КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406846 томов
Объем библиотеки - 538 Гб.
Всего авторов - 147517
Пользователей - 92624

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Морков: Камаринская (Партитуры)

Обработки Моркова - большая редкость. В большинстве своем они очень короткие - тема и одна - две вариации. Но тем не менее они очень интересные, во всяком случае тем, кто интересуется русской гитарной музыкой.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Serg55 про Фирсанова: Тиэль: изгнанная и невыносимая (Фэнтези)

довольно интересно написано

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Графф: Сценарий для Незалежной (Современная проза)

Как уже задолбала литература об исчадиях ада, с которыми воюют... впрочем нет - как же они могут воевать? их там нет... - светлоликие ангелы.

Степень ангельскости определяется пропиской. Живешь на Украине - исчадие ада. На Донбассе - ну, ангел третьего сорта, бракованный такой... В Крыму - почти первосортный. В России - значит, высшего сорта. И по определению, если у тебя украинский паспорт - значит, ты уже не человек, а если российский - то даже если ты последняя скотина - то все равно благородная :)

И после такой литермакулатуры кто-то еще будет говорить, что Украине - не Россия, а Россия - не Украина? В своих агитках - абсолютно одинаковы...

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
Serg55 про Ланцов: Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию! (Альтернативная история)

неплохая альтернативка.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
каркуша про Шрек: Демоны плоти. Полный путеводитель по сексуальной магии пути левой руки (Религия)

"Практикующие сексуальные маги" звучит достаточно невменяемо, чтобы после аннотации саму книгу не читать, поэтому даже начинать не буду, но при чем тут религия?...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Рем: Ловушка для посланницы (СИ) (Фэнтези)

Все понимаю про мечты и женскую озабоченность, но четыре мужика - явный перебор!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
загрузка...

Люди встретились (fb2)

- Люди встретились 132 Кб, 24с. (скачать fb2) - Вячеслав Михайлович Рыбаков

Настройки текста:



Вячеслав Рыбаков Люди встретились

Рассказ

Синее небо ждало появления звезд. Пришелец возник в нем внезапно, выплыв из-за дальних гор. Он напоминал сильно вытянутый мыльный пузырь: прозрачный, совершенно нереальный. Он летел легко и беззвучно. Он, казалось, трепетал, подобно миражу, — но это впечатление могло объясняться и огромным расстоянием, отделявшим его от маленького, запыленного грузовичка, выбивавшегося из сил на серпантине пустого шоссе. Придорожные кипарисы, за которыми весело курчавились на отлогих склонах виноградники, бежали назад, и сиренево мерцающий призрак мелькал в несущемся частоколе тугих темно-зеленых веретен. Старший брат, не отрываясь от управления, с каким-то непонятным злорадством сказал:

— Ну, вот… Нашли. Ружье заряжено?

Младший, втягивая голову в плечи, только хмыкнул.

— Заряжено-то заряжено… Да чихал он…

— Молчи, дубина, — процедил старший. Он остервенело вертел баранку, поспевая за змеиной пляской дороги. — Драться надо, понимаешь? Драться! Ты ж человек, не баран.

— Щас вот как шар-рахнет оттуда, — сказал мальчик, неловко просовывая в щель над приспущенным стеклом ствол охотничьего ружья. Ветер, прорвавшийся в кабину, бил ему в лицо, шевелил светлые пряди его волос. И вся драка.

— Шарахнет так шарахнет, — равнодушно ответил старший. — Следи за небом!

— А я чего делаю? — буркнул мальчик и стал целиться в мелькающий пузырь. Тот, казалось, их не видел; он отодвигался к южному горизонту, и скоро один из скальных выходов должен был заслонить его. Машину тряхнуло на выбоине, и мальчик сдавленно вскрикнул, ударившись щекой о приклад.

— Где-то здесь колонка была… — пробормотал старший. Дорога снова резко изогнулась; машина, визжа тормозами, скрипуче лязгая коробкой передач, вписалась в поворот, и впереди распахнулась широкая, праздничная гладь моря.

— Все, — сообщил младший брат, — за гору блыснул.

— Угу, — невнятно отозвался старший, вновь переходя на четвертую скорость, и вновь в моторе длинно, чвакающе заскрежетало. — Ну вот… — проговорил он облегченно, чуть распрямился, снял правую руку с рычага и смахнул каплю пота, болтавшуюся на носу. За эти несколько минут он весь взмок. — Втягивай пушку.

Мальчик отвернулся от окна к брату и поразился:

— У тебя ж бензин-то на нуле!

— А у тебя? — не отрывая сощуренных глаз от дороги, ответил старший брат. Садящееся солнце теперь било сквозь деревья, и в глазах рябило от мелькания. — Тоже мне, умник… Мы уже миль шесть на нуле едем, сосем со дна…

— Ну и рухлядь нам досталась, — укладывая ружье на сиденье, сказал мальчик с видом знатока. Опасность миновала, и его тянуло побеседовать.

— За такую спасибо скажи, — срезал его старший немедленно. — Я думал, не осталось ни одной.

— А правда, — поразился мальчик, — как это я не врубился? Ни тебе встречных, ни тебе попутных…

— Всех к рукам прибрали, гниды, — процедил старший. — Ничего, мы им еще устроим! Жаль, некогда было посмотреть, как там все грохнуло…

Из-за деревьев вынырнул знак, указывающий поворот к заправочной станции. Старший брат притормозил.

— Что я говорил? — произнес он удовлетворенно.

На станции не было ни души. Безмолвно и тревожно полыхали стекла окон, отражая солнце; замедляясь, грузовик одну за другой пересек выбрасываемые ими полосы рыжего света и остановился, подрулив к одному из заправочных автоматов.

— Бесполезняк, — солидно сказал мальчик, перебарывая вновь возникающий страх. Старший брат улыбнулся и потрепал его по голове, — мальчик, фыркнув, отшатнулся будто бы с презрением к телячьим нежностям, но видно было, что он польщен.

— Пойду гляну, — сказал старший брат, выпрыгивая наружу. — Подежурь возле, прикроешь меня, если понадобится. Выйди, разомнись. Только от тачки ни ногой!

— Будь спок.

С ружьем под мышкой мальчик вылез на пыльный асфальт, пятнистый от следов пролитого бензина, расчерченный длинными угловатыми тенями автоматов. Закат широкими волнами желтого света захлестывал медленно возносящиеся к небу зеленые склоны; вдалеке невесомо парили в вечернем медовом дыму плиты скал, распоровшие зелень лугов и леса. Стояла тишина, но весь этот дивный покой был чреват скопищами призрачных пузырей — мальчику казалось, будто он видит их непостижимое мельтешение сквозь горы, под горизонтом. Нет, зря старший брат оставил его одного. Мальчик, судорожно стиснув приклад, прижался к теплому, запыленному крылу грузовика.

Резко хлопнула где-то дверь, и он, задрожав, неумело вскинул ружье — но это брат, хмурясь и кусая губы, вышел из-за угла.

— Пусто! — сказал он. — Добросовестные! Чем крепче по морде получат — тем добросовестнее. Весь бензин спустили! А если бы им предложили собственных детей пожечь? Ненавижу!

— Пехом пойдем? — робко спросил мальчик.

— Поедем, покуда бака хватит. Потом пешком. Залезай.

— А куда пойдем?

Старший брат смолчал.

Некоторое время они не разговаривали. На любом повороте мальчик старался хоть на секунду, будто невзначай, прижаться плечом к твердому, горячему плечу брата. Постепенно он успокоился, и тогда задал вопрос, давно не дававший ему покоя:

— А куда ж они всех денут-то?

— Известно куда, — процедил старший брат. — Половину перебьют, другую перекалечат, а потом тем, кто выживет, объявят, что они наконец-то попали в царствие небесное. Любая власть так начинает, а уж эти гниды…

Деревья разбежались в стороны, и машина выкатилась на центральную улицу поселка. Старший брат опять притормозил; они теперь ехали совсем медленно, настороженно оглядываясь, и в то же время ожидая увидеть хоть кого-нибудь. Окна были закрыты ставнями, на дверях висели замки — жители уходили не торопясь, не волнуясь, все, как один. Мороз драл по коже от смиренной, аккуратной, обстоятельной пустоты. Мальчику нестерпимо захотелось выстрелить — или хоть камнем вышибить чье-нибудь окно.

— Бар-раны, — тряся, как от боли, головой, проговорил старший брат. — Всю жизнь я знал, что они бараны, а они и впрямь бараны оказались!.. — от негодования он начал заикаться. В последней отчаянной попытке кого-то найти он надавил на клаксон; машина загудела — прерывисто и, казалось, испуганно. Утопающие в зелени дома тупо, молча смотрели бельмами ставен. Наконец, ряды их окончились. Мальчик долго глядел на последние из них в зеркальце заднего вида, придававшее им сказочный серебристый оттенок, — как они, подрагивая, сжимаясь, уплывают за поворот.

— Может, тут заночевать? — спросил он. Мальчик устал, ему хотелось в дом. В чей угодно, в какой угодно, лишь бы крыша, кровать и простыни, и окошко в сад, а в саду — гудят поутру над цветами шмели. Предыдущую ночь братья провели на безлюдном, мертвом вокзале.

— В гадючьем поселке этом… — ответил старший брат.

Потом мотор захлебнулся и заглох. Стало слышно, как посвистывает воздух, вспарываемый катящейся машиной.

— Ну вот, — сказал старший брат. Он снова зачем-то нажал на клаксон и давил его до тех пор, пока грузовик не встал, съехав на обочину. Под протекторами заскрипел песок, братьев качнуло — и все кончилось. Некоторое время они сидели молча, совершенно не представляя, что им теперь делать. В тридцати шагах от них, безмятежно засыпая, дышало розовое море.

— Кур-рорт! — процедил старший брат с ненавистью.

После взрыва, который они устроили во дворе ратуши, где был пункт сбора населения, после удачного угона этой чудом подвернувшейся грузовушки, после сумасшедшей гонки через перевал они были готовы ко всему — только не к покою.

— В поселке надо было остаться, — вздохнув, сказал мальчик.

Старший брат тоже вздохнул и вновь потрепал его по голове. На этот раз мальчик не отодвинулся, воспринимая одобрение как должное.

— Я плохого-то не посоветую, — укоризненно проворчал он. Старший брат улыбнулся и открыл дверцу кабины.

— Ну, не сердись, — сказал он. — Мы недалеко отъехали, вернемся.

Они покинули кабину. Старший брат зачем-то несколько раз ударил ногой по протекторам задних колес, словно не бросал машину посреди навсегда пустого шоссе, а собирался ехать в дальний путь. Мальчик аккуратно закрыл обе дверцы. Братьям не хотелось отходить от машины — оба чувствовали, что, оставив ее, окончательно превратятся в бесприютных и беспомощных животных. Старший брат сел на ступеньку у дверцы и, поставив ружье между колен, уставился на море. Мальчик пристроился рядом, и оба долго смотрели на рдяный, дымный диск, неуловимо для глаза падающий за огненный горизонт.

— Слушай, чего я подумал, — сказал мальчик. — Вдруг мы совсем одни остались на земле, а? Совсем-совсем?

Старший брат ответил не сразу, словно вопрос разбудил его, и, прежде чем говорить, ему нужно было окончательно очнуться и собраться с мыслями.

— Да нет, — вымолвил он. — Где-нибудь кто-нибудь остался.

— А знаешь, чего я еще подумал, — совсем тихо признался мальчик. — Может… может… мы и зря не пошли со всеми-то? Может, эти… в пузырях… и впрямь чего хорошего нам…

— Молчи, дубина, — беззлобно, но резко прервал его брат. — Хорошего! Чем больше бомб за пазухой, тем сильнее народу хорошего хотят, это уж непременно. Мне хорошее здесь нужно, а не где-то, и чтоб я сам его сделал, а не кто-то! Как они могут мне хорошего хотеть, не спросив, чего я сам хочу и как это хорошее понимаю?

— А как ты его понимаешь?

— Гниды… — сказал старший брат и встал. — Пошли, хватит лирики, — вдруг, осененный какой-то новой мыслью, он протянул мальчику ружье: — Подержи.

Мальчик снова принял грозный груз, казавшийся здесь, на лучезарном пляже, нелепым. Старший брат откинул капот и, чиркнув спичкой, зажег вынутую оттуда ветошь. Ветошь задымила, вяло разгораясь. Старший брат поболтал ею, пуская по воздуху петли удушливого дыма, а потом, когда ветошь разгорелась, кинул ее в мотор. Неяркое, но бодрое пламя брызнуло по деталям, выталкивая вверх черные струи.

— Вот теперь пошли, — сказал старший брат, вытирая руки о штанины, и забрал у мальчика ружье. Машина разгоралась, чудовищным грязным пятном чернея среди окружающей красоты. Мальчик неодобрительно сопел, то и дело оборачиваясь, пока деревья не заслонили грузовик.

— Гад ты, — сказал мальчик наконец. — Она нас спасла, увезла оттуда… одна-единственная ведь была! Сам говорил: скажи спасибо, скажи спасибо!.. — передразнил он. — А сам вон — сказал спасибо! — он махнул рукой в сторону медленно клубящегося дымного столба, встающего из-за деревьев.

— Хочешь, чтоб она гнидам досталась? — мягко спросил старший брат.

— Три болта они на ней забили! — возмутился мальчик. — У них у самих вон какие пузыри!

— Сам ты пузырь, — примирительно сказал старший брат и хотел привычно потрепать мальчика по голове, но тот отпрыгнул чуть ли не на другую сторону дороги.

— Нельзя так! — крикнул он. — Нельзя! Она нас спасла!

— Никогда ничего врагу не оставляй, — отрубил старший брат, потеряв терпение. — Потом заплачешь, да поздно будет.

Мальчик не ответил: заметно было, что эти слова его не убедили. Минут двадцать братья шли молча. Старший, жестко глядя перед собой, печатал шаги; сумка с патронами тяжело и неудобно моталась у него на боку. Мальчик с оскорбленным видом, руки в карманах, озирался по сторонам. И вдруг он остановился, вытянул руки и изумленно присвистнул:

— Смотри-ка… огонек!

Из-за деревьев светился окошком дом, пристроившийся в одиночестве поодаль от дороги. Старший брат встал, будто вкопанный.

— Тихо! — сразу охрипнув, сказал он. — Неужели кто-то остался? Как же мы не заметили, когда ехали?

И тут же сам понял, что, вероятно, огонь недавно зажгли — когда солнце ушло за горизонт.

— Ну, что? — не выдержал мальчик. — Идем?

— Идем, — ответил старший брат и решительно шагнул к дому.

Дело шло к ночи. Под плотными кронами было сумеречно и влажно, курилась дымка. Братья ступали беззвучно, но все же увидели хозяина дома одновременно с тем, как и он увидел их. Хозяин — кряжистый, жилистый, грузный, в расстегнутой светлой рубахе и широких брюках — сидел на ступеньках веранды и курил, явно наслаждаясь отдыхом после обычного трудового дня. Он вынул трубку изо рта и поднял брови, с удивлением рассматривая странную пару, крадущуюся к нему из леса.

— Вы почему не ушли? — отрывисто спросил старший брат.

— А вы? — ответил хозяин спокойно.

— Мы деремся! — почти выкрикнул старший брат с остервенением и гордостью.

— А мы живем.

— Вас много?

— Двое.

— Так почему же вы не ушли?

Хозяин пожал плечами.

— Ведь все ушли!

Хозяин снова пожал плечами и встал.

— Ужин и ночлег? — спросил он.

— Да, — ответил старший брат, помедлив, и откашлялся. — Вы правы. Мы устали, — он резко опустил ружье и сразу понял, как нелепо и мерзко выглядел, тыча стволом в человека, который, наравне с ним, не ушел на зов пузырей.

— Дочка! — зычно крикнул хозяин, и из глубины дома донеслось ответное:

— Да, папочка!

— У нас гости. Осталось перекусить?

— Осталось, папочка, — голос был бесцветно-спокойный: ни удивления, ни любопытства.

— Ну, порядок, — сказал хозяин. — Переночуете в сарае, если вас это устроит… дети.

Вначале за ужином говорили мало, но когда дочь хозяина — худенькая девочка лет четырнадцати, большеглазая и тихая — принесла вино, беседа постепенно оживилась.

«Обалденно они все хорошие, — с восхищением думал разомлевший мальчик. — Ведь тоже не ушли, тоже остались, нас теперь четверо, теперь отметелим пузырей! С ума сойти, до чего уютно, и белая скатерть, и окошко в сад. А какой этот мужик сильный и спокойный, на него можно положиться. И вообще, с ним вот прямо так хорошо, чего бы такое ему приятное сделать? И девочка… пальчики тоненькие». Когда она в очередной раз сменила что-то перед ним на столе, мальчик не выдержал и украдкой погладил ее ладошку. Девочка как бы и не заметила, вредная. Зато уж брат-то конечно заметил, дела ему другого нет, и сечет, и сечет — сразу треснул мальчика по руке. И не больно, а все равно обидно. Ну и пожалуйста, ну и не буду. У самого-то подружек навалом было, пока пузыри не прилетели, я же его по рукам не трескал… А ведь они ни одна с ним не осталась, все к пузырям ушли… В голове мальчика сладко туманилось от вина и покоя.

Старший брат чувствовал опасность; у него всегда было хорошее чутье, он знал это — и вот теперь, после первых минут благодарного расслабления, ему, казалось бы, противоестественно сделалось тревожно, сделалось не по себе. Хозяин напоминал полицейского, вот, наверное, в чем было дело — сильное, волевое, но тупое лицо; и это бесконечное повторение, втискивание едва ли не в каждую фразу слов «мой», «свой» — мое вино, мой виноградник, мой дом; даже не хвастовство уже, но привычка, словно кто-то постоянно, издавна посягает на все это. Старшему брату стало думаться, что хозяин просто усыпляет их бдительность, может статься, даже спаивает с какой-то целью — зачем бы ему, в самом деле, так вот хлебосольствовать, так потчевать и ублажать двух незваных гостей? Это, конечно, можно было бы объяснить радостью от встречи с людьми, казалось бы, самое естественное объяснение — да вот только хозяин не выглядел обрадованным, скорее обеспокоенным, что ли… Ну не пускал бы нас, и дело с концом — не ружья же он, в самом деле, испугался, у меня же на морде написано, что в человека не выстрелю; одурманить хочет, но зачем, зачем, что с нас взять? Старший брат стал вести себя так, как если бы уже порядком опьянел, сам не зная, для чего ему это притворство; говорил он громко, хохотал, размашисто жестикулировал — и не терял бдительности ни на миг.

Хозяин ненавидел их. Он ненавидел все чужое. Все, что приходит извне. Чужое всегда пугало его. Оно всегда мешало, искажало привычное. Ему казалось, от этого ломается сама его жизнь. Он был благодарен марсианам, или кто они там были, потому, что они положили конец необходимости общаться с соседями, изъяв соседей. Что сами марсиане могут сломать его жизнь, хозяин не принимал в расчет. Марсиане были для него невозможной заумью, несмотря ни на что. Да, но тут черт принес двух набедокуривших сопляков, и если марсианская полиция придет по их следу сюда, добра не жди. Позвонить разве в город? В поселке есть телефон. То, что связь может быть прервана, не приходило хозяину в голову. Он был уверен, что при марсианах все заработает, как часы. Чем сильнее власть, тем четче она отлаживает порядок, но сам порядок остается неизменным. Он странно мыслил: не верил в марсиан; был рад, что они увели людей; был уверен, что порядок останется неизменным. Он не замечал этих противоречий. Думая об одном, он пренебрегал остальным. Выхватывая нечто другое, он забывал о первом. Девочка прислуживала им за столом.

— …Так чего все-таки тебя турнули из университета? — спрашивал хозяин, дымя трубкой.

— Ну, как же! — хохотал старший брат. — Разве не сказал? Волнения, волнения… волновались мы там, шесть факультетов разом!

— Волноваться вредно, — сдержанно улыбнулся хозяин и пригубил из своего бокала, на миг переложив трубку в левую руку.

— Кому как! Ракеты свои янки все равно привезли. А нас — через сито… Ну, вожди — им что! Какого ни возьмешь студенческого лидера — обязательно папа у него тоже лидер, либо профсоюзный, либо партийный. Все, кто зажигательные речи говорил, мигом открутились. А вот кто делом занимался после речей — тех тут же вон. Все мелкотравье па-а-акасили!

Мальчик печально вздохнул и мотнул головой, подпертой кулаком. От этого движения голова его чуть не свалилась с кулака.

— Да-а, — сказал хозяин, чуть насмешливо глядя на старшего брата. — Смешно обернулось, парень. Волновались, волновались. Теперь всем волнениям конец. Населению дается сорок восемь часов, желающие покинуть Землю и рассредоточиться согласно убеждениям по разным планетам, будут приняты на пунктах сбора! — провозгласил он, почти цитируя текст, в одно прекрасное утро подавивший все радио- и телепередачи. — И все тут! Вы их там видели, в городе?

— Не, — покачал головой старший брат. — Только пузырь над ратушей… метрах в трехстах.

— Это что же, вроде дирижабля, или как?

— Дирижабля! — горько усмехнувшись, махнул рукой старший брат и едва не сшиб свой бокал, нарочно. — Хорош дирижабль, если в него ракета зенитная попадает, как в подушку: ни ракеты, ни взрыва, ни гу-гу!

— Сам видел? — хозяин заинтересованно отвел трубку ото рта.

— Не. Говорили…

— Так что же — теперь ихняя власть?

— А пес его знает…

— Ну, а вы-то чего драпали, как наскипидаренные?

— А мы!.. — воскликнул мальчик, вдруг залившись смехом, — мы им так!.. Так им!..

— Тол у меня был… — мрачно сказал старший брат. — Ну и рванули, когда эти бараны повалили на сбор.

— Это за что же?

— За все! — непримиримо закричал старший брат, сразу забывая о роли. — Хоть что-то нужно сделать! Ведь никто их не гнал! А пошли, как стадо! Все! Ненавижу! Вот вы же не ушли!

— Я — другое дело. Я свой виноградник не брошу. А только и взрывать никого не собираюсь, вот честно тебе скажу, парень. Они свою дорогу выбрали. Пошли — и бог с ними, пускай идут…

— Да какая же это дорога? Если б ваш друг заболел… ослеп! А ему кто-то приказал, иди вот так, вот сюда. А вы стоите рядом и видите, что его направили в яму!

— И здесь яма, и там яма. У каждого своя яма. Человек так скроен, парень. Ему кругом яма. Каждый находит свою яму, и в ней сидит, и коли это действительно его яма — ему и хорошо.

— Люди должны отвечать за себя, и не радоваться от облегчения, что больше не надо думать и волноваться, когда приходит кто-то и берет их за шиворот. Я не знаю, что с ними сделают, и знать не хочу, потому что нет разницы, куда тебя тянут за шиворот: к кормушке или к стене. Отвечали бы побольше — не получилось бы того бардака на планете, от которого теперь рады оказались убежать, чуть щелкнул пальцами дядя с неба…

— Брось, не болтай. Уж давно никто за себя не отвечает. Это можно, покуда один. А коли не один, так что ни делай, все кончается не так, как ждал. С какой стати отвечать за то, чего не хотел и не делал?

— А вам не больно, когда что-то получилось не так? — почти выкрикнул старший брат. — Не хочется исправить? А совесть?!

Хозяин усмехнулся, а потом поднял сильные руки, как бы сдаваясь, но на самом деле показывая, что услышал настолько уж явную глупость, после которой бессмысленно продолжать разговор.

— Чай? — спросил он. — Кофе?

Они выпили чаю; разговор иссяк. Старший брат подумал вдруг, что еда или питье могут оказаться отравленными — подумал это вроде бы в шутку, иронизируя над своей тревогой, но ему стало жутковато. Он снова пригляделся к хозяину; хозяин неуловимо изменился, теперь он выглядел как человек, принявший некое решение, и решение это, неведомое, но светящееся в глазах хозяина, не нравилось старшему брагу. Он подумал о том, как причудливо противоположные мотивы приводят к одинаковым действиям, отколов, например, от одного края бараньего стада его с братом, от другого — хозяина с дочерью; стадо, разделявшее их, ушло, и они оказались вместе. Затем ему представился громадный, невообразимо тяжелый и неповоротливый опыт, который волочит за собой всякий человек, — как бы нескончаемый хвост, придавленный к земле многолетними напластованиями присыхающей слой за слоем глинистой корки, хвост, не видимый никому, зачастую и самому владельцу, но сковывающий свободу реагирования на любую ситуацию, предопределяющий смысл и цель любого поступка. На самом деле не человек с его конкретными, в данную минуту осознаваемыми знаниями, представлениями, чувствами говорит, мыслит и совершает действия, но именно весь этот хвост. И еще старший брат успел подумать о том, что поступки обманывают так же, как и слова, — может статься, еще вернее, — а тогда чему же, будь оно все проклято, вообще можно верить?

— Ну, вижу, сыты, — добродушно сказал хозяин. Старший брат вспомнил о своей игре и старательно икнул.

— Да, спасибо, — проговорил он, как бы не очень владея языком. Мальчик, к этому времени почти уже протрезвевший — он выпил совсем немного, — посмотрел на брата с удивлением и тревогой.

— Значит, пора ухо давить. Я и не знал, что вы так намотались за день. Вот что: вас я положу тут, на постелях. Отдохните, как следует. Мы в сарае ляжем, одна ночь — не мука.

— Да ну что вы… — невнятно засмущался старший брат и икнул снова.

Их уложили в смежных комнатах, хозяин пожелал им спокойной ночи, — «Прямо отец родной», — подумал старший брат почти с издевкой — и ушел, ведя дочь за руку. Минуту старший брат выжидал, против воли обнимая белоснежную ароматную подушку; потом услышав смутные голоса со двора, упруго вскочил, впрыгнул в джинсы, подбежал к постели брата.

— Спишь? — шепотом спросил он.

— Нет, — удивленно и не слишком-то довольно ответил мальчик.

— Одевайся, быстро! — приказал старший брат, лихорадочно затягивая ремень на поясе. — Найди девчонку и глаз с нее не спускай. Только не дури. А я побежал, присмотрю за хозяином. Не нравится он мне.

Мальчик вытаращил глаза.

— Ну вот вечно тебе все не так и не этак! — воскликнул он возмущенно. — Поесть-попить дали, положили спать — на простыни, на чистые, смотри!

— Молчи, дубина, — сказал старший брат и схватил ружье и сумку с патронами. — Делай, что говорят.

Мальчик пожал плечами, а потом проверил, как застегнуты все его пуговицы, и с наивозможной тщательностью причесался пятерней. Собственно, приказ-то его устраивал; чуть он лег, девочка — красивая, смирная — тут же оказалась у него перед глазами. Но брат-то, брат-то шустрит! И подозревает всех, и подозревает, дела ему другого нет. И все-то у него либо гниды, либо бараны. Его кормят, а он ружьищем своим размахивает. Прямо стыдно за него даже иногда бывает, вот прямо стыдно.

В сарае было полутемно, густые тени таились в углублениях полок, хранящих слесарный и столярный инструмент. Девочка сидела на старой, продавленной кушетке, рядом валялся транзистор «Хитачи». Мальчик застыл у порога, не зная, что и как сказать.

— Можно? — начал он несмело и приблизился.

— Можно, — ответила девочка. Он включил радио. Шкала осветилась. Он, чтобы успокоиться, пошарил по эфиру, стараясь выиграть время и выровнять дыхание. Эфир был мертв. Он умер три дня назад, последней передачей было воззвание пришельцев. А может ультиматум. С тех пор не ловилась ни одна станция — то ли они поглощали все радиоволны, то ли передач уже никто не вел.

— А где твой отец?

— Папочка ушел по хозяйству.

— А где твоя мама? — спросил он вымученно.

— Мама была очень плохая женщина. Все женщины очень плохие.

— Вот уж это ты не ври! — возмутился мальчик. — У брата была подружка — веселая, добрая, мы с ней в теннис вечно резались. Я не врубаюсь прямо, чего брат завел новую… Но он и с той продолжал дружить все равно, хотя новая ругалась, я слышал. Я только думаю, — добавил он, понизив голос, инстинктивно чувствуя, что говорит о чем-то святом, — что это только брат с ней просто дружил. А она-то его любила… Жалко, я ее теперь не увижу, — вздохнул он, и сообразил с опозданием, что не следовало бы при девочке сожалеть о невозможности встреч с другой.

— Папочка говорит, все женщины очень плохие, — произнесла девочка. — А ту женщину, которая меня родила, я почти не помню. Ей всегда не нравилось у папочки в доме, она тратила папочкины деньги, которые он зарабатывал каждодневным трудом, на заумные книжки и женские наряды. Папочка ее много раз уговаривал и даже несколько раз бил, но она только больше капризничала. Потом в поселке отдыхал какой-то студент, и она убежала с ним, но скоро заболела абортом, и он ее бросил, а врачи прочитали ее документы и привезли к нам. Папочка ухаживал за ней, как за родной, а когда она выздоровела, он ее сильно побил, и она опять заболела, и уж больше не захотела выздоравливать, а все капризничала и капризничала, пока совсем не умерла. Она была очень плохая.

— Да-а, — только и смог выговорить совершенно потрясенный мальчик. Ему показалось, что он понял, почему девочка такая грустная. «И как бы это ее развеселить получше», — подумал он, но ничего, кроме как ее поцеловать, ему в голову не шло. Сам он сто раз целовался. Правда, раньше этого совсем не так хотелось. Теперь прямо жутко хотелось, прямо жутко. Он только не представлял, как это сделать — раньше, когда не так хотелось, все выходило само собой, а тут…

— Ты целовалась когда-нибудь? — выпалил он.

— Нет, — ответила она равнодушно.

— Вот же ты какая, — пробормотал он с отчаянием. Ее хрупкость, беззащитность и загадочность, ее отстраненное смирение буквально сводило его с ума. Ему до смерти хотелось ее от чего-нибудь спасти. И в то же время ему, усталому и перепуганному, с неменьшей силой хотелось спрятаться, прижаться к кому-то родному — ведь кругом царила такая ужасающая, такая невыносимая пустота, такая опасная пустота, — но не к жесткому, холодному, повелительному родному, как брат, а к нежному, послушному и всепонимающему родному, дающему отдых и забвение… Он впервые чувствовал такое. Он стал с натугой рассказывать все смешные истории, какие только происходили с ним в жизни, все анекдоты, какие только мог припомнить. Он говорил, говорил, говорил, размахивая руками, и тут девочка услышала далекий выстрел.

Она сжалась, насторожившись, но выстрел не повторился. Она похолодела, совсем перестав вслушиваться в то, что говорил этот страшный чужой человек. Хоть он и сделался хозяином в доме, — ведь даже папочка кормил его, поил вином, положил спать в комнате, — но и хозяина можно не слушать, если он просто говорит, а еще ничего не велит. Старший бандит убил папочку, а младший убьет ее. Девочке было очень холодно, хотелось лечь, накрыться одеялом, но она боялась лечь, может, если не ложиться, он не станет ее соблазнять перед тем, как убить. Лучше бы сразу убил, если им так понадобился папочкин дом и у них есть большое ружье.

…С отчаянием и нарастающей злостью старший брат преследовал хозяина — тот, разумеется, даже и не думал заходить в сарай, а сразу, расставшись с дочерью, пошел к лесу; еще две-три секунды, и его светлая рубашка, отчетливо видимая в густом сумраке, пропала бы за деревьями. «Вовремя я выскочил», — думал старший брат; ему нравилось, когда дела совершаются толково и вовремя; но — будь оно все проклято! Чем дальше, тем муторнее становилось у него на душе. «Четверо нас осталось на всю округу, — думал он, — четверо, из которых двое детей, — и вот чем приходится заниматься, вместо того, чтобы спокойно отдохнуть, радуясь друг другу, а поутру обсудить, как драться, и жить дальше. Форменный бред, казалось бы, — да, но так всегда было и, вероятно, всегда будет, покуда последний человек не исчезнет ибо этой треклятой планетой всегда владели гниды, и ни один порядочный человек не успел ею завладеть — ну, а теперь ею завладели такие паскудные гниды, что уж дальше некуда. А отдохнуть бы надо, и как следует». Старший брат был неимоверно измотан. Беззвучно ступая по влажной земле, держа ружье на отлете, чтобы не мешало на ходу и не гремело, старший брат преследовал хозяина. Тот спешил; не бежал, но шел очень быстро, причем явно к поселку, до которого было не более мили. Старший брат не стремился раньше времени обнаруживать себя, ему хотелось ошибиться: просто хозяин пошел по каким-то своим крестьянским делам. Но нет — давно кончился забор, огораживающий сад, давно ответвилась от их тропинки другая, шедшая, очевидно, к виноградникам, хозяин по-прежнему спешил, его светлая рубаха смутным пятном скользила через лес. «Будь оно все проклято!» — опять подумал старший брат и остановился. Сразу стало слышно тяжелое дыхание хозяина, его тяжелые шаги по песку.

— Что вам понадобилось в поселке? — громко спросил старший брат.

Хозяин обернулся, как ужаленный. Секунду он ничего не мог ответить; потом, срывающимся от одышки голосом, грубо спросил:

— Чего это тебе не спится, парень?

— Так же как и вам.

Было понятно, что хозяин растерялся, и это тем более уличало его.

— У меня-то дела, — заявил хозяин, пытаясь овладеть собой. — Я-то живу тут, не просто так слоняюсь. Нужно… силки! — он заметно обрадовался придуманной отговорке. — Силки проверить, может, птица попалась или заяц. Покормить завтраком вас надо будет, или как? Не голодными же вас отпускать. Люди мы или не люди?

У старшего брата заныло плечо, переломленное полицейской дубинкой в прошлом году. Хозяин был теперь как на ладони, крепкий, недобрый человек, привыкший хитрить и командовать, но не умеющий ни думать, ни понимать; средоточие, олицетворение темной и тупой силы, которая на поверку всегда хуже любой слабости, ибо именно она из века в век продавала Землю гнидам в обмен на право оставаться темной и тупой. Старшему брату хотелось завыть от обиды и бессильной ненависти.

— Так что же вам понадобилось в поселке? — устало повторил он. — Ведь там же никого не осталось.

— А телефон? — вдруг обеспокоенно спросил хозяин.

— Не пробовал. Мне по телефону говорить не с кем. Настучать на нас собрались, что ли? — ядовито сказал старший брат и по изменившемуся лицу хозяина с изумлением понял, что попал в точку.

Тот справился с растерянностью.

— А ну, брось свое дрянное ружье, — повелительно сказал хозяин. Он простить себе не мог, что недооценил сопляка. Не завладел ружьем. Он боялся ружья. Он всегда боялся силы большей, чем его собственная. И сейчас был в бешенстве. Сам он стрелял бы, не задумываясь. — Брось, кому сказал!

— Пузырям? — вырвалось у старшего брата. — Людей выдавать пузырям?!

— Да хоть чертям в крапинку! — заорал хозяин, грузно надвигаясь на него. — К любой власти можно приспособиться. К любой! Все власти одинаковы! Надо делать вид, что подчиняешься! И жить, как жил! К власти ведь лезут не чтобы с нами что-то такое делать, а чтобы просто иметь ее, власть эту, быть на вершине! Жрать, пить и владеть! А чем мы живем — плевать им, всегда было и всегда будет плевать, только идиотам, как ты, это невдомек! Вы хуже всех! Вы всю жизнь мне переломали! Чем больше вы бухтите, тем больше власть обращает внимание на тех, кто под ней! И всем становится хуже жить! Всем! Кретин! Недоносок!

Выстрел, как громадный плоский молот, ударил в подушку ночного тумана. Платаны на миг выпрыгнули из тьмы. С семи шагов старший брат едва не промазал. Хозяину снесло полголовы.

Вот теперь старший брат выронил ружье. Ему показалось, что и его тоже убили, такими мягкими стали руки и ноги, сердца было совсем не слыхать. Икая и всхлипывая опустился на подломившихся ногах. Его вырвало.

— …У брата аж три подружки было, а может, и больше, — проникновенно говорил мальчик. Он сидел на кушетке, целомудренно поставив между собой и девочкой транзистор. — А у меня еще ни одной. И у тебя, наверно, никого не было, так?

— Так.

— Ну, — он запинался от волнения, — вот видишь… Мы, может, последние люди на всей земле. И что дальше будет? Мы ж взрыв устроили пузырям, — в его голосе зазвучала гордость, он-то точно знал, что с оружием в руках выступить против сильного, несправедливого захватчика — это замечательный подвиг. — Может, нас поймают… может, убьют. Да и вообще, мы ж завтра уйдем, а это все равно… я так и не узнаю никогда, как это хорошо…

Комок подкатывал у него к горлу, а от нежности даже щипало в носу. «Что же она, не понимает, что ли?» — изнывал он. Мальчик умолк, не смея поднять на девочку глаза. Она молчала. Перед нею стоял ее кошмар, однажды виденный наяву, но тысячекратно — во сне: женщина на полу корчится от ударов в грудь, в живот, захлебывается криком, а папочка в выходном костюме молотит ее обутыми в выходные ботинки ногами, выкрикивая: «Дрянь! Дрянь! Ты мне всю жизнь искалечила!» «Пусть лучше соблазнит, чем это, — думала девочка. — Ведь ружья нет, а ногами очень больно». Она молчала и ждала, и боялась так, что временами начинала дрожать.

— Дай, чтобы я узнал… — жалобно и совсем уже беспомощно попросил мальчик. «Если скажет: «Нет», — я вот прямо тут же сгорю, — понял он. — Прямо тут же на месте. Даже выскочить не успею…».

— Хорошо, — тихо сказала она.

У него приоткрылся рот, сердце, казалось перестало биться. Зажмурившись, закусив губу, девочка встала. Дрожащими пальцами расстегнула платье на спине и легко смахнула его с себя. Она была худая-худая, отчетливо виднелись все ребрышки, все позвонки. Мальчик, оторопев, следил за ней. Нащупала кушетку, села на нее, потом легла и вытянулась.

Мальчику показалось, что вот сейчас он умрет. На миг пожалел, что она не отказалась. Как-то это, было не так.

— Ты… ты… правда согласна? — выдавил он, едва разлепляя губы.

— Да, — ответила она, не закрывая глаз.

— И ты… не будешь после обижаться и… ну, там?..

— Нет, — ответила она, ведь нужно было говорить и делать все, как хотели ужасные бандиты, вломившиеся на ночь глядя в папочкин дом. — Я буду рада. Ты мне понравился.

Сердце снова забилось, да еще как. А ведь мне-то тоже надо раздеваться, с ужасом сообразил мальчик. Шутка ли — при девчонке! Он перевел взгляд с ее ног на лицо: глаза по-прежнему зажмурены, но он все-таки выключил свет, а затем, путаясь в каждой пуговице, обмирая, принялся раздеваться. Он не слишком хорошо представлял себе дальнейшее. Если б не полная покорность, не его простодушная уверенность в том, что, раз уж дана возможность, обязательно все получится, ничего бы не произошло. Она всхлипнула от изумления и ужаса.

Мальчик едва сдержал победный крик. Он непременно бы закричал, но уж очень боялся напугать свою девочку. В полном изнеможении он отодвинулся на край кушетки. Голова его кружилась, а душу захлестывали благодарность и нежность. Он только не умел их выразить. Он осторожно погладил девочку по щеке. Ее голова — он почувствовал это, хотя видеть не мог, такая стояла темнота — по-прежнему была запрокинута.

— Не очень больно? — спросил он дрожащим голосом, не то заботливо, не то опасливо. Он до смерти не хотел, чтобы ей было больно.

— Нет.

— Ты замечательная, — выговорил он. — ты просто замечательная. Ты самая лучшая, такая добрая, красивая… — он не знал, что еще сказать. Он опять начал стесняться ее до оторопи. Ему хотелось дотронуться до ее остренькой груди, но даже под страхом гибели он не посмел сейчас этого сделать. — Ты чудесная, — сказал он, захлебываясь. — Я никого, кроме тебя, не полюблю.

Ему было так хорошо, как, наверное, никогда в жизни не было. И еще ему вдруг захотелось спать, глаза прямо слипались сами собой. «Брат на свой день рождения мужчиной стал, в шестнадцать, — вспомнил он. — А я почти на год раньше… Я — мужчина», — гордо и умиротворенно подумал мальчик.

— Ты не сердись на меня… — пролепетал он, уже засыпая, но продолжал виновато сознавать несоизмеримость своих достоинств и слепящей грандиозности подарка, который сделала ему та, что лежала рядом. — Ведь так хорошо все… Не будешь?

— Нет, — ответила она. — Я очень счастлива.

Он улыбнулся.

Она мучилась всю ночь. То ей казалось, что она вот-вот заснет, что она уже спит — но на самом деле сна не было; то ей думалось, что никогда в жизни ей уже не заснуть, и ее охватывала безнадежная истома — но именно в эти-то минуты она только и спала. Рядом сопел бандит, он был спокоен, безмятежен, уверен в своей безнаказанности. Он все получил, а когда проснется, убьет.

Рассвело стремительно. Горячая полоса, наполненная густым, медленно текущим сверканием пылинок, рассекла наискось сумеречную духоту — от ослепительного оконца до яркого прямоугольника на дощатой стене. Бандит спал, улыбаясь, на лбу и носу его отчетливо краснели мальчишеские угри. Она перевела взгляд ниже, на его худой живот. У нее опять застучали зубы, леденящее отвращение захлестнуло ее. Она не рассуждала и не колебалась ни секунды. Обернулась к полкам, руки ее выхватили подвернувшийся топор.

Слышать его было невыносимо. Зажмурившись и закусив губу, — казалось, все поступки в жизни она совершает зажмурившись и закусив губу — девочка размахнулась и ударила еще раз. На руки скупо плеснуло обжигающим жидким, и стало тихо.

Несколько секунд она стояла, как бы окаменев, потом выронила топор — тот с глухим стуком упал на пол. И опять стало тихо.

— Ничего не было… — прошептала она, задыхаясь. — Ничего не будет. Ничего. Все как раньше.

Пронзительно заверещав, она выметнулась из сарая и замерла в дверях, и крик застрял у нее в горле.

Посреди зелено-голубого праздничного неба текла чудовищная, невообразимо громадная масса. Она текла почти над самой водой, выдвигаясь из-за южного мыса — быстро, но без спешки, и совершенно беззвучно, как в кошмаре, по сравнению с которым все прежние кошмары были ничем. Мутно-радужная поверхность, невесомая, как у мыльного пузыря, отражала солнце, вспыхивая причудливыми бликами. Иногда по ее телу прокатывались отчетливо видимые волны, как у лошади, сгоняющей мух. Иногда сбоку или под брюхом пузыря возникали и вскоре втягивались какие-то отростки — то короткие, напоминающие опухоли, то длинные и тонкие, наподобие щупалец. Масса двигалась вдоль берега, примерно в четверти мили, а может, и ближе — спокойная, деловитая и невыносимо чужая. Девочка стояла, прижав к щекам липкие от крови кулаки, и смотрела, потому что на этот раз у нее даже зажмуриться не хватало решимости.

Внезапно неподалеку грянул выстрел, и сразу за ним — второй. Они словно прорвали пелену беззвучного кошмара, и девочка, снова закричав, оскальзываясь на влажной от росы траве, бросилась туда, откуда они донеслись.

Стрелял старший брат.

Один бог знает, чего стоил ему первый выстрел, когда все мышцы, словно парализованные, сопротивлялись простому движению, и он, очнувшись от ночного транса, выбежав к полосе прибоя, уже зарядив ружье, уже прицелившись, — четыре секунды не в силах был дернуть крючка. Но он понимал, что, если не сможет напасть теперь, потом вообще уже ничего не сможет. В том числе и просто жить. Начав, он уже не останавливался. Быстро, методично, уверенно, как на стенде, разламывал ружье пополам, вкладывал, вдыхая волну порохового дыма, два патрона, стремительно вскидывал ружье, целился — то в сверкающее щупальце, то в гладкий необъятный бок — нажимал; ружье дважды упруго прыгало в его руках, дважды толкало в плечо, а он снова разламывал, вкладывал, вскидывал. Его лицо было мокрым от пота и изжелта-белым, словно мед, серо-синие губы мелко дрожали, но он все расстреливал, расстреливал мерцающий пузырь, задний конец которого показался из-за мыса, и ждал ответной молнии и немедленной смерти, которая оправдала бы его.

Когда кончились патроны, он опустил ружье и стал просто смотреть, как невозмутимо плывет эта туша, как изгибается ее передний конец, наползая на северный мыс. Волнообразные движения мешковатых боков, затканных блистающей дымкой бликов, резко усилились, и пришелец, как титанический червь, пополз поверх мыса, пересек его и скрылся, вильнув в небе ослепительно сиреневым хвостом и сняв, словно чтобы показать, кто здесь хозяин, с мыса весь грунт с травой и деревьями, оставив лишь обнаженную, дымящуюся скалу.

Секунду старший брат стоял совершенно неподвижно, а потом взорвался яростным криком. «Гнида!!! — завопил он ружью. — Будь ты проклято!» — и, держа его за ствол, размахнулся и ударил по дереву, но промахнулся и едва не упал, крутнувшись на одной ноге и нелепо замахав руками. Ударил снова, с треском; приклад отлетел в сторону. «Что?! Победил? Да?! — старший брат кричал отрывисто, исступленно, с каким-то непонятным триумфом. — Врешь! Врешь! Не победил!» — и все колошматил несчастным ружьем по несчастному дереву, так что с платана зелеными, рваными ошметками стала отлетать волокнистая кора, а ствол ружья изогнулся в нескольких местах — и, в конце концов, вырвался из рук. Тогда старший брат умолк, растерянно озираясь и хрипло дыша.

И тут девочка приблизилась к нему, и он ее, наконец, увидел.

Он увидел ее.

Он понял все сразу, глаза его сузились, стиснулись кулаки, но как бы наяву перед ним вспыхнуло: падающий навзничь отец девочки, — кулаки его разжались, он сел на песок и уставился в море.

И тогда девочка, почувствовав, что она не одна, порывисто бросилась к нему, упала рядом и уткнулась ему в колени. Только теперь она заплакала горько, навзрыд, как плачут лишь в детстве, пока есть вера в то, что взрослые все могут поправить, надо лишь донести до них безмерность своих страданий, показать, что так, как есть, быть не должно.

Это продолжалось долго.

— Видишь, — негромко сказал старший брат, когда ее рыдания ослабели. — Видишь… Гвоздим друг дружку… как попало. Только на это и хватает силенок. Конечно… что им беспокоиться, у них свои дела, а мы и сами себя прикончим. А чтобы настоящему врагу вломить!.. — он изо всех сил ударил себя ладонями по голове. — Ну, не достать, не получается сразу — но своих-то, своих зачем?.. Он говорил медленно и совсем тихо, но с такой глубинной болью, что она затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово. И только крепче обнимала его ноги. Он умолк.

— Вы, пожалуйста, не оставляйте меня одну, — шмыгая носом, выговорила она, с изумлением чувствуя, как эта фраза неожиданно доставила ей странное, ни с чем не сравнимое наслаждение, но не в силах еще понять, что впервые в жизни говорит от души, так, когда любое слово, самое обычное, оказывается откровением. — Пожалуйста.

— Ведь свои, свои… — почти простонал старший брат. — Но как это объяснить без крови?

— Женщины все плохие, но я буду очень, очень хорошая, честное слово, — сказала она, испытывая то же блаженство. Ей хотелось говорить еще и еще, но она не умела.

Он смолчал и только потрепал ее по голове, как трепал брата, а потом стал, успокаивая, гладить ее длинные волосы, продолжая смотреть на сверкающий синий горизонт — чистый-чистый.