КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424173 томов
Объем библиотеки - 577 Гб.
Всего авторов - 202050
Пользователей - 96182

Последние комментарии

Впечатления

poruchik_xyz про Крапивин: В ночь большого прилива (Детская фантастика)

Для всех, кто ищет "грязненькие" мысли в произведениях Крапивина: педофил - это не тот, кто детей любит, а тот, кто их трахает! Поэтому говорю всем любителям клубнички: не пачкайте, пожалуйста, своими грязными липкими ручками имя и произведения замечательного детского писателя! С детства зачитывался его произведениями и ни разу у меня не возникло таких гнилых мыслей. Не судите по себе, господа!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Андрианов: Я — некромант. Часть 1 (Альтернативная история)

Отстой, кстати и стиль изложения такой же. Добила реакция ГГ на эльфов: "так и хочется подойти и зарядить в красивую дыню, чтоб сбить спесь. А чё? Россия, щедрая душа!"(с) Вот так просто. И довольно показательно. В общем,после прочтения около тридцати процентов книги, дальше ее читать пропало все желание. Стиль подачи событий просто раздражает.

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
каркуша про ДжуВик: Мой любимый монстр (Любовная фантастика)

Аннотация производит такое впечатление, что книгу читать как-то стремно. Особенно поразила фраза "огонь из внутри"...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
владко про серию Неизвестный Нилус [В двух томах]

https://coollib.net/modules/bueditor/icons/bold.jpg

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Солнцева: Коридор в 1937-й год (Альтернативная история)

Оценку "отлично", в самолюбовании, наверное поставила сама автор. По мне, так бредятина. Ходит девка по городу 1937 года, катается на трамваях, видит тогдашние машины, как люди одеты, и никак не может понять, что здесь что-то не то! Она не понимает, что уже в прошлом. Да одно отсутствие рекламных баннеров должно насторожить!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Углицкая: Наследница Асторгрейна. Книга 1 (Фэнтези)

вот ещё утром женщина, которую ты 24 года считала родной матерью так дала тебе по голове, что ты потеряла сознание НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ! могла и убить, потому что "простая ссадина" в обморок на часы не отправляет. а перед тем, как долбануть (чем? ломиком надо, как минимум) тебе по башке, она объяснила, что ты - приёмыш, чужая, из рода завоевателей, поэтому отправишься вместо её родной дочери к этим завоевателям.
ну и описала причину войны: мол, была у короля завоевателей невеста, его нации, с их национальной бабской способностью - действовать жутко привлекательно на мужиков ихней нации.
и вот тебя сажают на посольский завоевательский корабль, предварительно определив в тебе "свою", и приглашая на ужин, говорят: мол, у нас только три амулета, помогающие нам не подвергаться "влиянию", так что общаться в пути ты и будешь с троими. и ты ДИКО УДИВЛЯЕШЬСЯ "что за "влияние"???
слушайте две дуры, ггня и афторша, вот это долбание по башке и рассказ БЫЛО УТРОМ! вот этого самого дня утром! и я читаю, что ггня "забыла" к вечеру??? да у неё за 24 тухлых года жизни растением: дом и кухня, вообще ничего встряхивающего не было! да этот удар по башке и известие, что ты - не только не родная дочь, ты - вообще принадлежишь к нации, которую ненавидят побеждённые, единственное, что в твоей тухлой жизни вообще случилось! и ТЫ ЗАБЫЛА???
я не буду читать два тома вот такого бреда, никому не советую, и хорошо, что бред этот заблокирован.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Ивановская: От любви до ненависти и обратно (Фэнтези)

это хорошо, что вот это заблокировано. потому что нечитаемо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Александр Благословенный (fb2)

- Александр Благословенный (и.с. Россия. История в романах) 2.82 Мб, 379с. (скачать fb2) - Вольдемар Николаевич Балязин

Настройки текста:



Александр Благословенный



ПРОЛОГ



Будущий десятый российский император Александр I родился 12 декабря 1777 года[1]. Его отцом был Великий князь Павел Петрович, матерью — Великая княгиня Мария Фёдоровна, вторая жена Павла, в девичестве — герцогиня Софья Вюртембергская. Такого рода предварительная справка необходима для того, чтобы читатель мог приступить к чтению этой книги, располагая необходимыми сведениями о родословной нашего героя не только потому, что его генеалогия многое объяснит, но прежде всего потому, что точные и достоверные материалы об истории правящей российской династии окажутся совершенно необходимыми в целом ряде сложных проблем, с которыми читатели столкнутся буквально с первых страниц книги.

Это будет касаться и вопросов престолонаследия, и вопросов старшинства в российском императорском доме, и ряда других проблем — от чисто этических до финансовых и хозяйственных.

«Начинать следует сначала», — говорил Диккенс. И мы, не пренебрегая этим мудрым советом, начнём с первого русского императора Петра Великого, ибо именно им были установлены и права престолонаследия и именно от него пошла та ветвь, которая только по традиции называлась фамилией Романовых, но на самом деле большинство её представителей происходило из владельных северо-германских династий Гольштейн-Готторпской линии[2].

В день рождения Александра на троне империи несокрушимо восседала его августейшая бабка — Екатерина II, уже в это время не только из лести, но и по многим справедливым основаниям прозванная Екатериной Великой.

Она была восьмой «августейшей персоной» на петербургском престоле с тех пор, как он был оставлен основателем империи Петром Великим.

И было это и много и мало, ибо с момента смерти Петра I до дня воцарения Екатерины II прошло всего 38 лет, и за это же время успело произойти семь «коронных перемен», что делало средний срок правления того или иного императора или императрицы равным примерно пяти годам: бурные «метаморфозис» не были случайностью и во многом происходили из-за «домашнего неустроения» в правящей семье господ Романовых-Гольштейн-Готторпов.

Когда на свет появился будущий десятый император Александр Павлович, со дня смерти Петра Великого прошло уже 52 года и, казалось, век нынешний и век минувший были весьма основательно разделены широкой и быстрой рекой времени. Однако связь времён оставалась тесной и разделение сие было лишь кажущимся, ибо одевались камнем форты и стены заложенной Петром Петропавловской крепости, облицовывались гранитом первые набережные, прорывались задуманные ещё им каналы и перебрасывались через них первые каменные однопролётные мосты — Прачешный через Фонтанку, Нижне-Лебяжий — через Лебяжий канал, Эрмитажный — через Канавку Зимнюю.

Ещё в монастырских приютах и богадельнях доживали свой век последние ветераны Северной войны, Персидского похода, а их внуки шли теми же дорогами, раздвигая границы империи на юг и на запад, закладывая крепости и города на тех «дирекциях», кои были задуманы полвека назад Петром Великим.

И как сказал однажды сподвижник Петра моряк и дипломат Иван Иванович Неплюев, «на что в России ни взгляни, всё его началом имеет, и что бы впредь ни делалось — от сего источника черпать будут».

Применительно к последней четверти осьмнадцатого века слова сии во многом оставались более чем справедливыми.

И потому начнём наше повествование с той поры, когда этому порядку вещей был ход и многие проблемы 70-х годов XVIII столетия коренились именно там — в конце петровского царствования, когда Пётр I перестал быть последним «царём московитов» и сделался Императором Всероссийским.


...Ночью 30 августа 1721 года в финском городе Ништадте полномочные российские послы В. Я. Брюс и А. И. Остерман подписали мирный договор, положивший конец Северной войне между Россией и Швецией, длившейся двадцать один год и завершившейся безусловной и полной победой России.

Пётр I писал в связи с этим князю В. Л. Долгорукому — русскому послу в Париже: «Все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно, но наша школа троекратное время была, однако ж, слава Богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно»[3].

По поводу заключения мира Пётр сказал: «Сия радость превышает всякую радость для меня на земле»[4].

Восьмого сентября в Петербурге начались народные празднества, балы и маскарады с фейерверками и пушечной пальбой, длившиеся почти месяц. Улицы и площади украшены были гирляндами, арками, яркими полотнищами; была произведена всеобщая амнистия — «прощение и отпущение вин... генеральное по всей России», вплоть до преступлений против «царской особы».

Апофеозом празднеств было совместное торжественное собрание Правительствующего Сената и Священного Синода, состоявшееся 22 октября 1721 года, на котором Пётр I принял титул Императора Всероссийского и был наречен «Отцом Отечества»[5].

В этот же день в Троицком соборе была отслужена торжественная обедня, а после неё был зачитан мирный договор.

Окончание празднеств прошло под салют сотен пушек, паливших из Петропавловской крепости и со 125 галер, вошедших в Неву. По воспоминаниям очевидца, «всё, казалось, объято пламенем, и можно было подумать, что земля и небо готовы разрушиться»[6].

По первому санному пути Пётр выехал в Москву и там продолжил празднества ещё на несколько недель.

Однако за пирами и фейерверками «Отец Отечества» не забывал и о делах государственных. И не только о тех, что требовали немедленного исполнения или же относились к ближайшим неделям и месяцам, но и проблемах, которые могли возникнуть через несколько лет и оказать опасное воздействие на то, что делалось им сегодня.

Среди таких, футурологических, как мы сказали бы сегодня, проблем был и весьма важный вопрос о престолонаследии.

Дело было в том, что казнённый в 1718 году по приговору Сената царевич Алексей Петрович был, по старым российским обычаям, единственным законным наследником престола — и старшим из детей, и сыном, и, что весьма немаловажно, рождённым в браке от первой жены царя Петра — браке, не вызывающем ни малейших сомнений в его законности.

После же казни Алексея вопрос о престолонаследии становился более чем проблематичным.

Почему он представлялся современникам Петра именно таким, читатель узнает чуть позже.

Чтобы распутать этот крепкий династический узелок и исключить какой бы то ни было произвол в его разрешении, пятидесятилетний император 5 февраля 1722 года велел опубликовать Устав «О наследии престола»[7]. (Любопытно, что здесь же приведена сноска: «Сей Устав повелено было указом из Верховного Тайного Совета 1727 июля 26 отобрать из Присутственных мест и у частных людей, но Манифестом 1731 года декабря 17 дня восстановлен он в прежнюю силу, почему здесь и помещается»[8]).

По Уставу «О наследии престола» Пётр отменял прежние установления, имевшиеся на сей счёт, и, опираясь на библейскую традицию, а также на ряд примеров из отечественной истории, указал, чтобы «сие (то есть наследование престола. — В. Б.) было всегда по воле Правительствующего Государя, кому оный хочет, тому и определит наследство...»[9].

Сопротивление новому Уставу объявлялось государственной изменой и каралось смертью.

Под клятвой, которой завершался Устав «О наследии престола», стояло двенадцать подписей — самого Петра, двух архиепископов — новгородского Феодосия и псковского Феофана — и девяти сенаторов во главе с А. Д. Меншиковым.

Пётр Великий скончался, не успев высказать своей воли о передаче трона кому-либо. После его смерти возникла легенда, что уже в полубессознательном состоянии Пётр успел написать всего лишь два слова: «Оставьте всё...» Однако записаны они были так неясно, что он велел позвать принцессу Анну Петровну, чтобы ей продиктовать свою последнюю волю. К несчастью, пока её позвали, Пётр лишился языка и умер на вторые сутки, не приходя в сознание.

Эту версию впервые представил в своих «Записках» голштинский министр при петербургском дворе граф Генрих Фредерик Бассевич, а вслед за ним её повторил великий Вольтер, которому русским правительством в 1757 году было поручено написать историю Петра Великого. Он-то и ввёл «Записки» Бассевича в оборот и утвердил легенду на правах истины, которую затем повторяли и многие русские историки, включая такого авторитетнейшего учёного, как С. М. Соловьёв[10].

Император Пётр I умер в четверг, 26 января 1725 года, в шестом часу утра. Он скончался в своём кабинете, который и он сам, и его приближённые чаще называли «конторкой».

Из окон «конторки», располагавшейся в углу второго этажа, видны были с одной стороны — Адмиралтейство, а из окон по фасаду — Нева и стоявшая на другой её стороне Петропавловская крепость.

В Петербурге узнали, что предсмертная болезнь Петра была мучительной: он — в прошлом богатырь и герой многих сражений — плача призывал к себе смерть и бормотал в бреду и полузабытьи: «Глядите же, коль жалкое существо есть человек...»

И всё же надежда на выздоровление не покидала и родных Петра, и его сподвижников почти до самого конца, и смерть для многих оказалась если и не совсем, то всё же довольно неожиданной. Во всяком случае, ни о завещании, ни об организации похорон вовремя никто не подумал.

Через три часа после того, как Пётр умер, в Зимнем дворце собрался Сенат, Синод и военные и гражданские генералы — чины от I до IV класса по петровской «Табели о рангах».

Споры о том, кому быть на престоле, были недолгими — генерал И. И. Бутурлин подошёл к окну, махнул рукой, и собравшиеся в зале услышали громкий и чёткий гвардейский барабанный бой.

...В «Манифесте», расклеенном и распространённом по Петербургу в то же утро, сообщалось, что по коронации, имевшей быть менее года тому назад, трон остаётся за государыней императрицей Екатериной I.

Став впоследствии скорее правилом, чем исключением, этот принцип передачи власти под барабанный бой гвардейских полков возымел силу гораздо большую, чем Устав «О наследии престола», который забывался почти всегда, когда случалась «коронная перемена».

Сорок дней пролежал царь Пётр в гробу, который с трудом протиснули в узкую дверь «конторки», разворачивая и наклоняя во все стороны.

Сорок дней прощался с первым императором России сановный Петербург. А затем, когда стали продумывать церемониал похорон, оказалось, что «государева домовина» не проходит в дверь и вынести тело августейшего монарха из кабинета просто-напросто невозможно.

В полдень 10 марта 1725 года три пушечных выстрела известили Санкт-Петербург о начале погребальной церемонии. По приказу главного распорядителя похорон, генерал-фельдцейхмейстера, сенатора и кавалера графа Якова Брюса, в дверь было превращено одно из окон комнаты. К окну было пристроено просторное крыльцо, с обеих сторон которого шли к земле широкие лестницы, задрапированные чёрным сукном. Мимо выстроившихся вдоль берега Невы полков гроб Петра провезли к главной пристани, а оттуда по специально сооружённому на льду Невы мосту — в Петропавловскую крепость.

Многое в этой небывалой дотоле процессии представлялось потом глубоко символичным: более тридцати знамён несли за гробом Петра. Первыми же из них были: жёлтый штандарт российского флота, чёрное с золотым гербом императорское знамя и белый флаг Петра с изображённой на нём эмблемой — стальным резцом скульптора, вырубающим из камня ещё не завершённую статую.

Эти символы должны были выражать то, что он оставил после себя флот, созданный под его руководством, гигантскую империю от Балтики до Тихого океана и не завершённое до конца дело превращения своей страны в прекраснейшее создание рук человеческих, над которым ещё предстояло беспрестанно трудиться многие столетия.

За восьмёркой покрытых чёрным бархатом лошадей, везущих гроб, шли члены семьи Петра и два «первейших сенатора».

Но порядок, которому следовали идущие за гробом, для всех участвовавших в церемонии говорил уже не о символике, запечатлённой на знамёнах, а о реальной расстановке сил при дворе.

Первой шла императрица Екатерина Алексеевна, с обеих сторон её поддерживали «ассистенты»: светлейший князь Александр Данилович Меншиков и великий канцлер граф Гаврила Иванович Головкин[11].

За ними следовали дочери Екатерины — Анна и Елизавета Петровны, затем племянницы Петра — дочери его брата Ивана — Мекленбургская герцогиня Екатерина Ивановна и царевна Прасковья Ивановна, и после них родственники Петра по его матери — Наталии Кирилловне Нарышкиной — Мария, Анна, Александр и Иван Нарышкины.

Вместе с ними шёл девятилетний внук покойного — Пётр, сын казнённого царевича Алексея. Мальчик после смерти отца остался круглым сиротой и шёл в этой скорбной процессии рядом со своими двоюродными дедушками и бабушками.

Здесь же шёл и жених дочери Петра — Анны — голштинский герцог Карл-Фридрих.

Жизни почти всех этих людей оборвутся неожиданно быстро. Не пройдёт и трёх лет, как скончается сорокатрёхлетняя императрица Екатерина I. За несколько дней до смерти она передаст престол Российской империи внуку Петра I — Петру II — вот этому мальчику, сейчас плетущемуся в хвосте погребальной процессии.

Одиннадцатилетний император сошлёт «полудержавного властелина» Меншикова за Полярный круг, в забытый Богом Берёзов, где тот умрёт через два года.

Сам же «помазанник» не доживёт и до пятнадцати лет, сражённый страшным для той эпохи недугом — оспой.

На год раньше Меншикова умрёт двадцатилетняя дочь Петра I — Анна, через три года после неё — его племянница Прасковья Ивановна, ещё через два года другая племянница — Елизавета.

Долгожителями окажутся лишь «великий канцлер» Головкин и дочь Петра — Елизавета.

Сей печальный мартиролог здесь приведён не просто так: наше повествование начинается с рассказа о событиях года 1777-го, а события года 1777-го не могут быть поняты без освещения того, что произошло во время второй четверти XVIII столетия.

После смерти Петра II российский императорский трон перешёл без всякого завещания или распоряжения малолетнего монарха, а стало быть, в нарушение Устава «О наследии престола», волею сановников, входивших в могущественную организацию «Верховный Тайный Совет». Они-то и решили призвать на опустевший трон племянницу Петра I — вдовствующую курляндскую герцогиню, бездетную тридцатисемилетнюю Анну Ивановну, надеясь сделать её своей марионеткой. Однако ровно через месяц новая императрица, призвав на помощь гвардию, разогнала «Верховный Тайный Совет» и повергла в опалу всех своих супротивников.

Процарствовав десять лет, и оставаясь бездетной, Анна Ивановна передала права на престол своему внучатому племяннику Ивану Антоновичу — сыну её племянницы Анны Леопольдовны и её мужа Брауншвейг-Люнебургского герцога Антона-Ульриха. На сем мирное развитие событий закончилось, ибо в ночь на 25 ноября 1741 года к власти в результате дворцового переворота пришла, поддержанная гвардией, дочь Петра I — Елизавета.

«Царственный отпрыск» Иван VI — Иваном V считался сын Ивана IV Грозного, убитый своим отцом в припадке бешенства, — оказался одним из самых несчастных российских венценосцев. Он тотчас же был арестован и 23 года пребывал в разных темницах, пока наконец не был убит охраной при попытке его освобождения офицером-авантюристом В. Я. Мировичем.

Однако здесь мы сильно забежали вперёд, тем более что и случилось всё это даже и не при жизни Елизаветы Петровны.

Что же касается «дщери Петровой императрикс Елисавет», то и её права на престол, хотя и были предпочтительнее прочих, всё же абсолютно законными признаны быть не могли.

В этом отношении характерен такой случай. Однажды, когда приглашённый в Петербургскую Академию наук немецкий историк и археограф Герард Фридрих Миллер, будучи прекрасным историком, но совершенно не искушённым политиком и ещё менее ловким царедворцем, решил по собственному почину преподнести президенту Академии наук графу Кирилле Григорьевичу Разумовскому родословную императрицы Елизаветы Петровны, то получил такой ответ: «Понеже профессор истории граф (так писарь изобразил непривычное ему слово «историограф») Миллер партикулярно поднёс его сиятельству господину президенту таблицу родословную Высочайшей фамилии ея императорского величества, о которой ему никогда от его сиятельства приказано не было, того ради его сиятельство, не рассматривая оного родословия, приказал из канцелярии помянутую таблицу Миллеру отдать и объявить, чтобы он ни в какие родословные исследования не токмо Высочайшей фамилии ея императорского величества, но и партикулярных людей без особливого на то указу не вступал, и никому бы таких родословий, под опасением штрафа, не подносил, а трудился бы только в одном том, что ему поручено от президента, или в отбытности его от канцелярии, как то изображено в его контракте, чего ради отдать ему, Миллеру, сию родословную таблицу и из сего журнала сообщить копию».

Конечно, дело было и в том, что Миллер не учёл не только генеалогии императрицы но и самого графа Разумовского — президент Академии наук был сыном простого казака. Отцом же государыни-императрицы, хотя и был император Пётр, но по материнской линии и её родословная сильно подкачала — мать «императрикс Елисавет» — в святом крещении крестьянская дочь Марфа Скавронская — родилась в курной избе и в молодости была и поломойкой в трактире, и скотницей, и прачкой.

Кому же была нужна такая историческая правда?

Елизавета Петровна, будучи бездетной, вынуждена была передать трон сыну своей родной сестры Анны Петровны — Карлу Петру-Ульриху герцогу Гольштейн-Готторпскому, отцом которого был герцог Карл-Фридрих.

(Любопытно, что по линии матери Карл Пётр-Ульрих доводился внуком Петру I, а по линии отца был внуком шведского короля Карла XII. Однако это родство не помогло наследнику двух тронов и в результате скрещения русской и шведской линий на свет появился менее чем ординарный отпрыск, на котором основательно отдохнула природа).

Приехав в Россию по приглашению Елизаветы Петровны, Карл Пётр-Ульрих в православном крещении стал Петром Фёдоровичем, а по восшествии на престол, после смерти своей царственной тётки, стал императором Петром III.

Его женой была Ангальт-Цербстская принцесса Софья Фредерика Августа — в православии Екатерина Алексеевна.

20 сентября 1754 года Екатерина Алексеевна благополучно разрешилась от бремени, родив долгожданного наследника престола, нареченного Павлом.

Так как многое в этой истории будет потом, через 23 года, перекликаться с историей рождения Александра, то имеет смысл остановиться на этом сюжете подробнее.

Ещё не состоялись крестины цесаревича, а уже по Петербургу пополз гилевой, изменный слушок, что-де Павел вовсе и не сын императора, а прижит великой княгиней от таланта её — графа Сергея Салтыкова.

Говорили и другое, что ребёнок-де при родах помер, а Павел взят был у некой чухонки, только что разродившейся младенцем мужского пола, и тайно доставлен во дворец, где и выдан за великого князя Павла Петровича.

А в открытую — было в городе великое ликование — с колокольным звоном и зачтением манифеста, с раздачей государственной милостыни нищим и всепрощением тюремным сидельцам — правда, не душегубам и не ворам, а так — мелкой сошке.

На другое утро после рождения младенца во всех церквах столицы началось благодарственное молебствие.

Весь день 21 сентября сановники и двор поздравляли императрицу и Петра Фёдоровича с рождением наследника престола, а вечером обер-церемониймейстер граф Санти, официально уведомив о случившемся австрийского посла графа Эстергази, просил его от имени Елизаветы Петровны быть крёстным отцом и матерью «обоих римско-императорских величеств», персоны коих граф представлял в Петербурге.

И сам Ломоносов — первый поэт России — обратился к новорождённому с такими стихами:


Расти, расти крепися,
С великим прадедом сравнися,
С желаньем нашим восходи.
Велики суть дела Петровы,
Но многие ещё готовы
Тебе остались напреди.

В домах знати начались великие празднества. Во дворце любимца императрицы Ивана Ивановича Шувалова бал-маскарад длился двое суток без перерыва.

Стало известно, что государыня пожаловала Петру Фёдоровичу и Екатерине Алексеевне в честь столь сугубой радости двести тысяч рублей — по сто тысяч каждому, — а счастливой матери — сверх того — ещё и бриллиантовое колье с бриллиантовыми же серьгами, кои, по слухам, стоили и того больше.

Однако же на крестинах Павла Петровича матери его не оказалось — Екатерина Алексеевна, сказавшись недужною, осталась в своих покоях и в домовую церковь Летнего дворца, где происходил обряд крещения, не явилась.

Августейшая бабка Елизавета Петровна прямо из церкви велела отнести внука к себе в покои.

Теперь всё закрутилось вокруг новорождённого — он оказался в центре внимания двора, о роженице же забыли, и даже никто из сановников не поздравил её — все поздравляли августейшую бабку, как будто это она, а не Екатерина, была виновницей всего случившегося.

Вскоре стали известны и кое-какие подробности о подаренных императрицей деньгах.

После крестин Елизавета Петровна отправилась к невестке и сама поднесла роженице на золотой тарелке указ Кабинету о пожаловании ей ста тысяч рублей.

Деньги почти тотчас были доставлены, но ещё через несколько дней выдавший их барон Черкасов взмолился всю сумму вернуть, ибо казна была совершенно пуста, а императрица зачем-то требовала от него ещё сто тысяч.

Екатерина деньги отдала, хотя крайне нуждалась, ибо долги её были огромны, а в кошельке не было ни гроша.

Потом она узнала, что эти сто тысяч передали её мужу — Петру Фёдоровичу, ибо других в государственной казне не оказалось. А он со скандалом требовал обещанного и, пока не получил, не успокоился.

Екатерине показали сына лишь на сороковой день после рождения, но тут же унесли в покои бабки.

До матери доходили слухи, что бабка прибегает на каждый крик младенца и буквально душит его своими заботами.

Павел лежал в жарко натопленной комнате, укутанный во фланелевые пелёнки. Его колыбелька была обита мехом чёрно-бурых лисиц, а покрыт он был двумя одеялами: стёганным на вате, атласным, и розового бархата, подбитым мехом всё тех же чёрно-бурых лисиц.

Из-за этого — потом — Павел постоянно простужался и болел. Но об этом рассказывали позже.


Такого рода лелейно-растительное воспитание Павла продолжалось до смерти Елизаветы Петровны, последовавшей 25 декабря 1761 года. Когда это случилось, Павлу шёл только восьмой год и Екатерина тут же начала исправлять недостатки, допущенные в воспитании наследника престола любвеобильной бабушкой.

Тотчас же возле Павла появилась «учёная дружина» преподавателей и воспитателей, предводителем которой стал один из просвещённейших вельмож Никита Иванович Панин, блестящий дипломат, ловкий царедворец, умный и высоконравственный человек, назначенный главным воспитателем ещё в июне 1760 года.

Историю, географию и языки русский и немецкий Павлу преподавал Т. И. Остервальд, арифметику и геометрию — С. А. Порошин, Ф. И. Эпикус — физику и астрономию, а Священную историю и Закон Божий — архимандрит Платон.

Кроме того, Павла обучали рисованию, танцам, фехтованию, музыке и декламации[12].

В более зрелом возрасте возле Павла Петровича появились трое других учёных мужей, оказавших на образование и формирование характера цесаревича сильное положительное воздействие: Иван Логинович Голенищев-Кутузов — опытнейший моряк, директор Морского кадетского корпуса, наставлявший Павла в морском деле, и будущий президент Академии наук барон Андрей Львович Николаи.

(В исторической литературе часто среди воспитателей Павла упоминают и Сергея Ивановича Плещеева, но это недоразумение, о котором будет сказано очень немного чуть позже).

Николаи учился в Страсбургском университете, изучая французскую философию, западноевропейскую и классическую литературу и искусство, занимаясь одновременно пластикой, живописью, музыкой. Окончив университет, в котором обучалось и немало русских, Николаи переехал в Париж, где вскоре познакомился с Вольтером, Дидро, д’Аламбером, бароном Гриммом, а потом и с князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, который вскоре получил назначение российским посланником при австрийском дворе и взял с собою Николаи в качестве своего секретаря.

В 1764 году Николаи сопровождал сыновей графа Кирилла Григорьевича Разумовского в путешествии по Европе и оставил о себе столь лестное впечатление, что был рекомендован Н. И. Панину в качестве воспитателя 15-летнего Павла, а с 1773 года стал его личным секретарём, вёл и денежные дела двора цесаревича.

Глубоко порядочный, преданный Павлу и его жене, Николаи в 1797 году, после того как Павел стал императором, получил титул барона, а на следующий год стал и президентом Академии наук.

Другим весьма хорошо образованным человеком в окружении наследника был Сергей Иванович Плещеев. Всего лишь двумя годами старше Павла, Плещеев появился возле него 21 сентября 1781 года, когда Павлу было 27 лет, а Плещееву — 29.

Таким образом, никак нельзя называть Плещеева воспитателем цесаревича.

Плещеев был одним из наиболее грамотных и опытных морских офицеров, носил звание капитана второго ранга и состоял при Павле как старший морской офицер при генерал-адмирале.

Он, правда, преподавал географию России и Павлу и Марии Фёдоровне, а потом сопутствовал им в путешествии по Европе, когда «августейшие супруги» выехали инкогнито под именем графов Северных.

Особенностью воспитания и образования Павла было то, что он, как и Екатерина, выйдя из детства, даже в юности не прерывал занятий разными науками и любил чтение и различные полезные беседы.

Павел знал пять языков, историю, географию, математику, основы морского дела, начала фортификации и артиллерии.

Отец Павла — Пётр III — пока был жив, а это продолжалось очень недолго, на воспитание сына никакого влияния не оказывал, совершенно сыном не занимался, и, может быть, последнее обстоятельство весьма расположило Павла впоследствии к своему отцу, которого он почти не знал и потому не испытывал к нему никаких дурных чувств.

Теперь же пришёл черёд рассказать об отце новорождённого Павла Петровича — наследника престола великом князе Петре Фёдоровиче.

Поселившись в России, он с самого начала возненавидел и страну, которой ему предстояло править, и её народ. Кумиром же себе избрал прусского короля Фридриха II и из нескольких масонских орденов отдал предпочтение тому, во главе которого стоял властитель его дум.

Верный «брат каменщик» писал почтительные письма своему гранд-мэтру, сиречь гроссмейстеру, хотя и получал ответные эпистолы, да только переписка эта шла на пользу лишь одному из двух корреспондентов, а именно Фридриху — умному, дальновидному, просвещённому, игравшему своим поклонником столь же легко и просто, как великовозрастный Пётр Фёдорович играл с оловянными солдатиками.

Елизавета Петровна оставила трон этому тридцатитрёхлетнему недорослю.

Известный русский учёный-агроном, умный и проницательный историк, Андрей Тимофеевич Болотов писал: «Елисавета лежала ещё во гробе, а Пётр уже пировал с непотребными своими друзьями и с итальянскими певцами, вкупе с их толмачами, разговаривая на пиршествах въявь обо всех самых величайших таинствах и делах государственных».

Став императором, голштинский Митрофанушка и вконец распоясался: он был почти всегда пьян, а любимое своё английское пиво и крепчайший голландский табак — кнастер — велел носить за собою, где бы он ни был.

Под стать императору было и его окружение: кто не пил с ним вровень, тот не мог рассчитывать ни на какой государственный пост. Более того, первые сановники империи пытались во всём подражать Петру III, часто искусственно, низводя себя до его уровня; перепившись, они играли как малые дети, боролись, толкались, пинались.

Портрет «гранд-мэтра» Фридриха висел теперь уже не только в кабинете, но и над постелью Петра III. И эта приверженность демонстрировалась не когда-нибудь, а в годы войны России с Пруссией, королём которой и был Фридрих.

Дело кончилось тем, что во дворце возник заговор в пользу жены Петра — Екатерины. Верные ей гвардейские офицеры схватили «урода», как называли они Петра между собой, и убили.

28 июня 1762 года на престоле оказалась Екатерина.

В 1762 году Павлу шёл восьмой год. Нелюбимый ребёнок от нелюбимого мужа сразу же был удалён от себя Екатериной и воспитывался вдали от неё и её двора.

Девятнадцати лет Павел был повенчан с Гессен-Дармштадтской принцессой Вильгельминой, она умерла от неудачных, очень тяжёлых родов через три года, умер и ребёнок.

В сентябре 1776 года двадцатидвухлетний Павел Петрович женился вторично. На сей раз его избранницей оказалась шестнадцатилетняя Софья Вюртембергская — в православии Мария Фёдоровна.

Незадолго до предстоящей свадьбы 1 сентября 1776 года Екатерина писала своему доверенному корреспонденту барону Фридриху Гримму: «Принцесса моя приехала вчера вечером, и с той самой минуты она разом всех восхитила собою. Она прелестна»[13]. (О бароне Гримме подробнее речь пойдёт чуть позже, как, впрочем, и о Павле Петровиче, Марии Фёдоровне, об их отношениях с детьми и императрицей Екатериной). Здесь же уместно будет добавить, что Мария Фёдоровна, прожив со своим мужем 15 лет, родила ему четверых сыновей и шесть дочерей.

А их первенцем был сын, названный Александром, родившийся 12 декабря 1777 года. Ему-то и предстояло через двадцать три года стать российским императором Александром I.


Акушеры, принимавшие роды, обрезали пуповину, соединяющую тельце младенца с последом матери, как только мальчик появился на свет. Перед ним был распахнут новый большой мир, наполненный воздухом, звуками, цветами и запахами.

Однако другая пуповина — духовная, генетическая и генеалогическая — не прервалась после того, как мальчик оказался в руках чужих людей, сотворивших только что акт родовспоможения, а, напротив, возникнув ещё в глубине материнского естества, продолжала крепнуть с каждым днём и каждым годом его самостоятельной жизни.

На втором году жизни мальчик понял, что у него есть мать, отец, есть бабушка, и тогда же, в конце второго года, появился у него и первый из братьев — Константин.

Чуть позже он понял, что его бабушка самая важная и самая главная из всех этих людей, она и появлялась возле него гораздо чаще, чем отец, а чем старше он становился, то и мать видел всё реже, а бабушку, напротив того, всё чаще.

Намного позже, скорее всего юношей, узнал он о том, что дедушка его был убит бабушкиными друзьями, а она с их помощью заняла принадлежавший ему императорский трон, и что отец его лишился своего отца и с семи лет стал сиротой. А потом он узнал, что через два года после убийства дедушки его бабушка велела убить и несчастного, слабоумного Ивана VI — Иоанна Антоновича, томившегося в Шлиссельбургской крепости с полуторалетнего младенческого возраста. Тогда же узнал он, что Иоанна Антоновича арестовала и заключила в тюрьму его прабабка Елизавета Петровна, поддерживаемая верными лейб-гвардейцами.

Узнал он и о том, что прапрабабка его — Екатерина I, мать Елизаветы Петровны, при жизни её, а особенно после смерти, немногими почиталась законной императрицей, потому что была не из владетельного дома, а родилась мужичкой и, прежде чем сделаться любовницей царя Петра I, была не то скотницей, не то солдатской портомоей.

Получалось, что была Екатерина I первой немкой в их роду, а дедушка Пётр Фёдорович был русским лишь наполовину, батюшка же его Павел Петрович из-за чисто немецких кровей своей матери, а его бабки Екатерины II — русским был на одну четверть. И на его долю, таким образом, оставалось этой крови и совсем уж ничтожно мало — всего лишь одна восьмая часть.

Неизвестно точно, когда и в какой последовательности Александр узнал обо всём этом, да только совершенно несомненно, что узнал, а узнав, жил со всем этим, храня известное внутри своего ума и внутри души своей и по-разному относясь к реалиям той семьи, в которой судьбой было ему предопределено появиться...

Глава 1 ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ



Десятый российский император Александр I родился 12 декабря 1777 года. На календаре значился понедельник, а первый крик новорождённого раздался, когда часы показывали три четверти десятого утра.

О точном времени появления на свет Александра информирует достоверный источник — одно из писем Екатерины II к барону Фридриху Гримму.

Екатерина узнала Гримма заочно, задолго до рождения Александра, вскоре после её вступления на престол. Он оказывал русской императрице различные услуги, но более всего ценился ею как неисчерпаемый кладезь доверительной информации, к коей барон имел доступ вследствие своей близости со многими европейскими дворами и почти всеми выдающимися людьми середины и второй половины XVIII века.

Гримм издавал рукописную газету, где комментировал политические новости, а также события в мире литературы, искусства, науки и общественной жизни. Среди подписчиков газеты был шведский король Густав III, польский король Станислав-Август, Екатерина II и другие европейские монархи.

Новости, содержащиеся в газете, часто служили поводом для переписки Екатерины с издателем, и в результате образовался целый рукописный фонд, к которому обязательно прибегают историки, занимающиеся проблемами второй половины XVIII века.

Через два дня после рождения Александра Екатерина писала Гримму: «Итак, великая княгиня родила сына, который назван в честь святого Александра Невского и которого я называю господином Александром... Что ж такого особенного выйдет из этого мальчика? Хочу думать... что имя предмета имеет влияние на предмет, а наше имя знаменито»[14].

Выбор имени был отнюдь не случайным. Екатерина придавала этому обстоятельству весьма важное значение. И хотя она писала, что родился не Александр Великий, то есть Македонский, а Александр «маленький», всё же дача, построенная для внука на берегу Невы, называлась Пеллой, как и город, где родился Александр Македонский.

«С тех пор как он появился на свет, — писала Екатерина Гримму в начале марта 1778 года, — ни малейшего беспокойства... Вы говорите, что ему предстоит на выбор подражать либо герою, либо святому одного с ним имени; но вы, вероятно, не знаете, что этот святой был человек качествами героическими. Он отличался мужеством, настойчивостью и ловкостью, что возвышало его над современными ему удельными, как и он, князьями. Татары уважали его, новгородская вольница подчинялась ему, ценя его доблести. Он отлично колотил шведов, и слава его была так велика, что его почтили саном великого князя. Итак, моему Александру не придётся выбирать. Его собственные дарования направят его на стезю того или другого»[15].

Переписка Екатерины с Гриммом, продолжавшаяся до самой её смерти, содержит множество любопытнейших подробностей, которые позволяют увидеть немало своеобразного и неожиданного в воспитании и обучении Александра, в том, как проходило его младенчество, детство и юность.

Одолжения барона Фридриха своей высокопоставленной покровительнице были хотя и небескорыстны, но чистосердечны и весьма полезны.

Среди прочих услуг была, в частности, и та, что именно Гримм отыскал и рекомендовал Екатерине II молодого швейцарца Фредерика Сезара де Лагарпа, ставшего не только лучшим и любимейшим из воспитателей Александра, но и тем человеком, к которому его воспитанник испытывал, пожалуй, самые неподдельные и искренние чувства уважения и любви всю свою жизнь.

Через восемь дней после рождения состоялись крестины Александра. Его крёстными отцами стали император австрийский Иосиф II, с 1765 года бывший соправителем своей великой матери Марии-Терезии, и прусский король Фридрих II, вошедший в историю с приставкой «Великий».

Разумеется, рождению и крестинам было посвящено множество балов, фейерверков и маскарадов, но в отличие от Елизаветы Петровны Екатерина II, взяв дело воспитания внука в свои руки, повела его совершенно иначе, чем её покойная свекровь. Екатерина, как только Александр появился на свет, тут же отобрала его у врачей и передала в руки генеральши Софьи Ивановны Бенкендорф (урождённой Левенштерн) — образцовой матери, прекрасно воспитывавшей своих четырёх сыновей и этим хорошо известной императрице, а потому и назначенной главной воспитательницей Александра.

Императрица предусматривала, что Софья Ивановна будет состоять в этом качестве только до тех пор, пока Александру не исполнится шесть-семь лет, ибо после этого ему потребуется совсем иное воспитание — мужское.

Бенкендорфы издавна осели в Лифляндии и после её присоединения к России стали лояльно и честно служить новой родине. Софья Ивановна была женой генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Бенкендорфа, отличавшегося в нескольких войнах и скончавшегося в 1775 году в должности обер-коменданта города Ревеля (Таллинн).

Когда Софья Ивановна овдовела, на руках у неё остались четыре сына, старшим из которых был Христофор Иванович — будущий генерал от инфантерии, а её внук от этого сына Александр Христофорович получил ещё большую известность, чем кто-либо другой из Бенкендорфов, став шефом корпуса жандармов и главным начальником Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии.

Камердинером к новорождённому великому князю приставлен был аккуратный и надёжный немец Гесслер, а его жена Прасковья Ивановна, по национальности англичанка, стала нянькой Александра и ухаживала за будущим императором до тех пор, пока он не был передан в мужские руки новых воспитателей.

Прасковья Ивановна была опрятна, отличалась любовью к порядку, проста в обращении и постаралась передать искренне любимому ею мальчику все эти качества.

Александр отвечал ей полной взаимностью и сохранял к няне лучшие чувства до конца своих дней. Много лет спустя Екатерина сказала своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому: «Если у него (Александра Павловича. — Примеч. авт.) родится сын и тою же англичанкою также семь лет воспитан будет, то наследие престола российского утверждено на сто лет. Какая разница между воспитанием его и отцовским!»[16]

О том, как заботились о наследнике, мы узнаем из письма Екатерины своему двоюродному брату шведскому королю Густаву III, написанному в сентябре 1778 года, когда младенцу шёл девятый месяц. Видимо, содержание письма обусловлено просьбой Густава III, у которого только что родился сын. Король хотел воспользоваться опытом воспитания Александра столь умной и многоопытной женщины, какой он почитал русскую императрицу.

«Александр родился 12 декабря 1777 года, — писала Екатерина II. — Тотчас же после рождения я взяла ребёнка на руки и, после того как его обмыли, понесла его в другую комнату, в которой положила на подушку, покрывая его слегка, не дозволяя при том пеленать, иначе как показано на приложенной при сём кукле[17]. Затем его положили в корзину, в которой находится кукла; это сделано, чтобы бабье не вздумало качать ребёнка.

Александра передали на попечение генеральши Бенкендорф и поместили в назначенных ему покоях.

Его кормилица — жена работника-садовника. Особенно заботились о чистом и свежем воздухе. Кровать Александра — он не знает ни люльки, ни качания — железная, без занавес; лежит он на кожаном матрасе, на который стелется одеяло; у него не более одной подушки и очень лёгкое английское покрывало.

В его комнате всегда говорят громко, даже тогда, когда он спит. Никакой шум над его комнатами или возле них не запрещён. Даже на бастионах Адмиралтейства напротив его окон стреляют из пушек, и вследствие всего того он не боится никакого шума. Особенное внимание обращается на то, чтобы температура в его покоях не превышала 14—15 градусов.

Каждое утро, зимою и летом, пока убирается его комната, ребёнка выносят в другую комнату, а между тем окна его спальни отворяются для обновления воздуха. Зимою, тотчас же после согревания комнаты, его вносят обратно в спальню.

Со времени его рождения его ежедневно купали. Сначала вода была едва тёплою; теперь же его моют комнатною водою.

Он до того любит купаться, что, как увидит воду, тотчас же кричит, желая погрузиться в неё. Его не приучили к тому, чтобы успокаивать не иначе как грудью, зато он привык к известному порядку: спать в назначенные часы, принимать грудь в известное время и т. п.

Как скоро только дозволила весенняя погода, Александра без чепчика вынесли на свежий воздух, мало-помалу он привык оставаться на воздухе и сидеть на траве или на песке, а в хорошую погоду и спать на воздухе в тени. Его положат на подушку, и он спит превосходно. Чулок он не знает и не терпел бы их, ему не надевают ничего, что могло бы быть лишнею тяжестью. Когда ему было четыре месяца, уже перестали постоянно носить его на руках и дали ему ковёр. Его клали на животик, и он с особенною радостью испытывал свои силы. Его одежда состоит из коротенькой рубашонки и вязаного широкого корсетика... Он не знает, что такое простуда, — большой, полный, свежий и весёлый; любит прыгать и почти никогда не кричит.

Недавно у него прорезался первый зубик; теперь ему без малого девять месяцев»[18].

Екатерина гордилась методами и приёмами воспитания своих внуков и позже, в 1784 году, составила специальную инструкцию, которую велела переписать в нескольких экземплярах и любила дарить придворным и знаменитым иностранцам, оказавшимся у неё в гостях.

7 сентября 1780 года, «за полночь», как значилось в письме, Екатерина писала Гримму о трёхлетием Александре: «Тут есть уже воля и нрав, и слышатся беспрестанно вопросы: «К чему?», «Почему?», «Зачем?». Мальчику хочется всё узнавать основательно, и Бог весть, чего-чего он не знает. Он не любит даже играть с тем, кто знает меньше его, потому что такой не может удовлетворить нашим запросам. Сказанное бабушкой всего нам дороже, и мы ей больше всего верим. При этом в нас любезность и врождённая весёлость не без насмешливости, но обворожительная. Ей-ей, коли он не удастся, то я не знаю, что может удаться на этом свете. Тут будет успех физический и душевный, или я ничего в этом не смыслю, или белое должно обратиться в чёрное»[19].

А ещё через девять месяцев, 24 мая 1781 года, Екатерина писала: «Надо сказать, что оба мальчишки (Александр и Константин. — Примеч. авт.) растут и отменно развиваются, и мои приёмы с ними чудесно как удаются. Один Бог знает, чего только старший из них не делает. Он складывает слова из букв, рисует, пишет, копает землю, фехтует, ездит верхом, из одной игрушки делает двадцать; у него чрезвычайное воображение, и нет конца его вопросов. Однажды захотелось ему узнать, отчего на свете люди и зачем сам он явился на свете или на земле. В голове этого мальчика признаки какой-то особенной глубины, и при этом он очень веселонравен. Вот отчего я особенно забочусь, чтобы не направлять его ни к чему. Он делает что хочет, и ему не дают только делать что-нибудь вредное себе и другим»[20].

Очевидно, что Екатерина осознавала недостатки воспитания, которое в первые годы жизни её сына Павла давала тому Елизавета Петровна. И, понимая это, Екатерина обращала самое пристальное внимание не только на умственное и нравственное воспитание своих внуков Александра и Константина, но и на их физическое развитие, при этом, что особенно интересно и поучительно, заботилась о трудовом воспитании мальчиков.

1 июля 1783 года Екатерина писала Гримму: «Если бы вы видели, как Александр копает землю, сеет горох, сажает капусту, ходит за плугом, боронует, потом весь в поту идёт мыться в ручье, после чего берёт свою сеть и с помощью Константина принимается за ловлю рыбы...

Чтобы отдохнуть, он отправляется к своему учителю чистописания или к тому, кто его учит рисовать. Тот и другой обучают его по методе образцовых училищ...

У Александра удивительная сила и гибкость. Однажды генерал Ланской принёс ему кольчугу, которую я едва могу поднять рукою; он схватил её и принялся с нею бегать так скоро и свободно, что насилу можно было его поймать»[21].

А 10 августа 1785 года Екатерина сообщила Гримму: «В эту минуту господа Александр и Константин очень заняты: они белят снаружи дом в Царском Селе под руководством шотландских штукатуров»[22].

Екатерина ещё на восьмом году жизни Александра обнаружила в нём немалые артистические задатки. 18 марта 1785 года она писала Гримму, что Александр, взяв со стола комедию «Обманщик», написанную самой Екатериной, стал играть сразу три роли, обнаружив юмор, и грацию, и искусство перевоплощения. И сама бабушка, и присутствующий при этом Салтыков были поражены увиденным.

Впоследствии артистическое дарование мальчика усовершенствовалось, и со временем Александр стал великим лицедеем, в исполнении которого ложь и правду невозможно было отделить друг от друга.

Эти же качества отмечал у юного Александра и один из самых честных и порядочных в его окружении людей, менее прочих склонный к его идеализации, старший из воспитателей великих князей генерал-поручик Александр Яковлевич Протасов, занимавший должность придворного кавалера-воспитателя.

Среди других воспитателей Александра и Константина Протасов, будучи убеждённым монархистом, более прочих противостоял попыткам Лагарпа привить своим питомцам радикальные республиканские идеи, хотя в молодости и сам не был им чужд. Вместе с тем был Протасов человеком большого и доброго сердца, необычайной порядочности и честности. Он не отказывал швейцарцу в искренности его убеждений и уважал их. Вместе они сходились в том, что им следует сделать всё для сохранения добрых отношений, любви и уважения между Александром и его отцом Павлом.

Теперь следует отметить и ещё одно обстоятельство, сыгравшее определённую роль в событиях русской истории последующего времени, — совместное воспитание «с малых ногтей» двух великих князей-братьев.

Константин родился 27 апреля 1779 года, разница в возрасте между братьями составляла чуть меньше полутора лет.

Константин, как и Александр, был сразу же отобран у родителей Екатериной, и она стала воспитывать своего второго внука в тех же правилах, что и первого. Братья были неразлучны, и бабушка делала всё возможное, чтобы они не просто дружили, но и любили друг друга.

Ближайшее окружение великих князей было подобрано столь искусно, что они с младенчества слышали вокруг себя русскую, французскую, немецкую, а потом и английскую речь. Кроме того, детям преподавали греческий и латынь. Это дало свои прекрасные плоды, и уже в детстве мальчики почти в равной мере свободно говорили на четырёх языках.

В описываемое время до семи лет дети должны были находиться под присмотром женщин. Затем они становились отроками и переходили в мужские руки, оставаясь в «чину учимых» до пятнадцати лет, после чего считались уже юношами.

Точно так же поступили с августейшими отроками, передав их от нянек и воспитательниц под руководство нескольких учителей и «кавалеров» — воспитателей.

Старшим из них, ответственным за совершенствование мальчиков в науках и нравственности, был назначен Николай Иванович Салтыков — выходец из старинного боярского рода, многоопытный царедворец. Однако опрометчиво было бы считать, что Николай Иванович ничего, кроме двора, не знал и всю жизнь ходил по паркету.

Он вступил в военную службу в двенадцать лет, но, в отличие от других своих сверстников, честно тянул солдатскую и унтер-офицерскую лямку в лейб-гвардии Семёновском полку.

С 1757 года, когда ему исполнилось двадцать лет, он принимал участие почти во всех сражениях Семилетней войны и в двадцать семь лет имел чин генерал-майора. Затем участвовал в польских кампаниях и в войне с Турцией, с 1773 года из-за расстройства здоровья стал служить в военной коллегии в должности вице-президента, получив одновременно и генерал-аншефа.

В ноябре 1773 года Салтыков получил новое назначение. Екатериной в письме к сыну Павлу определялось оно следующим образом: «При тебе будет лицо значительное, и не для того только, чтобы придать важности твоим выходам, но и для того, чтобы оно держало в порядке людей, назначенных к твоему двору... Через него к тебе будут представляться иностранцы и другие лица, он будет заведовать твоим столом и прислугой, смотреть за порядком и за необходимою внешностью твоего двора»[23].

Круг обязанностей Салтыкова соответствовал должности гофмаршала или же министра двора. Салтыков сначала был встречен Павлом с холодной подозрительностью, но вскоре сумел завоевать не только его доверие к себе, но и дружбу. Десять лет состоял он при гатчинском дворе цесаревича, ни разу не вызвав неудовольствия у своего более чем неуравновешенного воспитанника и поднадзорного.

Воспитателем Александра и Константина стал он с осени 1783 года, когда внезапно от апоплексического удара умерла Софья Ивановна Бенкендорф и женский присмотр за великими князьями решено было постепенно переменить на мужской.

Став главным воспитателем великих князей, Николай Иванович и в этом своём качестве продолжал прежнюю политику, смягчая неприязнь между сыном и матерью, оставаясь в добрых отношениях как с Павлом, так и с Марией Фёдоровной и самой императрицей.

Невзрачный, низкорослый, тщедушный, болезненный и большеголовый, Салтыков благодаря своему природному уму, осторожности и хитрости сумел обойти многих атлетов и красавцев, весьма высоко котировавшихся при дворе вдовы-императрицы, и занять одно из первых мест у российского трона.

Всегда помня о грозящих ему опасностях и никогда не преувеличивая своих возможностей, Салтыков отлично понимал, что главным воспитателем Александра и Константина на самом деле является Екатерина, а вот ответственность за организацию воспитания несёт он.

Та самая инструкция о воспитании Александра и Константина, которой так гордилась Екатерина, была написана одновременно с рескриптом о назначении Салтыкова «главным приставником».

13 марта 1784 года Екатерина вручила ему этот рескрипт, назвав Салтыкова человеком, который имеет добрый нрав, здравый рассудок, честность и умение обходиться с детьми приятно и ласково. Екатерина подчеркнула, что все эти качества Салтыков употребит «в служении, в котором по великой его важности будете руководимы единственно нами во всех случаях».

Последнее совершенно исключало какое бы то ни было влияние на детей со стороны их родителей и вообще кого бы то ни было ещё. Екатерина разделила воспитание внуков по времени, полагая, что младенчество, отрочество и юность имеют свои особенности и потому они должны учитываться воспитателями, однако же конечной целью должно быть достижение четырёх вещей: «добродетели, учтивости, доброго поведения и знания»[24].

Для того чтобы учение было детям не только полезно, но и приятно, Екатерина составила для внуков «Бабушкину азбуку» и включила в неё: «1) Российскую азбуку с гражданским начальным учением. 2) Китайские мысли о совести. 3) Сказку о царевиче Хлоре. 4) Разговор и рассказы. 5) Записки. 6) Выбранные российские пословицы. 7) Продолжение начального учения. 8) Сказку о царевиче Фивее».

«Гражданское начальное учение» и его «Продолжение» были написаны Екатериной немного раньше и стали основой преподавания грамоты в народных училищах России. Они состояли из 209 нравоучительных сентенций, вопросов и ответов такого же свойства. Например: «Сделав ближнему пользу, сам себе сделаешь пользу»; «Вопрос: кто есть ближний? Ответ: всякий человек»; «Не делай другому, чего не хочешь, чтоб тебе сделано было» и т. д.

Екатерина отобрала для внуков и избранные российские пословицы. Было их 126. Вот некоторые из них: «Беда — глупости сосед»; «Всуе законы писать, когда их не исполнять»; «Гневаться без вины не учися и гнушаться бедным стыдися»; «Гарду быть — глупым слыть»; «Красна пава перьем, а человек — ученьем»; «Кто открывает тайну, тот нарушает верность»; «Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит»; «Посеянное — взойдёт»; «С людьми мирись, а с грехами бранись»; «Упрямство есть порок слабого ума»; «Чужой дурак — смех, а свой — стыд».

Затем следовали нравоучительные сказки о благонравных царевичах Фивее и Хлоре, где прославлялись настойчивость, смелость, доброта и многие прочие прекрасные качества.

«Вот уже два месяца, как я, продолжая законодательствовать, — писала Екатерина всё тому же Гримму, — начала составлять для забавы и на пользу господина Александра маленькую азбуку изречений, которая постоит за себя. Все, видевшие её, отзываются о ней очень хорошо и прибавляют, что это полезно не для одних детей, но и для взрослых. Сначала ему (Александру. — Примеч. авт.) говорится без обиняков, что он, малютка, родился на свет голый, как ладонь, что все так родятся, но потом познания и образование производят между людьми бесконечное различие, и затем, нанизывая одно правило за другим, как бисер, мы переходим от предмета к предмету. У меня только две цели впереди: одна — раскрыть ум для внешних впечатлений, другая — возвысить душу, образуя сердце. Моя азбука начинена картинками, но всё это наглядно ведёт к цели»[25].

В «Бабушкиной азбуке» Екатерина выступает не только как педагог, но и как историк. Ею же были написаны исторические очерки, адресованные внукам, которые можно назвать специальным курсом древней отечественной истории.

Первая часть курса — от сотворения мира до 862 года, года «начала Руси», — составляла 40 страниц. Вторая часть доходила до середины XII века.

Очерки, по оценке самой Екатерины, представляли «противоядие негодникам, уничижающим российскую историю, каковы Леклерк и лжеучитель Левек[26]; оба — скоты, и, не прогневайтесь, скоты скучные и гнусные»[27].

Приступая к систематическим занятиям историей, российской словесностью, математикой, физикой и прочими предметами, Александр и Константин уже обладали определённой суммой разнообразных сведений, полученных ещё в доотроческую, младенческую пору.

Среди воспитателей великих князей первую скрипку, несомненно, играл блистательный педагог и во многих отношениях высокоталантливый человек Фредерик Сезар де Лагарп.

Гражданин самой старой республики — Швейцарии, адвокат по специальности, стойкий республиканец и либерал по убеждениям, энциклопедист по образованию, Лагарп вскоре завоевал любовь Александра, хотя сначала занимал довольно скромную должность учителя французского языка.

Когда Лагарп появился в Петербурге, ему не было ещё тридцати. О Лагарпе сообщил Екатерине всё тот же вездесущий Гримм. В 1782 году в Италию поехал младший брат фаворита Екатерины Александра Дмитриевича Ланского. Сопровождал его Гримм, который по поручению Екатерины, избрал Лагарпа.

Вместе с Ланским Лагарп приехал в Петербург и здесь совершенно очаровал всех, кому был представлен; после знакомства с Екатериной его назначили «кавалером», а потом и преподавателем французского языка к великим князьям.

10 июня 1784 года Лагарп представил Екатерине объёмистую «записку», в коей изложил, какие предметы и каким образом надлежит преподавать его воспитанникам.

«Записка» Лагарпа дополняла и развивала идеи, изложенные Екатериной в недавно сочинённой ею инструкции, и потому была высоко оценена императрицей.

«Действительно, — написала Екатерина, прочитав «записку» Лагарпа, — кто составил подобный мемуар, тот способен преподавать не только один французский язык».

После этого Лагарп из «кавалеров» был произведён в наставники великих князей. Он оказал исключительно сильное положительное влияние на Александра и сохранил это воздействие на протяжении всей его жизни. Признавая это, Александр в 1814 году сказал в присутствии А. И. Михайловского-Данилевского: «Никто более Лагарпа не имел влияния на мой образ мыслей. Не было бы Лагарпа, не было бы Александра»[28].

Александр не однажды проявлял к своему воспитателю и старшему другу особое расположение. По их переписке мы можем судить о некоторых качествах духа и характере будущего императора.

Можно утверждать, что Александр был требователен к себе и серьёзен уже в юности. Сохранилось его письмо Лагарпу, которое было написано им в тринадцать лет. Его содержание свидетельствует, что Александру были присущи совестливость, недовольство собой, глубокий самоанализ.

«Вместо того чтобы поощрять и удваивать старания воспользоваться остающимися мне годами учения, я день ото дня становлюсь всё более нерадив, более неприлежен, более неспособен и с каждым днём всё более приближаюсь ко мне подобным, которые безумно считают себя совершенствами потому только, что они принцы. Полный самолюбия и лишённый соревнования, я чрезвычайно нечувствителен ко всему, что не задевает прямо самолюбия. Эгоист, лишь бы мне ни в чём не было недостатка, мне мало дела до других. Тщеславен, мне бы хотелось выказываться и блестеть за счёт ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил для приобретения истинного достоинства. Тринадцати лет я такой же ребёнок, как в восемь, и, чем более я расту, тем более приближаюсь к нулю. Что из меня будет? Ничего, судя по наружности. Благоразумные люди, которые будут мне кланяться, станут из сострадания пожимать плечами, а может быть, будут приписывать своему отличному достоинству те внешние знаки уважения, которые будут оказывать моей особе. Так кадят идолу, смеясь над подобной комедией»[29].

Зная вольнолюбие Лагарпа, Екатерина II внимательно следила за его влиянием на своего старшего внука, который боготворил умного, доброго, знающего и красноречивого швейцарца.

При дворе и в кругах, близких к нему, по-разному относились к Лагарпу. Если одни видели в нём нового Аристотеля при новом Александре, то и другие остерегались его, по их мнению, разлагающего влияния на великих князей.

Известный монархист, двуличный и злоязыкий, Ф. Ф. Вигель вообще считал воспитание Александра Лагарпом одной из величайших ошибок Екатерины, ибо Лагарп «карманную республику свою поставил образцом будущему самодержцу величайшей империи в мире. Идеями, которые едва могут развиться и созреть в голове двадцатилетнего юноши, начинили мозг ребёнка. Но не разжевали их, можно сказать, не переваривши их, призвал он их себе на память в тот день, в который начал царствовать»[30].

В числе недоброжелателей Лагарпа оказался и входивший в моду баснописец И. А. Крылов, полагавший, что будущего самодержца должен воспитывать и обучать не иноземец, не знающий страны, где он случайно оказался, а только тот, кто здесь родился и кто прекрасно знает всё, что окружает и будет окружать монарха. Издержкам воспитания Александра он посвятил свою басню «Воспитание Льва».

Тем не менее Лагарп с успехом продолжал обучать Александра, и мечтательный мальчик предавался несбыточным фантазиям о том, как он уподобит Россию Швейцарии и заменит монархию республикой, а рабство — свободой.

Но не один Лагарп принимал участие в воспитании Александра. Среди наставников наследника престола по справедливости должен быть назван священноучитель и духовник великих князей Андрей Афанасьевич Самборский.

Происходя из бедного сельского украинского духовенства, «за отличие в науках и добронравии» послан он был по окончании Киевской духовной академии в Англию «смотрителем» за группой молодых людей, которым надлежало учиться разным наукам, а особенно агрономии.

Самборский прожил в Англии пятнадцать лет, исполняя должность священника в русской церкви в Лондоне, и в 1780 году по рекомендации русского посланника в Англии был отозван в Петербург, чтобы стать настоятелем церкви Святой Софии в Царском Селе. Затем его назначили духовником к цесаревичу Павлу и его жене Марии Фёдоровне, после чего он стал священноучителем и духовником Александра и Константина.

Следует заметить, что кроме знаний духовных наук отец Андрей хорошо разбирался в агрономии и успешно вёл своё хозяйство на подаренной ему мызе Белозёрке. Он часто водил туда своих воспитанников, рассказывая и показывая им поля и луга, огороды и скотные дворы, объяснял основы сельского хозяйства и земледелия, знакомил мальчиков с бытом крестьян.

Впоследствии, в 1804 году, Самборский, вспоминая об этих прогулках, писал Александру I: «Ваше величество могли весьма ясно познать мою прямую систему религии евангельской и религии сельской, из которых происходят благонравие и трудолюбие, которые суть твёрдое основание народного благоденствия»[31].

Екатерина была высокого мнения об отце Андрее и не переменила внукам священноучителя, когда он заболел и болезнь его продолжалась целых четыре года. Об этом просили и сами мальчики. Во время своей болезни отец Андрей переписывался с Александром и Константином, их письма свидетельствуют о чистоте помыслов и твёрдости духовника, искренней любви к нему братьев. Главное, чему учил протоиерей Андрей своих духовных детей, что все люди равны между собой. Долгое пребывание в Англии сделало его поклонником английских порядков, он прекрасно владел английским языком, до такой степени, что кроме Закона Божьего преподавал своим воспитанникам и английский.

Среди друзей Самборского был и его сосед по Петербургу Иван Матвеевич Муравьев-Апостол. Он справедливо почитался одним из самых образованных офицеров. Служил в лейб-гвардии Измайловском полку, но уже двадцати лет взят был в «кавалеры» к Александру и Константину, то есть воспитателем, соединявшим в одном лице и дядьку, и наставника, и учителя.

Муравьев-Апостол владел восемью иностранными языками — английским, французским, немецким, латынью, греческим, итальянским, испанским и португальским. Однако английский стоял в ряду особняком — увлекаясь российской изящной словесностью, Муравьев первым перевёл на русский язык «Школу злословия» Ричарда Бринсли Шеридана и пьесу Оливера Голдсмита «Ошибки, или Утро вечера мудренее».

На премьере «Школы злословия» присутствовала и Екатерина. Ей понравились перевод пьесы, её содержание, особенно высоконравственные рассуждения, осуждающие клевету, восхваляющие добропорядочность, утверждающие высокую мораль.

В Петербурге вскоре заговорили, что перевод лучше оригинала, однако виной тому не Муравьев-Апостол, а великий князь Александр, который был соавтором Муравьева. Иван Матвеевич не опровергал эти слухи, ибо был уже достаточно опытным царедворцем и, следуя советам главного наставника Салтыкова, сохранял добрые отношения и с Екатериной, и с Павлом. Сближению с опальным цесаревичем способствовал случай: как-то юный Константин Павлович, увидев шедший в строю конногвардейский полк, взял начальство над ним и произвёл полное учение. В это время при Константине был Муравьёв-Апостол, но он не остановил воспитанника и не помешал ему в этой его причуде. Екатерина выговорила Ивану Матвеевичу за его безучастность к проступку внука, а Павел, напротив, был так растроган тем же самым, что, встретив Ивана Матвеевича, трижды ему поклонился, сказав: «Благодарю, что вы не хотите сделать из моих сыновей пустых людей»[32].

То, что императрице-бабке казалось праздной забавой, наследником престола расценивалось одной из наиважнейших государственных задач в жизни сыновей.

Благодарный Павел, вступив на престол, сделал Ивана Матвеевича действительным статским советником, что соответствовало чину генерал-майора, и отправил его посланником в Гамбург. Было Муравьеву тогда двадцать шесть лет.

Кроме Муравьёва-Апостола, отца двух будущих декабристов — Сергея и Матвея, среди воспитателей великих князей был и двоюродный брат Ивана Матвеевича Михаил Никитович Муравьев, тоже весьма дружественно расположенный к отцу Андрею Самборскому.

Михаил Никитович был представлен Салтыкову и, согласия Екатерины, стал преподавать Александру и Константину русскую словесность, отечественную историю и, кроме того, беседовал с ними по вопросам «философии нравственной», что соответствует нынешнему пониманию этики и психологии.

Тогда ему самому было двадцать восемь лет, он был членом Вольного собрания любителей российского слова, в трудах которого опубликовал свои первые сочинения. Михаил Никитович получил хорошее образование, окончив Московский университет, и упрочил его самообразованием. Его первое стихотворение — «Эклога», чисто подражательное, весьма напоминающее стихи любимого им Вергилия, появилось, когда Муравьёву было четырнадцать, а в шестнадцать лет появились «Басни в стихах» и «Переводные стихотворения», обратившие на него благосклонное внимание Екатерины II.

Перу Муравьёва принадлежало сочинение «Опыты истории письмён и нравоучения», он обращал внимание своих воспитанников на права человека, его обязанности как перед обществом в целом, так и перед «частным или же партикулярным человеком».

М. Н. Муравьеву мы обязаны и тем, что сохранились две ученические тетради Александра и Константина. Одна из них, принадлежавшая Александру, досталась внучке Муравьева и потом стала достоянием редакции журнала «Русский архив».

Тетрадь эта относится к 1787 — 1789 годам, когда Александру было 10—12 лет и Муравьев занимался с ним русским языком и отечественной историей. В тетради находятся упражнения Александра в русской грамматике и правописании. Значительно большой интерес представляют записи по истории и некоторым вопросам обществоведческого и политологического характера.

Последовательно всё это выглядит так: сначала записан короткий рассказ о славянах и начале России. Затем идёт фрагмент «О свойстве трёх правлений» — общественного, единоначальственного и господственного. «Правление общественное, — читаем в тетради, — есть то, в котором один правит, но законами неподвижными и принятыми (два последних слова Муравьёв переправил на «постоянными и установленными») вместо того, что в господственном один без законов и без правила увлекает всё своею волею и прихотями».

В других отрывках речь идёт о начале единовластия в России, подробно пересказывается история Бориса Годунова, а также записываются переводы на русский язык из сочинений Руссо «Эмиль», Монтескьё «О вольности гражданской», из Гиббона, выкладки из российской статистики и географии.

Нередки и записи нравоучений и афоризмов, например, такого свойства: «Мы не живём только сами для себя, но каждый из нас есть часть целого; неизвестные добродетели частного человека распространяют благополучие на малый округ соседей и знакомых его».

За два года, исписав толстую тетрадь, двенадцатилетний мальчик стал писать гораздо лучше, нежели в самом начале, — улучшились правописание, слог и даже почерк.

Кроме Салтыкова, Лагарпа, Самборского и Муравьевых заметный след в воспитании Александра оставил академик Вольфганг Людовик Крафт, коего на российский манер звали Логином Юрьевичем. Он был сыном академика Петербургской Академии наук, физика, астронома и картографа Иоганна Вольфганга Крафта и занимался, как и его отец, этими науками. Логин Юрьевич в двадцать восемь лет стал ординарным академиком, а с 1782 года служил профессором математики в Сухопутном шляхетском корпусе, откуда и был взят учителем физики и математики к великим князьям.

Среди учителей был и полковник Карл Массон, так же, как и Лагарп, родившийся в Швейцарии. Двадцати четырёх лет он приехал в Россию, поступив преподавателем в Артиллерийский и инженерный кадетский корпус.

Позднее он стал воспитателем и учителем сыновей Николая Ивановича Салтыкова и в этом качестве, проявив себя лучшим образом, взят ко двору на ту же должность.

Много лет спустя он опубликовал воспоминания о своей службе при дворе Екатерины и рассказал немало интересного о воспитании Александра и Константина.

Наконец, не может быть не упомянут и академик Пётр Симон Паллас — ботаник, минералог, зоолог, географ и путешественник. Он родился в Берлине, учился в Германии, Голландии, Англии, стал членом Петербургской Академии наук в двадцать шесть лет и сразу же возглавил экспедицию в центральные области России, в Нижнее Поволжье, Прикаспийскую низменность и на Урал. Затем Паллас прошёл но Забайкалью и Алтаю, собрав огромные коллекции камней, гербариев, чучел и скелетов рыб и животных. Впоследствии был опубликован его фундаментальный труд «Путешествие по разным провинциям Российского государства».

Занимаясь с братьями, гуляя с ними в окрестностях Царского Села, Павловска и Петербурга, Паллас преподавал им ботанику, зоологию, природоведение, раскрывал перед мальчиками таинства взаимосвязей в природе живых существ и неживой натуры.

Для придания воспитания Александра «всеконечной гармонии» Екатерина приказала построить на границе меж Царским Селом и Павловском Александрову дачу — комплекс дворцовых построек и павильонов, которые напоминали бы её внуку многое из того, что слышал он от своих воспитателей и наставников и о чём читал в книгах.

Вокруг дачи был разбит большой тенистый сад, в аллеях которого Лагарп и Самборский, прогуливаясь, беседовали со своими воспитанниками. Дом Александра стоял на крутом берегу пруда рядом со сказочным златоверхим шатром. К дому вела обсаженная цветами аллея. Она отходила от моста, украшенного изображениями воинских доспехов и оружия; за мостом — поле и хижина, а напротив хижины — гранитный валун с выбитой на нём надписью: «Храни златые камни» — слова из «Наказа» Екатерины[33], смысл которых был в том, что незыблемым основанием процветания России может быть непрерывный труд на её благо. Павильоны и гроты как бы иллюстрировали древнюю историю и сказки, написанные Екатериной в «Бабушкиной азбуке». Венцом всего был храм «Розы без шипов», стоявший на вершине высокого холма.

Однако вся эта идиллистическая буколика была весьма далека от реальной жизни, хотя способствовала эстетическому развитию мальчиков.

Екатерина понимала все недостатки преимущественно книжного образования и обучения своих внуков и хотела, чтобы они как можно раньше увидели ту страну, которой им предстоит в дальнейшем править. Поэтому, собираясь в грандиозное путешествие из Петербурга в Крым, задуманное ею после присоединения Крыма к России и образования Новороссии, Екатерина решила взять с собой внуков. Однако из-за того что Константин накануне отъезда заболел корью, она не взяла и Александра, доселе никогда не разлучавшегося с братом.

В середине мая 1787 года, когда Екатерина уже возвращалась обратно, Александра и Константина велено было доставить в Москву, где предстояла их встреча с бабушкой.

Находясь в путешествии, Екатерина получала еженедельные отчёты о делах Александра и Константина от их матери Марии Фёдоровны, а также частые письма от Салтыкова.

22 мая братья выехали из Царского Села и отправились в своё первое путешествие по стране. Впоследствии Александр большую часть времени станет проводить в нескончаемых поездках по России и Европе и к концу жизни как-то скажет, что проехал более двухсот тысяч вёрст.

К пятнадцати годам Александр превратился в крепкого, стройного, красивого юношу. Он был со всеми ласков, приветлив, очарователен в обращении с дамами и девицами, ровен и дружествен в отношениях с мужчинами.

Вместе с тем почти во всём свойственна была ему какая-то двойственность, скрытость и осторожность. Знавшие Александра утверждали, что эти качества выработались у него вследствие того, что сама жизнь великого князя, проходившая при двух дворах — бабушки и отца, — заставляла его раздваиваться, быть постоянно двуличным и лицемерным, неискренним во многих из совершаемых им поступков.

Пожалуй, теперь приспела пора рассказать и о его отношениях с отцом и матерью — цесаревичем Павлом Петровичем и великой княгиней Марией Фёдоровной.

Павел и его жена имели свой двор и несколько дворцов — в Гатчине, Павловске и на Каменном острове в Петербурге, не считая отведённых им роскошных апартаментов в Зимнем и Царскосельском дворцах, где жили они рядом с Екатериной. Не были августейшие дети обделены ни деньгами, ни вниманием, ни подобающим их сану почётом.

Из своего Гатчинского дворца, расположенного в 24 вёрстах от Царского Села, Павел сделал маленькое государство, в Павловске же, в трёх вёрстах от Царского Села, жила со своим двором его жена Мария Фёдоровна. Наследник делил своё время между этими пунктами, предаваясь любезным сердцу забавам — парадам и обучению вверенных ему войск.

Если отец Павла предпочитал до самой своей смерти играть оловянными солдатиками, то сын счёл за лучшее превратить в оловянных солдатиков живых.

Начало этому маленькому войску было положено тогда, когда ещё ребёнком Павел получил из рук своей матери звание генерал-адмирала Российского флота и на этом основании попросил поселить в Гатчине батальон моряков.

Почти сразу же на гатчинских прудах появились небольшие парусные корабли и гребные лодки, на которых исполнялись учебные плавания и «морские» парады. Чуть позже Павел стал шефом Кирасирского полка — отборной тяжёлой кавалерии — и поселил в Гатчине ещё и эскадрон кирасир.

Моряки и кавалеристы были разделены на небольшие отряды, и каждый из этих отрядов играл роль какого-либо полка императорской лейб-гвардии, отличаясь от настоящих гвардейцев цветом и покроем мундиров, формой париков и даже обуви.

К тому моменту, когда Павел вступил на престол, гатчинская «армия» состояла из шести батальонов пехоты, егерской роты, из четырёх мини-полков кавалерии — драгунского, гусарского, казачьего и жандармского, а также из двух рот пешей и конной артиллерии.

И всё же это была игрушечная армия, так как всего служило в ней 2000 солдат, 250 унтер-офицеров и около 130 обер- и штаб-офицеров, а это было меньше одного полнокровного пехотного полка российской регулярной армии.

Главным и почти единственным занятием гатчинского «войска» были строевые учения, манёвры, разводы, смотры и парады. Идеалом Павла была не обученная бою масса людей, а бездушная, марширующая машина, производящая повороты и приёмы с оружием безукоризненно чётко и одномоментно.

Разумеется, командовать таким войском могли только те, кто ни на что большее не годился. Поэтому в Гатчине собрались люди, изгнанные с военной службы за нарушение дисциплины и бесчестные поступки, за пьянство и другие грехи. Причём было среди них немало иноземцев.

Павел одел гатчинцев — моряков, пехотинцев, кавалеристов, артиллеристов — в одинаковую тёмно-зелёную форму прусского образца, которой он был восхищен во время пребывания в Берлине у своего крёстного отца Фридриха II. Своих солдат Павел обучал по уставам прусской армии, даже внешний вид Гатчины с её будками, кордегардиями, гауптвахтой, плацами, шлагбаумами, форштадтом (предместье) напоминал не русский посёлок, а прусский городок. Причём это была скорее карикатура на уже отжившее свой век прусское общество, ибо Фридрих II скончался в 1786 году и в Берлине многое переменилось. А в Гатчине и Павловске и через десять лет после смерти «старого Фрица» сохранились его порядки, как, впрочем, и вечная любовь Павла Петровича к своему кумиру.

Поклонение Павла перед Фридрихом II было не меньшим, чем благоговение перед ним же Петра III. В Фридрихе нашёл Павел свой идеал солдата, человека и монарха. С юношеским пылом и бескомпромиссностью принял Павел почти всё — от походки и жестикуляции до одежды и манеры в обращении. Не принял лишь безбожия и вольнодумства «старого Фрица».

После встречи с Фридрихом во время своего путешествия по Европе под именем графа Северного Павел вознамерился превратить свой двор в Сан-Суси, а Гатчину — в маленький Берлин. И вскоре весьма в этом преуспел. Даже его сыновья, оказываясь в Павловске или в Гатчине, превращались в строевых офицеров, командуя сначала ротой, потом батальоном или эскадроном гатчинской «армии». Им не только не делалось никаких послаблений во фрунте и экзерцициях, но более того: отец требовал, чтобы оба сына были образцовыми офицерами в его «армии».

Фрунт, выправка, парадомания стали всё более и более вовлекать в свои тенёта великих князей. С 1795 года Александр должен был четыре раза в неделю к шести часам утра ездить в Павловск и быть там до часу дня, занимаясь учениями, манёврами и парадами.

Из-за того, что он слишком часто стоял рядом с батареями, ведущими учебные стрельбы, он оглох на левое ухо, и поправить его глухоту уже не смогли до конца дней.

Гатчинская закваска бродила в Александре и тогда, когда он стал императором. До конца жизни пронёс Александр неувядающую любовь к блеску парадов и показательных манёвров, к чётким, механическим передвижениям многочисленных колонн, которые мгновенно перестраиваются в каре, меняют фронт, образуя причудливые квадраты и линии по малейшему мановению его руки.

Так меж Царским Селом и Гатчиной завершилось его детство, принёсшее ему и многообразные прочные знания в ряде наук, и зародившееся умение лицедействовать и хитрить, скрывая свои подлинные чувства, симпатии, антипатии и мастерство компромисса и даже интриги.

А когда Александру пошёл пятнадцатый год, Екатерина решила, что пора подумать о его женитьбе, связывая её с далеко идущими планами. Матримониальные заботы с давних пор не оставляли Екатерину.

Поиски невесты для Александра начались с 1790 года. Этим занялся блестящий придворный и дипломат, сын фельдмаршала графа П. А. Румянцева Николай Петрович Румянцев, будущий министр иностранных дел России, основатель всемирно известного музея и библиотеки, получивших его имя.

Николай Петрович был в то время российским посланником при мелких германских дворах. В числе его резидентур находился и двор баденского маркграфа Карла-Фридриха.

Внимание Румянцева было обращено Екатериной на внучек маркграфа — дочерей наследного принца баденского Карла-Людвига — одиннадцатилетнюю Луизу-Августу и её девятилетнюю сестру Фридерику-Доротею. Семья Карла-Людвига и его добродетельной супруги Амалии славилась тем, что четыре их дочери воспитаны были самым лучшим образом, отличались хорошим нравом, красотой и здоровьем.

Румянцев должен был, не объявляя истинной причины своего визита в Карлсруэ, получить все необходимые сведения о потенциальной невесте и добиться согласия родителей на поездку сестёр в Петербург.

Сопровождавший Румянцева в его поездке в Карлсруэ граф Евграф Комаровский писал о принцессе Луизе: «Я ничего не видывал прелестнее и воздушнее её талии, ловкости и приятности в обращении»[34]. К тому же принцесса была необыкновенно красива и прекрасно воспитана.

За Луизой и её сестрой прибыли графиня Шувалова и статс-секретарь Екатерины сенатор Стрекалов.

Юному Александру, после того как сёстры 31 октября года прибыли в Петербург, оставалось лишь выбрать одну из них, и его выбор пал на старшую — Луизу, а младшая, пробыв в Петербурге десять месяцев, в августе 1793 года уехала обратно в Карлсруэ.

А. Я. Протасов записывал в своём дневнике, что «Александр Павлович обходился с принцессою старшею весьма стыдливо, но приметна была в нём большая тревога, и с того дня, полагаю я, начались первые его к ней чувства»[35].

В том же дневнике Протасова в записи от 15 ноября года есть описание принцессы Луизы: «Черты лица её очень хороши и соразмерны её летам... Физиономия пресчастливая, она имеет величественную приятность, рост большой, все её движения и привычки имеют нечто особо привлекательное... В ней виден разум, скромность и пристойность во всём её поведении, доброта души её написана в глазах, равно и честность. Все её движения доказывают великую осторожность и благонравие; она настолько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которые ей представлялись, умела обласкать или, лучше сказать, всех обоего пола людей, её видевших, к себе привлекла»[36].

После свадьбы Александр и Елизавета окунулись в жизнь, наполненную праздниками и нескончаемыми удовольствиями. У них появился свой двор, придворный штат, начались сплетни, интриги и борьба сразу же образовавшихся при дворе враждебных друг другу партий.

Не обошлось и без скандалов, самым громким из которых стало ухаживание за молодой женой Александра последнего фаворита его бабушки Платона Зубова. Конец его ухаживаниям положило быстрое и решительное вмешательство Екатерины.

Свадьба многое переменила в жизни Александра. Во всяком случае, на первых порах почти ни о каких учителях и наставниках не могло идти и речи: женатый мужчина, отец семейства — и латинские штудии? Что могло быть нелепее? Лишь один Лагарп по-прежнему часто встречался и беседовал с ним, сохраняя силу своего прежнего влияния.

Александр оставил все свои юношеские занятия, переменил окружение, сохранив только старую привязанность — к плац-парадам, разводам, фрунту. А кроме того, прибавилось и множество новых дел, затей и развлечений, которые принесла ему женитьба.

Честный и прямодушный Протасов писал о первых месяцах после женитьбы Александра: «Он прилепился к детским мелочам, а паче военным, подражал брату, шалил непрестанно с прислужниками в своём кабинете весьма непристойно. Причина сему — ранняя женитьба и что уверили его высочество, будто уже можно располагать самому собою... Сколько ни твердил я до окончания сего года, что праздность есть источник всех злых дел, а между тем лень и нерадение совершенный делают ему вред. Вот так, к сожалению, окончился 16-й год и наступил 17-й»[37].

Очарованная своим старшим внуком, не замечая многих его несовершенств, Екатерина твёрдо решила передать именно Александру права на престол и начала действовать в этом направлении сразу же после его женитьбы. Причиной тому были не столько достоинства Александра, сколько её нелюбовь к цесаревичу Павлу.

Ещё в 1780 году, после одной из бесед со своим сыном, Екатерина заметила: «Вижу, в какие руки попадёт империя после моей смерти. Из нас сделают провинцию, зависящую от Пруссии. Жаль, если бы моя смерть, подобно смерти императрицы Елизаветы, сопровождалась бы изменением всей системы русской политики»[38].

Эта мысль с тех пор не оставляла Екатерину, и, как записал её секретарь Храповицкий, 20 августа 1787 года императрица подробно обсуждала с ним причину несчастья убитого царевича Алексея Петровича, полагая, что корень беды был в том, что царевич считал себя наследником престола, в то время как наследником мог быть любой человек, на ком бы остановился державный взгляд Петра Великого. Ещё до свадьбы внука, 14 августа 1792 года, Екатерина писала Гримму: «Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его со всеми церемониями, и будут при том всякие торжества и всевозможные народные празднества.

Всё будет блестяще, величественно, великолепно. О, как он сам будет счастлив и как с ним будут счастливы!»[39]

Таким образом, женитьба Александра связывалась с самого начала с последующей коронацией и передачей права наследования престола, минуя его отца Павла, к внуку царствующей императрицы по её воле.

Но прошло немало времени, прежде чем Екатерина перешла к делу. Сначала ей следовало заручиться согласием Александра, в получении которого она не была уверена. Активные действия она начала через три недели после свадьбы Александра и Елизаветы. Посредником она избрала Лагарпа, который всё ещё имел сильнейшее влияние на сердце и ум её внука.

18 октября 1793 года Екатерина два часа испытывала Лагарпа, не говоря прямо о своём намерении, но желая прежде узнать его отношение ко всей этой затее.

Лагарп, по его словам, испытывал величайшую нравственную муку, делая вид, что не понимает, к чему клонит императрица, ибо не желал быть орудием в её игре, тем более что манипуляция судьбами её сына и внука казалась ему бесчестной.

Рандеву убеждённого республиканца с не менее убеждённой монархисткой закончилось ничем. Более того, Лагарп, которого Павел очень не любил и при встречах не отвечал на вежливые поклоны швейцарца даже кивком головы, взял сторону Павла и решился рассказать последнему о разговоре с его августейшей матерью.

Он ещё не успел ничего предпринять, как вдруг поздней осенью 1794 года Салтыков вызвал Лагарпа с лекции, которую тот читал Александру, и объявил швейцарцу, что к концу года всяческие занятия с великими князьями прекращаются, так как Александр уже женат, а Константин определён в гвардию.

Последствия беседы не заставили себя долго ждать. Рескриптом Екатерины от 10 мая 1793 года Лагарпу, получившему перед тем чин подполковника, была пожалована пожизненная пенсия в 2000 рублей серебром в год. 31 января 1795 года последовало увольнение Лагарпа со службы с пожалованием ему чина полковника и выдачей на дорогу тысячи червонцев.

Однако Лагарп не мог уехать из России, не повидавшись с Павлом. Он хотел остаться в его глазах человеком порядочным и честным. А для этого Лагарпу необходимо было переговорить с Павлом лично и конфиденциально, но несколько месяцев Павел не принимал его. Наконец аудиенция состоялась, и Лагарп, не раскрывая сущности дела, стал убеждать Павла в необходимости ещё большего сближения его с сыновьями, которые, как он уверил Павла, любят его и желают этого сближения. Павел растрогался и решительно переменил своё отношение к Лагарпу.

9 мая 1795 года, в день отъезда Лагарпа, Александр прислал ему два портрета — свой и Елизаветы Алексеевны. Оба были украшены бриллиантами, а к портретам приложил он письмо следующего содержания: «Прощайте, любезный друг. Чего мне стоит сказать вам это слово. Помните, что вы оставляете здесь человека, который вам предай, который не в состоянии выразить вам свою привязанность, который обязан вам всем, кроме жизни... Будьте счастливы, любезный друг, — это желание человека, любящего вас, уважающего и почитающего выше всего. Я едва вижу, что пишу...»[40]

Прежде чем уехать, Лагарп открылся и Александру, стараясь сделать всё возможное, чтобы установить самые дружеские отношения между отцом и сыном. Он был убеждён, что замысел Екатерины безнравствен и потому не должен быть реализован, ибо порядочность в отношениях Лагарп почитал первейшей добродетелью. Кроме того, он знал, что Павел мечтает о троне, Александр же не желает царствовать, ибо ему по душе жизнь партикулярного человека, но не императора.

Наиболее определённо Александр высказал это Лагарпу в письме к нему от 21 февраля 1796 года, когда любимого наставника уже не было вместе с ним: «Как часто я вспоминаю о вас и обо всём, что вы мне говорили, когда мы были все вместе! Но это не могло изменить принятого мною решения отказаться со временем от занимаемого мною звания. Оно с каждым днём становится для меня всё более невыносимым по всему тому, что делается вокруг меня. Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встречаешь честного человека, это ужасно...» Он кончает это письмо словами: «Я же, хотя и военный, жажду мира и спокойствия и охотно уступлю своё звание за ферму подле вашей или, по крайней мере, в окрестностях. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил»[41].

Через два с половиной месяца, 10 мая, в другом письме — Виктору Павловичу Кочубею, тоже одному из ближайших и наиболее доверенных друзей. — Александр писал: «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, грабёж со всех сторон, все части управляются дурно, порядок, кажется, изгнан отовсюду, и империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нём злоупотребления. Это выше сил не только человека, одарённого, подобного мне, обыкновенными способностями, но даже и гения»[42].

Характеризуя приближённых Екатерины, Александр писал: «Придворная жизнь создана не для меня. Каждый день, когда должен являться на придворную сцену, я страдаю. И кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах и медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места»[43]. Всё это уже в девятнадцать лет привело Александра к мысли отречься от престола и, уехав на берега Рейна, жить там в качестве частного лица с женой и детьми. В течение жизни эта мысль не раз будет приходить к Александру, меняя обличье, но оставаясь неизменной по существу. Станут иными места задуманного пребывания, форма ухода от власти, поводы для оставления трона, однако стремление избежать предначертанной ему самим фактом его рождения участи никогда не оставит Александра.

И здесь, в самом начале его сознательной взрослой жизни, нежелание занимать трон, принадлежащий ему по праву рождения, Александр станет обосновывать всеми возможными способами — логическими, историческими, правовыми и нравственными.

Мысль о своём уклонении от царствования Александр развивал и в беседе с другим близким ему человеком — князем Адамом Чарторижским.

Князья Адам и Константин Чарторижские приехали в Петербург из Польши в 1795 году, были приняты при дворе и вскоре подружились с Александром. После отъезда Лагарпа Александр особенно сблизился с Адамом Чарторижским и как-то весной 1796 года высказал ему то, что прежде доверял лишь одному Лагарпу.

Александр сказал, что он порицает основные начала политики своей бабки как в России, так и в недавно расчленённой и покорённой Польше. Он сказал, что все его симпатии на стороне поляков и он оплакивал падение их государства, ибо любит свободу и ненавидит деспотизм во всех его проявлениях. Даже французская революция вызывала у него чувство симпатии и участия.

«Я возымел к нему безграничную привязанность, — писал впоследствии князь Адам, — и чувство, внушённое им мне в эту первую минуту, пережило даже постепенное разрушение возбуждённых им надежд; позже оно устояло против всех ударов, нанесённых ему самим же Александром, и никогда не погасло, несмотря на множество причин и на все печальные разочарования, которые могли бы разрушить его»[44].

Встречаясь с князем Адамом, Александр утверждал, что наследственность престола — нелепость и несправедливость, ибо верховную власть должен вручать народ самому способному из своих сыновей, а не тому, кого поставил над обществом случай рождения.

Когда же Александр узнал, что Екатерина не оставляет надежду предоставить престол ему, минуя его отца, он заявил, что сумеет уклониться от такой несправедливости, даже если для этого ему и Елизавете Алексеевне придётся спасаться в Америке, где он надеялся стать свободным и счастливым.

Меж тем произошло несколько событий, чуть отсрочивших осуществление идеи, столь занимавшей 67-летнюю императрицу.

15 февраля 1796 года состоялась свадьба Константина с пятнадцатилетней Саксен-Кобургской принцессой Юлианой, получившей при вступлении в православие имя Анны Фёдоровны.

Теперь не только Александр и Константин, но и их жёны стали постоянно навещать друг друга и составлять, по крайней мере сначала, как бы одну семью.

Немаловажным впоследствии обстоятельством оказалось и то, что в окружении двух великих княгинь — Елизаветы и Анны — появились новые придворные, которые стали весьма энергично влиять на течение дел. Одна из статс-дам Елизаветы Алексеевны, фон дер Пален, стала причиной того, что её муж был вызван в Петербург, стал командиром конной гвардии, заняв в последующем и более важные посты.

Отметим и ещё одно событие, происшедшее в том же году в семье Павла. 25 июня 1796 года Мария Фёдоровна родила третьего сына, которого нарекли Николаем. Это был будущий император Николай I.

Екатерина писала Гримму, что «мамаша родила огромнейшего мальчика. Голос у него — бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков (62 см. — Примеч. авт.), а руки немного поменьше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом»[45].

И ещё на одном событии следует остановиться. 13 августа 1796 года в Петербург прибыл регент шведского престола герцог Карл Зюндерманландский вместе с семнадцатилетним королём, его племянником, Густавом IV Вазой. Карл скрывался под именем графа Вазы, а юный король — под именем графа Гаагского. Они приехали на смотрины: Екатерина хотела сосватать свою тринадцатилетнюю внучку — старшую дочь Павла и Марии Фёдоровны Александру Павловну — за шведского короля.

Перед тем Екатерина немалыми подкупами, неприкрытыми угрозами и откровенной демонстрацией военной силы на границах с соседней Швецией расстроила помолвку юного Густава IV с герцогиней Мекленбургской и буквально заставила шведского короля превратиться в соискателя руки очаровательной русской принцессы.

Густав и его дядя были приняты с превеликим почётом и пышностью. Не только императрица, но и первые вельможи государства — Строганов, Безбородко, Остерман — давали в их честь один бал за другим. Приём возымел своё действие: на специальной аудиенции Густав официально попросил руки Александры Павловны у её августейших родителей и бабушки.

10 сентября весь двор и дипломатический корпус прибыли в Зимний дворец, но церемония помолвки отчего-то всё не начиналась. Екатерина II сидела на троне в короне императрицы, рядом стояла ожидающая жениха невеста, а Густава всё не было.

За женихом были посланы граф Морков и брат фаворита Екатерины Валериан Зубов, но почти через час они прибыли с печальной и скандальной для императрицы вестью: Густав IV настаивает на переходе Александры Павловны в протестантскую веру, и если это не будет сделано, то он объявляет свою помолвку недействительной и от женитьбы отказывается.

Екатерина почувствовала себя дурно — с нею приключился апоплексический удар. Заболела и несчастная невеста. Оправившись, Екатерина вернулась к делу о передаче трона Александру. Она понимала, что удар может повториться, что возможна и близкая смерть, и потому решила поторопиться. 16 сентября она впервые прямо, откровенно и без обиняков высказала своё желание Александру. Через неделю, 24 сентября 1796 года, Александр ответил ей письмом, которое свидетельствует о том, что Екатерина передала ему все документы, необходимые для объявления его наследником престола.

Уже не только при дворе, но и среди жителей Петербурга распространились слухи о готовящейся «коронной перемене» и объявлении высочайшего манифеста о назначении великого князя Александра Павловича наследником престола. Называли даже возможные даты обнародования манифеста —24 ноября 1796 года — день тезоименитства Екатерины II и 1 января 1797 года.

Однако судьбе угодно было разрешить всё по-иному. В воскресенье, 2 ноября 1796 года, состоялся большой обед, на котором Александр и Константин в последний раз видели Екатерину живой, хотя и не совсем здоровой.

В следующие два дня она уже не выходила из своих покоев, а вечером 4 ноября императрица собрала у себя маленькое изысканное общество. Она была весела и попеняла своему шуту Льву Нарышкину на то, что он боится разговоров о смерти. И чтобы развлечь гостей, сама стала рассказывать в шутливом тоне о недавно приключившейся кончине короля Сардинии.

Государыня, проводив гостей, ушла в опочивальню. Шла она очень тяжело, так как ноги её в последнее время сильно распухли, но никто не мог подумать, что на следующее утро её постигнет ещё один, последний, апоплексический удар.

Утром 5 ноября Александр гулял по набережной, а потом прошёл к дому Чарторижских, где и остановился, беседуя со встретившимися ему хозяевами дома, как вдруг к Александру подбежал дворцовый скороход и сообщил, что генерал-аншеф Салтыков требует его к себе самым срочным образом. От Салтыкова он узнал, что Екатерина без сознания и следует ожидать самого худшего.

Александр тут же послал в Гатчину Ф. В. Ростопчина, приказав ему известить Павла о случившемся, но оказалось, что раньше Ростопчина туда уже отправился Николай Зубов, посланный своим братом Платоном, — фаворит очень боялся грядущего царствования и ещё до кончины своей высокой покровительницы начал заискивать перед новым императором, у которого было немало причин недолюбливать чванливого и не очень умного экс-фаворита.

Не один он захотел первым сообщить о случившемся наследнику. Среди нарочных, посланных в Гатчину, были вестоноши даже от дворцового повара и дворцового лакея.

Когда гонцы из Петербурга прибыли в Гатчину, Павел сначала подумал, что его должны арестовать, но, узнав о случившемся, оказался близок к припадку. Более всего объясняли это тем, что в тот же день перед обедом Павел, любивший всё таинственное и чудесное, рассказал своим приближённым, что накануне ночью просыпался несколько раз от одного и того же: ему казалось, что некая неведомая сила поднимает его и заставляет парить в небе. Когда он спросил у своей жены, почему не спит и она, то Мария Фёдоровна ответила, что и она испытывала всю ночь тревогу.

Павел, не медля ни минуты, помчался в Петербург, за ним ехал длинный хвост возков, карет и открытых экипажей.

В девятом часу вечера Павел и Мария Фёдоровна прибыли в Зимний дворец. На площади перед дворцом стояли тысячи петербуржцев.

Александр и Константин встретили Павла в гатчинских мундирах, желая с первого момента встречи символизировать свою сыновнюю покорность и желание следовать гатчинским установлениям и принципам.

Павел с женой и сыновьями быстро прошёл к Екатерине в опочивальню и застал её без сознания. Из беседы с медиками стало ясно, что часы императрицы сочтены.

Вслед за тем Павел удалился в одну из угловых комнат дворца и, собрав возле себя нужных людей, начал отдавать первые приказания. Сыновья в эти мгновения были при нём.

Одним из первых появился любимец Павла Алексей Андреевич Аракчеев. Он примчался из Гатчины в фельдъегерской тележке, без шинели, в одном мундире, и ехал так скоро, что даже рубашка его оказалась забрызганной грязным снегом.

Александр, увидев это, повёл Аракчеева к себе в покои и там дал ему свою чистую рубашку. (Потом Аракчеев всю жизнь будет хранить её и завещает похоронить его в этой рубашке). Так символично началась дружба Александра с Аракчеевым.

Отдав первые распоряжения, Павел направился в кабинет матери и сам стал собирать и запечатывать все находившиеся там бумаги, особенно ревностно отыскивая всё, что касалось престолонаследия.

6 ноября, без четверти десять утра, Екатерина умерла, не приходя в сознание. Павел стал императором, а его старший сын из великого князя превратился в цесаревича — наследника престола.

Глава 2 ЦЕСАРЕВИЧ


В первые часы Павел предпринимал лихорадочные меры по приданию своему восшествию на престол полной законности. Понимая, что одной легитимностью не обойтись, Павел прежде всего вспомнил о гвардии.

В ночь на 7 ноября в своих полковых дворах были приведены к присяге все гвардейские полки. В два из них тотчас же были назначены шефами Александр и Константин: первый — в Семёновский, второй в Конный полк.

10 ноября в Петербург вступили гатчинские войска и тут же побатальонно были распределены по гвардейским полкам, чтобы стать образцом для подражания.

Ещё до этого к присяге были приведены все сановники, оказавшиеся в Петербурге, а также Сенат, Синод и генералитет.

Одновременно был написан манифест и генерал-прокурор граф Самойлов объявил о вступлении Павла на престол. Манифест был оглашён уже 6 ноября. В нём Александр был официально объявлен наследником престола. Тогда же он был назначен и военным губернатором Петербурга.

Первое задание, полученное им от отца-императора, было более чем символичным: вместе с назначенным комендантом Петербургского гарнизона Аракчеевым и двумя офицерами расставить у ворот Зимнего дворца новые будки для часовых на манер гатчинских.

На другое же утро начались вахт-парады в присутствии Павла и его сыновей, а по окончании первого из них Павел в сопровождении Александра совершил верховой выезд в Петербург.

Город присмирел. Жители столицы страшились нового царя. Причём чем больший чин имел тот или иной его обыватель, тем большим был его страх перед императором. Но, пожалуй, более прочих боялись Павла его сыновья. Полковник конной гвардии Н. А. Саблуков писал: «Оба великих князя смертельно боялись своего отца, и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали как осиновый лист. При этом они всегда искали покровительства у других, вместо того чтобы иметь возможность сами его оказывать, как это можно было ожидать, судя по высокому их положению. Вот почему они внушали мало уважения и были непопулярны»[46].

Александр, как первый военный губернатор Петербурга, имел у себя в подчинении второго военного губернатора, военного коменданта города, коменданта крепости и столичного обер-полицеймейстера. В семь утра и в восемь вечера ежедневно Александр докладывал императору обо всём случившемся в городе за ночь или день. Причём за малейшую ошибку, нерасторопность или какое-либо упущение Александра ждал жестокий разнос. В таких случаях он прибегал к покровительству своего более энергичного, ловкого и неутомимого подчинённого — военного коменданта Петербурга, новоиспечённого генерал-майора артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева.

Уже упоминавшийся нами Саблуков так описывал последнего: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной шеей... В довершение того он как-то особенно сморщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большие, мясистые, толстая безобразная голова, всегда несколько склонённая набок. Цвет лица был у него земляной, щёки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри раздутые, большой рот и нависший лоб... Глаза у него были впалые, серые, и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости... Благодаря своему уму, строгости и неутомимой деятельности Аракчеев сделался самым необходимым человеком в гарнизоне, страшилищем всех живущих в Гатчине и приобрёл неограниченное доверие великого князя... Он был искренно предан Павлу, чрезвычайно усерден к службе и заботился о личной безопасности императора. У него был большой организаторский талант, и во всякое дело он вносил строгий метод и порядок, которые он старался поддерживать строгостью, доходившею до тиранства»[47].

У этого человека и искал Александр поддержки перед грозным своим отцом и часто находил её. Не случайно поэтому отсвет непопулярности Аракчеева среди придворных, особенно среди гвардейских офицеров, падал на Александра, заискивавшего перед ним.

Не скрывая своего отношения к екатерининским временам, к прошлому русской армии, к тому, чем она гордилась, Аракчеев не останавливался перед оскорблением воинских святынь. Так, на смотре Екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал наградные знамёна этого полка «екатерининскими юбками».

Всё, что составляло суть предыдущего царствования, ломалось, уничтожалось и предавалось анафеме в беспрерывных указах, манифестах и рескриптах нового императора.

В несколько дней и двор, и Петербург, а затем и губернские города России неузнаваемо преобразились. Круглые шляпы, фраки, жилеты, сапоги с отворотами были объявлены вне закона. На смену им пришла пуританская строгость в партикулярной одежде и обязательное ношение мундира для всех офицеров.

Любой из петербуржцев при встрече с императором обязан был немедленно кланяться, сначала встав во фрунт, а затем сняв шляпу. Если же обыватель, сановник или военный ехали в карете, то обязаны были выйти из неё, несмотря ни на погоду, ни на спешность или неотложность своей поездки. Всё это в равной мере касалось детей и женщин, причём нередко и те и другие за нерасторопность и невнимательность оказывались на полковых гауптвахтах.

Блестящая, весёлая, часто праздничная столица великой империи преобразилась в прусский город с будочниками, шлагбаумами, визгом флейт и сухой дробью барабанов.

Адмирал А. С. Шишков, человек тонкий и наблюдательный, писал, что всё вокруг переменилось так основательно, что казалось, будто настал «иной век, иная жизнь, иное бытие».

Г. Р. Державин уподоблял начало нового царствования иноземному нашествию, когда чужестранные солдаты и офицеры захватывают город и на каждом шагу являются перед гражданами в непривычной для глаз форме, гремя тесаками, звеня шпорами, стуча сапогами.

Екатерина II сказала как-то: «Не родился ещё тот портной, который сумел бы скроить кафтан для России». Казалось, что такой портной появился и стал кроить для великой многоязычной и пёстрой России тесный мундир единого для всех прусского образца, безоглядно и бесстрашно бросая вызов и народу, ещё помнившему победы при Гросс-Егерсдорфе и Кунерсдорфе и взятие Берлина, и армии, воспитанной на суворовском неприятии пруссачества, и гвардии, не желавшей уподобляться презираемым ею гатчинцам.

Вместе с тем совершеннейшей неожиданностью и неким нонсенсом было воспринято освобождение из неволи трёх важнейших и знаменитейших политических врагов Екатерины. «Бунтовщику хуже Пугачёва» — Александру Николаевичу Радищеву, томившемуся в Илимском остроге в Сибири, Павел разрешил возвратиться в имение его отца — село Немцово Калужской губернии. Гуманист-просветитель, книгоиздатель Николай Иванович Новиков, без суда заточенный в Шлиссельбург на 15 лет, также был освобождён Павлом. Но ещё больший резонанс вызвало освобождение из Петропавловской крепости национального героя польского народа Тадеуша Костюшко — генерала армии Джорджа Вашингтона, главнокомандующего польской повстанческой армией, разгромленной царскими войсками. Вместе с ним получили свободу 12 тысяч его пленных сотоварищей, разосланных Екатериной по медвежьим углам империи на поселение и в ссылку.

Большинство российских обывателей были не в состоянии объяснить такие странные действия нового императора, в Петербурге же возобладало мнение, что всё это Павел делает в пику своей покойной матери.

Точно так же было воспринято и ещё одно его распоряжение, показавшееся многим кощунственным. 19 ноября, через две недели после смерти Екатерины, когда её прах ещё не был погребён, Павел велел вынуть из-под пола Александро-Невской лавры останки своего отца Петра III, переложить их в великолепный гроб, точно такой же, в каком лежала Екатерина, и отвезти в домовую церковь Зимнего дворца.

25 ноября Павел возложил на гроб отца императорскую корону, произведя таким образом коронацию Петра III, которую тот не успел осуществить при жизни.

2 декабря вся царская семья во главе с Павлом шла при восемнадцатиградусном морозе по Невскому проспекту, пока гроб Петра III не поставили рядом с гробом Екатерины. 5 декабря оба гроба были перевезены в Петропавловский собор, где находилась родовая усыпальница дома Романовых.

Лишь 18 декабря состоялись похороны, и эта мрачная погребальная церемония, затянувшаяся почти на полтора месяца, стала как бы символическим прологом нового царствования.

Известный мемуарист и литератор Ф. Ф. Вигель, обладавший умом злым и острым, спустя много лет после воцарения Павла писал: «Вдруг мы переброшены в самую глубину Азии и должны трепетать перед восточным владыкой, одетым, однако же, в мундир прусского покроя, с претензиями на новейшую французскую любезность и рыцарский дух средних веков: Версаль, Иерусалим и Берлин были его девизом, и, таким образом, всю строгость военной дисциплины и феодальное самоуправление умел он соединить в себе с необузданною властью ханскою и прихотливым деспотизмом французского дореволюционного правительства»[48].

Не желая повторять ошибок, допущенных в начале царствования Петром III, Павел решил ускорить собственную коронацию и объявил о ней в тот самый день, 18 декабря, когда состоялось погребение Петра III и Екатерины II в Петропавловском соборе.

В конце марта 1797 года Павел с семьёй и большой свитой выехал на коронационные торжества в Москву, где по извечной традиции в Успенском соборе Кремля и был произведён этот обряд.

Коронация отличалась необычайной пышностью и торжественностью и происходила в воскресенье 5 апреля, в день Пасхи. После того как корона Российской империи была возложена на голову Павла, он прочёл акт о престолонаследии и оставил его в специально откованном для этого серебряном ковчеге, помещённом навечно в алтаре Успенского собора.

В день коронации множество приближённых Павла получили чины, ордена и новые поместья. 82 тысячи крестьян было пожаловано в этот день новым владельцам.

За четыре года своего царствования Павел передал в собственность помещикам более 300 тысяч государственных крестьян мужского пола, искренне считая, что помещики лучше заботятся о своих крепостных, чем казённые чиновники. Однако государственные крестьяне были лично свободными, а далеко не каждый барин или барыня проявляли о своих крепостных рабах отеческую или материнскую заботу.

Желая погасить волну крестьянского недовольства, новый император при вступлении на престол одновременно издал высочайший манифест, которым барщина ограничивалась тремя днями в неделю, три дня крестьянин мог работать на себя, а воскресенье объявлялось выходным днём.

Павел пробыл в Москве чуть больше месяца и 3 мая отправился вместе с Александром и Константином в поездку по России. Для сыновей Павла это было первое большое путешествие по принадлежавшей им огромной и во многом для них незнакомой стране.

Из Москвы Павел и его сыновья прибыли в Смоленск, затем проехали в Могилёв, Минск, Вильно, Гродно, Митаву (ныне Елгава в Латвии), затем в Ригу и Нарву и 2 июня возвратились в Павловск.

Ровно через год Павел, взяв с собой Александра и Константина, снова отправился в путешествие. На сей раз маршрут был иным: через Москву августейшие путешественники проехали во Владимир, Нижний Новгород, а затем в Казань. Оттуда через Ярославль, минуя Москву, Павел, Александр и Константин возвратились в Петербург.

Повсюду Павел прежде всего учинял смотры войскам. Они наводили немалый страх и трепет на всех в них участвующих. Командир Уфимского полка, боевой офицер, соратник Суворова, полковник Л. Н. Энгельгардт, находившийся со своим полком в Казани, писал, что он шёл на смотр с большим ужасом, чем за три года перед тем на штурм варшавского предместья.

Всё увиденное не могло не произвести на Александра самого сильного и самого безрадостного впечатления. Вернувшись из путешествия, он поделился чувствами и мыслями со старым своим другом Лагарпом, воспользовавшись тем, что в Швейцарию отправился один из его друзей — Николай Николаевич Новосильцев. Несмотря на то что Новосильцев был на шестнадцать лет старше Александра, они оба по взглядам, воспитанию и отношению к жизни могли считаться людьми одного поколения. Н. Н. Новосильцев, Адам Чарторижский и граф П. А. Строганов входили в кружок так называемых «молодых друзей» Александра, все они пользовались его доверием.

Александр вручил Новосильцеву для передачи Лагарпу письмо, которое проливает свет на многие коллизии будущего царствования Александра. Вот почему, несмотря на большой объем письма, приводим его полностью.

«Наконец-то я могу свободно насладиться возможностью побеседовать с вами, мой дорогой друг, — писал Александр. — Как уже давно не пользовался я этим счастьем. Письмо это вам передаст Новосильцев; он едет с исключительной целью повидать вас и спросить ваших советов и указаний в деле чрезвычайной важности — об обеспечении блага России при условии введения в ней свободной конституции. Не устрашайтесь теми опасностями, к которым может повести подобная попытка; способ, которым мы хотим осуществить её, значительно устраняет их. Чтобы вы могли лучше понять меня, я должен возвратиться назад.

Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице; они лишь увеличивались по мере того, как её здоровье и силы нравственные и физические стали слабеть. Наконец в минувшем ноябре она покончила своё земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных её кончиною и которые, к несчастью, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец по вступлении на престол захотел преобразовать всё решительно. Его первые шаги были блестящи, но последующие события не соответствовали им. Всё сразу перевёрнуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился.

Военные почти всё своё время теряют исключительно на парадах. Во всём прочем решительно нет никакого строго определённого плана. Сегодня приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда всё зло совершилось. Наконец, чтоб сказать одним словом, благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая всё творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые совершились здесь; прибавьте к этому строгость, лишённую малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; заслуги здесь ни при чём. Одним словом, моя несчастная родина находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней, насколько должно страдать моё сердце. Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю всё своё время на выполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составлявшим моё любимое времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком.

Вам известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, и затем несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда-либо придёт и мой черёд царствовать, то вместо добровольного изгнания себя я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить её сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей. Вот в чём заключается моя мысль.

Я поделился ею с людьми просвещёнными, со своей стороны много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов, молодой князь Чарторижский, мой адъютант, выдающийся молодой человек, и я.

Мы намереваемся в течение настоящего царствования поручить перевести на русский язык столько полезных книг, как это только окажется возможным, но выходить в печати будут только те из них, печатание которых окажется возможным, а остальные мы прибережём для будущего; таким образом, по мере возможности положим начало распространению знания и просвещения умов. Но когда придёт мой черёд, тогда нужно будет стараться, само собою разумеется, постепенно образовать народное представительство, которое, должным образом руководимое, составило бы свободную конституцию, после чего моя власть совершенно прекратилась бы и я, если Провидение покровительствовало бы нашей работе, удалился бы куда-либо и жил бы счастливый и довольный, видя процветание своей родины и наслаждаясь им. Вот каковы мои мысли, мой дорогой друг. Теперь мы посылаем к вам г. Новосильцева, чтобы получить ваше одобрение относительно всего вышесказанного и просить ваших указаний. Л как бы я был счастлив, если б явилась возможность иметь вас тогда подле себя! Сколько пользы могли бы вы принести нам — но это мечта, которой я даже не смею предаваться. Мы будем даже достаточно счастливы и тем, если вы не откажетесь передать нам ваши советы через Новосильцева, который в свою очередь может сообщить вам множество сведений на словах. Это отличный молодой человек, и притом очень образованный и особенно хорошо знающий своё отечество; я поручаю его вашему вниманию, мой дорогой друг.

Ему поручено с нашей стороны об очень многом расспросить вас, в особенности о роде того образования, который вы считаете наиболее удобным для прививки и его дальнейшего распространения и которое притом просветило бы умы в кратчайший промежуток времени. Вопрос этот имеет громадное значение, и без разрешения его немыслимо приступить к делу. В настоящее время мы очень заняты устройством перевода на русский язык возможно большего количества полезных книг, но предприятие наше не может подвигаться так быстро, как это было бы желательно; всего труднее подыскать людей, способных исполнить эти переводы. Я надеюсь, дорогой друг, что вы одобрите наши предложения и поможете нам вашими советами, которые будут нам крайне полезны. Я представляю Новосильцеву сообщить вам много других подробностей на словах. Дай только Бог, чтобы мы когда-либо могли достигнуть нашей цели — даровать России свободу и сохранить её от поползновений деспотизма и тирании. Вот моё единственное желание, и я охотно посвящу все свои труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня.

Прощайте, мой дорогой и истинный друг; если бы мне пришлось вновь увидеть вас, я был бы наверху блаженства. А пока верьте самой чистосердечной привязанности и преданности, которыми одушевлён и в отношении к вам ваш верный друг»[49].

С какой бы стороны мы ни подходили к этому письму, как бы его ни оценивали, несомненно, что оно искренне, хотя и наивно. Оно позволяет судить об Александре той поры, о его взглядах и мировоззрении.

Реальная действительность не вписывалась в его представления, зачастую оказывалась диаметрально противоположной. Двадцатилетний мечтатель, филантроп и фантазёр, он постоянно сталкивался с деспотизмом самого худшего толка, с мелочной регламентацией, со слепым следованием ненужным, вредным и глупым приказам, с жестокостью и самодурством. Всё это рождало в нём внутренний протест, будило желание изменить существующие порядки и формы управления страной.

Формально Александр был первым петербургским военным губернатором, членом Государственного совета и Сената, шефом лейб-гвардии Семёновского полка, инспектором кавалерии и пехоты в Санкт-Петербургской и Финляндской дивизиях, а с 1 января 1798 года ещё и председателем военного департамента Сената. Однако, несмотря на такое обилие должностей, большую часть времени ему приходилось выполнять унтер-офицерские обязанности, составлявшие при Павле главное содержание военной службы. В этой-то части — шагистике, экзерциции, фрунте и прочих парадно-строевых премудростях — не было лучшего специалиста, чем несравненный Алексей Андреевич Аракчеев, к чьей помощи Александр постоянно прибегал и всегда получал необходимые консультации и советы.

Постепенно уважение, которое Александр испытывал к Аракчееву, перешло в дружбу, а затем и в слепое преклонение, загадочную для многих восторженность. Окружающие не понимали, что может быть общего у блестяще образованного, утончённого наследника престола с человеком, ненавидевшим многое из того, чему поклонялся Александр. Во всяком случае, трудно объяснить, как в одном человеке уживалось чувство любви к таким разным людям, как Лагарп и Аракчеев. Видимо, всё дело в том, что сам Александр вмещал в своей душе и в своём уме обе эти ипостаси. Как философ, на троне он был неразрывен с мудрецом и республиканцем Лагарпом, как будущий глава империи, где процветало рабство, а казарма стала главным государственным институтом, ему необычайно близок был надсмотрщик и капрал Аракчеев.

Однако последний был не только пугалом и бюрократом. Близко знавшие его люди отмечали широту познаний Аракчеева в военной истории, математике, артиллерии, его прямодушие, высокое чувство собственного достоинства, равнодушие к чинам и наградам, бескорыстие и скрупулёзную честность в денежных делах, что было редким и счастливым исключением в то время.

Так как Аракчеев определит на многие годы тенденции развития государства, экономики, армии и станет почти символом российской действительности, обретя невиданную власть и сделавшись «вторым я» императора Александра, имеет смысл обратить внимание на этого человека — могущественного, умного, жёсткого, беспощадного к себе и окружающим, не знающего преград в своей целеустремлённости. Можно сказать, что он неуклонно руководствовался одним из основополагающих принципов Екатерины II: «Препятствия существуют только для того, чтобы преодолевать их».

Аракчеев был на восемь лет старше Александра и может быть без особой натяжки сопричислен к людям его поколения. Алексей Андреевич происходил из старинной, но обедневшей новгородской дворянской семьи, получившей вотчину при Алексее Михайловиче в 1684 году. Прадед, дед и отец Аракчеева были офицерами, не поднимаясь, впрочем, в чинах выше капитанов в армии и поручиков в гвардии.

Отец Аракчеева вышел в отставку из Преображенского полка в чине поручика и поселился в Бежецком уезде Тверской губернии в деревеньке, где ему принадлежало всего двадцать душ.

Семья была бедна и оттого бережлива и скупа до скаредности. Грамоте маленького Аракчеева обучал сельский дьячок «за три четверти ржи и овса в год», что равнялось двадцати четырём пудам. Дьячок выучил мальчика чтению, письму и четырём правилам арифметики. Мальчик оказался смышлён, упорен, педантичен, строг к себе во всём, и это-то позволило ему на четырнадцатом году поступить в Петербургский шляхетский артиллерийский и инженерный кадетский корпус.

Ещё более развив эти качества в корпусе, Аракчеев быстро продвигался по службе и через два года стал помогать офицерам в обучении отстающих кадетов, выявляя особенные способности в строевой подготовке.

В апреле 1787 года директор корпуса генерал-майор Пётр Иванович Мелиссино — старый боевой офицер, соратник Суворова и Потёмкина — издал уникальный приказ, в котором семнадцатилетнему сержанту Аракчееву разрешалось «посещать классы или заниматься у себя». «Вы, — писал генерал Мелиссино, — сами себе составите план наук и будете одной совести вашей отдавать в оном отчёт». И подписан был приказ не как обычно, а совсем по-домашнему: «Ваш верный друг Пётр Мелиссино». Надо сказать, что Аракчеев на всю жизнь сохранил чувство сердечной благодарности к Мелиссино и много лет спустя поставил в своём имении Грузино памятник первому благодетелю.

В сентябре 1787 года Аракчеев произведён в офицеры, став поручиком, и был оставлен преподавателем артиллерии и математики.

Мелиссино же устроил молодого офицера репетитором в дом графа Николая Ивановича Салтыкова, а потом при его содействии определил любимца в свой штаб старшим адъютантом с чином капитана. Было Аракчееву в ту пору двадцать один год. А ещё через полтора месяца Мелиссино рекомендовал Аракчеева в артиллерийскую роту в Гатчину, к цесаревичу Павлу Петровичу. Ровно через месяц новый артиллерист так понравился Павлу своим служебным рвением, отличным знанием артиллерии и искусной стрельбой, что наследник престола велел капитану Аракчееву ежедневно обедать с ним вместе.

Через три года артиллерийская рота была преобразована в полк, Аракчеев стал его командиром, а затем инспектором артиллерии и пехоты и гатчинским губернатором. Аракчеев превратил гатчинское войско в безукоризненно отлаженный механизм, чем совершенно пленил Павла.

В июне 1796 года особым ходатайством Павла перед Екатериной II Аракчеев получил чин полковника, а как только Павел стал императором — чин генерал-майора.

В день коронации, 5 апреля 1797 года, новоиспечённый генерал получил орден Александра Невского и титул барона, а вслед за тем занял должность генерал-квартирмейстера всей русской армии и командира лейб-гвардии Преображенского полка, шефом которого традиционно были только царствующие императоры и императрицы.

Вторым полком российской лейб-гвардии был Семёновский, шефом которого с момента перехода власти к Павлу стал Александр. Семёновский полк был сформирован в 1683 году в подмосковном селе Семёновском и вместе с Преображенским полком входил в состав «потешного войска» Петра I. С 1700 года полк стал лейб-гвардейским, и в этом же году за сражение под Нарвой все его офицеры получили серебряные нагрудные знаки. Семёновский полк традиционно считался одним из лучших полков русской лейб-гвардии и оставался таковым в 1796 году, когда цесаревич Александр стал его шефом.

В 1796 году командовал полком генерал-лейтенант Александр Михайлович Римский-Корсаков[50]. Он-то и следил за всем происходящим в полку, был ответствен за всё, и прежде всего за готовность полка к несению караульной службы и безукоризненно чёткому прохождению на парадах и императорских смотрах.

Однако и Александр, будучи шефом полка, вникал во все мелочи полковой жизни и быта, знал всех офицеров, занимался делами интендантства, не оставлял без внимания устройство и функционирование всех служб: от аптеки и полковой швальни[51] до гауптвахты и лазарета.

В одном из приказов по Семёновскому полку за подписью Александра указывается: «Рекомендуется господам ротным командирам выучить людей, когда ружья на плече держат, то чтоб левая рука была перед тесаком, а отнюдь чтоб тесак не высовывался между руки и ружья, за чем строго смотреть баталионным шефам и командирам»[52].

Потом хорошее знание личного состава полка позволило Александру предоставить многим из семёновцев видные места в армии. Так, полковой адъютант штабс-капитан князь Пётр Михайлович Волконский стал флигель-адъютантом и генерал-адъютантом Александра, а закончил службу с титулом светлейшего князя и в звании генерал-фельдмаршала. Генералами впоследствии стали командиры рот Семёновского полка граф Толстой и граф Эммануил Сен-При, в 1812 году бывший начальником штаба Багратиона, герой Бородина, погибший на земле Франции в марте 1814 года. Немало офицеров-семёновцев отличились в сражениях с Наполеоном.

Оставаясь шефом Семёновского полка, Александр вскоре занял и ещё одну должность — инспектора Санкт-Петербургской, а затем Финляндской дивизий.

Появление инспекторов дивизий связано с тем, что став императором, Павел приказал одному из ближайших своих помощников, Фёдору Васильевичу Ростопчину, ввести новый устав русской армии по образцу прусского устава короля Фридриха. Кроме атрибутики, правил внутренней службы, экзерциции, несения гарнизонной и караульной служб, полевой ц боевой выучки войск этот устав ставил под жёсткий контроль командиров полков, находившихся отныне под неусыпным наблюдением бывших начальников дивизий, превращавшихся в инспекторов.

Практика руководства Семёновским полком и исполнение инспекторских обязанностей не прошли для Александра бесследно: он приобрёл опыт командования, знания уставов, регламента и порядка военной службы. Инспекция представляла собой подобие военного округа, и инспектор командовал всеми входившими туда воинскими частями. Инспекторами назначались многоопытные боевые генералы, поэтому в помощь молодому цесаревичу инспектором Санкт-Петербургской дивизии Павел вскоре назначил многоопытного Аракчеева, на которого Александр вполне мог положиться, а главнокомандующим сухопутными и морскими силами в Финляндии с февраля 1795 года был Михаил Илларионович Кутузов. Так что цесаревичу было у кого поучиться.

Наконец, присутствие Александра в Государственном совете и Сенате позволяло ему вникать в государственные дела, участвовать в решении правовых, экономических, социальных и военных проблем.

Меж тем над любимцем и другом Александра Аракчеевым внезапно сгустились тучи императорской немилости.

Случилось это в связи с громким делом, закончившимся смертью Георгиевского кавалера подполковника Лена, служившего по квартирмейстерской части, находившейся под надзором Аракчеева.

Однажды он публично разразился в адрес Лена площадной бранью, на что молчаливый и гордый офицер не произнёс ни слова, но, возвратившись со службы, написал и отправил Аракчееву гневное, полное сдержанного достоинства письмо, а затем пустил себе пулю в висок.

Павел знал Лена, которого рекомендовал ему фельдмаршал граф П. А. Румянцев-Задунайский. К тому же Аракчеев побил тростью нескольких преображенцев, чья выправка во время полкового смотра показалась ему негодной.

Павел уволил Аракчеева в отпуск по болезни, а через полтора месяца отправил в отставку. Однако немилость царя не отразилась на отношениях Аракчеева с наследником престола. 7 мая того же 1798 года, во время поездки из Петербурга в Казань, Александр, сопровождавший своего отца в путешествии, послал из Валдая Аракчееву в Грузино письмо: «Любезный друг Алексей Андреевич! Подъезжая к Вышнему Волочку, душевно бы желал тебя увидеть и сказать тебе изустно, что я такой же тебе верный друг, как и прежде. Признаюсь однако же, что я виноват перед тобою и что давно к тебе не писал; но ей-богу, оттого произошло, что я не имел ни минуты для сего времени, и я надеюсь, что ты довольно меня коротко знаешь, чтоб мог усомниться во мне. Если ты сие сделал, то по чести согрешил и крайне меня обидел, но я надеюсь, что сего не было. Прощай, мой друг! Не забудь меня и пиши ко мне, чем ты меня крайне одолжишь. Также поболее смотри за своим здоровьем, которое, я надеюсь, поправится, по крайней мере, желаю оного от всего сердца и остаюсь навеки твой верный друг»[53].

Через полторы недели после этого, по-видимому не без заступничества Александра, Аракчеева вновь приняли в службу, но в конце 1799 года ещё раз отправили в отставку.

О причине отставки и о характере отношений между Александром и Аракчеевым свидетельствует письмо цесаревича к нему от 15 октября 1799 года, написанное на пятый день после очередной отставки. «Я надеюсь, друг мой, — пишет Александр из Гатчины, — что мне нужды нет при сем несчастном случае возобновлять уверение о моей непрестанной дружбе, ты имел довольно опытов об оной, и я уверен, что ты об ней и не сомневаешься. Поверь, что она никогда не переменится. Я справлялся везде о помянутом твоём ложном донесении, но никто об нём ничего не знает и никакой бумаги такого рода ни от кого совсем в государеву канцелярию не входило; а государь, признавши Ливена (X. А. Ливен — военный министр. — Примеч. авт.), продиктовал ему сам те слова, которые стоят в приказе. Если что-нибудь было, то с побочной стороны. Но я вижу по всему делу, что государь воображал, что покража в арсенале была сделана по иностранным научениям. И так как воры уже сысканы, как уже я думаю, тебе и известно, то он ужасно удивился, что обманулся в своих догадках. Он за мною тотчас прислал и заставил пересказать, как покража сделалась, после чего сказал мне: я был всё уверен, что это по иностранным проискам. Я ему на это отвечал, что иностранным мало пользы будет в пяти старых штандартах. Тем и кончилось. Про тебя же ни слова не говорил, и видно, что ему сильные внушения на тебя сделаны... Прощай, друг мой Алексей Андреевич! Не забывай меня, будь здоров и думай, что у тебя верный во мне друг остаётся»[54].

Официальная формулировка об отставке Аракчеева гласила: «За ложное донесение отставляется от службы». Что же послужило причиной царской опалы на сей раз и что за ложное донесение сделал фаворит своему обожаемому монарху?

А дело было в том, что во время кражи пяти старинных знамён начальником караула в арсенале был родной брат Алексея Андреевича Андрей Андреевич Аракчеев — командир артиллерийского батальона. Однако Аракчеев, докладывая Павлу о краже знамён, на вопрос императора: «Кто нёс караул?» — ответил, что охрана осуществлялась солдатами и офицерами полка генерала Вильде.

По приказу императора Вильде тотчас же был уволен из армии, но добился аудиенции у графа И. П. Кутайсова[55], изложил ему суть дела, а Кутайсов не без удовольствия донёс об услышанном Павлу, после чего участь Аракчеева и решилась столь категорически.

Когда Аракчеев впервые был отправлен в отставку и отстранён от должности петербургского военного губернатора, на его место Павел назначил генерал-губернатора Курляндской губернии кавалерийского генерала Петра Алексеевича фон дер Палена. Так как вскоре Палён будет играть исключительно важную роль в истории царствования Павла, имеет смысл познакомиться с ним поближе.

Палён с пятнадцати лет служил в Конногвардейском полку, участвовал в двух русско-турецких войнах и во множестве боев проявил незаурядное мужество. Впоследствии его справедливо сравнивали с храбрейшими русскими генералами М. Б. Барклаем-де-Толли, А. И. Остерманом-Толстым, Н. И. Раевским, Я. П. Кульневым, Д. П. Неверовским, М. А. Милорадовичем, Д. С. Дохтуровым, чья храбрость и невозмутимость в критических ситуациях стала легендарной.

В 1792 году заслуженный боевой 47-летний генерал занял пост правителя Рижского наместничества. Это не в последнюю очередь объяснялось тем, что Палён родился в Остзейском крае, имел разветвлённые родственные связи с прибалтийскими баронами и пользовался в среде местных аристократов авторитетом. В 1795 году он стал генерал-губернатором Курляндской губернии.

При его назначении на пост военного губернатора Петербурга значительную роль играл определённый расклад дворцовых сил, тот своеобразный пасьянс интриг, симпатий и протекций, без которого не обходилось ни одно из новых назначений на высокую должность в столице. При дворе многие были убеждены, что переводу Палена из Риги в Петербург способствовала баронесса Шарлотта Карловна Ливен — небогатая остзейская дворянка, оказавшаяся в Петербурге благодаря своим незаурядным дипломатическим и педагогическим качествам, которые заметила в ней Екатерина II и приблизила за это к себе и своей семье. Отличаясь глубоким умом, высокой нравственностью, добротой и прямодушием, смелостью и чувством собственного достоинства, баронесса Ливен вскоре стала любимицей Екатерины II, и та доверила ей воспитание шести своих внучек — дочерей Павла Петровича.

Успехи девочек, а вместе с ними и успехи их старшей воспитательницы были столь очевидны и незаурядны, что Екатерина пожаловала Ливен в статс-дамы, а Павел по восшествии на престол наградил её орденом Екатерины первого класса, подарил ей полторы тысячи душ и возвёл в графское достоинство.

Шарлотта Карловна опекала при дворе молодую остзейскую баронессу Юлиану Шеппинг — в замужестве фон дер Палён. Эта молодая особа, появившись при дворе, стала статс-дамой Елизаветы Алексеевны, жены Александра, и тоже немало способствовала тому, что вскоре рядом с нею появился и её муж, впоследствии сыгравший исключительно важную роль в жизни Александра и Павла.

Современник Палена немецкий писатель Август Коцебу — автор многих десятков пьес, повестей и романов — оставил не изданное при его жизни сочинение об императоре Павле, в котором приводилась следующая характеристика графа П. А. фон дер Палена: «При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица, он от природы был одарён умом быстрым и легко объемлющим все предметы. Эти качества соединены были в нём с душою благородною, презиравшею всякие мелочи. Его обхождение было суровое, но без жёсткости. Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал. Он самым верным образом представлял собою то, что немцы называют «ein Degenknopf» (рубака. — Примеч. авт.). Он охотно делал добро, охотно смягчал, когда мог, строгие повеления государя, но делал вид, будто исполнял их безжалостно, когда иначе не мог поступать, что случалось довольно часто.

Почести и звания, которыми государь его осыпал, доставили ему, весьма естественно, горьких завистников, которые следили за каждым его шагом и всегда готовы были его ниспровергнуть (Палён кроме поста петербургского военного губернатора занимал место в Коллегии иностранных дел и весьма много значивший при дворе Павла пост канцлера Мальтийского ордена, великим магистром которого был сам император Павел. — Примеч. авт.). Часто приходилось ему отвращать бурю от своей головы, и ничего не было необычайного в том, что в иные недели часовые по два раза то приставлялись к его дверям, то отнимались. Оттого он должен был всегда быть настороже...»[56].

Настороже были и другие сановники, и генералы, ибо Павел всё чаще впадал в приступы гнева и изгонял из обеих столиц, с министерских и генеральских постов, лишая званий, наград, имущества и чести. Его гнев не знал пределов. Он посмел посмертно оскорбить даже великого Суворова, не разрешив идти в траурной процессии за гробом генералиссимуса полкам российской гвардии.

Заслуженных военных и чиновников за малейшие прегрешения, нередко оказывавшиеся чьей-либо выдумкой или чистейшим вздором, немедленно отсылали в их отдалённые деревни или отправляли на гауптвахту. За недостаточно почтительный, как казалось Павлу, поклон или двусмысленную ухмылку на гауптвахту попадали девицы, дамы и даже дети.

Павел поднял руку и на личное достоинство офицеров-дворян. В мае 1800 года штабс-капитан Кирпичников его приказом был разжалован в рядовые и прогнан сквозь солдатский строй, получив тысячу ударов шпицрутенами.

Случай, происшедший с боевым офицером и потомственным дворянином, был воспринят дворянством как глубокое оскорбление. Отныне ни один офицер и дворянин не мог считать своё достоинство и честь, своё правовое положение неуязвимым. Более того, в опасности оказалась и сама их жизнь, ибо тысячу ударов палками мог вынести далеко не каждый.

Выдающийся русский историк и талантливый беллетрист Н. М. Карамзин писал, что «награда утратила свою прелесть, наказание — сопряжённый с ним стыд», ибо достойные люди изгонялись из службы, ничтожества столь же внезапно возвышались.

Достаточно привести лишь один факт. Желая принизить значимость высших воинских званий, Павел только за первый год своего царствования присвоил чин фельдмаршала семи генералам — Н. И. Салтыкову, И. П. Салтыкову, Н. В. Репину, И. Г. Чернышеву, И. К. Эльмпту, В. П. Мусину-Пушкину и М. Ф. Каменскому.

Для сравнения напомним, что более чем за три десятилетия, ознаменованных выдающимися победами русского оружия, Екатерина II присвоила звание фельдмаршала лишь шести военачальникам, среди которых были П. А. Румянцев-Задунайский, Г. А. Потёмкин-Таврический и А. В. Суворов-Рымникский — слава и гордость российской армии. А после смерти Павла, в царствование Александра I, звания фельдмаршала были удостоены всего четыре человека, причём за победу в Отечественной войне 1812 года этот чин был пожалован лишь М. И. Кутузову, а за разгром Наполеона в Западной Европе и взятие Парижа фельдмаршалом стал только М. Б. Барклай-де-Толли — главнокомандующий русскими армиями в 1812, 1813 и 1814 годах.

Несправедливой раздачей чинов и наград, немотивированными разжалованиями и изгнаниями со службы Павел озлобил против себя гвардию, генералитет, сановничество. Он покусился на права дворянского сословия в целом, торжественно дарованные Екатериной II в 1785 году «Грамотой на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства».

Павел презрел право, вольности и привилегии тех, кто должен был составлять его опору и силу. Он запретил губернские дворянские собрания, отменил право избрания дворянских заседателей в уездные и губернские собрания и тем нанёс оскорбление своим чиновникам и офицерам, уже полтора десятилетия почитавших себя вольными людьми, свободными от самодержавного произвола.

Павел сломал административную систему, созданную Екатериной И, перекроив губернии и области, восстановив упразднённые ею коллегии, возведя на высочайшую ступень власти генерал-прокурора Сената, который прежде хотя и был одним из высших должностных лиц государства, но не был вторым после императора вершителем судеб и толкователем законов.

И уж совершенно уродливые формы приняли почитание императора, мелочная регламентация и строжайшее соблюдение десятков установлений и правил. Пересмотру подверглась даже лексика русского языка.

Красноречивым и показательным в этой связи является эпизод, происшедший с М. И. Голенищевым-Кутузовым. В письме к одному из приближённых императора, генерал-адъютанту А. И. Нелидову, от 13 июля 1798 года Кутузов, сообщая об описке, нечаянно сделанной в рапорте Павлу, просит Нелидова доложить об этом царю «и представить без всякого от меня извинения мою рабскую повинность». И это письмо не было единственным.

Осторожность в отношениях с Павлом заходила у Кутузова так далеко, что 9 апреля 1800 года он даже послал записку своему подчинённому генерал-майору Быкову, предостерегая его в донесениях императору писать некоторые слова, которые российский самодержец почитал откровенной крамолой.

Он рекомендовал писать не «отряд», а «деташемент», не «степень», а «класс», не «общество», а «собрание», не «гражданин», а «купец» или «мещанин», хорошо зная, как относится Павел к таким словам. Император стал подозрительным, ему всюду мерещилась крамола, перерастающая в заговоры.

Опасаясь революции, бунта, дворцового переворота, Павел велел выстроить дворец-крепость, где он оказался бы в безопасности. 26 февраля 1797 года на месте старого Летнего дворца был заложен Михайловский замок. Квадратный в общем плане, он имел восьмиугольный двор, а с внешней стороны отделялся караульными помещениями, пятью мостами, два из которых были подъёмными. Замок был окружён рвами и каменными брустверами, сложен из дикого камня и серого гранита. Он более походил на крепость, чем на дворец.

Из-за того, что Михайловский замок строили весьма поспешно, без малейшего перерыва, заложив в феврале 1797-го, а освятив в феврале 1801 года, стены его покрылись плесенью, изморозью, а в углах отдельных казематов и комнат намерзали пластины льда.

Стены жилых покоев спешно обили деревом, обтянули бархатом, круглые сутки топили все камины и печи, но это мало помогало: густой холодный туман наполнял все комнаты, залы, коридоры и переходы, и потому торжественное освящение и открытие нового дворца воспринималось как мрачная и печальная церемония.

Непопулярность императора усугублялась алогичностью его характера, непоследовательностью и непредсказуемостью, в том числе и в делах внешней политики.

С точки зрения геополитических успехов царствование Екатерины II, несомненно, может считаться одним из самых блестящих в истории России. За три десятилетия были присоединены Крым и огромные территории Новороссии, Литва, Белоруссия, многие земли Украины, Приднестровья, был установлен протекторат над Грузией, расширено и укреплено русское влияние в Казахстане, Сибири, на Дальнем Востоке.

Россия стала восприниматься первостепенной мировой державой, и ни одно крупное политическое действие в Европе и Азии не могло уже происходить без учёта имперских интересов Петербурга.

Екатерина особенно заботилась об отношениях с Францией. Смерть помешала ей выступить против «безбожных санкюлотов», казнивших собственного короля и выпустивших на просторы монархической Европы свору кровожадных разбойников, среди которых выделялся Наполеон Бонапарт.

Все симпатии Павла, как убеждённейшего монархиста, были на стороне врагов революционной Франции, однако политические реалии и собственные интересы Российской империи не могли строиться без учёта традиционных русско-английских противоречий. Сановники петербургского дипломатического ведомства делились на две соперничающие партии. Одна из них стояла за соглашение с Англией и за совместную с Лондоном политику, направленную против Франции, другая, во главе которой стоял канцлер Александр Андреевич Безбородко, придерживалась политики вооружённого нейтралитета и предпочитала договориться с Францией в ущерб Англии.

Такого рода политика привела к относительному равновесию, пока Павел не принял под своё покровительство рыцарский Мальтийский орден, возложил на себя регалии великого магистра. Это случилось после того, как по пути в Египет Наполеон Бонапарт в 1798 году захватил остров Мальта.

Сан великого магистра Мальтийского ордена очень импонировал Павлу, приверженному всему, что касалось средних веков, рыцарства и обрядовой стороны замкнутых мистических сообществ.

Мальтийских рыцарей называли также госпитальерами или иоаннитами, так как их орден возник в 1070 году при госпитале Святого Иоанна в целях покровительства паломникам, предпринимавшим путешествия в Святую землю. С 1530 года орден обосновался на острове Мальта и в конце XVIII века весьма нуждался в сильном покровителе. Им и стал романтически настроенный русский император.

Как только члены орденского капитула привезли в Петербург корону и регалии великого магистра и торжественно вручили их своему новому сюзерену, Павел приказал известить о том россиян и добавить новый титул ко всем прочим. На новый, 1799 год Павел появился перед потрясёнными придворными в короне великого магистра Мальтийского ордена, средневековом кафтане без рукавов, так называемом супервесте, красной мантии с белым крестом, отороченной горностаем, и с золотой орденской цепью Святого Иоанна Иерусалимского. Тогда же в иерархию наград Российской империи был введён орден Иоанна Иерусалимского, и награждение им считалось весьма почётным. Однако он просуществовал лишь до 1817 года.

Принятие Павлом сана великого магистра Мальтийского ордена за границей было воспринято по-разному. Номинальным главой всех католических рыцарских орденов был Папа Римский, следовательно, Павел должен был признать своим духовным сюзереном Папу Пия VI, но это было очевидным нонсенсом, ибо русский император был православным и не имел права возглавлять католический духовно-рыцарский орден.

С другой стороны, как великий магистр, избранный орденским капитулом, он становился владетелем земель и имущества ордена, и только ему принадлежали теперь захваченный Бонапартом остров Мальта и город Ла-Валлета, где почти три столетия находилась прежняя резиденция ордена.

Кроме мальтийского узла противоречий существовало и немало иных, не столь экзотических, но и не менее тугих. Одним из них стал вечный для России турецкий вопрос. Русско-турецкие войны, почти беспрерывно длившиеся с конца XVII века за земли Причерноморья, Кавказ и Закавказье, неизменно оканчивались победой России.

Как Турция на юге, так Швеция на севере были традиционными противниками России и почти всегда входили в различные антирусские международные альянсы.

При Павле дело обстояло иначе. После того как Египет, принадлежавший Турции, был захвачен Бонапартом, турецкий султан Селим III объявил Франции войну, в январе 1799 года подписал союзные договоры с Англией и Россией и таким образом вступил во вторую антифранцузскую коалицию[57]. (Первая антифранцузская коалиция возникла ещё в 1792 — 1793 гг. — Примеч. авт.).

Союзниками России, Англии и Турции стали также Австрия и Неаполитанское королевство. По намеченному ими плану в Италию против французских войск были отправлены австрийские и русские войска. Их главнокомандующим по просьбе союзников был назначен Суворов. Англия же, не выставляя воинские контингенты, предоставила коалиции значительную денежную субсидию. 33 тысячи русских солдат были отправлены в Италию, 27 тысяч — в Швейцарию.

В Италии же находилась 86-тысячная армия австрийцев во главе с семидесятилетним фельдмаршалом бароном Михаилом Меласом, храбрым и многоопытным полководцем.

Стосорокачётырёхтысячной союзной армии противостояли две французские армии общей численностью 92 тысячи человек. 58-тысячной армией, сосредоточенной в Северной Италии, командовал генерал Б. Шерер, вскоре сменённый Ж. В. Моро; второй, 34-тысячной, командовал Ж. Макдональд, будущий маршал Франции.

4 апреля 1799 года Суворов прибыл в Верону и, приняв командование над русскими и австрийскими войсками, 17 апреля разбил Моро на реке Адде и вступил в Милан.

Вслед за тем 7 июня Суворов одержал победу над Макдональдом при Треббии, а 4 августа разгромил корпус генерала Жубера при Нови. В результате этих сражений Северная Италия была очищена от французов, и армия Суворова двинулась в Швейцарию.

11 сентября его войска выступили из Ломбардии и, выбив неприятеля с Сен-Готардского перевала, через полмесяца завершили невероятно тяжёлый, победоносный и ставший легендарным переход через Альпы.

Суворов продолжал поход, чтобы соединиться с войсками А. М. Римского-Корсакова и корпусом французских эмигрантов-роялистов, которым командовал принц Л. Ж. Конде.

Швейцарский поход Суворова был лишь составной частью более глобальной операции, задуманной англичанами и австрийцами. Ещё в июле 1799 года английское правительство склонило Павла к проведению против французских войск совместной русско-английской экспедиции в Голландии, откуда соединённые силы союзников должны были вторгнуться на территорию Франции.

Таким образом, ареал распространения российских войск ко второй половине 1799 года необычайно расширился.

Довольно неожиданные извивы внешнеполитического курса нового императора привели к тому, что в 1799 году русские войска находились в Австрии, Италии, Швейцарии, Голландии и Германии, а флот — в Средиземном и Северном морях. В союзе с Англией, Пруссией, Швецией, Турцией, Австрией и Неаполитанским королевством Россия вела войну против Французской республики, пытаясь сокрушить не только её саму, но и созданные ею республики — Гельветическую и Батавскую, Цизальпинскую и Римскую, которые были образованы Наполеоном соответственно на территориях Швейцарии, Голландии, Северной и Центральной Италии.

«Чтоб принудить Францию, если возможно, возвратиться в границы, которые она имела до революции... — говорилось в союзном англо-русском трактате от 18 декабря 1798 года, — как только его прусское величество покажет склонность к видам, столь достойным его внимания, его императорское всероссийское величество соглашается доставить ему вспоможение сухопутными войсками на сей предмет 45 000 человек пехоты и кавалерии с необходимым количеством артиллерии»[58].

«Прусское величество» склонность «показало», но у Павла не оказалось нужного числа солдат. Вместо 45 тысяч он еле собрал 17, и тогда «прусское величество» потеряло интерес.

Тогда Англия предложила пересмотреть конвенцию. К 17 тысячам русских решено было прибавить 13 тысяч англичан и 8 тысяч новых союзников — шведов и этими силами попробовать изгнать французов из Батавской республики — бывшей Голландии.

Эта пёстрая интернациональная экспедиция трёх европейских монархов была организована из рук вон плохо, и французские генералы стали бить союзников одного за другим.

Русский командующий генерал-лейтенант И. И. Герман 8 сентября 1799 года был разбит в бою под Бергеном и попал в плен со всем своим штабом.

Павел, узнав об этом, в свойственной ему парадоксальной манере тут же присвоил Герману очередное звание генерала от инфантерии и послал в Выборг за Кутузовым, где последний занимал должность инспектора Финляндской дивизии, чтобы тут же отправить его в Голландию командующим экспедиционным корпусом.

В начале октября Кутузов выехал из Петербурга. Перед отъездом он стал кавалером большого креста ордена Иоанна Иерусалимского и, кроме того, получил от императора тысячу душ крестьян.

Не успел Кутузов добраться до театра военных действий, как в дороге его догнал императорский курьер с приказом Павла от 23 октября 1799 года, в котором говорилось: «Заключая изо всех полученных мною из Голландии известий, что экспедиция в той земле приняла совсем неудачный оборот, предписываю Вам... перевезитесь в Англию...»[59]

Далее Павел приказывал перезимовать в Англии со всеми войсками, а весной вместе с ними вернуться в Россию.

Однако ещё через три дня в Голландию помчался другой курьер: «По перевозе всех войск... в Англию... сами отправьтесь немедленно в Россию...»[60]

Курьер нагнал нового командующего в Гамбурге, куда Кутузов приехал 11 ноября. К этому времени главнокомандующий союзными войсками в Голландии герцог Фридрих Йоркский вывез русские и английские войска в Англию. (Потом в России узнали, что русских солдат и офицеров в Англии содержали и обеспечивали хуже, чем взятых в плен французов).

Итак, Кутузов до Голландии не добрался. Конечным пунктом его поездки оказался Гамбург.

Так бесславно окончилась голландская кампания, и, таким образом, весь план войны против Франции должен был претерпеть серьёзные изменения. Эти события косвенно отразились на положении войск Суворова в Швейцарии, которые к концу сентября после ряда героических сражений вынуждены были уйти оттуда, прорвавшись по непроходимым дорогам сквозь густые и прочные боевые порядки неприятельских войск.

Вместе с тем Суворов и его чудо-богатыри показали такое мужество и проявили такие чудеса героизма, что Швейцарский поход, несмотря на то что стратегическая задача союзниками выполнена не была, вошёл золотой страницей в русскую военную историю.

Швейцарский поход и поражение в Голландии обнаружили серьёзные противоречия внутри второй антифранцузской коалиции.

Павел был оскорблён отношением англичан и австрийцев к русским солдатам и офицерам, оказавшимся в положении людей второго сорта, к которым союзники проявляли недружелюбие, скаредность и необязательность. Особенно задет был Павел тем, что англичане, выбив с Мальты французов, не подумали предложить своему союзнику его, как он считал, законные владения, превратив остров в одну из своих колоний.

Все эти события совпали с переворотом, произведённым Наполеоном Бонапартом 9 ноября (18 брюмера) 1799 года, после того как он возвратился в Париж из Египта. Наполеон установил собственную единоличную власть и начал энергично искать сближения с Павлом, видя, что русский император противопоставил себя своим бывшим союзникам.

В конце 1800 года между Россией и Францией был заключён союз, который предусматривал их совместную борьбу с Англией. Дело дошло до того, что 12 января 1801 года Павел отдал приказ атаману Донского казачьего войска В. П. Орлову направить 40 тысяч казаков в поход на Индию.

Во главе этого похода Павел поставил 50-летнего кавалерийского генерал-майора Матвея Ивановича Платова, любимца Суворова, героя штурма Измаила, «вихрь-атамана», как звали его казаки. К Павлу Платова привезли из Петропавловской крепости, где он третий месяц сидел безвинно в Алексеевском равелине. Эта беда случилась с ним после того, как в сентябре 1800 года атаман Орлов, видевший в Платове потенциального соперника, послал Павлу донос о якобы имевших место служебных подлогах и злоупотреблениях Платова.

После суда, состоявшегося 11 января 1801 года, Платов совершенно для него неожиданно был вызван к коменданту, побрит, переодет в новую генеральскую форму и отправлен в Михайловский замок к императору. Во время милостивой аудиенции Павел показал Платову по карте путь от Оренбурга до Индии, после чего возложил на нового своего любимца крест ордена Иоанна Иерусалимского.

В конце января Донское войско выступило в поход, имея запас провианта на полтора месяца. За три недели казаки прошли семьсот вёрст, потеряв от холода и болезней много людей и лошадей.

Несмотря на секретность предприятия, слухи о нём распространились по всей России, и это заставило отвернуться от Павла даже немногих из его сторонников: поход 40 тысяч донцов среди зимы, через неведомые земли, неизвестно для чего вконец подорвал и без того невысокий престиж императора. Многие стали задумываться: а нормален ли император?

Видимо, эта безумная затея стала последней каплей, переполнившей чашу терпения, которую Павел беспрерывно наполнял обидами, несправедливостями и оскорблениями своих ближних, сановников, офицеров и генералов. И неизвестно, чем бы кончилась для донцов эта императорская затея, если бы в Петербурге не совершился дворцовый переворот.

Главой заговора против императора стал вице-канцлер Российской империи, камергер и генерал-майор Никита Петрович Панин. Он был сыном генерал-аншефа Петра Ивановича Панина и племянником графа Никиты Ивановича Панина — ближайшего сподвижника Екатерины II и главного воспитателя цесаревича Павла Петровича.

П. И. Панин происходил из старой дворянской, но довольно бедной семьи, дослужился до генерал-аншефа, а 22 сентября 1767 года был возведён Екатериной II «в графское Российской империи достоинство».

Мать Никиты Петровича Мария Родионовна, урождённая Вейдель, умерла, когда ему было пять лет. Овдовевший отец отдал его на воспитание своему брату — графу Н. И. Панину. Мальчик воспитывался у него до тринадцати лет и вернулся к отцу после смерти Никиты Ивановича, последовавшей в 1783 году.

Когда Никита появился в доме своего дяди, тот, хотя и занимал пост вице-канцлера иностранных дел и имел чин действительного тайного советника, находился в глубокой оппозиции к Екатерине II из-за её весьма недружелюбного отношения к его брату Петру Ивановичу и наследнику престола Павлу Петровичу.

Отец Никиты П. И. Панин был беспредельно предан Павлу, и когда тот в 1788 году решил отправиться в Финляндию, где началась война со Швецией, то Пётр Иванович отправил с наследником своего восемнадцатилетнего сына, выхлопотав для него чин бригадира. Такой чин — между полковником и генерал-майором — для юноши был более чем незаслужен. (Суворов, например, стал бригадиром в 38 лет после более чем двадцатилетней службы).

Война быстро прекратилась, но поездка на театр военных действий сблизила молодого Панина с Павлом, который пожаловал ему звание камер-юнкера при своём дворе. Однако вскоре между ними произошёл разрыв из-за неодобрительного отношения Никиты Панина к связи Павла с фрейлиной Нелидовой, ибо и жена Павла Мария Фёдоровна — сторона, страдающая в этом любовном треугольнике, — также была дружна с молодым камер-юнкером. В конфликт вмешалась Екатерина II, взяв Никиту Петровича под своё покровительство и назначив камергером и генерал-майором. В ту пору Н. П. Панину было 24 года.

Годом позже, в 1795 году, Н. П. Панин был назначен в Гродно литовским губернатором и командиром бригады, входившей в состав армии князя и генерал-фельдмаршала Н. В. Репина. Однако служба его в Гродно была недолгой, и в августе 1796 года Панин вернулся в Петербург. А в ноябре этого же года умерла Екатерина II, и новый император тут же исключил его из армии, переведя в коллегию иностранных дел с чином статского советника. Затем Никита Петрович служил в Берлине, занимая пост чрезвычайного и полномочного посла России в Пруссии.

В 1799 году он возвратился в Петербург, став вице-канцлером коллегии иностранных дел. И на этом значительно более высоком посту Панин продолжал проводить анти-французскую политику. Однако, как мы уже знаем, к этому времени между Россией и Францией был заключён союз против Англии. В результате в ноябре 1800 года Н. П. Панин был от должности отставлен, а в декабре сослан в своё смоленское имение Дугино. Но это не означало, что Панин примирился с отставкой и ссылкой. Он добился разрешения жить в Москве и продолжал поддерживать связи с сановниками и генералами Петербурга.

Ещё раньше Панин пришёл к выводу, что Павла следует отстранить от власти, и приступил к организации заговора против него, раскрыв свои намерения адмиралу Иосифу де Рибасу, а вслед за ним петербургскому военному губернатору генерал-адъютанту и генералу от кавалерии графу Петру Алексеевичу фон дер Палену.

Многие историки считали, что главной причиной заговора была антианглийская политика Павла. В пользу этого приводились письма сестры заговорщиков братьев Зубовых Ольги Александровны Жеребцовой, английского посла в Лондоне графа Воронцова.

Последний уподоблял Россию тонущему в бурю кораблю, капитан которого сошёл с ума. В письме от 5 февраля 1801 года Воронцов писал: «Я уверен, что корабль потонет, но вы говорите, что есть надежда быть спасённым, потому что помощник капитана — молодой человек, рассудительный и кроткий, к которому экипаж питает доверие. Я заклинаю вас вернуться на палубу и внушить молодому человеку и матросам, что они должны спасти корабль, который частью, равно и груз, принадлежит молодому человеку, что их 30 против одного и что смешно бояться быть убитому этим безумцем — капитаном, когда через несколько времени все, и он сам, будем потоплены этим сумасшедшим»[61].

Не преувеличивая и не преуменьшая роли английского фактора, главной причиной заговора всё же следует считать глубокое недовольство императором множества сановников, генералов и офицеров гвардии, ставших жертвами его произвола. В одной из эпиграмм на Павла, ходившей по рукам в 1801 году, говорилось: «Он имел слишком много власти над нами и слишком мало над собой». Кроме того, дворянство опасалось, как писал тот же Воронцов, что если бы Павел продолжал оставаться у власти, то «мы (дворяне. — Примеч. авт.) должны были бы ожидать революции произведённой чернью в нашей стране. А народная революция у нас была бы ужасной вещью. Она выдвинула бы миллионы Стенек Разиных и Пугачёвых. По жестокости она превзошла бы все ужасы, содеянные чернью предместий Сен-Марсо и Сент-Антуан в Париже в первые годы французской революции. Не только всё дворянство, но и императорская семья были бы уничтожены. Россию ожидала грустная перспектива»[62].

Сначала Панин предлагал не убивать Павла, а, объявив его сумасшедшим, требующим опеки, назначить регентом Александра. Однако для этого требовалось согласие Сената, а на сочувствие большинства сенаторов планам заговорщиков надежды не было, ибо сенаторы были преданы Павлу. Таким образом, оставалось лишь одно — убийство.

Вторым человеком, вовлечённым в заговор против Павла Паниным, был сорокалетний полуиспанец-полуирландец адмирал Иосиф де Рибас, служивший в России с 1772 года и пользовавшийся покровительством Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского, которому де Рибас помог поймать и увезти в Россию небезызвестную самозванку «княжну Тараканову».

В России де Рибас служил сначала в кавалерии, принимал участие в двух русско-турецких войнах, а затем, в 1791 году, стал адмиралом, так как отличился, командуя гребными флотилиями во время осады Очакова, штурма Бендер и Измаила.

Де Рибас увековечил своё имя, основав на месте турецкой крепости Хаджибей город и порт Одессу, главная улица которой и ныне носит его имя.

Находясь в Новороссии, он сошёлся со служившим там же и занимавшим после смерти Потёмкина пост генерал-губернатора князем Платоном Александровичем Зубовым и вскоре стал его другом. Зубов — фаворит Екатерины II — также платил адмиралу искренней дружбой.

Вскоре после смерти Екатерины II Зубов был уволен от должности. Следом за ним был отстранён от дел и де Рибас. Сначала его хотели сослать в Сибирь за мнимые злоупотребления, но глава комиссии, присланный из Петербурга, честный и неподкупный адмирал Н. С. Мордвинов не нашёл никаких злоупотреблений, и вместо Сибири де Рибас оказался в Петербурге в должности члена адмиралтейств-коллегии. Там он сошёлся с Н. П. Паниным и английским послом Уитвортом.

Де Рибас не дожил до осуществления заговора. В ноябре 1800 года он тяжело заболел и 2 декабря умер на руках у Н. П. Панина, который ни на минуту не покидал больного, опасаясь, что тот в бреду выдаст заговорщиков.

Однако сколь ни важна была роль в заговоре Панина, де Рибаса и Палена, для темы этой книги важнее всего место и участие в последующих событиях цесаревича Александра. Об этом наиболее полно свидетельствует князь Адам Чарторижский, чьи воспоминания вышли в 1898 году в Женеве на русском языке.

Чарторижский писал: «Граф Панин и граф Палён, организаторы заговора, были в это время, бесспорно, самыми даровитыми людьми при дворе и из всех приближённых Павла провидели дальше и вернее. Сговорившись между собой, они решили открыть свой замысел и великому князю Александру. Действительно, такие предусмотрительные царедворцы не могли предпринять рискованного шага, не заручившись согласием наследника престола, не опуская из виду конечного результата заговора и не обеспечив свою личную безопасность»[63].

Первое свидание Панина с Александром, во время которого он сообщил цесаревичу о существовании заговора, произошло в купальне. Панин нарисовал Александру картину бедствий России и печальное её будущее, если Павел будет и дальше править страной. Панин сказал, что для Александра судьба России и миллионов людей, живущих на её просторах, должна быть важнее жизни его сумасшедшего отца. Он подчеркнул, что под ежеминутной угрозой остаются жизнь и свобода самого Александра, его матери и всей их семьи. И избежать этого можно простым низложением Павла с престола, спасая тем самым и Россию и династию, а Павлу предоставляя возможность насладиться спокойной и безопасной жизнью. Эта первая беседа с Паниным внесла смятение в душу Александра, но не привела его к какому-нибудь решению.

Затем после удаления Н. П. Панина из Петербурга убеждать Александра в необходимости низложения Павла стал Палён. К заговору вскоре примкнули братья Зубовы — Платон, возведённый за полгода до смерти Екатерины II в княжеское достоинство с титулом «светлости», и его старший брат граф Николай Александрович.

Платон Зубов стал фаворитом шестидесятилетней императрицы в 1789 году, когда ему шёл двадцать третий год. Из секунд-ротмистров он тотчас же был произведён в полковники и флигель-адъютанты, а после смерти Г. А. Потёмкина стал генерал-поручиком и генерал-адъютантом.

В 1793 году четверо братьев Зубовых, а также их отец были возведены в графское достоинство, а вслед за тем Екатерина сделала Платона екатеринославским и таврическим генерал-губернатором и генерал-фельдцейхмейстером. Когда императрица решила передать престол Александру, минуя Павла, Платон Зубов горячо поддержал её. Павел знал об этом, но после смерти Екатерины сказал Зубову: «Надеюсь, что и мне будете так же верно служить, как и ей служили», — и оставил князя Платона при всех его должностях. Более того, Павел купил для Зубова за сто тысяч рублей дом на Морской улице, велел отделать его как дворец, купил прекрасных лошадей и экипажи и всё это подарил князю Платону в день его рождения. Навестив Зубова вечером того же дня в его новом доме, Павел поднял бокал шампанского и сказал: «Сколько здесь капель, столько желаю тебе всего доброго».

Однако вскоре за служебные злоупотребления Зубов был освобождён от всех должностей и уволен в отпуск на два года. Он попросил Павла разрешить ему поехать для лечения за границу и по пути навестить свои литовские имения. Павел согласился, и Зубов уехал из Петербурга. Путь его лежал через Ригу, в которой тогда генерал-губернатором был ещё П. А. фон дер Палён. По случайному стечению обстоятельств Зубов приехал в Ригу в тот день, когда туда же должен был пожаловать бывший польский король Станислав Август Понятовский.

По приказу Павла короля должны были встречать с королевскими почестями, но Понятовский не приехал, и на обед, приготовленный в его честь, попал Зубов, создав тем самым впечатление, что пышная встреча и парадный обед даются в его честь.

Обо всём этом тотчас же донесли Павлу, и Палён был уволен в отставку, причём Павел назвал встречу Зубова «подлостью».

Зубов уехал в Германию и там сблизился с находившимся в Берлине русским послом Никитой Петровичем Паниным. По возвращении в Россию братьев Зубовых постигла уже настоящая опала, дошедшая до того, что многие их имения были секвестированы. Князю Платону было велено уехать в одно из его имений во Владимирскую губернию, где за ним учреждался гласный полицейский надзор.

Казалось, звезда счастливчика Платона закатилась навсегда. Однако же Панин и Палён, желая вовлечь братьев Зубовых в заговор, добились через фаворита Павла графа Кутайсова прощения Зубовых. Гневливый, но отходчивый Павел встретил Зубовых в Михайловском замке с приветливостью и лаской, сказав: «Платон Александрович! Забудем всё прошедшее!»

23 ноября 1800 года Платон Зубов был назначен директором Первого кадетского корпуса и в тот же день стал генералом от инфантерии. А ещё через десять дней ему возвратили все секвестированные имения.

Несмотря на это, Платон Зубов вступил в заговор, и его дом, купленный для него Павлом, превратился в штаб-квартиру заговорщиков, где обсуждались планы свержения императора.

Постепенно Палён и Зубовы вызвали для службы в Петербурге всех генералов и офицеров, на которых они могли положиться. По некоторым данным, их число превышало тысячу человек.

Что касается Николая Зубова, то его несомненными достоинствами были личная храбрость и огромная физическая сила. Вместе с тем современники отмечали его нравственную нечистоплотность, вздорный нрав, жестокость по отношению к нижестоящим.

Николай Зубов был сподвижником Суворова, и именно его великий полководец послал в Петербург с известием о победе, одержанной им при реке Рымник над турками. За весть об этой победе Николай Зубов получил чин полковника, а Суворов был пожалован графским титулом с добавлением «Рымникский».

В 1793 году Николай Зубов и сам стал графом, а ещё через год женился на любимой дочери Суворова — Наталье, которую отец называл Суворочкой.

Николай Зубов первым известил Павла о смерти Екатерины II и при коронации был награждён орденом Александра Невского. Однако вскоре и он был выслан из Петербурга в деревню, откуда возвратился лишь в 1801 году и, ненавидя императора, а также опасаясь за свою собственную судьбу, тоже вступил в заговор.

Заговорщики твёрдо решили убрать Павла, но дату переворота до начала марта 1801 года не назначали. Ускорить осуществление своих намерений заговорщиков заставило непредвиденное обстоятельство.

7 марта в семь часов утра Палён, как обычно, вошёл на доклад в кабинет Павла, чтобы рассказать обо всём случившемся в столице за предыдущий вечер и прошедшую ночь. Не успел он приступить к докладу, как Павел спросил его:

   — Господин Палён, были ли вы здесь в тысяча семьсот шестьдесят втором году?

Палён мгновенно сообразил, что Павел спрашивает его об убийстве заговорщиками его отца — императора Петра III.

   — Почему вы, ваше величество, задаёте мне этот вопрос? — спросил насторожившийся Палён.

   — Да потому, что хотят повторить тысяча семьсот шестьдесят второй год, — сказал Павел.

Палён тотчас же совершенно овладел собой и ответил:

   — Да, государь, этого хотят. Я это знаю и тоже состою в заговоре, чтобы выведать планы заговорщиков и сосредоточить нити заговора в своих руках.

Не зная того, насколько Павел осведомлён о составе заговорщиков, Палён назвал и цесаревича Александра как состоящего в этом преступном сообществе. Затем Палён попросил Павла дать ему ордер на арест наследника престола, и Павел тут же такой документ выдал.

С ордером Палён пошёл к Александру и убедил его назначить дату переворота, так как иначе, по его словам, цесаревича ждал каземат Петропавловской крепости.

Александр испугался не на шутку, ибо хорошо знал крутой, необузданный и совершенно непредсказуемый нрав своего отца. Но он любил отца и не хотел его смерти. Вместе с тем он боялся и за себя, и за Константина и потому предложил арестовать Павла и под крепким караулом доставить в один из загородных дворцов.

Чуть позже Александр и Палён сошлись на том, что будет объявлено о болезни Павла и о невозможности оставлять за ним трон, а регентом при нём станет Александр.

Историки спорят, мог или не мог Александр предвидеть убийство своего отца или же слепо поверил Палену, считая, что он выполнит именно этот план и не посягнёт на жизнь императора.

Как бы то ни было, но уже при этой встрече и Палён и Александр согласились с тем, что государственный переворот должен быть произведён 11 марта...

В этот день Михаил Илларионович Кутузов и Прасковья Михайловна — старшая его дочь, незадолго перед тем ставшая фрейлиной, — ужинали с Павлом и императрицей в Михайловском замке. Как впоследствии свидетельствовал Кутузов, большинство из присутствующих на ужине ничего не знали о грядущем событии. Активных заговорщиков среди ужинавших было двое — августейшие братья великие князья Александр и Константин.

Во главе стола сидел Павел. Собравшиеся заметили, что он в начале застолья был сумрачен и сразу же стал много пить, вскоре заметно опьянев. Вопреки обыкновению Павла не радовало, что за одним столом с ним сидели преимущественно молодые люди, компанию которых он всегда предпочитал своим сверстникам и более старшим по возрасту.

Александр и Константин и их жёны Елизавета и Анна едва перешагнули порог двадцатилетия, а младшей из сидевших за столом, великой княжне Марии, только недавно исполнилось пятнадцать лет. Присутствовали здесь же фрейлины Прасковья Толстая и графиня Палён, графы Строганов и Шереметьев, князь Юсупов, шталмейстер Муханов, обер-гофмаршал Нарышкин и четыре статс-дамы.

За ужином, как потом рассказывали, наследник престола был бледен и печален.

   — Не болен ли ты? — спросил его отец-император.

Александр ответил, что чувствует себя хорошо.

   — А я сегодня видел неприятный сон, — сказал Павел. — Мне приснилось, что на меня натягивают тесный парчовый кафтан и мне больно в нём.

Александр побледнел ещё более.

Оттого ли, что Павлу удалось смутить старшего сына, об участии которого в готовящемся заговоре Павел знал, или по какой-то другой причине, но к концу ужина император развеселился.

Об этом вечере много лет спустя Михаил Илларионович рассказывал своему старому приятелю и сослуживцу графу Александру Фёдоровичу Ланжерону. Граф записал рассказ Кутузова. Вот он: «Мы ужинали с государем, и нас было двадцать человек. Он был очень оживлён и много шутил с моей старшей дочерью, которая присутствовала за ужином в качестве фрейлины и сидела против государя. После ужина он разговаривал со мной и, взглянув в зеркало, стекло которого давало неправильное отражение, сказал смеясь: «Странное зеркало, я вижу в нём свою шею свёрнутой». Полтора часа спустя он был трупом».

Современники отмечали, что Кутузов был единственным из придворных, кому довелось провести последний вечер и с Екатериной II, и с Павлом I.

Случилось так, что в этот последний в жизни Павла ужин стол впервые был сервирован роскошным сервизом, на котором был нарисован Михайловский замок. Павел поднимал один за другим предметы из этого сервиза и по очереди целовал их, вслух восхищаясь тонкостью и прелестью работы художников — мастеров Императорского фарфорового завода.

Ужин кончился в половине десятого. После этого Павел ушёл к себе в спальню и велел вызвать к нему полковника Н. А. Саблукова, эскадрон конногвардейцев которого охранял замок.

Когда Саблуков приехал в Михайловский замок, ему было приказано забрать свой караул, ибо Павел не доверял конногвардейцам, шефом полка которых был Константин Павлович. Им на смену в караул заступили гвардейцы Преображенского и Семёновского полков.

В последние часы перед осуществлением заговора Палён сказал собравшимся у него на квартире гвардейским офицерам:

— Господа! Государь приказал вам объявить, что он службою вашей чрезвычайно недоволен, ежедневно и на каждом шагу примечает ваше нерадение, леность и невнимание к его приказаниям, так что ежели он и впредь будет замечать подобное, то разошлёт всех по таким местам, где и костей ваших не сыщут. Извольте ехать по домам и старайтесь вести себя лучше.

Одновременно Палён приказал раньше обычного закрыть заставы, чтобы не пропустить Аракчеева, ехавшего в Петербург по приказу Павла. И этот шаг оказался удачным: Аракчеев был остановлен у заставы и не пропущен в город.

Вечером 11 марта братья Зубовы устроили большой ужин, пригласив всех генералов и многих офицеров, на которых можно было более или менее положиться. Чарторижский свидетельствует, что их было 120 человек. Большинство из них ничего не знало о заговоре, но, услыхав о том, что он существует, все гости Зубовых дали согласие принять в нём участие. Особенно упорно говорил Платон Зубов о том, что великий князь Александр в отчаянии от бедствий России и согласен спасти отечество, низвергнув отца-императора и заставив его подписать отречение от престола. (Как видим, ни ранее, ни перед самым финалом заговора никто не говорил об убийстве Павла, всё время подчёркивая, что речь идёт всего лишь об отречении от престола).

Зубовы и Палён уверили всех, что Александр с планом знаком, и даже утверждали, что он сам стоит во главе заговора.

Затем Палён уехал во дворец, вскоре возвратился и сообщил, что всё идёт по плану, Александр совершенно покоен и ждёт, что все они помогут ему совершить задуманное.

Палён и Зубовы пили мало, остальные же были сильно навеселе и вышли из дома двумя партиями, каждая по 60 человек.

Во главе первой партии шли братья Зубовы, Платон и Николай, и генерал Л. Л. Беннигсен. Они шли прямо к Михайловскому замку. Вторая партия, возглавляемая Палёном, пошла к Летнему саду, обходя замок с другой стороны.

Плац-адъютант, оказавшийся в рядах заговорщиков, знавший по своей должности все двери и переходы замка, провёл первую колонну до туалетной комнаты императора, находившейся рядом с его спальней.

Молодой дежурный камер-лакей, увидев толпу вооружённых людей, стал кричать, но его убили, отбросили в сторону и... остановились, напуганные его криками.

Николай Зубов предложил бежать, но Беннигсен решительно возразил:

— Как! Вы довели нас до этого места и предлагаете теперь отступление? Мы слишком далеко зашли. Отступления для нас не может быть, иначе мы все погибнем. Бутылка раскупорена, надо из неё пить. Вперёд!

Беннигсен узнал о заговоре на ужине у Зубовых, но именно он предрешил его исход. Впрочем, есть мнения историков, что Беннигсен сильно преувеличил свою роль во всём этом деле.

Ворвавшись в спальню, как рассказывал Беннигсен, они обнаружили насмерть перепуганного Павла, спрятавшегося в складках портьеры возле наглухо забитой двери, некогда ведущей в спальню к императрице Марии Фёдоровне.

Павла вытащили из-за портьеры и усадили за стол, требуя подписать акт об отречении от престола, уже заранее приготовленный Платоном Зубовым. Но Павел отказался что-либо подписывать, хотя и трясся от страха.

В это время раздались крики за входной дверью — это подошла группа Палена. Однако бывшие в спальне Павла заговорщики не знали, кто там — их сотоварищи или верные Павлу войска, — и бросились бить и душить Павла.

Есть две версии причины его смерти. Первая — он был задушен офицерским шарфом, вторая — убит ударом золотой табакерки в висок. Удар табакеркой нанёс задыхавшемуся Павлу Николай Зубов.

Когда Павел испустил последний вздох, его, мёртвого, стали таскать по спальне и безжалостно бить ногами...

Александр в ту ночь не спал. Он лежал не раздеваясь на постели и ждал известий.

Около часа ночи к нему вошёл Николай Зубов, всклокоченный, красный от вина и волнения, в помятом платье, и хрипло произнёс:

   — Всё исполнено.

   — Что исполнено? — спросил Александр.

И, поняв, что отец его убит, безутешно зарыдал...

Вслед за тем в спальне появился совершенно спокойный Палён и, брезгливо поморщившись при виде плачущего Александра, холодно произнёс:

   — Ступайте царствовать, государь.

...Первые часы царствования Александра оказались едва ли не самыми тяжкими в его жизни. Палён провёл Александра по коридорам ночного Михайловского замка, наполненными пьяными, громко говорящими офицерами. У некоторых из них в руках были горящие факелы, и кровавый отсвет огня должен был показаться Александру зловещим.

Когда они вошли в спальню Павла, Александр увидел обезображенный ударами сапог и шпаг труп отца. Он вскрикнул и, потеряв сознание, упал на спину, во весь рост, сильно стукнувшись головой об пол.

Быть может, его потрясла не только ужасная сцена, которую он увидел, но и то коварство, с каким было всё это проделано: ведь он надеялся, что отца только арестуют и заключат под стражу, а вместо этого его убили. Причём — жестоко, не думая о сыновних чувствах Александра, в глубине души любившего своего отца.

Глава 3 ПЕРВЫЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ


Александр, очнувшись, уже не плакал. Павел ещё не остыл, а уже вслед войску Платова мчался фельдъегерь, чтобы остановить его и повернуть обратно. 23 марта головные отряды донцов вышли в верховья реки Иргиз и остановились в селе Мечетное Вольского уезда Саратовской губернии. Здесь-то и настиг их царский курьер с приказом возвращаться на Дон. Ликованию казаков не было предела.

В ночь на 12 марта Палён прежде всего уговорил Александра выйти к преображенцам и семёновцам, всё ещё нёсшим караул в Михайловском замке, и после короткой встречи нового царя с гвардейцами увёз его в санях в Зимний дворец.

В два часа ночи Александр велел привезти к нему Дмитрия Прокофьевича Трощинского — статс-секретаря Екатерины II, пользовавшегося его безусловным доверием. Крепко обняв его, Александр сказал:

— Будь моим руководителем.

Уже первый самостоятельный шаг молодого царя показал, что он не желает зависеть и быть связанным с большинством заговорщиков.

Тут же Трощинскому было поручено написать манифест о вступлении на престол нового императора. В манифесте говорилось: «Судьбами Всевышнего угодно было прекратить жизнь императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11 на 12 марта. Мы, восприемля наследственно императорский всероссийский престол, восприемлем купно и обязанность управлять Богом нам вручённым народом по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великой, коея память нам и всему отечеству вечно пребудет любезна, да, по её премудрым намерениям шествуя, достигнем вознести Россию на верх славы и доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным нашим»[64].

Утром 12 марта во всех церквах, полках, присутственных местах, куда успел дойти манифест, состоялась церемония присяги на верность Александру I.

Люди ликовали. Один только Александр представал перед своими подданными печальным и мрачным, при случае говоря особо приближённым придворным, что царскую власть он воспринял как тяжкое бремя и будет нести как крест, ибо такую судьбу уготовило ему Провидение самым фактом его рождения.

О случившемся был извещён и живший в Швейцарии Лагарп. В ответ он писал Александру: «Я не поздравлю вас с тем, что вы сделались властителем тридцати шести миллионов подобных себе людей, но я радуюсь, что судьба их отныне в руках монарха, который убеждён, что человеческие права — не пустой призрак и что глава народа есть его первый слуга. Вам предстоит теперь применить на деле те начала, которые вы признаете истинными. Я воздержусь давать вам советы; но есть один, мудрость которого я уразумел в несчастные восемнадцать месяцев, когда я был призван управлять страной. Он состоит в том, чтобы в течение некоторого времени не останавливать обычного хода администрации, не выбивать её из давней колеи, а внимательно следить за ходом дел, избегая скоропостижных и насильственных реформ. Искренно желаю, чтобы человеколюбивый Александр занял видное место в летописях мира, между благодетелями человечества и защитниками начал истины и добра»[65].

Говоря о восемнадцати месяцах правления страной, Лагарп имел в виду создание 12 апреля 1798 года Гельветической республики, возникшей на руинах Швейцарской конфедерации, и предоставление ему должности одного из двух (вместе с Петром Оксом) членов директории. Лагарп и Оке возглавляли государство полтора года, а затем вынуждены были уйти в отставку из-за широкой оппозиции всех слоёв швейцарских граждан, видевших в них ставленников Бонапарта и откровенных проводников профранцузской политики.

9 мая 1801 года Александр писал Лагарпу: «Верьте, любезный друг, что ничто в мире не могло также поколебать моей неизменной привязанности к вам и всей моей признательности за ваши заботы обо мне, за познания, которыми я вам обязан, за те принципы, которые вы мне внушили и в истине которых я имел столь часто случай убедиться. Не в моей власти оценить всё, что вы для меня сделали, и никогда я не в состоянии буду заплатить за этот священный долг. Буду стараться сделаться достойным имени вашего воспитанника и всю жизнь буду этим гордиться; я перестал писать вам, лишь повинуясь самым положительным приказаниям, но не перестал думать о вас и о проведённых с вами минутах... Об одной милости прошу вас — писать ко мне от времени до времени и давать мне ваши советы, которые будут мне столь полезны на таком посту, как мой, и который я решился принять только в надежде быть полезным моей стране и предотвратить от неё в будущем новые бедствия... Скажу вам только, что более всего мне доставляет забот и труда согласовать частные интересы... и заставить других содействовать единственной цели — общей пользе»[66].

Александр не ограничился только декларациями. С первых же дней он начал энергично проводить в жизнь мероприятия, которые, по его мнению, должны были заменить самодержавный павловский произвол всеобщим возвращением к торжеству законов.

На четвёртый день своего царствования Александр объявил полную амнистию многим категориям преступников. Указом от 15 марта 1801 года объявлялись амнистированными политические ссыльные, многие заключённые в тюрьмах и лица, находившиеся в эмиграции.

В указе поимённо назывались 156 человек, в том числе и А. Н. Радищев. Всего же было амнистировано 536 человек. Лишённые дворянства и чинов были возведены в прежнее достоинство, всем им было разрешено жить где угодно, причём устранялся и существовавший ранее полицейский надзор.

2 апреля была упразднена Тайная экспедиция — центральное учреждение политического сыска, существовавшее с 1762 года. В указе говорилось: «Рассуждая, что в благоустроенном государстве все преступления должны быть объемлемы, судимы и наказуемы общею силою закона, мы признали за благо не только название, но и самое действие Тайной экспедиции навсегда упразднить...»[67]

В первые же недели были возвращены на службу либо вознаграждены пенсиями более 12 тысяч чиновников и офицеров всех рангов, отставленных Павлом от службы и сосланных в деревни.

Произошли серьёзные перемены в верхних эшелонах государственной власти. Немедленно были уволены генерал-прокурор П. X. Обольянинов, государственный казначей Г. Р. Державин, канцлер князь А. Б. Куракин. На их места были назначены: на должность генерал-прокурора — генерал от инфантерии А. А. Беклешев, государственным казначеем — барон А. И. Васильев, канцлером — граф Н. П. Панин.

Панин был выслан Павлом из Петербурга 17 декабря 1800 года и потому не замарал рук кровью убитого императора.

Д. П. Трощинский был назначен «состоять при особе его величества у исправления дел, по особой доверенности государя на него возложенных». В должность статс-секретаря при нём был определён статский советник Михаил Михайлович Сперанский, сыгравший скоро исключительно важную роль.

Из активных участников заговора почти все свои посты сохранил лишь один Палён.

23 марта, в тот день, когда войско Платова повернуло на Дон, в Петропавловской крепости состоялось погребение тела Павла I. До этого дня были уже обнародованы императорские указы об амнистии. 14 марта были сняты всяческие запрещения на вывоз из России различных товаров; 16 марта разрешён свободный ввоз в Россию заграничных товаров; 22 марта — свободный въезд и выезд из страны; 31 марта разрешена деятельность частных типографий и ввоз книг и нот из-за границы; полкам возвращены их исторические названия, бывшие при Петре I и Екатерине II и заменённые Павлом на имена шефов этих полков.

2 апреля в общем собрании Сената, проходившем под председательством Александра, были зачитаны один за другим пять императорских манифестов: о восстановлении Жалованной грамоты дворянству и об освобождении дворян от телесных наказаний; о восстановлении Жалованной грамоты городам; о свободной торговле с заграницей и предоставлении государственным крестьянам права пользования лесными угодьями; об уничтожении Тайной экспедиции; были прекращены уголовные и гражданские дела, по которым предусматривались взыскания казённых сумм до тысячи рублей.

Через неделю в городах убрали виселицы, стоявшие в публичных местах, а 9 апреля последовал указ об обрезании пуклей у солдат. Однако же у Александра не поднялась рука на ненавистные всем военные косы, которые просуществовали в большинстве полков, исключая гусар и гвардию, до декабря 1806 года. Была введена новая форма — широкие, свободно сидевшие мундиры обузили и укоротили, подняв отложные воротники и сделав их стоячими. По замечанию современников, голова от этого была как бы в ящике и плохо поворачивалась.

Из государственной казны было отпущено 5 тысяч рублей на нужды Вольного экономического общества — одного из старейших в мире научных обществ, существовавшего в России с 1765 года. Такие дотации стали ежегодными.

Чуть позже последовал указ о выделении 6250 рублей на нужды Академии наук, которая в годы правления Павла почти никаких дотаций не получала. Любопытным было указание президенту Академии наук от 28 мая 1801 года: «...дабы объявление о продаже людей без земли ни от кого для пропечатания в ведомостях принимаемо не было».

Это была первая робкая попытка Александра ограничить тяготы крепостничества. Причём речь шла не о запрете продавать людей без земли, а лишь о запрете объявлений такого рода в ведомостях Академии наук, поскольку они имели подписчиков за границей.

Были осуществлены некоторые административные преобразования в высших государственных учреждениях.

26 марта был упразднён Совет, который при Павле занимался чаще всего рассмотрением рукописей и книг, запрещённых цензурой, а не ведением важных государственных дел. И ещё два исключительно важных установления были произведены Александром в самом начале царствования.

5 июня 1801 года Александр приказал Сенату представить доклад, в котором содержались бы предложения о правах и обязанностях этого учереждения и его членов. Эти права и обязанности с момента их оглашения обретали силу государственного закона.

При этом произошёл следующий эпизод. Когда Трощинский принёс Александру указ Сенату, начинающийся словами «Указ нашему Сенату», то Александр с деланным изумлением воскликнул: «Как! Что значит «нашему Сенату»? Сенат есть священное хранилище законов. Он учреждён, чтобы нас просвещать. Сенат не наш — он Сенат империи»[68]. И велел, чтобы отныне в заголовке писали: «Указ Правительствующему Сенату».

В тот же день, 5 июня 1801 года, императорским рескриптом графу Петру Васильевичу Завадовскому было приказано возглавить комиссию составления законов. Рескриптом устанавливалось, что её верховным руководителем будет сам император. В задачу комиссии входила унификация законодательства, так как практика показывала, что «в течение почти одного века с половиною (от принятия «Уложения» при царе Алексее Михайловиче. — Примеч. авт.) до дней наших, законы, истекая от законодательной власти различными и часто противуположными путями и быв издаваемы более по случаю, нежели по общим государственным соображениям, не могли иметь ни связи между собою, ни единства в их намерениях, ни постоянности в их действии. Отсюда всеобщее смешение прав и обязанностей каждого, мрак, облежащий равно судью и подсудимого, бессилие законов в их исполнении и удобность переменять их по первому движению прихоти или самовластия»[69].

Этим рескриптом Александр впервые в категоричной форме, не допускающей каких-либо кривотолков, ясно заявил о намерении создать правовое государство европейского образца. Дело было за подходящими для этого людьми, а их-то около Александра оказалось весьма мало.

Так случилось, что во время убийства Павла из близких Александру людей в Петербурге оказался только Павел Александрович Строганов. В. П. Кочубей был в это время в Дрездене, Адам Чарторижский — в Неаполе, Н. Н. Новосильцев — в Англии.

Друзья нового императора, узнав о событиях в Петербурге, тотчас же поехали на родину и, собравшись вместе, образовали тесное сообщество сподвижников Александра, называвшееся «негласным комитетом», а иногда «триумвиратом».

В августе 1801 года в Петербург после шестилетней разлуки явился и Лагарп. За прошедшие годы он сильно изменился, и не столько внешне, сколько внутренне. Опыт правления Гельветической республикой привёл Лагарпа к тому, что он утратил былое якобинство и республиканизм и отдавал теперь предпочтение разумному и просвещённому абсолютизму. Образцом для него стала Пруссия. Проведя девять месяцев в России и почти ежедневно общаясь с Александром, Лагарп постоянно убеждал молодого царя в том, что главным принципом и основным началом в его правлении должна стать твёрдая и непоколебимая самодержавная власть. Бывший санкюлот говорил теперь уже не об освобождении крепостных, а лишь о переменах в их экономическом быте, считая права помещиков неприкосновенными.

«Негласный комитет» собирался довольно часто с 24 июня 1801 года, когда состоялось его первое заседание, до последнего, прошедшего в декабре 1803 года. Эти два с половиной года и можно считать временем, когда Александр ещё не расстался с идеалами юности.

Александр, побеждая свойственную ему прежде тягу к сибаритству и лености, заставлял себя работать по восемь — десять часов в день. Сохранилась записка, написанная тогда им самому себе: «Ты спишь, несчастный, и груды дел тебя ожидают. Ты пренебрегаешь своими обязанностями, чтобы предаться сну или удовольствиям, и несчастные страдают, пока ты валяешься на своих матрасах. Какой срам, у тебя недостаёт храбрости, чтобы победить эту леность, которая всегда была твоим уделом. Встань, освободись от ига присущих тебе слабостей, сделайся опять человеком и полезным гражданином отечества»[70].

Молодость и неопытность в делах понемногу преодолевались Александром, но ему мало на кого можно было положиться. Его молодые друзья из «негласного комитета» (Строганову было 27 лет, Чарторижскому — 31, Кочубею — 33 года, Новосильцеву — 40 лет) в государственных делах разбирались недостаточно глубоко и хорошо.

Умный и проницательный сановник адмирал А. С. Шишков писал в своих «Записках», изданных в Берлине после его смерти: «Молодые наперсники Александровы, напыщенные самолюбием, не имея ни опытности, ни познаний, стали все прежние в России постановления, законы и обряды порицать, называть устарелыми, невежественными»[71].

Чем же занимался «негласный комитет»? Ответ на это дают записи, делавшиеся П. А. Строгановым по возвращении с заседаний «негласного комитета».

Уже на своём первом заседании 24 июня 1801 года комитет приступил к работе над реформой «безобразного здания управления империей». Следует отметить, что за неделю перед заседанием был уволен от дел и лишён всех должностей военный губернатор Петербурга П. А. фон дер Палён, выехавший по приказу императора в своё курляндское имение.

18 июня 1801 года военным губернатором Петербурга был назначен генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. Л прежде властолюбивый, надменный и смелый «ливонский великий визирь», как остроумно называл Палена граф С. Р. Воронцов, не позволял императору самостоятельно принимать решения, и, только избавившись от всесильного заговорщика, Александр собрал «негласный комитет» на первое легальное совещание.

Первостепенное значение Александр придавал преобразованиям в армии, о них шла речь на совещании «негласного комитета», была образована «Воинская комиссия для рассмотрения положения войск и устройства оных». Ей предстояло определить численность, устройство, порядок пополнения войск, а также определить задачи по их вооружению и обмундированию. Предусматривалось наведение строгой экономии в расходовании государственных средств, отпускаемых на содержание армии. Комиссия сочла достаточным увеличить пехотные войска на два полка — мушкетёрский и егерский, а кавалерию в случае необходимости усиливать казачьими частями.

Так как угрозы вторжения потенциальных противников на территорию России не было, то вопрос о резервах, дополнительных наборах и призывах в войска не ставился. На ту пору в рядах регулярных войск состояло 446 059 человек (пехота — 201 280 человек, кавалерия — 41 685, артиллерия 36 500, гарнизонные войска — 96 594 и прочие войска — 70 тысяч человек)[72].

Этого, по мнению Александра, было вполне достаточно для обороны страны. Высшей тактической единицей в пехоте и кавалерии был полк. Вся армия распределялась по четырнадцати инспекциям — военно-территориальным округам, большинство из которых сосредоточивалось на северо-западе и юго-западе страны, так как наиболее вероятными противниками считались Швеция и Турция.

Результатом первого совещания «негласного комитета» стал и императорский указ, полученный Кутузовым: «Господин генерал от инфантерии и санкт-петербургский военный губернатор Голенищев-Кутузов.

С крайним неудовольствием доходит до сведения моего, что карточная азартная игра, многими законами запрещённая... производится в здешней столице без зазору и без страха. Признавая зло сие вреднейшим в своих последствиях, нежели самое открытое грабительство, коего оно есть благовидная отрасль... где толпа бесчестных хищников с хладнокровием, обдумав разорение целых фамилий... одним ударом исторгает достояние предков, веками службы и трудов уготованное, и, ниспровергая все законы чести и человечества, без угрызения совести и с челом бесстыдным нередко поглощает даже до последнего пропитания семейств невинных, я признаю справедливым обратить всю строгость закона на сие преступление...»[73]

Кутузов приказал полиции обойти всех домовладельцев города и взять с них расписки, что они сами, их домочадцы, гости и приезжающие к ним родственники будут оповещены о запрещении азартных игр. Эти расписки передали в суды, для того чтобы если игру обнаружат, то нарушители будут привлечены к суду.

Однако на посту военного губернатора столицы Кутузов продержался чуть больше года. 28 августа 1802 года он был отстранён от должности по жалобе на нерасторопность столичной полиции, не сумевшей отыскать и поймать бежавшего крепостного парикмахера. Жаловалась графиня Салтыкова, вхожая к Александру, и этот ничтожный эпизод решил дело. Военным губернатором Петербурга был назначен генерал-адъютант Е. Ф. Комаровский, а Кутузов, уволенный на год «для поправления здоровья», уехал на Волынь в своё имение Горошки.

В области внешней политики Александр совершил не менее крутой поворот, чем в политике внутренней. Он решительно переменил отношения с большинством государств, руководствуясь иными принципами, чем его покойный отец. Александр изложил их в инструкции от 5 июля 1801 года, которая была направлена главам русских дипломатических миссий при европейских дворах. В ней Александр писал: «Я не вмешаюсь во внутренние несогласия, волнующие другие государства; мне нет нужды какую бы форму правления ни установили у себя народы, пусть только руководствуются в отношении к моей империи тем же духом терпимости, каким руководствуюсь и я, и мы останемся в самых дружественных отношениях»[74].

Молодой император отказался от притязаний на остров Мальта, сложил титул великого магистра Мальтийского ордена, оставив за собой только звание его протектора.

5 июня 1801 года завершились русско-английские переговоры в Петербурге и была подписана конвенция о дружбе между Россией и Англией. Этому событию предшествовало окончание военных действий на море, во время которых английский флот под командованием адмирала Нельсона приблизился к Ревелю. Русское правительство сняло эмбарго с английских торговых кораблей, а конфискованное ранее имущество английских купцов было освобождено от секвестра.

10 мая 1801 года были восстановлены дипломатические отношения с Австрией, и в Вену снова отправился прежний русский посол Алексей Кириллович Разумовский.

Вслед за тем 13 мая в Петербург прибыл представитель Наполеона Бонапарта генерал Дюрок. Официальной целью его миссии было поздравление Александра с восшествием на престол, однако на самом деле задачи Дюрока были шире и сложнее.

Посланца Наполеона приняли с радушием. Он проникся искренней симпатией к Александру и писал в Париж о необходимости русско-французского сближения и союза. Об Александре Дюрок сообщал: «В императоре красивая и приятная наружность соединяется с большою кротостью и вежливостью; он, кажется, обладает хорошими правилами и образован. Он любит военное дело и пользуется расположением солдат, которых он часто видит и заставляет учиться, не утруждая и не утомляя их. Его любит народ за простое обхождение и за предоставленную большую свободу, столь противоположную стеснительной жизни предшествовавшего царствования и суровым обычаям, господствовавшим при Павле»[75].

Через одиннадцать дней после приезда в Петербург Александр пригласил Дюрока на прогулку в Летний сад и сказал ему: «Я всегда желал поддержать дружбу между Францией и Россией. Это две могущественные нации, которые доказали взаимное уважение и должны быть между собою в дружбе, чтобы прекратить мелкие раздоры на континенте. В этом смысле сделаны были предложения моему покойному родителю; я бы желал войти в непосредственное соглашение с первым консулом, честный характер которого мне хорошо известен, избегая содействия большого числа посредников, всегда опасных. Я говорю с вами откровенно, заявите ему об этом от моего имени; но будьте осторожны: не нужно даже об этом говорить ни одному министру. Вам не следует пользоваться почтою: ваши письма пройдут через слишком много рук. Скажите ему также, что я сочувствую его славе и что не нужно, чтобы считали его завоевателем... Мне ничего не нужно, я желаю только содействовать к спокойствию Европы»[76].

В задачу миссии Дюрока входило и его присутствие на предстоящей коронации Александра в Московском Кремле. Для расходов по этой части Дюрок получил из французского казначейства 600 тысяч франков. Однако из-за враждебной позиции Панина, придерживавшегося проанглийской ориентации, Дюрок вынужден был уехать из Петербурга ещё до коронационных торжеств.

В сентябре 1801 года в Париж прибыл новый посол — граф Аркадий Иванович Морков. Уже на первой аудиенции Наполеон сказал ему, что так как император Александр возвращается к политике благоразумной и умеренной, то «прежде всего заключим мир, а потом уже будем говорить о другом»[77].

26 сентября мир в Париже был подписан, а ещё через три дня — и секретная конвенция, суть которой состояла в том, что Россия и Франция обязались упрочить свои связи и не предпринимать никаких действий во вред друг другу. Ещё раньше, 22 сентября, был подписан договор о восстановлении русско-испанских отношений.

Но вернёмся в Россию, где главным событием в сентябре 1801 года стала коронация Александра. Коронационный поезд прибыл в Москву 5 сентября. Трое суток Александр и Елизавета Алексеевна прожили в загородном Петровском дворце.

8 сентября состоялся торжественный въезд в Москву. Благовест московских «сорока сороков», тёплая, солнечная погода и всеобщий восторг при виде императора создавали праздничную, радостную обстановку. На следующий день Александр отправился верхом на коне на прогулку по Тверской. Москвичи узнавали его, бурно выражали свои чувства, осыпая поцелуями его сапоги и сбрую коня.

15 сентября, в воскресенье, в Успенском соборе состоялась коронация. Митрополит Платон, четыре года назад короновавший Павла, теперь возложил императорскую корону на голову Александра.

В манифесте, обнародованном в день коронации, говорилось, что Александр видит высший смысл своей деятельности в служении народу и смягчении нравов. Одновременно публиковался указ об учреждении комиссии для пересмотра прежних уголовных дел. Членами комиссии стали: князь Куракин, Новосильцев, Макаров и Козодавлев, — избранные Сенатом, а не назначенные императором.

В наставлении, данном комиссии Александром, говорилось: «Неоднократно до сведения моего доходило, что люди, вины которых были важны только по обстоятельствам политическим, и не предполагали, впрочем, ни умысла, ни разврата, ни бесчестных правил, ни нарушения общественного и государственного порядка, осуждены были как преступники и сосланы на вечное заточение. Часто одно безвинное и совершенно случайное прикосновение к делу, один слух, одно слово, без намерения произнесённое, заставляло правительство при разных его преобращениях исторгать из среды общества людей невинных для того только, чтоб сокрыть свидетелей какого-либо происшествия и предупредить самую тень его последствий. Таким образом именем закона наказывалось не преступление, не порок, но единая возможность разглашения, и государственная тайна погребалась вместе не только со всеми лицами, кои в ней участвовали, но кои могли или предполагали в ней участвовать. Между тем обстоятельства, решившие правительство на сию строгую меру, прошли совершенно, но жертвы их остались в том же положении по забвению, по равнодушию, по недостатку искателей, а может быть, и по самой неизвестности, куда они сосланы и где теперь находятся Сей род людей должен составить первый класс в розысканиях комиссии, и для открытия их она будет в необходимости собирать сведения с самых мест заточения»[78].

Таким образом, был сделан шаг на пути к созданию в России правового государства. Наконец, 27 сентября были запрещены и пытки.

В сентябре же Александр подписал манифест «Об учреждении внутреннего управления в Грузии», которым законодательно закреплялось присоединение Грузии к Российской империи, провозглашённое ещё манифестом Павла от 18 января 1801 года.

Александр объявлял, что «принимает на себя бремя управления царством Грузинским», оставляя все подати в пользу края, сохраняет права всем народам и сословиям Грузии, а дворянам их уделы и имения.

Главноуправляющим в Грузии назначался генерал-лейтенант Богдан Фёдорович Кнорринг. Ему было пятьдесят пять лет, в юности он окончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус, воевал под знамёнами Румянцева, а затем выполнял поручения особой важности. В 1788 году он удачно воевал против шведов в Финляндии, занимая должность генерал-квартирмейстера действующей армии, а в 1792 — 1794 годах так же успешно сражался с польскими конфедератами.

При Павле I Кнорринг попал в немилость, ушёл в отставку и был возвращён на службу по указанию Александра. Он-то и стал царским наместником в присоединённой к России Грузии.

Таким образом, уже через полгода после вступления на престол Александра произошло первое территориальное присоединение к империи. На очереди были Финляндия и другие территории на юге, востоке и западе.

30 сентября Александр переменил руководство своим внешнеполитическим ведомством: на смену Н. П. Панину пришёл уже знакомый нам граф В. П. Кочубей. Таким образом, вслед за Палёном от государственных дел был отстранён и второй главный заговорщик — Панин.

Новый канцлер не был новичком в политике. Ещё при Екатерине II, в феврале 1794 года, двадцатишестилетний Кочубей возглавил русское посольство в Константинополе, сменив там М. И. Голенищева-Кутузова.

Кочубей не раз высказывался по концептуальным проблемам русской внешней политики, заявляя себя сторонником независимости России, которая, по его мнению, не должна связывать себя какими-либо оборонительно-наступательными военными союзами. «Россия, — утверждал Кочубей, — достаточно велика и могущественна пространством, населением и положением, она безопасна со всех сторон, лишь бы сама оставляла других в покое. Она слишком часто и без малейшего повода вмешивалась в дела, прямо до неё не касавшиеся. Никакое событие не могло произойти в Европе без того, чтобы она не предъявила притязания на участие в нём. Она вела войны бесполезные и дорого ей стоившие. Благодаря счастливому своему положению император может пребывать в дружбе с целым миром и заняться исключительно внутренними преобразованиями, не опасаясь, чтобы кто-либо дерзнул потревожить его среди этих благородных и спасительных трудов. Внутри самой себя предстоит России совершить громадные завоевания, установив порядок, бережливость, справедливость во всех концах обширной империи, содействуя процветанию земледелия, торговли и промышленности. Какое дело многочисленному населению России до дел Европы и до войн, из неё проистекающих? Она не извлекла из них ни малейшей пользы»[79].

Однако концепция Кочубея не просуществовала и года. Виной тому стала поездка Александра в Мемель (Клайпеда) на свидание с прусским королём Фридрихом-Вильгельмом III.

Кочубей был против этой поездки, направленной на сближение России с Пруссией, которое могло нарушить относительное равновесие сил, установившееся в Европе.

20 мая 1802 года Александр со свитой выехал из Петербурга, его сопровождали: В. П. Кочубей, Н. Н. Новосильцев, обер-гофмаршал граф Н. А. Толстой, генерал-адъютанты князь П. П. Долгоруков, князь П. Г. Волконский, граф X. А. Дивен и лейб-медик императора Я. В. Виллие.

Через Нарву и Дерпт (Тарту) Александр со свитой приехал в Ригу и пробыл там три дня, о чём сохранилось свидетельство в редкой книге, изданной тогда же на русском и немецком языках. Она называется «Император Александр в Риге. 24—25 и 26 мая 1802 года». Написал её Григорий Глинка.

29 мая 1802 года Александр прибыл в Мемель. Семь дней король Фридрих-Вильгельм III давал в честь своего нового друга смотры, обеды, приёмы и, главное, парады. Александр был очарован оказанными ему знаками внимания со стороны короля и особенно со стороны королевы Луизы Прусской.

Через четыре года в письме к Александру Адам Чарторижский так отзовётся о свидании двух монархов в Мемеле и его последствиях для России: «Я смотрю на это свидание как на одно из самых несчастных происшествий для России как по своим непосредственным последствиям, так и по тем, которые оно имело и будет ещё иметь. Интимная дружба, которая связала ваше императорское величество с королём после нескольких дней знакомства, привела к тому, что вы перестали рассматривать Пруссию как политическое государство, но видели в ней дорогую вам особу, по отношению к которой признавали необходимым руководствоваться особыми обязательствами»[80].

Чарторижский имел в виду, что не в последнюю очередь особые отношения с Пруссией способствовали военным конфликтам России с наполеоновской Францией.

Но вернёмся к внутренней политике нового императора. Преобразования, коснувшиеся переделки «безобразного здания управления империей», привели к тому, что зародилась идея вверить отдельные части управления ответственным за то лицам — министрам.

Почти за сто лет, прошедших со времени учреждения Петром I коллегий, политические и экономические условия и обстоятельства решительно переменились, и нужно было создать более гибкую и современную систему управления.

8 сентября 1802 года был обнародован манифест «Об учреждении министерств». Всего их стало восемь: военных сухопутных сил (министр — генерал от инфантерии С. К. Вязьмитинов); военных морских сил (адмирал Н. С. Мордвинов); иностранных дел (государственный канцлер граф А. Р. Воронцов, а его товарищ, то есть заместитель, — тайный советник князь Адам Чарторижский); юстиции (генерал-прокурор Г. Р. Державин); внутренних дел (действительный тайный советник граф В. П. Кочубей, а его товарищ — тайный советник граф П. А. Строганов); финансов (граф А. И. Васильев, а его товарищ — гофмейстер Д. А. Гурьев); коммерции (граф Н. П. Румянцев); народного просвещения (граф П. В. Завадовский, а его товарищ — тайный советник М. Н. Муравьёв).

Как видим, среди министров были и старые, многоопытные чиновники, занимавшие высшие государственные должности не только при Павле, но ещё при Екатерине.

Все министры входили в Государственный совет и присутствовали в Сенате. Три коллегии — военная, адмиралтейств-коллегия и иностранных дел — подчинялись соответственно трём министрам — военных сухопутных сил, военных морских сил и иностранных дел. Остальные же коллегии были преобразованы в департаменты и входили в министерства. Для совместного обсуждения государственных дел был образован Комитет министров, подчинённый императору и находившийся под надзором Сената. Ежегодно министры должны были отчитываться перед Сенатом, а Сенат делал свои заключения о деятельности того или иного министерства и представлял это заключение императору в виде доклада.

Отныне подпись Александра на указах и повелениях подтверждалась подписью того министра, чьей деятельности тот или иной документ касался. Комитетом министров в течение трёх лет (с сентября 1802 по сентябрь 1805 года) руководил сам Александр. Затем он отошёл от управления им, никого не назначив на этот пост, а установив особый порядок председательства. Более важные дела решал Государственный совет.

Когда Александр не присутствовал на заседаниях Комитета министров, председательствовали по очереди его члены, начиная со старших в чине (канцлер, действительные тайные советники, тайные советники и приравненные к ним военные — фельдмаршалы и полные генералы). Однако такое случалось редко.

Александр придавал Комитету министров особое значение, о чём свидетельствует тот факт, что в 1802 году он присутствовал на двадцати заседаниях из двадцати трёх; в 1803-м — на всех сорока двух; в 1804-м — на двадцати шести из тридцати одного. В последующие годы, во время частых и длительных поездок Александра, Комитету министров особыми указами вручались чрезвычайные полномочия.

Установление нового порядка управления в одном из важнейших звеньев исполнительной власти было встречено в России по-разному. Хотя создание министерств было шагом прогрессивным, совершенствовало косную полуприказную систему, не все одобрили это новшество. По мнению барона М. Л. Корфа, учреждение министерств, «набросанное на бумагу в нескольких поверхностных очерках, без всяких подробностей исполнения, и между тем тотчас же приведённое в действие, это образование носило на себе отпечаток особенной спешности и малой опытности составителей»[81].

Первым военным министром России стал пятидесятитрёхлетний генерал от инфантерии Сергей Кузьмич Вязьмитинов. Он был записан в армию десяти лет, служить начал с пятнадцати и в 1771 году был уже подполковником и адъютантом Румянцева, а ещё через шесть лет, получив чин полковника, стал командиром знаменитого Астраханского пехотного полка, в рядах которого в своё время проходил службу Суворов и Кутузов.

Боевое крещение Вязьмитинов получил в 1787 году в войне с Турцией. Ему было тогда тридцать восемь лет, и он носил звание генерал-майора. Отличившись при взятии Хотина, Аккермана и Бендер, Вязьмитинов получил орден Владимира второй степени. После войны он стал правителем Могилёвского наместничества и одновременно командиром Белозерского егерского корпуса. В последние годы царствования Екатерины II он последовательно занимал посты губернатора и военного генерал-губернатора в Симбирске, Уфе, Оренбурге, а в 1797 году — коменданта Санкт-Петербургской крепости.

Павел I назначил Вязьмитинова членом военной коллегии, а затем поручил ему ведение дел в комиссариатском департаменте, занимавшемся вопросами снабжения войск. Вязьмитинов занял должность генерал-кригскомиссара — главного интенданта армии — и реформировал вверенное ему учреждение, наведя строгий порядок в делах.

За то, что Вязьмитинов сумел очень быстро переодеть армию в мундиры нового образца, Павел в 1798 году произвёл его в генералы от инфантерии. Однако вскоре Вязьмитинова постигла опала, он вышел в отставку и был возвращён на службу только со вступлением на престол Александра I.

Сначала Вязьмитинов был отправлен генерал-губернатором в Малороссию, а затем отозван в Петербург, где стал вице-президентом военной коллегии, которая исторически являлась прямой предшественницей нового министерства.

Военную коллегию учредил ещё Пётр I в 1716 году для управления сухопутными войсками. Накануне реформ Александра I она состояла из двенадцати экспедиций: армейской, гарнизонной, иностранной, рекрутской, ремонтной (по закупке лошадей), учебной, военной, счётной, инспекторской, комиссариатской, провиантской и артиллерийской. Кроме того, в военную коллегию входили: генерал-аудиториат (управление военной юстицией), чертёжное и картографическое депо с архивом и Московское артиллерийское депо. Большинство экспедиций были реформированы в департаменты и вошли в состав образованного министерства военных сухопутных сил.

Вязьмитинов начал с того, что учредил временную канцелярию военного министра, преобразованную вскоре в департамент, где сходились все нити руководства и собиралась наиболее полная оперативная информация о положении дел в армии. Были произведены серьёзные изменения в деятельности артиллерийской экспедиции, в результате чего из её ведения вывели инженерные войска, ставшие в организационном отношении самостоятельным родом войск. Были объединены в один департамент комиссариатская и провиантская экспедиции, в особое управление выделялись крепости. Ближе к концу своей деятельности (Вязьмитинов был министром до 1808 года) он произвёл под руководством и при непосредственном участии Александра I серьёзные структурные преобразования в организации всех видов сухопутных сил.

Министерство военных морских сил возглавил сорокавосьмилетний адмирал Николай Семёнович Мордвинов. Его отец адмирал Семён Иванович Мордвинов был автором оригинальных трудов по геометрии, астрономии и навигации, оставил переводы с французского по эволюции и экзерциции флота. Он отдал сына во флот юношей, а в двадцать лет Н. С. Мордвинова послали на три года в Англию для совершенствования в морском деле.

Прямой, честный и неподкупный, Н. С. Мордвинов не заискивал ни перед кем и тем нажил себе могущественных врагов, в том числе в лице Потёмкина и его преемника в Новороссии — де Рибаса.

Павел I присвоил Мордвинову чин адмирала и назначил членом адмиралтейств-коллегии. Мордвинов привлёк внимание Александра I непримиримой позицией по отношению к казнокрадству Кутайсова. Когда зашла речь о министре военных морских сил, то свой выбор Александр остановил на Мордвинове.

Однако министром он оставался лишь три месяца, не сработавшись со своим заместителем адмиралом Павлом Васильевичем Чичаговым, на сторону которого перешёл Александр.

А дело обстояло так. В 1802 году был учреждён «Комитет для приведения флота в лучшее состояние». Члены комитета, подобно их коллегам из «Воинской комиссии для рассмотрения положения войск и устройства оных», считали Россию неуязвимой на своей территории, почему ограничили флот чисто оборонительными функциями в прибрежных зонах Балтики и Чёрного моря и отказались от создания мореходного флота, способного решать стратегические задачи на океанских коммуникациях. Мордвинов не согласился с этим и вынужден был уйти в отставку. Министром стал Чичагов.

Что же представляло собой министерство военных морских сил?

Оно трансформировалось из учреждённой Петром I адмиралтейств-коллегии, вошедшей в состав министерства всеми своими шестью экспедициями: комиссариатской, интендантской, казначейской, артиллерийской, счётной и инспекторской. С образованием министерства дополнительно появилась лишь военная по флоту канцелярия, а через год — департамент министра морских сил.

Видимо, не следует переоценивать значение новых органов власти — министерств. Уходя корнями в систему коллегий, они сохранили от них множество родимых пятен, переняв стиль, форму и методы их деятельности. Тем не менее это был шаг вперёд. Новые учреждения в большей степени согласовывали свои действия с другими структурами государства, полнее и быстрее осуществляли свои функции.

5 декабря 1802 года Александр утвердил доклад военной коллегии, подписанный министром военных сухопутных сил Вязьмитиновым, о порядке увольнения со службы унтер-офицеров, по тем или иным причинам не могущим служить далее. Приводя в соответствие разные правительственные акты — «О вольностях дворянству» от 18 февраля 1762 года, инструкции 1764 и 1766 годов, грамоту от 21 апреля 1785 года «На права, вольности и преимущества российскому дворянству», устав о полевой службе 1797 года — военная коллегия предлагала увольнять дворян в отставку с унтер-офицерской службы не ранее чем через двенадцать лет, исключая больных и раненых.

Что же касается унтер-офицеров, происходивших не из дворян, или же обер-офицерских детей, чьи родители имели только личное дворянство, то им срок выхода в отставку увеличивался на три года и равнялся пятнадцати годам.

Для них предусматривались льготы службы в офицерских чинах в инвалидных командах. Отдельный пункт предусматривал льготы и за теми унтер-офицерами, которые выслужили себе чин, беспорочно прослужив пятнадцать лет, даже если начали службу рекрутами. Если же они уходили по ранению, то именными императорскими указами могли получить обер-офицерский чин, а вместе с ним и личное дворянство.

20 февраля 1803 года был опубликован указ «О свободных хлебопашцах», которым разрешалось помещикам отпускать своих крестьян на волю поодиночке, семьями и целыми селениями — «всем миром». Крестьяне при освобождении получали надел земли, но их освобождение оговаривалось условиями, выдвинутыми их господином. Правда, чтобы они не были чересчур кабальными, эти условия утверждались министерством внутренних дел.

Этот указ был составлен и принят Александром после того, как граф Сергей Петрович Румянцев отпустил на волю нескольких своих крестьян, пожаловав им и землю. Поступок Румянцева дал толчок Александру, чтобы своим указом призвать помещиков последовать примеру графа. Однако большинство дворян неодобрительно встретили этот указ, и пользы от него было мало. Даже такой просвещённый человек, как поэт Г. Р. Державин, министр юстиции и генерал-прокурор, писал, что Румянцев отпустил своих крестьян на волю «из подлой трусости, чтобы подольститься к государю, воспитанному в либеральном духе Лагарпом»[82].

В эти же годы Александр многое сделал для развития науки, просвещения и искусств. В 1803 году по повелению Александра была образована комиссия для обследования дел в Академии наук. Возглавил её Н. Н. Новосильцев. Он пришёл к выводу, что если в Академии и есть злоупотребления, то состоят они в том, что «сословие, посвящённое наукам, почти порабощено корпорацией писцов».

Однако бороться с этой «корпорацией» довелось уже не прежнему президенту Академии наук А. Л. Николаи, а его преемникам, в том числе самому Н. Н. Новосильцеву, вступившему на пост её президента.

По министерству народного просвещения менее чем за полгода были выработаны «Предварительные правила народного просвещения», которые царь утвердил 24 января 1803 года. Немалую роль в создании этого документа сыграл министр народного просвещения граф Пётр Васильевич Завадовский — опытный администратор, ведавший учебными заведениями и Пажеским корпусом ещё в царствование Екатерины II.

Во исполнение «Предварительных правил народного просвещения» были образованы шесть учебных округов, в губернских городах организованы гимназии, а в уездных — уездные училища. В Казани и Харькове основали университеты, а университеты в Вильно и Дерпте реорганизовали и расширили.

В Петербурге в 1804 году открылся Главный педагогический институт, готовивший преподавателей гимназий. В 1819 году он был преобразован в Петербургский университет.

Впоследствии были открыты Институт путей сообщения, Медико-хирургическая академия, Горный кадетский корпус, Земледельческое училище, Училище правоведения, Коммерческое училище, а в Таганроге и Одессе — первые коммерческие гимназии. Особое место в истории России занял открытый в 1811 году знаменитый Царскосельский лицей.

Получила развитие книгоиздательская деятельность, появилось много новых журналов, альманахов и газет. Среди них — «Русский вестник» С. Н. Глинки, «Чтение в беседе любителей русского слова» А. С. Шишкова, «Отечественные записки» П. П. Свиньина, «Вестник Европы» Н. М. Карамзина, где в 1814 году было опубликовано первое стихотворение А. С. Пушкина «К другу стихотворцу», несколько журналов Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, «Сын Отечества» Н. И. Греча и многие другие.

Высокую оценку современников получила меценатская деятельность Александра, одарявшего и поощрявшего пенсиями, подарками и единовременными выплатами многих талантливых писателей и учёных. Вице-президент Петербургской Академии наук Анри Фридрих Шторх писал: «Редко какой-нибудь правитель оказывал такое поощрение литературе, как император Александр. Замечательные литературные заслуги лиц, находящихся на службе, вознаграждаются чинами, орденами, пенсиями; писатели, не состоящие на государственной службе, за литературные свои труды, доходящие до сведения императора, нередко получают подарки значительной ценности. При настоящем положении книжной торговли русские писатели не всегда могут рассчитывать на приличный гонорар за большие научные сочинения... В таких случаях император, смотря по обстоятельствам, жалует писателям иногда крупные суммы на напечатание их трудов. Многие писатели посылают свои рукописи императору, и, если только они имеют какую-нибудь полезную тенденцию, он велит печатать их на счёт кабинета, а затем дарит обыкновенно всё издание авторам»[83].

Отдавая должное щедрости Александра, напомним, что кроме! Академии наук, университетов и императорских театров, где учёные и актёры имели твёрдое жалованье, никто из людей науки и искусства на содержании у казны не был. И только великий Пушкин стал первым русским литератором, жившим на гонорары от издания своих сочинений.

Наиболее ярким примером щедрости Александра при поощрении занятий наукой стал его указ от 31 октября 1803 года, когда известный историк Николай Михайлович Карамзин был удостоен звания историографа и одновременно получил ежегодную пенсию в две тысячи рублей серебром. Добавим, что эту пенсию он честно отработал, создав многотомную «Историю государства Российского».

В это же время в Петербург из своего имения Грузино вернулся по вызову Александра Аракчеев с назначением в прежнюю должность инспектора всей артиллерии. В этом событии современники увидели знамение того, что недолгая эпоха либерализма закончилась.

Глава 4 ПЕРВОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ


Наполеон Бонапарт 2 августа 1802 года был объявлен пожизненным консулом Франции.

«Завеса упала, — писал Александр I Лагарпу, — он сам лишил себя лучшей славы, какой может достигнуть смертный и которую ему оставалось стяжать, — славы доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага и славы своего отечества и, верный конституции, которой он сам присягал, сложить через 10 лет власть, которая была в его руках. Вместо того он предпочёл подражать дворам, нарушив вместе с тем конституцию своей страны. Ныне это знаменитейший из тиранов, каких мы находим в истории»[84].

Отношение Александра к пожизненному консулу разделял русский посол в Париже граф А. И. Морков. Дело дошло до того, что из-за взаимной неприязни Моркова и Наполеона Александр отозвал посла в Россию, предварительно демонстративно наградив его высшим орденом Российской империи — орденом Андрея Первозванного.

Надев через плечо голубую Андреевскую ленту, Морков приехал в Тюильри на прощальную аудиенцию с Бонапартом и в своей последней официальной речи не преминул заявить, что считает отзыв из Парижа за величайшую милость своего государя.

Тем временем внутренняя обстановка во Франции накалялась. Были разоблачены попытки организации покушений на жизнь первого консула со стороны роялистов. Особенно преуспел в этом предводитель шуанов в Вандее Жорж Кадудаль. Когда мятеж в Вандее был подавлен, Кадудаль бежал в Лондон, а затем с благословения находившегося там в эмиграции графа д’Артуа высадился в Нормандии. Однако заговор был раскрыт, Кадудаль арестован и казнён вместе со своими одиннадцатью сообщниками.

Нити заговора вели в дом Бурбонов. Желая нанести ответный удар и показать потенциальным заговорщикам, что он будет беспощаден, Наполеон избрал жертвой тридцатидвухлетнего герцога Луи-Антуана Бурбон-Конде Энгиенского, проживавшего в Бадене на пенсию от англичан.

Наполеон приказал арестовать герцога и доставить его во Францию. 8 марта 1804 года военный суд приговорил герцога к расстрелу, и 9 марта приговор был приведён в исполнение во рву Венсеннского замка.

Герцог Энгиенский был особой королевской крови, и его казнь ужаснула всех монархов Европы. Александр объявил при своём дворе траур и направил министру иностранных дел Франции Талейрану ноту протеста, в которой выражал скорбь по поводу случившегося и надежду, что Бонапарт воздержится от подобных действий.

В беседе с австрийским дипломатом бароном Стутергеймом Александр сказал: «Этот человек делается безумным в зависимости от малодушия французов. Я думаю, что он сойдёт ещё с ума. Я желал бы, чтобы вы были настороже. Преступное честолюбие этого человека желает вам зла; он помышляет только о вашей гибели. Если европейские державы желают во что бы то ни стало погубить себя, я буду вынужден запереть все свои границы, чтобы не быть запутанным в их гибели. Впрочем, я могу оставаться спокойным зрителем всех их несчастий. Со мною ничего не случится: когда я захочу, я могу жить здесь, как в Китае»[85].

16 января 1804 года ушёл в отставку канцлер Л. Р. Воронцов и его заменил Адам Чарторижский. Это назначение вызвало ропот в придворных и аристократических кругах: неужели в России нет способных людей и на пост министра иностранных дел следует назначать поляка?

Чарторижский согласился занять новый пост не без колебаний, но, став канцлером, решил осуществить грандиозный план: создать европейскую антинаполеоновскую коалицию и первым делом восстановить Польшу в границах 1772 года, вернув ей области, отошедшие к Австрии и Пруссии. По его плану воссозданное Польское королевство должно было заключить унию с Россией, а король Польши жениться на одной из особ российской императорской фамилии. Далее предполагалось объединить разобщённые силы Европы для сокрушения Франции.

Толчком к реализации планов Чарторижского послужило принятие Наполеоном 6 мая 1804 года титула императора французов. Тем самым Бонапарт дал понять, что ничья воля, кроме его собственной, не является для него законом.

Александр негодовал, не скрывая того, что готов выступить против Наполеона, возглавив новую антифранцузскую коалицию. Её создание началось. 1 января 1805 года к России примкнула Швеция, подписав в Петербурге союзный трактат, а 30 марта был заключён англо-русский союзный договор. И наконец, 28 июля в коалицию вошла Австрия. Пруссия пока оставалась нейтральной, но в случае каких-либо недоброжелательных действий против союзников её предполагалось рассматривать как противника.

Александр и высшее военное командование считали, что война неизбежна. По плану военных действий дислокация союзных войск была следующей: возле города Радзивиллов сосредоточивалась 50-тысячная 1-я армия под командованием Кутузова. Шестью колоннами она проходила через Галицию и 23 августа, войдя в Баварию, соединялась с австрийскими войсками, поступая в распоряжение фельдмаршала Карла Макка фон Лайбериха. Севернее, между Гродно и Брестом, стояла 90-тысячная 2-я армия генерала И. И Лихельсона. Она состояла из трёх корпусов: Беннигсена, Эссена и Буксгевдена. Из Кронштадта в Штральзунд вышла колонна кораблей с 16-тысячным десантом, которым командовал граф П. А. Толстой, 15-тысячный корпус генерала А. П. Тормасова встал на берегу Днестра вдоль границы с Молдавией. И наконец, 20 тысяч русских солдат и офицеров готовились покинуть Ионические острова и высадиться с кораблей в Неаполе, угрожая неприятелю с юга.

В пасмурный осенний день 9 сентября 1805 года, отслужив молебен в Казанском соборе, Александр выехал к армии, стоявшей на границе с Австрией. В свите Александра были его неизменные спутники: обер-гофмаршал Н. А. Толстой, генерал-адъютанты Дивен, Волконский, Долгоруков, статские генералы Новосильцев, Чарторижский, Строганов и неизменный лейб-медик Виллие. Через неделю, проехав Оршу и Минск, царь со свитой прибыл в Брест.

После смотра войск армии Михельсона, подчиняясь настойчивым просьбам Чарторижского, царь поехал в расположенное неподалёку от Бреста его имение Пулавы.

Своё имение князья Чарторижские отделали с королевской роскошью. Князь Адам собрал богатую коллекцию картин и скульптур, огромную библиотеку и семейный архив со старинными хрониками и летописями, свидетельствовавшими о заслугах рода князей Чарторижских в истории Польши, Литвы и России. (Через четверть века всё это будет конфисковано по указанию императора Николая I за то, что князь Адам возглавит польское революционное правительство; его библиотеку вывезут в Петербург, и она станет основой библиотеки Генерального штаба).

Александра ждали в ночь на 18 сентября, но его всё не было.

Лишь в третьем часу Александр пришёл в Пулавы — один, пешком, забрызганный грязью, сопровождаемый местным евреем, освещавшим царю дорогу светом масляного фонаря.

Александр запретил привратнику будить кого-либо и оповещать о своём появлении в имении. Его провели в приготовленные покои, и он, не раздеваясь, рухнул в постель.

Утром он рассказал, что его экипаж сломался, а сопровождавшие его проводники сбились с пути. В это время навстречу царю попался еврей-шинкарь, вёзший бочку с водкой. У него нашёлся фонарь, и он провёл Александра лесными тропинками в Пулавы.

Находясь в гостях у Чарторижских, Александр попросил князя Адама, чтобы в Пулавы приезжало как можно больше поляков-соседей и друзей его семьи. Ему хотелось ощутить настроения польского общества, познакомиться с его нравами и обычаями, самому убедиться, насколько реальны планы князя Адама в польском вопросе, имеет ли он поддержку у местных дворян и аристократов.

Один из гостивших в Пулавах, некто Каэтан Кожмян, так писал о впечатлении, вынесенном им от встреч в доме князя Адама: «Если бы император Александр был частным лицом, он всё же оставался бы самым красивым, самым приветливым в обращении и самым благовоспитанным человеком в мире; поэтому можно себе представить, какое очаровательное впечатление производил этот самодержец могущественнейшего государства во всей красе расцветающей весны, сделавшийся с начала своего царствования предметом поклонения своих подданных и чужеземцев, надеждою всего человечества: он очаровывал тем более, чем менее окружал себя блеском пышного двора»[86]. Каждое утро Александр, надев мундир, отправлялся на смотры войск, а возвратившись, переодевался в статское платье и весь день проводил с Чарторижскими и их гостями. Обеды проходили за общим столом в большом зале дворца. Князь Адам представлял вновь прибывших царю, и Александр с каждым ласково и милостиво здоровался, пожимал руку или же усаживал возле себя, заинтересованно расспрашивая.

Мать князя Адама, любительница старины, велела построить в пулавском парке храм Сивиллы, над входом в который были начертаны слова: «Прошедшее — будущему». Там хранились коллекции по археологии и истории Польши, и эти памятники, по мысли Чарторижских, должны были повлиять на чувства их высокого гостя и заставить его полюбить Польшу.

Казалось, что Александр становится ревностным поборником объединения и свободы Полыни. Вести об этом, во всяком случае, широко распространялись по Польше. Наиболее вероятный претендент на польский трон, прежде враждебно относившийся к России, князь Иосиф Понятовский был готов поступиться короной в пользу Александра, если бы последний объявил войну Пруссии.

Прибывший в Пулавы из Веж министр иностранных дел Австрии граф Стадион официально уведомил Александра, что в Вене согласны признать его королём Польши, если к Австрии отойдут Силезия и Бавария.

В пользу такого же решения склонялась и Англия. Однако в конце сентября французские войска без всякого разрешения нарушили границу Пруссии в Анебахе, бесцеремонно введя свои войска на её территорию для быстрейшего прохода на театр предполагавшихся военных действий.

4 октября Александр объявил, что он немедленно выезжает в Берлин, чтобы склонить Пруссию к участию в коалиции.

Тотчас же к Кутузову и Михельсону, а также ко всем командирам корпусов были направлены циркуляры о немедленном сожжении всех бумаг, в которых упоминались враждебные намерения по отношению к Пруссии.

Теперь все силы могли быть двинуты против Наполеона, 2-я армия переподчинялась Ф. Ф. Буксгевдену, а Михельсон, награждённый в утешение орденом Андрея Первозванного, отпускался до дальнейших распоряжений в Россию.

13 октября Александр с триумфом въехал в Берлин. Однако его успех здесь был весьма скромным. Пруссия согласилась лишь в будущем войти в коалицию, а пока условно примыкала к ней, подписав в Потсдаме 22 октября конвенцию об этом.

Осторожность Пруссии вызывалась отчасти тем, что незадолго до подписания конвенции австрийская армия фельдмаршала Макка была окружена французами и полностью пленена в сражении под Ульмом.

Вечером 22 октября Александр, пользуясь тем, что находится в Потсдаме, захотел отдать почести праху Фридриха II Великого. В полночь Александр и прусская королевская чета спустились в склеп, освещённый свечами. Экзальтированный, мистически настроенный Александр поцеловал гроб, а затем, протянув руки королю и королеве, поклялся им в вечной дружбе, залогом которой станет освобождение от французского ига всей Германии.

На следующий день Александр выехал в Ольмюц, где предстояла встреча с австрийским императором Францем I и куда он прибыл 6 ноября.

К этому времени события на театре военных действий разворачивались следующим образом. Во второй половине сентября армия Кутузова сосредоточилась вокруг города Браунау. Сюда приехал главнокомандующий капитулировавшей австрийской армией Макк, отпущенный Бонапартом из плена под честное слово. За обедом в штабе 1-й армии Макк чистосердечно поведал всё о катастрофе под Ульмом Кутузову. Он не ограничился сетованиями по поводу постигшего его несчастья, но и сообщил, что превосходящие силы французов со дня на день могут оказаться вблизи Браунау и попытаться окружить армию Кутузова.

Затем Макк поехал в Вену, чтобы повторить там свой рассказ императору. В Вене, однако, он попал не на обед к своему государю, а под суд и был приговорён к расстрелу. Правда, император Франц сохранил ему жизнь, лишив орденов и звания. Фельдмаршала заточили в крепость на двадцать лет.

После отъезда Макка Кутузов проанализировал обстановку и приказал начать 14 октября отступление, чтобы соединиться с армией Буксгевдена, шедшей навстречу. Несколько раз Наполеон создавал угрозу 1-й армии, но Кутузов ловко избегал окружения и возможного поражения.

Положение русских усугублялось тем, что австрийцы не выполняли взятых на себя обязательств по снабжению армии провиантом и оружием. Русские питались выкопанным на полях картофелем, скудными порциями хлеба, покупаемого втридорога у местных жителей, а австрийские интендантские чиновники предоставляли солдатам на стоянках лишь дрова и солому. 19 октября Кутузов дал успешное сражение у Ламбика, 24-го — у Амштеттена и 28 октября — у Сен-Пельтена. Последнее сражение позволило всей русской армии удачно переправиться через Дунай и оторваться от преследователей.

30 октября, уже на левом берегу Дуная, Кутузов разбил французов у Кремса, но на следующий день маршал Иоахим Мюрат занял Вену, перешёл через Дунай и, как сообщал Кутузов Александру, «при цесарских войсках... безо всякого сопротивления и не касаясь отнюдь цесарских войск, объявил, что он идёт искать меня»[87].

Главные силы Наполеона шли наперерез армии Кутузова. Михаил Илларионович приказал отступать от Кремса, поставив во главе семитысячного арьергарда П. И. Багратиона. Он велел ему занять позиции у Голлабрунна на перекрёстке важнейших путей и стоять до тех пор, пока главные силы не отойдут на безопасное расстояние.

Восемь часов отбивал отряд Багратиона атаки корпуса Мюрата, после чего, потеряв половину своих солдат, Багратион прорвался сквозь боевые порядки французов и соединился с главными силами.

8 ноября армии Кутузова и Буксгевдена соединились. Теперь объединённые силы союзников насчитывали 86 тысяч. У Наполеона в тот день было всего 50 тысяч человек, но уже через три дня к нему подошло ещё 23 тысячи. Соотношение сил оставалось не в пользу Наполеона. Однако не арифметика определяет победу в войне. В Наполеоне история соединила императора и талантливого полководца. Он в своей армии был бесспорным и единственным вождём, в то время как в армии союзников находились в ставке два императора, опекавших Кутузова. К тому же к нему был приставлен австрийский генерал Вейротер, живо реагировавший на все решения Кутузова и ловивший на лету каждое замечание императоров. При таких условиях ни о каком единоначалии не могло быть и речи.

Сначала Александр и Франц решили ждать подхода с юга ещё одной австрийской армии, а с севера — пруссаков, обещавших выступить в поход со дня на день. Однако время шло, а подкреплений не было, и Александр вдруг приказал начать подготовку к наступлению. Кутузов был сторонником первого варианта действий, но Александр настоял на своём, и наступление началось.

26 ноября под Вишау произошло столкновение союзников с французами, которое близко наблюдал Александр, впервые в жизни оказавшийся на поле боя.

Атака Мюрата была успешно отбита, после чего союзники, контратакуя, захватили в плен 500 солдат и офицеров неприятеля.

Александр объехал верхом поле боя, наблюдая в лорнет, как мучились раненые и недвижно застыли убитые. Он был потрясён и испуган. Будто желая уменьшить свою вину перед Богом за всё происшедшее, Александр приказал помогать тем, кто ещё был жив, независимо от того, к какой армии тот или иной раненый принадлежал. Зрелище людских страданий оказалось для него настолько непереносимым, что он ничего не ел весь оставшийся день, а к ночи заболел.

Тем не менее победа под Вишау воодушевила Александра, и, когда в ставку прибыл посланец от Наполеона с предложением провести переговоры о перемирии, эта просьба была отклонена. Однако Александр послал в стан французов своего генерал-адъютанта князя Петра Петровича Долгорукова. С ним встретился Наполеон, объезжавший передовые посты. Впоследствии он говорил, что Долгоруков вёл себя как царь, разговаривая с опальным боярином.

Расспросив о здоровье Александра, Наполеон спросил: «Долго ли нам воевать? Чего хотят от меня? За что воюет со мной император Александр? Чего он требует? Пусть он распространяет границы России за счёт своих соседей, особенно турок, тогда все его ссоры с Францией кончатся».

Долгоруков слушал Наполеона, всем своим видом показывая, что эти речи ему отвратительны. Отвечая Наполеону, он не назвал его «императорским величеством» и известил, что император Александр вооружился на защиту независимости Европы и не может равнодушно взирать на бедствия Сардинии и Голландии, занятых французами.

«России нужно следовать совсем другой политике, — ответил Наполеон, — и помышлять более всего о своих собственных выгодах». В заключение Наполеон сказал: «Итак, будем драться»[88].

Долгоруков, вернувшись к Александру, заверил его, что заметил у французов робость, уныние и нерешительность, чем утвердил царя в правильности принятого им решения.

Александр и Франц тут же рассмотрели план генерального сражения, представленный Вейротером, и утвердили его. Союзники, наступая первыми, должны были обойти армию Наполеона с правого фланга и отрезать её от Вены.

В полночь 20 ноября в штабе Кутузова в Крженовице состоялось совещание русских и австрийских генералов. Оно началось с того, что Вейротер подробно изложил свой план, одобренный двумя императорами и, следовательно, не подлежащий обсуждению в стратегическом отношении и лишь корректируемый в частностях.

Кутузов откровенно дремал, сидя в кресле и сложив руки на животе. Так он выразил своё несогласие с планом двух императоров. Когда лекция Вейротера закончилась, Кутузов велел всем присутствовавшим генералам следовать к своим колоннам, а в штабе оставить адъютантов, для того чтобы они получили по экземпляру перевода диспозиции с немецкого языка на русский. Переводил диспозицию майор К. Ф. Толь и успел сделать это только к шести часам утра. Между тем по диспозиции вся армия должна была начать движение уже в семь часов.

В 1859 году в «Военном журнале» (в русском переводе) были помещены «Записки графа К. Ф. Толя, изданные на немецком языке Бернгарди». В части «Записок», названной «Война императора Александра I с Наполеоном в 1805 году», Толь не обошёл стороной вопрос о взаимоотношениях Александра I с Вейротером, Кутузовым и другими военачальниками.

Любопытна характеристика, данная Толем Вейротеру: «Генерал-квартирмейстером выбрали австрийского генерал-майора Вейротера, и это был самый неудачный выбор... Известно, что Вейротер находился уже при Суворове в русской армии, ознакомился со многими её особенностями и умел угождать русским генералам. Говорят, впрочем, что Вейротер не был лишён ума и познаний, но факты доказывают слишком ясно, что на поле битвы он был не больше как учёный систематик, пристрастный к устарелым взглядам на военное искусство. Во всех отношениях он стоял гораздо ниже Макка, но как ловкий выскочка, привыкший кланяться и льстить, и теперь сумел проложить себе дорогу»[89].

Рассказывая о военном совете накануне Аустерлицкого сражения, Толь отмечал, что только Багратион возразил против плана Вейротера, да и то сделал это перед офицерами своей свиты и штаба, когда военный совет уже завершился.

Утром 20 ноября армия союзников, ещё не начавшая выстраиваться в боевые порядки, была атакована на поле у деревни Аустерлиц. Кутузов был при четвёртой походной колонне, остановившейся на господствующих над местностью Праценских высотах. Солдаты этой колонны не только остановились, но и составили ружья в козлы.

Александр подъехал к Кутузову, и именно тогда между ними произошёл хорошо известный теперь диалог:

   — Михайло Ларионович, почему не идёте вперёд?

   — Я поджидаю, чтобы все войска колонны пособрались.

   — Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки!

   — Государь, потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете...

Александр приказал, и четвёртая колонна сошла с Праценских высот, которые немедленно занял Наполеон, прорвав таким образом позиции союзников в центре.

Расположив на высотах множество орудий, Наполеон начал наступление против обоих флангов и к вечеру наголову разгромил союзников.

Потеряв 27 тысяч убитыми и пленными (в том числе 21 тысячу русских), 158 орудий (из них 133 русских), армия союзников начала отступление, напоминавшее беспорядочное бегство.

В этом, втором для него, сражении Александр уже по-настоящему попал в пекло войны. Рядом с ним убило лошадь лейб-медика Виллие, его запасную лошадь. А упавшее в двух шагах ядро осыпало его самого землёй.

При отступлении свитские офицеры потеряли Александра, и он остался с Виллие, двумя казаками, конюшим и сопровождавшим его учителем верховой езды Ене.

Майор Толь заметил среди бегущих солдат четвёртой колонны Александра и пятерых сопровождавших его всадников. Он видел, как Александр остановил коня перед неширокой канавой, из-за того, что был плохим наездником. Ене несколько раз перескакивал канаву туда и обратно, показывая, как легко это делается, но Александр долго не решался пришпорить коня. Наконец он преодолел препятствие, но, как только конь перемахнул канаву, Александр сошёл с седла, сел под деревом и заплакал.

Спутники Александра в смущении стояли рядом. К плачущему императору подошёл Толь и стал утешать его. Александр вытер слёзы, встал и с благодарностью обнял майора.

Вскоре он случайно встретил Кутузова, отступавшего с войсками. В селе Уржиц, где со всеми удобствами расположился император Франц, Александра с трудом разместили на ночлег в бедной избе с соломой на полу.

Ещё не ложась спать, Александр пожаловался Виллие на озноб и расстройство желудка. Виллие решил, что лучшим средством окажется глинтвейн, но не оказалось красного вина. Тогда среди ночи отыскали обер-гофмаршала австрийского императора Ламберти, но тот отказался выдать союзному императору бутылку вина, сославшись на то, что личный запас императора Франца неприкосновенен и только с его разрешения что-либо выдаётся оттуда. Император Франц спал, и будить его Ламберти не решился.

Этот эпизод более чем красноречив и в комментариях не нуждается.

Вино нашлось у казаков. Виллие добавил несколько капель опиума, и Александру стало легче.

Утром следующего дня Александр приехал в Чейч, где собирались отступающие русские части. А ещё через день — 22 ноября — состоялось свидание Франца с Наполеоном, после чего было заключено перемирие, распространявшееся и на русских. Было условлено, что русская армия немедленно покинет австрийские владения.

Александр согласился с принятым решением и 27 ноября 1805 года, простившись с Францем, уехал в Россию. Следом за ним двинулась и вся русская армия. 13—15 января 1806 года русские войска перешли границу. Гвардия возвратилась в Петербург лишь 9 апреля. Сам же Александр был в столице уже 8 декабря 1805 года.

В тот же день Александр открыто навестил свою пассию — Марию Антоновну Нарышкину, урождённую Святополк-Четвертинскую.

Муж её обер-гофмейстер двора Дмитрий Львович Нарышкин получил при дворе прозвище «великий мастер масонской ложи Рогоносцев», так как безропотно делил своё супружеское ложе с императором.

Между тем многие оправдывали увлечение Александра. Мария Антоновна выделялась изумительной красотой. «Разинув рот, стоял я в театре перед её ложей и преглупым образом дивился красоте её, до того совершенной, что она казалась неестественной, невозможной», — писал один из современников. М. И. Кутузов называл Нарышкину «ангелом» и писал, что «если я боготворю женщин, то потому только, что она — сего пола...».

Связь с Нарышкиной не была мелкой альковной интрижкой: Александр любил её до конца своих дней. Это, разумеется, отразилось и на его отношениях с собственной женой, которую постигали одно за другим тяжёлые несчастья.

18 мая 1799 года Елизавета Алексеевна родила свою первую дочь — Марию. Однако её «котёночек» прожил всего год и два месяца, заболев воспалением мозга.

Но на том испытания не кончились. Судьба послала Елизавете Алексеевне ещё одну дочь, названную Елизаветой. Девочка родилась 3 ноября 1806 года и прожила на четыре месяца дольше своей старшей сестры, скончавшись полуторагодовалой.

Больше детей у императорской четы не было, и чадолюбивый Александр надеялся, что окажется более счастливым с милой его сердцу Нарышкиной.

Она, как и Елизавета Алексеевна, родила от Александра двух дочерей. Однако и по отношению к ним судьба оказалась столь же жестокой. Первая из них умерла во младенчестве, вторая — Софья — дожила до пятнадцати лет и скончалась от чахотки, став уже невестой, но ещё не обручившись.

Многие беды ещё ожидали Александра, но поражение под Аустерлицем стало для него личной трагедией, сильно повлияло на его нрав и характер. Не всегда его психика стала выдерживать нервные напряжения и стрессы. Вот лишь один пример, которым можно подтвердить сказанное.

В 1806 году во время путешествия по дороге между Ковно и Вильно Александр, опередив свиту, верхом подъехал к кучке людей, столпившихся на берегу реки Вилии возле тела утопленника.

Александр сошёл с коня, встал на колени и начал делать искусственное дыхание. Вскоре подъехали Волконский, Ливен и доктор Виллис. Последний пустил кровь, но она не шла.

   — Он мёртв, — сказал Виллие.

Александр молча продолжал упорно делать искусственное дыхание. Так работал он три часа, и утопленник ожил.

Александр от нервного напряжения заплакал.

   — Боже! — сказал он. — Сегодняшний день — лучший в моей жизни!

Этот случай дал повод английскому послу в Петербурге сэру Дугласу поднести Александру золотую медаль «Королевского Лондонского общества спасения мнимо умерших»[90].

Близкий ко двору Л. Н. Энгельгардт так писал о последствиях аустерлицкой катастрофы: «Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и её можно назвать эпохою в его правлении. До того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто говорил ему правду; к одному графу Аракчееву имел полную доверенность, который по жестокому своему свойству приводил государя на гнев и тем отвлёк от него людей, истинно любящих его и Россию»[91].

Завершая мысль о воздействии на Александра Аустерлицкого поражения, можно констатировать, что 1805 год стал крахом иллюзий, годом возмужания Александра. Он понял, что монарх не может витать в эмпиреях и строить планы, сообразуясь со своими прекраснодушными намерениями. Александр стал реалистом, он пришёл к пониманию, что борьба с Наполеоном будет продолжаться, а Аустерлиц для него должен стать тем, чем было для Петра I поражение под Нарвой. Переосмыслению было подвергнуто многое. Причём примером служил, как и для Петра I, более сильный, умный и удачливый противник, чья армия на деле доказала своё превосходство.

Прежде всего были проведены серьёзные и глубокие организационные изменения в структуре сухопутных войск. В 1806 году была заимствована у французов дивизионная система организации войск. 8 мая 1806 года было сформировано 13 дивизий, затем прибавлена ещё одна и в июле того же года — ещё четыре.

Эти 18 дивизий находились в 10 инспекциях, а 4 инспекции — Крымская, Кавказская, Оренбургская и Сибирская — имели некоторое время прежнюю организационную структуру, но в 1807 году и там были сформированы дивизии, и вся русская армия получила новую организацию.

Дивизия состояла из шести или семи пехотных, трёх кавалерийских полков и одной артиллерийской бригады.

Логика развития военного искусства требовала и создания корпусов, которые были во французской армии. Примечательно, что первый корпус, состоявший из конницы, пехоты, передвигавшейся на телегах, и артиллерии появился в русской армии ещё в 1701 году, а спустя семь лет сыграл выдающуюся роль в достижении победы в битве со шведами при деревне Лесной 28 сентября 1708 года.

Теперь русские пехотные и кавалерийские корпуса возрождались. Первые из них были сформированы в 1810 году. Их было пять, но уже к началу Отечественной войны 1812 года стало одиннадцать.

30 ноября 1806 года был подписан манифест об образовании земского войска, то есть народного ополчения. Предполагалось, что по окончании войны с Францией все ратники возвратятся по домам. Поэтому манифестом от 27 сентября 1807 года ополчение было распущено. Ратники освобождались от налогов и податей за 1807 год, а желающие служить в армии засчитывались пославшим их обществам в зачёт рекрутов.

Тогда же был принят рескрипт министру военных сухопутных сил «О распределении ратников, подвижную милицию составляющих». Все они оставались служить, кроме тех, кого помещики, селения и мещанские общества изъявили желание взять обратно к себе.

Ещё одним рескриптом, подписанным 28 сентября, всем чиновникам народного ополчения выдавались золотые медали на Владимирской ленте, а бывшим в сражениях — на Георгиевской. Участвовавшим же в сражениях ратникам выдавались серебряные медали на Георгиевской ленте. Вызванные на службу отставные военнослужащие распускались по домам, кроме оставленных на службе по высочайшему повелению.

В связи с тем, что в польском вопросе никаких изменений не произошло и концепция Чарторижского не получила развития, 17 июня 1806 года на пост министра иностранных дел был назначен генерал от инфантерии барон А. Я. Будберг, а его товарищем — граф А. Н. Салтыков.

Попытка подписать с Наполеоном мир в 1806 году успехом не увенчалась. Заметив напряжение в отношениях между Наполеоном и Фридрихом-Вильгельмом III, Александр послал в Пруссию генерала Л. Л. Беннигсена. В Европе на первый план выдвигались франко-прусские противоречия.

После того как французы одержали победу под Аустерлицем, Наполеон стал энергично склонять Пруссию к союзу с Францией.

Находившийся в Париже прусский посол граф Гаувиц, ошеломлённый победой Наполеона под Аустерлицем, не спросив разрешения своего короля, подписал в декабре 1805 года договор, по которому Пруссия получала Ганновер, но теряла гораздо больше. Наполеон стал обращаться с Фридрихом-Вильгельмом III с оскорбительным пренебрежением, не выполняя данных ему обещаний.

7 сентября 1806 года Пруссия потребовала от Наполеона вывода из всей Германии французских войск. В ответ на это 24 сентября Наполеон объявил Пруссии войну, а уже через восемь дней силы пруссаков были сокрушены в сражениях под Иеной и Ауэрштедтом. 12 октября Наполеон вступил в Берлин. Всю Пруссию оккупировали французские войска. Фридрих-Вильгельм бежал в Кёнигсберг, поближе к России, и умолял оттуда Наполеона пощадить его страну, но Бонапарт был неумолим.

22 октября Александр писал Фридриху-Вильгельму: «Долгом считаю вновь торжественно подтвердить вашему величеству, что, каковы бы ни были последствия ваших великодушных усилий, я никогда не откажусь от известных вашему величеству намерений. Будучи вдвойне связан с вашим величеством в качестве союзника и узами нежнейшей дружбы, для меня нет ни жертв, ни усилий, которых я не совершил бы, чтобы доказать вам всю мою преданность дорогим обязанностям, налагаемым на меня этими двумя именами... Соединимся теснее, нежели когда-либо, пребудем верны началам чести и славы и предоставим остальное Промыслу, который не преминет положить предел успехам узурпации и тирании, даруя торжество самому справедливому и прекрасному делу»[92].

9 ноября 1806 года в Берлине Наполеон подписал декрет о континентальной блокаде, направленной против Великобритании. Запрещалась всякая торговля с нею, прекращался доступ во все европейские порты союзных с Францией держав английских кораблей, а все англичане, находившиеся в этих странах, объявлялись военнопленными. Корабли, шедшие на британские острова, арестовывались, а их грузы подлежали конфискации.

Многие европейские страны, в том числе и Россия, ввозившая в Англию сырьё и сельскохозяйственную продукцию и покупавшая там хлопок, промышленные и колониальные товары, понесли серьёзные финансовые и экономические потери.

Объявление континентальной блокады и разгром Пруссии коренным образом меняли положение дел в Европе. Причём появление французских войск в Пруссии представляло прямую угрозу России.

16 ноября 1806 рода Александр своим манифестом объявил о начале войны России против Наполеона. 30 ноября был обнародован манифест «О составлении и образовании повсеместных временных ополчений или милиций». Предполагалось, что число ратников в ополчениях достигнет 612 тысяч человек.

Манифесты были подкреплены обращением Святейшего Синода ко всем православным гражданам с призывом взять в руки оружие и пойти против антихриста Наполеона, который с помощью иудеев похитил имя Мессии и грозится уничтожить православие.

Как видим, война в помощь Пруссии преподносилась как священная народная война в защиту веры и отечества. (Впоследствии, когда и эта война закончится подписанием в Тильзите договора о мире и союзе с Францией, этот договор будет воспринят как кощунственный и вероотступнический).

22 октября 1806 года корпус Л. Л. Беннигсена в составе 67 тысяч человек при 276 орудиях перешёл границу у Гродно. Его усилил четырнадцатитысячный отряд пруссаков — последнее, что осталось у Фридриха-Вильгельма III. Через месяц в Остроленку прибыл сорокатысячный корпус Ф. Ф. Буксгевдена при 216 орудиях, и, наконец, в начале декабря в Брест пришёл двадцатидвухтысячный корпус И. Н. Эссена при 132 орудиях. Всего, таким образом, на границах Польши и Пруссии сосредоточилось более 130 тысяч солдат и офицеров при более чем 500 орудиях.

Однако следует иметь в виду, что Россия с 1804 года вела войну с Ираном в Закавказье, а с октября 1806 года — с Турцией.

Прекрасно понимая, что Беннигсен совершенно непригоден для выполнения роли командующего, Александр послал к нему своего личного представителя генерал-адъютанта графа Петра Александровича Толстого, поручив ему контролировать действия Беннигсена и быть посредником в сношениях с прусским королём.

П. А. Толстой — дежурный генерал при Беннигсене, как официально именовалась его должность, был одним из ближайших доверенных лиц императора. Дипломат и военный, участник русско-турецкой войны 1787—1791 годов, Польской компании 1794—1795 годов и Итальянского похода 1799—1800 годов, он был в последние годы петербургским военным губернатором и командиром лейб-гвардии Преображенского полка.

В «особенную обязанность» Толстому вменялось, чтобы приказания, передаваемые через его посредство Беннигсену, «отнюдь не имели характера, могущего поставить... войска в затруднительное положение и скомпрометировать достоинство и славу русских армий».

Корпус Беннигсена состоял из четырёх дивизий, которыми командовали опытные боевые генералы — граф А. И. Остерман-Толстой, Ф. В. Остен-Сакен, князь А. Н. Голицын и А. К. Седморацкий.

Ареной предстоящей борьбы был гигантский равносторонний треугольник. Северной его оконечностью был Кёнигсберг, западной — крепость Торн (Торунь) и южной — Варшава. На западе театр военных действий прикрывался широкой Вислой, на юго-востоке — рекой Нарев. Весь этот район был перерезан массой рек и речушек, покрыт ручьями, озёрами и болотами.

В первые дни компании ливни и неожиданная оттепель превратили Пруссию в океан грязи. Совершенно невозможно было тащить орудия (особенно тяжёлые), и потому множество их было брошено. Наполеон с присущей ему афористичностью заметил: «Для Пруссии Бог создал пятую стихию — грязь».

Обе стороны были в одинаково неблагоприятных условиях, и на совести Наполеона остаётся утверждение, что только плохая погода и короткие зимние дни помешали ему уничтожить противника.

Войскам Беннигсена удалось продвинуться на 50 вёрст севернее Варшавы и занять позиции под Пултуском.

С самого начала компании между двумя старшими генералами — Беннигсеном и Буксгевденом, командовавшими самостоятельными корпусами, разыгрались страсти соперничества и абсолютного непризнания друг друга.

Буксгевден — соратник Потёмкина, Румянцева и Суворова — называл Беннигсена выскочкой, интриганом и бездарью и категорически отказывался выполнять какие-либо приказы, исходившие от него и его штаба.

Из-за распри Буксгевдена и Беннигсена Александр находился в большом затруднении, кого назначить главнокомандующим. Кутузов был в опале, а среди молодых генералов достойной ему замены не сыскалось.

«Трудно описать то замешательство, в котором я нахожусь, — писал царь П. А. Толстому. — Кто среди нас тот человек, который вызывает всеобщее доверие и который соединяет в себе военные таланты со строгостью, необходимой для поста командующего? Я такого человека не знаю!»[93]

В конце концов выбор царя остановился на 69-летнем фельдмаршале Михаиле Фёдоровиче Каменском. Суворову в 1799 году, когда он совершил знаменитый Швейцарский поход, тоже было 69 лет, но Каменский не был Суворовым.

Каменский писал царю, что он слишком стар для службы в армии, что не сможет держаться в седле, читать карту и не видит того, что подписывает. Однако Александр остался в своём выборе твёрд и резонов Каменского не принял.

Прибыв к корпусу Буксгевдена, Каменский, не дожидаясь подхода войск Беннигсена и Эссена, сам двинулся им навстречу к Пултуску. Когда войска соединились, произошло нечто совершенно неожиданное: в три часа ночи Каменский вызвал к себе в спальню Беннигсена и вручил приказ об отходе в Россию.

Утром произошла ещё более невероятная сцена. Вот как описал её впоследствии герцог Вюртембергский: «Граф Каменский вышел из коляски, и ему помогли сесть верхом на лошадь. Глядя на выстроенных перед ним гренадер, он прокричал: «Вас предали и продали! Всё потеряно, и вам лучше бежать домой. Я убегаю первым!»

Очевидцы добавляли, что фельдмаршал был одет в заячий тулуп и повязан бабьим платком.

Что же произошло?

Существует мнение, что Каменский впал в состояние временного умопомешательства. Есть и другая точка зрения, согласно которой он просто-напросто не верил в победу и был напуган общим состоянием армии. Войска, изнурённые голодом, постоянными изменениями погоды — от морозов до оттепелей, — вязли в грязи, с трудом осуществляя даже самые небольшие переходы. Из-за полного отсутствия продовольствия начались грабежи и мародёрства, чего русская армия дотоле не знала. Дисциплина упала, приказы не выполнялись.

Уезжая из войск, Каменский оставил вместо себя Буксгевдена, однако Беннигсен скрыл от Буксгевдена этот приказ Каменского и самочинно встал во главе армии. В это время Наполеон отдал приказ маршалу Ланну взять Пултуск, возле которого стояли войска Беннигсена.

В 10 часов утра 14 декабря русские увидели приближающиеся колонны Ланна. В развернувшемся сражении, длившемся до наступления темноты, поле боя осталось за русскими. Под Пултуском погибло 3,5 тысячи русских и 2,2 тысячи французов. Были ранены маршал Ланн и четыре его генерала.

В сражении отличились войска генералов Остермана-Толстого, Барклая-де-Толли и Багговута. Командующий Беннигсен за победу под Пултуском был награждён Александром орденом Св. Георгия второй степени и 50-ю тысячами рублей.

Когда на следующий день Наполеон подошёл к Пултуску, армия Беннигсена тут же начала отступление. Беннигсен пошёл на север к Остроленке и, переправившись через Нарев, приказал сжечь мост, хотя на другом берегу оставалась половина корпуса Буксгевдена.

В конце декабря оба корпуса соединились, а ещё через две недели, 13 января 1807 года, Беннигсен получил рескрипт Александра I о назначении его главнокомандующим.

Приняв командование, Беннигсен решил наступать. 16 января русские войска двинулись на запад, пробиваясь сквозь необычайно глубокие снега и метели.

В полдень 26 января неприятельские армии сошлись в генеральном сражении под городом Прейсиш-Эйлау. В исключительно упорном бою, длившемся до 11 часов вечера 27 января, Беннигсен вынужден был отступить, однако в депеше Александру сообщил, что поле боя осталось за ним.

Введённый в заблуждение Александр наградил Беннигсена орденом Андрея Первозванного и пожизненной пенсией в 12 тысяч рублей в год.

Стороны потеряли под Прейсиш-Эйлау от одной трети до половины своего состава. Наполеон считал эту битву самой кровопролитной из всех, которые довелось ему провести до того времени.

16 марта 1807 года Александр выехал из Петербурга в действующую армию в сопровождении графа Толстого, министра иностранных дел барона Будберга и генерал-адъютантов графа Ливена и князя Волконского. За месяц перед тем в поход выступила гвардия.

Проезжая через Митаву, Александр посетил находившегося там в эмиграции брата казнённого французского короля Людовика XVI графа Лилльского и заверил его, что день, когда он станет править Францией под именем Людовика XVIII будет счастливейшим днём в жизни Александра. Однако же сразу после свидания Александр сказал своим спутникам, что этот ничтожный человек никогда не сможет царствовать.

20 марта Фридрих-Вильгельм встретил русского императора в пограничном местечке Паланга, а на следующий день оба они прибыли в Мемель. 23 марта монархи провели смотр прибывшей из Петербурга гвардии. В Мемеле Александр посетил тяжело раненного в бою под Прейсиш-Эйлау генерал-майора Михаила Богдановича Барклая-де-Толли.

До свидания в Мемеле Барклай дважды встречался с царём, но это происходило на больших дворцовых приёмах, а здесь Александр пришёл к нему один, без какого-либо сопровождения, и долгое время беседовал с раненым.

Визит царя к своему генералу был не только актом вежливости и милосердия. Александру нужны были помощники, отмеченные прежде всего двумя качествами — безусловной верностью и незаурядными способностями. Барклай отвечал этим требованиям: он был честен, смел, прямодушен и обладал широкими познаниями в военном деле.

Беседа Александра с Барклаем, как вспоминал впоследствии присутствовавший на ней врач А. В. Баталин, была довольно долгой. Главным образом Александр интересовался ходом сражения при Прейсиш-Эйлау и выяснял причины отступления русской армии.

В конце беседы Александр спросил, не нуждается ли Барклай в денежном пособии, на что получил ответ, что такая помощь не нужна, хотя Барклаю в это время нечем было платить даже за квартиру.

Прощаясь с раненым, Александр сказал ему, что награждает его сразу двумя орденами — Анны первого класса и Владимира второго класса. Один был дан за успешные операции в середине января 1807 года, когда Барклай командовал арьергардом, прикрывавшим главные силы Беннигсена, а другой — за мужество в битве при Прейсиш-Эйлау.

Одновременно любимый полк Барклая — 3-й гренадерский — был награждён серебряными трубами.

5 апреля Александр и Фридрих-Вильгельм прибыли в прусский город Бартенштайн, в Главную квартиру Беннигсена. Пока они осматривали войска, министры иностранных дел России и Пруссии — бароны Будберг и Гарденберг — готовили текст предстоящей конвенции.

14 апреля в Бартенштайне была подписана русско-прусская конвенция о союзе, которая провозглашала, что «их величества обязываются употребить для себя все свои силы, не отступать от общего дела и положить оружие не иначе, как с общего согласия»[94].

Александр обязался употребить все усилия, чтобы не только восстановить власть прусского короля в областях, занятых французами, но и обеспечить Пруссии «округление» её территорий при заключении мира с Францией. Далее шли статьи, приглашающие правительства Англии, Австрии и Швеции присоединиться к Бартенштайнской конвенции, и провозглашались принципы отношений с Голландией, Италией и Турцией.

Ратифицировав конвенцию в день её подписания, монархи разъехались. Александр поехал в Тильзит, Фридрих-Вильгельм — в Кёнигсберг.

Однако не все в отношениях между Россией и Пруссией было так гладко, как воспринималось очевидцами дружественных жестов и улыбок, расточаемых двумя монархами друг другу при встречах. Виной тому был Беннигсен, которого пруссаки считали ответственным за напрасное и, как им казалось, ненужное отступление из-под Прейсиш-Эйлау, что привело союзников к потере инициативы.

Александр I и сам хорошо понимал это, но у него под рукой не было генерала, способного заменить Беннигсена.

С наступлением лета Наполеон открыл новую кампанию в Восточной Пруссии. 29 мая произошло сражение под Хайльсбергом, которое русские выиграли. Однако его исход никак не отразился на общем положении сторон.

В это время цесаревич Константин приехал в Тильзит и стал горячо убеждать Александра в необходимости мирных переговоров с Наполеоном. Александр не согласился с ним и приказал цесаревичу возвратиться к армии.

2 июня 55-тысячная армия Беннигсена заняла позицию западнее Фридланда. В тылу протекала река Алле. Армия Наполеона насчитывала 85 тысяч человек. После упорного боя русская армия начала отступать по мостам, сильно разрушенным огнём французской артиллерии. Потеряв около пяти тысяч человек убитыми, утонувшими и пленными (французы называли цифру 15 тысяч), русские войска оставили поле боя.

Александр получил известие о поражении русских войск под Фридландом 4 июня во время смотра 17-й дивизии генерал-лейтенанта князя Д. И. Лобанова-Ростовского в Олите. В конце донесения Беннигсен высказывал мнение о необходимости вступить с Наполеоном в мирные переговоры.

Александр разрешил Беннигсену «сие исполнить». Однако поручение вести переговоры было дано не Беннигсену, а генерал-лейтенанту Лобанову-Ростовскому.

Одновременно с ответом Беннигсену царь послал и рескрипт о его отставке с поста главнокомандующего и о замене И. Н. Эссеном. Однако Александр I ещё не знал, что Эссен тяжело ранен под Фридландом и не может принять командование.

Александр окончательно разуверился в Беннигсене, но заменить его, как он считал, было некем, и ему скрепя сердце приходилось терпеть этого человека дальше, хотя, как признавался Александр позже в письме к русскому послу Австрии князю А. Б. Куракину, «...его нисколько не уважают среди армии, все находят его вялым и лишённым энергии»[95].

После Фридланда в штабе Беннигсена, как никогда прежде, распространились уныние и пораженческие настроения. Прусский генерал фон Шладен — представитель Фридриха-Вильгельма III в штабе Беннигсена — докладывал премьер-министру Гарденбергу: «Офицеры за столом генерала Беннигсена свободно говорили о необходимости заключения скорейшего мира; кажется, никто из них не представлял себе, что император может думать иначе, и, в общем, эти господа были уверены в том, что они сами в состоянии осуществить свой план, даже если император не будет согласен с ними»[96].

Тот же фон Шладен сообщал Гарденбергу чуть позже, что главой этой так называемой «мирной, или французской, партии» является брат императора Константин Павлович. Среди его сторонников оказался даже любимец армии П. И. Багратион, написавший Константину письмо, свидетельствующее о поддержке им мирных усилий цесаревича.

Константин настаивал на личной встрече двух императоров — русского и французского — для заключения мира. Слухи о возможности предстоящей встречи всё ширились, и «мирная партия», сосредоточенная в штабе Беннигсена, чувствовала себя всё увереннее. Русскому же обществу было невозможно примириться с мыслью, что опаснейший враг, с которым вот уже два года идёт война, может вдруг стать союзником.

Этому противоречило всё — десятки тысяч погибших, прежние союзные договоры с Австрией, Англией, Швецией, только что подписанная в Бартенштайне конвенция с Пруссией; наконец, логика хозяйственного развития и внешнеторговая ориентация на Великобританию и её рынок.

В Петербурге, где Наполеона давно звали антихристом, Беннигсена считали предателем. Однако, не зная, на что решится царь, сановники и генералы выжидали, и лишь немногие стояли за бескомпромиссное продолжение борьбы с Наполеоном. В числе последних были Барклай-де-Толли и Остерман-Толстой.

Однако известность Барклая в армии ещё не была столь громкой, а авторитет значительным, чтобы он мог всерьёз восприниматься как соперник Беннигсена и уже тем более великого князя Константина Павловича. Тем не менее о его антифранцузской позиции стало известно и главнокомандующему и цесаревичу. Случись это до визита Александра к раненому Барклаю, его оппозиция могла бы вызвать у брата царя лишь пренебрежительную улыбку. Совсем по-иному воспринималось это теперь, когда за Барклаем стала укрепляться опасная репутация одного из новых любимцев царя.

Константин Павлович воспринял позицию Барклая не просто как вызов, но увидел в этом враждебный выпад, направленный лично против него. С этого момента и до самого конца жизни Барклая между ним и великим князем Константином установились отношения стойкой взаимной неприязни. Под влиянием разных обстоятельств она иногда становилась не столь острой, но никогда совсем не утихала.

Выбирая между сторонниками мира и теми, кто стоял за продолжение войны, Александр до последнего момента не мог решиться на что-либо определённое. И всё же перспективы мира оказались для него более заманчивыми. Наполеон предлагал разделить мир на две империи — Восточную и Западную. Восточную он отдавал Александру, а Западную оставлял за собой. Русскому императору в создавшихся обстоятельствах это казалось более приемлемым, так как в случае продолжения войны Александр мог потерять трон. И тем не менее в душе царь оставался непримиримым врагом Наполеона.

Барон Г. А. Розенкампф вспоминал впоследствии: «Неблагоприятный исход сражения при Фридланде произвёл сильное впечатление на государя. Так как его армия была слишком слаба, то он решился ещё раз умилостивить грозу, и последовавшее за тем свидание в Тильзите разом изменило всю его политику.

Достоверный свидетель рассказывал мне, что император за день перед тем, как решиться на полную перемену своей политики, сидел несколько часов один, запёршись в комнате, то терзаемый мыслью отступить в пределы своего государства для продолжения войны, то мыслью заключить сейчас же мирные условия с Наполеоном...

Граф Толстой, обер-гофмаршал, был единственный, с которым он в это время говорил. Конечно, этот ловкий царедворец посоветовал государю то, что, по его мнению, являлось наиболее приятным Александру.

Толстой хорошо видел, что император, подобно тому, как и при Аустерлице, находился под сильным впечатлением видимой опасности; великий князь Константин Павлович был также не из храбрых; Беннигсен не вселял к себе большого доверия... Барклай единственный не советовал заключать мира и утверждал, что возможно продолжать войну. Но этот дальновидный муж не обладал даром сильно высказывать свои мнения и доказать их; однако император не забыл некоторых высказанных им мыслей. Всё это было делом нескольких часов, и государь в сильно возбуждённом состоянии переходил от одного решения к другому»[97].

Наконец Александр решился. Он соглашался на подписание мира потому, что армия потерпела поражение, лучшие генералы были либо ранены, либо больны, другие же не могли достаточно хорошо командовать дивизиями и корпусами; союзники практически никак не помогали России, победоносный неприятель стоял у границ империи с огромными силами, которые могли увеличиться за счёт сторонников независимости Польши.

13 июня два императора встретились в плавучем павильоне, установленном на плоту посередине Немана неподалёку от Тильзита. Смысл ритуала встречи состоял в том, что ни один из императоров не был ни хозяином, ни гостем. Они встретились на порубежной реке, как бы между границ двух империй.

Александра сопровождали Константин Павлович, Беннигсен, министр иностранных дел барон Будберг, князь Лобанов-Ростовский и генерал-адъютанты Ливен и Уваров. Беседы же двух императоров происходили один на один. Они обедали, катались верхом, гуляли по берегам Немана, обменивались сувенирами и клятвами во взаимном уважении и совершеннейшей искренности, а в это время их дипломаты Талейран и Куракин готовили текст договора, существенно менявшего всю систему международных отношений в Европе.

25 июня был подписан договор о мире и дружбе между Францией и Россией и секретный договор о русско-французском наступательном и оборонительном союзе. По нему Пруссия теряла около половины территории и населения. Её земли по левому берегу Эльбы переходили к Вестфальскому королевству, вновь созданному и отданному под протекторат Франции. Город Котбус с прилежащими к нему землями передавался Саксонии. Данциг (Гданьск), захваченный Пруссией в 1793 году, объявлялся вольным городом. Белосток передавался России. Все остальные земли, оказавшиеся под скипетром прусских королей в связи с разделом Польши, образовывали Варшавское герцогство — новое вассальное государство в системе империи Наполеона, связанное унией с Саксонией. Александр обязался признать изменения политической карты Европы, произведённые Наполеоном, и обещал быть посредником в мирных переговорах Франции с Англией.

Кроме того, Александр обязался вывести русские войска из Молдовы и Валахии и заключить перемирие с Турцией. Отдельные статьи касались положения, сложившегося в Средиземноморье. Александр признавал суверенитет Франции над Ионическими островами и обещал отозвать в Россию находившийся там русский флот.

Встречные уступки Наполеона были намного скромнее. Он брал обязательство восстановить герцогства Саксен-Кобургское, Мекленбург-Шверинское и Ольденбургское, принадлежащие родственникам Александра по женской линии, и выплатить денежные компенсации некоторым германским князьям.

Основной текст мирного русско-французского договора дополнялся секретными статьями особого трактата, по которым Россия и Франция обязались совместно вести войну против любой державы. Имелась в виду прежде всего Великобритания. Оговаривалось, что в случае отказа её правительства от принципа свободы мореплавания, посредничества Александра в англо-французских переговорах, касающихся возвращения захваченных англичанами французских колоний, Россия порвёт дипломатические отношения с Великобританией. Столь же категоричным было и требование новых союзников по отношению к Турции: если она откажется от французского посредничества в переговорах с Россией, то Франция вступает в войну с ней на стороне России.

27 июня был подписан франко-прусский мирный договор, сразу же окрещённый «карательным трактатом». Кроме территориальных изменений, уже зафиксированных во франко-русском договоре, Пруссия обязалась сократить армию до 40 тысяч человек, уплатить Наполеону контрибуцию в 100 миллионов франков и примкнуть к континентальной блокаде.

Возвратившись в Петербург, Александр обнаружил здесь оппозицию своей новой политике, значительно большую, чем он предполагал, находясь в Тильзите.

В какой-то мере Александр сгладил один из острых углов, уволив в отставку Беннигсена и назначив на его место Буксгевдена, но этой уступки «английской» партии было явно недостаточно. Против сближения с Францией были вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, любимая сестра царя Екатерина Павловна, с чьим мнением Александр всегда считался. Достаточно широкой была оппозиция среди патриотически настроенного духовенства, дворянства и купечества.

Если сражение под Прейсиш-Эйлау принесло чувство удовлетворения, если Аустерлиц и Фридланд считали скорее несчастьями, чем поражениями, то к Тильзиту отнеслись как к национальному позору и неслыханному бесчестию. В высшем обществе росла волна ненависти ко всему французскому: французские оперы шли почти при пустом зале, послов Наполеона — сначала генерала Савари, а потом сменившего его генерала графа Коленкура — не принимали почти ни в одном аристократическом доме Петербурга. Большой успех у публики имела драма Владимира Озерова «Дмитрий Донской» за патриотические монологи и призывы к отмщенью, которые звучали со сцены. Предчувствие смертельной схватки с Наполеоном охватило почти всё русское общество.

Адъютант П. И. Багратиона, поэт Денис Давыдов, писал об этом времени: «1812 год уже стоял среди нас, русских, как поднятый окровавленный штык»[98].

В Петербурге говорили, что после подписания Тильзитского мира Александр будто бы сказал прусскому королю: «Потерпите, мы своё воротим. Он сломит себе шею. Несмотря на все мои демонстрации и наружные действия, в душе я — ваш друг и надеюсь доказать вам это на деле»[99].

Утверждали, что и царь, и многие его министры расценивают мир в Тильзите как передышку, которая позволит подготовиться к сопротивлению при следующем нападении Наполеона на Россию.

Заключение Тильзитского мира повлекло за собой перемены в правительстве. Министром иностранных дел вместо барона А. Я. Будберга с 30 августа стал граф Николай Петрович Румянцев — сын фельдмаршала П. А. Румянцева, широко образованный дипломат, близкий ко двору и царствующим особам с юности. Ещё при Екатерине II двадцатипятилетний Н. П. Румянцев стал камергером, что по «Табели о рангах» соответствовало чину генерал-аншефа и действительного тайного советника. Когда ему было двадцать семь лет, он начал дипломатическую службу, а при Павле, возвратившись в Россию, стал сенатором и членом Государственного совета. Выбор Александра пал на Румянцева потому, что тот был сторонником профранцузской ориентации.

20 октября 1807 года в Париж прибыл новый русский посол граф Пётр Александрович Толстой. Александр писал ему: «Мне вовсе не нужен дипломат, а храбрый и честный воин, и эти качества принадлежат вам»[100].

Одновременно Александр приблизил к себе Михаила Михайловича Сперанского. 19 октября 1807 года Сперанский стал во главе министерства внутренних дел, сменив на этом посту графа В. П. Кочубея.

«Благоразумный Сперанский, меняясь с обстоятельствами, потихоньку, неприметным образом перешёл из почитателей Великобритании в обожатели Наполеона, из англичанина сделался французом. Сия перемена в правилах и образе мыслей была для него чрезвычайно полезна, ибо ещё более приблизила его к царю»[101], — утверждал потом Н. К. Шильдер.

Сближение Александра со Сперанским произошло, когда император взял Сперанского с собой в поездку для инспектирования войск, переданных сразу же после Тильзита от Беннигсена к Буксгевдену.

29 сентября 1807 года царь и Сперанский уехали на Главную квартиру Буксгевдена в Витебск и 10 октября возвратились обратно. Во время этой поездки Александр и решил заменить Кочубея Сперанским. Эта перемена свидетельствовала о реформаторских намерениях императора, ибо со Сперанским различные слои русского общества связывали надежду на либерализацию самодержавного режима и рассчитывали на изменения не только во внешней, но и во внутренней политике.

Ни на минуту не забывал Александр о своём детище — армии. Новому главнокомандующему Буксгевдену он приказал прежде всего навести строгий порядок среди расстроенных фридландским разгромом дивизий и полков. Особое внимание Александр обратил на безобразную работу интендантства, погрязшего в воровстве и мздоимстве. Чиновников провиантского и комиссариатского ведомств лишили права носить армейские мундиры, положа им статские звания.

Находясь в армии Буксгевдена в Витебске, Александр устроил там серию смотров, чтобы определить готовность и способность войск вести боевые действия против новых противников, а ими теперь могли стать Англия и Швеция.

12 декабря 1807 года Александр приказал Аракчееву «быть при его величестве по артиллерийской части», а ещё через два дня последовало распоряжение о том, что «объявляемые генералом от артиллерии графом Аракчеевым высочайшие повеления считать нашими указами».

Прошло меньше месяца, и 13 января 1808 года Аракчеев стал министром военно-сухопутных сил, сменив ушедшего в отставку Вязьмитинова.

17 января указом Александра Аракчеев был, кроме того, назначен генерал-инспектором пехоты и артиллерии, ещё через девять дней в его ведение отошли ранее автономные подразделения — военно-походная его императорского величества канцелярия и фельдъегерский корпус, обеспечивавший доставку приказов, донесений, важных бумаг и сопровождение высокопоставленных лиц. Александр счёл возможным заимствовать передовой военный опыт французской армии, столь убедительно доказавшей своё преимущество в десятках сражений. Изменениям подвергались воинские уставы, содержание обучения и воспитания войск, форма одежды.

Не заставили себя долго ждать и первые преобразования нового военного министра. Уже 24 января 1808 года была учреждена должность дежурного генерала при военном министре — вещь дотоле небывалая, так как дежурный генерал был только при императоре, а когда, например, генералиссимус Суворов учредил у себя такую должность, то тотчас же попал в немилость к Павлу I.

Остаток января и февраль Аракчеев провёл главным образом за работой по совершенствованию структуры и отработке взаимодействия различных частей аппарата своего министерства. Особое внимание он обратил на положение дел в интендантстве, взяв его под свой личный контроль, так как именно по этому ведомству производилось до половины расходов из всей сметы министерства военно-сухопутных сил.

Заслугой Аракчеева можно считать учреждение первых учебных частей, в которых готовились унтер-офицеры, а также создание рекрутских депо, откуда выходили в пехотные, артиллерийские и кавалерийские части уже подготовленные молодые солдаты.

Дело началось с того, что была сформирована резервная фейерверкская рота, где готовились артиллерийские унтер-офицеры — фейерверкеры. Вслед за тем уже Александр повелел создать учебный гренадерский батальон «для лучшей удобности снабжать полки исправными унтер-офицерами».

В 1809 году был создан второй такой батальон, а великий князь Константин Павлович сформировал для аналогичной цели учебный кавалерийский эскадрон. Параллельно во всех батальонах и эскадронах также готовились унтер-офицеры. Все эти нововведения осуществлялись с благословения Александра.

Наибольшее развитие рекрутские депо получили в бытность военным министром в 1810—1812 годах М. Б. Барклая-де-Толли, однако честь их создания принадлежит Аракчееву. Он разработал и основные принципы их деятельности, основанные на гуманном, отеческом отношении к рекруту, что упорно замалчивалось историками.

14 декабря 1808 года Александр по представлению Аракчеева утвердил «Учреждение учёного комитета по артиллерийской части». «Учреждение» начиналось статьёй, трактующей цели нового комитета: «Главнейший предмет занятий комитета — изыскание всех способов к доведению до возможного усовершенствования всех до артиллерийского искусства относящихся предметов как со стороны теории, так и со стороны практики»[102].

Статья вторая гласила: «А потому обязан комитет рассматривать рассылаемые по арсеналам и заводам чертежи орудиям, снарядам и прочим артиллерийским принадлежностям, и ежели за полезное признает в оных сделать какие отмены, представлять о том генерал-инспектору всей артиллерии»[103].

В задачи комитета входил также контроль за лагерными учениями артиллеристов, рассмотрение «всяких прожектов, до артиллерии касающихся, производство экзаменов у юнкеров и фейерверкеров перед присвоением им офицерского чина, издание «Артиллерийского журнала».

Интересна и инструкция о производстве квалификационных экзаменов, утверждённая Александром также 14 декабря 1808 года. Одна из статей её гласила: «Дабы удостоену быть к производству в артиллерийские офицеры, требуются достаточные познания в следующем: в арифметике, геометрии вообще, тригонометрии, алгебре до разрешения уравнений третьей степени, черчении артиллерийских орудий и всего к оным принадлежащего, делании пороха и приготовлении артиллерийских снарядов, сведениях о литье, разделении и употреблении артиллерийских орудий»[104].

А тем временем назревала новая война. Англия не испугалась сближения России и Франции. И таким образом, статьи 4 и 5 Тильзитского договора, направленные против неё, должны были быть приведены в исполнение. Статья 4 предусматривала посредничество Александра в переговорах Франции с Англией. Причём если Англия отказывалась от такого посредничества, то в силу вступала статья 5, предусматривавшая, что Швеция, Дания и Португалия немедленно закрывают свои порты для английских кораблей и объявляют Англии войну. Договором было оговорено, что если к континентальной блокаде не примкнёт Швеция, то Дания обязана будет объявить ей войну[105].

И Александр и Наполеон конечно же знали, что Швеция вряд ли примкнёт к континентальной блокаде и войны Англии не объявит. Поговаривали, что шведский король Густав IV поклялся скорее умереть в бою, чем заключить мир с «корсиканским узурпатором».

Александр, правда, заверял из Тильзита шведского короля, что, как бы ни повернулись события, его шведское величество может всегда рассчитывать на чувства дружбы и признательности русского царя. Однако Наполеон настаивал на том, чтобы в случае упрямства Густава IV Александр вырвал Финляндию из рук Швеции — постоянного прежнего врага России. Александра устраивало это требование Наполеона, и он был не прочь использовать предоставлявшуюся возможность провести короткую победоносную войну, которая укрепила бы его пошатнувшуюся репутацию дипломата и полководца.

4 августа 1807 года англичане без объявления войны высадились на датском берегу и блокировали столицу Дании Копенгаген. 7 сентября после ожесточённой бомбардировки с моря и с суши датская столица пала. Англичане захватили почти весь военный флот датчан и разграбили арсеналы, но маленькая страна не сдалась: датчане заключили союз с Францией и присоединились к континентальной блокаде. Лишь 4 декабря Англия официально объявила войну Дании.

В то время, когда англичане осаждали Копенгаген, Александр сделал Густаву IV предложение вступить в союз с Россией против Англии, но шведский король в ответ на это возвратил царю орденские знаки Андрея Первозванного, написав, что не может носить тот же орден, что и Наполеон, удостоенный высшей награды Российской империи в Тильзите. Такой демарш был равнозначен объявлению войны, хотя формально этого сделано не было. Разумеется, что главной причиной войны было то, что Россия находилась в союзе с Наполеоном, а Швеция являлась союзницей Англии.

7 ноября 1807 года Россия объявила войну Англии и лишь спустя три месяца, 9 февраля 1808 года, русские войска вторглись на территорию принадлежавшей Швеции Финляндии. Хотя и тогда война Швеции объявлена не была.

Силы вторжения составляли 24 тысячи человек и были разделены на три отряда. Общее руководство русскими войсками осуществлял Буксгевден. На левом фланге по берегу Финского залива шла вперёд к Гельсингфорсу (ныне Хельсинки) колонна Николая Михайловича Каменского — сына фельдмаршала М. Ф. Каменского. Она состояла из войск 17-й и 14-й дивизий. В колонне находился сам главнокомандующий со своим штабом.

В центре наступала 21-я дивизия Петра Ивановича Багратиона, а на правом фланге — 5-я дивизия генерал-лейтенанта Николая Алексеевича Тучкова. В её тылу — на русской территории — готовилась к походу 6-я дивизия, которой командовал Барклай-де-Толли.

Русские дивизии, совсем недавно вышедшие из войны с Наполеоном, холодов и грязи Пултуска и Эйлау, снова попали в холода и метели. Морозы в Финляндии были сильнее, чем в Пруссии, правда, не было распутицы, и корпус Буксгевдена шёл на санях и лыжах.

Шведы противопоставили Буксгевдену 19 тысяч солдат и офицеров, из которых в поле находилось около 13 тысяч, а остальные засели за стенами мощной крепости Свеаборг.

Русские войска, блокировав Свеаборг, быстро продвигались на запад вдоль побережья Финского залива. Буксгевден не искал стычек со шведами, а старался захватить как можно большую территорию. При огромных, почти безлюдных финских пространствах и относительно малочисленной шведской армии, которой едва хватало, чтобы прикрыть города, крепости и важнейшие дороги, ему удавалось довольно легко теснить шведов, и потому в победных реляциях недостатка не было.

22 апреля капитулировал Свеаборг, а вслед за тем была взята и столица Финляндии Або (ныне Турку). Русские войска заняли Аланские острова и остров Готланд. 7 ноября 1808 года в Олькиоки была подписана конвенция, устанавливавшая границы между Россией и Швецией.

В это же время шла ещё одна война — русско-турецкая, вызванная тем, что Турция намеревалась возвратить территории, ранее ей принадлежавшие, но отошедшие к России. Турция объявила войну России 18 декабря 1806 года, но военное счастье оказалось на стороне России: вице-адмирал Д. Н. Сенявин громил турецкий флот в Средиземном море, а М. А. Милорадович разбил турок при Обилешти. На стороне России выступили и сербы, возглавляемые Георгием Чёрным.

Тильзитский договор на некоторое время связывал руки Наполеону, и он обязался не оказывать Турции военную помощь, не поддерживать её в войне с Россией. Наполеон даже взял на себя посредничество в ведении переговоров между Россией и Турцией о подписании мира. Однако переговоры, начатые в Париже, вскоре показали, что ни Турция, ни Франция фактически не стремились к урегулированию конфликта.

Руководствуясь постановлениями, выработанными в Тильзите, 12 августа 1807 года между Россией и Турцией было подписано перемирие, которое Александр не утвердил. Во время переговоров, 5 августа, умер русский главнокомандующий генерал И. И. Михельсон, и на его место приехал фельдмаршал князь А. А. Прозоровский, выбравший себе в заместители М. И. Кутузова.

5 декабря 1807 года в Петербург прибыл новый французский посол граф Арман де Коленкур. 9 декабря в беседе с ним Александр сказал, что позиция Наполеона в вопросе о Молдавии и Валахии глубоко огорчила его. «Никогда, — сказал Александр Коленкуру, — не было и речи о предназначении Пруссии служить вознаграждением за турецкие дела. Император Наполеон первый заговорил о Валахии и Молдавии, точно так же, как и о другой части Турции. Он сам назначил себе свою долю и считал себя совершенно освобождённым от всяких обязательств низложением султана Селима. Наверное, не было сказано ни одного слова, которое могло бы заставить предположить, что бедная Пруссия должна явиться эквивалентом в сделке, вызываемой скорее анархией и революцией в провинциях, о которых идёт речь, чем выгодами России. Генерал Савари мог передать вам, как не хотелось мне подобного соглашения; я не могу согласиться быть фактическим участником в разделе жалких остатков владений несчастного государя, восстановленного на своём престоле, как засвидетельствовал об этом сам император перед лицом всей Европы и Франции, единственно из уважения ко мне. И по закону чести он не может перестать быть моим союзником, пока не будет введён во владение тем, что возвращает ему мир... Затем уж пусть будет то, что угодно Господу Богу. Я нисколько не сомневаюсь в намерениях императора, но в данном случае требуется что-либо такое, что показало бы народу и армии, что наш союз не заключён в вашу пользу. В ваших же интересах сделать его народным. Я говорю с вами откровенно, что это будет даже услугою, оказанною мне лично. Император, судя по тому, что он говорил мне в Тильзите, вовсе не такого мнения о турках, чтобы оно побуждало его поддерживать их. Он же сам назначил нашу долю и свою собственную; вместе с тем предположено дать что-нибудь Австрии, скорее для удовлетворения её самолюбия, чем честолюбия, — вот каковы были его намерения. Они не могли измениться, так как с тех пор я предупреждал постоянно все могущие появиться у него желания... Турки первые нарушили перемирие. Если бы я не был чистосердечен в отношении к императору, то я мог бы воспользоваться этим предлогом для разрыва с ними, нисколько не посягая этим на Тильзитский договор»[106].

Переговоры о Молдавии и Валахии проходили и в Петербурге, и в Париже, где их вёл с турецким представителем русский посол граф П. А. Толстой. Вопреки ожиданиям Александра он с самого начала заявил себя противником Тильзитской системы, видел в ней гибель России и считал, что России следует быть в союзе с Австрией и организовать всенародное ополчение. Не скрывая своих взглядов, Толстой просил царя отозвать его из Парижа. Однако Александр продолжал держать Толстого при дворе Наполеона, но, боясь повредить себе излишней с ним откровенностью, не доверял своему послу никаких секретов, скрывая от него и ход переговоров по поводу Молдавии и Валахии.

Война со Швецией между тем оказалась в России крайне непопулярной. При дворе говорили, что царь вооружился против слабого соседа, выполняя волю Бонапарта. К тому же жена шведского короля Густава IV была родной сестрой жены Александра.

Недовольство усилилось, когда Александр безропотно признал права брата Наполеона Жозефа на испанский трон и права зятя Наполеона маршала Иохима Мюрата на трон Неаполитанского королевства. Испания восстала против захватчиков, Австрия начала подготовку к войне, и Наполеон был вынужден считать Россию своим главным союзником.

Для того чтобы союз между Россией и Францией стал более тесным, император французов пригласил русского императора на новое свидание, местом которого был избран немецкий город Эрфурт.

2 сентября 1808 года Александр выехал из Петербурга. Его сопровождали цесаревич Константин Павлович, обер-гофмаршал граф Н. А. Толстой, министр иностранных дел граф Н. П. Румянцев, генерал-адъютанты, статс-секретари, а также французский посол Коленкур.

Остановившись в Кёнигсберге, Александр окунулся в атмосферу уныния и страха. Все говорили ему о ненасытном честолюбии корсиканца. Александр заверял своих кёнигсбергских собеседников, что он сделал всё, что в его силах, чтобы помочь несчастной Пруссии.

Погостив два дня в Веймаре у своей родной сестры Марии Павловны, великой герцогини Саксен-Веймарской, Александр 15 сентября уехал в Эрфурт. По дороге к городу его встретил Наполеон. Увидев карету Александра, он покинул огромную и блестящую свиту и галопом помчался навстречу своему гостю и союзнику.

Наполеон сошёл с коня и обнял вышедшего навстречу ему из кареты русского императора. Затем два императора верхом въехали в город при звоне церковных колоколов и пушечной пальбе. Многочисленные немецкие короли, герцоги и князья съехались в Эрфурт, но министру иностранных дел Австрии Меттерниху во въезде в город было отказано.

Наполеон всячески пытался обольстить Александра, расточая восторги и ласковые улыбки в его адрес. Его целью было склонить царя к тому, чтобы безоговорочно продиктовать Австрии условия капитуляции без войны и без победы над нею. Александр же был непреклонен и не поддавался на льстивые увещевания Бонапарта.

Однажды, споря с царём и настаивая на том, чтобы Россия заняла антиавстрийскую позицию, Наполеон так разволновался, что бросил на пол свою шляпу и стал топтать её. Александр улыбнулся и пошёл к двери. Наполеон опомнился, взял себя в руки и закончил беседу в спокойном духе.

Однако свою несдержанность Наполеон проявлял лишь на встречах наедине. На людях императоры демонстрировали образцы нежной дружбы и предупредительности, почти не разлучаясь друг с другом. И всё же некоторые эпизоды обратили на себя внимание свидетелей эрфуртского свидания.

Однажды во время смотра своих войск Наполеон быстро помчался вдоль фронта, оставив Александра далеко позади. И русский император, который не был хорошим наездником, оказался похожим на нерадивого адъютанта, а не на царствующего монарха.

Затем Наполеон остановился и сошёл с коня. Офицеры и солдаты вышли вперёд и образовали полукруг, а свита Наполеона замкнула круг, в центре которого оказались Наполеон и Александр. Командир полка начал последовательно представлять императорам своих молодцов.

Все они отличились под Фридландом, и первый из них громко перечислил, сколько русских он убил или взял в плен. Второй рассказал, как захватил полковое знамя, третий — как захватил орудия, четвёртый — как загнал группу солдат в болото. Так продолжалось чуть не полчаса. Александр стоял как каменный, не показывая виду, насколько ему всё это было неприятно.

Переговоры в Эрфурте завершились подписанием 30 сентября секретной конвенции, согласно которой Наполеон отказывался от посредничества в турецких делах, признавал присоединение Молдавии и Валахии к России в обмен на совместные с французами действия против Австрии, если бы Наполеон объявил ей войну. Кроме того, союзники условились провести мирные переговоры с Англией, однако Лондон тут же решительно отклонил такую попытку.

2 октября Александр в сопровождении Наполеона выехал из Эрфурта на Веймарскую дорогу. Здесь императоры распрощались. На сей раз — навсегда. 16 октября 1808 года царь возвратился в Петербург.

Следующий, 1809 год начался дворцовыми празднествами: накануне в Петербург прибыла прусская королевская фамилия. Парады, балы и приёмы продолжались три недели. Сестра Александра великая княжна Екатерина Павловна была обручена с принцем Георгием Ольденбургским, что было воспринято Наполеоном как событие, в определённом смысле враждебное Франции.

19 января прусские гости уехали на родину, а через несколько дней в Петербург прибыл австрийский князь Шварценберг, чтобы объяснить Александру необходимость для Австрии вооружаться перед лицом французской угрозы. Шварценберг уехал из Петербурга в убеждении, что Александр боится Наполеона и втайне желает, чтобы Австрия готовилась к войне против Франции.

Между тем война России со Швецией продолжалась. В марте 1809 года русские войска перешли на шведский берег и заставили шведов сложить оружие. Это привело к тому, что Густав IV был арестован дворцовой оппозицией, и регентом стал его дядя Карл Зюндерманландский.

За два месяца перед тем, 20 января 1809 года, было обнародовано высочайшее повеление о созыве финляндского сейма в городе Борго. 16 марта сейм был открыт в присутствии Александра I, которого сопровождали Сперанский, Аракчеев и Румянцев.

В начале июня 1809 года Александр сместил с поста главнокомандующего в Финляндии генерала Кнорринга и одновременно освободил от должности генерал-губернатора Финляндии Спренгпортена, назначив на их места Барклая-де-Толли — героя шведской кампании. Поводом для этого послужила анекдотическая распря между этими двумя высшими сановниками из-за лучшего в столице Финляндии дворца, который каждый хотел сделать своей резиденцией. Причиной же были непопулярность Спренгпортена среди привилегированных сословий Финляндии, его вздорный характер и неспособность Кнорринга к энергичному руководству армией.

Барклай любил порядок, ясность в делах, строгую дисциплину, и эти его качества импонировали царю. Он писал Аракчееву, что Барклай нравится ему час от часу всё больше. В письме к самому Барклаю Александр так объяснял мотивы его назначения: «Призвав вас к командованию финляндскою армиею, я руководствовался лишь чувством справедливости и уважения к вашим военным дарованиям и личным качествам. Имея столь прочное основание, моё мнение о вас не может никогда измениться; оно одно достаточно, чтобы отразить зависть, если бы таковая посмела когда-либо подняться против вас»[107].

В июле 1809 года Александр вторично приехал в Борго на закрытие сессии финляндского сейма. В заключительной речи, произнесённой им на французском языке, он обещал со вниманием относиться ко всем просьбам парламента, посылаемым на его имя, и всячески уважать автономию Финляндии.

Затем Александр и Барклай уехали в Свеаборг. Шесть часов они осматривали казематы, подземные галереи крепости, могучие бастионы, гигантские арсеналы, склады и казармы, способные вместить и на многие месяцы обеспечить всем необходимым 12-тысячный гарнизон. Проведённый затем военный парад завершил поездку царя в Финляндию. Александр остался весьма доволен твёрдым порядком, наведённым новым главнокомандующим и генерал-губернатором.

Между тем война со Швецией и союзной ей Англией возобновилась. Английские корабли перерезали морские коммуникации между Кронштадтом и финскими портами и только за лето 1809 года захватили 35 русских судов.

Неудачи преследовали русских и на суше: командир одного из отрядов генерал-лейтенант Николай Михайлович Каменский вынужден был согласиться на перемирие из-за угрозы окружения и плена, хотя понимал, что инициатива такого рода придётся не по душе царю.

7 августа во Фридрихсгаме (ныне г. Хамина, Финляндия) граф Румянцев и шведский генерал Стединг начали переговоры о мире. 5 сентября 1809 года Фридрихсгамский мир был подписан. Швеция официально признавала переход Финляндии под власть России и уступала ей Аландские острова.

В то время когда русские воевали со шведами в Финляндии, австрийцы начали военные действия против Наполеона. В конце марта эрцгерцог Карл с главной армией вторгся в Баварию, эрцгерцог Иоганн вступил в Италию, а эрцгерцог Фердинанд — в герцогство Варшавское.

5 апреля Наполеон прибыл в Донауверт и за пять дней в сражениях при Танне, Экмюле, Ландсгуте, Абенсберге и Регенсбурге разбил главную австрийскую армию. Её остатки отступили на левый берег Дуная, и 30 апреля Наполеон победителем вступил в столицу Австрии Вену.

Русские поддержали Наполеона и сосредоточили в Галиции на австрийской границе 70-тысячный экспедиционный корпус под командованием князя Сергея Фёдоровича Голицына. Правда, лишь 32 тысячи из них вошли на австрийскую территорию, да и то только через три недели после падения Вены. О масштабе «боевых действий» свидетельствует тот факт, что в сражениях между русскими и австрийцами, происшедшими 2 июля 1809 года под Подгружем, было убито два и ранено ещё два человека.

Но судьба австрийцев была предрешена. 24 июня под Ваграмом Наполеон разгромил их наголову и продиктовал жёсткие условия сначала перемирия, а затем и мира, подписанного в сентябре в Альтенбурге.

Тогда же, 5 сентября 1809 года, был подписан Фридрихсгамский договор между Россией и Швецией. На севере для России наступил мир, но на западе, несмотря на окончание войны с Австрией, обстановка оставалась напряжённой. После падения Австрии Россия получила Тернопольскую область, но вопреки надеждам Александра ещё большие территории за счёт Галиции получило союзное Наполеону Варшавское герцогство. Это внесло диссонанс в отношения между Александром и Наполеоном, поскольку у поляков появились надежды на восстановление независимой Польши.

Александр в беседе с французским послом в Петербурге Коленкуром потребовал гарантий Наполеона, что Франция не станет содействовать восстановлению Польши. Не успел Коленкур довести это требование до сведения Наполеона, как тот, выступая во французском сенате 21 ноября 1809 года, сказал: «Союзник и друг мой российский император присоединил к своей обширной империи Финляндию, Молдавию и Валахию и часть Галиции. Не соперничаю ни в чём, могущем послужить ко благу России. Мои чувства к её знаменитому монарху согласны с моею политикой»[108].

В конце ноября 1809 года Александр несколько дней провёл в Твери у своей сестры Екатерины Павловны и её мужа герцога Ольденбургского, занимавшего пост тверского, новгородского и ярославского генерал-губернатора, а затем 6 декабря приехал в Москву. Как и в дни коронации, он был восторженно встречен москвичами и пробыл в Первопрестольной до 14 декабря, занимаясь главным образом рассмотрением проекта учреждения Государственного совета, разработанного Сперанским. Государственный совет должен был стать высшим законодательным учреждением Российской империи, призванным рассматривать все законопроекты, перед тем как они поступят на подпись к царю.

Проект готовился в глубочайшей тайне, и даже Аракчеев, бывший и в Твери, и в Москве вместе с царём, ничего не знал о его разработке. Он узнал об этом, возвратившись в Петербург, и то после графа Салтыкова, князя Лопухина, графа Кочубея и графа Румянцева, которые одобрили проект письменно раньше его.

Румянцева Александр предполагал назначить председателем Госсовета, а всех прочих ввести в его состав. Аракчеев, смертельно обидевшись, написал Александру: «Не гневайтесь на человека, без лести полвека прожившего, но увольте его из сего звания, как вам угодно»[109].

Александр был смущён и ответил на эту более чем краткую записку весьма пространным письмом: «Не могу скрыть от вас, Алексей Андреевич, что удивление моё было велико при чтении письма вашего. Чему должен приписать я намерение ваше оставить место, вами занимаемое? Говорить обиняками было бы здесь неуместно. Причины, вами изъясняемые, не могу я принять за настоящие. Если до сих пор вы были полезны в звании вашем, то при новом устройстве Совета почему сия полезность может уменьшиться? Сие никому не будет понятно. Все читавшие новое устройство Совета нашли его полезным для блага империи. Вы же, на чьё содействие я более надеялся, вы, твердившие мне столь часто, что кроме привязанности вашей к отечеству личная любовь ко мне служит побуждением, вы, невзирая на оное, одни, забыв пользу империи, спешите бросить управляемую вами часть в такое время, где совесть ваша не может не чувствовать, сколько невозможно вас заменить. Вопросите искренно самого себя, какое побуждение в вас действует? И если вы будете справедливы на свой счёт, то вы сие побуждение не похвалите. Но позвольте мне, отложа здесь звание, которое я на себе ношу, говорить с вами как с человеком, к которому я лично привязан, которому во всех случаях и доказал сию привязанность. Какое влияние произведёт в глазах публики ваше увольнение от должности в такую минуту, где преобразование полезное и приятное для всех введено будет в правительстве? Конечно, весьма дурное для вас самих. Устройство Совета будет напечатано, всякий судить будет, что не от чего было вам оставлять своего места, и заключения будут весьма невыгодны на ваш счёт. В такую эпоху, где я, право, имел ожидать от всех, благомыслящих и привязанных к своему отечеству, жаркого ревностного содействия, вы одни от меня отходите и, предпочитая личное честолюбие, мнимо тронутое, пользе империи, настоящим уже образом повредите своей репутации. Если всё вышеописанное, против чаяния моего, над вами действия никакого не произведёт, то по крайней мере я вправе требовать от вас, чтобы до назначения преемника вашего вы продолжали исполнять обязанность вашу, как долг честного человека оного требует. При первом свидании вашем вы мне решительно объявите, могу ли я в вас видеть того же графа Аракчеева, на привязанность которого я думал, что твёрдо мог надеяться, или необходимо мне будет заняться выбором нового военного министра»[110].

Однако Аракчеев остался непреклонным и просил Александра заменить его и на посту военного министра, соглашаясь лишь временно исполнять свои прежние обязанности, пока его преемник примет у него дела.

Кроме документов, относящихся к структуре, задачам и функционированию Государственного совета, Сперанский подготовил весной и летом 1809 года ещё два важных проекта, вскоре получивших одобрение Александра.

3 апреля появился указ «О придворных званиях», по которому всем сановникам, имевшим звания камер-юнкеров и камергеров, предлагалось в двухмесячный срок избрать себе действительную военную или гражданскую службу, а старые придворные звания было велено считать отличиями, не дающими никакого чина.

6 августа был издан указ «О чинах гражданских», суть которого состояла в том, чтобы чин коллежского асессора присваивался только тем, кто окончил университет. Ныне служащим необходимо было предъявить свидетельство об окончании университета и при производстве в статские советники.

Оба указа оказались крайне непопулярны, ибо касались судьбы и положения тысяч чиновников и десятков придворных.

...Все, кто занимался историей царствования Александра I, считали, что вместе с 1809 годом завершился первый период его правления — период преобразований.

Начиная с 1810 года политическая атмосфера в Европе делалась всё более неблагоприятной, ибо стали явственно проявляться признаки приближения неотвратимой войны, которая вместе с подготовкой заняла пять лет — с 1810 по 1815 год — и составила ещё один важный период в истории России и всей Европы.

Глава 5 ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ


Отставка Аракчеева была воспринята всеми, особенно военными, с огромной радостью. Однако Александр, освободив своего друга от должности военного министра, уговорил его стать председателем военных дел в новом Государственном совете. Таким образом, Аракчеев занял ещё более высокую должность, так как председатели департаментов стояли выше министров и подчинялись лично царю, в то время как министры были подчинены ещё и председателю Комитета министров, а также председателю своего департамента и председателю Госсовета.

1 января 1810 года 35 высших сановников империи явились на первое заседание Государственного совета. Его председателем был назначен канцлер граф Н. П. Румянцев, начальником канцелярии, где подготавливались и оформлялись все документы, стал М. М. Сперанский, получивший звание государственного секретаря.

Госсовет был разделён на четыре департамента: законов, военных дел, гражданских и духовных дел и государственной экономии. Главы департаментов осуществляли руководство и контроль за состоянием дел в группах министерств, им подчинённых. Председателем департамента военных дел стал Аракчеев. В его ведении находились два министерства: военных сухопутных сил и военных морских сил, а также все иные ведомства, имеющие отношение к вооружённым силам России.

Военным министром был назначен генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли, морским — адмирал Павел Васильевич Чичагов, единомышленник и сподвижник Сперанского, разрабатывавший вместе с ним план улучшения финансовой системы России.

Назначение Барклая военным министром вызвало противоречивые мнения. Для сановной знати он был «человеком момента» — выскочкой, не имевшим ни благородного происхождения, ни связей, ни даже достаточных средств.

Современник Барклая Н. М. Лонгинов писал русскому послу в Лондоне С. Р. Воронцову: «Я почитаю, сколько могу судить, что Барклай есть честный, тяжёлый немец, с характером и познаниями, кои, однако же, недостаточны для министра. При том, не имея ни связей, ни могущих друзей, он один стоял против всех бурь, пока наконец Ольденбургская фамилия[111] и Сперанский, как утверждают, приняли его в покровительство»[112].

Совершенно иную оценку давал назначению Барклая видный русский военный деятель генерал граф Л. Ф. Ланжерон: «Назначив Барклая, государь не мог сделать лучшего выбора, так как он был человек весьма умный, образованный, деятельный, строгий, необыкновенно честный, а главное — замечательно знающий все мелочи жизни русской армии»[113].

Петербургское высшее общество было единодушно лишь в том, что новый военный министр — несомненное благо по сравнению с его предшественником. Столь же единодушно было оно и в предположении, что Аракчеев превратит Барклая в своё послушное орудие. Однако в этом общество сильно ошиблось. Тот же Логинов писал: «Барклай, выведенный из ничтожества Аракчеевым, который думал им управлять как секретарём, когда вся армия возненавидела его самого, показал, однако, и характер, коего Аракчеев не ожидал, и с самого начала взял всю власть и могущество, которые Аракчеев думал себе одному навсегда присвоить, но ошибся, приписав их месту, а не себе, и Барклай ни на шаг не уступил ему, когда вступил в министерство»[114].

Барклай с первых же дней своей деятельности считал своей главной задачей подготовку вооружённых сил России к неминуемой, по его мнению, войне с Наполеоном. Военный историк и биограф Барклая Ф. Веймарн отмечал: «Сам Барклай считал стоявшую перед ним задачу троякой: во-первых, реорганизовать само министерство; во-вторых, разработать учреждение для армии и, в-третьих, увеличить и преобразовать вооружённые силы России, имея в виду отражение грозящей ей агрессии со стороны Наполеона»[115].

Первым крупным мероприятием по подготовке России к войне, осуществлённым Барклаем под непосредственным наблюдением и контролем Александра I, было создание плана реконструкции старых и строительства новых инженерных сооружений на рубежах страны.

Западная русская граница (без Финляндии) простиралась более чем на 1100 вёрст и всюду проходила по плоской и ровной местности. Лишь несколько приграничных рек да небольшие пространства болот были естественными преградами, не столь уж трудными для преодоления.

В 1796 году существовал план создания на западных границах девяти крепостей, отстоящих друг от друга на расстоянии 100—150 вёрст, но план этот так и остался неосуществлённым. Лишь Рига и Киев были более или менее серьёзными крепостями, но к началу XIX века и они не имели хороших укреплений.

Барклай ликвидировал крепости на северо-западе — Кексгольмскую, Вильманстрандскую и Шлиссельбургскую, ставшие ненужными из-за того, что граница отодвинулась на 500 вёрст. На юге по этой же причине были ликвидированы крепости Черноярская, Енотаевская и Азовская. Высвободившаяся крепостная артиллерия и другие боевые и инженерные средства были переброшены на запад в целях усиления крепостей этого сектора.

А. П. Ермолов, известный военачальник, в автобиографических «Записках», написанных им после Отечественной войны 1812 года, давал следующую оценку укреплениям и крепостям, возведённым и модернизированным перед началом наполеоновского нашествия: «В Риге мостовое укрепление распространено и прибавлены некоторые вновь; крепость приведена в оборонительное состояние.

Крепость Динабургская на реке Двине строилась более года, сделано мостовое необширное укрепление, пороховой погреб и караульня. Линии самой крепости едва были означены... Укрепление сие в продолжение войны два или три дня противостояло небольшим неприятельским партиям лёгких войск, после чего орудия и снаряды были потоплены и мост сожжён.

На правом берегу Березины против города Борисова устроено укрепление, дабы не пропустить неприятеля овладеть мостом...

Крепость Бобруйская на реке Березине, хотя непродолжительное время строившаяся, в такое же, однако, приведена состояние, что требовало бы осады, для произведения которой недоставало средств у неприятеля, и он ограничился обложением.

При Киевской крепости, на горе, называемой Зверинецкою, вновь построена небольшая крепостца, при работах которой находился я сам с отрядом войск от резервной армии, и потому знаю все безобразные её недостатки»[116].

Ермолов знал и другие изъяны фортификационной системы, возводимой на западе. Более всего критиковал он так называемый Дрисский лагерь.

Усиление западных границ инженерными сооружениями представлялось Барклаю чрезвычайно важным. «Именно здесь, — писал он царю, — мы меньше всего подготовлены к защите в войне, которая, быть может, решит вопрос о самом нашем существовании»[117].

Возникает вопрос: в чём состоит заслуга Барклая и в чём Александра при проведении столь масштабных мероприятий?

Трудно отделить здесь царя от министра, потому что уничтожение старых крепостей или возведение новых — работы необычайно ответственные и очень дорогостоящие — не могли производиться без ведома царя. Не мог военный министр единолично проводить и стратегическую линию, единый государственный, всеобъемлющий план обороны России в случае нападения Наполеона, о чём пойдёт речь далее. Этот план Барклай представил царю в докладной записке «О защите западных рубежей России». На ней есть в конце пометка: «Читано государю 2 марта 1810 года».

В этом документе указывается, что первое сопротивление должно быть оказано захватчику на линиях Двины и Днепра. И далее: «Для прикрытия... крепостями пространных и открытых границ от Балтийского моря до Дуная потребны издержки необычайно большие и по крайней мере четверть столетия. Итак, соображая сии обстоятельства, должны избрать главную оборонительную линию, углубляясь внутрь края по Западной Двине и по Днепру, а в местах, прилегающих к сим рекам, иметь уже всё в готовности: крепости в лучшем оборонительном состоянии, укреплённые лагеря, большие запасы провиантские, артиллерийские, комиссариатские и всё нужное к военным действиям и содержанию войск, здоровых и больных»[118].

Однако встретить неприятеля Барклай предлагал не на названной им линии, а на границах государства и сопротивляться там до последней возможности, «...оставив неприятелю, удаляющемуся от своих магазинов, все места опустошённые, без хлеба, без скота и средств к доставлению перевозкою жизненных припасов»[119].

Уже здесь с очевидностью намечались фрагменты той концепции войны, одобренной Александром, которая была успешно применена, когда война началась.

Записка завершалась предложением назначить над всеми армиями одного главнокомандующего, «которому должно иметь свою квартиру на средине между армиями в Вильне»[120].

Что же касается образа действий в начальный период вторжения Наполеона, то Барклай считал самым главным уклонение от решительного боя на границах страны, отступление и ослабление противника действиями лёгких войск, лишение его возможности пользоваться материальными средствами края, по которому он продвигается.

Судя по тому, что работы по инженерной подготовке Западного театра возможных военных действий начались уже весной 1810 года, записка была читана не только Александру I, но и принята им как один из элементов плана подготовки к войне.

Прежде всего начались картографические и топографические работы, которые производились офицерами квартирмейстерской части. За 1810—1812 годы была составлена карта западных приграничных районов России, множество планов позиций, проведена рекогносцировка местности.

Общую сводку всех этих материалов производили начальник военно-топографического депо прекрасный военный инженер генерал Карл Иванович Опперман, старший брат Михаила Богдановича флигель-адъютант инженер-полковник Иван Богданович Барклай-де-Толли и другой флигель-адъютант барон Людвиг Вольцоген, один из военных советников Александра.

Летом 1811 года Барклай дал Вольцогену личное указание найти между Бобруйском и Динабургом (ныне Даугавпилс) подходящее место для создания укрепления, которое прикрыло бы путь на Оршу и Смоленск. Обследовав обширнейшие пространства, было решено заложить две новые крепости — у Бобруйска и Динабурга — и произвести фортификационные работы в Киеве и Риге. Одной из первых начали укреплять и модернизировать рижскую крепость. На инженерные работы в Риге было ассигновано 480 тысяч рублей, и для производства работ ежедневно отряжалось 380 солдат-плотников, 130 возчиков, 300 дерноукладчиков и 2000 землекопов.

Весной 1812 года начались работы по созданию предмостных укреплений на переправах у местечка Мосты на Немане и деревни Сельцы на реке Яссольда. Кроме того, развернулось строительство двух укреплённых лагерей: у Дриссы, о котором известно довольно многое, и у Киева, куда армия могла прийти в случае отступления от Варшавы.

Лагерь на реке Дрисса обязан своим возникновением генералу Карлу Фулю, до своего появления в России служившему в прусском генеральном штабе. Упоминавшийся нами Н. М. Лонгинов в одном из писем С. Р. Воронцову дал ему такую характеристику: «Некто Фуль... имеет большие математические сведения, то есть не что иное, как немецкий педант, и совершенно имеет вид пошлого дурака... Барклай и Ольденбургская фамилия покровительствовали его как немца, Сперанский — как человека нужного или по крайней мере как ни в чём ему не мешающего. Многие не без причины почитают его шпионом и изменником...»[121]

Фуль конечно же ничьим шпионом не был, но планы военных действий, предлагаемые им Александру I, могли показаться гибельными для России не одному только Лонгинову. Другой прусский офицер, будущий военный историк и теоретик Карл Клаузевиц, служивший в это время в русской армии, говорил, что затворник Фуль так долго вёл замкнутую умственную жизнь, что решительно ничего не знал о реалиях дня и происходивших в мире событиях и явлениях. Фуль искал подтверждения своим умозрительным теориям не за стенами своего кабинета, а на собственном письменном столе.

Его любовь к немецким военно-теоретическим документам и латинским фолиантам была настолько всеобъемлющей, что, живя в Петербурге с 1806 года, он за много лет не выучился даже обиходному русскому языку и разговаривал с теми, кто не знал немецкого языка, при помощи своего денщика солдата Фёдора Владыко, выучившегося свободно говорить по-немецки.

«Уклонясь от общества и ведя созерцательную жизнь, он не только казался чудаком, но и был им... Упражняясь весь свой век на занятиях неприменимых ни к чему дельному... он не подумал даже о том, чтобы получить какое-либо понятие о лицах, занимавших у нас важнейшие места, а также о государственных и военных учреждениях нашего Отечества»[122], — писал потом историк М. И. Богданович.

И тем не менее Фуль читал Александру I лекции по истории военного искусства, возвеличивая Фридриха II и исподволь внушая мысль, что в войне с Наполеоном решающую роль сможет сыграть укреплённый лагерь, расположенный на фланге движения неприятельской армии.

Таким, по его мнению, и должен был стать Дрисский лагерь, в котором надлежало укрыться главным силам русской армии, а другим русским войскам следовало напасть на главные силы Наполеона, когда те начнут осаду лагеря на Дриссе.

Лагерь стали сооружать между городом Дриссой (ныне Верхнедвинск) и деревней Шатрово. Он имел в тылу многоводную Двину, огибавшую его с трёх сторон.

Будущий биограф царя И. И. Михайловский-Данилевский, сам побывавший в «лагере на Дризе», как именовали его «Санкт-Петербургские ведомости», так описывал его: «Лагерь этот находился в выгибе или колене, образуемом Двиною, на левом ея берегу, по северную сторону Дриссы, и был прикрыт спереди, на пространстве с лишком четырёх вёрст, редутами: десятью — в первой, шестью — во второй и одним — в третьей линии.

Каждый редут был прикрыт спереди, в 80 саженях, ложементом длиною в 100 сажен. Перед левым крылом лагеря находился лес, но часть его вырубили, чтобы не дозволить неприятелю воспользоваться им, и из срубленных дерев сделали позади леса засеку в две с половиною версты длиною. Третий и четвёртый редуты, начиная от третьего фланга, были соединены между собою люнетом длиною в 160 сажен.

Между редутами первой и второй линии было расстояние от 200 до 300 сажен, между редутами второй и редутом третьей линий — 400 сажен. Все они были обнесены палисадами, а редуты второй линии ещё и волчьими ямами. Сообщение лагеря с правым, в тылу его находившимся, берегом Двины обеспечивалось четырьмя мостами, прикрытыми укреплениями»[123].

Убийственную оценку лагерю дал впоследствии А. П. Ермолов в уже цитировавшихся «Записках». Он писал: «Господин Фуль может найти утешение в одобрении немалого числа наших генералов и пренебрегать мнением французов, которые назвали лагерь образцом невежества в науке укрепления мест. Мне не случалось слышать возражений против того»[124].

Ермолов отмечал, что в Дрисском лагере многие части укреплений не имели достаточной между собой связи, что ослабляло их взаимную оборону. К некоторым из них было легко подступиться атакующим, а резервам обороняющихся — трудно. Было немало мест близ лагеря, где противник мог незаметно накапливать силы и скрытно маневрировать.

«Профили укреплений вообще слабы, — отмечал Ермолов. — Три мостовые укрепления чрезмерно стеснены, профили так худо соображены, что с ближайшего возвышения видно в них движение каждого человека. Все описанные недостатки не изображают ещё всех грубых погрешностей, ощутительных для каждого, разумеющего это дело»[125].

Барклай с самого начала был против стратегии Фуля. Более того, его возмущало, что расходы на строительство «лагеря на Дризе» отнимали у армии массу средств, более необходимых для строительства других полевых и иных укреплений.

В это время общее финансовое положение России из-за длительных войн с Турцией, Францией и Швецией оставляло желать лучшего. Кроме того, вступление России в континентальную блокаду, как того требовал от неё Тильзитский мир, сильно снизило доходность внешней торговли. Бумажный рубль в 1810 году девальвировался до 80 процентов своей прежней стоимости.

Тем не менее внешнеторговый оборот в это время достиг 150 миллионов рублей, что свидетельствовало о значительных успехах России в развитии промышленности, сельского хозяйства и торговли, хотя, разумеется, эти успехи могли быть гораздо большими, если бы страна не находилась под гнетом крепостничества.

Передавая дела Барклаю, Аракчеев сказал, что у армии нет никаких запасов, а в арсеналах — в достаточности исправных ружей[126]. Из трёх видов войск — пехоты, кавалерии и артиллерии — только последняя была в относительном порядке. Аракчеев как артиллерист, будучи военным министром, уделял ей большее по сравнению с другими родами войск внимание.

В казне не было достаточных средств. Поэтому с ведома Александра I создавался лишь защитный барьер вдоль линии: нижнее течение Западной Двины — верховья Днепра. Удалось построить несколько укреплённых лагерей для размещения там крупных воинских контингентов от 10 до 50 тысяч человек, создать в них продовольственные и фуражные запасы, достаточные для обеспечения их гарнизонов в течение двух-трёх месяцев. А так как идея Фуля о создании лагеря на Дриссе была поддержана царём, то Барклаю не оставалось ничего иного, как начать строительство и этого лагеря.

В плане Барклая роль главного арсенала и склада отводилась Москве. Она же была главным центром подготовки резервов. Кроме того, большие запасы оружия, боеприпасов, обмундирования, продовольствия и фуража создавались в Пскове, Смоленске и Кременчуге.

Планом Барклая предусматривалось создание и ещё одной выдвинутой вперёд оперативной линии — между Вильно и Пинском, — которую можно было бы использовать при отступлении от западных границ.

В марте 1810 года началась рекогносцировка на этой линии, но недостаток средств не позволил сколько-нибудь серьёзно продвинуть дело. Строительство основных крепостей на оперативной линии Западная Двина — Днепр шло гораздо успешнее.

Другой важной проблемой было увеличение численности войск, их дислокация. В начале 1810 года общая численность русских сухопутных сил составляла около двухсот тысяч солдат и офицеров. Войска были дислоцированы в трёх районах: в Финляндии, на Кавказе и в Молдавии и Валахии, где всё ещё шла война с турками, начавшаяся осенью 1806 года.

Между тем нехватка денег в царской казне становилась всё более ощутимой. Для оздоровления финансового положения Александр 19 декабря 1810 года по настоянию М. М. Сперанского подписал указ о введении нового коммерческого тарифа, предусматривавшего большие пошлины на импортные товары, и особенно на предметы роскоши, завозимые в Россию из Франции.

Ответная реакция Наполеона была настолько враждебной, что царь вынужден был переместить к западной границе пять дивизий с турецкого театра и одну дивизию из Финляндии. Эти войска подошли с юга и севера к великому герцогству Варшавскому и создали непосредственную угрозу французским войскам и коммуникациям в Пруссии и Польше.

Исключительно важное значение приобретала накануне войны подготовка военных резервов. Из-за длительных сроков службы в русской армии всегда было больше солдат старших возрастов, чем молодых. Необходимы были новые рекрутские наборы[127]. Распоряжением Александра I в 1810, 1811 и 1812 годах были проведены три таких набора.

Для строгого отбора будущих воинов 3 марта 1810 года было утверждено «Положение о назначении нижних воинских чинов в неспособные», которым рекруты подразделялись на две группы — совершенно неспособных и полунеспособных, то есть пригодных к гарнизонной службе и службе в инвалидных ротах, обозах и лазаретах.

Для обучения рекрутов каждая из 24 пехотных дивизий, существовавших в 1808 году, когда рекрутские депо были созданы, выделила по 6 обер-офицеров, 24 унтер-офицера и 240 наиболее грамотных и обученных старых солдат. За девять месяцев рекрут должен был превратиться в солдата.

Из этих новых солдат были образованы две отдельные рекрутские дивизии, а во всех пехотных полках трёхбатальонного состава дополнительно сформированы рекрутские (четвёртые) батальоны. Затем эти батальоны свели в десять резервных пехотных дивизий[128]. Таким же образом были сформированы четыре резервные кавалерийские дивизии и три резервные артиллерийские бригады.

В результате принятых мер общая численность регулярных войск к лету 1812 года увеличилась почти вдвое и составила 490 тысяч человек. Наиболее многочисленным родом войск была пехота. Её численность достигала 380 тысяч солдат и офицеров, входивших в 6 полков гвардии, 14 гренадерских, 50 егерских и 100 линейных пехотных полков (всего 514 батальонов).

Вторым по численности родом войск (61 300 человек) была кавалерия: всего было сформировано 66 конных полков, в том числе 6 гвардейских, 8 кирасирских, 5 уланских, 36 драгунских и 11 гусарских (всего 410 эскадронов, не считая казаков).

Артиллерийский парк насчитывал 1600 орудий (159 артиллерийских рот) с общей численностью личного состава 43 500 человек.

И наконец, инженерные войска насчитывали 4 500 солдат и офицеров. Кроме того, в войсках гарнизонных и внутренней стражи было ещё 105 тысяч солдат и офицеров[129].

Следует иметь в виду, что это — общая численность сухопутных войск, дислоцированных на всей территории империи. Непосредственно же на западной границе было сосредоточено около половины от общего количества.

Огромная работа, проведённая Александром I, военным департаментом, Аракчеевым, Барклаем-де-Толли по увеличению численности войск, сопровождалась не менее упорным трудом по совершенствованию организации и структуры армии, руководства всеми вооружёнными силами, улучшением их боевой подготовки.

В ряду кардинальных мер, проводимых Александром I и его многочисленными помощниками, была и реорганизация военного министерства, возглавляемого Барклаем. Уже 25 августа 1810 года Александр потребовал от своего нового военного министра через два месяца, к 25 октября, представить проект преобразования военного министерства. Барклай ужесточил сроки и дал задание чиновникам своего ведомства «составить проект подробного преобразования военно-сухопутного министерства» к 15 октября. Поручение это выполнял «Комитет для изыскания способов к кратчайшему делопроизводству в экспедициях», однако он с ним не справился и в марте 1811 года был ликвидирован. Вместо него была образована «Комиссия для составления военных уставов и уложений», которая и продолжила работу.

В комиссию вошли редакторы, помощники редакторов и канцеляристы. Её возглавил статс-секретарь действительный статский советник Михаил Леонтьевич Магницкий — один из образованнейших людей своего времени, правая рука Сперанского. Под его началом работали как штатские, так и военные. Все они были чинами не выше статского советника по гражданской части и не выше полковника — по военной. Всего было шесть редакторов, шесть их помощников, переводчик и девять канцеляристов.

На общих собраниях комиссии, которые назывались конференциями, присутствовал и военный министр. Он же и председательствовал на них. В конференциях принимали участие и особые члены, назначенные лично императором, — генерал-адъютант барон Меллер-Закомельский, генерал-лейтенант Сент-При, генерал-майор Опперман, генерал-майор Гогель и полковник Перский.

Проект организации военного министерства создавался с учётом составленного Сперанским и изданного 25 июня 1811 года «Общего учреждения министерств», которое относило к ведению военного министерства «все военные сухопутные силы в составлении их, в устройстве, продовольствии, снабжении и движении»[130].

«Общее учреждение министерств» устанавливало внутреннюю структуру, главные составные части каждого из вновь образуемых министерств, вводя в их организацию бюрократическое единообразие. Соответствующий документ необходимо было создать для военного ведомства.

«Учреждение военного министерства» было утверждено Александром. В состав министерства входило семь департаментов: артиллерийский, инженерный, инспекторский, аудиторский, комиссариатский, провиантский и медицинский.

Артиллерийский департамент занимался снабжением армии и крепостей артиллерией, заготовкой пороха и снабжением им всей армии и государства, включая его свободную продажу. Этот департамент руководил и всеми пороховыми и селитряными заводами империи. Он осуществлял комплектование полков и артиллерийских бригад боеприпасами, ведал устройством и содержанием лабораторий. В его ведении находилось производство орудий и различных артиллерийских приборов, строительство и содержание конюшен, артиллерийских складов и парков, изготовление огнестрельного и холодного оружия для артиллеристов.

Инженерный департамент руководил и следил за содержанием в исправном состоянии крепостей и укреплений и производил строительство новых. В его же ведении находились ремонт и строительство всех зданий в крепостях. Он занимался также торгами и подрядами, наймом вольных рабочих и мастеровых, поставками материалов и припасов, заготовкой топлива для казарм. Особое внимание обращалось на содержание в должном порядке казарм, домов и конюшен гвардии. Как и в артиллерийском департаменте, здесь была создана финансовая инспекция, осуществлявшая контроль всех подведомственных подразделений.

Инспекторский департамент ведал личным составом армии: рассылал приказы императора и военного министра, вёл переписку по судебным делам, рассматривал жалобы гражданских учреждений на военных чиновников, систематизировал и хранил законы и постановления, относящиеся к делам армии. Этот департамент вёл делопроизводство по кадровым вопросам: собирал и хранил послужные списки, отмечал все перемещения и продвижения офицеров по службе, составлял сводки о состоянии полков на основании ежемесячных рапортов, поступавших в министерство. Здесь вели учёт умерших, заболевших, дезертировавших; составляли табели и списки о командировках, награждениях и т. п. по всем родам войск, вели общую статистику кадрового состава армии, а также дела по рекрутским наборам и комплектованию армии, назначении вдовьего и инвалидного содержания.

Аудиторский (военно-судебный) департамент ведал определением на должности, увольнением и награждением военных аудиторов. Он же ревизовал судебные дела особой важности, относящиеся к полковникам и генералам, и выносил окончательные решения по всем приговорам, касающимся военнослужащих более низких рангов. Департамент следил за деятельностью всех военных судов, за сроками прохождения дел, правильностью следствия и судебной процедуры, консультировал военные суды.

Комиссариатский департамент ведал финансовой и хозяйственной деятельностью, а также определением на должности, увольнением и награждением своих чиновников, контролем за финансово-денежными делами и операциями во всей армии. В его же ведении находилось содержание и материальное обеспечение лазаретов, аптек, рекрутских депо, заключение контрактов на поставку для армии различных вещей и материалов, включая амуницию.

Комиссариатский департамент покупал и строил фабрики и склады для производства и хранения армейского имущества, выбраковывал пришедшее в непригодность снаряжение. Главной его обязанностью был контроль за состоянием финансовых и имущественных дел в полках. Особое внимание обращалось на оформление документов при сдаче и приёме полков старыми и новыми командирами. Служба контроля в комиссариатском департаменте была ещё более жёсткой, чем в инженерном или артиллерийском.

Провиантский департамент занимался снабжением войск продовольствием и фуражом. Его органами на местах были так называемые комиссии, располагавшиеся в Петербурге, Москве, Выборге, Риге, Витебске, Киеве, Кременчуге, Оренбурге, Тобольске и других городах. Департамент собирал сведения об урожаях во всех губерниях, о потребности различного продовольствия в тех или иных местах государства, о ценах на хлеб, расходах зерна на винокурение и т. д. В его задачу входили устройство складов и хранилищ продовольствия, их строительство и ремонт, а также и контроль за расходованием средств.

Медицинский департамент отвечал за организацию военно-медицинской службы: от контроля за правильностью лечения в лазаретах до организации прививки оспы солдатским детям.

Кроме департаментов в состав министерства входили военный учёный комитет[131], военное топографическое депо, типография и особая канцелярия, занимавшаяся секретным делопроизводством. Эти структурные подразделения находились в поле зрения военного министра и выполняли его поручения.

Военное топографическое депо было организовано «под непосредственным начальством военного министра для собирания, составления и хранения карт, планов, чертежей, топографических и статистических описаний журналов и донесений о военных действиях, проектов и диспозиций наступательной и оборонительной войны, и особенно для сочинения из всех собираемых материалов основательных записок и таблиц из исторических военных сведений[132].

Деятельность депо была столь же скрупулёзно расписана по пунктам, как и деятельность департаментов, отделений и столов.

Документ «Учреждение военного министерства» Александр I утвердил 27 января 1812 года. Вторым не менее важным документом стало «Учреждение для управлений большой действующей армией», утверждённое императором в тот же самый день. Оба документа были созданы уже упомянутой «Комиссией для составления военных уставов и уложений».

К работе над «Учреждением для управления большой действующей армией» были привлечены личные секретари военного министра майор А. В. Воейков и статский чиновник Е. Ф. Канкрин, ставший впоследствии министром финансов.

Разработанный документ должен был устранить ненужное дублирование приказов и действий, повысить оперативность и чёткость руководства войсками во всех звеньях, ввести единообразие в структуре частей и подразделений, строго определить круг вопросов и обязанностей, находящихся в компетенции различных служб.

Главной задачей нового документа явилось придание всем сухопутным силам России такой структуры и такого порядка, которые оказались бы оптимальными в случае начала большой войны, требующей введения в бой огромной действующей армии.

Приступая к работе над «Учреждением для управления большой действующей армией»[133], его создатели понимали, что в этом документе должен быть обобщён не только передовой отечественный, но и мировой военный опыт.

Работа началась почти сразу после назначения М. Б. Барклая-де-Толли военным министром и продолжалась до февраля 1812 года. Материалами для составления документа послужили все постановления по военной части, существовавшие в России, и аналогичные постановления, изданные во Франции с 1791 года. Последнее обстоятельство делало «Учреждение для управления большой действующей армией» чрезвычайно эффективным для борьбы именно с французской армией. Разработчики штудировали декреты и декларации Конвента, приказы Наполеона и его генералов. Их военный опыт был крайне ценным, а концепции и результаты — убедительными. Не менее интересным было и отечественное военно-историческое наследие.

Примечательно, что самим «Учреждением для управления большой действующей армией» предусматривалось, что по меньшей мере три структурных отдела будут вести исследования по военной истории: Главный штаб, военный учёный комитет и военное топографическое бюро.

Отныне управление действующей армией было сосредоточено в четырёх отделах: Главном штабе и главных управлениях — инженерном, артиллерийском и интендантском. Соответственно были организованы корпусные и дивизионные штабы.

Часть первая — «О главнокомандующем, корпусных и дивизионных начальниках и их штабах» — определяла круг их прав и обязанностей, а также меру ответственности. Приказы и распоряжения главнокомандующего объявлялись обязательными как для армии, так и для гражданских чиновников и приравнивались к повелениям императора. Главнокомандующий назначал и смещал всех начальников, кроме командующих армиями, его власть распространялась и на членов императорской фамилии, если они находились в армии. Даже если сам император был в армии, верховная власть переходила к нему только в том случае, когда он издавал специальный указ об этом. Как видим, Александром I была учтена одна из причин поражения под Аустерлицем.

Однако и ответственность главнокомандующего соизмерялась с его властью. Он отвечал за состояние армии в целом, за порядок в войсках. В случае бездействия, равно как и за злоупотребление властью, он нёс ответственность вплоть до предания суду.

Часть вторая «Учреждения для управления большой действующей армией» определяла состав и обязанности чинов управления начальника Главного штаба. О самом начальнике Главного штаба говорилось, что он избирается из генералитета, причём «при выборе его предполагается, что с отличными природными и военными дарованиями, с нужною деятельностью имеет он основательные познания о правилах войны, о статистике земли, армиею занимаемой, и истории военных боевых действий, бывших в том краю, где война происходит[134].

Устанавливался круг обязанностей начальника Главного штаба, а также генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, генерал-гевальдигера (начальника военной полиции), генерал-вагенмейстера (начальника армейского обоза), коменданта Главной квартиры и других военных чиновников. В том числе в корпусных и дивизионных штабах.

В «Учреждении для управления большой действующей армией» большое место занимали вопросы внутреннего распорядка и поддержания дисциплины. Например, деятельность военной полиции регламентировалась 28 параграфами, в которых излагались проступки и преступления, наказания и штрафные санкции за них, ситуации, требующие вмешательства военной полиции. Ей вменялось в обязанность пресекать пьянство, картёжные игры, воровство, неповиновение командирам. В документ входило и «Полевое уголовное уложение», квалифицировавшее такие преступления, как измена, дезертирство, неповиновение, кража, обмер, обвес и обсчёт, разбой, грабёж, насилие и меры наказания за них.

Часть третья «Учреждения для управления большой действующей армией» регламентировала деятельность интендантского управления «со всеми принадлежащими к оному частями». Обязанность генерал-интенданта состояла в «исправном и достаточном продовольствии армии во всех её положениях съестными припасами, жалованьем, одеждой, амунициею, аптечными веществами, лошадьми и подводами[135].

Создавалась чёткая структура интендантских служб, важнейшей из которых считалось полевое провиантское управление со своими органами в каждой армии, корпусе и дивизии. Регламентировалось буквально всё: от порядка закупок овса до правильного учёта курса различных валют. Финансовыми вопросами, обеспечением войск лекарствами, медикаментами, лошадьми и телегами занималось полевое комиссариатское управление.

Деятельности инженерного и артиллерийского управлений, канцелярии главнокомандующего была посвящена четвёртая часть «Учреждения для управления большой действующей армией». В приложениях были помещены различные типовые документы — формы табелей, рапортов, ведомостей, накладных и квитанций по различным видам продовольственного и фуражного довольствия, других бумаг.

Издание «Учреждения для управления большой действующей армией» было крупным событием в русском военном строительстве, и, просуществовав с небольшими изменениями более полувека, оно перестало действовать лишь после отмены крепостного права в России, когда была осуществлена военная реформа Д. И. Милютина.

Ещё одним важным событием в военно-реформаторской деятельности Александра I было воссоздание Генерального штаба на основе учреждённой Павлом I в 1796 году «свиты его величества по квартирмейстерской части». Исполнителем стал один из близких друзей Александра — генерал-адъютант князь П. М. Волконский, назначенный управляющим квартирмейстерской частью в 1810 году.

Волконский создал центральное управление генерал-квартирмейстера, ставшее одним из ведомств военного министерства. В 1811 году он разработал «Руководство к отправлению службы чиновникам дивизионного генерал-штаба». Им определялись правила составления диспозиции, ведения журнала боевых действий (исторического журнала), принципы и методы ведения секретной переписки и донесений. Кроме того, было разработано положение «О должности офицеров квартирмейстерской части, находящихся при корпусах и дивизиях для мирного времени».

Офицеры квартирмейстерской части провели огромную работу по рекогносцировке и съёмке местности в окрестностях Вильно, Свенцян, в бассейне Десны, в районе Дриссы — именно там, где через полтора года развернулись боевые действия против Наполеона.

Управление по квартирмейстерской части состояло из двух отделений. Первое отделение собирало все сведения о театре военных действий, второе — занималось составлением диспозиций и наставлений начальникам отрядов, производило рекогносцировки, руководило движением войск на маршах и их расположением в лагерях.

Не прекращалась работа и по упорядочению структуры всех видов войск. С начала 1811 года все новые формирования стали получать одинаковое устройство, а старые полки и дивизии перестраиваться на новую организацию: пехотный полк отныне состоял из трёх батальонов, а каждый батальон — из четырёх рот. В кавалерии полки гвардейские, кирасирские и драгунские состояли из пяти эскадронов, а гусарские и уланские — из десяти. Артиллерийские бригады имели по три роты[136].

Таким образом, устанавливался строгий порядок и единообразие во всей армии. Одинаковой становилась и численность частей и подразделений[137].

28 октября 1810 года именным указом Александра было объявлено о создании кавалерийских дивизий. Кирасирские дивизии состояли из пяти полков каждая, а лёгкая кавалерийская дивизия включала шесть полков — четыре драгунских и два уланских или гусарских.

Вся артиллерия была разделена на бригады. Их было: одна гвардейская, 27 полевых, 10 резервных и четыре запасные.

И наконец, чёткую единообразную структуру получили инженерные войска. Пионерные (сапёрные) батальоны состояли из четырёх рот — двух понтонных, одной сапёрной и одной минёрной.

26 октября 1810 года по армиям был объявлен именной императорский указ «О составлении из некоторых дивизий корпусов».

По этому указу 5-я и 14-я дивизии вошли в 1-й корпус (командующий генерал-лейтенант граф П. X. Витгенштейн); 2-й корпус состоял из 6, 17 и 21-й дивизий (командующий генерал-лейтенант Ф. Ф. Штейнгель); в 3-й корпус входили 2, 3 и 4-я дивизии (командующий генерал-лейтенант И. Н. Эссен); 4-й корпус включал 9, 10 и 18-ю дивизии резерва (командующий генерал от инфантерии Д. С. Дохтуров); 5-й корпус — 19-ю и 20-ю дивизии (командующий генерал от кавалерии граф А. П. Тормасов). Командирам корпусов подчинялись и некоторые гарнизонные полки и батальоны[138].

Императорским рескриптом устанавливалось, что отныне в каждом полку будет три гренадерские роты, в которые отбираются лучшие и храбрейшие солдаты и офицеры. При соединении полков в дивизии из гренадер создаётся двухбатальонный резерв, а при образовании корпусов — гренадерская бригада, являющаяся корпусным резервом. При армии гренадерские бригады составляли армейский резерв.

Заметным явлением стало и «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения», изданное в 1812 году. Военный историк А. И. Гиппиус — автор «Конспекта исторического очерка образования (обучения) войск» считает создателем наставления Барклая-де-Толли. Гиппиус отмечал, что в нём «высказываются те самые требования для подготовки войск, какие неоднократно высказывались нашими лучшими полководцами екатерининского века, — меткая стрельба, решающее значение удара в штыки, целесообразность обучения и проч.»[139].

Успешная и плодотворная работа по рекогносцировке и картографированию огромных площадей на западе России, реконструкция и строительство фортификационных сооружений, организация рекрутских наборов, создание основополагающих документов — «Учреждения для управления большой действующей армией», а также ряда инструкций и наставлений по реорганизации войск — всё это было направлено на подготовку страны и армии к возможной тяжёлой и длительной войне с исключительно сильным и опытным противником.

Однако в цепи подготовительных мероприятий одно из звеньев было весьма слабым: русское командование не смогло выработать единого стратегического плана.

Александр I и его военные советники время от времени рассматривали различные планы ведения войны с Наполеоном, но остановиться на чём-либо одном у царя не хватало решимости.

Военный министр Барклай-де-Толли исходил из того, что Россия — огромная страна и это позволит завлечь Наполеона в глубь её, отдалить его армию от собственной страны и ресурсов. Если Россия сумеет сохранить свою армию и будет сражаться, преисполнившись настойчивости, терпения и готовности к страданиям и самопожертвованию, то в затяжной войне у неё появятся реальные шансы победить Наполеона.

Эти взгляды Барклая, неизвестно из каких соображений, Александр I весной 1811 года довёл до сведения прусского короля и французского посла в Петербурге Коленкура. Последнему он сказал: «Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима»[140].

Александр подчеркнул своё миролюбие, но и твёрдую решимость вести войну, в случае её возникновения, до победного конца. Он заявил Коленкуру: «Я не обнажу шпагу первым, но я вложу её в ножны не иначе как последним».

Коленкур записал этот разговор и 5 июня 1811 года, находясь в Париже, пересказал Наполеону.

Идея Барклая постоянно находилась не только в сфере внимания Александра I, но и стала предметом обсуждения и осмысления ближайшими военными советниками императора — Волконским, Фулем, Вольцогеном. Она стала известна и французскому генералитету, в том числе начальнику штаба Наполеона маршалу Бертье.

Генерал Дедем, голландский барон, служивший во французской армии с 1810 года и проделавший русский поход в чине бригадного генерала, в своих мемуарах рассказывал, что накануне кампании 1812 года, когда он стоял со своей бригадой в Германии, ему не раз приходилось слышать о намерении русских отступать. Ему было вменено в обязанность сообщать министру иностранных дел герцогу де Басано о положении в пограничных районах, слухах, настроениях и т. д. «Я сообщал, — пишет он, — любопытные подробности о России, о непреклонном намерении русских всё сжечь и опустошить и завлечь нас в пустынную местность, чтобы уморить голодом... Восемнадцать месяцев спустя герцог де Бассано сказал мне в Варшаве: «Вы напророчили нам несчастья»[141].

Кроме Карла Фуля военным советником Александра I считался барон Людвиг фон Вольцоген. Он вступил в русскую службу в 1807 году. В 1811 году генерал Карл Фуль представил его Александру. Вольцоген понравился царю и вскоре стал одним из его доверенных лиц, будучи назначенным флигель-адъютантом.

Вольцогена причислили к штабу Барклая, после чего он по поручению царя был командирован в междуречье Двины и Немана, а затем Днепра и Буга для изучения и оценки характера местности с точки зрения возможностей оборонительных или наступательных действий. Именно он выбрал место для строительства лагеря на Дриссе.

Вольцоген представил свой собственный оперативный план, сильно схожий с проектом, разработанным военным министром. Он добавил к плану Барклая один новый момент: рекомендовал избегать больших сражений, изматывая врага мелкими стычками, и лишь иногда, имея очевидное численное превосходство, вступать в бой с крупными соединениями противника.

Гению Наполеона, утверждал Вольцоген, следует противопоставить упорство, холодную мудрость и благоразумие, соединённое с энергией[142].

Как видим, этот и другие планы, представленные царю, в принципе основывались на общей идее: растягивать коммуникации противника, перерезать его линии снабжения, нападать на обозы и тыловые гарнизоны, уничтожать запасы продовольствия и отступать, отступать, пока подошедшие на помощь резервы не создадут очевидного и подавляющего преимущества.

Аналогичные соображения выдвигали в 1811 году князь П. М. Волконский, адмирал Н. С. Мордвинов, французский эмигрант граф д’Алонвиль, голландский барон Ф. В. Тейль фон Сераскеркен, получивший на русской службе чин полковника свиты по квартирмейстерской части. Русский историк М. И. Богданович упоминает также и планы К. Ф. Толя и некоего статского советника Фонтона де Веранона.

«Записка» д’Алонвиля была представлена Александру 1 в январе 1812 года адмиралом Н. С. Мордвиновым. Она была принята императором во внимание и тогда же передана Барклаю. Д’Алонвиль рекомендовал «вовлечь его (Наполеона) в войну медленную и разорительную, в особенности же избегать генеральных сражений, отступать внутрь страны, увлекая за собою противника... наполнить области, которые неприятель оставит у себя в тылу, казаками для действия против французских отрядов, посылаемых для добывания продовольствия. Необходимо содержать неприятеля в постоянном опасении, ограничиваться частными встречами, которые... более вредны для армии, отдалившейся на 50 лье (2000 вёрст) от своих границ, нежели для армии, ведущей войну в собственной стране»[143].

Далее д’Алонвиль советовал иметь в тылу действующих войск резервную армию и вести войну, выигрывая время, чтобы довести кампанию до зимы, в условиях которой русские более приспособлены сражаться, чем французы. Д'Алонвиль одновременно предлагал и внешнеполитические акции, облегчающие борьбу с Наполеоном, а именно союз с Англией, мир с Турцией и др.

Представляя план д’Алонвиля Александру I, адмирал Н. С. Мордвинов напоминал об аналогичной стратегии Петра I во время отступления к Полтаве и Веллингтона, отошедшего к Торрес-Ведрасу в Португалии. В обоих случаях дело закончилось поражением противника, вторгшегося в глубь страны.

В доводах сторонников оборонительной стратегии делались ссылки на партизанскую войну против Наполеона в Испании и Португалии, на опыт сражавшегося там экспедиционного корпуса английского генерала А. Веллингтона. (Разница между горными ландшафтами Пиренеев и равнинами России во внимание не принималась — на первое место выдвигались такие категории, как высокий патриотический дух и народный характер войны).

«Не подлежит сомнению, — отмечал М. И. Богданович в труде «История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам», — также и то, что план отступления наших армий внутрь страны принадлежит не одним иностранцам (как старался доказать Вольцоген) и что главный исполнитель этого соображения Барклай-де-Толли сам составил его задолго до 1812 года»[144].

Принципиально отличался от всех оборонительных планов проект, предложенный П. И. Багратионом. Он был решительным сторонником наступательных действий.

В начале 1812 года Багратион писал Александру: «Опасность с каждым днём увеличивается, война неизбежна, необходимо оградить себя от внезапного нападения, выиграть время, по крайней мере шесть недель, дабы сделать первые удары и вести войну не оборонительную, а наступательную»[145].

Багратион советовал царю, произведя необходимую дипломатическую подготовку, объявить реку Одер демаркационной линией, переход через которую любого, даже самого ограниченного, контингента французских войск будет означать начало войны с Россией. Одновременно он предлагал усилить Белостокский корпус до 100 тысяч солдат и сосредоточить его на границах с Пруссией, имея во второй линии ещё один корпус в 50 тысяч человек. В мае двинуть 100-тысячную армию к Варшаве и занять через два дня позиции на Висле, а корпусу второй линии, игнорируя нейтралитет Пруссии, осадить Данциг, блокируя его с моря Балтийским флотом.

Для обеспечения этой войны, которая, по его словам, «с обеих сторон производима будет с самым большим напряжением», Багратион советовал провести ещё один большой рекрутский набор и ввести по всей России чрезвычайный налог.

План Багратиона лишал Наполеона выгод внезапного нападения, предусматривал нанесение превентивного удара в тот момент, когда силы противника ещё не развернулись полностью, нейтрализацию Польши и Австрии и превращение в союзника Пруссию. Однако план Багратиона Александр отверг.

На совещаниях у царя все планы возможной военной кампании не раз обсуждались, но единой стратегии, даже в начале 1812 года, выработано не было. Тем не менее дислокация войск, организация и размещение складов боеприпасов, амуниции, продовольствия и фуража, пункты сосредоточения резервов в самых общих чертах проясняли контуры предполагаемого театра предстоящих военных действий.

Можно сказать, что в интегрированном виде план предстоящей кампании в голове Александра представлял собой некое эклектическое соединение многих проектов — Барклая, Фуля, Вольцогена, Сераскеркена, Д’Алонвиля и некоторых других генералов и офицеров, представивших свои концептуальные соображения императору.

А теперь, оставив на время дела военные, ознакомимся с ходом событий в других сферах государственной и общественной жизни России.

Во внешнеполитической сфере наибольшее внимание привлекало сватовство Наполеона к младшей сестре Александра I великой княжне Анне Павловне. После ряда отсрочек французский посол Коленкур 23 января 1810 года был уведомлен, что из-за молодости невесты такой брак состояться не может. Анне Павловне исполнилось пятнадцать лет, и мотив отказа в браке мог считаться объективным, если бы женихом был кто-то другой, а не Наполеон. Это, разумеется, не улучшило отношений между Наполеоном и Александром.

Неудачливый жених не стал дожидаться официального отказа и предложил свою руку и сердце дочери австрийского императора Франца эрцгерцогине Марии-Луизе.

Это сватовство отвечало надеждам австрийского двора укрепить союз с Францией, и согласие на брак было дано очень быстро. Отныне Австрия становилась союзницей Франции, а Россия — потенциальным неприятелем.

Из войн, которые Россия вела в то время, наиболее тяжёлыми были конфликты с Ираном и Турцией.

Русско-иранская война началась ещё в 1804 году и шла уже шесть лет. В 1810 году русские войска нанесли поражение иранцам при Мегри (17 июня) и на реке Лракс (6 июля), а 1811 год прошёл без особых потрясений: обе стороны готовились к решительным боям.

Через два года после начала русско-иранской войны начались военные действия против Турции, продолжавшиеся пять с половиной лет и закончившиеся менее чем за месяц до нападения Наполеона на Россию.

С февраля 1810 года русским главнокомандующим на театре войны против Турции стал генерал-лейтенант Н. М. Каменский, сын фельдмаршала М. Ф. Каменского, возглавлявшего русскую армию в Восточной Пруссии в 1806—1807 годах.

Молодой Каменский сменил на посту главнокомандующего П. И. Багратиона и в мае 1810 года переправился на правый берег Дуная. Его 80-тысячная армия заняла крепости Базарджик, Силистрию, Туртукай и обложила сильную крепость Шумлу. Однако взять её не удалось. Пришлось отвести войска на левый берег Дуная, оставив в крепостях небольшие русские гарнизоны. 4 мая 1811 года после тяжёлой болезни Н. М. Каменский умер. На его место Александр назначил М. И. Кутузова, несмотря на свою антипатию к нему после Аустерлица. Однако полководца, равного Кутузову, в то время в России не было.

Из-за угрозы со стороны Наполеона из Дунайской армии на северо-западную границу было отправлено около 30 тысяч солдат и офицеров, и армия Кутузова уменьшилась до 45 тысяч человек. Тем не менее Кутузов добился значительных успехов, что заставило турок начать мирные переговоры.

С осени 1807 года шли боевые действия на море. Англичане захватили два русских военных корабля — фрегат «Спешный» и транспорт «Вильгельмина», стоявшие в английском порту Портсмут на пути в Атлантику; участились нападения на русские торговые корабли, были блокированы русские порты. После захвата англичанами Лиссабона в их руках оказалась эскадра вице-адмирала Д. Н. Сенявина. Она была отведена в Портсмут, откуда русские матросы и офицеры на английских судах были доставлены в Ригу.

В ходе русско-шведской войны 1808—1809 годов соединённые силы шведов и англичан господствовали на Балтийском море, но после окончания войны со шведами их союзники — англичане оставили Балтику.

Основным объектом внимания англичан на севере был Архангельск. Однако девять батарей города и порта, имевшие более ста орудий и заграждения с моря, не позволили англичанам захватить город.

Действия английского флота на морских коммуникациях наносили существенный урон экономике России, развитию коммерческого мореплавания.

Однако, несмотря на то что Россия воевала с Ираном, Турцией и Англией, не они представляли главную опасность. Назревала большая война с наполеоновской Францией. Александр I, его министры и военачальники прекрасно понимали это и осуществляли передислокацию войск к западным границам.

В начале 1812 года мир с Турцией ещё не был подписан, а в марте этого же года, после бракосочетания Наполеона и Марии-Луизы, союзницей Франции стала Австрия. И хотя её министр иностранных дел Клеменс Меттерних пытался убедить Александра I, что Австрия останется фактически нейтральной и в случае войны выставит в помощь Наполеону не более 30 тысяч солдат и офицеров, причём станет удерживать их по западную сторону русско-австрийской границы, полагаться на его заверения было неразумно.

Вторым союзником Наполеона, но ещё более вынужденным, чем Австрия, была Пруссия: французские гарнизоны стояли почти во всех прусских крепостях, а король Фридрих-Вильгельм III фактически находился на положении пленника императора французов.

Осенью 1811 года в Петербург приехал прусский генерал Герхард Шарнхорст. Он был давним врагом Бонапарта. За свои патриотические настроения по настоянию Наполеона Шарнхорст был уволен из прусской армии. 5 октября 1811 года Шарнхорст подписал соглашение о военном сотрудничестве между Пруссией и Россией.

Откликаясь на это, Барклай быстро создал оперативный план, согласно которому, если только войска Наполеона переходили Одер или Вислу, армии России, Пруссии и Швеции начинали немедленное наступление. Однако 12 февраля 1812 года Наполеон заставил Фридриха-Вильгельма III подписать союзный договор Пруссии с Францией, направленный против России.

В Петербурге отнеслись к этому факту более чем хладнокровно: Александр I известил прусского короля, что по-прежнему считает его своим союзником и после окончания войны позволит Пруссии воспользоваться плодами победы над Наполеоном. Приближение войны было более чем очевидно. Появилось множество тревожных донесений о концентрации наполеоновских войск у границ России. Русские послы, резиденты и агенты следили за передвижением наполеоновских корпусов и дивизий, а французские лазутчики в свою очередь усилили разведывательную деятельность в России.

В Смоленске, Могилёве, Минске и других городах появились шпионы под видом комедиантов, фокусников, учителей, художников, лекарей, музыкантов и странствующих монахов. В Минской губернии объявились землемеры, которые занимались съёмкой местности.

Ещё в феврале 1811 года министр полиции А. Д. Балашов просил губернаторов юго-западного края, чтобы за приезжающими из Варшавского герцогства был установлен строгий надзор, так как в их числе могли оказаться «люди с неблагонамеренными видами». Предписывалось «подвергать аресту лиц, любопытствующих о числе и состоянии войск, яко о предметах неприличных и не принадлежащих частным лицам»[146].

Государственный аппарат был нацелен на то, чтобы всеми возможными способами пресекать шпионскую деятельность наполеоновских агентов. Распоряжения об этом получили не только военные губернаторы и генерал-губернаторы, но и гражданские администраторы различных рангов и ведомств.

Россия была переполнена рассказами о деятельности наполеоновских агентов, как вдруг разнеслась весть об изменниках, свивших себе гнездо прямо в Зимнем дворце, рядом с государем. Под подозрением оказались сам Сперанский и группа его сотрудников.

Так называемое «дело Сперанского» ещё ждёт своих исследователей, но достоверным является тот факт, что его использовали для того, чтобы возбудить в народе ненависть к врагам отечества и вызвать мощную волну патриотизма.

В ожидании предстоящей войны это почиталось необходимым, и царь сознательно пошёл на политическую провокацию, направленную против одного из самых близких своих приближённых.

Я. И. де Санглен — начальник особенной канцелярии министра полиции А. Д. Балашова, хорошо осведомлённый обо всём этом «деле», и один из участников его фабрикации — оставил любопытные «Записки». Он повествует, что в декабре 1801 года его тайно привезли в Зимний дворец, где с ним встретился Александр I и ознакомил с донесением, в котором сообщалось, что в беседе с Балашовым Сперанский сказал: «Вы знаете мнительный характер императора. Всё, что он ни делает, делается им вполовину. Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силён, чтобы быть управляемым»[147].

Санглен полагал, что с этого времени Сперанский впал в немилость у императора. На самом же деле приготовления к свержению статс-секретаря начались гораздо раньше. Осуществлял задуманную императором акцию шведский эмигрант граф Густав Мориц Армфельдт, получивший в Петербурге пост председателя комитета по финляндским делам и звание сенатора.

Существует версия, что Армфельдт предложил Сперанскому войти в триумвират, который захватил бы власть в России. Сперанский отказался, но не сообщил Александру о провокации Армфельдта. Опасаясь разоблачения, Армфельдт начал интригу против Сперанского и, ловко используя мнительность и подозрительность Александра, сумел внушить царю необходимость отстранения Сперанского от власти.

В «деле Сперанского» оказались замешанными правитель канцелярии военного министра флигель-адъютант А. В. Воейков, полковник Н. 3. Хитрово, зять М. И. Кутузова, женатый на его дочери Анне.

Незадолго до ареста Сперанского был произведён обыск у Хитрово, и среди прочего оказалась карта России, показавшаяся министру полиции Балашову подозрительной.

На следующий день после обыска у Хитрово Санглена вызвал Александр I. Разговор зашёл о карте.

— Кто бы мог подумать, что русский Хитрово мог сделаться прислужником Коленкура? Хорош и Воейков! Как он выпустил из рук карту с означением маршрута армии в Вильну?

   — Не выкрадена ли эта карта у Воейкова? — спросил Санглен.

   — Нет! Она прислана к Магницкому, который её передал Хитрово. Спасибо Балашову, который перехватил. Странно, — добавил Александр, — что не только Воейков, но и сам военный министр утверждают, что на посланной к Магницкому карте никаких знаков карандашом не было; следовательно, Хитрово чертил сам. Но всё равно — Воейков виноват.

Завершая беседу с Сангленом, царь сказал:

   — Вы военного министра не знаете? Я хочу вас с ним сблизить. Он человек честный и отличный генерал.

На следующий день Санглен был у Барклая. И тот, ничуть не поверив в виновность Воейкова, сразу же угадал, что эта интрига — дело рук Балашова.

Вскоре Санглен узнал, что участь Сперанского решена, и записал в дневник: «Сперанский назначен неминуемо быть жертвою, которая под предлогом измены и по питаемой к нему ненависти должна соединить все сословия и обратить в предстоящей войне всех к патриотизму»[148].

Утром 11 марта 1812 года Санглена вызвал к себе император и приказал присутствовать при аресте и высылке Сперанского, а потом обо всём доложить ему. (Однако приказ об аресте последовал не сразу. Прошло ещё шесть дней, прежде чем Александр решился).

В доказательство полного своего доверия к Санглену царь пересказал ему свой разговор со Сперанским.

   — Я спрашивал Сперанского — участвовать ли мне лично в предстоящей войне? Он имел дерзость, описав все воинственные таланты Наполеона, советовать мне собрать боярскую думу, предоставить ей вести войну, а себя отстранить. Что же я такое? Нуль? Из этого я вижу, что он подкапывается под самодержавие...

17 марта «заговорщики» были арестованы. Что же касается А. В. Воейкова, то о его участи оставила свои воспоминания В. Н. Львова, впоследствии ставшая женой Воейкова.

Вера Николаева Львова доводилась по матери племянницей Г. Р. Державину и тогда жила в его доме. Как-то в марте 1812 года Воейков сказал Державину, что приглашён обедать к М. Л. Магницкому, там же будет и Сперанский.

На другой день, около часу пополудни, Воейков приехал к Державину и сказал, что в минувшую ночь и Магницкий, и Сперанский увезены из Петербурга неизвестно куда.

Воейков от Державина немедленно отправился к Барклаю и просил его спросить у царя, что всё это значит. Барклай, возвратившись из дворца, передал Воейкову, что царь приказал, сохранив за ним звание флигель-адъютанта, отправить его из Петербурга в окрестности Москвы командиром бригады в 27-ю дивизию Неверовского.

Оскорблённый этим удалением, Воейков спросил у Барклая:

   — Почему же ко мне такая немилость от государя?

   — Его величество, — сказал Барклай, — спросил у меня: «Доволен ли я вами по службе?» Я отвечал, что с тех пор, как вы заделались женихом, то стали менее заниматься делами. «Следовательно, — возразил на это государь, — надобно его удалить!»

   — А вы за меня не вступились? — спросил Воейков у Барклая.

   — Если бы я вступился за вас, — отвечал Барклай, — то, может быть, и я лишился бы своего места...

Сообщение о раскрытии «заговора» вызвало бурную реакцию общества. Одна из современниц события, В. И. Бакунина, писала: «Марта 17-го. Открыто преступление в России — необычайное, измена и предательство. Должно просто полагать, что Сперанский намерен был предать отечество и государя врагу нашему. Уверяют, что в то же время хотел возжечь бунт во всех пределах России и, дав вольную крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян. Изверг, не по доблести возвышенный, хотел доверенность государя обратить ему на погибель. Магницкий, наперсник его и сотрудник, в тот же день сослан. Уверяют, что Воейков — соучастник в преступлении, но он ещё не наказан, удалён только от министра и дана ему бригада в Москве. Видно, он ещё не уличён, а подозреваем...

Никакое происшествие на моей памяти не побудило всеобщего внимания до такой степени, как это, всё забыто — одно занятие, одна мысль, один у всех разговор»[149].

В этих разговорах упоминался не только Сперанский и его «сообщники», арестованные вместе с ним. Поговаривали, что военный министр тоже состоял в заговоре.

Я. И. Санглен писал: «Я не могу не упомянуть для исторической верности об одном слухе, за достоверность которого не отвечаю... будто Барклай-де-Толли отправил Воейкова к государю с маршрутом всей армии в Вильну и с означением порядка марша каждого корпуса. Сперанский знал, что император этого ожидал, и был с докладом у государя, когда объявили о Воейкове. Сперанский выходит из кабинета и, увидя Воейкова, отвечал: «Вот он!» «Пожалуйте!» — сказал Сперанский и пошёл с этой бумагой обратно в кабинет.

Воейков, возвратясь домой, нашёл у себя замшевую кису, наполненную червонцами. Он представил оную Барклаю, который довёл всё до сведения императора. Если что-нибудь из этой истории справедливо, за исключением червонцев, то этим может изъясниться причина, за которую Воейков лишился места, и за его связь с Николаем Захаровичем Хитрово»[150].

После падения Сперанского царь вызвал Барклая-де-Толли и приказал отправить Воейкова в армию, заметив, что после удаления друзей Воейкова — Сперанского и Магницкого — неловко его оставлять в Петербурге.

Однако в семействе Воейковых причину высылки Алексея Васильевича объясняли по-иному. Рассказывали, что однажды Магницкий приехал в дом Воейковых и на правах старого друга зашёл в кабинет Воейкова. Там Магницкий нашёл портфель с операционными планами, о которых ни он, ни Сперанский не имели ни малейшего представления. Схватив портфель, Магницкий умчался к Сперанскому, и тот, прочитав их, велел тотчас же возвратить портфель на место.

Взволнованный тем, что узнал, Сперанский отправился к Александру и с жаром стал порицать и опровергать ставшие известными ему планы. Царь очень рассердился на своего статс-секретаря, и это-то послужило причиной опалы Сперанского, отставки и высылки из Петербурга Воейкова[151].

Говорили, что аристократы Салтыковы, Гурьевы, Толстые и Голицыны свергли выскочку Сперанского. Делая выводы из всего происшедшего, Я. И. Санглен писал: «Государь, вынужденный натиском политических обстоятельств вести войну с Наполеоном на отечественной земле, желал найти точку, которая, возбудив патриотизм, соединила бы все сословия вокруг него. Для достижения сего нельзя было ничего лучшего придумать измены против государя и отечества. Публика — правильно или неправильно — всё равно давно провозгласила по всей России изменником Сперанского. На кого мог выбор лучше пасть, как не на него. Нужно только было раздуть эту искру, чтоб произвесть пожар»[152].

Весьма любопытен в этой связи рассказ министра полиции А. Д. Балашова о его свидании с Наполеоном, состоявшемся через неделю после начала войны.

Заканчивая аудиенцию, Наполеон спросил о причинах удаления Сперанского. Балашов ответил:

   — Император им не был доволен.

   — Однако же не за измену? — спросил Наполеон.

   — Я не полагаю, ваше величество, потому что подобные преступления, вероятно, были бы расследованы и опубликованы[153].

Видимо, расследовать и публиковать было нечего.

Чтобы избавиться от ставшего ненужным, но много знавшего свидетеля, Санглена 26 марта 1812 года приказом Александра отослали из Петербурга в 1-ю Западную армию директором военной полиции. 19 марта туда же выехал и её командующий Барклай-де-Толли.

Глава 6 ГРОЗА ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА


Барклай-де-Толли прибыл в Вильно и вступил в должность командующего 1-й Западной армией 31 марта 1812 года. В Петербурге в военном министерстве остался управлять делами генерал-лейтенант Алексей Иванович Горчаков. Однако пост военного министра по-прежнему оставался за Барклаем, и он чуть ли не ежедневно получал из Петербурга с фельдъегерями немалое число важных бумаг по министерству.

Уже 1 апреля Барклай уведомил Александра о всех передвижениях французских войск по направлению к России, обращая его внимание на угрозу Мемелю, где были сосредоточены огромные запасы фуража и продовольствия. «Корреспонденты полагают, — писал Барклай, — что если теперь Мемель не будет занят нашими войсками, то французы, конечно, постараются взять тамошние провиантские запасы»[154].

Далее Барклай уведомил царя, что «нужно начальникам армий и корпусов иметь начерченные планы их операций, которых они по сие время не имеют»[155].

Барклаю было известно, что вскоре в армию прибудет сам Александр I. Зная, что царь до сих пор так и не решился отдать предпочтение какому-либо оперативному плану, Барклай предписанием военного министра от 10 апреля распорядился в случае нападения на любую из русских армий превосходящих сил противника отступать. В этом случае другая армия, не имевшая против себя превосходящих сил, должна была наступать во фланг и тыл неприятеля[156].

По-видимому, Барклай опасался, что с приездом царя он не сможет отдать такой приказ, и потому поступил таким образом.

9 апреля в Казанском соборе состоялся торжественный молебен, после которого Александр с огромной свитой отбыл из Петербурга. Перед самым отъездом царь поручил канцлеру Н. П. Румянцеву уведомить французского посла Ж. А. Лористона (он сменил Коленкура), что его отъезд имеет целью воспрепятствовать генералам предпринять какие-либо действия, которые могли бы вызвать вооружённый конфликт между Россией и Францией.

14 апреля, в Вербное воскресенье, в два часа пополудни орудийные выстрелы и звон колоколов возвестили о прибытии царя в Вильно. За шесть вёрст от города его ждали флигель-адъютанты, а чуть в стороне и немного позади них стоял Барклай со всем генералитетом. За ними в сомкнутом строю выстроились несколько эскадронов кавалерии.

Всю первую неделю Александр I объезжал и осматривал войска в Вильно, Гродно, Шяуляе и Вилькомире. Александра встречали везде восторженно, по вечерам устраивались балы с присутствием императора, однако тревога ни на минуту не оставляла Александра и всё его окружение.

С приездом царя положение Барклая осложнилось. Александр I привёз с собой и свой собственный штаб, в котором состояли генералы Волконский и Фуль, полковник свиты по квартирмейстерской части Клаузевиц, принцы Георгий Ольденбургский и Александр Вюртембергский, графы генералы Аракчеев и Армфельдт. Все они, кроме Волконского и Клаузевица, завидовали Барклаю и всячески интриговали против него.

Не занимая официальных штабных должностей, они имели массу свободного времени и неограниченные возможности критики всего происходящего. А так как почти все эти люди были прирождёнными царедворцами и интриганами, то атмосфера в высших кругах 1-й Западной армии сразу же резко изменилась к худшему. На второй день после приезда Александра I в Вильно им был принят на службу и давний недоброжелатель Барклая Л. Л. Беннигсен.

А тем временем в Варшаве уже готовили покои во дворцах и в лучших домах для Наполеона, его свиты и штаба. Багратион сообщал из Луцка о сосредоточении пяти французских корпусов на западном берегу реки Вислы; граф Ливен писал из Берлина об отъезде Главной квартиры Наполеона в Познань и о маршрутах движения на восток корпусов Удино, Даву и Нея. Он сообщал также о прибытии гвардии в Дрезден, о предстоящем сосредоточении у Мариенвердера резервного корпуса и о расположении по всем станциям главного тракта от Парижа до Одера большого числа военных почтальонов.

Особый интерес представляло письмо Багратиона Барклаю от 17 апреля, которое Барклай по прочтении тотчас же передал Александру. В этом письме Багратион предстаёт уже не столь решительным сторонником наступательных действий, допускает мысль о возможности отступления[157].

Вновь разгорелись дискуссии о характере предстоящей кампании, стратегии и тактике боевых действий. Некоторые офицеры призывали придать будущей войне подлинно народный характер, подобный партизанской «герилье», развернувшейся против наполеоновских войск в Испании и Португалии. Так, полковник П. А. Чуйкевич подал в штаб Барклая «записку», в которой развивал идею подготовки партизанской войны в случае вторжения Наполеона в Россию[158]. Однако Александр I оставался глухим к подобным прожектам.

Покидая Петербург, Александр был преисполнен желания сделать всё возможное, чтобы предотвратить войну. Он спешил в армию главным образом для того, чтобы помешать какой-либо горячей генеральской голове совершить непоправимое — ввязаться в какую-нибудь провокацию.

Однако Наполеон был настроен диаметрально противоположно. Он не хотел мира и боялся, что война, так основательно им продуманная и подготовленная, может сорваться.

Он тщательно готовился к походу в Россию. Ценою огромного напряжения материальных и людских ресурсов Франции и порабощённых стран Западной Европы ему удалось создать так называемую Великую армию, насчитывавшую более 600 тысяч человек и 1372 орудия. Она состояла из гвардии, 12 пехотных и четырёх кавалерийских корпусов.

Император французов рассчитывал закончить войну с Россией в короткие сроки и надеялся уже в пограничных сражениях добиться решительной победы. Исходя из этого, Наполеон отдал распоряжение, чтобы войска были обеспечены четырёхдневным запасом хлеба и двадцатидневным запасом муки; в дальнейшем предполагалось снабжать армию путём реквизиций.

В полосе возможного вторжения главных сил Наполеона со стороны России были развёрнуты 1-я Западная армия под командованием военного министра М. Б. Барклая-де-Толли в составе шести пехотных и трёх кавалерийских корпусов общей численностью 127 тысяч человек и 2-я Западная армия генерала П. И. Багратиона в составе двух пехотных и кавалерийского корпусов численностью 39 тысяч человек. Южнее 2-й армии, на Волыни, находилась я армия генерала А. П. Томасова численностью 45—48 тысяч человек[159].

Войска Наполеона были расположены вдоль западной границы России тремя группами. Главные силы, которыми командовал он сам, насчитывали 217 тысяч человек при 527-ми орудиях и были сосредоточены в Восточной Пруссии. Центральная группа под командованием пасынка Наполеона Эжена Богарнэ была сосредоточена у Полоцка и имела в своём составе 82 тысячи человек и 218 орудий. Южной группой, развёрнутой в районе Варшавы, командовал брат Наполеона Жером Бонапарт. Она насчитывала 78 тысяч человек при 159-ти орудиях.

Кроме того, на северном (левом) фланге Великой армии находился смешанный прусско-французский корпус (около 33 тысяч человек), перед которым была поставлена задача овладеть Ригой. Им командовал маршал Франции Жак Этьен Макдональд. Южный (правый) фланг прикрывал 34-тысячный австрийский корпус под командованием князя Карла Шварценберга.

В ночь на 12 июня Великая армия начала переправу через Неман. Её силы на главном направлении превосходили русскую армию почти в три раза.

Весть о вторжении Наполеона застала Александра I на балу в Закрете. Император только что приобрёл это имение у Беннигсена, тот нуждался в деньгах и опасался, что с часу на час появятся французы и он лишится имения. Он продал его августейшему гостю за 12 тысяч рублей золотом, после чего царь объявил о начале бала.

В разгар веселья к царю подошёл А. А. Закревский и сообщил, что французы вступили на восточный берег Немана. Царь молча выслушал неприятную весть и попросил никому ничего не говорить. Лишь когда бал закончился, было объявлено, что война началась.

С бала Александр вместе с Барклаем поехал в Вильно и до утра писал письма и отдавал срочные распоряжения. Рескрипт председателю Государственного совета и председателю Комитета министров фельдмаршалу Н. И. Салтыкову заканчивался словами; «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моём».

Вечером 13 июня Александр приказал министру полиции А. Д. Балашову выехать к Наполеону, чтобы передать ему его личное письмо и предложить провести переговоры при одном обязательном условии: армии вторжения оставят Ковно и отойдут за Неман. Той же ночью Балашов выехал, и после кратковременных встреч с Мюратом и Даву был принят Наполеоном в уже занятом французами Вильно. Визит этот фактически кончился ничем, но для нас представляют интерес соображения Наполеона о начале войны и Александре I.

«Никогда ни одна из ваших войн не начиналась подобными беспорядками, — сказал он. — Доныне нет определительности. Сколько магазинов (складов. — Примеч. авт.) вы уже сожгли и для чего? Или их вовсе не нужно было устраивать, или воспользоваться ими согласно с их назначением.... Неужели вам не стыдно: со времён Петра I... никогда неприятель не вторгался в ваши пределы, а между тем я уже в Вильне. Я без боя овладел целой областью. Даже из уважения к вашему государю... вы должны были защищать её»[160].

И далее, говоря о том, что Александр не командует армией, а поручил это своему совету, Наполеон сказал: «Как можно советом управлять военными действиями!.. Между тем как Армфельдт предлагает, Беннигсен рассматривает, Барклай-де-Толли обсуждает, а Фуль сопротивляется, и все вместе ничего не делают и теряют время»[161].

Тем временем Александр, нисколько не веривший в успех миссии Балашова, выехал в Свенцяны, где стояла русская гвардия и куда он вызвал Аракчеева. Он попросил его взять на себя управление военными делами, поскольку Барклай уже не мог руководить военным министерством.

«С оного числа, — писал Аракчеев, — вся французская война шла через мои руки и все тайные донесения и собственноручные повеления государя императора»[162].

В ночь на 15 июня Барклай получил приказ Александра I отвести 1-ю Западную армию к Свенцянам, где находился император и его Главная квартира. 18 июня 1-я армия выступила из Свенцян и, выполняя приказ Александра, направилась к Дрисскому лагерю, куда должна была пойти и 2-я армия Багратиона. Армия шла форсированным маршем, делая по 30 вёрст в сутки. 28 июня она пришла в Дрисский лагерь. Вместе с ней прибыла туда и Главная квартира императора.

Накануне исполнилась очередная годовщина Полтавской победы, и войскам в связи с этим был зачитан приказ Александра: «Русские воины! Теперь предстоит новый случай оказать известную вашу храбрость и приобрести награду за понесённые труды. Нынешний день, ознаменованный Полтавскою победою, да послужит вам примером! Память победоносных предков ваших да возбудит вас к славнейшим подвигам!»[163]

«В начале пребывания наших войск в Дриссе, — писал А. И. Михайловский-Данилевский, — неприятель вовсе не тревожил их и даже подходил близко к укреплённому лагерю. Главный ариергард наш был спокойно расположен в одном марше от Двины, в виду Мюрата... Он имел повеление не завязывать дела и отступать, если последует на него нападение.

На передовых цепях всё было смирно; в лагере войска получали изобильное продовольствие, ежедневно винную и мясную порции, а лошади — овёс»[164].

Эта почти идиллическая картина дополнялась тем, что дни стояли ясные, ночи были чуть прохладными. Солдаты выстроили себе удобные шалаши и хорошо отдыхали, и если бы не близость противника, то житьё их ничем не отличалось бы от нахождения в летних царскосельских лагерях.

29 июня Александр I собрал на военный совет принца Георгия Ольденбургского, Аракчеева, Волконского, Мишо, Вольцогена и Барклая. Беннигсена и Фуля на совете не было — царь их не пригласил.

Военный совет постановил оставить неудачно построенный Дрисский лагерь, так как он мог превратиться в ловушку для армии, и отходить к Полоцку, не предпринимая никаких активных действий до соединения с Багратионом, которому из-за умелых действий Даву не удалось подойти к Дриссе.

Таким образом, главной задачей, стоявшей перед русским командованием, оставалось соединение двух пока разъединённых армий. За те три дня, которые 1-я армия простояла в Дрисском лагере, произошло немало важных событий. Александр I назначил на пост начальника штаба 1-й армии генерал-майора Алексея Петровича Ермолова, человека многих талантов и дарований. Барклай был недоволен этим назначением, но Александр своего решения не переменил.

В эти дни в Главной квартире сформировалась партия, противостоящая Барклаю. В неё вошли Паулуччи, Беннигсен, герцог Александр Вюртембергский, принцы Ольденбургские, а чуть позже к ним присоединился и цесаревич Константин Павлович.

В этих условиях командующему 1-й армией предстояло выполнить труднейшую задачу — отыскать потерявшуюся несколько дней назад армию Багратиона и соединиться с ней. 2 июля 1-я армия вышла из Дрисского лагеря и пошла к Полоцку. Барклай тогда не знал, что Багратион находился в трёхстах вёрстах на юго-западе.

Оценивая первый месяц военных действия с точки зрения стратегических целей обеих сторон, можно отметить, что 1-я и 2-я русские армии, отступая на большом удалении одна от другой, всё время стремились сблизиться и соединиться. Французская армия, наоборот, прилагала все усилия, чтобы разъединить армии Барклая-де-Толли и Багратиона.

Положение усугублялось тем, что численное превосходство было на стороне французов и у русских отсутствовало единое руководство войсками.

Александр I, находившийся в 1-й армии, волей или неволей подменял Барклая-де-Толли, который в свою очередь не являлся главнокомандующим. Двусмысленность такого положения отмечал в своих записках государственный секретарь А. С. Шишков: «Государь говорит о Барклае как бы о главном распорядителе войск, а Барклай отзывается, что он только исполнитель его повелений. Могло ли такое разноречие между ними служить к благоустройству и пользе?»[165]

Императору хотелось, возглавив всю армию, стяжать себе славу победителя Наполеона, но одновременно его мучили опасения, что победа окажется не на его стороне. Он так и не решился стать главнокомандующим, но и, что хуже всего, не назначил никого вместо себя.

Когда Барклай с присущей ему прямотой попросил Александра I назначить главнокомандующего, царь ушёл от прямого ответа, сказав, что, как военный министр, Барклай имеет право отдавать любые распоряжения от имени императора.

Вместе с тем по «Учреждению для управления большой действующей армией» император автоматически становился главнокомандующим, если от него не исходило каких-либо других распоряжений на этот счёт. А так как, приехав в Вильно, Александр никаких распоряжений о главнокомандующем не сделал, то, стало быть, он формально таковым и являлся. Более того, Александр I не однажды требовал присылать ему лично в Главную квартиру рапорты от командиров корпусов и командующих армиями, отдавал по ним приказы и распоряжения, противоречившие решениям Барклая[166]. Так продолжалось до самого отъезда его в Москву 6 июля 1812 года.

Не раз Барклай испрашивал у царя высочайших повелений, когда речь шла о действиях войск, не входивших в состав 1-й армии. Всё это создавало атмосферу, способствовавшую подсиживанию одних военачальников другими, выгодную интриганам и карьеристам.

Положение осложнялось ещё и тем, что кроме императора старшим по должности по отношению к военному министру Барклаю-де-Толли был руководитель военного департамента Государственного совета Аракчеев. Наконец, Барклай, не облечённый званием главнокомандующего, был уязвим и в том отношении, что командующий 3-й армией генерал от кавалерии А. Г1. Томасов получил звание, равное званию генерала от инфантерии, какое носил Барклай, на восемь лет раньше последнего. А Багратион, командующий 2-й армией, стал генералом от инфантерии в один и тот же день, что и Барклай. По традиции же старшинство производства в один и тот же чин имело в русской армии большое значение и в офицерской и генеральской среде играло первостепенную роль, когда заходила речь о подчинении одного равного по званию военного другому.

Так что, несомненно Александр I оставался первым лицом в действующей армии, а вся ответственность из-за неопределённости ложилась на плечи командующего 1-й Западной армией Барклая-де-Толли.

Анализируя положение, создавшееся в начале июля на театре военных действий, царь писал председателю Комитета министров фельдмаршалу Н. И. Салтыкову: «Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться. В том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург, но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании... Единственно продолжением войны можно уповать с помощью Божиею перебороть его (Наполеона. — Примеч. авт.)»[167]

К этому времени у Александра сложилось решение покинуть армию. Препоручая её Барклаю, царь исходил из того, что если Наполеон побьёт Барклая, то это будет воспринято гораздо спокойнее, чем если то же самое произойдёт с армией, когда во главе её будет он сам.

В окрестностях Полоцка Александр оставил армию. Единственным свидетелем прощания царя с Барклаем был майор Владимир Иванович Левенштерн. Вот как это было по его описанию: «Проведя с Барклаем около часа, император простился с ним и обнял его. Его величество был очень взволнован; я был в тот день дежурный и один присутствовал при этой сцене, которая глубоко растрогала меня.

Сев в дорожную коляску, император обернулся ещё раз и сказал Барклаю:

— Прощайте, генерал, ещё раз прощайте; надеюсь, до свидания. Поручаю вам свою армию; не забудьте, что у меня второй нет: эта мысль не должна покидать вас»[168].

Решение Александра оставить армию возникло после того, как трое близких ему сановников — Аракчеев, Балашов и Шишков — написали ему письмо с просьбой оставить армию, ибо его пребывание на театре военных действий они считали небезопасным для Александра лично, хотя подразумевалась и скрытая его бесполезность для армии. Разумеется, в письме речь шла лишь о безопасности царя, а оценка его роли в руководстве армией опускалась. С просьбой и советом оставить армию обратилась к нему и его сестра Екатерина Павловна, которую Александр любил и уважал.

1 июля Александр прибыл в Москву и остановился в Кремле. На следующее утро он вышел на Красное крыльцо и был встречен приветственными кликами народа и звоном всех московских колоколов. Он слышал возгласы: «Веди нас, отец наш!», «Умрём или победим!», «Одолеем супостата!».

Александр с трудом прошествовал сквозь густые толпы народа к Успенскому собору. Свитские генералы сдерживали натиск толпы. Один из мещан, оказавшийся рядом с царём, сказал: «Не унывай, батюшка! Видишь, сколько нас в одной только Москве, а сколько же по всей-то России! Все умрём за тебя!»

После торжественного молебна в Успенском соборе Александр занялся мерами по консолидации всех сословий России в борьбе с иноземным нашествием. 15 июля провели собрание московских дворян и купцов. Дворяне обязались сдать в армию каждого десятого крепостного, а сами, кто был способен носить оружие, записывалась в ополчение. Купцы собрали за один день по подписке 2 400 000 рублей. (За всю войну 1812 года пожертвования московских купцов составили более 10 миллионов рублей).

Вечером, во время ужина в Слободском дворце, растроганный приёмом москвичей Александр I несколько раз повторил: «Этого дня я никогда не забуду!»

   18 июля он писал адмиралу Чичагову: «Решившись продолжать войну до последней крайности, я должен был позаботиться о сборе новых сил в помощь действующим войскам. Поэтому я должен был провести несколько дней в заботах о средоточии империи, чтобы возбудить дух всех сословий и подготовить их в пользу святого дела, которое мы защищаем. Последствия превзошли мои ожидания: Смоленск дал мне 15 000 человек, Москва — 80 000, Калуга — 23 000. Каждый час я ожидаю донесений из других губерний...»[169]

Находясь в Москве, Александр получил известие о заключении мирного договора с Англией, а ещё раньше — текст мирного договора с Турцией, подписанного в Бухаресте М. И. Кутузовым и уже ратифицированного султаном. Последнее событие изменило взгляды Александра на роль Дунайской армии. Его командующему адмиралу Чичагову он писал: «Переведите как можно скорее ваши войска через Днестр и следуйте на Дубну. Там подкрепит вас армия Томасова и корпус герцога Ришелье. Таким образом составится армия из 8 или 9 дивизий пехоты и 4 или 5 конницы, и вы будете в состоянии действовать наступательно, смотря по обстоятельствам, или на Пинск, или на Люблин и Варшаву. Такое движение может поставить Наполеона в затруднительное положение и может дать совершенно новое направление военным действиям»[170].

Чичагов, получив письмо Александра, тотчас же двинулся на соединение с 3-й армией А. П. Томасова, находившейся в Приднестровье.

В ночь на 19 июля, пробыв в Москве восемнадцать дней, Александр выехал в Петербург. На сутки он остановился в Твери у великой княгини Екатерины Павловны, а 22 июля приехал в Петербург, где поселился во дворце на Каменном острове. Ежедневно он по многу часов занимался делами армии, по-прежнему отдавая распоряжения и Главной квартире, и части свиты, оставшейся при действующей армии.

Поездка по России встряхнула Александра и дала ему новые силы и убеждённость в том, что бороться с Наполеоном следует без всяких компромиссов и до конца. Об этом красноречиво свидетельствует его разговор с фрейлиной Р. С. Стурдзой, записанный ею по горячим следам. Александр сказал фрейлине:

   — Мне жаль только, что я не могу, как бы ни желал, соответствовать преданности чудного народа.

   — Как же это, государь? Я вас не понимаю, — возразила Струдза.

   — Да, этому народу нужен вождь, способный его вести к победе; а я, по несчастью, не имею для того ни опытности, ни нужных дарований. Моя молодость протекла в тени двора, а если бы меня тогда же отдали к Суворову или Румянцеву, они меня научили бы воевать, и, может быть, я сумел бы предотвратить бедствия, которые теперь нам угрожают...

   — Ах, государь, не говорите этого. Верьте, что ваши подданные знают вам цену и ставят вас во сто крат выше Наполеона и всех героев на свете.

   — Мне приятно этому верить, потому что вы это говорите; но у меня нет качеств, необходимых для того, чтобы исполнить, как бы я желал, должность, которую я занимаю. Но, по крайней мере, не будет у меня недостатка в мужестве и в силе воли, чтобы не погрешить против моего народа в настоящий страшный кризис. Если мы не дадим неприятелю напугать нас, он может разрешиться к нашей славе. Неприятель рассчитывает поработить нас миром; но я убеждён, что если мы настойчиво отвергнем всякое соглашение, то в конце концов восторжествуем над всеми его усилиями.

   — Такое решение, государь, достойно вашего величества и единодушно разделяется народом.

   — Это и моё убеждение; я требую только от него не ослабевать в усердии к великодушным жертвам, и я уверен в успехе. Лишь бы не падать духом, и всё пойдёт хорошо...[171]

Между тем события на театре военных действий развёртывались следующим образом: после отъезда Александра 1-я и 2-я армии 22 июля соединились в Смоленске, но не смогли удержать его и после упорных боев оставили город и отошли на восток. В письме Барклаю от 24 декабря 1812 года Александр I давал такую оценку действиям командования русских войск: «Крупные ошибки, сделанные князем Багратионом, поведшие к тому, что неприятель упредил его у Минска, Борисова и Могилёва, заставили вас покинуть берега Двины и отступить к Смоленску. Судьба вам благоприятствовала, так как, противно всякому вероятию, произошло соединение двух армий.

Тогда настало время прекратить отступление. Но недостаток сведений, которые вы, генерал, имели о неприятеле и о его движениях, сильно давал себя знать в течение всей кампании и заставил вас сделать ошибку — пойти на Поречье с тем, чтобы атаковать его левый фланг, тогда как он сосредоточил все свои силы на своём правом фланге, у Ляды, где он перешёл Днепр. Вы повторили эту ошибку, предупредив неприятеля в Смоленске: так как обе армии там соединились и так как в ваши планы входило дать неприятелю рано или поздно генеральное сражение, то не всё ли было равно, дать его у Смоленска или у Царёва-Займища? Силы наши были бы нетронуты, так как не было бы тех потерь, которые мы понесли в дни 6-го, 7-го и следующие до Царёва-Займища дни. Что же касается до опасности быть обойдённым с флангов, то таковая была бы повсюду одинакова, вы бы её не избежали и у Царёва-Займища.

В Смоленске рвение солдат было бы чрезвычайное, так как это был бы первый истинно русский город, который им пришлось бы отстаивать от неприятеля»[172].

Отступление из-под Смоленска окончательно испортило взаимоотношения Барклая-де-Толли и Багратиона: с этого момента и до Бородинского сражения князь Пётр Иванович считал тактику Барклая гибельной для России, а его самого — главным виновником всего происходившего. В письмах к царю, Аракчееву, другим сановникам Багратион требовал поставить над армиями другого полководца, который пользовался бы всеобщим доверием и прекратил наконец отступление.

О том же говорили и писали Александру многие другие сановники и генералы. Дворяне Москвы и Петербурга, создавшие ополчения, единодушно указывали на одного и того же человека — графа М. И. Голенищева-Кутузова.

Однако у Александра было на сей счёт своё мнение. Наиболее чётко и откровенно Александр высказал его в письме к своей сестре великой княгине Екатерине Павловне, жившей в Твери. 18 сентября 1812 года он писал: «Когда человек поступает по своему искреннему убеждению, можно ли требовать от него большего? Этим убеждением я только и руководствовался. Оно побудило меня назначить главнокомандующим 1-й армией Барклая ввиду славы, им приобретённой во время войн с французами и шведами. Глубокое убеждение заставило меня думать, что по познаниям он стоит выше Багратиона. Когда же крупные ошибки, сделанные последним в эту кампанию, бывшие отчасти причиною наших поражений, поддержали во мне это убеждение, я больше, чем когда-либо, считал Багратиона неспособным командовать соединёнными армиями под Смоленском.

Хотя я не был особенно доволен действиями Барклая, однако я считал его лучшим стратегом по сравнению с тем, кто в стратегии ничего не понимает. Наконец, в силу этого убеждения я не мог назначить на это место никого иного»[173].

В своём письме Барклаю от 24 декабря 1812 года Александр высказал ему несколько иные претензии: «Потеря Смоленска произвела огромное впечатление во всей империи. К всеобщему неодобрению нашего плана кампании присоединились ещё и упрёки; говорили: «опыт покажет, насколько гибелен этот план, империя находится в неминуемой опасности», и так как ваши ошибки, о которых я выше упомянул, были у всех на устах, то меня обвинили в том, что благо отечества я принёс в жертву своему самолюбию, желая поддержать сделанный в вашем лице выбор.

Москва и Петербург единодушно указывали на князя Кутузова, как на единственного человека, могущего, по их словам, спасти отечество. В подтверждение этих доводов говорили, что по старшинству вы были сравнительно моложе Томасова, Багратиона и Чичагова; что это обстоятельство вредило успеху военных действий и что это неудобство высокой важности будет вполне устранено с назначением князя Кутузова. Обстоятельства были слишком критические. Впервые столица государства находилась в опасном положении, и мне не оставалось ничего другого, как уступить всеобщему мнению, заставив всё-таки предварительно обсудить вопрос за и против в совете, составленном из важнейших сановников империи. Уступив их мнению, я должен был заглушить моё личное чувство»[174].

Александр действительно не любил Кутузова, но политик всегда брал у него верх над личным. И потому, воздавая последнему должное, он 29 июля направил в Сенат указ: «Во изъявление нашего благоволения к усердной службе и ревностным трудам нашего генерала от инфантерии графа Голенищева-Кутузова, способствовавшего к окончанию с Оттоманскою Портою войны и к заключению полезного мира, пределы нашей империи распространившего, возводим мы его с потомством его в княжеское Всероссийской империи достоинство, присвояя к оному титул светлости»[175]. Тогда же Михаил Илларионович был введён царём в Государственный совет. Это, несомненно, были признаки зреющего у императора решения.

5 августа Александр поручил решить вопрос о главнокомандующем специально созданному для этого Чрезвычайному комитету. В него вошли шесть человек, самых близких к царю: фельдмаршал Н. И. Салтыков, граф А. А. Аракчеев, генерал-лейтенант С. К. Вязьминов, генерал-адъютант А. Д. Балашов, князь П. В. Лопухин и граф А. П. Кочубей. Состав комитета определялся не столько должностями его членов, сколько личной близостью к Александру. Они обсудили пять кандидатур — Беннигсена, Багратиона, Тормасова, Кутузова и Палена. Кандидатура Кутузова была признана единственно достойной. Чрезвычайный комитет немедленно представил свою рекомендацию императору.

Однако Александр принял окончательное решение лишь через три дня — 8 августа. В этот день он вручил Кутузову рескрипт о назначении главнокомандующим.

К командующим русскими армиями Тормасову, Багратиону, Барклаю-де-Толли и Чичагову, а также к командующему 1-м отдельным корпусом Витгенштейну тотчас были направлены императорские рескрипты одинакового содержания: «Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника.

Я избрал для сего Генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии.

Вследствие чего предписываю вам с вверенною вам 1-ю армиею состоять в точной его команде...»[176]

Один из адъютантов Барклая-де-Толли, майор В. И. Левенштерн — свидетель событий тех дней, писал: «Народ и армия давно уже были недовольны нашим отступлением. Толпа, которая не может и не должна быть посвящена в тайны серьёзных военных операций, видела в этом отступлении невежество или трусость. Армия разделяла отчасти это мнение; надобно было иметь всю твёрдость характера Барклая, чтобы выдержать до конца, не колеблясь, этот план кампании. Его поддерживал, правда, в это трудное время император, видевший в осуществлении этого плана спасение России. Но толпа судит только по результатам и не умеет ожидать.

Император также волновался в начале войны по поводу того, что пришлось предоставить в руки неприятеля столько провинций. Генералу Барклаю приходилось успокаивать государя, и он не раз поручал мне писать его величеству, что потеря нескольких провинций будет вскоре вознаграждена совершенным истреблением французской армии: во время сильнейших жаров Барклай рассчитывал уже на морозы и предсказывал страшную участь, которая должна была постигнуть неприятеля, если бы он имел смелость и неосторожность проникнуть далее в глубь империи.

Барклай умолял его величество потерпеть до ноября и ручался головою (в июне месяце), что к ноябрю французские войска будут вынуждены покинуть Россию более поспешно, нежели вступили туда.

Я припоминаю, что ещё до оставления нами Смоленска Барклай, говоря о Москве и о возможности занятия её неприятелем, сказал, что он, конечно, даст сражение, для того чтобы спасти столицу, но что, в сущности, он смотрит на Москву не более как на одну из точек на географической карте Европы и не совершит для этого города, точно так же как и для всякого другого, никакого движения, способного подвергнуть армию опасности, так как надобно спасать Россию и Европу, а не Москву.

Эти слова дошли до Петербурга и Москвы, и жители этих городов пустили в ход всё своё старание к тому, чтобы сменить главнокомандующего, для которого все города были безразличны»[177].

Однако передача командования Кутузову не изменила принципиальной стратегической линии борьбы: от Царёва-Займища новый главнокомандующий приказал отступать дальше, подтвердив тем самым, что стратегия Барклая-де-Толли, одобренная императором, являлась единственно возможной.

В своей монографии «Отечественная война 1812 года» советский историк член-корреспондент Академии наук П. А. Жилин, оценивая стратегический замысел русского главнокомандования на первом этапе войны, отмечал, что и Александр I, и Барклай-де-Толли исходили из того, что победа в войне достигается не одним или двумя генеральными сражениями, а комплексом боев и схваток. Упорные арьергардные бои лета 1812 года тормозили и задерживали противника, изматывали его, обеспечив успешное соединение 1-й и 2-й Западных армий под Смоленском.

В конечном итоге стратегическое отступление русской армии опрокинуло план Наполеона, и ему были навязаны такие сроки кампании и такой её характер, что всё это привело к гибели Великой армии[178].

За день до отъезда Кутузова к армии Александр уехал в Або для свидания с наследным шведским принцем Карлом-Юханом, фигурой весьма любопытной.

До сорока семи лет он служил во французской армии и получил маршальский жезл из рук Наполеона. Тогда его звали Жаном Батистом Бернадотом. В 1810 году он был уволен в отставку и в августе того же года приглашён шведским риксдагом на открытую вакансию наследника шведского трона, так как бездетный король Карл XIII был стар и болен.

Выбор риксдага пал на Бернадота потому, что он за несколько лет до отставки, воюя в Голландии, отпустил на свободу взятых в плен шведов — тогдашних союзников голландцев.

Во время переговоров Александр I скрепил своей подписью союзный договор России со Швецией, подписанный полномочным представителем в России ещё 24 марта 1812 года.

Бернадот обратился к Александру с просьбой вернуть Швеции Аландские острова, однако царь весьма вежливо, но твёрдо отказал в этом. Правда, он согласился содействовать Бернадоту в присоединении к Швеции Норвегии, а последний в свою очередь обязался признать присоединение восточной части Польши к России, если таковое произойдёт в ходе войны против Наполеона.

А тем временем после длинных и опасных переходов русская армия подошла к Бородинскому полю, где 26 августа состоялось желанное для Наполеона генеральное сражение. Не будем останавливаться на нём. Оно подробно описано в массе исторических трудов. Отметим, что продолжалось оно весь день. Более 100 тысяч убитых осталось лежать на поле брани, но ни одна из сторон не достигла тех целей, к которым стремилась.

«Из всех моих сражений, — писал впоследствии Наполеон, — самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нём показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

С наступлением темноты Кутузов отдал распоряжение представить ему списки потерь и приказал готовиться к продолжению сражения на следующий день. В донесении Александру, написанном в ночь на 27 августа, Кутузов сообщал: «Войска вашего императорского величества сражались с неимоверною храбростию. Батареи переходили из рук в руки, и кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами»[179].

Однако ещё до отъезда курьера к императору Кутузов получил сообщение, что потери русской армии превосходят 40 тысяч человек. Такой итог заставил Кутузова изменить решение, и он отдал приказ об отходе армии с занимаемых позиций. Об этом он сделал приписку в донесении.

30 августа оно было доставлено в Петербург. Александр всё понял так, как и следовало, и велел служить благодарственные молебны во всех церквах, объявляя о победе, одержанной над Наполеоном.

Кутузов был произведён в фельдмаршалы, и ему было пожаловано 100 тысяч рублей. Барклая-де-Толли, чей правый фланг нерушимо стоял весь день, царь наградил орденом Св. Георгия второй степени. Багратион, смертельно раненный, был награждён 50-ю тысячами рублей. Всем солдатам и унтер-офицерам, оставшимся в живых, было выдано из казны по пяти рублей.

Последующая неделя прошла для Александра и жителей Петербурга в томительном ожидании известий из армии. День шёл за днём, а никаких сообщений о ходе военных действий не было.

Только 7 сентября, через десять дней после отступления русских войск от Бородина, когда уже Москва не только была сдана Наполеону, но и почти вся сгорела дотла, а армия Кутузова уходила по старой Калужской дороге к Тарутину, сообщение об этом пришло в Петербург.

Решение оставить Москву было принято после военного совета в Филях. Ради спасения армии Кутузов приказал выйти из Москвы, откуда перед тем ушли почти все жители и были эвакуированы ценности, арсенал и другое казённое и частное имущество.

«Выйдя из Москвы, — писал Кутузов императору, — армия совершила фланговый марш, чтобы прикрыть обильнейшие наши губернии и собранный в них фураж, провиант и оружие. Одновременно этот марш создавал угрозу вражеским коммуникациям и отрезал подвоз продовольствия и боеприпасов противнику...»

Донесение Кутузова заканчивалось словами: «...Пока армия вашего императорского величества цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле ещё возвратная потеря Москвы не есть потеря отечества. Впрочем, ваше императорское величество всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерею Смоленска и с тем расстроенным совершенно состоянием войск, в котором я оные застал»[180].

Нужно отдать должное мужеству и твёрдости Александра, которые он проявил, знакомясь с такими известиями. Прочитав донесение Кутузова, Александр сказал курьеру полковнику Мишо: «Возвратитесь в армию, скажите нашим храбрецам, скажите моим верноподданным, везде, где вы проезжать будете, что если у меня не останется ни одного солдата, то я созову моё дорогое дворянство и добрых крестьян, что я буду предводительствовать ими и пожертвую всеми средствами моей империи. Россия предоставляет мне более способов, чем неприятели думают. Но ежели назначено судьбою и Промыслом Божиим династии моей более не царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моей власти, я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу стыд моего отечества и дорогих моих подданных, коих пожертвования умею ценить. Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать: я его узнал, он более не обманет меня!»[181]

Ещё более определённо выразил Александр свою решимость бороться с Наполеоном до победного конца в письме Бернадоту от 19 сентября. «Потеря Москвы, — писал Александр, — даёт мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против её угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне более, нежели когда-либо, я и народ, во главе которого имею честь находиться, решились стоять твёрдо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели мириться с Аттилою новейших времён»[182].

Следует заметить, что далеко не все сановники и даже люди из ближайшего окружения царя были настроены так решительно, как Александр. Многие паниковали в эти дни, не веря в возможность России победить Наполеона. Среди них были цесаревич Константин Павлович, граф Румянцев и известный своей трусостью Аракчеев.

Лично для Александра сдача и сожжение Москвы стали истинной трагедией и заставили его глубоко задуматься над тем, о чём раньше он почти не размышлял. «Пожар Москвы, — говорил впоследствии Александр, — осветил мою душу»[183].

Именно в эти дни он стал искать смысл жизни, обратившись прежде всего к Библии. Человек, которому Александр доверился в этом новом для себя состоянии, был один из товарищей его молодости, князь Александр Николаевич Голицын.

С юности Голицын отличался повышенной экзальтацией, любовью ко всему таинственному и мистическому. В 1803 году он стал обер-прокурором Святейшего Синода и уже по должности обязан был денно и нощно заниматься делами различных религий, и прежде всего православной. Изучая теологическую литературу, Голицын превратился в истинно верующего человека. И когда Александр признался ему в своих горестях, тот посоветовал царю обратиться к Библии.

Александр стал систематически, с карандашом в руках, читать Библию. Одна из придворных дам, графиня Эделинг, писала впоследствии: «Про эти подробности я узнала много времени спустя от него самого. Они будут занимательны для людей, которые его знали и которые не могли надивиться внезапной перемене, происшедшей в этой чистой и страстной душе. Его умственные и нравственные способности приобрели новый, более широкий полёт; сердце его удовлетворилось, потому что он мог полюбить самое прекрасное, что есть на свете, т. е. Богочеловека. Чудные события этой страшной войны окончательно убедили его, что для народов, как и для царей, спасение и слава только в Боге»[184].

Меж тем сдача Наполеону Москвы и дальнейшее отступление армии вызвали всеобщий ропот и открытое возмущение императором, его двором и военачальниками. 15 сентября 1812 года, вдень очередной годовщины коронации Александра I, атмосфера в Петербурге накалилась настолько, что высшие полицейские чины не исключали возможности покушения на жизнь царя, которого некоторые его подданные считали главным виновником всех бед.

Впервые в жизни Александр не поехал в собор на молебен верхом, а отправился вместе с матерью и женой в карете. Когда он подъехал к Казанскому собору, его самого и свиту встретила хмурая и озлобленная толпа.

Графиня Эделинг писала: «Никогда в жизни не забуду тех минут, когда мы вступали в церковь, следуя посреди толпы, ни единым возгласом не заявлявшей своего присутствия. Можно было слышать наши шаги, а я была убеждена, что достаточно было малейшей искры, чтобы всё вокруг воспламенилось. Я взглянула на государя, поняла, что происходит в его душе, и мне показалось, что колена подо мною подгибаются»[185].

А тем временем при петербургском дворе, в царской семье, обсуждался вопрос: не пойдёт ли Наполеон из Москвы в Петербург? Сестра царя Екатерина Павловна, находившаяся в Ярославле, заклинала брата не заключать мира. «Москва взята... Есть вещи необъяснимые. Не забывайте вашего решения: никакого мира — и вы ещё имеете надежду вернуть свою честь...» — так писала она царю. Александр поспешил ответить, что у него нет мыслей о заключении мира. «Удостоверьтесь, что моё решение бороться более непоколебимо, чем когда-либо, — писал Александр. — Я скорее предпочту перестать быть тем, чем я являюсь, но не вступать в сделку с чудовищем, которое составляет несчастие всего света... Я возлагаю свою надежду на Бога, на восхитительный характер нашей нации и на моё постоянство в решимости не подчиняться ярму»[186].

Александр понимал, что заключение мира с Наполеоном будет для него чревато утратой трона, а точнее, повторением судьбы отца и деда: ему простят, что он остаётся в Петербурге, когда русская армия истребляется на Бородинском поле, простят сдачу Москвы, потерю пол-России, но мира с Наполеоном не простят. «После Бородина и гибели столицы, — констатировал историк Е. В. Тарле, — стремление уничтожить захватчиков сделалось всенародным в полном смысле слова. Ставка Наполеона на устрашение России была бита»[187].

Настроение народа неминуемо передалось императору. Александр пришёл к пониманию, что один из двух — он или Наполеон — должен потерять корону. Потеряет тот, кто проиграет войну.

Его сестра Екатерина Павловна продолжала укреплять в нём решимость в необходимости продолжения войны до победного конца. Она писала Александру: «Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем Вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и Вашу личную честь. И не один какой-либо класс, но все классы объединяются в обвинениях против Вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведём, один из главных пунктов обвинений против Вас — это нарушение Вами слова, данного Москве, которая Вас ждала с крайним нетерпением, и то, что Вы её бросили. Это имеет такой вид, что Вы её предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю Вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают. Нет ничего такого, что люди не могли бы сделать, чтобы восстановить честь, но при желании всем пожертвовать для отечества говорят: «К чему это поведёт, когда всё изничтожается, портится вследствие неспособности начальников?» Мысль о мире, к счастью, не всеобщая мысль, далеко не так, потому что чувство стыда, возбуждённое потерей Москвы, порождает желание мести. На Вас жалуются, и жалуются громко. Я думаю, мой долг сказать Вам это, дорогой друг, потому что это слишком важно. Что Вам надлежит делать — не мне Вам это указывать, но спасайте Вашу честь, которая подвергается нападениям. Ваше присутствие может расположить к Вам умы; не пренебрегайте никаким средством и не думайте, что я преувеличиваю; нет, к несчастью, я говорю правду, и сердце от этого обливается кровью у той, которая стольким Вам обязана и желала бы тысячу раз отдать жизнь, чтобы вывести Вас из того положения, в котором Вы находитесь»[188].

В своём ответе на это письмо Александр старался реабилитировать себя, по крайней мере в глазах сестры. «Я не могу думать, — писал он, — что в Вашем письме ставится вопрос о той личной храбрости, которую имеет каждый солдат и которой я не придаю никакой цены. Впрочем, если уж я должен иметь унижение останавливаться на этом предмете, я Вам сказал бы, что гренадеры полков Малороссийского и Киевского могли бы удостоверить, что я умею держаться под огнём так же спокойно, как и всякий другой. Но, ещё раз, я не думаю, что в Вашем письме идёт речь об этой храбрости, и я предполагаю, что вы хотели сказать о храбрости моральной — о единственной, которой в выдающихся положениях можно придавать некоторую цену. Может быть, если бы я остался при армии, мне удалось бы Вас убедить, что у меня тоже есть доля её. Но чего я не могу понять, это что Вы, которая в своих письмах в Вильну хотела, чтобы я уехал из армии, Вы, которая в письме от 5 августа, доставленном Вельяшевым, говорила мне: «Ради Бога, не берите на себя командования...», установляя, таким образом, как факт, что я не могу внушать никакого доверия, — я не понимаю, что Вы хотите сказать в Вашем последнем письме словами: «Спасайте Вашу честь... Ваше присутствие может примирить с Вами умы». Понимаете ли Вы под этим моё присутствие в армии? И как примирить эти два столь противоречивых мнения?»[189]

Дальше Александр напоминает, что из-за советов сестры он отказался от присутствия в действующей армии. Заканчивается письмо уверением, что он по мере сил, от всего сердца служит отечеству. «Что касается таланта, — может быть, у меня недостаток его, — оговаривается Александр, — но ведь он не приобретается: это — благодеяние природы, и никто никогда себе его не достал сам. Обслуживаемый так плохо, как я, нуждаясь во всех областях в нужных орудиях, руководя такой огромной машиной, в таком критическом положении и притом против адского противника, соединяющего с самой ужасной преступностью самый замечательный талант, и который распоряжается всеми силами целой Европы и массой талантливых людей, сформировавшихся за 20 лет революции и войны, — неудивительно, что я испытываю поражения»[190].

Именно в этом письме к Екатерине Павловне Александр наиболее полно выразил свои взгляды на войну и своё настроение. Он за всю жизнь не пережил более критического времени, чем между Бородином и Тарутином, если не считать времени между тем моментом, когда граф Палён сообщил ему, что его отец император Павел хочет арестовать Александра, и тем ночным часом, когда тот же Палён вошёл к нему и заявил, что Павел мёртв.

Александр к этому времени стал уже раскаиваться в назначении главнокомандующим Кутузова. Царь не мог простить тому его поведения под Аустерлицем, когда Кутузов, не желая портить взаимоотношений с молодым императором, слишком легко согласился с его решением начинать битву. Теперь же на совести Кутузова, по мнению Александра, было «губительное» отступление после Бородина и оставлении Москвы. Вмешиваться в руководство боевыми действиями означало брать ответственность на себя, на что Александр не мог решиться. Выход был лишь в том, чтобы покориться судьбе и ждать. Александр покорился.

Однако недовольство дворянства и почти всех других сословий распространялось не только на императора, но и на Кутузова, которого обвиняли в лени и трусости. Только после победы в Тарутинском сражении к Александру и Кутузову стало возвращаться былое расположение общества.

Известие об этой победе в Петербург привёз тот же полковник Мишо. Передав рапорт Кутузова, он добавил на словах, что в армии ждут приезда императора и хотят, чтобы он сам принял командование над армией.

Александр ответил на это так: «Все люди честолюбивы; признаюсь откровенно, что и я не менее других честолюбив, и если бы теперь внял только одному этому чувству, то сел бы с вами в коляску и отправился в армию. Принимая во внимание невыгодное положение, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух армии нашей, неисчерпаемые средства империи, приготовленные мною многочисленные запасные войска, распоряжения, посланные мною в Молдавскую армию, я, несомненно, уверен, что победа у нас неотъемлема и что нам остаётся только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если буду при армии, то вся слава отнеслась бы ко мне, и что я занял бы место в истории; но, когда подумаю, как мало опытен я в военном искусстве в сравнении с неприятелем моим и что, невзирая на добрую волю мою, я могу сделать ошибку, от которой прольётся драгоценная кровь детей моих, тогда, несмотря на моё честолюбие, я готов охотно пожертвовать личною славою для блага армии. Пусть пожинают лавры те, которые более меня достойны их; возвратитесь в Главную квартиру, поздравьте князя Михаила Илларионовича с победою и скажите ему, чтобы он выгнал неприятеля из России и что тогда я поеду к нему навстречу и ввезу его торжественно в столицу»[191].

В день поражения Наполеона под Тарутином главные силы французской армии начали уходить из Москвы, желая пробиться на новую Калужскую дорогу. Однако 12 октября они были остановлены под Малоярославцем[192].

16 октября Наполеон, не решаясь вступать в новое сражение, начал отход по Смоленской дороге, которая до самого Днепра проходила по пустынным, разорённым войной местностям. Кутузов двинулся ему вслед, а армия Чичагова пошла ему наперерез, направляясь к Минску.

В этот день кончилась тёплая погода, на лужах появился лёд и резкий холодный северо-восточный ветер принёс первое дыхание надвигающейся долгой и морозной зимы.

Сражения под Вязьмой и под Красным не привели к окончательному разгрому Великой армии из-за ошибок русского командования[193] и грамотной стратегии Наполеона, и 14—16 ноября остаткам Великой армии удалось перейти Березину и избежать окончательного разгрома. 28 ноября кавалерией В. В. Орлова-Денисова был взят Вильно.

От Великой армии осталось, по разным данным, от 20 до 40 тысяч солдат и офицеров. Но и из 100 тысяч русских войск, вышедших из Тарутина, до Вильно дошло лишь 42 тысячи человек.

Приближался момент отъезда Александра в армию, но прежде следовало избрать один из двух вариантов продолжения войны: либо, изгнав Наполеона за Вислу, остановиться, либо идти дальше, освобождая завоёванную французами Европу.

Александр знал, что Кутузов является сторонником прекращения войны после изгнания Наполеона из пределов Российской империи. Ещё в октябре 1812 года, беседуя в своей ставке с английским генералом Вильсоном, Кутузов сказал последнему, что если Наполеон будет окончательно разгромлен, то в Европе более всех усилится Англия и её владычество станет нестерпимым. Русский патриот Кутузов считал достаточным изгнать Наполеона, а дело освобождения Германии и других стран оставить самим этим народам. Он полагал, что вклад России уже тем достаточен, что она уничтожила более чем полумиллионную Великую армию Наполеона.

На этой почве созрел новый конфликт Кутузова с Александром I, который отдал категорическое приказание «всем войскам, как большой армии, так армии адмирала Чичагова и корпуса графа Витгенштейна, следовать беспрерывно за неприятелем...»[194]. Однако император не учитывал, что армия нуждалась хотя бы в кратковременном отдыхе для приведения себя в порядок, подтягивания отставших войск, пополнения за счёт двигавшихся вслед за ней резервов.

Исходя из этих соображений, Кутузов принял решение остановить Главную армию для её усиления, что и вызвало недовольство Александра I. В свою очередь, выполняя волю императора, Кутузов разработал стратегический план кампании 1813 года.

Александр решил выехать из Петербурга немедленно, чтобы ускорить на месте переход армии через Неман. 6 декабря он пожаловал Кутузову титул «князя Смоленского».

Александр отстоял молебен в Казанском соборе, прося удачи в задуманных предстоящих делах, а утром 7 декабря выехал в Вильно, куда прибыл 11 декабря. Кутузов встречал его у дворцового подъезда, одетый в парадную форму, при всех орденах. Он отдал царю строевой рапорт, а Александр обнял и поцеловал старого фельдмаршала. Император сделал всё, чтобы встречавшие увидели его глубокое уважение и расположение к главнокомандующему.

В этот же день Александр наградил Кутузова высшим военным орденом России — крестом и звездой Св. Георгия первой степени. Когда Кутузов после часовой аудиенции с царём вышел из его кабинета, орденские знаки были поднесены ему на серебряном блюде гофмаршалом графом Л. А. Толстым.

12 декабря, в свой день рождения, Александр сказал собравшимся во дворце генералам: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу». Присутствовавшие при этом и слышавшие эти слова хорошо поняли, о чём идёт речь: их ждал освободительный поход в страны Европы.

Однако, несмотря на явно выраженную волю императора, не все в его окружении желали дальнейших усилий и жертв. Сторонником прекращения войны и заключения мирного договора с Наполеоном был А. С. Шишков.

Однажды он сказал Кутузову, что тому следует более решительно отстаивать свою точку зрения перед императором. «Он, — добавил Шишков, — по вашему сану и знаменитым подвигам, конечно, уважил бы ваши советы». Кутузов ответил: «Я представлял ему об этом, но, первое, он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и, другое, скажу тебе про себя откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня, поцелует, тут я заплачу и соглашусь с ним»[195].

Главнокомандующему, который при приезде императора в армию становился в ней вторым человеком, ничего не оставалось, как выполнять данные ему царём приказы и поручения. Да и сам Александр I был уже не тем, каким его прежде знал Кутузов: трагические события 1812 года сильно изменили императора как внутренне, так и внешне.

Находясь в декабре 1812 года в Вильно, Александр посетил лишь один бал, данный в его честь Кутузовым, да и то чтобы не обидеть своего главнокомандующего. На другие приглашения он отвечал решительным отказом, заявляя, что не те ныне времена и обстоятельства, чтобы слушать музыку и танцевать. По-видимому, не прошли даром ни чтение Библии, ни долгие раздумья о прочитанном. Вместо балов Александр посещал монастыри и лазареты, которые были забиты тысячами раненых солдат и офицеров противника. Там же скапливались трупы умерших. Александр распорядился оказать раненым возможную помощь и сам утешал поверженных врагов.

В день Рождества Христова, 25 декабря, Александр подписал манифест об окончании Отечественной войны, а 28 декабря главные силы русской армии вышли из Вильно и двинулись к Неману. 1 января 1813 года после молебна русские войска перешли Неман.

Глава 7 ОСВОБОЖДЕНИЕ ГЕРМАНИИ


Русская армия (100 тысяч человек) перешла в наступление на трёх направлениях: на Кёнигсберг — Данциг, на Полоцк и на Варшаву. В Восточной Пруссии она наносила удар по основной группировке французских войск (корпуса Макдональда и Йорка). Здесь действовали 3-я Западная армия, отдельный корпус Витгенштейна, казачий корпус Платова — всего около 60 тысяч человек. Общее командование возлагалось на П. В. Чичагова.

В первые пять недель были освобождены Тильзит, Петербург, Гутминен и Мемель. В результате прусский корпус Йорка численностью 20 тысяч человек заявил о своём нейтралитете и отделился от французских войск Макдональда. Конвенция об этом была подписана 18 декабря генералом И. И. Дибичем и командиром прусского корпуса генералом Йорком в местечке Тауроге.

Ослабленный корпус Макдональда не смог оказать серьёзное сопротивление русским войскам, потерпел поражение при Либау и поспешно отошёл к Кёнигсбергу, который не в силах был удержать и оставил 14 декабря 1813 года.

Заняв Кёнигсберг, русские войска устремились к Висле, преследуя французов. Часть войск переправилась через Вислу, освободив Нейенбург и Диршау. Успехи русских войск в Восточной Пруссии, Таурогенская конвенция о нейтралитете корпуса Йорка, заключённая вопреки воле прусского короля Фридриха-Вильгельма III, привели к подъёму национально-освободительного движения в Пруссии и других землях Германии.

В то же время главная русская армия, перейдя тремя колоннами Неман, двигалась к Висле, освобождая польскую землю. 12 января она заняла Плоцк, где и разместилась Главная квартира.

Через три дня войска Милорадовича, Дохтурова и Сакена заняли Варшаву. Этому предшествовали переговоры командующего австрийскими войсками Шварценберга с русским командованием. Их результатом стало заключение перемирия. Австрийские войска оставили Варшаву и начали отход в Галицию. Командующий польскими войсками Понятовский вынужден был отводить свой корпус на юг к Ченстохову и Кракову, а Ренье — саксонский корпус к Калишу.

В результате успешного наступления русских войск создались условия для привлечения Пруссии и Австрии в состав антинаполеоновской коалиции, их войска готовились повернуть оружие против Наполеона. К середине февраля, то есть за полтора месяца, русская армия продвинулась от Немана до Одера на 750—800 км, она разгромила основные силы французской армии, частично их пленила, а остальные блокировала в крепостях Данциг, Торн и Модлин. Главная штаб-квартира Александра I переместилась из Плоцка в немецкий город Калиш. Здесь решались важнейшие вопросы, как военной стратегии, так и международных отношений.

11 января прусский король Фридрих-Вильгельм III приехал в Бреславль, чтобы быть поближе к Александру I, ибо его политические симпатии переместились в сторону России, хотя он продолжал переговоры с Наполеоном, требуя уплаты 94 миллионов франков за осуществлённые в 1812 году поставки для Великой армии.

Однако успехи русской армии заставили Фридриха-Вильгельма форсировать события. В результате 15 февраля в Калише между Россией и Пруссией был заключён договор о совместной войне против наполеоновской Франции. Его подписали с русской стороны Кутузов, с прусской — канцлер барон Гарденберг. Согласно договору стороны обязались не заключать сепаратного соглашения с Францией, Пруссия выставляла армию в 80 тысяч человек, ей гарантировалось восстановление в границах 1806 года. Фридрих-Вильгельм с согласия Александра назначил главнокомандующим всеми прусскими войсками Кутузова.

Договор, подписанный в Калише, положил начало новой, шестой антинаполеоновской коалиции.

В то время как передовые русские части вышли к Эльбе, на Висле продолжалась осада и уничтожение войск противника, оставшихся в крепостях Данциг, Торн и Модлин. Одновременно осуществлялась подготовка к наступлению главных русской и прусской армий, численность которых была доведена до 250—280 тысяч человек.

Первоочередной задачей командования союзных армий являлось упреждение противника в сосредоточении сил на наиболее важном направлении. Исходя из тщательной оценки обстановки и намерений Наполеона, Кутузов по согласованию с Александром I принимает решение: войска, находящиеся в Магдебурге, Берлине, Калише и Бреславле, двинуть по сходящимся направлениям на Эльбу и сосредоточить их в районе Лейпцига, Лютцена, Альтенбурга. Витгенштейну было приказано переправиться через Эльбу у Торгау и наступать к Лейпцигу. Прусские войска Блюхера выдвигались к Бауцену, переправлялись у Дрездена через Эльбу и наступали в общем направлении на Альтенбург. Главной армии, находившейся в районе Калиша, предстояло двинуться на соединение с войсками Витгенштейна и Блюхера в районе Лейпцига.

8 марта армия Блюхера заняла Бауцен, ещё через неделю — столицу Саксонии Дрезден, а 2 апреля подошла к Альтенбургу. Вслед за прусскими войсками двигалась главная армия (около 30 тысяч человек). Она вышла из Калиша 26 марта. В первом же саксонском городе Милич Кутузов был встречен с необычайным воодушевлением. «Виват великому старику! Виват дедушке Кутузову!» — кричали восторженные толпы немецких патриотов.

3 апреля главная армия форсировала Одер. Здесь немцы поднесли Александру I лавровый венок, однако император велел переслать венок Кутузову, добавив, что все лавры принадлежат ему.

А между тем Кутузов чувствовал себя всё хуже и 6 апреля остался в Бунцлау, не имея возможности следовать за армией. Александр первые три дня находился с больным, но потом вынужден был покинуть Кутузова и вместе с Фридрихом-Вильгельмом отправился дальше, в Дрезден.

Прусский король, всегда необычайно тепло и уважительно относившийся к Кутузову, приказал своему лейб-медику — «великому доктору» Гуфеланду — немедленно отправиться в Бунцлау. Александр последовал примеру Фридриха-Вильгельма и велел своему врачу Виллие остаться у постели больного фельдмаршала.

К этому времени войска Витгенштейна переправились через Эльбу у Рослау и вышли в район Дессау. К середине апреля главные силы союзников (около 100 тысяч человек) были сосредоточены за Эльбой в районе Лейпцига и Альтенбурга.

15 апреля Кутузов умирал, и Александр I вернулся в Бунцлау к его смертному одру. За ширмами около постели, на которой лежал Кутузов, находился состоящий при нём чиновник Крупенников. Благодаря ему стал известен последний диалог монарха с полководцем.

   — Прости меня, Михаил Илларионович!

   — Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит[196].

«Болезненная и великая не для одних вас, но для всего отечества потеря. Не вы одни проливаете о нём слёзы: с вами плачу я и плачет вся Россия. Бог, позвавший его к себе, да утешит вас тем, что имя и дела его останутся бессмертными. Благодарное отечество не забудет никогда заслуг его»[197] — так писал Александр вдове фельдмаршала.

Александр пожертвовал княгине Екатерине Ильиничне Кутузовой 200 тысяч рублей, а кроме того, назначил ей пожизненную пенсию, превышавшую 80 тысяч рублей серебром ежегодно — полное годовое фельдмаршальское жалованье. 250 тысяч было пожаловано пяти дочерям полководца.

17 апреля Александр и Фридрих-Вильгельм выехали из Дрездена и направились к Лейпцигу, куда уже спешил и Наполеон к своей армии, насчитывавшей, по разным данным, от 125 до 160 человек. Русские и пруссаки имели от 72 до 92 тысяч войск. Вместо Кутузова Александр назначил главнокомандующим генерала от кавалерии графа П. X. Витгенштейна.

Оставив свой отдельный корпус, Витгенштейн поспешил в Главную квартиру. Он сумел настичь Александра возле небольшого городка Лютцен, куда 20 апреля подошла и французская армия.

Союзные войска имели возможность для внезапного удара по сначала уступавшим им в численности французам, но Витгенштейн предпочёл медленное развёртывание своих сил. Наполеон же сумел обойти союзников с фланга, и если бы не стойкость русских полков и не отчаянная атака прусских кавалеристов Блюхера, то одержал бы полную победу. Сражение закончилось поздно вечером отступлением русских и прусских войск.

Александр и Фридрих-Вильгельм в этом сражении нередко находились в боевых порядках своих войск. Ночевали они в деревне Гроич, где Александр убеждал прусского короля в необходимости отойти за Эльбу.

Расстроенный поражением Фридрих-Вильгельм ответил Александру с запальчивостью и обидой:

— Это мне знакомо. Если только мы начнём отступать, то не остановимся на Эльбе, окажемся за Вислой. Действуя таким образом, я вижу себя снова в Мемеле...

Утром 21 апреля Александр послал штабс-капитана свиты по квартирмейстерской части А. И. Михайловского-Данилевского к главнокомандующему Витгенштейну, для того чтобы узнать, какие распоряжения тот отдал.

Михайловский-Данилевский долго искал Витгенштейна и наконец узнал от него, что тот никаких распоряжений не отдавал, а сам ожидает получить их от императора.

Когда Михайловский-Данилевский возвратился, Александр отправил его в городок Цейц, где в бездействии весь вчерашний день простоял Милорадович с 12-ю тысячами человек, оберегая левый фланг союзников от возможного обхода Наполеоном. Милорадовичу было приказано возглавить арьергард и прикрывать отход союзных войск.

Из-за того, что у Наполеона почти не было кавалерии, он не смог энергично преследовать союзников, и Александр свой отход представил как манёвр, а не следствие понесённого поражения. Соответственно такой оценке он наградил Витгенштейна орденом Андрея Первозванного, а Милорадовичу пожаловал титул графа.

8 мая силы союзников выстроились в боевой порядок у Бауцена. Туда же подошла 3-я армия, которой с середины февраля 1813 года командовал Барклай-де-Толли. Теперь силы союзников стали насчитывать 93 тысячи человек — 65 тысяч русских и 28 тысяч пруссаков при 610 орудиях. Наполеон привёл под Бауцен около 150 тысяч солдат и офицеров при трёхстах орудиях.

Два дня под Бауценом кипело кровопролитное и ожесточённое сражение. «9 мая в пятом часу утра, — писал в своём дневнике Михайловский-Данилевский, — государь находился на высоком кургане, откуда можно было удобно обозревать всё поле сражения и куда изредка долетали ядра.

Государь не съезжал с кургана до отступления армий, и перед глазами его была гора, на которой стоял Наполеон, не трогаясь с неё весь день. Вообще я не видал сражения, в котором бы войска обеих противных сторон менее маневрировали и где главнокомандующие были бы менее деятельны, как в Бауцене.

Оба императора... не сходили с курганов. Граф Витгенштейн не оставлял ни на минуту государя и не подъезжал ни разу к войскам...

Вид сражения, происходившего на горах, был истинно картинный. Неприятели карабкались на крутые возвышения и были стремглав опрокидываемы. Однажды удалось им втащить на гору несколько орудий, ядра их начали доставать до государя. «Неужели вы потерпите, — сказал Милорадович солдатам, — чтобы ядра французские долетали до императора!» — и мгновенно батарея была прогнана.

«Государь на вас смотрит!» — закричал он одному полку, который при сих словах бросился в штыки и переколол французов»[198].

В пятом часу дня русские и пруссаки начали отступление. Ближайшим следствием проигранного под Бауценом сражения было смещение Витгенштейна с поста главнокомандующего и назначение на его место Барклая-де-Толли.

В эти дни впервые обозначились резкие расхождения между королём Пруссии и Александром. Отступая, Фридрих-Вильгельм дважды упрекал своего союзника в том, что из-за этой ненужной ретирады он снова окажется в Мемеле.

Александр, как мог, утешал его, однако отступление союзников продолжалось. Их армии отходили на восток как бы с целью соединения с резервами, идущими навстречу из России и корпусом Ф. В. Остен-Сакена. Оставалась надежда и на австрийские войска, ещё не ставшие союзными, но уже и никак не помогавшие Наполеону.

В тот день, когда Барклай стал главнокомандующим, главные силы союзников встали у деревни Пульцен. На следующий день подошёл корпус Остен-Сакена, заставивший австрийцев уйти на свою территорию и очистивший от союзных Наполеону польских легионов князя Иосифа Понятовского герцогство Варшавское.

Однако ожидаемое сражение не состоялось. 23 мая Наполеон попросил заключить перемирие, и оно было подписано в тот же день сроком на шесть недель — до 8 июля — с обязательством уведомить о начале военных действий не позже чем за шесть дней до их начала.

На самом же деле перемирие продолжалось почти два месяца — до 29 июля. За это время удалось переформировать и значительно увеличить армию.

Барклай, вступив в должность главнокомандующего, несколько дней не мог получить сводного строевого рапорта о численности своих войск. Наконец было установлено, что в рядах союзников насчитывается 90 тысяч солдат и офицеров. Войска были так перемешаны, что в полках состояли «чужие» батальоны, в бригадах — «чужие» полки, а в дивизиях — «чужие» бригады.

29 мая Барклай издал приказ, одобренный Александром, в котором говорилось: «Обязанностью их (начальников. — Примеч. авт.) будет в продолжение заключённого перемирия употребить всё попечение своё к приведению в должную исправность оружия, амуниции и прочего, к сбережению здоровья солдат, к сохранению среди них строгого порядка и дисциплины; к упражнению малоопытных из них в искусстве военном; словом, к доведению каждой части до совершенства и готовности на новые подвиги»[199].

За время перемирия были доукомплектованы все полки, батареи, эскадроны и команды за счёт подошедших в Силезию резервов количеством 90 тысяч человек. Таким образом, численность русской армии возросла до 172 тысяч. Кроме того, в Польше формировалась 60-тысячная армия Л. Л. Беннигсена и 85 тысяч рекрутов обучались в резервной армии князя Д. И. Лобанова-Ростовского. И наконец, под Данцигом стоял 32-тысячный русский осадный корпус.

По условиям перемирия французы оставили Бреславль, и Главная квартира союзников передислоцировалась в маленький городок Рейхенбах. Александр и его свита заняли замок Петерсвальде.

В этом замке 2 июня были подписаны секретные соглашения между Англией и Пруссией о союзе против Наполеона и о денежных субсидиях Англии на содержание прусской армии. Пруссия брала обязательство содержать под ружьём не менее 80 тысяч человек.

На следующий день был подписан англо-русский договор, по которому Англия предоставляла денежные субсидии России и обязалась взять на себя расходы по содержанию русских кораблей в английских портах.

По месту подписания этих договоров они вошли в историю под названием «рейхенбахских конвенций».

4 июня Александр уехал в чешский город Опочна, куда приехала его сестра Екатерина Павловна. Там же в те дни ожидался министр иностранных дел Австрии Меттерних.

Главной темой предстоящих переговоров между Россией и Австрией было заключение союзного договора. От позиции Австрии во многом зависела судьба войны, а следовательно, и судьба Европы.

В итоге 15 июня, уже в Рейхенбахе, была подписана конвенция о союзе между Россией и Пруссией с одной стороны и Австрией — с другой. Австрия обязалась предъявить Наполеону ряд требований, которые он должен будет выполнить. Если же Наполеон откажется это сделать, то, как только истечёт срок перемирия, австрийцы объявят ему войну и выступят на стороне союзников.

Требования Австрии были следующими: разделить между Австрией, Россией и Пруссией герцогство Варшавское; возвратить Пруссии Данциг и все прусские крепости, занятые французами; возвратить Австрии Иллирию (словенские и хорватские земли на Адриатическом побережье); восстановить независимость ганзейских городов Любек и Гамбург.

Одновременно в Праге проходили мирные переговоры между Францией с одной стороны и Россией и Пруссией — с другой; посредником участвовал в них австрийский министр иностранных дел Меттерних.

В то время как в Праге дипломаты союзной коалиции и Франции вели переговоры о мире, их сюзерены начали разработку общего плана дальнейших военных действий, не надеясь на благоприятный исход переговоров.

28 июня в замок Трахенберг под Бреславлем съехались на военный совет монархи Александр, Фридрих-Вильгельм и шведский наследный принц Бернадот.

Главной идеей общего плана было следующее: «Направлять все союзные войска туда, где находятся главные силы неприятеля, и потому корпусам, долженствовавшим действовать на флангах и в тылу противника, двигаться по кратчайшему направлению на его путь действий. Главным силам союзников стать таким образом, чтоб они всегда могли предупредить неприятеля. Выдающееся, подобно бастиону, положение Богемии тому способствует»[200].

Вместе с тем договорились, что группировка сил, против которой пойдёт сам Наполеон, должна отступать и уклоняться от боя, увлекая за собой французов. В это же время другие союзные армии перехватывают коммуникации противника и тем заставляют его ретироваться.

27 июля Меттерних в ультимативной форме потребовал от Франции не только выполнить условия рейхенбахской конвенции, но и очистить от французских войск Голландию и Испанию, а Наполеону отказаться от роли протектора Рейнского союза. Не дожидаясь ответа на свои требования, Австрия 21 июля объявила войну Франции. Соответственно численность союзных войск превысила полмиллиона человек при 1383 орудиях. Из них русских было более одной трети — 173 тысячи[201].

Союзные войска были разделены на три армии, включавшие контингенты из разных стран. Самой большой была Богемская армия. В ней насчитывалось 237 тысяч человек. Она располагалась в районе города Будин, ею командовал сорокадвухлетний австрийский фельдмаршал князь Карл Филипп Шварценберг. Кроме австрийцев в Богемской армии было 77 тысяч русских и 49 тысяч пруссаков, которыми командовал подчинённый Шварценбергу Барклай-де-Толли. Шварценберг был одновременно и главнокомандующим всеми силами союзников.

Силезская армия насчитывала 100 тысяч человек, в том числе 61 тысяча русских и 39 тысяч пруссаков. Её возглавлял семидесятилетний прусский фельдмаршал Гебхард Лебрехт Блюхер.

Третьей армией, стоявшей возле Берлина, была Северная — 155 тысяч человек. В ней было 30 тысяч русских, а также пруссаки и шведы. Ею командовал Карл Юхан Бернадот. Кроме того, возле Гамбурга стоял 28-тысячный корпус под командованием австрийского генерала графа Людвига Вальмодена, в 1813 году перешедшего на русскую службу. Его корпус состоял из русских солдат, казаков и отрядов немецких партизан. Наконец, в Польше формировалась резервная армия Беннигсена.

Союзникам противостояли 440 тысяч французов при 1200-х орудиях. Богемской армии противостояли 102 тысячи французов, Силезской — 120 тысяч, Северной — 70 тысяч. В резерве, стоявшем в районе Дрездена, было около 90 тысяч, остальные 60 тысяч французов были на подходе или же несли гарнизонную службу.

6 августа в чешском городе Мельник состоялось совещание союзного командования, на котором было решено: во-первых, закрыть ведущие в Саксонию проходы в Рудных горах; во-вторых, Богемской армии идти к Фрейбургу, а оттуда, в зависимости от манёвров противника, либо к Лейпцигу, либо к Дрездену. Силезская армия выдвигалась чуть раньше других, привлекая к себе внимание противника, Богемская же и Северная армии немедленно начинали совместное наступление на фланги неприятеля.

Чуть раньше совещания в Мельнике Александр I приехал в Прагу и остановился в Градчанах. Там уже находились австрийский император Франц I, прусский король Фридрих-Вильгельм III и сотни курьеров, флигель-адъютантов, генералов, которые день и ночь приезжали в Пражский град и уезжали к войскам. Туда же по приглашению Александра приехали французские генералы Антуан Анри Жомини и Жан Виктор Моро[202] — убеждённые и последовательные враги Наполеона.

Как только началось наступление Силезской армии Блюхера, Наполеон приказал маршалам Удино и Даву, а также генералу Жирару прикрыть путь Северной армии Бернадота, а сам с главными силами пошёл навстречу армии Блюхера. Однако на марше Наполеон узнал, что в наступление перешла и Богемская армия Шварценберга. Император французов тут же переменил решение и, оставив против Блюхера корпус маршала Макдональда, повернул к Дрездену. Туда же шла и Богемская армия, вместе с которой двигались два союзных императора и прусский король.

Шварценберг хотел опередить Наполеона, чтобы занять Дрезден, в котором находился 40-тысячный гарнизон маршала Сен-Сира, но внезапно захватить город союзникам не удалось, так как к середине дня 13 августа под Дрезден подошла лишь четверть Богемской армии — около 60 тысяч человек.

Для прикрытия своего фланга союзники оставили на юго-востоке от Дрездена, у города Пирн, корпус А. И. Остермана-Толстого.

Утром 14 августа главные силы союзников собрались у стен Дрездена, однако сюда же подошёл и Наполеон со 165-тысячной армией. В этот день союзные монархи не решились на какие-нибудь активные действия.

Михайловский-Данилевский сравнил их штаб с шумным народным собранием, где многие громко кричали, но никак не могли прийти к какому-либо согласию. Наконец было решено провести на виду у Сен-Сира и Наполеона «большую демонстрацию», развернув на город атаку пятью колоннами на фронте в пятнадцать вёрст. Французы ответили контрнаступлением.

Всю вторую половину дня — с 6 часов пополудни — продолжалось сражение, в темноте закончившееся тем, что французы отбросили союзников на их исходные позиции. Союзные войска провели ночь под открытым небом и проливным дождём. Положение усугублялось тем, что у них почти не было продовольствия и они третьи сутки держались на сухарях и воде.

15 августа Александр I выехал на позиции в шестом часу утра и поспел к самому началу артиллерийской канонады. Дождь и ветер продолжались с прежней силой. Французы атаковали левый фланг, где стояли австрийцы, а затем нанесли одновременный удар по центру и правому флангу союзников.

Александр со свитой расположился на высоте у деревни Рейк и наблюдал за сражением. Ядра падали рядом с ним, но он, словно испытывая судьбу, оставался на прежнем месте. К нему подъехал генерал Моро и попросил отъехать на другую высоту, недосягаемую для огня противника.

Александр согласился, но не успел он ещё тронуть коня, как пушечным ядром ехавшему впереди царя Моро оторвало правую ногу, пробило круп лошади и раздробило Моро левую ногу. (Потом говорили, что этот выстрел из пушки произвёл сам Наполеон, узнавший в подзорную трубу своего давнего врага и недоброжелателя).

Несмотря на оказанную тут же помощь, Моро, не издавший при ампутации обеих ног ни единого стона, через пять дней скончался.

Когда унесли смертельно раненного Моро, пришла весть, что разбиты четыре полка австрийцев и потеряно шестнадцать орудий. Александру сообщили, что потери союзников за два дня сражения достигли 30 тысяч человек. Русский император склонялся к тому, чтобы ещё одну ночь провести на позициях, а утром третьего дня продолжить сражение. Однако Шварценберг настоял на отступлении. В темноте и слякоти голодная и изнурённая непогодой армия союзников начала отступление в Теплицкую долину.

А в это время вымокший под дождём и облепленный грязью Наполеон въезжал в Дрезден, ещё не зная, что одержанная им победа — не более чем частный успех. Дело в том, что ещё до начала Дрезденского сражения Бернадот 11 августа разбил корпус маршала Удино при Гросс-Беерне, а 14 августа Блюхер нанёс поражение Макдональду на реке Кацбах.

Наполеон позволил своим войскам отдыхать лишь остаток ночи, и утром 16 августа они, едва успев обсушиться и согреться, начали преследование союзников.

Генерал Вандам, занимавший Пирнское плато и ближе всех находившийся к путям отступления союзников, получил приказ Наполеона наступать на стоявший против него отряд Евгения Вюртембергского.

Об этом из перехваченной переписки французов узнал Остерман-Толстой, чей корпус находился к юго-востоку от Дрездена, и он решил отступить к Кульму и Теплицу и здесь дать бой Вандаму.

16 августа 14 тысяч солдат и офицеров Остермана-Толстого весь день сдерживали натиск превосходящих сил противника. 17 августа к Кульму подошли полки русской гвардии, которыми командовал Ермолов. Они заняли позицию южнее Кульма и не сходили с неё до подхода главных сил. Тем временем русские и прусские войска зашли в тыл Вандаму, и у последнего оставался один выход: сбить гвардейцев Ермолова с позиций и опрокинуть их.

Утром 18 августа подошли главные силы союзников, и общее руководство сражением принял Барклай-де-Толли. Вандам был окружён, но не сдавался, ожидая, что следом за союзниками идут главные силы французов. Лишь к середине третьего дня сражения он понял, что обречён, и сдался лично Александру I, наблюдавшему за финалом сражения под Кульмом, где было пленено 12 тысяч солдат и офицеров, взято 84 орудия и весь обоз.

Михайловский-Данилевский писал: «...пленные проходили целыми колоннами мимо императора, имея офицеров во взводах, а впереди полковников и майоров.

Наконец показался издали и французский главнокомандующий Вандам. Завидя государя, он сошёл с лошади и поцеловал её. Его величество сначала принял его с важностью, но когда Вандам сделал масонский знак[203], император сказал ему: «Я облегчу, сколько можно, вашу участь...»

Государь объезжал всё поле и оказывал раненым возможное пособие. Он благодарил полки за храбрость и приветствуем был громогласными восклицаниями. Радость изображалась на лице его: это было первое совершенное поражение врагов, при котором он лично присутствовал... Он до конца жизни своей говаривал о нём с особенным удовольствием, и хотя он впоследствии одерживал победы несравнимо значительнейшие, но Кульмское сражение было для него всегда любимым предметом воспоминания»[204].

В тот же день пришло известие об успехах при Кацбахе и Гросс-Беерне. Резонанс от этих трёх побед был настолько велик, что австрийцы переменили решение отступать в Австрию и выходить из коалиции.

Александр же, впервые увидевший разгром и пленение неприятельского корпуса, считал «кульмские Фермопилы» одним из счастливейших дней своей жизни и всегда любил вспоминать об этом событии.

Гвардейские полки за мужество и храбрость, проявленные при Кульме, получили Георгиевские знамёна и Георгиевские трубы, прусский король в честь этой победы учредил специальную награду — Кульмский крест, наградив им шесть тысяч русских солдат и офицеров. Барклай-де-Толли за победу под Кульмом был награждён орденом Св. Георгия первой степени. Император Франц I наградил его высшим орденом Австрийской империи — Командорским крестом Марии-Терезии.

Узнав о поражении Вандама, Наполеон переместил свои главные силы к Бауцену, намереваясь атаковать Силезскую армию Блюхера. Союзники же двинулись следом за Наполеоном для нанесения ему флангового удара. Однако Наполеон ловко сманеврировал и отступил к Дрездену, заняв оборонительные позиции и внимательно следя за манёврами союзников. Вскоре он увидел, что все их силы стягиваются к Лейпцигу, и поспешил туда же.

К началу октября возле Лейпцига сосредоточились не виданные дотоле массы войск — полмиллиона человек при двух тысячах орудий.

Предстоящее сражение должно было стать крупнейшим в мировой военной истории и войти затем в неё под именем «Битва народов под Лейпцигом».

Соотношение сил в нём было следующее: русских войск было 127 тысяч человек, австрийских — 89 тысяч, прусских — 72 тысячи и шведских — 18 тысяч; всего же у союзников было 306 тысяч солдат и офицеров при 1385-ти орудиях. В рядах наполеоновских войск насчитывалось около 200 тысяч человек при 700-х орудиях. Однако это соотношение не было статичным и имело свою динамику.

Михайловский-Данилевский записал в «Журнале 1813 года», что 4 октября рано утром Александр I приехал на поле предстоящего сражения и ещё до его начала вступил в полемику со Шварценбергом, который предполагал поставить русские полки в очень невыгодную позицию между реками Плейса и Эльстер. Александр решительно возразил и сказал, что князь может ставить туда австрийцев, но ни одного русского там не будет.

Развитие событий показало, что император был прав: австрийцы были опрокинуты, а их командир генерал Мерфельд попал в плен.

Лейпцигское сражение началось в десятом часу утра, когда Богемская армия (84 тысячи человек), которой командовал Барклай-де-Толли, была атакована 120-тысячной армией противника.

К трём часам дня союзники были сбиты с занятых ими позиций, но Александр I взял инициативу на себя и приказал ввести в бой резервную артиллерию, гвардию и гренадер. Это решение, которое многие военные историки считали звёздным часом Александра I, изменило ход сражения: атаки противника захлебнулись под огнём 112 русских орудий.

Александр приказал ввести в бой даже свой казачий лейб-конвой, который во главе с графом В. В. Орловым-Денисовым отчаянно бросился на французских кирасир и повернул их вспять.

Михайловский-Данилевский писал потом: «Я смотрел нарочно в лицо государю; он не смешался ни на одно мгновение и, приказав сам находившимся в его конвое лейб-казакам ударить на французских кирасир, отъехал назад не более как шагов на пятнадцать. Положение императора было тем опаснее, что позади его находился длинный и глубокий овраг, через который не было моста»[205].

Французы прекратили атаки и вступили в артиллерийскую дуэль. Расстояние между батареями было не более версты, и в течение полутора часов над полем у деревни Вахау гремела канонада, напоминавшая сражение при Бородино.

В шесть часов вечера канонада стихла, но к этому времени подошла Силезская армия Блюхера (60 тысяч человек при 315-ти орудиях), и Наполеон не решился возобновить наступление. Более того, Блюхер оттеснил французов к Лейпцигу, а на следующий день подошли Беннигсен с 54-мя тысячами человек при 154-х орудиях и Бернадот с 58-ю тысячами при 256-ти орудиях. Наполеон, взвесив соотношение сил, 5 октября предложил союзникам перемирие.

Он отправил к ним взятого накануне в плен австрийского генерала графа Мерфельда, который согласился быть посредником и передать сначала предложение о перемирии, а потом начать и переговоры. Наполеон соглашался на те условия, которые несколько месяцев назад отверг.

Мерфельд сначала приехал к Шварценбергу, который направил его к Александру, категорически отказавшегося от каких-либо переговоров с Наполеоном.

Прождав весь день 5 октября и не дождавшись ответа, император французов в ночь на 6 октября отступил ещё ближе к Лейпцигу и остановился в семи вёрстах от города в ожидании продолжения сражения с превосходящими силами противника.

Александр появился на позициях рано утром 6 октября, когда войска ещё стояли на биваках. Весь день он находился в зоне огня, под гранатами и ядрами, координируя действия союзных армий, которые наступали на Лейпциг с юга, востока и севера.

Формально главнокомандующим был Шварценберг, но все находившиеся в ставке и на так называемом Монаршем холме, где стояли два союзных императора и прусский король, считали, что руководил «битвой народов» Александр I.

Руководство его не было безупречным. Примерно 100 тысяч союзных войск не участвовали в боях и оказались сторонними наблюдателями, что сказалось на количестве потерь у активных участников сражения.

Вечером Александр предложил переправить ночью русскую гвардию и гренадер на левый берег реки Эльстер, чтобы назавтра отрезать пути отступления Наполеону. Шварценберг ответил, что солдаты голодны и устали, а поэтому не смогут выполнить предлагаемый манёвр.

Ближайшее будущее показало, насколько прав был Александр, предвидя отступление Наполеона за Эльстер. Однако он не был поддержан союзными генералами и Фридрихом-Вильгельмом. Было решено наутро идти со всех сторон к Лейпцигу и взять город.

На рассвете Александр объехал русские полки и, обращаясь к солдатам, сказал: «Ребята! Вы вчера дрались как храбрые воины, как непобедимые герои; будьте же сегодня великодушны к побеждённым нами неприятелям и к несчастным жителям города. Ваш государь этого желает, и если вы преданы мне, в чём я уверен, то вы исполните моё приказание»[206].

В 7 часов утра 7 октября войска союзников устремились к Лейпцигу. Первыми на улицы города ворвались русские полки 26-й дивизии И. Ф. Паскевича из армии Беннигсена. Следом за ними вошли ещё две русские дивизии, после чего с востока в город вошла Северная армия Бернадота. Оттуда же вступила в Лейпциг и Силезская армия Блюхера.

Александр находился у южной стороны города в ожидании вестей о его взятии; не дождавшись, он решил ехать в Лейпциг, несмотря на то что там ещё шли уличные бои. Через Гримаусские ворота он въехал в город, следуя за русским корпусом Витгенштейна и прусским корпусом Клейста.

Ещё через час Александр остановился на главной площади Лейпцига, и мимо него стали проводить десятки тысяч пленных французов. Среди них оказалось и немало генералов, в том числе командиры корпусов Ренье и Лористон, тот самый Лористон, кому довелось быть послом Франции в России.

Александр был великодушен и приказал вновь назначенному губернатору Саксонии князю Н. В. Репнину озаботиться участью Лористона.

Опасаясь окружения, Наполеон вышел за город со 100-тысячной армией. Он потерял до 60-ти тысяч убитыми и ранеными и 20 тысяч пленными, а также 325 орудий. Потери союзников составили около 50-ти тысяч человек.

...Через две недели, 21 октября 1813 года, французская армия перешла Рейн и оставила пределы Германии. Только на севере страны в нескольких крепостях всё ещё оставались французские гарнизоны.

Князь Шварценберг, получив известие об отступлении Наполеона за Рейн, составил маршрут движения союзных войск таким образом, чтобы австрийский император Франц I первым въехал в древний имперский город Франкфурт. Однако русские узнали об этом, и Александр I 24 октября сам въехал в город с семью с половиной тысячами кавалеристов, а на следующий день встретил Франца во Франкфурте на правах гостеприимного хозяина.

Главная квартира союзников остановилась во Франкфурте, и более месяца к этому городу были обращены взоры всех европейских дворов; десятки коронованных особ стали его завсегдатаями, ища покровительства у союзных монархов.

Между тем в стане союзников начались разногласия: все они, кроме Александра, склонялись к тому, чтобы заключить с Наполеоном мир, если он уйдёт во Францию и выведет свои войска из покорённых им стран. Однако Наполеон, получив от Меттерниха эти условия, не спешил с ответом.

По мере того, как французская армия становилась всё сильнее благодаря новым рекрутским наборам, позиция Наполеона становилась всё более жёсткой и неуступчивой. 19 ноября на военном совете союзники решили начинать зимний поход и вторгнуться во Францию. 29 ноября Главная квартира выступила из Франкфурта.

В начале декабря Александр остановился в Карлсруэ и несколько дней отдыхал там, находясь в обществе своей тёщи маркграфини Баденской, в чьи владения привела его война. Затем он переехал в недалёкий от Карлсруэ Фрейбург и здесь накануне нового, 1814 года отдал приказ о переходе Рейна и вторжении во Францию: «Воины! Мужество и храбрость ваша привели вас от Оки на Рейн. Они ведут нас далее: мы переходим за оный, вступаем в пределы той земли, с которою ведём кровопролитную, жестокую войну. Мы уже спасли, прославили отечество своё, возвратили Европе свободу и независимость. Остаётся увенчать подвиг сей желаемым миром. Да водворится на всём шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под единой собственного правительства своего властью и законами благополучно! Да процветают в каждой земле ко всеобщему благоденствию народов вера, язык, науки, художества и торговля! Сие есть намерение наше, а не продолжение брани и разорения. Неприятели, вступая в средину царства нашего, нанесли нам много зла, но и претерпели за оное страшную казнь. Гнев Божий поразил их. Не уподобимся им: человеколюбивому Богу не может быть угодно бесчеловечие и зверство. Забудем дела их, понесём к ним не месть и злобу, но дружелюбие и простёртую для примирения руку»[207].

1 января 1814 года, ровно через год после форсирования Немана, русские армии перешли Рейн и вторглись во Францию. Александр I стоял у моста и следил за тем, как его войска вступают на территорию неприятеля.

Шёл дождь, смешанный со снегом, дул холодный и резкий ветер...

4 января Александр выехал из швейцарского города Базель и в тот же вечер остановился на первый ночлег во французском городе Дель...

За прошедший год союзные армии освободили от войск Наполеона Польшу и Германию. Если бы Александр не настоял на заграничном походе 1813 года и вернулся с берегов Немана в Петербург, то Австрия, оставшись в союзе с Наполеоном, стала бы мощным противовесом Пруссии, Швеции и Англии и едва ли антинаполеоновской коалиции удалось одержать победу.

Глава 8 ПОХОДЫ ВО ФРАНЦИЮ


Главная армия медленно, восемью колоннами, шла южными провинциями Франции. Армия Блюхера шла быстрее и 15 января 1814 года заняла главный город Лотарингии Нанси, лежащий на северо-востоке страны.

Хотя погода была по-прежнему скверная, Александр большую часть времени ехал верхом. Приучив себя не бояться простуды и хорошо закалившись с детства, он ехал без шинели, в одном мундире, чаще парадном, и очевидцы утверждали, что казалось, будто не на войне проходит всё это, а едет русский император на какой-то весёлый праздник.

Останавливаясь на ночлег, Александр принимал представителей местных властей и, как правило, очаровывал их своим совершенно свободным и даже изысканным французским языком, которым он владел лучше корсиканца Наполеона, ласковым обращением и обещанием своего покровительства.

Однако столь идиллические и мирные картины не отражали истинного положения в Главной квартире. А дело в том, что три монарха и Шварценберг находились в постоянных распрях и никак не могли договориться о согласованных действиях против Наполеона.

Все они двигались вместе с Главной квартирой, останавливались в одном и том же месте и постоянно сносились друг с другом.

Нередко случалось, что Александру среди ночи доставляли срочные и важные донесения, и он, прочитав их, вставал с постели, быстро одевался и под дождём и снегом спешил к Францу, Фридриху-Вильгельму или Шварценбергу, чтобы обсудить и принять решение. Он, не чинясь, входил в занятые ими дома и, сев на край постели, ждал, пока кто-либо из них прочтёт донесение и выскажет своё мнение.

10 января Главная квартира остановилась в Лангре — городе, лежащем в водоразделе рек Сена и Сона. Здесь впервые Париж из далёкого стратегического пункта стал осмысливаться как близкая и ощутимая реалия, до которой осталось шесть суточных переходов.

Сюда, в Лангр, по приглашению Александра приехал Лагарп, и их встреча после двенадцатилетней разлуки была необычайно тёплой.

Здесь же союзники вновь стали обсуждать вопрос: следует ли воевать дальше или же выставить перед Наполеоном требование возвратиться в границы 1792 года?

Сошлись на компромиссе — требования предъявить, но продолжать войну дальше, пока Наполеон не откликнется на их миролюбивый призыв. Было даже предложено место переговоров — город Шатильон.

Наполеон согласился на открытие мирного конгресса, назначив своим представителем министра иностранных дел Франции А. Коленкура. Интересы России представлял граф А. К. Разумовский, бывший с 1807 года в отставке, но в 1813 году приглашённый Александром в свою свиту советником по вопросам внешней политики.

Выбор Александра не был случайным: Разумовский находился на дипломатической службе тридцать лет, из них пятнадцать — русским послом в Австрии. Именно он сделал очень многое для того, чтобы Австрия стала союзницей России в борьбе против Наполеона. Его отношения с канцлером Австрии Меттернихом и прекрасное знание реалий и подводных камней внешней политики венского двора были хорошим подспорьем в грядущих переговорах.

Представителем Австрии был назначен граф И. Стадион, Пруссии — барон Вильгельм Гумбольдт, философ, языковед, старший брат великого путешественника и естествоиспытателя Александра Гумбольдта. Интересы Англии защищали дипломаты Дж. Абердин, У. Каткарт и Ч. Стюарт.

Александр, противившийся созыву Шатильонского конгресса, дал Разумовскому инструкции затягивать организацию переговоров, не подписывать ни одного документа без его согласия.

Споры в Лангре шли около недели. И в тот день, когда они завершились, в ночь на 17 января, Александр получил извещение, что Наполеон начал наступление на Силезскую армию Блюхера.

Она отступила, сражение происходило под Бриенном, где Наполеон с десяти до пятнадцати лет учился в военном училище.

Армия Блюхера отошла на шесть вёрст к деревне Ла-Ротьер, возле которой к ней присоединилась часть Богемской армии. Здесь 20 января собралось около 40 тысяч французских войск и 72 тысячи союзных (из них 27 тысяч — русских). Начавшееся сражение закончилось отступлением войск Наполеона, потерявших 6 тысяч человек и 63 орудия.

В сражении при Ла-Ротьере в союзных армиях, где было великое смешение языков и мундиров и где союзники, ошибившись, могли принять своего за чужого, было приказано всем солдатам, унтер-офицерам, офицерам и генералам надеть на левый рукав отличительную белую повязку.

Однако это, казалось бы, далёкое от политики нововведение тут же было совершенно произвольно истолковано французами. Они решили, что белая повязка, повторяющая белый цвет Бурбонов, свидетельствует о намерении союзников вернуть ненавистную династию на трон Франции.

Сражение при Ла-Ротьере произошло из-за настойчивых требований Александра, желавшего военным успехом укрепить дипломатические позиции союзников на предстоящем конгрессе в Шатильоне.

Австрийцы же, и в меньшей степени пруссаки, неохотно согласились на это и потому не воспользовались одержанной победой, не преследовали неприятеля и на две недели потеряли армию Наполеона, почти так же, как он сам потерял после взятия Москвы армию Кутузова.

В довершение всего, по настоянию Шварценберга, наконец было принято решение о раздельном наступлении Богемской и Силезской армий на Париж. Одна из них должна была идти долиной Сены, другая — долиной Марны.

Наполеон тотчас же воспользовался этим и, имея 35-тысячную армию, напал на Блюхера. Несмотря на то что у старого фельдмаршала было в полтора раза больше войск, Наполеон нанёс ему четыре поражения подряд. 29 января — у Шампобера, 30-го — при Монмирале, 31-го — у Шато-Тьери и 2 февраля — у Бошана и Этожа.

Армия Блюхера, потеряв 15 тысяч человек и 50 орудий, была ослаблена и деморализована, а победы над ней резко подняли дух французских солдат. Наполеон издал 31 января воззвание к французскому народу о немедленном создании всеобщего народного ополчения. Уроки Испании и России не прошли для него даром.

В то время как Блюхер терпел одно поражение за другим, Шварценбсрг неподвижно стоял с Богемской армией возле города Троа.

26 января он расположил армию на зимние квартиры в самом Троа и его окрестностях, не вняв просьбе Александра двигаться дальше. Как скоро выяснилось, Шварценберг получил секретную инструкцию австрийского правительства ни в коем случае не переходить Сены.

Затем Шварценберг составил план, согласно которому Богемская армия должна была действовать на двух расходящихся направлениях, прикрывая тремя отрядами мосты через Сену, а остальными силами маневрируя по направлению к Фонтенбло и Сансу. Наполеон ответил тем, что приказал маршалам Виктору и Удино отступить за реку Иер и остановиться с их двумя корпусами численностью в 40 тысяч человек в двух переходах от Парижа, а сам, оставив Блюхера в покое, пошёл к ним на соединение и 5 февраля перешёл в наступление против Богемской армии.

Марш Наполеона был стремительным: его гвардия прошла девяносто вёрст за тридцать шесть часов, а кавалерия шла день и ночь почти без привалов.

Несмотря на то, что и после соединения со своими маршалами у Наполеона было в два раза меньше сил, чем у Шварценберга, австрийский фельдмаршал отступил, и 12 февраля Главная квартира оставила Троа.

Прежде чем это случилось, три союзных монарха и Шварценберг собрались на военный совет и после недолгих споров решили отступать, предварительно направив начальнику штаба Наполеона маршалу Бертье предложение о перемирии.

Меж тем мирный конгресс в Шатильоне собрался ещё 25 января, однако с самого начала переговоров стало ясно, что его решения будут зависеть от успехов или неудач противоборствующих сторон.

В тот же день, когда союзники оставили Троа, в город вступила гвардия Наполеона, возглавляемая им самим. Тогда же в Люзиньи начались переговоры о перемирии, но они ни к чему не привели и были прерваны 21 февраля, что косвенно подтверждало грядущую неудачу конгресса в Шатильоне.

Ещё за неделю до переговоров в Люзиньи, 13 февраля, в Бар-Сюр-Об состоялся военный совет союзников. Он был вызван тем, что Богемская армия пришла в совершеннейшее расстройство: дисциплина упала, шайки голодных мародёров грабили мирное население. Александр потребовал остановить гибельное и бессмысленное отступление и перейти в наступление, которое способствовало бы повышению морального духа войск.

— Если моё требование не будет исполнено, — сказал Александр, — то я отдалюсь от главной армии со всеми находящимися в ней русскими войсками, соединюсь с Блюхером и пойду на Париж.

Александр обратился к Фридриху-Вильгельму с вопросом: помогут ли пруссаки ему в этом намерении?

Прусский король поддержал Александра. Австрийцам не оставалось ничего другого, как поддержать русского императора.

В результате этого армия Блюхера стала главной, а армия Шварценберга — вспомогательной, в задачу которой входило поддержать русских и пруссаков, как только они пойдут вперёд.

После этого Александр уехал в город Шомон, где 17 февраля по его настоянию союзники подписали договор, обязавшись в течение двадцати лет сохранять верность взаимным обязательствам против общего врага, выставляя по 150 тысяч человек австрийских, русских и прусских войск. Англия же обязалась ежегодно давать на их вооружение и содержание по пяти миллионов фунтов стерлингов ежегодно.

Всё это время Наполеон метался между армиями Блюхера и Шварценберга, нанося им попеременно один удар за другим. Однако этим ударам было далеко до прежних: союзники иногда чуть пятились, иногда оставались на поле боя, но всё же упорно шли на Париж.

Неотвратимое падение Парижа заставило активизироваться тех французов, которые были готовы переменить ориентацию и пожертвовать Наполеоном для спасения самих себя и сохранения своих привилегий при новом правительстве.

Во главе этих людей оказался бывший министр иностранных дел Франции Ш. Талейран.

5 марта Александр выехал из Троа в Арси, где размещался штаб Шварценберга. Он потребовал свести воедино разбросанные корпуса Богемской армии и начать наступление.

Как раз в это время безрезультатно закончился Шатильонский конгресс, и исход войны стал зависеть только от силы оружия.

Не теряя ни часа, Наполеон подошёл к Арси и смело вступил в бой против 100-тысячной армии Шварценберга, имея в своём распоряжении лишь 30 тысяч человек. Несмотря на недостаток сил, он всё же сумел избежать поражения и умело отступил за реку Об.

Спасая Париж, Наполеон пошёл к Витри, а затем к Сен-Дизье, надеясь, что армии союзников пойдут за ним и не станут двигаться к Парижу.

Однако Александр полагал, что самое главное теперь — взятие Парижа, и на военном совете с русскими генералами Барклаем, Дибичем и Толем 12 марта принял решение идти на Париж.

Днём раньше австрийцы направили армию Шварценберга на преследование Наполеона, и, когда у Александра военный совет закончился, австрийские войска уже шли по дороге к Витри.

Александр со своим штабом догнал Шварценберга, вместе с которым ехал и прусский король, остановил их и, разложив перед ними карту, сумел убедить и того и другого в правильности своего плана.

Шварценберг тут же послал приказы всем корпусам Богемской армии изменить направление движения и идти на Париж.

Для того чтобы ввести Наполеона в заблуждение, вслед его войскам, уходившим к Сен-Дизье, был послан крупный кавалерийский отряд под командованием генерала Винценгероде. Ему было приказано высылать вперёд квартирмейстерские команды для мнимого поиска квартир союзным монархам.

А тем временем 13 марта союзники начали наступление на Париж. В этот же день их кавалерия при деревне Фер-Шампенуаз нанесла стремительный удар по корпусам Мармона и Мортье, шедшим на соединение с главными силами Наполеона. 23 тысячи французских пехотинцев при 82-х орудиях были атакованы 16-ю тысячами кавалеристов, которыми командовал Барклай-де-Толли. Французы, выдвинув вперёд артиллерию, встали в огромное, ощетинившееся штыками каре.

Предложение сдаться они отвергли и были смяты и изрублены русскими кирасирами, драгунами и уланами.

В это же время севернее Фер-Шампенуаза 2-й кавалерийский корпус под командованием генерал-лейтенанта барона Ф. К. Корфа атаковал пехотные дивизии генералов Пакто и Аме и разбил их.

Александр лично руководил этим боем. Как и солдаты Мармона и Мортье, дивизии Аме и Пакто встали в каре и тоже отказались сдаться.

Русская кавалерия начала беспощадную рубку пехоты. Александр, видя это и желая прекратить кровопролитие, отдал приказ прекратить бой, но в пылу борьбы офицеры не могли остановить своих подчинённых.

Тогда Александр, подвергая себя опасности, сам въехал в погибающее французское каре, окружённый лейб-казачьим полком. Резню удалось прекратить.

Остатки французских войск из-под Фер-Шампенуаза отошли к Парижу. По их следам армии союзников двинулись на столицу Франции.

В авангарде русских войск шёл конный гренадерский корпус Н. Н. Раевского. «Встретившись под Арисом (Арси-Сюр-Об. — Примеч. авт.) с армиею Бонапарте, после кровопролитной битвы Раевский входит в город на пятах неприятеля и преследует его на Витри, — писал будущий декабрист полковник М. Ф. Орлов. — Потом, переменив свой фронт, он атакует у Фер-Шампенуаза корпуса Мармона и Мортье, заставляет их поспешно отступить и после нескольких переходов является первый в виду гордой столицы Франции»[208].

Вечером 17 марта Александр и его свита остановились на ночлег в замке Бонди, в семи вёрстах от Парижа. 100 тысяч союзных войск (из них 63 тысячи русских) встали у стен города. Кроме того, 70 тысяч союзных войск были на подходе — им оставалось менее одного перехода.

Боевой дух союзников был необыкновенно высок и подогревался весьма благоприятными известиями об успехах герцога Веллингтона, вытеснившего французов из Испании и только что занявшего Бордо, и известием об успехе австрийцев, взявших Лион.

На пути союзных войск, приготовившихся к штурму Парижа, лежало множество оврагов, парков, лесов и рощ, а также два больших канала — Уркский и Сен-Дени. С севера Париж окружали высоты и холмы. Наиболее трудными для преодоления были холмы Бельвиля и высоты Монмартра.

Серьёзными препятствиями могли стать Венсеннский замок, расположенный у опушки одноимённого леса, а также несколько массивов толстостенных каменных домов перед дворцами Тюильри, Тильмон и Фонтене.

Наполеон никогда не допускал мысли, что чья-либо армия может когда-нибудь оказаться у стен его столицы, и потому город не был подготовлен к обороне.

Только когда союзные армии уже оказались в опасной близости, парижане стали наспех намётывать земляные брустверы и возводить другие укрепления. Пушки же стали втаскивать на высоты, когда до штурма города оставались считанные часы.

Гарнизон Парижа был относительно немногочислен и имел неоднородный состав. Всего в рядах защитников города было 45 тысяч человек со 145-ю орудиями. В их числе находилось около 12 тысяч национальных гвардейцев, небольшое число рекрутов, кадеты, несколько сот инвалидов.

Наполеон был далеко от Парижа, императрица Мария-Луиза с сыном выехала в Рамбулье, в городе остался брат Наполеона Жозеф, бывший король Испании; он и взял в свои руки оборону города. Однако его положение осложнялось тем, что многие парижане не хотели, чтобы их город подвергся испытанию огнём, и искренне желали окончания бесконечной войны.

На рассвете 18 марта Раевский атаковал неприятеля у Бельвиля, но был остановлен. Барклай послал ему на помощь прусскую и баденскую гвардию, русских гренадер.

В 11 часов утра справа от Раевского появились колонны Блюхера, а вслед за ними — корпус Евгения Вюртембергского.

Барклай приказал начать общую атаку на город и бросил в бой 2-ю гвардейскую пехотную дивизию Ермолова. Наступление завершилось успехом: союзные войска ворвались в Париж.

В то время, когда происходили эти события, вся свита Александра уже была в сёдлах и только ожидала выхода императора. Однако Александр во дворе замка Бонди не появлялся: он беседовал со взятым в плен сапёрным капитаном Пейром.

После получасового разговора с пленным Александр убедился, что парижане в большинстве своём не желают войны и готовы к сдаче. Тогда Александр попросил Пейра поехать к командующему парижским гарнизоном и объявить ему, что русский император требует сдачи Парижа и что он воюет не с Францией, а с Наполеоном.

Вместе с Пейром в Париж поехал флигель-адъютант Александра М. Ф. Орлов.

«Если мы можем приобресть этот мир не сражаясь, тем лучше, — сказал Орлову Александр, — если же нет, то уступим необходимости — станем сражаться, потому что волей или неволей, с бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна ныне же ночевать в Париже»[209].

Пейр и Орлов в сопровождении двух трубачей поскакали в пригородную деревню Пантен, уже занятую русской пехотной бригадой, которая продолжала вести бой на окраинах Парижа.

Только после того, как во всех пунктах, кроме Монмартра, сопротивление оборонявшихся было подавлено, Жозеф Бонапарт разрешил маршалам вести с союзниками переговоры о перемирии, но не о капитуляции.

Французскому парламентёру, приехавшему с этим предложением к Александру, во встрече было отказано и ещё раз заявлено, что речь может идти только о сдаче города.

С этим требованием Орлов, к тому времени возвратившийся к Александру, вновь поехал к французам, на сей раз — к маршалу Мармону. Вместе с Орловым были направлены Нессельроде и адъютант Шварценберга полковник граф Парр.

Переговоры состоялись у Вилеттской заставы. С французской стороны в них участвовал кроме Мармона и маршал Мортье. Несмотря на то, что союзниками были взяты господствующие над Парижем Монмартрские высоты, маршалы не соглашались на капитуляцию.

День 18 марта подходил к концу. Орлов по его собственной воле остался у французов заложником, а Нессельроде и Парр возвратились в Бонди.

Между тем после взятия Монмартра Александр объехал войска, поздравляя их с победой. Встретив Барклая, Александр поздравил его со званием фельдмаршала.

Справедливости ради, следует сказать, что этого же звания в один день с Барклаем был удостоен и Аракчеев, но когда он увидел приказ, подписанный Александром, то самым решительным образом воспротивился и упросил его ни в коем случае не давать ему звания фельдмаршала, считая себя недостойным его. Александр согласился, и Аракчеев остался, как и был, генералом от артиллерии.

Вечер 18 марта Александр провёл в замке Бонди.

За минувший день боев в Париже и его пригородах союзники потеряли убитыми 8400 человек. Из них 6 тысяч пришлось на долю русских. Бои, несмотря на подавляющее численное превосходство союзников, были очень упорными. Дело осложнялось ещё и тем, что Александр запретил использовать артиллерию в тех случаях, когда от её огня могли пострадать дворцы, памятники и жилые кварталы. К тому же союзные солдаты и офицеры понимали, что в Париже происходит последнее сражение, и это обстоятельство налагало отпечаток на их действия. И всё же храбрость и самоотверженность были присущи как союзникам, так и их противникам.

Вот лишь один эпизод, о котором рассказывали очевидцы. На улице Парижа был смертельно ранен поручик Яковлев. Он служил в пехотном полку графа Аракчеева. Зная, что умрёт, поручик попросил лекаря:

— Прошу вас, сумейте продлить мне жизнь до завтра, чтоб я видел, как русские войдут в Париж...

Когда день 18 марта кончился и настали сумерки, ни одна из воюющих сторон не имела намерения уступить. Союзников в этом стремлении укрепляли одержанные в тот день успехи, французов — патриотическая клятва отстаивать Париж до конца. Они тешили себя надеждой на скорый подход к городу Наполеона с армией.

Вечером в Париж прибыл адъютант Наполеона генерал-лейтенант де Жерарден. Он передал устный приказ Наполеона взорвать гренельский пороховой склад «и в одних общих развалинах погрести и врагов и друзей, столицу со всеми её сокровищами, памятниками и бесчисленным умным народонаселением»[210]. Однако полковник Лескур, которому было приказано сделать это, отказался, потребовав письменного приказа императора.

В два часа ночи к М. Ф. Орлову с письмом за подписью К. В. Нессельроде приехал полковник Парр. Союзники соглашались выпустить из Парижа французскую армию, но сохраняли за собой право преследовать её. Маршал Мармон принял это предложение, и за четверть часа Орлов составил условия капитуляции Парижа.

В соответствии с ними французские войска оставляли город 19 марта к 7 часам утра, а союзники могли войти в Париж не ранее 9 часов. Все арсеналы и военные склады должны были в полной сохранности перейти в руки союзников. Национальные гвардейцы и жандармы обезоруживались. Последняя статья гласила: «Город Париж передаётся на великодушие союзных государей».

В ночь на 19 марта префект департамента Сены Шаброль, префект полиции Пакье и некоторые мэры парижских районов прибыли в Бонди, в Главную квартиру Александра I, сопровождаемые Орловым.

Утром 19 марта Александр сказал депутатам: «Судьба войны привела меня сюда. Ваш император, бывший мой союзник, обманул меня трижды. Он пришёл даже в недра моей державы, неся бедствия и опустошения, следы которых надолго останутся неизгладимыми. Защита справедливого дела привела меня сюда, но я далёк от мысли воздать Франции злом за зло. Я справедлив. Я знаю, что французы в том неповинны. Я почитаю их своими друзьями и хочу доказать им, что, напротив тому, плачу за зло добром. Один лишь Наполеон мне враг. Я обещаю своё покровительство Парижу и буду заботиться о сохранении всех его гражданских заведений. В столицу войдут лишь отборные войска. Ваша национальная гвардия, состоящая из лучших граждан Парижа, останется неприкосновенной. А о будущем вашем счастье вы должны заботиться сами.

Вам необходимо правление, которое возвратило бы спокойствие и вам и Европе, исполните это — и вы найдёте во мне того, кто всегда будет содействовать вашим усилиям»[211].

На следующий день Александр велел опубликовать документ, который тогда называли прокламацией: «Войска союзных держав вступили в столицу Франции. Союзные монархи принимают обеты французской нации. Они объявляют:

Что если условия мира долженствовали основываться на твёрдых залогах тогда, когда честолюбие Бонапарта должно быть укрощено, то ныне эти условия должны быть тем более благоприятнее, потому что Франции возвращается мудрый опыт правления и Франция, таким образом, сама начинает представлять надёжную гарантию общего спокойствия.

Вследствие этого союзные монархи всенародно объявляют:

Что они не желают более вести переговоры ни с Наполеоном Бонапартом, ни с кем-либо из его фамилии;

Что они почитают неприкосновенность древней Франции в той форме, в какой она существовала при её законных королях; они готовы сделать ещё больше, потому что твёрдо уверены в том, что для счастья Европы Франция должна быть велика и могущественна;

Что они признают и будут покровительствовать тому строю, который Франция сама у себя установит.

Для этого они приглашают сенат назначить временное правительство, которое могло бы заботиться о благе общества и сумело бы приготовить конституцию, достойную французского народа.

Объявленные мною намерения разделяются и всеми союзными державами.

Александр I»[212].

Когда парижские депутаты ушли, Александр приказал Нессельроде ехать в город и встретиться там с Талейраном, для того чтобы обсудить с ним первоочередные меры, которые следовало предпринять.

Нессельроде поехал в Париж в сопровождении только одного казака-ординарца.

«Бульвары были покрыты нарядною толпою, — писал Нессельроде впоследствии в своих записках. — Казалось, народ собрался, чтобы погулять на празднике, а не для того, чтобы присутствовать при вступлении неприятельских войск. Талейран был за туалетом. Полупричёсанный, он выбежал ко мне навстречу, бросился в мои объятия и осыпал меня пудрой. Успокоившись несколько, он велел позвать людей, с которыми он находился в заговоре. То были герцог Дальберг, аббат де Прадт, барон Луи. Я передал своим собеседникам желания императора Александра, сказав им, что он остановился окончательно на одной лишь мысли: не оставлять Наполеона на французском престоле; что затем вопрос, какой порядок вещей должен заменить его, будет разрешён государем не иначе, как по совещании с теми выдающимися людьми, с которыми ему предстоит войти в сношение»[213].

Во время свидания с Талейраном Нессельроде получил срочно присланную ему от Александра записку, что Елисейский дворец, где он намеревался остановиться, заминирован.

Нессельроде спросил у Талейрана, может ли такое быть. На что князь Беневентский ответил, что хотя и не верит этому, но осторожность — прежде всего, и, пока дворец не будет проверен, он, Талейран, приглашает государя в свой дом.

Впоследствии говорили, что слух о минировании Елисейского дворца распустил сам Талейран, сам же устроил всю эту интригу, чтобы получить возможность самому прежде всех других влиять на своего высокого гостя.

Пока Нессельроде находился у Талейрана, к Александру в Бонди приехал Коленкур, присланный Наполеоном. Коленкур передал просьбу Наполеона о немедленном заключении мира на ранее предложенных ему союзниками условиях.

Александр решительно отказал и добавил, что союзники намерены лишить Наполеона трона, а затем согласиться «с общим голосом почётнейших людей Франции».

Когда Коленкур вышел во двор замка, то увидел стоящую под седлом светло-серую лошадь, на которой Александр должен был въехать в Париж. Коленкур узнал её. Эту лошадь по имени Эклипс Коленкур подарил по приказу Наполеона Александру после подписания Тильзитского мира.

В 10 часов утра Александр выехал из Бондийского замка в Париж. Через версту он встретил прусского короля и Шварценберга, пропустил вперёд русскую и прусскую гвардейскую кавалерию и во главе свиты двинулся к Парижу. Следом шли русский гренадерский корпус, дивизия гвардейской пехоты, три дивизии кирасир с артиллерией и дивизия австрийских гренадер.

Чудесная погода усиливала торжественность и праздничность этого великолепного шествия. Обратившись к ехавшему рядом с ним Ермолову, Александр сказал:

   — Ну что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка...

Ермолов смутился.

   — Не знаю, государь. Могу сказать только, что слова, которые я удостоился слышать от вашего величества, никогда ещё не были сказаны монархом своему подданному.

Город встретил Александра криками тысячных толп: «Виват, Александр! Виват, русские!», сделав въезд победителей в Париж подлинным триумфом, не уступавшим по торжественности таким же въездам Наполеона после одержанных им побед.

Затем Александр в течение четырёх часов принимал парад союзных войск, после чего пешком отправился в дом Талейрана. Как только он туда прибыл, началось совещание, на котором кроме него были Фридрих-Вильгельм, Шварценберг, Нессельроде, Талейран, герцог Дальберг, князь Лихтенштейн и генерал Лоццо ди Борго.

Целью совещания было наметить переход к новой власти, так как Александр был решительно настроен заставить Наполеона отречься от престола.

Александр открыл собрание краткой речью, в которой заявил, что его главной целью является установление прочного мира. Что же касается будущего устройства Франции, то союзники готовы на любой из вариантов: на регентство жены Наполеона императрицы Марии-Луизы при сохранении трона за трёхлетним сыном её и Наполеона Жозефом Бонапартом; на передачу власти Бернадоту; на восстановление республики и на возвращение Бурбонов — словом, на любое правительство, угодное Франции.

Все присутствующие, высказались за Бурбонов. Выступавший последним Талейран закончил свою речь словами:

   — Возможны лишь две комбинации: Наполеон или Людовик Восемнадцатый. Республика невозможна. Регентство или Бернадот — интрига. Одни лишь Бурбоны — принцип.

Завершая заседание, Александр сказал:

   — Нам, чужеземцам, не подобает провозглашать низложение Наполеона, ещё менее того можем мы призывать Бурбонов на престол Франции. Кто же возьмёт на себя инициативу в этих двух великих актах?

И Талейран указал на Сенат, который должен был немедленно назначить временное правительство.

   20 марта Сенат под руководством Талейрана учредил временное правительство, а на следующий день объявил Наполеона и всех членов его семьи лишёнными права занимать французский престол.

   21 марта Александр снова принял Коленкура и заявил ему, что Наполеон должен отречься от престола.

На вопрос Коленкура: «Какое владение будет оставлено Наполеону?» — Александр однозначно и конкретно ответил:

   — Остров Эльба.

В тот же день Александр принял делегацию Сената и сообщил о своём решении немедленно возвратить во Францию всех пленных, находящихся в России.

Вообще каждый шаг Александра, сделанный на глазах у парижан, будь это хотя бы и самые простые люди, отличался желанием завоевать симпатии французов...

Александр держался просто, был ласков, щедр, остроумен. Он любил нравиться, и ему удавалось это. К тому же подкупали его безукоризненное знание французского языка и манеры прекрасно воспитанного человека.

Об этом свидетельствует множество эпизодов. Вот лишь два из них.

Некто прямо на улице сказал Александру:

   — Мы уже давно ожидали вашего прибытия в Париж...

   — Я бы пришёл и раньше, но виною моей медлительности была храбрость французов...

Когда нечаянно царская карета перевернула какой-то лёгкий частный экипаж, Александр сам извинился перед пострадавшим, велел записать его имя, адрес и на следующий день прислал потерпевшему перстень, карету и прекрасную лошадь.


Мы оставили Наполеона, когда союзные монархи, послав вдогонку за французской армией 10-тысячный кавалерийский отряд Винценгероде, повернули главные силы на Париж.

Узнав о предпринятом союзниками манёвре, Наполеон форсированным маршем пошёл к столице. Однако утром 18 марта его передовые отряды были ещё в 150-ти вёрстах от города. Наполеон, обогнав свою кавалерию, помчался к Парижу, но уже в 20-ти вёрстах от него встретил передовые части Мармона, вышедшего из города утром 19 марта.

Ему ничего не оставалось, как отступить к Фонтенбло. Однако он не сложил оружия, а лишь ждал подхода своей армии.

Узнав от Коленкура о намерениях лишить его престола и отправить на Эльбу, Наполеон утвердился в своём намерении сражаться до конца.

Армия была на его стороне, но маршалы решили прекратить войну, превращавшуюся в бессмысленное кровопролитие, и вынудили Наполеона отказаться от престола в пользу своего трёхлетнего сына при регентстве императрицы Марии-Луизы.

   23 марта Наполеон подписал условное отречение, для того чтобы Коленкур, Ней, Макдональд и Мармон могли на этом основании начать переговоры с союзниками.

Поздно ночью посланцы Наполеона приехали в Париж и немедленно были приняты Александром. Окончательный ответ они получили утром. Александр решительно высказался за реставрацию Бурбонов. Наполеону предлагался остров Эльба, а Марии-Луизе и её сыну — владения в Италии.

25 марта Наполеон подписал безусловное отречение от престола и послал этот акт Александру.

Коленкур передал документ об отречении, после чего остался с Александром с глазу на глаз. Неожиданно для Коленкура Александр начал говорить о Наполеоне с теплотой и участием, а о Бурбонах и их приверженцах — с нескрываемой досадой и раздражением.

Тем не менее в тот же день Сенат Франции призвал на трон брата казнённого Людовика XVI — Станислава Ксаверия, графа Прованского, вскоре вступившего на престол под именем Людовика XVIII.

В эти же дни по приказу Александра на месте казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты была отслужена панихида, которую большинство парижан восприняли как духовное торжество русских и знак к примирению.

29 марта Александр наградил орденом Андрея Первозванного Лагарпа, находившегося в Дижоне, и послал князя Волконского к его жене в пригород Парижа, в её загородный дом.

Волконский от имени Александра предложил мадам Лагарп денежную субсидию и охрану, но она отказалась от того и другого.

Тогда к ней поехал сам Александр. Он поднялся на четвёртый этаж, где жила мадам Лагарп. Как только он появился, жена Лагарпа почтительно встала и, по-видимому, намеревалась стоять во всё время аудиенции.

   — Вы очень изменились, — сказал ей Александр.

   — Я была со всеми прочими подвержена переменам обстоятельств, — ответила жена Лагарпа.

   — Я хотел сказать только то, что прежде вы без чинов садились рядом с воспитанником вашего супруга и дружески разговаривали с ним, а теперь перед ним же стоите, — ответил Александр и усадил её рядом с собой...

29 марта из ставки австрийского императора Франца I, расположившейся в Дижоне, в Париж приехал Меттерних с целью обговорить условия отречения от престола низверженного Наполеона.

Он возражал против предоставления Наполеону Эльбы, утверждая, что из-за этого — не пройдёт и двух лет — начнётся новая война. Однако Александр сказал, что он дал слово, которое не может взять назад, и что нельзя сомневаться в обещании солдата и государя, тем самым не оскорбляя его. Меттерних вынужден был согласиться с Александром, хотя будущее показало, что он оказался более чем прав в своём предвидении: не прошло и года, как такая война началась.

30 марта условия отречения были подтверждены союзниками, и 8 апреля Наполеон в сопровождении союзных комиссаров выехал из Фонтенбло. 3 мая он прибыл на Эльбу.

Через четыре дня после отъезда Наполеона из Фонтенбло, 12 апреля, Людовик XVIII отбыл из Дувра в Кале. Перед тем как покинуть Англию, он заявил, что возвращению на трон Франции он более всего обязан Англии. Тем самым Людовик недвусмысленно дал понять о своей будущей внешнеполитической ориентации.

На первой встрече с русским монархом в Компьенском замке Людовик вёл себя надменно, принял Александра сидя в кресле, предложив своему гостю обычный стул, чем очень обидел его.

21 апреля Людовик XVIII въехал в Париж и поселился в Тюильри.

Его отношения с Александром ещё более ухудшились. Король не упускал случая, чтобы показать, что в Париже первая персона, несомненно, он. Однажды на званом обеде у себя во дворце он грубо отчитал лакея за то, что блюдо сначала было подано Александру, а потом ему.

После обеда Александр отметил:

— Мы, северные варвары, у себя дома более вежливы. — И добавил: — Можно подумать, что он возвратил мне утраченный престол...

Всё это привело к тому, что Александр начал проявлять открытые симпатии к Жозефине Богарнэ и членам семейства Бонапартов. Последнее обстоятельство вызвало новый прилив симпатии французов к русскому императору. Популярность Александра среди парижан росла.

Александр много ездил по Парижу и на каждом шагу расточал улыбки и доброту, не без успеха стремясь понравиться жителям завоёванной им французской столицы.

Барон Штейн, видный прусский государственный деятель, глава патриотического комитета по немецким делам, возглавившего борьбу немцев против французского владычества в Германии, человек редкой прямоты и честности, писал, что Александр вёл себя в завоёванном Париже, сочетая редкую мудрость и благородство с мужеством и возвышенностью души. Штейн писал: «Образ действий императора Александра покоряет все сердца, насильно отрывает их от тирана, заставляет французов забыть, что в их столице распоряжаются иноземцы. Император вёл переговоры о внутренних делах Франции, руководствуясь самыми чистейшими, возвышеннейшими принципами. Он ничего не предписывал, не принуждал ни к чему, он давал свободу действия, он охранял, но не говорил как владыка»[214].

Особенно подкупал французов Александр тем, что ездил по Парижу без всякой охраны, не уведомляя даже начальника парижской полиции о своих маршрутах.

Вместе с тем, приветливый и ласковый по отношению к французам, он оставался совершенно иным по отношению к собственным солдатам и офицерам. Победители Наполеона, размещённые в казармах своих противников, жили под стражей, впроголодь, а если выходили на улицы Парижа, то их могли арестовать не только французские полицейские, но и патрули Национальной гвардии. Русские солдаты нередко учиняли драки и с полицейскими, и с национальными гвардейцами и, как правило, выходили из них победителями. Однако это было для них небольшим утешением, так как впереди их ждала та же голодная и подневольная жизнь в казарме.

Всё это привело к массовому дезертирству русских солдат и унтер-офицеров, которых с удовольствием брали в работники зажиточные крестьяне, так как более миллиона французов погибло в наполеоновских войнах.

Среди дипломатических вопросов особо важное место для Александра имел польский вопрос. Было решено предать забвению былую вражду, когда десятки тысяч поляков сражались в национальных легионах на стороне Наполеона.

Александр согласился сохранить эти части, их знамёна и национальную кокарду и разместить в Варшавском герцогстве — государстве, созданном в 1807 году по Тильзитскому миру Наполеоном. Во главе польских войск был поставлен цесаревич Константин Павлович.

Одновременно Александр сделал попытку привлечь на свою сторону Тадеуша Костюшко, выпущенного в 1796 году Павлом I из Петропавловской крепости и с 1798 года жившего в Париже.

Александр знал, что Костюшко пытался привлечь на свою сторону и Наполеон, но попытка Бонапарта закончилась неудачей.

После занятия Парижа союзниками Костюшко начал переписку с Александром.

Отвечая на его первое письмо, Александр писал 3 мая 1814 года следующее: «С особым удовольствием, генерал, отвечаю на ваше письмо. Самые дорогие желания мои исполняются. С помощью Всевышнего я надеюсь осуществить возрождение храброй и почтенной нации, к которой вы принадлежите. Я дал в этом торжественную клятву, и благосостояние польского народа всегда было предметом моих забот. Одни лишь политические обстоятельства послужили преградою к осуществлению моих намерений. Ныне препятствия эти уже не существуют, они устранены страшною, но в то же время и славною двухлетнею войною. Пройдёт ещё несколько времени, и при мудром управлении поляки будут снова иметь отечество и имя, и мне будет отрадно доказать им, что человек, которого они считают своим врагом, забыв прошедшее, осуществит все их желания. Как отрадно будет мне, генерал, иметь вас помощником при этих благородных трудах! Ваше имя, ваш характер, ваши способности будут мне лучшею поддержкою»[215].

Александр лично встречался с Костюшко. Это произошло на балу у княгини Яблоновской, устроенном по совету приехавшего в Париж Адама Чарторижского. Александр спросил Костюшко:

   — Желаете ли вы возвратиться в Польшу?

   — Я горячо желаю умереть на родине, но вернусь в Польшу только тогда, когда она будет свободна, — ответил Костюшко.

Наиболее же значительным событием, произошедшим 18 мая 1814 года, было подписание первого Парижского мира. (Когда договор подписывали, не думали, что через полтора года придётся подписывать ещё один мирный договор. Но об этом — впереди).

По первому Парижскому договору, под которым поставили подписи представители России, Англии, Австрии и Пруссии, а затем Швеции, Испании и Португалии, Франция оставалась в границах 1792 года, предоставив независимость Голландии, Швейцарии, итальянским и немецким королевствам, княжествам и городам-республикам. Всего же из-под скипетра Франции вышло около 15 миллионов подданных. Кроме того, Франция утрачивала и многие колонии.

Александр настоял на том, чтобы все ценности, вывезенные Наполеоном из завоёванных им государств, остались в Париже. Он обосновывал это тем, что в Париже они доступнее для обозрения, чем в десятках второстепенных городов, где прежде находились. С ним согласились, однако в протокол это его предложение внесено не было.

Прусский король потребовал уплаты 132 миллионов франков за содержание в 1812 году французских войск, но Людовик XVIII тут же заявил, что скорее истратит ещё 300 миллионов на войну с Пруссией, чем выполнит это требование.

Александру удалось примирить Фридриха-Вильгельма с Людовиком, убедив прусского короля отказаться от выдвинутого им требования, и, таким образом, общий долг Франции союзникам составил всего 25 миллионов франков.

Важным пунктом договора был и тот, согласно которому через два месяца в Вене должен был состояться большой международный конгресс.

Следующим крупным событием, энергично подготовлявшимся Александром, было провозглашение новой конституции Франции.

Александр не хотел уезжать из Парижа и уводить свои войска, прежде чем Сенатом Франции не будет принят основной закон государства, в котором чётко и определённо будут даны гарантии гражданских свобод, а притязаниям возвратившихся эмигрантов-роялистов будут положены решительные препоны.

Только получив текст этой конституции, известной под именем хартии, Александр 22 мая выехал из Парижа. Однако путь его лежал не в Петербург, а в Лондон. Он был ещё в пути, когда пришло извещение, что хартия принята Сенатом и Законодательным собранием Франции.

Тогда же в Париже комендант города генерал Ф. В. Остен-Сакен сложил с себя полномочия коменданта, городские караулы были переданы Национальной гвардии, генерал-адъютант Александра I Поццо ди Борго занял пост русского посла при дворе Людовика XVIII.

В Англии Александра I сопровождала большая и великолепная свита. В числе её первых лиц были: М. Б Барклай-де-Толли, М. И. Платов, А. И. Чернышов, Ф. П. Уваров, П. А. Толстой, А. П. Ожаровский, К. В. Нессельроде, А. Чарторижский. Не было только А. А. Аракчеева, который накануне отъезда отпросился по болезни в отпуск.

Александр с неохотой отпустил своего фаворита, не преминув написать ему следующее письмо: «С крайним сокрушением я расстался с тобой. Прими ещё раз всю мою благодарность за столь многие услуги, тобою мне оказанные и которых воспоминание навек останется в душе моей. Я скучен и огорчён до крайности, я себя вижу после 14-летнего тяжкого управления, после двухлетней разорительной и опаснейшей войны лишённым того человека, к которому моя доверенность была неограниченна всегда. Я могу сказать, что ни к кому я не имел подобной и ничьё удаление мне столь не тягостно, как твоё. Навек тебе верный друг»[216].

Это письмо как нельзя лучше подтверждает, что уже в 1814 году Александр был вполне готов к тому, чтобы проводить политический курс, олицетворением и символом которого станет Аракчеев.

26 мая Александр и король Фридрих-Вильгельм высадились в Дувре. Их встречали так же восторженно, как и в других европейских странах: англичане на сей раз утратили свою сдержанность, выпрягли лошадей из приготовленных союзным монархам экипажей и сами впрягались в оглобли, чтобы везти Александра и Фридриха-Вильгельма.

27 мая августейшие путешественники направились в Лондон, где им была оказана не менее тёплая и восторженная встреча. Для резиденции Александру был отведён один из лучших королевских дворцов — Сент-Джеймский.

2 июня в Оксфордском университете состоялись торжества, на которых Александр первым из русских был удостоен почётного диплома доктора прав.

Александр, несколько смутившись, сказал ректору:

   — Как мне принять диплом? Ведь я не держал диспута.

На что ректор возразил:

   — Государь! Вы выдержали такой диспут против угнетателя прав народов, какого не выдерживал ни один доктор прав на всём свете.

Желая сделать приятное Александру, принц-регент — будущий король Георг IV — возвёл лейб-медика царя Виллие в достоинство баронета, причём сам Александр нарисовал своему врачу герб и грамоту.

В суете торжеств и празднеств Александр тем не менее чётко определил свои политические симпатии и антипатии, сблизившись с оппозиционной королю партией вигов, чем вызвал недовольство Георга и лидеров партии тори.

14 июня Александр из Англии вернулся на континент: сначала в Кале, далее в бельгийский порт Остенде, а затем в Голландию. Его путешествие по этой стране описал всё тот же неутомимый А. И. Михайловский-Данилевский[217].

Он пишет, что нидерландский король Вильгельм, здраво рассудив, что никакой пышностью после Франции и Англии Александра не удивишь, решил, что лучшей встречей для русского царя может быть только народное гостеприимство.

17 июня Александр прибыл в Антверпен и оттуда поехал на голландскую границу, где уже стояли триумфальные ворота с надписью: «Александру Благословенному. Он избавил человечество, нам возвратил отечество».

Слова «нам возвратил отечество» не были пышной фразой. Дело в том, что русские войска, входившие в состав Северной армии, в 1813 году приняли активное участие в освобождении Голландии от владычества Наполеона. В свою очередь «битва народов» под Лейпцигом, а точнее её результат, привела к национально-освободительному движению в стране. В итоге осенью 1813 года в Голландию вернулся сын изгнанного короля Вильгельма Оранского — Вильгельм, в декабре провозглашённый королём. Теперь Вильгельм IV принимал союзного монарха, благодаря которому он оказался на троне.

В первой же деревне Александра I встретила официальная делегация, и один из её членов, генерал-майор Плат, сказал:

— Голландия освобождена вами от ига! С радостным сердцем, со всею известною честностью голландцев уверяем ваше величество, внука Великого Петра, в нашей благодарности, разделяемой всем народом, соорудившим в душр своей вечный памятник любви и признательности своему избавителю.

Александр скромно ответил, что благодарить следует не его, а Бога.

Отказавшись от почётного конвоя, Александр поехал к крепости Бреда, где был встречен пушечным салютом и колокольным звоном.

В Бреде русского императора приветствовал ещё один голландский генерал, фон дер Плат, — родственник предыдущего, Георгиевский кавалер, служивший в России и получивший золотую шпагу за отличие при штурме Измаила.

В Роттердаме Александра встретил король Вильгельм VI и повёз далее в Гаагу. Александр объехал едва не всю Голландию, побывав в Амстердаме, Бруке, Саардаме.

Особенно тепло встречали Александра в Саардаме, где в 1697 году жил Пётр Великий. Когда Александр вошёл в домик Петра I, то внезапно замолчал, поражённый бедностью и простотой его убранства, а затем тихо проговорил:

— Посмотрите, как немного нужно для человека!

Впоследствии, когда Александру всё чаще и чаще стала приходить мысль оставить трон и жить простым обывателем, он вспоминал Саардам, бедную тесную избушку плотника, и это ещё более укрепляло его в неотвязном намерении отказаться от жребия венценосца, уготованного ему судьбой.

Вечером саардамцы устроили праздничную морскую прогулку и сопровождали короля Вильгельма и Александра на более чем двухстах кораблях и яхтах.

В Амстердаме Александр осмотрел картинную галерею, кабинет редкостей, монетный двор, ботанический сад и несколько старинных церквей. Шумные почести и беспрерывные празднества утомили его, отчего, покинув Голландию, он велел титуловать себя графом Романовым и пытался путешествовать по Германии инкогнито.

Ненадолго он заглянул к матери Елизаветы Алексеевны маркграфине Баденской в город Брухзал, а затем решил на короткое время вернуться в Петербург, после чего отправиться на предстоящий конгресс в Вену.


Здесь позволительно будет прервать сюжет хронологического повествования, раскрывающий жизнь императора Александра I через его конкретные дела и поступки, тем или иным образом повлиявшие на ход русской истории, и остановиться на его внутренней, духовной жизни.

Мы уже познакомились с формированием его религиозных и нравственных убеждений в юности, отметили бурный всплеск религиозности во второй половине 1812 года под влиянием грозных и трагических событий Отечественной войны.

Когда гроза миновала и Александр из государя, терпящего бедствие, стал победителем Наполеона, мистические настроения и религиозные поиски не оставили его. Своеобразным толчком к размышлениям стала встреча Александра с представителями религиозной общины «Богемских братьев», основавших свою церковь ещё в XV веке после разгрома гуситского движения.

«Братья» жили как первые христиане — в смирении и бедности, соблюдая правила морали, не противились злу насилием. Вслед за основателем своей общины Петром Хельчицким они полагали, что всё человеческое общество может быть перестроено через духовное совершенствование людей. «Братья» отрицали католическую церковь, считая идеалом общину верующих с выборным священником во главе её.

В учении «Богемских братьев» Александру была близка идея спасения души через нравственное совершенствование и поиск Бога каждым человеком.

В том же 1814 году Александр, будучи гостем герцога Баденского, встретился с 74-летним Иоганном-Генрихом Юнг-Штиллингом — одним из авторитетных писателей-мистиков, известным в масонских кругах России.

Сын портного, в юные годы угольщик, Штиллинг много читал, занимался самообразованием, прослыл учёным человеком, общался с выдающимися умами Германии, среди которых были Гете и Гердер. В тридцать лет Штиллинг окончил медицинский факультет в Страсбургском университете, стал врачом. Однако круг его интересов постоянно расширялся, он стал читать лекции по гражданскому и административному праву, а затем и по сельскому хозяйству. Наконец, Штиллинг стал профессором Гейдельбергского, а потом и Марбургского университетов по финансовым проблемам.

Французскую революцию Штиллинг воспринял как исполнение пророчеств Апокалипсиса и стал утверждать, что его собственной миссией является борьба с нею.

Это укрепило позиции Штиллинга среди немецких аристократов, особенно в семье герцога Баденского, и принесло ему звание тайного советника, но лишило уважения студенческой молодёжи, из-за чего он вынужден был оставить университетскую кафедру.

К моменту встречи с Александром Штиллинг впал в крайнюю степень мистицизма, убеждая окружающих в том, что в нём воплотился Христос и он, Штиллинг, пророчествует устами Христа.

Штиллинг произвёл на Александра сильное впечатление, и впоследствии, когда Александр возвратился в Россию, он много сделал для популяризации произведений немецкого мистика на русском языке[218], сам читал и перечитывал его труды.

Можно сказать, что поиски смысла жизни, понимаемые Александром как наиболее адекватное и полное соответствие своей жизни заповедям Христа, не оставляли его, и в каждой новой стране, сталкиваясь с каким-либо новым этическим и религиозным учением, Александр пытался понять его, соотнести с тем, что уже знал, со своими убеждениями. Он или принимал, или отвергал эти учения, отдельные их концепции.

Так случилось с ним и тогда, когда он находился в Англии. В Лондоне произошла встреча Александра с двумя знаменитыми филантропами-квакерами — Алленом и Грелле.

Члены этой религиозной общины, называвшейся «Обществом друзей», отрицали официальную церковь с её институтом таинства и священнической иерархии, утверждали, что добрый и праведный человек сам, посредством молитвы, может вступить в контакт с Богом.

В мирской деятельности квакеры на первое место ставили пацифизм и щедрую благотворительность.

Аллен и Грелле добились свидания с Александром, чтобы внушить ему свои идеи, что царство Христа есть царство справедливости и всеобщего мира.

Александр принял и внимательно выслушал квакеров, потом побывал на их молитвенном собрании, после чего заверил Аллена и Грелле, что взгляды квакеров близки ему и что он един с ними в поклонении Христу.

Прощаясь с квакерами, Александр пригласил их приехать в Россию, пообещав своё покровительство, и такая встреча состоялась пять лет спустя.

По возвращении из Парижа в Петербург Александр вступил в Библейское общество, стал его августейшим патроном. Председателем общества был назначен А. II. Голицын. К 1824 году общество имело 89 отделений, а Библия была издана тиражом в 876 тысяч экземпляров на сорока языках народов Российской империи.

В 1815 году состоялись новые встречи Александра с теологами и богостроителями. 23 мая 1815 года Александр прибыл в свою Главную квартиру в Гейльбронне. Здесь он познакомился с известной писательницей баронессой Юлианой Крюденер, урождённой баронессой Фитингоф. Она была известна не столько своими литературными произведениями, сколько своими теологическими взглядами. Баронесса утверждала, что её душе доступно единение с Богом и она может в моменты озарения общаться с потусторонним миром. Ю. Крюденер верила, что на её долю выпала великая миссия обращения неверующих.

В 1814 году Крюденер познакомилась с фрейлиной Р. С. Струдзой, а затем, использовав близость Струдзы к жене Александра императрице Елизавете Алексеевне, познакомилась и с нею самой. Тогда-то Александр впервые услышал о баронессе Крюденер.

Вот почему Александр, находясь в Гейльбронне, вспомнил о баронессе, и ему очень захотелось, чтобы она посетила его. Как только он подумал об этом, раздался стук в дверь и князь Волконский сообщил, что некая баронесса Крюденер настоятельно просит, чтобы русский император немедленно её принял.

Александр был поражён и тотчас решил, что это отнюдь не простая случайность, а веление свыше.

Он немедленно принял знаменитую теософку, и та сказала ему следующее:

— Ваша жизнь полна заблуждениями тщеславия и суетности. Минутное пробуждение совести, сознание своих слабостей и временное раскаяние не являются полным искуплением грехов и не ведут к духовному возрождению. Нет, государь, вы ещё не приблизились к Богочеловеку... Вы ещё не получили помилования от того, кто один на земле имеет власть разрешать грехи. Вы ещё остаётесь в своих грехах. Вы ещё не смирились пред Иисусом, не сказали ещё, как мытарь, из глубины сердца: «Боже, я великий грешник, помилуй меня!» И вот почему вы не находите душевного мира. Послушайте слова женщины, которая также была великой грешницей, но нашла прощение всех своих грехов у подножия креста Христова... Государь, я прошу вас простить мне тон, каким я говорила. Поверьте, что я со всею искренностью сердца и перед Богом сказала вам истины, которые ещё не были вам сказаны. Я только исполнила священный долг относительно вас...

— Не бойтесь, — отвечал Александр, — все ваши слова оправдываются в моём сердце: вы помогли мне открыть в себе самом вещи, которых я никогда ещё в себе не видел; я благодарю за это Бога...[219].

Встречи с Крюденер происходили ещё не раз, в том числе и в Париже, куда баронесса приехала 2 июня 1815 года и поселилась неподалёку от Елисейского дворца.

Александр часто заезжал к ней, где вместе с её другом швейцарским пастором Эмпейтазом беседовал о спасении души.

Многие из его ближайшего окружения отмечали, что Александр сильно изменился, стал избегать балов, праздников и светской суеты, предпочитал оставаться в одиночестве.

Мистические настроения, нахлынувшие в 1812 году, не оставляли Александра всё последующее время, глубокая религиозность стала неотъемлемой чертой его жизни, определяющей во многих случаях поведение императора и принимаемые им решения.


Но вернёмся к хронологии событий. 12 июля 1814 года в одиннадцатом часу вечера Александр въехал в Павловск после полуторагодового отсутствия. Ещё с дороги, 8 июля, он послал петербургскому градоначальнику С. К. Вязьмитинову строгий наказ, запрещавший какие-нибудь торжества по поводу его возвращения. Вязьмитинов немедленно велел разбирать уже построенные триумфальные арки и отменил задуманный ранее фейерверк и иллюминацию.

Александр лишь переночевал в Павловске и уже в семь часов утра следующего дня приехал в Петербург. Отслужив торжественный молебен в Казанском соборе, Александр целиком погрузился в государственные дела.

Первым решением его была отставка министра иностранных дел графа Румянцева и назначение на его место Нессельроде, фактически уже исполнявшего обязанности министра в течение всей войны и бывшего почти неотлучно при Александре. Назначение Нессельроде встретило