смеха, я не отказывал себе в проявлении чувств. Я привлек к себе внимание посетителей кафе и прохожих. Что в этом субъекте привлекало меня, в тоже время он был отвратителен в своей безапелляционной манере говорить.

Подошел официант с чаем, я заказал двойную бурбона. Задавать вопрос "Кто ты?" казалось неуместным. Что-то мне подсказывало, что я знаю его, но знаю очень давно, это знание пришло ко мне с кровью матери, которое передалось ей от ее матери и так до создания мира. Но это ощущение совершенно не вязалось с моим представлением действительности, отрицающем все теологическое. Принесли мой заказ. Я бросил в бурбон пару льда и закурил следующую.

Был мой черед вставить слово.

- Если ты тот, за кого ты себя выдаешь, то я очень разочарован. Где твоя индивидуальность, творческий подход к делу, о котором так много написано? Ты стал плагиатом самого себя. Сейчас ты не нашел ничего лучше, чем подражать Мефистофелю Фауста. Ты слишком погружен в людское, где всегда в цене были логика и смысл. Что бы начать по-настоящему творить, нужно освободиться от всех человеческих привязанностей. Что бы увидеть предметы под новым углом, мысль должна оторваться от того, что мы называем логикой и смыслом. Но вся твоя деятельность построена на логике присущей обычному человеку, тебе не доступна сила идеи творца. Творец, живущий во имя творчества, а не ради тщеславных побуждений тебе не доступен.

Взгляд моего собеседника был направлен вглубь себя. Табак в его трубке снова потух, он сделал две пустых затяжки, чиркнул спичкой и выпустил два облака дыма и продолжил

- Я не могу управлять человеческими системами, глобальным обществом, но я могу влиять на жизнь отдельно взятого человека, а через это менять ход истории. Я появился в самом начале зарождения мира людей. Все попытки дать мне имя, объяснить мое появление через религиозные мифы - человеческая профанация. Я ухожу из жизни с увяданием человеческого тела и возвращаюсь с новым рождением. Мне уже давно скучно здесь и это не вопрос деградации человеческой природы, человек в сути своей неизменен, им движут те же мотивы что и в доэллинских культурах, мне наскучила цикличность мироздания, это движение по кругу рождения и смерти которому подчинено все. Я хочу покончить с этим. Все, что мне мешает, это созидательное творчество, эта материя открытая и освоенная человеком, движется подобно потоку, находя свое продолжение в каждом новом человеческом гении. Оно постоянно трансформируется, меняет свой облик, но неизменно продолжает свое существование. Мир это старая развалина опирающаяся на костыль созидательного творчества, который я намерен из-под него выбить! Вас не много. Человеческая природа деструктивна в массе своей, таких как вы единицы. Я даю тебе шанс свернуть с пути и остаться в живых, второй путь будет для тебя скорым концом.

Мой смех был беспощадным.

- Что я должен сделать мой фюрер?

Я забыл про свой напиток. Лед в бокале растаял, жидкость становилась теплой, удовольствие было испорчено. Что бы ни смаковать эту дрянь, я выпил ее залпом и воткнулся взглядом в собеседника.

- Сущий пустяк, просто сказать да - иронично улыбаясь сказал он.

- Мой ответ - Нет. Большинство людей проживают жизнь в поиске своего предназначения, меня уже эта проблема не волнует. Ты говоришь о подражании, но оно неизбежно в начале любого творческого пути. Все так устроено, что мы приобретаем знание, чтобы потом самим стать знанием. Не важно, чем закончится путь, главное, что бы он был твоим. Моррис, Че, Хемингуэй, Керуак, Томпсон, Шакьямуни в конце концов, стали возможны только благодаря этому, остальное - тлен. Ты просишь мою душу, предлагая взамен яркий фантик псевдожизни. Мой ответ - Иди к ебеням, кто бы ты ни был.

Я встал, потушил сигарету в его чашке чая, оставил деньги официанту и вышел под открытое небо, перешел на другую сторону улицы. Начинался дождь. Я поднял воротник пиджака и медленно пошел вдоль своего дома. Направление не имело для меня значения. Над моей головой раздался треск ломающихся веток, в следующую секунду что-то тяжелое обрушилось на мое плечо, вытолкнув мое тело на проезжую часть. Раздался скрип тормозов и могучая масса автобуса сдавила мою грудную клетку, не оставив мне не малейшего шанса. Да, это был конец. Атом моего сознания застыл в темной пустоте небытия, и снова ужас стал заполнять пустоту растущей красной массой, которая втолкнула меня в оболочку физического тела, и, что бы ни упустить этот момент, я раскрыл глаза. Мою комнату заполнял свет луны, зашедший через открытое окно, было холодно. Я прислушался к своему телу, конечности затекли от неподвижности, но все работало. Я медленно встал, закрыл окно, секунда тишины и в пространство комнаты ворвался звук телефонного вызова. Номер не был определен. Нажав на ответ, я молчал. Женский, такой знакомый голос спросил - Это ты? Я знаю, ты. Мне дали твой номер в издательском доме. Твой агент сказал, что ты свинья, но ты наша свинья и я с ним согласна.

Я не мог поверить происходящему, этот голос был самым желанным из всех голосов земли, это была Муза.

- Я рядом, только протяни руку - сказала она - ты меня впустишь?

За дверью было холодное, октябрьское утро. Она стояла залитая светом уличного фонаря, одетая в длинное пальто, красивую головку грела вязаная шапочка цвета терракота. Одной рукой она держала зажжённую сигарету, другой бутылку виски. Мы обнялись, как обнимаются дорогие друг другу люди и, не договариваясь, пошли навстречу занимающейся заре.