КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 414737 томов
Объем библиотеки - 556 Гб.
Всего авторов - 153103
Пользователей - 94494

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Анд: Судьба Отверженных. Констанция (СИ) (Любовная фантастика)

как сказала моя супруга: автор что-то курила, и это - не сигареты.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Кучер: Апокриф Блокады (Альтернативная история)

В этой повести автор робко намекает, что ленинградцев во время блокады умышленно убили голодом и холодом советские руководители, чтобы они не разочаровались в идеалах коммунизма и лично товарищах Жданове и Сталине. Ну, может быть. Нынешним россиянам тоже ведь обещан рай. Нынешним руководством.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
renanim про Воронов: Помеченный на удаление (Социальная фантастика)

любителям круза понравится.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Анд: Как стать герцогиней, или Госпожа-служанка (СИ) (Любовная фантастика)

чем прекрасна "барышня-крестьянка" пушкина а.с., так это тем, что пушкин писал о том, о чём ЗНАЛ! это была его среда жизни, отношения между людьми, которые он видел и впитал с младенчества, мораль, которая была жизнью именно этого слоя - дворянства. поэтому и сейчас читается с увлечением.
графоманка по фамилии анд пишет о "прости господи". взяв что-то, похожее за пушкинский сюжет, вместо романтики и завлекательной интриги, у неё получилась шл-ха, влезшая в тело 17-летней графской дочери. и ведущая себя соответственно, как гулящая девка.
в общем, что читать не буду, понял уже, когда к 17 сопливке служанка обратилась: миледи.
МИЛЕДИ - ОБРАЩЕНИЕ К ЗАМУЖНЕЙ ДАМЕ!!!
это так же элементарно, как и вытирание места дефекации. ты берёшься писать об аристократии? ПОУЧИСЬ СНАЧАЛА! книжки почитай.
госсподи, как вы надоели, безграмотные, безмозглые, ленивые до труда. "многа букф" у них! мозги устанут!
если бы были, может быть и устали, пусто-до-эха-черепные.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Лабунский: Зима стальных метелей (Альтернативная история)

галиматья конечно но иногда интересные мысли проскакивают

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Serg55 про Лисина: Ведьма в белом халате (Фэнтези)

м.б. и интересно, но заблокировано

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
кирилл789 про Миленина: Невеста смерти (Любовная фантастика)

и что, вы хотите сказать, что вот этот, изображённый на обложке мужик с женскими сиськами и есть смерть с косой???
я посмотрел откуда автор, СПбГУ. понятно, питерский универ, где 63-летний доцент соколов расчленил свою 24-летнюю любовницу-аспирантку. а миленина лидия - его коллега. не удивляет.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Черные боги, красные сны (Сборник) (fb2)

- Черные боги, красные сны (Сборник) (пер. Ирина Альфредовна Оганесова, ...) (а.с. Джирел из Джойри) (и.с. Шедевры фантастики) 2.17 Мб, 637с. (скачать fb2) - Кэтрин Л. Мур

Настройки текста:



Кэтрин МУР Черные боги, красные сны

Черные боги 

Джирел знакомится с магией © Перевод В. Яковлевой

Женщина-воин, размахивая мечом, пронеслась как молния по захваченному ею мосту крепости Густард. Хриплый голос ее гремел из-под забрала, алый плюмаж развевался на гребне шлема. Она врезалась в толпу защитников крепости, и те не выдержали ее стремительной атаки и пустились наутек. Огромный могучий конь проложил дорогу следовавшим за ней воинам. У ворот завязалась короткая жаркая битва — вопли сражающихся, звон оружия и кольчуг, стоны раненых отдавались эхом под сводами арки. Подобно страшной боевой машине кружилась и вертелась в узком проходе Джирел из Джори, приведя в полное смятение защитников крепости. Огромные, подкованные железом копыта ее жеребца были так же смертоносны, как и ее стремительный клинок.

В боевых доспехах она была неуязвима для пеших воинов, и конь ее был тоже защищен тяжелой броней от ударов мстительных клинков. Эта воительница могла захватить ворота благодаря одной лишь мощи коня и молниеносности атаки. Очень скоро люди Густарда отступили под напором могучего боевого коня и его устрашающе кричащей наездницы. Меч Джирел и тяжелые копыта жеребца расчистили дорогу воинам Джори, и во двор замка Густарда ворвалась толпа одетых в доспехи победителей.

Желтые как янтарь глаза Джирел, сверкавшие из-под забрала, жаждали крови.

— Жирода! Привести сюда Жирода! — раздался из-под забрала ее свирепый крик.— Озолочу того, кто приведет ко мне волшебника Жирода!

В нетерпении она кружила по двору на разгоряченном коне. Она хотела спешиться, но мешали тяжелые доспехи. Она ничуть не боялась арбалетчиков, которые могли целиться в нее из узких бойниц, зияющих в угрюмых серых стенах крепости. А ведь стреле, пущенной из арбалета, была нипочем даже ее прочная броня.

Джирел ждала со всё нарастающим нетерпением. В окровавленных доспехах, с огромным мечом, лежащим поперек седельной луки, вид у нее был поистине устрашающий.

— Ведите сюда Жирода! Пошевеливайтесь, бездельники! — поторапливала она своих людей.

В ее голосе звучала такая страстная жажда крови, что люди, возвращавшиеся из замка, остановились поодаль и в нерешительности топтались на месте, сбившись в небольшие группы по два-три человека. Глядя на их лица, было нетрудно догадаться, что вернулись они ни с чем.

— Так что же? — в бешенстве крикнула Джирел.— Эй, Джиль! Нашел ты Жирода? Уоткин! Где этот чертов волшебник Жирод? Отвечайте сию минуту!

— Мы обыскали весь замок, госпожа,— раздался робкий голос,— но волшебник как сквозь землю провалился.

— О Боже! — простонала госпожа из Джори.— Господи! За что ты меня наказал, за что ты послал мне в слуги одних дураков? А среди мертвых вы искали?

— Мы искали повсюду, леди Джирел. Но волшебнику удалось ускользнуть.

Женщина вновь воззвала к Создателю, и в голосе ее не слышалось ни капли уважения.

— Помогите же мне спуститься с лошади, лодыри! Что ж, я найду его сама. Вряд ли он убежал далеко!

С огромным трудом мужчины сняли ее с норовистого коня. Двое мужчин помогали ей спуститься, а один держал лошадь. Пока они возились с ремнями и пряжками, освобождая ее от стальных доспехов, она глухим голосом осыпала их проклятиями — а ругалась она так изощренно, что любой солдат мог позавидовать. Наконец сняли последнюю стальную пластину, и перед всеми предстала женщина стройная и крепкая, как юноша. Ее медные волосы оттеняли горящие ярким огнем глаза. Под броней она носила мягкую и легкую, как шелк, кольчугу, сделанную в Святой земле, и рубашку из оленьей кожи, защищавшую нежную молочно-белую кожу.

Эта женщина состояла из сплошных противоречий. Воительница из Джори, пылкая как огонь, холодная как сталь, тело ее было нежным, а воля железной. У нее был жесткий волевой подбородок, но форма рта выдавала чувствительность натуры, в которой она не призналась бы ни за что на свете.

— За мной, жалкие недоумки! — крикнула она, трепеща от ярости,— Я найду этого проклятого колдуна и снесу ему голову с плеч вот этим самым мечом! Я не отступлюсь, даже если мне придется всю жизнь за ним гоняться! Я его проучу, он у меня будет знать, как нападать на подданных Джори! Клянусь небом, он заплатит своей жизнью за тех десятерых, что пали у Масси-Форд на прошлой неделе. Грязный колдун! Мы ему покажем, что бывает с теми, кто посмел поднять руку на Джори!

Изрыгая угрозы и проклятия, она быстрым шагом пересекла двор, и ее воины неохотно последовали за ней, боязливо поглядывая на серые башни Густарда. Замок Густард всегда пользовался дурной славой. Говорили, якобы там творились странные вещи и без разрешения хозяина никто не мог ни войти, ни выйти из замка. Нередко из-за толстых стен этой зловещей крепости доносились крики и стоны. Хотя солдаты Джирел, не задумываясь, кинулись бы за ней хоть в ад, когда начался штурм крепости Густард, они лишь робко плелись за своей повелительницей с замиравшими от ужаса сердцами, в которых не было ни тени надежды на победу. Казалось, она одна не испытывала страха перед этим могучим волшебником. Кто знает, может, ей довелось пережить нечто такое, после чего страх смерти уже не властен над человеком: среди жителей Джори тайком передавались слухи об их госпоже и о том, что с ней произошло такое, о чем человеку даже подумать страшно. Когда ужасная крепость Густард пала и защитники волшебника бросились врассыпную от могучего коня Джирел и людей из Джори, солдаты Джирел воспряли духом, и зловещие рассказы о

Жироде теперь казались им всего лишь глупыми сплетнями: ведь этот жуткий замок пал так же, как и сотни других, принадлежавших обыкновенным людям. Но сейчас, входя во второй раз в замок Густард, люди беспокойно шептались, озирались по сторонам и, сбившись в пугливое стадо, едва поспевали за своей госпожой, которая горела от нетерпения. Уж если из этого замка, все выходы из которого надежно охранялись, волшебник мог вот так просто исчезнуть, значит, это место нехорошее, и лучше бы его сжечь дотла и никогда о нем больше не вспоминать. Так думали люди, неохотно следуя за Джирел, мучаясь страхом и в то же время стыдясь собственной трусости.

Неистовая Джирел бесстрашно вошла в сводчатый тоннель, ведший в парадный зал Густарда. Неужели волшебник и в самом деле сбежал? При этой мысли ее охватил гнев, и он, как факел, осветил ей дорогу. Подойдя к дверям, Джирел замерла на секунду в нетерпеливом ожидании, оглядела зал, заваленный трупами, силясь догадаться, куда скрылся преследуемый.

— Сбежать он не мог,— твердо проговорила она.— Все пути перекрыты. Значит, волшебник где-то здесь.

Она прошла через зал, небрежно переворачивая ногой трупы, словно желая убедиться в том, что смерть не лишила ее сладости возмездия.

Даже через час безуспешных поисков, когда они поднимались в последнюю башню, Джирел все еще продолжала твердить, что волшебник не мог ускользнуть. Ведь она предусмотрела все: к реке вел тайный ход, но она заранее поставила возле него стражу; во рве под водой была потайная дверь, но и через нее он выйти не мог, ибо там тоже стояли ее люди. Она знала про все тайные ходы и двери и повсюду расставила часовых. Не осталось ни одного выхода, через который Жирод мог проскользнуть незамеченным. Устало поднялась она по лестнице последней башни. Уверенность ее поколебалась.

Обитая железом дверь открывалась наружу, и Джирел спустилась на пару ступенек вниз, пока слуги возились с тяжелой крестовиной, открывая проход для своей госпожи. Дверь не была заперта изнутри. Она зашла в маленькую круглую комнату. Надежда полностью оставила ее, когда она увидела, что и эта комната пуста, лишь тело пажа распростерлось на каменном полу. Рядом с ним краснела лужа запекшейся крови. И вдруг Джирел увидела кое-что, вновь пробудившее в ней надежду: кровавые следы, которые явно не могли принадлежать воину в доспехах. Это были отпечатки широких тряпичных туфель. Только Жирод мог оставаться в таких туфлях в то время, когда шел бой за крепость и каждый воин был наперечет. Следы шли через комнату к противоположной стене и обрывались у окна.

Джирел с удивлением уставилась на окно. Она ожидала увидеть в стене узкую щель для стрельбы из лука, которая даже в морозы остается открытой. Но в этой башне окно было широким и низким, а вместо обычной козьей шкуры его обрамляли гардины из алого бархата. Ставни были сделаны из материала, похожего на слоновую кость. Но разве есть на свете такая гигантская тварь, из кости которой можно было бы вырезать такую огромную монолитную раму? Ставни были приоткрыты, и над ними Джирел увидела пятна, оставленные окровавленными пальцами.

С торжествующим воплем она бросилась к окну. Так вот каким образом сбежал Жирод! Она понятия не имела, куда вело окно — может, в тоннель, о котором ей не доложили, а может, в потайную комнату. С ликующей улыбкой Джирел распахнула ставни. За ее спиной раздался изумленный возглас, но она его вряд ли услышала. Оцепенев, Джирел смотрела в окно и не верила своим глазам. Никакой темной комнаты с каменными стенами, никакого тоннеля за этими ставнями не было. Не было там и полуденного солнца, под которым только что шли Джирел и ее люди. Не было слышно криков воинов, преследовавших во дворе оставшихся в живых защитников крепости. Ее взору открылся вид на зеленую рощу, озаренную необыкновенным светло-сиреневым небом, какого она в своей жизни еще никогда не видела. Потрясенная, Джирел взглянула вниз и вместо двора с флагами и лужами крови увидела совсем рядом — на уровне пола — землю, поросшую мхом. Она заметила, что по мху тянется кровавый след. Должно быть, это окно волшебное и ведет оно в неведомые земли, но раз человек, которого Джирел поклялась убить, скрывается там, она последует за ним.

Джирел оторвала взгляд от кровавого следа и вновь взглянула на тенистую рощу. Даже в мечтах она не могла вообразить себе более прекрасного уголка. Сердце ее затрепетало от ни с чем не сравнимого, неземного очарования зеленой рощи, погруженной в безмолвие и задумчивость сиреневого дня. Оттуда веяло покоем и забытьем. Грубый, шумный мир за спиной показался ей вдруг таким далеким и скучным. Не отрывая глаз от рощи, она наклонилась вперед и подложила руку на ставень молочной белизны.

Беспокойный шепот перепуганных мужчин вернул Джирел в реальный мир, рассеяв волшебные чары. Едва она увидела своих воинов, она сразу очнулась от магического наваждения, хотя в памяти ее сохранились только что пережитые ею ощущения. Заметив, что все они перепуганы до смерти, Джирел лишь упрямо тряхнула копной рыжих волос.

— Жирод должен быть где-то там,—- указала она на окно.— Жиль, дай мне свой кинжал, этот меч слишком тяжел для пешего похода.

— Но леди... леди Джирел... дорогая леди... вам нельзя туда идти... помоги нам, святая Гильда!! Леди Джирел!

Джирел резким криком оборвала причитания.

— Дай мне свой кинжал, Жиль. Я поклялась убить Жирода и убью его, где бы он ни прятался. Быстрее, Жиль!

Воин в тяжелых доспехах шагнул вперед и, не глядя ей в лицо, протянул кинжал. Она отдала ему меч и прикрепила к ремню нож с длинным лезвием. Затем Джирел вновь повернулась к окну. Ее так и тянуло окунуться в прохладу зеленой рощи. Поставив ногу на подоконник, он(а подумала, что отправилась бы в эту страну сиреневого покроя, даже если бы ее не звал долг. Что-то влекло ее туда с непреодолимой силой. Джирел перекинула ноги через подоконник и мягко спрыгнула на землю. Казалось, мох даже не прогнулся под ее ногами. Джирел замерла на месте, прислушиваясь и наблюдая. Где-то рядом то и дело раздавалась птичья трель, ветерок нежно колыхал листву. Ей показалось, будто откуда-то издалека ветер донес эхо песни. Незамысловатая мелодия слегка раздражала ее своим однообразием, все время повторяя две-три ноты, поэтому она обрадовалась, когда ветер затих, а имеете с ним исчезла и песня в ее ушах. Джирел решила хорошенько запомнить место, с которого она начала свое путешествие. Она с любопытством оглянулась, чтобы посмотреть, как выглядит окно снаружи. Странный холодок пробежал по спине Джирел. Позади нее лежала бесформенная груда развалин, поросшая мхом. Камни потемнели от пожара, бушевавшего здесь сотни лет назад. По сохранившемуся фундаменту она догадалась, что когда-то здесь стоял замок. Только одна невысокая стена возвышалась над развалинами, в ней-то и находилось окно, через которое Джирел сюда попала. Было что-то пугающе знакомое в этой груде камней. С тяжелым сердцем отошла она от развалин, сама не понимая, что так сильно ее встревожило. Между деревьями с низко нависающими ветвями, извиваясь, бежала едва заметная тропа. Джирел неторопливо пошла по ней, внимательно оглядывая окрестности в поисках следов Жирода. Над ее головой в ветвях деревьев птицы пели удивительные, убаюкивающие песни, каких ей еще никогда не доводилось слышать. Сиреневый свет ласкал и успокаивал ее.

Долго шла она в тишине, нарушаемой лишь щебетом птиц, пока странный запах не вывел ее из состояния умиротворения. Порыв ветра принес дым горящей древесины. Вскоре извилистая тропинка привела ее к месту, откуда шел этот дым. Поперек тропинки лежало дерево с пышной кроной. Густые ветви, покрытые трепещущей листвой, тесно переплелись, поэтому пролезть сквозь них было невозможно. Джирел свернула с тропинки и пошла вокруг ствола в сторону разлома.

Едва она сделала пару шагов, как до ее слуха донесся хрип — кто-то задыхался. Джирел не раз доводилось слышать такие звуки, и она сразу поняла, что совсем рядом кого-то настигла смерть. Пригнувшись и положив руку на кинжал, она осторожно стала продвигаться в ту сторону, откуда доносился шум.

Дерево было словно прожжено у основания, по краям оно почернело и все еще дымилось. Неподалеку от тлеющего дерева происходило нечто странное. Джирел притаилась за густыми ветвями и стала внимательно наблюдать.

На мхе, ковром покрывающем землю, лежала нагая девушка. Закрыв лицо руками, она тяжело и хрипло дышала. По ее дыханию Джирел сразу поняла, что девушка вот-вот испустит дух, хотя на теле ее не было ни царапины. Длинные зеленоватые, с золотым отливом волосы скрывали ее белоснежное тело, необычайная хрупкость которого говорила о том, что вряд ли она принадлежит к миру людей.

Над умирающей девушкой стояла высокая женщина. Джирел смотрела на нее, как зачарованная: пышные формы, глаза с поволокой, черные гладкие волосы обрамляют лицо. Смуглая кожа женщины была нежна, как роскошный бархат. Сиреневая туника свободно облегала фигуру, открывая руки и округлое плечо. Пояс ее, сделанный из материала, напоминающего стекло, был похож на пурпурную змею. Возможно, он был выточен из драгоценного камня невероятной величины и чистоты. На ногах ее сверкали серебряные сандалии. Но более всего Джирел поразило ее лицо.

Томные глаза пурпурного цвета, словно рубины, сверкали из-под полузакрытых век, а темно-красные губы искривились в такой жестокой улыбке, что, заметив это, Джирел едва подавила гнев. Женщина равнодушно смотрела своими пурпурными глазами с поволокой на умирающую девушку, распростертую на ковре изумрудного мха. Она что-то говорила умиравшей, и голос ее был густой и мягкий, как ворсистый бархат.

— ...Чтобы никогда никто из дриад больше не смел колдовать в моем лесу. И пусть твоя участь, Ирзла, послужит им суровым уроком. Ты слишком много себе позволила. Любого, кто осмелится ослушаться Джаризму, ждет смерть. Слушай же меня, Ирзла!

Пока женщина говорила, жизненные силы покинули девушку, она уже едва дышала. Заметив это, женщина подняла руку, и из кончиков ее пальцев вырвался огненный столп, который пронзил белое тело лежащей. Ирзла содрогнулась и начала возвращаться к жизни.

— Слушай же меня, дриада! Пусть твоя смерть будет предупреждением тем...

Дыхание девушки вновь замедлилось, и кожа приняла тусклый оттенок. И вновь женщина подняла руку, и огненный клинок пронзил несчастную. Дриада хрипло задышала, закрыв лицо руками.

— О, пощади меня, пощади, Джаризма! Дай мне умереть!

— Не раньше чем я закончу. В этом лесу жизнь и смерть находятся в моих руках. Я еще не все сказала. Ты похитила волшебную силу...

Она умолкла, так как Ирзла снова затихла, едва дыша. В третий раз поднялась извергающая огонь рука Джаризмы, и тут Джирел выскочила из своего укрытия. Она не могла больше сдерживать необъяснимую ненависть к этой женщине, не могла безучастно наблюдать эту жестокую игру в кошки-мышки, которую затеяла женщина с бедной дриадой. Раздвинув ветви дерева и подняв их над своей головой, Джирел обратилась к женщине звонким и громким голосом:

— Довольно, женщина. Дай ей умереть спокойно.

Джаризма неторопливо обернулась к Джирел. Взгляд ее встретился с гневно пылающими янтарным огнем глазами Джирел. Как два боевых меча, скрестились их взгляды. Как сверкает молния, так вспыхнула между ними инстинктивная ненависть, которую могут испытывать друг к другу только два непримиримых противника.

Обе внутренне напряглись, как две кошки, приготовившиеся к схватке. Но Джирел показалось, что в устремленных на нее пурпурных глазах за гневом промелькнула тень беспокойства, даже растерянности.

— Как тебя зовут? — спросила Джаризма мягким голосом, в котором слышалась скрытая угроза.

Беспокойство в сердитых глазах Джаризмы придало Джирел уверенности, и она заговорила решительным тоном:

— Я — Джирел из Джори. Здесь я оказалась, потому что ищу волшебника Жирода. Прекрати мучить несчастную девушку и лучше расскажи, где мне найти Жирода. Я награжу тебя за твои труды.

Ее властный, не терпящий возражений тон поднял в душе Джаризмы такую волну гнева, что на какое-то время от ее былой растерянности и следа не осталось.

— Ты меня не знаешь,— ответила женщина мягким голосом, внимательно изучая лицо Джирел,— Я волшебница Джаризма, владычица этой земли. Неужели ты и в самом деле думаешь, будто меня можно купить, женщина из человеческого племени?

— Прости меня,— промурлыкала Джирел, ядовито улыбаясь,— но на первый взгляд мне и вправду показалось, что ты не многого стоишь...

Эти слова сорвались с ее губ лишь из пустого желания ужалить свою противницу побольнее, и Джирел тут же пожалела об этом, поскольку поняла: она сполна заслужила ту презрительную усмешку, которая скользнула по лицу Джаризмы.

— Что попусту болтать,— сказала она,— возвращайся в свою деревню, Джирел из Джори, и держись от меня подальше.

Ее пурпурные глаза на секунду остановились на дриаде, неподвижно лежавшей у ее ног, затем встретились с горящими глазами Джирел. Джаризма окатила ее холодным презрением, сквозь которое, как ни странно, снова просматривалась беспокойная неуверенность. Рука Джаризмы скользнула в сторону, казалось, в пустоте перед собой она отворила дверь. Затем воздух вокруг нее как будто закружился, наполнился едва заметным сиянием, и через мгновение волшебница исчезла.

Джирел оторопело заморгала. Похоже, ее подвели не только собственные глаза, но и уши: она отчетливо слышала, как в тот момент, когда волшебница растворилась в воздухе, где-то рядом мягко затворилась дверь. Она еще раз изумленно повела вокруг взглядом: зеленая поляна пуста, вокруг безмятежная тишина. Нигде не было видно ни Джаризмы, ни какой-либо двери. Джирел в замешательстве пожала плечами. Встречаться с волшебством ей было не впервой, но...


Глухие всхлипывания умирающей дриады отвлекли ее от мыслей, и она склонилась над бедняжкой, лежавшей на мху. На теле ее не было ран, но Джирел знала: девушке оставалось жить считанные минуты. Ей вспомнилась легенда о том, что духи деревьев умирают вместе с деревом, в котором живут. Джирел осторожно перевернула девушку, надеясь, что еще успеет ей чем-нибудь помочь.

Дриада почувствовала прикосновение ее нежных рук, и губы ее затрепетали. Ее глаза, коричневые, как вода в лесном ручье, раскрылись и остановились на Джирел. Казалось, в этих глазах отражалась зеленая листва леса.

— Спасибо тебе,— еле слышно проговорила девушка.— А теперь возвращайся скорее домой, пока гнев Джаризмы не настиг тебя.

Но Джирел лишь упрямо мотнула головой в ответ.

— Сначала мне нужно найти Жирода и убить его. Я дала клятву. Но сейчас я побуду с тобой. Чем я могу тебе помочь?

Дриада заглянула своими глазами, в которых трепетала зелень леса, в глаза Джирел и, словно прочтя в них свою участь, едва заметно покачала головой.

— Я должна умереть вместе с моим деревом. Но раз ты решила — выслушай меня. Я хочу отплатить тебе за твою доброту. У меня в волосах спрятан талисман. Забери его, когда я умру. Это символ Джаризмы. Все ее подданные носят такой талисман. Он приведет тебя к ней, а значит, и к Жироду, который всегда возле нее,— мне это известно. Должно быть, она забыла забрать у меня талисман потому, что ты ее так сильно разгневала. Только вот я не пойму, почему она тебя пощадила. Джаризма обычно быстра на расправу. Впрочем, неважно. Слушай же. Если уж ты должна убить Жирода, тебе придется совершить то, на что здесь еще никто никогда не решался. Этот талисман надо разбить прямо у ног Джаризмы. Не могу объяснить, что произойдет тогда. Знаю только, что это очень страшно. Ты высвободишь силы, с которыми даже Джаризма не сможет совладать. Они могут погубить и тебя. Но все-таки это шанс. Пусть же тебе повезет...

Сбивчивая речь стала совсем тихой. Джирел приподняла голову дриады, но услышала лишь нечленораздельные звуки. Через секунду головка с золотисто-зелеными волосами безжизненно упала на руки Джирел. По лесу пробежал долгий трепетный вздох, будто легкий ветерок зашелестел в ветвях деревьев, но ни один листочек при этом даже не колыхнулся.

Джирел наклонилась и поцеловала дриаду в лоб, затем нежно опустила ее голову на мох. И тут в копне удивительных волос дриады рука ее наткнулась на что-то острое и жесткое. Талисман! Тот самый талисман, о котором ей поведала Ирзла. Она извлекла его из волос дриады. В руках ее оказался странный кристаллик с неровными краями, слегка покалывавший пальцы. Внутри его горел живой огонек, отчего весь камень так и переливался.

Она поднялась на ноги, оставив умершую дриаду лежать на мху — лучшего места для вечного сна не придумаешь. Глядя на талисман, она заметила, что внутреннее сияние приняло форму маленькой клинообразной стрелки и указывало куда-то вперед и направо. Она вспомнила слова Ирзлы о том, что талисман укажет ей дорогу. Джирел повернула талисман немного влево. Действительно, дрожащее сияние сместилось внутри кристалла, сохранив прежнее направление,— талисман всегда указывал туда, где находится Джаризма. Она бросила последний взгляд на мертвую дриаду и двинулась по тропинке; крохотный волшебный талисман покалывал ей руку. Дорогой она вспоминала встречу с Джаризмой. Глубокая безотчетная ненависть, вспыхнувшая между ней и волшебницей, оказалась столь сильна, что Джирел забыла об опасности, но она помнила, что во взгляде могучей чародейки, полном испепеляющей ненависти, где-то в самых недрах его, скрывалась странная неуверенность. С чего бы? Что помешало Джаризме уничтожить ее, как и Ирзлу, за то, что она не подчинилась могучей правительнице волшебной страны?

Так шла она в задумчивости по извивавшейся между деревьями тропинке. Неожиданно лес кончился, и перед ней оказался просторный луг, переливавшийся зеленью в свете безоблачного сиреневого дня. Вдали за лугом на фоне неба выделялась ослепительно белая башня с высоким шпилем, именно туда и показывала светящаяся стрелочка волшебного талисмана.

Ей показалось, будто откуда-то издалека ветер снова донес эхо все той же песни, от монотонности которой у нее засвербило в ушах. Она облегченно вздохнула, когда ветер наконец стих и назойливая мелодия оставила ее в покое.

Вдали едва просматривались пурпурные горы, похожие на облака, сгрудившиеся на горизонте, и было видно, что повсюду рощицы чередовались с лугами. Она ускорила шаг, поскольку не сомневалась, что белая крепость и есть дом волшебницы Джаризмы, а значит, там она найдет Жирода. Должно быть, она шла гораздо быстрее, чем ей казалось, ибо сверкающий шпиль башни уже через несколько минут каким-то чудесным образом оказался совсем близко.

Вот уже показались сводчатые ворота, светившиеся голубовато-сиреневым светом. Верх башни был украшен зубцами, среди которых она разглядела какие-то разноцветные пятна, будто там буйно разрослись диковинные цветы, красиво оттенявшиеся белоснежными стенами башни. Музыка зазвучала громче, значит, источник ее был совсем рядом. Чем ближе подходила Джирел к башне, тем сильней билось ее сердце. Она с тревогой думала о том, какая же она, эта волшебница Джаризма, и через какие опасности ей предстоит пройти, чтобы сдержать свою клятву. И вот она стоит прямо перед башней. Джирел осторожно заглянула в окошечко неподалеку от арки, но ничего, кроме густого сиреневого тумана, не увидела. Джирел положила руку на кинжал, глубоко вдохнула и храбро шагнула под арку. Через мгновение нош ее оторвались от земли, и она увидела, что сиреневый туман накрыл всю крепость и под ногами у нее раскрылась бездна. Пустота поглотила ее, и реальность прекратила свое существование.

Она падала сквозь облака сиреневой пустоты, и невозможно было определить, падает ли она вверх или вниз, влево или вправо. Все исчезло в сиреневой бесконечности. Голова ее шла кругом, и казалось, этот полет длится бесконечно долго... но вдруг в один миг головокружительная пустота куда-то исчезла, и Джирел с изумлением поняла, что стоит на самом верху башни Джаризмы.


Джирел узнала башню по зубцам, кольцом опоясавшим ее, среди них росли странные цветы. В центре покрытой мраморными плитами площадки на разбросанных меховых шкурах стоял низкий диван с мягкой ярко-желтой обивкой. На диване бок о бок сидели двое. Один из них, в черном платье и с мрачным лицом, и был Жирод. Не говоря ни слова, он с тревогой уставился на Джирел своими маленькими тусклыми глазками.

Джирел едва удостоила его взгляда, словно не замечая его присутствия,— теперь ей было не до него. Она сразу перевела взгляд на Джаризму, которая, увидев Джирел, удивленно отняла от губ длинную серебряную флейту. В ушах Джирел сразу же смолкла назойливая мелодия, и она сообразила, что странная, сводившая ее с ума музыка исходила из этой длинной блестящей трубки. Держа флейту перед собой, Джаризма пристально смотрела на Джирел своими пунцовыми глазами, и во взгляде ее читались раздумье, тревога и едва сдерживаемый гнев.

— Итак,— медленно проговорила она своим низким, густым голосом,— ты во второй раз ослушалась меня.

Жирод резко повернулся и многозначительно посмотрел на бесстрастное лицо волшебницы, но та не ответила на его взгляд. Тогда он украдкой взглянул на Джирел, и в его глазах она тоже прочла затаенную тревогу и испуганное восхищение. Такой клубок противоречивых чувств слегка озадачил Джирел, которая во всем любила ясность и терпеть не могла загадок.

— Называй это, как тебе нравится,— ответила Джирел, прерывисто дыша.— Только отдай мне этого труса, этого торговца колдовским зельем, который прячется у тебя за спиной, и поскорей спусти меня вниз со своей чертовой башни. Я пришла сюда, чтобы убить твоего любимчика: этот колдун, этот мошенник, который сейчас и глаз не смеет поднять, предал меня в моей же стране.

Ее требование прозвучало, как удар гонга. Наступила гнетущая тишина. На губах Джаризмы играла коварная, надменная улыбка, заметив которую Джирел так и вскипела от желания влепить ей пощечину и стереть отвратительную ухмылку с ее холеного лица.

— Ну-ну, не горячись, храбрая воительница! Неужели ты и в самом деле воображаешь, будто у Джаризмы нет дел поважней, чем эти твои земные дрязги?

— Мне наплевать на твои дела, Джаризма,— презрительно ответила Джирел,— мне нужен только этот грязный колдун, я поклялась убить его — и убью!

Джирел почувствовала, что спокойная улыбка Джаризмы начинает выводить ее из себя.

— Так значит, ты, Джирел, пришла предъявлять мне свои требования? — спросила она голосом мягким и насмешливым.— Только круглый дурак или сумасшедший может решиться оскорбить меня, женщина, и то лишь раз. Я никогда ни у кого не была на побегушках и не понимаю языка приказов. Заруби это себе на носу.

— Ну хорошо, во что же ты оцениваешь своего трусливого пса? — На губах Джирел играла тонкая усмешка.

Услышав такое оскорбление, Жирод приподнялся было с дивана; его и без того угрюмое лицо стало мрачнее тучи, глаза засверкали гневом. Джаризма небрежно толкнула его локтем, и он снова уселся на диван.

— Сиди и молчи. Это дело касается только твоей... подружки,— она презрительно кивнула на Джирел,— и меня. Не думаю, храбрый вояка,— она постаралась, чтобы ее слова прозвучали как можно более оскорбительно,— что ты способна предложить цену, которая будет мне интересна.

— О том, что тебе интересно, догадаться не так уж и трудно.— Джирел бросила презрительный взгляд на Жирода, который продолжал сидеть на месте лишь потому, что его вновь удержала властная рука волшебницы.

Бархатистая кожа на щеках Джаризмы покрылась румянцем.

— Не испытывай моего терпения, дитя человеческого племени, не думай, будто оно бесконечно,— резко сказала она.

— Ой, как страшно,— отозвалась Джирел, смело глядя ей в глаза.

Какое-то время волшебница испытующе смотрела на нее своими пурпурными очами. Затем она вновь заговорила, и сквозь холод презрения уже нельзя было не услышать ноток восхищения, которое она помимо воли испытывала к своей противнице.

— Да, наверное, тебе не страшно. Ты не боишься меня, но знай, меня не боятся только дураки. Или дуры. А я, Джирел из Джори, дураков не люблю.

Она положила флейту на колени и лениво подняла руку, на пальцах которой не было ни одного кольца. В глазах ее пылал гнев, и был он так силен, что от ее былой неуверенности и следа не осталось. И тут Жирод схватил ее за руку, притянул волшебницу к себе и зашептал что-то ей на ухо. Джирел удалось расслышать всего одну фразу: «...что будет с тем, кто осмелится изменить свою судьбу». Она заметила, как лицо волшебницы преобразилось, казалось, гнев ее испарился, а вместо него в ее глазах вновь тускло замерцали искры страха. Джаризма долгим задумчивым взглядом посмотрела на Джирел и пожала красивыми плечами.

— Пожалуй, Жирод, ты прав,—пробормотала она едва слышно,— так будет лучше всего.

— Я сохраню тебе жизнь, женщина,— обратилась она к Джирел.— Возвращайся обратно в свою страну, если, конечно, сможешь найти дорогу назад. Но, предупреждаю, больше меня не тревожь. Если наши пути еще раз пересекутся, пощады не жди.

Она резко хлопнула в свои нежные белые ладони. И сразу все закружилось вокруг Джирел: и крыша, и сиреневое небо, и цветы на парапетах. Эхо властного хлопка еще звучало где-то далеко, а Джирел казалось, будто с огромными, неопределенного цвета соцветиями происходят какие-то непонятные превращения. Они вдруг заколыхались, вытянулись и начали тянуться вверх со всех сторон башни, как бы образуя над ее головой арку. Вот подошвы ног ее ощутили мягкий мох, она вдохнула чудесный запах влажной земли и сложный аромат деревьев и цветов в саду. Она зажмурилась, а когда открыла глаза и осмотрелась, мир вокруг нее вновь принял четкие очертания.

Башня исчезла. Вокруг Джирел со всех сторон росли, тесно переплетаясь стеблями, огромные цветущие растения. Джирел поняла, что оказалась в волшебном, заколдованном лесу. Здесь все буквально утопало в зелени. Временами ей казалось, что она на дне моря, ибо сиреневый свет, просвечивающий сквозь листву, был неярок, будто проступал сквозь толщу воды. В растерянности она стала пробираться вперед, внимательно глядя по сторонам в надежде понять, что за чудо произошло с ней на этот раз.

Поистине сказочный, волшебный край. Настоящий райский сад, где растут огромные аквамариновые цветы, а воздух наполнен благоухающей тишиной. Цветы сонно кивают головками в рассеянном свете, и в этом непрерывном плавном покачивании и мягких тонах окраски растений было нечто завораживающее, навевающее сон. Аромат был такой густой и сладкий, что кружилась голова. Джирел бесшумно ступала по мягкому, шелковистому мху. Здесь, под пологом густой листвы, существовал свой особый мир, мир гармонических красок, безмолвия и благоухания. Джирел медленно, как во сне, пробиралась между цветами.

Терпкий аромат дурманил ей голову, Джирел уже не могла понять, во сне она или наяву. Она так и не поняла, действительно ли, находясь в удивительном, навеянном ароматами трансе, заметила легкое шевеление листвы и, приглядевшись, увидела гигантскую змею с прозрачным пурпурным телом, копию той, которая опоясывала талию Джаризмы, но увеличенную до чудовищных размеров. Только эта змея была живой и гибкой. Она бесшумно перетекала в пространстве, извиваясь среди цветов и глядя на нее своими равнодушными рубиновыми глазами.

Кроме змеи, которая не собиралась уползать далеко и не спускала с нее взгляда, перед глазами Джирел проходили и другие странные видения. Потом она никак не могла вспомнить, было ли все это на самом деле и почему она узнала знакомые черты в крохотных смеющихся личиках, с любопытством выглядывавших из цветущих зарослей. А ведь она почти поверила тем диким, невероятным вещам, которые они ей нашептывали, наклоняясь к ней с покачивающихся цветов и щекоча ей уши смеющимися губами.

Постепенно очарованные цветочные заросли редели, и Джирел наконец вышла на опушку заколдованного леса. Она ступала медленно, смутно понимая, что где-то тут рядом бесшумно извивается огромная прозрачная змея, похожая на оживший драгоценный камень. Ее окутанное странными чарами сознание тревожили неясные воспоминания о том, что рассказывали ей эти тоненькие веселые голоса. Но когда Джирел окунулась в яркий свет жаркого солнца, дурманящий аромат постепенно выветрился из ее головы.

Наконец рассудок и способность здраво рассуждать вернулись к ней. Она тряхнула своей рыжеволосой головой, чтобы окончательно сбросить с себя наваждение, и огляделась, опасаясь услышать шуршание в зеленой траве и снова увидеть огромную змею. Но вокруг все было спокойно. Конечно, это было лишь видение. Ей все привиделось, и тоненькие голоса вовсе ничего не нашептывали ей со смехом про то, что... что... Она судорожно напрягала память, но безуспешно, так толком ничего и не вспомнила. Джирел с сожалением усмехнулась и, отбросив в сторону тревожащие ее обрывки воспоминаний, принялась внимательно изучать окрестности, силясь понять, где она очутилась на сей раз.

Она стояла на вершине невысокого холма. Внизу, овеваемые легким ветерком, колыхались благоухающие ароматами цветочные джунгли, окружая заколдованным кольцом склоны холма. А за ними зеленели луга, убегая вдаль, к едва виднеющейся линии леса. Ей показалось, будто это тот самый лес, где она впервые встретила Джаризму. Но белая башня, возвышавшаяся среди лугов, исчезла, как по мановению волшебной палочки. Там, где стояла крепость, теперь простирался луг, а над ним нависало прозрачное сиреневое небо.

В недоумении она смотрела перед собой... и вдруг почувствовала укол — что-то больно вонзилось ей в ладонь. Она вспомнила, что все это время крепко сжимала в руке талисман. Она разжала руку и посмотрела на него. Сейчас неровная стрелка света указывала в обратную сторону. Джирел обернулась и поняла, что оказалась у подножия сиреневых гор, которые она впервые увидела, когда вышла из леса. Их мерцающие вершины поднимались над ней, теряясь высоко в небе. Задрав голову, она увидела в колыхавшейся дымке раскаленного воздуха башню, расположенную на одной из вершин.

Джирел тихонько охнула. Как круты и обрывисты эти скалистые горы! Но делать нечего. Надо карабкаться вверх. Она грубо выругалась сквозь зубы, словно простой солдат, и устало двинулась по изрезанному глубокими расщелинами каменистому склону. От нагретых жарким солнцем камней воздух был горяч и затруднял дыхание. Из-под ее ног то и дело прыскали в разные стороны крохотные яркие твари — оранжевые ящерицы, коралловые скорпионы, змейки, похожие на ярко-синие драгоценные камни.


Она поднималась все выше, спотыкаясь и прокладывая дорогу среди остроконечных камней, а башня и не думала приближаться — она словно поднималась вместе с ней. Порой Джирел казалось, будто она значительно сократила расстояние, но, преодолев очередную расщелину, она поднимала глаза и снова убеждалась, что белое пятнышко башни по-прежнему недостижимо далеко, так же далеко, как и в начале пути. Башня словно дразнила ее, она уже стала казаться нереальной, и, если бы не талисман, Джирел подумала бы, что это мираж, который нарочно кто-то наслал, чтобы сбить ее с толку.

Но наконец, после бесконечно долгого, изматывающего подъема, она в очередной раз взглянула вверх и увидела шпиль, возвышающийся на самом высоком горном пике: башня так и сияла белизной на фоне сиреневого неба. С этой минуты она больше не отдалялась. Оставалось совсем немного — и Джирел собрала последние силы. Каждый шаг, с каким бы трудом он ей ни давался, теперь приближал ее к величественно сияющей крепости, гордо возвышающейся на вершине высочайшего горного пика.

Совершенно обессилев от бесконечного подъема, Джирел остановилась перевести дух. Задрав голову, она утерла мокрый лоб, к которому прилипли влажные рыжие кудри. Вдруг среди высоких камней что-то зашевелилось, и из-за огромного валуна крадучись вышло длинное, гибкое, как кошка, существо. Никогда еще Джирел не видела ничего подобного. Восхитительная золотистая шкура была украшена удивительным узором желтовато-коричневого цвета, а на тяжелых массивных челюстях красовались два изогнутых белых клыка — белее слоновой кости. Плавно и грациозно этот удивительный зверь шел прямо навстречу Джирел.

Сердце Джирел громко забилось. Резким инстинктивным движением она выхвалила из ножен кинжал и крепко сжала рукоятку. Она не отвела взгляда и твердо смотрела в глаза этой красивой и в то же время страшной кошки, пытаясь понять, почему ей так хорошо знаком этот взгляд. Глаза зверя сверкали пурпурным цветом, как два ярких рубина. Наконец ее осенило. Она вспомнила, кто еще совсем недавно смотрел на нее этими пурпурными глазами из-под надменно прикрытых век. Да ведь это глаза самой Джаризмы! И та змея в ее видении — она ведь тоже следила за ней пурпурными глазами! Так значит, Джаризма шла за ней по пятам еще там, в заколдованном лесу?

Она сжала в ладони волшебный кристалл, понимая, что до поры до времени должна скрывать от волшебницы это грозное оружие. Пока еще рано, пока не пришло время, когда можно обратить его против его создателя. Джирел слегка пошевелила кинжалом, и его лезвие сверкнуло на солнце. Прошло несколько секунд молчаливого противостояния — желтоглазая женщина и удивительной красоты кошка с пурпурными глазами смотрели друг на друга с нескрываемой враждебностью. Джирел по-прежнему крепко сжимала кинжал и с опаской поглядывала на вооруженные стальными когтями лапы кошки, которыми она так мягко и бесшумно ступала. Да, этими когтями она вполне способна в мгновение ока растерзать ее в клочья — Джирел и руки не успеет поднять, чтобы нанести ответный удар.

Джирел увидела, как в злобных пурпурных глазах кошки что-то мелькнуло, она припала к земле и, подергивая хвостом, оскалилась, обнажив сверкающие клыки. Она приготовилась к прыжку. Джирел напряглась, как натянутая струна, до боли сжимая кинжал, и ей казалось, что она уже целую вечность вот так стоит и ждет, когда же эта золотистая смертоносная тварь кинется на нее..,

И вот она прыгнула. Джирел мгновенно упала на одно колено, в левой руке зажав кристалл, а правой выставив кинжал вперед. Громадное животное стремительно пронеслось над ее головой. И тут же за спиной Джирел раздался презрительный смех и еще один странный в этих горах звук — звук захлопнувшейся двери. Джирел мгновенно вскочила на ноги, развернулась, держа кинжал прямо перед собой. Расщелина, освещаемая сиреневым светом, была пуста. Нигде никакой двери, а Джаризма как сквозь землю провалилась.

Сбитая с толку, Джирел вложила кинжал в ножны. Нет, никакого страха она не чувствовала. Если он и был, то гнев вытеснил его остатки, стоило только услышать звонкий, наполненный презрением смех волшебницы. Не оборачиваясь, Джирел продолжила свой путь к башне, все такой же белой и столь же незыблемой. Джирел упорно поднималась все выше и выше, и расстояние между ней и башней становилось все меньше. Джирел больше не замечала никаких явных следов присутствия Джаризмы, но она чувствовала на себе пристальный взгляд ее пурпурных колючих и презрительных глаз, полуприкрытых тонкими веками. Теперь Джирел отчетливо видела башню: она находилась прямо напротив нее, на вершине самой высокой скалы. К ней круто поднималась бесконечная череда ступеней. Эта лестница была столь древней, что многие ее ступени скорее напоминали брошенные здесь неизвестно кем полустертые камни. Чьи ноги стоптали эти ступени, подумала Джирел, и к какой двери они вели до того, как оказались здесь?

Едва переводя дыхание, она наконец достигла вершины и оказалась прямо у входа. Заглянув под арку, она, к своему удивлению, увидела широкий полукруглый зал с бесчисленным множеством дверей. Джирел вспомнила, как в прошлый раз она, едва перешагнув порог, провалилась в сиреневую пустоту. На этот раз, вступая в зал, она проявила большую осторожность, опасаясь, что перед ней снова все ненастоящее и она вот-вот упадет в туманную бездну. Но нет, на этот раз пол под ногами был прочным.

Оказавшись внутри, она помедлила, осторожно оглядываясь по сторонам и размышляя, куда направиться. Джирел чуяла опасность всем своим существом, сам воздух здесь, казалось, был пропитан угрозой. Чьи-то враждебные чары, словно туман, окутывали это заколдованное место. Стараясь ступать как можно тише, она медленно продвигалась вперед, и по спине ее бежали мурашки. Вот она отворила одну из дверей. За ней открылась галерея, затянутая туманной пеленой. Прямая как стрела, она тянулась на многие мили, и арки, поддерживавшие потолок, бесконечно сменяли одна другую, растворяясь в сиреневой дали. Не прошло и минуты, как что-то похожее на облачко дыма на мгновение заслонило ей перспективу; облачко клубилось, вздымалось вихреобразной волной и оказалось все той же золотистой кошкой, которая так таинственно исчезла в расщелине скалы.

Она медленно приближалась к ней, грациозная и красивая. Мускулы ее упруго перекатывались под золотистой шерстью, пурпурные глаза, не отрываясь, презрительно смотрели на Джирел. Рука девушки невольно потянулась к кинжалу, волна злости подступила к горлу, едва ее взгляд скрестился со взглядом волшебницы. И вдруг мягкий голос Джаризмы гулким эхом прокатился по коридору:

— Значит, между нами война, Джирел из Джори. Ты пренебрегла моим прощением и теперь должна быть наказана. Наказание для тебя я уже придумала — кара самая нехитрая, но достаточно изощренная... честно говоря, нет ничего страшнее ее, и вряд ли человек когда-либо подвергался более ужасному наказанию. Не догадываешься? Нет? Ладно, у тебя есть немного времени подумать об этом, пока я настраиваюсь. А может, мне тебя сразу убить? Хмм...

Ее задумчивое «хмм» плавно сменилось мурлыканьем кошки, которое, в свою очередь, переросло в грозное рычание; огромная кошка оскалилась, пурпурные глаза ее вспыхнули кровожадным огнем. Она подходила все ближе и ближе, ее грозный голос отдавался эхом под сводами галереи. Рычание становилось все громче, пока не превратилось в оглушительный рев, а золотистое тело, жесткое и эластичное, как стальная пружина, сгруппировалось, приготовившись к прыжку.

Джирел стояла всего шагах в десяти от этой припавшей к земле и замершей твари. Она видела, как ее мощное тело затрепетало, напряглось — и вот она прыгнула. В безотчетной панике Джирел отскочила назад и захлопнула дверь прямо перед ее носом.

В спину ей ударила волна презрительного смеха. Вдобавок сквозь щель над дверью просочилось облачко легкого дыма, отвесило Джирел хлесткую пощечину — и дым тут же рассеялся. Кровавый туман поплыл у Джирел перед глазами. Вне себя от гнева, тяжело дыша, она снова распахнула дверь и выхватила из ножен кинжал. Глазами, мутными от бешенства, она оглядела коридор. Там было пусто. Джирел во второй раз изо всех сил хлопнула дверью, прислонилась к ней спиной и стояла, дрожа от злости, до тех пор, пока кровавый туман не рассеялся перед ее глазами и она смогла овладеть дрожащими руками настолько, чтобы вложить кинжал в ножны.

Окончательно придя в себя, она внимательно осмотрела зал, раздумывая, что же ей теперь делать. И тут она обнаружила, что, даже пожелай она уйти, обратной дороги нет, ибо дверь, через которую она вошла в зал, бесследно исчезла. Теперь ее окружали только стены с загадочными закрытыми дверями, которые вели неизвестно куда. Оказавшись запертой со всех сторон, Джирел даже обиделась: вот, значит, как! Ее противница вообразила, что, оставь она дверь открытой, Джирел тут же сбежит. Усилием воли она снова заставила себя успокоиться.

В душе ее не было страха, но она понимала, что жизнь ее в серьезной опасности.

Что же делать дальше? Из головы ее не выходила угроза волшебницы. Самая простая и вместе с тем самая изощренная, самая лютая из всех возможных кар — что это может быть? Джирел знала множество способов казни, много приемов, какими пытают людей,— в ее темницах лилось не меньше крови, чем в темницах соседей,— но она догадывалась, что Джаризма имела в виду не только телесное страдание. Джирел имела серьезные основания полагать, что волшебница угрожает ей чем-то иным. Это месть женщины, а значит, она должна быть куда страшнее, чем просто истязание железом и огнем. Ей ли это не знать. Хотя Джирел не тешила себя надеждой на освобождение, сидеть сложа руки она тоже не собиралась. Она окинула взглядом ряд совершенно одинаковых темных дверей. Какие колдовские штучки там ее ожидают, какие хитрости магии и волшебства приготовила ей Джаризма? Раз уж ее ждет кара, куда более страшная, чем сама смерть, почему бы тогда немного не поразвлечься и не заглянуть, не полюбопытствовать, что там такое? Джирел решительно подошла к ближайшей двери и резко распахнула ее.


В лицо ей дохнул мощный порыв ветра, дверь так и заходила ходуном. Ветер не только обжигал лицо ледяным холодом, но и принес с собой целое облако пыли. Сквозь решетку, закрывавшую проход, она успела увидеть ослепительно белое пятно, похожее на снежную гору, освещенную ярким солнцем, и в ту же секунду захлопнула эту дверь, таким невыносимо пронизывающим оказался ветер. Это маленькое приключение пробудило в ней любопытство. Она, не задумываясь, раскрыла следующую дверь.

На этот раз за металлической решеткой она увидела освещенные бликами пламени клубы серого дыма. В нос ударил запах гари, а откуда-то издалека донеслись стоны и крики. С содроганием она захлопнула и эту дверь.

Тогда она раскрыла третью дверь, и от изумления у нее перехватило дыхание. За ней она увидела толстую, совершенно прозрачную хрустальную перегородку, за которой взору ее открылась бездна. Она прижалась лбом к холодному стеклу и с изумлением уставилась в абсолютную пустоту: в совершенный мрак, в абсолютную тишину и слабые точки далеких немигающих звезд. За стенами башни был день, сияло солнце, но здесь на нее смотрела бездонная ночь. Вдруг на мгновение длинная, тонкая полоска света прорезала темноту и погасла. На падающую звезду это было не очень похоже. Напрягая зрение, Джирел всматривалась во мрак, пока не заметила что-то вроде тонкой серебристой полоски; она пересекала темноту, оставляя за собой пылающий хвост, постепенно исчезающий в небе. У Джирел закружилась голова, и ей сделалось дурно. Бездонная пустота завертелась у нее перед глазами, ноги стали как ватные, она вышла обратно и захлопнула за собой дверь, не в силах выносить зрелище этой звездной пустоты.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и приблизиться к следующей двери. Она распахнула ее, и оттуда пахнуло странно знакомым запахом цветов. За железной решеткой сонно колыхались наполненные ароматами и тишиной цветочные джунгли. Это здесь она была, перед тем как оказаться у подножия гор. На Джирел нахлынули воспоминания. На какое-то мгновение она снова услышала тоненькие хихикающие голосочки, нашептывающие ей на ухо веселые непристойности и странные тайны, ощутила близкое присутствие огромной змеи. И снова, когда Джирел пришла в себя, в памяти почти ничего не осталось, как это обычно случается, когда пытаешься вспомнить только что приснившийся сон. Лишь обрывки каких-то таинственных знаний продолжали вертеться у нее в голове, но как она ни старалась, вспомнить ничего не могла. Не будь тут решетки, Джирел достаточно было бы сделать шаг, и она снова оказалась бы в волшебном лесу. Но отсюда, из этой заколдованной башни, похоже, выхода теперь не было, сколько ни открывай дверей: за ними ее неизменно встречали решетки, позволяя ей только любоваться открывающимися за ними видами.

Теперь она поняла, для чего нужен Джаризме этот зал. Волшебные двери соединяли ее страну с другими странами, эпохами и даже мирами. Должно быть, через эти двери она ходила в гости к другим волшебникам. Применяя свои колдовские штучки, Джаризма могла путешествовать из столетия в столетие, из одного мира в другой, набираясь новых знаний и становясь все более и более могущественной. Джирел не сомневалась, что какая-нибудь из дверей обязательно откроется на ту горную расщелину, где золотистая кошка с пурпурными презрительными глазами бросилась на нее и тут же исчезла, а до Джирел донесся лишь хохот и стук захлопнувшейся двери. Таким же образом волшебница исчезла и в лесу, где умерла дриада. Но даже если Джирел повезет и она отыщет знакомые места, решетка все равно не выпустит ее на свободу.

И тем не менее Джирел продолжила свое исследование. Одна из дверей вела в мрачный, насыщенный парами влаги лес, заросший папоротниками гигантских размеров. Там пахло мускусом и змеями, а издалека доносился гулкий рев диких зверей. Другая открывалась на какую-то унылую серую пустыню. Плоская и безжизненная, она простиралась до самого горизонта. Мутно-красное солнце освещало бесконечное блеклое пространство. Но вот наконец удача: за очередной дверью она не нашла никакой решетки, но обнаружила вместо открывшихся просторов с неведомыми землями ступени винтовой лестницы, ведущей в глубь цельной скалы. На стенах, окружавших лестницу, были видны следы многочисленных ударов кирки. Безмолвные глубины исчезали в полумраке. Джирел напряженно всматривалась в темноту, гадая, куда ведет эта загадочная лестница. Она понимала, что все пути к побегу для нее перекрыты, но ей так надоела ее пассивная роль во всем происходящем, что она решительно шагнула за порог и начала медленно спускаться по лестнице. Душу ей веселила надежда столкнуться где-нибудь в подземном царстве с Джаризмой; пусть она принимает какой угодно новый и устрашающий облик, воительница с радостью примет вызов и вступит с волшебницей в бой.

Все ниже и ниже спускалась Джирел, и свет постепенно становился все более тусклым. Наконец кромешная тьма окружила ее, и теперь ей приходилось продвигаться вперед на ощупь. Джирел чуть не прозевала, как кончилась лестница. Теперь она, по-видимому, медленно продвигалась по узкому низкому тоннелю: ее пальцы то и дело касались шершавых стен и потолка, нависшего буквально в нескольких сантиметрах над ее головой. Медленно шла она вдоль каменного извилистого штрека, который шел под уклон, то и дело сворачивая то в одну, то в другую сторону. Джирел давно уже потеряла ощущение направления движения. Одно она знала твердо: она уже проделала немалый путь. Вдруг впереди замаячил тусклый огонек.

И сразу же издалека до ее слуха донеслась хорошо знакомая музыка — это Джаризма играла на флейте все ту же монотонную мелодию, состоящую из двух нот. Интуиция Джирел не подвела: волшебница была где-то рядом. Девушка достала кинжал и осторожно двинулась дальше.


Тоннель стал постепенно расширяться и вывел ее в некий сводчатый зал. Сквозь своды в тоннель проникал дрожащий свет. Джирел на секунду остановилась. Прищурившись, она пыталась разглядеть, что собой представляет это странное место. Перед ней была комната, наполненная загадочным мерцающим светом, который бесконечно отражался в зеркальных стенах, поэтому трудно было сказать, где в этом неровном свете заканчивалась реальность и начиналось отражение. Свет то слепил ей глаза, то неожиданно тускнел, погружая все вокруг в полумрак, и вновь вспыхивал при повороте зеркал. Вот тоненькие струйки мрака задрожали в хаосе и снова наполнились белым сиянием. Откуда-то издалека сквозь мерцание огней и отражений до ее слуха доносилась монотонная музыка, то приближавшаяся, то удалявшаяся.

Из-за этой безумной пляски вспышек света в комнате было ничего не разобрать. Джирел смотрела во все глаза и не понимала, большое это помещение или крохотное, пещера это или дворцовый зал. Причудливые отражения танцевали в ярком блеске, наполнявшем комнату. Среди них Джирел увидела и свое отражение, смотревшее на нее с десятков, даже сотен вращавшихся плоскостей, гротескно искажавших ее облик: они то медленно угасали, то вспыхивали, ослепляя ее своим неистовым сиянием. Она то и дело жмурилась, борясь с головокружением, которое в ней вызывал этот безумный танец зеркал.

И вот наконец перед ней появилась Джаризма — но как! Волшебница смотрела на нее с сотен золотых диванов, отражавшихся в сотнях зеркал. На ней была сиреневая туника, она прижимала к губам флейту, из которой в такт едва заметным движениям мышц шеи текла монотонная мелодия. Джирел растерянно смотрела на это множество волшебниц, игравших одну и ту же бесконечную, монотонную мелодию,— определить, какая из них настоящая, было совершенно невозможно. Сотни чувственных, дивных лиц обернулись к ней, сотни белых рук опустились, оторвав флейту от сотен коралловых губ, искривленных в ироничных приветственных улыбках, которые благодаря своей бесчисленности одарили ее в сотни раз большим презрением.

Стихла музыка — и сразу же прекратилось мигание света. Джирел прищурилась, ослепленная сиянием: хаос немедленно превратился в строгую гармонию порядка. Сотни волшебниц слились в одну — она сидела, прикрыв глаза, на золотом диване в просторном зале с хрустальными стенами. Этот полукруглый зал оказался лишь частью огромной круглой комнаты с куполообразным потолком. За диваном висела пелена сиреневого тумана, словно занавес, деливший круглый зал на две равные половины.

— Входи,— милостиво проговорила волшебница, как человек, чувствующий себя хозяином положения.— Я знала, что ты найдешь дорогу. А я как раз готовлюсь к церемонии, которая будет посвящена специально тебе. Хочешь посмотреть? Ничего подобного я еще никогда не делала: ты первая, поэтому для тебя это особая честь. Ты даже не представляешь, насколько тебе повезло, ведь при твоем наказании будут присутствовать мои гости, а все они особы столь высокого положения, что ты и представить себе не можешь с твоим скудным умишком. По-дойди-ка поближе и встань в круг.

Джирел сделала несколько шагов вперед. В одной руке она все еще сжимала кинжал, а в другой прятала талисман. Только теперь она заметила, что золотой диван стоял в центре круга, образованного нарисованными на полу таинственными мистическими символами. За диваном колыхался сиреневый занавес, похожий на клубящуюся стену тумана. Наконец она нерешительно шагнула в круг и остановилась, не сводя глаз с Джаризмы. Едва сдерживаясь, она пронзила волшебницу своим горящим взглядом. Джаризма лишь усмехнулась и вновь подняла к губам флейту.

Две ноты опять сплелись в монотонную мелодию, и тут началось нечто совершенно невероятное. Джирел давно поняла, что флейта эта волшебная, так же как и мелодия. И вот звуки этой мелодии каким-то таинственным образом стали восприниматься не только слухом, но и всеми другими органами чувств. Эти звуки касались ее кожи, она ощущала их вкус и запах, она даже видела их. Перед ее изумленным взором, пара за парой, они вытекали из флейты и плыли по воздуху, как тоненькие иголочки света. Они отражались в стенах, и эти отражения двигались все быстрее и быстрее, наливаясь светом. Их становилось все больше, пока в воздухе не замелькали тысячи летающих иголочек с серебряным свечением,— все пространство зала наполнилось пляшущими мерцающими огоньками, и при этом зеркальные стены вновь начали менять свое положение. И опять ослепительно засверкали бесчисленные отражения, множась в светящемся воздухе, в то время как из флейты лились новые и новые сверкающие двойные звуки.

Джирел совсем забыла и про волшебницу, и про назойливую музыку, даже про то, что ей грозит смертельная опасность. Она не сводила глаз с видений, которые то вспыхивали, то исчезали на зеркальной поверхности. Многие из них ей были знакомы: она узнавала места, которые видела, когда заглядывала в многочисленные двери круглого зала Джаризмы. Но в нынешних кратких вспышках ей открывались и незнакомые, куда более странные области. Она видела остроконечные черные горы, освещенные пурпурной зарей. Звезды, собранные в неизвестные ей созвездия, освещали темные небеса. Она видела серые моря, неподвижные и плоские, под серыми облаками. Перед ней являлись бесконечные, убегающие за горизонт шелковистые луга, которые освещало двойное солнце. И многие другие картины, вызванные волшебной музыкой Джаризмы, возникали перед ее взором и скоро исчезали, а на смену им приходили новые и новые диковинные пейзажи.

Джирел казалось, что музыка, которую она слышала и ощущала всеми чувствами, звучит и в землях, мелькающих перед ее глазами. Словно эта навязчивая мелодия способна была преодолевать неизмеримые расстояния. Она звенела над мрачными морями, отдавалась эхом в краях, освещенных двойным солнцем. Настойчиво обращаясь к кому-то в далеких неизвестных странах, музыка проносилась над пустынями и горами, где никогда не ступала нога человека, проникала в другие миры и времена, пронзая тьму космоса. Может, это, конечно, и не так, но Джирел казалось, это именно так и должно быть. Перед ней открывалась сложная, бесконечно многообразная и непонятная Вселенная, а мир, в котором она жила и к которому привыкла, ограничивался плоским куском земли с висящим над ним голубым небом. «Это все волшебные чары»,— бормотала она про себя и перестала даже пытаться понять то, что выше ее понимания.

Флейта заиграла медленнее. Все та же пара нот навязчиво гудела, но это был уже не призыв, разносившийся по Вселенной, преодолевая границы миров. Теперь музыка звучала неторопливо и величественно, и ноты — серебряные иголочки, только что суматошно метавшиеся и отражавшиеся в зеркальных стенах, выстроились рядами и образовали одну сияющую плоскость. Над этой плоскостью постепенно проступила точная копия знакомого зала с дверями. А музыка все не смолкала.

Вдруг одна из многочисленных дверей задрожала. Джирел, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Вот дверь медленно распахнулась, а за ней открылась серая пустыня, над которой висело красное солнце. Джирел это место было знакомо: она уже заглядывала в эту дверь. Ее тут же, как и в прошлый раз, охватило чувство полного одиночества, усталости и отчаяния. Только теперь за широко распахнутой дверью не было никакой решетки. Музыка все звучала, и вдруг свет, похожий на вспышку молнии, замерцал в дверном проеме. Сияние становилось все ярче. Джирел видела, как свет несколько раз вспыхнул и угас, а потом вдруг вырвался и с огромной скоростью пролетел сквозь дверь. Джирел хотела посмотреть, куда он устремился, но внимание ее тут же переключилось на вторую дверь.

Зеркальные плоскости развернулись, и за новой дверью Джирел увидела папоротниковый лес. Вдруг через порог перевалилось что-то настолько жуткое, что Джирел испуганно поднесла руку к губам, едва не вскрикнув от ужаса. Она догадывалась, что это бесформенное черное и скользкое нечто было живым существом. Эта куча гниющего студня перевалила через порог и медленно потекла по полу, как огромная слепая амеба. Почему-то Джирел уже знала, что это невероятно древнее и мудрое существо. На полу за ним оставался липкий черный след.

Не в силах унять отвращение, Джирел отвела взгляд. Но тут распахнулась третья дверь. Этой страны Джирел еще не видела. Перед взором ее простиралась мрачная пустыня, усыпанная острыми красными камнями. Над ней низко висело темно-синее, почти черное небо, на котором ярко, совсем не так, как на земле, мерцали звезды. Джирел заметила, что там, по этой красной каменистой пустыне, кто-то быстро идет. С первого взгляда ей стало понятно, что это существо волшебное. Высокое, с тонкими, как у паука, конечностями, с широкой грудью и головой, напоминающей луковицу: человек — не человек... в общем, скорее, карикатура на человека. Джирел не могла рассмотреть его как следует, ибо ослепительный свет окутывал его целиком, словно плащом. Существо перешагнуло своими невероятно длинными, тонкими ногами через порог, поплотней завернулось в свой ослепительно сверкающий наряд и направилось дальше. Когда оно подошло ближе, Джирел, не выдержав яркого света, зажмурилась, но сквозь неплотно прикрытые веки увидела, как распахнулась четвертая дверь.

На этот раз за нею снова были цветочные джунгли. Казалось, они погружены в сумрак и до них едва доходит рассеиваемый водной гладью свет. Среди цветов ползла, извиваясь, огромная змея. Джирел вспомнила, что тело змеи, которую она видела, находясь в своем полуобморочном состоянии, было словно из прозрачного камня; эта же змея была покрыта переливающейся всеми цветами радуги чешуей. Да и змеей ее можно было назвать с натяжкой: на толстую шею была посажена голова, отдаленно напоминавшая человеческую, которую эта тварь держала высоко и гордо, как кобра. Чудище скользнуло через порог, его единственный фасеточный глаз вспыхнул и поймал взгляд Джирел. Та в ужасе отпрянула назад, голова ее пошла кругом. Она почувствовала в этом взгляде такую неистовую жестокость, что у нее кровь застыла в жилах. Придя в себя, она увидела множество новых раскрытых дверей, а в них знакомые ей картины, которые в то же время казались какими-то чужими. Пока она находилась в полуобморочном состоянии, по зову волшебной флейты в зал через эти двери явились обитатели и других удивительных миров.

И туг в зал впорхнуло существо, внешний вид которого описать просто невозможно. Мир, откуда оно явилось, был столь кошмарен, что Джирел, потрясенная до глубины души, закрыла глаза руками, не в силах созерцать этот невыразимый ужас. Так и стояла она, пока до ее слуха не долетел веселый голос Джаризмы.

— Взгляни же на своих зрителей, Джирел из Джори,— вполголоса обратилась к ней Джаризма.

До сознания Джирел дошло, что музыка больше не звучит и вокруг стоит гнетущая тишина. Она открыла глаза и глубоко вздохнула. Вряд ли ее могло еще что-нибудь удивить или напугать, поэтому она просто смотрела и не верила собственным глазам, как человек, который понимает, что ему снится кошмар.

За чертой круга, в котором стояли две женщины, собралась, несомненно, самая диковинная компания на свете. На первый взгляд гости были рассажены совершенно беспорядочно. Но Джирел показалось, что в этом беспорядке есть некий непостижимый для нее умысел. Была в расположении гостей некая симметрия, и, хотя Джирел ровным счетом ничего не понимала, она чувствовала, что гости должны сидеть именно так, и никак иначе.

Она видела перед собой и обитателя красной пустыни в одеянии, сотканном из лучей яркого света, и большущую черную кляксу-студень, бесформенно расплывшуюся на полу. Среди уже виденных ею было много и новых, незнакомых существ. Ей бросилась в глаза особа женского пола в одеянии, переливающемся, как перья павлина. Оно мягко спадало с ее плеч и, как поникшие крылья летучей мыши, оборачивалось вокруг нее. Рядом с ней был толстый серый слизень невероятного размера, тело которого непрерывно колыхалось. Среди других она обратила внимание на существо, очень похожее на высокую белую лилию, которая покачивалась на светлом серебристом стебле; из чашки цветка изливалось свечение такой зловещей окраски, что Джирел вздрогнула и отвернулась.

Джаризма наконец поднялась с дивана. В своем сиреневом наряде она казалась особенно высокой и величественной. За спиной ее колыхалась завеса тумана, заслонявшая вторую половину зала. Она приподняла руки, и вся разношерстная компания уставилась на нее в нетерпеливом ожидании. Джирел затрепетала. И вот из флейты Джаризмы вновь потекла неспешная мелодия. Но это была уже не та музыка, которая созывала гостей, и не та величественная песнь, что приветствовала их появление. Мелодия по-прежнему монотонно переливалась с одной ноты на другую, то стихая, то становясь громче. Но сами ноты были уже иные. Джирел изумилась способности волшебницы издавать столь разные звуки.

В первые секунды все будто бы оставалось по-прежнему. Но вскоре Джирел заметила, что за спиной Джаризмы происходит какое-то движение. Заколыхалась завеса сиреневого тумана. Волны музыки словно ударялись о занавес, и тот раскачивался ей в такт. Туман сотрясался, становился бледнее, все тоньше и тоньше, и вот сквозь его завесу забрезжил свет. Потом раздалась последняя низкая нота, и туман полностью рассеялся. Джирел увидела перед собой огромный, наполненный мерцающим светом шар. А над ним возвышался громадный купол, парящий над второй половиной зала.

Когда остатки тумана рассеялись, Джирел смогла разглядеть, что это была огромная кристаллическая сфера, возвышавшаяся над прозрачным пурпурным основанием, напоминавшим свернувшуюся кольцом змею. А в середине шара пылало неподвижное яркое пламя, наполненное странной и загадочной жизнью. Джирел в недоумении уставилась на него. Она понимала, что эта сущность — живая, и в то же время было очевидно, что живой она быть не может. Несмотря на свое полное замешательство, Джирел сообразила, что крошечный кристаллик, который она сжимала в руке, состоял из этой же странной субстанции, ведь внутри его тоже горело неподвижное пламя. Оно слегка покалывало Джирел руку, словно напоминая, что она владеет оружием, которое может уничтожить Джаризму, но может погубить и ее саму. Эта мысль придала ей храбрости.

А Джаризма будто совсем про нее забыла. Подняв руки, она стояла лицом к огромному шару, откинув обрамленную блестящими волосами голову. Из уст ее вырвался пронзительный неприятный звук, нечто среднее между пением и свистом. Джирел почудилось, что она видит, как этот звук устремляется прямо в центр сферы, поднявшись высоко над гостями. И вот в центре неподвижного живого пламени зародился красный мерцающий огонек.

Затем второй звук потряс воздух. Краешком глаза Джирел видела, как какая-то темная фигура скользнула в круг и припала к ногам волшебницы. Она узнала Жирода. Две ноты, как клинки, пронзили мертвую тишину, царившую среди гостей, и красный огонек в шаре стал ярче.

Один за другим вступали другие голоса, переплетаясь и сливаясь в какой-то дикий хор. Из неприспособленных для речи. гортаней раздавались странные, зловещие звуки. Все голоса звучали вразнобой. Разрозненные, не сочетающиеся друг с другом ноты сливались вместе, перебивая друг друга. И по мере того как каждый звук касался шара, огонь в нем разгорался все ярче и ярче, набирая силу и постепенно приобретая все более насыщенный красный цвет. А высоко над всеми голосами лилось пронзительное, режущее ухо пение флейты Джаризмы. Вот Джаризма подняла руки выше — и в ответ звучание этого дикого хора стало еще визгливее. Она опустила руки — и пронзительные голоса зазвучали ниже, в другой тональности. У Джирел было такое ощущение, будто она видела, как звуки от каждого поющего устремляются к огромному шару, такому огромному, что все собравшиеся по сравнению с ним казались совсем крохотными. Хотя в их пении не было никакой мелодии, некий общий замысел ощущался, столь же странный и столь же очевидный, как и симметрия в размещении гостей. Джаризма поднимала руки — и голоса становились высокими и резкими, а пламя вспыхивало ярким красным цветом; опускала — и голоса становились низкими, а пламя бледнело.

Трижды величественная волшебница, облаченная в сиреневую тунику, поднимала и опускала руки, и трижды живое пламя наполнялось цветом, а потом бледнело. Затем пение Джаризмы переросло в торжествующий вопль, она закружилась, расставив руки, и наконец повернулась лицом к толпе. Мгновенно все голоса стихли и наступила тишина. Перед собравшимися стояла уже не жрица, а богиня. Она застыла на месте, ее ликующее лицо сияло, а глаза сверкали ярким пламенем. И тут все согнулись перед ней в поклоне, как пшеница склоняется под ветром. Все эти странные существа, бесформенные монстры, безлицые, безглазые, невиданные твари из неведомых миров покорно распростерлись на полу, покорившись блеску глаз Джаризмы. Несколько мгновений в зале стояла полная тишина. Затем волшебница опустила руки.


Гости поднялись — будто волна пробежала по залу. Огромный шар за спиной Джаризмы вновь побледнел, налившись живым, спокойным пламенем светло-золотистого оттенка. Он парил над ними, он парил, казалось, над всем миром, необъятный, зловещий, живой. Вдруг Джаризма заговорила, нарушив напряженную тишину. Она говорила на родном языке Джирел, но воздух сотрясался звуками, предназначенными не для ушей, а для восприятия какими-то другими органами. Каждое слово, срывавшееся с губ Джаризмы, вызывало новую волну в сгустившемся воздухе. Собравшиеся слегка покачивались, улавливая сигналы, как луговая трава качается под горячими волнами раскаленного воздуха.

— Приветствую вас, Поклоняющиеся Свету,— благозвучно воззвала Джаризма,— из дальних стран пришедшие узреть Пламя! Мы, его служители, призвали вас поклониться ему. Но перед тем как вы отправитесь в обратный путь, мы приглашаем вас на церемонию, которая, думаем, всех вас развлечет — ибо мы считаем ее самой незамысловатой и самой изощренной, самой ужасной из всех кар, какие только существуют для человека. Мы вернем в прошлое физическую и духовную сущность этой женщины таким образом, что тело ее застынет в неподвижности, а душа будет вечно смотреть назад, в собственное прошлое. Те из вас, кто сам является человеком или знаком с миром людей, могут догадаться, какая это смертная мука. Ведь жизнь человека так устроена, что воспоминания о ней причиняют невыносимую боль, снести которую не по силам никому. Оказаться в плену вечных воспоминаний, бесконечно переживая тщетность и боль собственной жизни и те страдания, которые ты случайно или намеренно причинил другим, а кроме того, и все неисчислимые последствия собственных деяний,— это для человека и есть самая страшная кара.

Голос Джаризмы стих, и в зале наступила полная тишина. И тут Жирод, лицо которого перекосилось от терзавшего его страха, положил руку на плечо волшебницы.

— Не забудь сказать,— тихо проговорил он,— что того, кто посмеет изменить предназначенную ему судьбу, ожидает еще более страшная участь, чем...

Джаризма раздраженно сбросила его руку и обернулась к Джирел.

— Знай же, дитя человеческого племени,— заговорила она неестественно напряженным голосом,— в Книге Будущего написано, что волшебница Джаризма умрет от руки человека, который трижды ее ослушается, и человеком этим будет женщина. Дважды я проявила слабость и прощала тебя. Дважды — сначала в лесу и потом на крыше башни. Ты, жалкое существо, посмела мне не повиноваться, а я не подняла на тебя руку, испугавшись пророчества. Но третьего раза не будет. Даже если тебе и предназначено погубить меня, ты этого не сделаешь. Своим волшебством я изменю предначертание судьбы прямо сейчас, смотрите же!

В глазах Джаризмы загорелся странный огонек, и Джирел поняла, что время пришло. Она вся напряглась, и пальцы ее крепко сжали кристалл. Джирел медлила, выбирая момент, чтобы разбить волшебный талисман у ног волшебницы. И все-таки она опоздала, хоть и замешкалась всего на долю секунды. Могла ли она догадываться, насколько непревзойденно простым окажется волшебство Джаризмы! Волшебница всего лишь устремила свой горящий взор на Джирел и резко щелкнула пальцами прямо перед лицом девушки.

Только прозвучал магический щелчок, как весь мир для Джирел будто вывернулся наизнанку. Ее пронзала жуткая, не поддающаяся описанию боль. Все, абсолютно все куда-то исчезло, пропало, она больше не видела абсолютно ничего. Тело ее каким-то непостижимым образом задергалось, жутко затряслось и обратилось лицом в направлении, которого еще мгновение назад вообще не существовало. Никому из смертных не приходилось испытывать ничего подобного. Она как бы двигалась одновременно вперед и назад — ощущение, которое невозможно ни описать, ни даже представить себе. Потом к ней вернулась способность видеть, но за секунду до этого Джирел поняла, что пребывает в некоем совершенно ином, новом бытии,— это было новорожденное, неподвижное, безбрежное сейчас, где не вздымалась грудь и не было звуков, где она была первым и единственным обитателем, сотворенным одновременно с ним. И только тогда к ней вернулась способность видеть.


Увиденное потрясло Джирел, и, будь у нее живое тело, она бы не удержалась от крика. Вся полнота жизни раскрылась перед ее изумленным взором. Картина эта была столь безмерна, что невозможно было охватить ее взглядом — слишком мало для этого человеческое сознание, так что ей пришлось лишь воспринимать отрывочные образы без связи и смысла. В этой громадной картине в единое целое слились движение и неподвижность. Без конца что-то двигалось вперед и назад, и при этом вся безбрежная панорама застыла в вечном покое, где не было ни времени, ни пространства. А по этому жуткому бытию, словно судорога, проходил какой-то мощный ритм, от самой безмерности которого душа Джирел наполнилась ужасом. И тоненькой нитью через него протянулся обратный след ее собственной жизни. Один только взгляд на эту картину поднял в душе ее целый шквал самых противоречивых эмоций, все поплыло перед глазами, она не могла уже ясно видеть. Она упорно и яростно твердила себе, что не будет, не станет смотреть назад, не осмелится, просто не сможет, но взгляд ее следил, как дни, сменяя друг друга, сливаются в недели, убегая по тропинке все дальше и дальше в прошлое, неуклонно приближаясь к точке, о которой она даже думать без содрогания не могла.

По мере того как ее внутренний взор следовал по жизненному пути в обратную сторону, в сознании у нее проступало смутное представление об одновременном существовании перекрывающих друг друга миров, планов существования и видов деятельности, число которых было поистине бесконечно. Иные формы жизни, непонятные, непостижимые и загадочные, сменяли одна другую, трепетали, чередовались и бурлили — и в то же время оставались неподвижными, образуя некий поистине потрясающий узор. Но все свое внимание она обратила не на это. Во всем невероятном многообразии для нее имела смысл лишь одна картина — один эпизод, и именно туда неудержимо устремился ее взор. Она бы все отдала — только бы не смотреть туда, ибо она знала, что не сможет пережить этого еще раз.

Когда ее взор наконец достиг этого места, боль пришла не сразу. Она почти спокойно наблюдала перепад полного мрака и колеблющегося, неровного свечения. Свет падал на девушку, склонившую рыжеволосую голову над длинным телом мужчины, неподвижно лежащим на знаменах. В глубокой тишине Джирел напряженно наблюдала за происходящим. Она снова вернулась назад, в прошлое, она всматривалась в лицо умершего, она живо и отчетливо чувствовала, как ее колени упираются в жесткую холодную ткань знамени, как оцепенение сковало ее сердце. Давно минувшее горе вновь настигло ее в вечности, сердце ее содрогнулось от боли, вынести которую у нее не было сил.

Буря противоречивых чувств захлестнула Джирел: в душе ее смешались страдание и скорбь, ненависть, любовь и гнев. Все померкло перед этой бурей, захватившей все ее существо. В тот миг для нее ничего другого, кроме этих чувств, не существовало. Они бурлили в ней, нагнетая напряжение в самой сокровенной, глубочайшей области ее личности, пока не раздался страшный, сокрушительный взрыв неистовых эмоций, в котором гнев взял верх над всеми остальными. Она испытывала неистовую злобу на жизнь, которая допустила такое страдание, на Джаризму за то, что та заставила ее заглянуть в собственную память. Злоба Джирел была столь сильна, что все вокруг сотряслось, растаяло и сплавилось в яростном пламени ее возмущения...— и вдруг раздался щелчок. Жуткая картина перед ней неожиданно задрожала, завертелась и обрушилась, сменившись мраком полузабытья.

Острая боль пронзила Джирел, пробившись сквозь морок полубессознательного состояния. С трудом понимая, что произошло, она все же обрадовалась этой перемене, хотя она принесла ей новую пронзительную боль, которая оказалась такой сильной, что тут же снова погрузила ее в пучину страдания,— поистине это было превращением, поправшим законы естества.

Догадавшись, что ее ярость растопила чары Джаризмы, Джирел с нетерпением ждала, когда же окончатся мучения. Она знала, каким будет ее следующий шаг, пусть только страдание поскорей отпустит ее, к ней вернется сознание и омоет все ее существо всей своей мощью.

Джирел открыла глаза и увидела, что неподвижно стоит перед огромным, светящимся живым огнем шаром. Толпа изумленных тварей обступила ее плотным кольцом, и Джаризма разгневанно шагнула вперед, не в силах поверить, что чары ее разрушены. Джирел обвела всех горящими яростью желтыми глазами и рассмеялась грозно и торжествующе. Она взмахнула рукой, и в талисмане вспыхнуло сиреневое сияние.

Джаризма сразу все поняла, и лицо ее исказилось страхом. Толпу остолбеневших гостей оглушил страшный вопль, и Жирод, умоляюще протянув руки к Джирел, выбежал вперед.

— Нет! Нет! — крикнула Джаризма,— Подожди!

Но было уже поздно. Кристалл, искрящийся ярким пламенем, сам вырвался из руки Джирел. Ударившись об пол у ног волшебницы, он разлетелся на мелкие сверкающие кусочки.

Первые секунды все оставалось по-прежнему. Джирел, затаив дыхание, ждала, что произойдет дальше. Жирод бросился на пол, отчаянно пытаясь дотянуться до Джирел. Растопырив руки, он мертвой хваткой вцепился в ее щиколотки. Джаризма вся сжалась и замерла, обхватив голову руками, будто хотела спрятаться. Пестрая толпа гостей с фатальным спокойствием молча наблюдала за происходящим. Внутри огромного шара вспыхнуло светлое пламя. Джаризма глубоко вздохнула, и в полной тишине этот звук показался особенно громким. Пламя несколько раз вздрогнуло и погасло. На несколько секунд все погрузилось во тьму. Затем мертвую тишину нарушил отдаленный низкий рев. Рев все нарастал, все громче, все ниже, все мощней. У Джирел было такое чувство, будто ее барабанные перепонки вот-вот не выдержат и лопнут и череп разлетится на мелкие кусочки. И тут, заглушая рев, раздался резкий хруст, кристаллические стены зала затряслись, задрожали и потрескались, сквозь трещины тонкими лучами прорвался сиреневый свет. Над головой Джирел раздался оглушительный грохот, и волшебная башня Джаризмы начала разваливаться у всех на глазах. Сквозь длинные ломаные трещины ворвался светло-сиреневый день, казавшийся таким безмятежно-спокойным на фоне творившегося хаоса.

Толпа гостей пришла в движение. Джаризма выпрямилась во весь рост. Она гордо подняла голову, обрамленную гладкими черными волосами, весь облик ее выражал теперь отчаянный вызов, и пронзительный крик волшебницы перекрыл страшный грохот разрушения: «Урда! Урда-сла!»

И вдруг на миг оглушительный шум падающих стен стих, и наступила мертвая тишина. Из этой тишины, словно в ответ на крик волшебницы, пришел Великий Шум — неописуемый, невыносимый грохот, похожий на раскаты грома. Сквозь падающие кристальные стены стало видно, как небо прорезал длинный черный клин. Будто сиреневый день расколола полоса темнейшей ночи, сквозь которую невыносимо близко, невыносимо ярко проступили звезды.

Оцепенев от удивления, Джирел закинула голову вверх и смотрела на эту жуткую полосу звездной ночи. Джаризма протянула вверх руки и застыла. Казалось, она приготовилась дать отпор этой грозовой черноте, которая неумолимо приближалась к ней, как огромное небесное копье. Вот оно опустилось на башню, но Джаризма даже не шелохнулась. Исполинской тенью тьма стремительно надвигалась на них. Вот она уже нависла над ними, земля содрогнулась под ногами Джирел, и откуда-то, словно издалека, донесся крик Джаризмы.


Когда сознание вернулось к Джирел, она с трудом приподнялась на локте и огляделась вокруг. Она лежала на зеленой траве. Все тело ее ныло, но, к счастью, она отделалась лишь ушибами и синяками. Безмятежно сиял сиреневый день, казалось, ничего не произошло. Пурпурные горные вершины будто испарились. К своему удивлению, она снова оказалась на широком лугу, откуда впервые увидела башню Джаризмы. Но башня исчезла — должно быть, как только чары волшебницы были разрушены, она вернулась туда, где ей и положено было быть изначально. Но и там теперь лежала груда мраморных глыб, образующих неровный круг. Камни потрескались, словно это были древние руины.

Долго Джирел озиралась вокруг, пытаясь осознать своим оцепеневшим разумом, что бы это все значило. Вдруг она услышала, как совсем рядом кто-то стонет. Она обернулась и увидела лежащего на траве Жирода, грязная одежда его была вся изорвана. Джаризмы нигде поблизости не было. Джирел с трудом поднялась и, ступая непослушными ногами, направилась к нему. Она с презрением пнула его ногой. Жирод открыл глаза и уставился на нее мутным взором, но уже через пару секунд он пришел в себя и узнал ее.

— Ты что, ранен? — холодно спросила Джирел.

Он с трудом приподнялся и начал ощупывать себя с ног до головы, проверяя, не повредил ли он что-нибудь. Наконец он отрицательно покачал головой, скорее отвечая самому себе, чем Джирел. Затем медленно поднялся на ноги. Джирел бросила взгляд на его бедра: нет ли у него оружия.

  — А теперь я тебя убью,— спокойно проговорила она.— Доставай свой меч, жалкий колдун.

Волшебник уставился на нее своими маленькими, мутными глазками. Должно быть, по взгляду Джирел он догадался, что она и правда собирается покончить с ним. Но он не стал хвататься за меч или спасаться бегством. Рот его исказился в кривой ухмылке, и он поднял едва прикрытые черными лохмотьями руки. Джирел, не отрываясь, смотрела на него. Его руки вытягивались все выше и выше, и Джирел машинально следила за ними. И потом каким-то непостижимым образом глаза ее перестали слушаться, взгляд сам по себе устремился по невидимой линии вверх, в небеса, пока она не поймала себя на том, что уставилась неподвижным взором в некую точку в. бесконечности, там, где должны были пересекаться обе руки Жирода. Она даже видела эту точку, хотя и не знала, каким образом это у нее получилось, видела и не могла оторвать от нее взгляда. Околдованная этими взметнувшимися ввысь руками колдуна, она стояла оцепенев, даже не успев понять, что произошло, утратив способность соображать.

Откуда-то издалека до нее донеслось глумливое хихиканье Жирода.

— Убьешь? — захохотал он.— Убьешь меня, Жирода? С чего бы это?! Ведь именно ты, Джирел, только что спасла меня. Думаешь, почему я так крепко вцепился в твои лодыжки? Да потому, что понял: если Свет погибнет, то уцелеет только тот, кто его уничтожил. И хотя полной уверенности у меня не было, я все же рискнул и оказался прав, иначе был бы я сейчас вместе с Джаризмой во тьме кромешной, откуда она теперь взывает к духам пустоты, моля их о спасении. Я ведь ее предупреждал, я говорил ей, что ожидает того, кто посмеет противиться судьбе. А мне гораздо больше нравится здесь, в этой замечательной сиреневой стране, где теперь буду править только я, и никто другой. Это место я ни на что не променяю. Поэтому благодарю тебя, Джирел из Джори! Ну уж нет, убивать меня ты не станешь!

Этот хриплый глумливый хохот с трудом проник в ее завороженное сознание. Не сразу она поняла смысл его слов. Но когда до нее дошло, что случилось, гнев, охвативший ее, оказался столь силен, что разрушил колдовские чары. Жирод, этот трусливый колдун, посмел смеяться над ней! Посмел заворожить ее своими мерзкими колдовскими штучками! Ее, Джирел из Джори! Да как он смеет! Она отчаянно попыталась освободиться от оков колдовства. Как слепая, она искала хоть какой-то выход, поскольку взгляд ее был прикован к далекой несуществующей точке, где пересеклись проклятые руки волшебника. Нечеловеческим усилием воли она сосредоточилась и почувствовала, что рука ее сжимает рукоятку кинжала, и вслепую сделала выпад. Она не знала, попал ли ее клинок в цель. Но тут к Джирел вернулась способность видеть. Она потерла уставшие от неподвижности глаза, расправила плечи и огляделась вокруг. Она по-прежнему стояла на залитом сиреневым светом зеленом лугу. Она еще не совсем понимала, что произошло. И только опустив взгляд, она вспомнила.

На траве лежал Жирод. Его черные одежды, сложенные, как крылья, на неподвижном теле, набухли от густой крови, стекавшей на траву, а в складках их торчал кинжал. Джирел смотрела на него, не испытывая никаких чувств,— ее сознание еще не совсем пробудилось от чар мертвого волшебника. Она не чувствовала никакого торжества — победа не доставила ей радости. Механически Джирел вынула кинжал из мертвого тела и обтерла лезвие об одежду злосчастного колдуна, затем опустилась рядом на траву и положила усталую голову на руки, изо всех сил пытаясь прийти в себя.

Много времени прошло, прежде чем она подняла голову. В глазах ее играл прежний озорной огонек, а лицо оживилось румянцем. Стряхнув с себя остатки колдовских чар, она встала и вложила кинжал в ножны. Перед ней простирались зеленые луга, окутанные сиреневым туманом. Вокруг не было ни души, деревья застыли в неподвижном воздухе. За развалинами мраморной башни она увидела среди деревьев поляну — оттуда она пришла когда-то давным-давно.

Джирел расправила плечи и отвернулась от поверженного врага: она сдержала свое слово. Не оглядываясь, она пошла по мягкой траве к видневшимся за деревьями руинам, где было окно, ведущее в дом.

 Поцелуй Черного бога © Перевод В. Яковлевой.

I

Два воина в доспехах втащили в парадный зал командора Джори, который отчаянно сопротивлялся, несмотря на то что был крепко связан по рукам и ногам. Дважды они поскользнулись на пропитанных кровью знаменах и едва не упали, пока пробирались через трупы к возвышению, на котором восседал победитель. Воины остановились перед сидевшим в кресле человеком в кольчуге. Командор из Джори что-то прорычал, тяжело дыша, голос его, глухо отдававшийся эхом из-под шлема с высоким забралом, охрип от бешенства и отчаяния.

Гийом-завоеватель наклонился, скрестив руки на рукоятке огромного меча, и, улыбаясь, свысока смотрел на яростно отбивающегося пленника. Гийом был крепким мужчиной, а в доспехах, забрызганных кровью, он казался просто огромным. На его суровом лице, хранившем следы старых шрамов, также запеклась кровь. Белозубая улыбка сверкала сквозь короткую кудрявую бородку. Как же опасен был этот красавец, который опираясь на меч, с улыбкой наблюдал за поверженным лордом Джори, отчаянно вырывающимся из железных лап бесстрастных воинов.

— Распакуйте-ка мне этого омара,— проговорил Гийом низким, ленивым голосом,— уж очень хочется посмотреть на парня, который задал нам жару. Пошевеливайтесь, снимите же с него шлем.


Потребовалась помощь третьего человека, чтобы расстегнуть ремешки на железном шлеме. Даже связанный, командор Джори так отчаянно сопротивлялся, что двум воинам было едва под силу удержать его. После нескольких минут ожесточенной борьбы ремни наконец были развязаны, шлем упал и с грохотом покатился по покрытому флагами полу.

Гийом, умолкнув на полуслове, застыл от изумления, глаза его широко раскрылись. Между двумя охранниками стояла леди Джори. Ее медные волосы были взъерошены, а желтые, как у дикой львицы, глаза сверкали.

— Будь ты проклят! — огрызнулась леди Джори сквозь стиснутые зубы.— Гори в адском пламени твоя грязная душонка!

Но Гийом едва обратил внимание на эти проклятия. Он просто глаз не мог оторвать от леди Джори — впрочем, так бывало со всяким мужчиной, когда он смотрел на эту женщину. Ростом она была с высокого мужчину, а по ярости и свирепости, пожалуй, не уступала самым лютым из них. Падение с лошади было страшным ударом для нее, и теперь, стоя перед своим победителем и посылая проклятия на его голову, она только начинала сознавать всю глубину несчастья, постигшего ее и ее людей. Лицо Джирел, может, и не показалось бы таким красивым, оденься она как подобает женщине, но на фоне стальных доспехов оно было ослепительным, как блеск стального клинка. Короткие медные волосы обрамляли ее дерзко поднятую голову, а глаза горели яростью, как горн, полыхающий огнем.

Но вот на ошеломленном лице Гийома проступила улыбка. Он окинул опытным взглядом ее высокую стройную фигуру, и глаза его заблестели. Гийом вдруг широко раскрыл рот и во все горло расхохотался. Голос его, напоминавший рев быка, звучал весело и добродушно.

— Черт подери! — проревел он,— Встретим воина как подобает! Во что же, красавица, ты оценишь свою жизнь?

Она послала ему очередное проклятие.

— Ах вот ты как? Такие миленькие губки — и такие неподобающие слова... нехорошо, красавица. Не стану спорить, сражалась ты храбро. Лучшего противника у Гийома еще не было, а вот хуже, чем ты, было столько, что и не перечесть.

Он гордо выпятил свою широкую грудь, и из его бородки снова проглянула лукавая улыбка.

— Ну, подойди же ко мне, моя прелесть,— велел он,— держу пари, губки твои слаще, чем твои слова.

Вдруг Джирел ударила каблуком по ноге одного из охранников, так что тот взвыл от боли, и, воспользовавшись моментом, вырвалась из его рук. Тут же она ударила коленом с металлическим наколенником другого охранника. Получив свободу, она бросилась было к выходу, но не успела сделать и трех шагов, как ее перехватил сам Гийом. Она сразу почувствовала на себе его крепкие руки и тут же принялась лягаться острыми каблуками; но эти удары не могли причинить ему никакого вреда, так как он был в доспехах. Джирел извивалась как сумасшедшая, отбиваясь коленями и шпорами, безуспешно пытаясь разорвать веревки, связывавшие ее руки. Гийом же только хохотал, кружа ее по залу, и довольно ухмылялся, встречая взгляд ее яростных глаз. Затем он отвесил ей мощную пощечину и впился губами ей в губы. На время поток ее ругательств прервался.

— Силы небесные, это все равно что поцеловать острие меча,— сказал Гийом, оторвавшись наконец от Джирел.

Джирел что-то неразборчиво прорычала, откинула голову назад, как змея перед броском, и вцепилась зубами ему в горло. Укус пришелся буквально в паре сантиметров от вены.

Гийом не издал ни звука. Твердой рукой он схватил ее за голову, которой она мотала, как безумная, сжал своими железными пальцами ее челюсти и заставил-таки Джирел разжать зубы. Затем отпустил, заглянул в ее горящие глаза, взгляд которых так и обжег его иссеченное шрамами лицо, ухмыльнулся и тяжелым кулачищем ударил ее прямо в лицо. Джирел пролетела несколько метров и без чувств упала на флаги.


II

Джирел открыла глаза. Ее окружала кромешная тьма. Какое-то время она лежала неподвижно, пытаясь собраться с мыслями. Постепенно к ней возвращалось сознание, она вспомнила, что произошло накануне, закрыла лицо руками и, тихонько выругавшись, всхлипнула. Замок Джори пал. Не в силах поверить в случившееся, она застыла без движения, глядя в темноту.

От мрачных мыслей ее отвлекли чьи-то шаги: кто-то неподалеку ходил взад-вперед по каменному полу. Она приподнялась и прислушалась, пытаясь понять, в какой части замка ее, хозяйку Джори, посадили под замок. Джирел догадалась, что это шаги часового. Должно быть, ее бросили в одну из крохотных камер главной башни. Она осторожно поднялась на ноги, и с губ ее снова сорвалось проклятие: закружилась голова и кровь застучала в висках. В кромешной тьме она ощупала стены камеры. В углу стоял небольшой деревянный табурет. Слава богу, облегченно вздохнула она и, ухватив его за ножку, бесшумно прошла вдоль стены и остановилась у двери.

Часовой потом рассказывал, что из темницы до него донеслись жуткие крики о помощи, которые он вряд ли когда-нибудь забудет. Он хорошо помнил, что отпер дверь. Что было дальше — полный мрак. Его нашли в запертой камере с проломленным черепом.

Джирел бесшумно поднималась по темной лестнице северной башни. Сердце ее жаждало крови. В жизни ей не раз доводилось испытывать ненависть, но сейчас буквально все ее существо содрогалось от бешеной ярости. Во мраке ночи ей все время мерещилось насмешливое, исполосованное шрамами лицо Гийома, его сверкающие зубы, рот, обрамленный бородкой. Она все еще чувствовала на губах его отвратительный, тяжелый поцелуй, тело помнило его мощные объятия. От приступа дикого бешенства у нее даже в глазах помутилось, и пришлось опереться рукой о стену, чтобы устоять на ногах. Она шла, а перед глазами ее плавали красные круги. Но скоро это прошло. Она усмирила свои эмоции, и тогда у нее в голове мелькнула одна замечательная мысль, от которой у нее даже дух захватило. Дрожа от возбуждения, Джирел расправила плечи и, оскалясь, как волчица, продолжила путь.

Взглянув через бойницу в стене на звезды, она догадалась, что близилась полночь. Никем не замеченная, Джирел бесшумно поднялась по лестнице. Ее комнатка на самом верху башни была пуста. Даже служанка, которая всегда спала на соломенном тюфяке, куда-то спряталась этой ночью. Джирел сама сняла с себя доспехи, хоть для этого ей пришлось изрядно потрудиться. Ее замшевая рубаха из оленьей кожи вся была пропитана потом и кровью. Она с отвращением зашвырнула ее в угол. Глаза ее уже не горели холодной волчьей яростью, и лишь в глубине их таилось едва сдерживаемое пламя. Натянув на себя через взъерошенную рыжую голову чистую рубашку, она улыбнулась и облачилась в короткую тунику-кольчугу. Закрепила на ногах наголенники, которые некогда принадлежали одному легионеру,— они достались ей по наследству еще с тех времен, когда Рим правил миром. На ремень повесила кинжал, в руки взяла, вынув его из ножен, свой двуручный меч, вышла из комнаты и снова стала спускаться по лестнице вниз.

Она знала, что этой ночью Гийом со своими воинами будет праздновать победу в парадном зале. Джирел догадалась, что большинство ее врагов наверняка уже мертвецки пьяны и спят без задних ног — в замке стояла гробовая тишина. Она со злостью представила, сколько бочек прекрасного французского вина, должно быть, перевели эти негодяи. В голове ее промелькнула мысль, что такой решительной женщине, как она, да еще вооруженной мечом, ничего не стоит подпортить им праздничное настроение, прежде чем они смогут ее схватить. Но она тут же отбросила эту идею: Гийом, конечно же, повсюду расставил часовых, да и потом, было бы глупо променять только что обретенную свободу на такие пустяки, как простая месть.

Итак, она спустилась по темной лестнице вниз, прошла через центральный зал, где спали сраженные вином воины, и свернула в тускло освещенную часовенку, бывшую предметом особой гордости жителей Джори. Джирел надеялась найти там отца Герваса, и предчувствие ее не обмануло. В своих темных одеяниях он стоял, коленопреклоненный, у алтаря, и звездный свет падал на его тонзуру сквозь узкое окно.

— Дочь моя! — пролепетал священник, поднявшись с колен.— Дочь моя! Неужели тебе удалось сбежать? Подожди, я сейчас же приведу тебе коня. Если ты проскользнешь незамеченной мимо часовых, к утру уже будешь в замке своего кузена.

Но Джирел, подняв руку, прервала его.

— Нет,— сказала она.— Этой ночью я не стану покидать замок. У меня есть кое-что поинтересней встречи с кузеном. Прошу тебя, отпусти мне мои грехи, отче.

— Что? — Он с недоумением посмотрел на нее.

Джирел опустилась перед ним на колени и нетерпеливо вцепилась в подол его грубой рясы.

— Исповедуй же меня! Сегодня ночью я собираюсь спуститься в ад, чтобы просить у дьявола оружие. И, кто знает, может, обратно мне вернуться не суждено.

Гервас склонился над ней и дрожащими руками обхватил ее плечи.

— Посмотри мне в глаза! — потребовал он.— Ты понимаешь, что говоришь? Ты собираешься...

— Да, я собираюсь отправиться вниз! — твердо сказала она.— Только мы с тобой знаем об этом подземном ходе, отец. Но даже нам не известно, куда он ведет и что таится там, в глубине. Но ради того, чтобы найти оружие против этого человека, я пойду на любой риск.

— Если бы я поверил тебе,— прошептал он,— я бы немедленно разбудил Гийома и передал тебя в его руки. Даже в этом случае участь твоя была бы не столь страшна, дочь моя.

— Я готова пройти через ад, чтобы спастись, ты что, не понимаешь? — сердито зашипела она.— О, всем известно, недотрогой меня не назовешь, я не прочь поиграть в любовь, если мне этого хочется, но неужели ты думаешь, что я соглашусь стать игрушкой мужчины на пару ночей, чтобы потом он сломал мне шею или продал в рабство, а главное, что мужчина этот — Гийом! Неужели тебе это непонятно?

— Эго был бы, конечно, позор,— кивнул Гервас,— но выслушай меня, Джирел! Того, кто смиренно примет позор, ждет искупление и отпущение грехов, того же, кто выберет второй путь,— геенна огненная. И вот еще что, Джирел: если ты спустишься вниз, то можешь остаться там на веки вечные и душой и телом!

Но она лишь пожала плечами в ответ.

— Ради того, чтобы отомстить Гийому, я отправлюсь куда угодно, даже если буду знать, что в наказание мне суждено вечно гореть в адском пламени.

— Джирел, ты не понимаешь, о чем я говорю. Это страшнее адских мук. То, о чем я говорю, несравнимо ни с каким адом. Само пламя Сатаны — райское дуновение по сравнению с теми мучениями.

— Я знаю. Ты думаешь, я бы пошла на такой риск, если бы не была твердо уверена в своей правоте? Где еще мне найти такое оружие, если не за пределами владений Господа Бога?

— Джирел, ты не посмеешь!

— Отец Гервас, я твердо решила. Ты исповедуешь меня?

Ее горящие желтые глаза, сверкнув в свете звезд, встретились с его взглядом.

Он не выдержал ее взгляда и опустил голову.

— Ты — моя госпожа. Я даю тебе благословение Господа, хотя там оно тебе вряд ли поможет.


III

Она вернулась в главную башню и снова отправилась в подземелье. Долго Джирел спускалась в кромешной тьме по покрытым мхом и пропахшим сыростью каменным ступеням, на которые никогда не падали лучи солнца. В другой раз ей, может, было бы страшновато, но сейчас яркое пламя ненависти в ее глазах, как факел, освещало путь. Джирел словно все еще чувствовала на себе прикосновение рук Гийома, тесно сжавших ее тело, и его губы, впившиеся в ее губы. Она даже пару раз тихонечко всхлипнула, но злость ее была столь сильна, что слезы быстро высохли на щеках.

Долго шла она в кромешной тьме, пока наконец не уперлась в стену. Одной рукой — чтобы не класть меч на землю — она принялась вынимать из стены шатающиеся камни. Камни эти никогда не были скреплены известью, так что вынуть их не составило большого труда. Наконец путь был расчищен, она шагнула в образовавшийся проход и почувствовала, как нога ее поскользнулась, ступив на влажный булыжник. Она отбросила камень в сторону и сделала проход пошире, чтобы при возвращении, если она, конечно, вообще вернется, ей бы ничто не помешало быстро пролезть через дыру.

Наконец она добралась до самого низа, присела на холодный пол и принялась шарить по нему рукой. Скоро пальцы ее нащупали какую-то окружность в камне, похожую на самую обыкновенную трещину, а в ней металлическое кольцо. Металл был невероятно холодным и гладким. Что это был за металл, она не знала, ибо дневной свет еще ни разу не освещал его.

Джирел с силой потянула за кольцо, но камень не поддавался. Тогда она взяла меч в зубы и ухватила кольцо двумя руками. Но камень и с места не сдвинулся, хотя Джирел не уступала в силе крепкому мужчине. Еще одна попытка — и камень наконец поддался, издав странный, похожий на вздох звук, от которого у Джирел побежали по коже мурашки.

Она снова взяла меч в руку и, встав на колени, сунула голову внутрь. Однажды Джирел уже побывала здесь. Тогда она думала, вряд ли что-то заставит ее еще раз пуститься в этот путь — ведь более странного, жуткого места ей никогда не доводилось видеть. Несомненно, дорога эта была построена не для человеческих ног. Точнее говоря, она вообще не была предназначена для ног. Узкая, гладкая, будто отполированная шахта штопором уходила вниз, в бездну. Туда, пожалуй, могла бы вползти змея и, извиваясь своим чешуйчатым телом, добраться до самого низу. Только на всем белом свете вряд ли найдется столь большая змея, которой этот тоннель оказался бы впору. Что и говорить, по этой шахте спускался и поднимался явно не человек, если так гладко отполированы ее стены. Впрочем, какое ей дело до того, кто и сколько веков назад пробирался по этой шахте. А с другой стороны, ведь кто-то же сделал выемки в стене, чтобы можно было удержаться и не упасть,— не будь их, нечего было и думать, чтобы спуститься. Джирел не сомневалась, что сделал эти углубления человек — они будто специально приспособлены для человеческих рук и ног и расположены недалеко друг от друга. Но кто и когда мог их выбить — это загадка. Что же касается тех тварей, которые построили этот проход века или тысячелетия назад, черт с ними, тем более что он сам и его чертенята существовали на земле задолго до появления на ней человека, а мир был сотворен очень, очень давно и уже достаточно стар.

Она опустила голову и, поставив пятки на гладкую поверхность, медленно съехала вниз, в глубину извилистого тоннеля. В первый раз, спускаясь туда с Гервасом, они истекали холодным потом .от ужаса, теряясь в догадках о том, что же их ждет внизу, и, казалось, черти так и тянули их за ноги. Теперь она была спокойной, быстро проезжала один виток спирали за другим, лишь изредка притормаживая одной рукой.

Долгим, очень долгим оказался этот путь. Она еще и половины его не преодолела, а у нее, как и тогда, в первый раз, закружилась голова. Джирел догадывалась, что голова кружится не только из-за постоянного кругового движения по спирали вниз, нет, причина крылась гораздо глубже: что-то связанное с колебаниями атомов, будто не только она, но сама материя вокруг нее смещалась в непрерывном вращении. Было нечто странное в углах и изгибах шахты. Хоть Джирел и не была сильна в геометрии, да и в других науках тоже, но она интуитивно чувствовала, что изгибы и степень уклонов шахты, по которой она скользила вниз, были совершенно не похожи ни на что. Они вели в неведомое, во мрак кромешный, и Джирел смутно догадывалась, что это неведомое, этот мрак и тайна несут в себе гораздо более глубокий смысл, чем тот, который можно описать законами физики. Она не могла это ясно себе представить даже мысленно, тем более сформулировать свою мысль, но ей казалось, будто эти странные повороты шахты были тщательно рассчитаны, чтобы можно было проделать путь не только сквозь землю, но и через многомерное пространство, а может, даже и через время. Вряд ли она сама сознавала, что размышляет о столь глубоких вещах, да ей было и не до этого: в голове все плыло и вращалось. Виток за витком, виток за витком она спускалась все ниже и ниже. Единственное, что она знала наверняка, так это то, что впереди ее ждет много сюрпризов.

Виток, еще виток вниз, еще и еще. Скользила она быстро, но ей было известно, что путь этот будет долгим. В первый раз они с Гервасом даже испугались, что у них не хватит сил подняться обратно, и попытались остановиться, пока не поздно. Но оказалось, что остановиться невозможно. Джирел было попробовала, но ее вдруг охватила такая болезненная слабость, что она чуть не потеряла сознание. Словно она хотела на полпути остановить необратимый природный процесс. Двигаться можно было только вперед. Ей казалось, что сами атомы ее тела заныли, застонали, словно протестуя против возвращения к прежнему состоянию.

А вот путь наверх, обратно домой, оказался совсем не трудным. Изнурительный, конечно, подъем, что и говорить, снова виток за витком по бесконечной спирали — и вновь они не могли не заметить какое-то жутковатое, сверхъестественное отличие углов и уклонов шахты от всего того, что им было известно. Джирел и Гервас с удивлением заметили, что безвестные строители шахты словно бросали вызов законам тяготения, по крайней мере, там эти законы были бессильны. На обратном пути их снова тошнило, кружилась голова, но, несмотря на это, им казалось, что они поднимались по шахте вверх так же легко, как и спускались вниз; не исключено, что там вообще такие понятия, как верх и низ, отсутствовали.

Постепенно тоннель выровнялся и пошел горизонтально, и это была самая неприятная часть путешествия. Должно быть, благодаря этому замедлялась скорость полета существ, для которых он и был построен. Тоннель был так узок, что Джирел было не развернуться, и потому ей пришлось пятиться на четвереньках подобно раку. Она с облегчением вздохнула, когда наконец ноги ее окунулись в пустоту, и, выскользнув из тоннеля, встала на ноги в полной темноте.

Она постояла немного, собираясь с духом. Да, вот здесь начинался тоннель, в котором они с отцом Гервасом были много лет назад. Совершенно случайно они обнаружили это место, и лишь их исключительная храбрость завела их так далеко. Гервас прошел гораздо дальше, чем Джирел, и приказал ждать его; тогда она была моложе и послушнее, а когда он вернулся, в лице его, освещенном факелом, не было ни кровинки, и он велел немедленно возвращаться.

Джирел осторожно, на ощупь пробиралась вперед, вспоминая, что она тогда видела там, в темноте. Сердце ее замирало от тревоги, и она никак не могла избавиться от мыслей о том, что же такое увидел в тот раз отец Гервас и почему он так торопливо вернулся назад. Она много раз пыталась заставить его рассказать, но он всякий раз отделывался туманными фразами. Должно быть, это где-то здесь — а может, подальше? Тишина кругом стояла такая, что казалось, будто заложило уши.

И вдруг темнота над ее головой пришла в движение. Да-да, именно так: эта бесконечная твердая тьма легко, почти неощутимо сместилась, сдвинулась. О боже! Это что-то новенькое! Одной рукой она схватилась за крестик, висевший у нее на груди, а другой покрепче сжала меч. И вот эта зашевелившаяся тьма надвинулась на нее, некие силы подхватили ее и закрутили, как ураган, ударяя о стены и воя в уши, словно тысячи бесов. Неукротимый вихрь темноты нещадно колотил ее, трепал волосы и кричал в уши мириадами голосов об ужасах, которые могут привидеться только в ночных кошмарах. В голосах этих было столько страха и одиночества, что Джирел стало их даже жалко. Слезы подступили к ее глазам, и она содрогнулась от несказанного ужаса, ведь этот смерч был наделен каким-то живым, энергичным и страшным инстинктом. Нечто живое носилось в темноте подземелья, и от этой дьявольской силы вся плоть ее содрогалась, а душа потеряла покой, растревоженная несчастными, безумными голосами, завывавшими в ветре там, где, казалось бы, никакого ветра быть не могло.

И вдруг ураган прекратился. В мгновение ока все стихло, и ни единый звук, даже шорох, не напоминал более о нем. Ошеломленная, она стояла, сжимая меч в руках, будто он мог спасти ее от этой напасти, появись она снова, а по лицу ее бежали слезы. Бедные, несчастные создания, чьи голоса так жалобно стенали. Она вытерла слезы дрожащей рукой и крепко сжала зубы, стараясь побороть слабость. Только минут через пять она наконец взяла себя в руки. Ступая нетвердым шагом, Джирел продолжила путь, и охватившая ее дрожь постепенно утихла.

Она ступала по сухому, гладкому полу, который едва заметно шел под уклон. Куда, в какие неведомые глубины ведет эта подземная тропа? Вновь уши ей заложила полная тишина, но Джирел продолжала напряженно вслушиваться, ожидая услышать что-то еще, кроме звука ее мягко ступающих сапог. Вдруг ей показалось, что она наступила на что-то мокрое. Она нагнулась и протянула руку. Почему-то ей пришло в голову, что если б здесь было светло, лужа эта была бы непременно красного цвета. Она нащупала рукой чей-то огромный след — вывернутый наружу тремя растопыренными пальцами, словно здесь прошла огромная лягушка. След был совсем свежий. В памяти ее живо всплыл образ твари, которая мелькнула тогда, в первый раз, в неверном свете факела. В тот раз она хоть прихватила с собой факел, сейчас же стояла, как слепая, в кромешной тьме, которая для этого чудища была родной стихией...

На секунду она, знаменитая Джирел Джори, эта фурия, пустившаяся на поиски дьявольского оружия, чтобы отомстить своему злейшему врагу, почувствовала себя испуганной женщиной, оказавшейся один на один со зловещей тьмой, таившей неведомые опасности. Уж очень ярким было то воспоминание... Но тут перед глазами всплыло презрительное, хохочущее лицо Гийома, его мерзкая короткая бородка, аккуратно обрамляющая подбородок, его ослепительно сверкающая белозубая улыбка, и в душе ее вспыхнуло жаркое пламя: она снова стала Джирел Джори — неукротимой, мстительной и бесстрашной. Она пошла медленнее, на каждый третий шаг на всякий случай взмахивая мечом: мало ли какому-нибудь чудовищу взбредет в голову неожиданно схватить ее своими могучими лапами. Только вот с тыла она была не защищена, и по спине у нее бежали мурашки.


Тоннель все не кончался. Руками она чувствовала холод каменных стен, а поднятый меч то и дело задевал за потолок тоннеля. У нее было такое чувство, будто она вслепую пробирается по подземному ходу, прорытому гигантским червем, она почти физически ощущала тяжелую толщу земли над своей головой. Ей казалась, что земля давит на нее, и от этого чувства у нее сжималось сердце — она даже принялась молиться: Господи, сделай так, чтобы этот проклятый тоннель поскорее кончился, все равно уж, что там ожидает ее в конце его.

Когда же тоннель все-таки подошел к концу, случилось нечто настолько странное, что и во сне не приснится. Немыслимо гнетущее чувство тяжести вдруг исчезло — словно с души свалился огромный камень. Тонны и тонны земли над ее головой больше не давили на нее всем своим весом. Стены будто раздвинулись, гладкий пол кончился, и ноги ее споткнулись о булыжник. И тьма, только что застилавшая ей глаза, тоже неописуемо преобразилась. Теперь это была не тьма, а пустота, не отсутствие света, а полное ничто. Бездны разверзлись вокруг нее. Она по-прежнему ничего не видела, но знала, что стоит на пороге некоего беспредельного пространства, остро ощущала то, чему нет имени, и тщетно сопротивлялась этому небытию, простиравшемуся перед ней. Вдруг она почувствовала, как что-то больно сжало ей горло.

Джирел поднесла руку к шее. Цепочка, на которой висел крестик, натянулась и дрожала. Джирел мрачно усмехнулась, догадавшись, что все дело в кресте. Дрожащими руками она расстегнула цепочку и бросила крест на землю. И тут же от изумления открыла рот.

Окружающая ее пустота небытия внезапно сменилась открытым пространством — словно она очнулась от кошмарного сна. Она обнаружила, что стоит на высоком холме и над ней раскинулось огромное небо, усеянное странными звездами. Внизу простирались туманные долины, а вдалеке устремились вверх горные вершины. У ног ее суетились и подпрыгивали какие-то крохотные слепые твари, жадно щелкая челюстями.

Хотя видно их было плохо на фоне темного склона, они показались ей омерзительными, а звуки, которые они издавали, были поистине тошнотворны. Меч ее взметнулся словно сам собой, и она принялась с остервенением рубить этих маленьких отвратительных гадов, скачущих вокруг ее ног. Они с омерзительным хлюпаньем умирали, и на ноги ей летели брызги мерзкой кашицы, но стоило нескольким из этих тварей погибнуть от ее меча, остальные бросились наутек, испуганно пыхтя и шлепая лапками по камням, и через несколько секунд сгинули во мраке. Джирел сорвала пучок шероховатой травы, покрывающей холм, и вытерла с лат мерзкие капли. Потом обвела глазами этот дьявольский мир: видимо, он открывается лишь тому, кто снимает с себя крест. И здесь она найдет то, что ей нужно. За спиной, в склоне холма, остался вход в тоннель, из которого она только что вышла. Над головой раскинулось небо, в котором сияли незнакомые звезды. Она не узнала ни одного созвездия. Яркими точками выделялись планеты, и цвет их был так же необычен — фиолетовый, зеленый и желтый. Только одна звездочка пылала ярко-красным светом, будто где-то далеко горел, мерцая во тьме, костер. А вдали, за холмами, поднимался ослепительный столп света. Но он совсем не освещал окружающий мрак, не отбрасывал тени. Это была огромная сияющая колонна, уходящая высоко в ночное небо. Казалось, она была искусственного происхождения, может быть, даже человеческие руки построили ее, хотя вряд ли можно встретить людей в таком месте.

Хоть она и храбрилась, но все же думала, что попадет в некие раскаленные докрасна адские области с их многочисленными кругами, с детства известные ей по рассказам священников и по книгам. А тут перед ней оказалась тихая, даже приятная земля под усеянным звездами небом — это ее удивило и в то же самое время насторожило. Ведь не мог же тоннель, через который Джирел вышла сюда, быть построен человеческими руками — откуда здесь взяться людям? И почему вдруг глубоко под землей оказалось небо? Джирел была не так глупа, чтобы не догадаться, что находится она вовсе не под землей. Разве может в подземелье вместо потолка висеть звездное небо? Она была дитя своего века, она доверяла тому, что видит, а потому не стала подвергать сомнению увиденное ею, хотя и была разочарована приятностью этого освещенного неярким мерцанием звезд места, если, конечно, то, что она видела перед глазами, было правдой. Ей было бы привычней увидеть раскаленные и пропахшие гарью области настоящего ада, более, как ей казалось, подходящие для поисков оружия против Гийома.

Итак, очистив меч и обувь о траву, она стала медленно спускаться с холма. Световой столп, видневшийся вдали, так и манил ее к себе, и после минутного раздумья она направилась в его сторону. Каждая минута была на счету, а там она, возможно, найдет то, что ей нужно. Жесткая трава шелестела под ногами, словно что-то ей нашептывала. То и дело спотыкаясь о камни, рассыпанные тут и там по крутому склону, она все-таки благополучно спустилась к подножию и сразу направилась в сторону далекого свечения. Ей казалось, что идти стало гораздо легче. Трава под ногами почти не мялась, да что там не мялась, она вообще почти не касалась ее ступнями, и шаги ее стали до странности широкими, будто к ногам ее кто-то привязал крылья. Такое чувство, будто летаешь во сне. Должно быть, притяжение в этих местах было заметно слабее, чем на поверхности, вот ей и казалось, что она не идет, а летит, причем с поразительной скоростью.

Она летела над поросшими удивительно жесткой травой лугами, прорезанными серебристыми змейками ручьев. Странно только, что вода в ручьях не журчала, а словно бормотала что-то без перерыва, как будто ручей разговаривал сам с собой на непонятном, но вполне разумном языке. Раз она влетела в какое-то пятно темноты, словно в некую воздушную яму, наполненную пустотой, и едва прорвалась сквозь него, задыхаясь и сердито жмурясь. Постепенно Джирел начала понимать, что места эти вовсе не так уж безобидны, как могло показаться на первый взгляд.

Она стремительно неслась вперед, пролетая луг за лугом, а свет становился все ближе и ближе. Теперь она видела светящуюся круглую башню; казалось, будто прямо из земли растут стены, состоящие из твердого огня, горящего ровным пламенем, которое совсем не освещало небо.


Джирел и глазом моргнуть не успела, как оказалась рядом с башней. Земля под ногами постепенно превращалась в трясину, в нос ударил запах болота, и между ней и световым столпом раскинулась полоса зыбкой почвы, поросшей черной, похожей на камыш травой. То тут, то там двигались мутно-белые пятна. Что это такое, догадаться было трудно: может, неведомые чудовища, а может, всего лишь сгустки тумана. Тусклый свет звезд едва освещал окрестности.

Она осторожно ступала по черной, качающейся под ногами трясине. Там, где торчали кочки, почва была более твердой, и Джирел с удивительной легкостью перепрыгивала с одной на другую, так что ноги ее совсем не касались черной трясины, на поверхность которой то и дело поднимались и с шумом лопались пузыри. Не нравилось ей это место.

Вот одно из белых пятен медленно, качаясь из стороны в сторону, направилось в ее сторону. Движения его были столь беспорядочны и бессмысленны, что Джирел вначале показалось, что это наверняка какой-то неодушевленный предмет. Медленно двигаясь то вправо, то влево, чмокая в трясине и поднимая брызги, пятно приближалось к Джирел. Когда при свете звезд она разглядела его, сердце ее замерло и тошнота подступила к горлу. Она увидела прекрасную женщину — ее великолепно сложенное нагое тело красотой напоминало мраморную античную статую. Джирел в оцепенении наблюдала, как женщина резко поджала, а потом выпрямила ноги, прыгнула и, как лягушка, шлепнулась в болото совсем рядом с ней. Похоже, она не заметила Джирел. Выражение ее лица, испачканного грязью, было бессмысленным. Неловкими прыжками она продолжала свой путь неизвестно куда. Джирел не спускала с нее глаз, пока та опять не превратилась в белое расплывчатое пятно, почти растворившись в темноте. Джирел была потрясена увиденным, но вскоре шок сменился жалостью к женщине и ненавистью к тому, кто заставил это прекрасное существо, безумно вытаращив глаза, изображать из себя лягушку. Во второй раз за эту ночь Джирел захотелось заплакать, но она взяла себя в руки и продолжила путь.

Увиденное немного прибавило ей решимости. Похоже, в этих местах человек был нередким гостем. Может, здесь водятся и черти с рогами и копытами, которых она все еще по привычке ассоциировала с адом, но, похоже, люди здесь тоже попадаются и она тут не одна такая. Впрочем, если все они превратились в такие вот жалкие и безмозглые существа...

Джирел не хотела развивать эту мысль. Ей стало просто противно. И она обрадовалась, когда трясина наконец закончилась и больше нигде не стало видно этих странных белых пятен, скакавших в темноте по болоту.

Итак, полоса трясины, отделявшая Джирел от башни, осталась позади. Теперь она увидела, что это было настоящее строение. Она не понимала, что это, но не могла же она не верить собственным глазам. Стены с колоннами обрамляли эту башню, они целиком состояли из твердого света с четко обозначенными границами — но сами свет не излучали. Когда она подошла ближе, то увидела, что свет двигался, словно под землей существовал его источник, освещающий мощные, бьющие под огромным давлением потоки воды. Но это была не вода, а просто свет, настоящий свет, и она почему-то знала это.

Сжимая в руке меч, она осторожно подошла поближе. Земля вокруг этой громадной башни была вымощена черным и гладким материалом, не дающим отражения. Именно оттуда вздымались световые стены с четко очерченными гранями. Какой крохотной показалась Джирел самой себе по сравнению с этим гигантским сооружением! Она не могла оторвать изумленных глаз от этого дива, изо всех сил пытаясь понять, что же это такое. Если в мире и существует твердый свет, не дающий лучей, то сейчас она видела именно его.


IV

Джирел стояла почти вплотную к стенам этой гигантской башни и теперь могла рассмотреть ее во всех деталях. А детали эти были очень странными: вокруг основания шли огромные колонны и арки, а внутрь вел изумительный громадный портал. И каждая малейшая деталь была сформирована из живого, подвижного, переливающегося и заключенного в свою форму света. Казалось, к нему можно было прикоснуться, он будто представлял собой твердый материал. Она не могла поверить, что сквозь этот свет можно пройти, даже если набраться храбрости.

Джирел шагнула под арку громадного портала. Она задрала голову и опешила от гигантских размеров этого сооружения. Ей казалось, она слышит, как шипит и рокочет поток света, бьющего фонтаном вверх. Она заглянула в зал, похожий на огромный пузырь; правда, Джирел вряд ли могла заметить это сходство, так огромны были его выпуклые стены. В самом центре этого зала плавал источник света. Джирел прищурилась. Повиснув в воздухе, он светился бледным, немигающим пламенем, которое было не только живым, но даже одушевленным. Оно было гораздо ярче, чем мягкое свечение самого здания, и у Джирел заболели глаза, едва она задержала на нем взгляд.

Она стояла на пороге и смотрела во все глаза, не решаясь войти. Пока она медлила, с источником света стали происходить некие превращения. Вначале он окрасился в розовый цвет, который, становясь все более и более насыщенным, достиг цвета крови. С формой тоже произошли странные изменения. Она удлинилась, сузилась, затем раскололась на две части снизу, а сверху выросли два усика. Кроваво-красный цвет вновь побледнел, и его ослепительный блеск отступил в глубины того, что формировалось на ее глазах. Сжав меч так, что пальцы побелели, и затаив дыхание, Джирел наблюдала за происходящим. Свет постепенно принимал форму человека — высокой женщины в кольчуге, ее рыжие волосы были взъерошены, а глаза смотрели прямо в глаза женщины-двойника, которая стояла в дверях...

— Добро пожаловать! — сказала Джирел, стоявшая в центре шара.

Ее низкий голос звучал звонко и отчетливо, несмотря на разделявшее их расстояние. Джирел, стоявшая на пороге, едва дышала от удивления и испуга. Эта женщина была точной ее копией — невероятно, она видела как бы собственное отражение в ярком свете, от которого слепило глаза. Фигуре, сотканной из света, казалось, нелегко было сохранять свою форму, которая вновь стремилась расплыться в чистый бесформенный свет. Лишь голос какой-то совершенно чужой. Он дрожал, и в нем чувствовалось знание, такое же неведомое и загадочное, как и стены, воздвигнутые из света. И в этом голосе звучала насмешка.

— Добро пожаловать! Входи, женщина!

Джирел с опаской посмотрела на светящиеся стены и инстинктивно сделала шаг назад.

— Входи же! Входи! — настаивал насмешливый голос женщины-двойника.

И слышалась в ее голосе нотка, которая не очень понравилась Джирел.

— Входи! — Теперь это слово прозвучало как приказ.

Джирел прищурила глаза. Что-то внутри ее подсказывало, что тут надо быть особенно осторожной. Она выхватила кинжал, прикрепленный к поясу, и метнула его прямо в середину огромного шарообразного зала. Кинжал беззвучно упал на пол, и вокруг него вспыхнул яркий свет, столь яркий, что Джирел зажмурилась и не сумела рассмотреть, что происходит; но ей показалось, что нож вытянулся в длину, весь расплылся, увеличился в размерах и растворился в ослепительном свете. Уже через мгновение он исчез бесследно, будто атомы, из которых он состоял, разлетелись в разные стороны и рассеялись в золотистом сиянии громадного шара, а Джирел в оцепенении продолжала смотреть на пол, где уже ничего не было. Та, другая Джирел рассмеялась, ее низкий, звонкий смех прозвучал презрительно и враждебно.

— Ну что же, не хочешь — не входи, оставайся там, где стоишь,— сказал голос,— Ты оказалась умнее, чем я ожидала. Что привело тебя в наши края?

Джирел с трудом нашла в себе силы ответить.

— Мне нужно оружие,— ответила она,— Я пришла сюда потому, что на земле нет ничего, чем я могла бы наказать человека, которого ненавижу.

— Неужели ты так сильно его ненавидишь? — удивленно переспросил голос.

— Всей душой!

— Всей душой! — как эхо, отозвался голос, и была в нем непонятная для Джирел насмешка.

Эхо легкого смешка прокатилось еще несколько раз по огромному шару. От возмущения кровь прилила к лицу Джирел. Она не могла спокойно сносить насмешки, тем более когда ей была неизвестна причина. Эхо стихло, и вновь раздался голос, на сей раз звучавший равнодушно:

— Дай этому человеку то, что найдешь в черном храме на озере. Это мой подарок тебе.— Губы ее, точная копия губ Джирел, искривились в откровенной насмешке.

Затем вокруг двойника Джирел вспыхнул свет. Джирел отвела ослепленные вспышкой глаза, и силуэт растаял, растворившись в сиянии. И не успело стихнуть эхо насмешливого голоса, в центре шара еще раз вспыхнул свет.


Делать нечего, Джирел повернулась и пошла прочь под величественную арку башни, прикрывая рукой ослепленные глаза. Только подойдя к темному, не отражавшему свет кругу у основания колонны, она сообразила, что понятия не имеет, как ей найти это самое озеро, в котором лежит для нее подарок. Вдруг она вспомнила поверье о том, что страшная беда ожидает того, кто принял подарок от демона. Делай что хочешь: заработай, завоюй, в конце концов, купи то, что тебе нужно, но никогда не принимай в дар. Ну что ж, теперь уже поздно, подумала Джирел. Должно быть, она уже проклята за то, что по своей воле спустилась в это жуткое место, да еще с такой целью. Тут недолго и душу потерять.

Она подняла голову к небу, пытаясь догадаться, в какую сторону ей теперь идти. Оттуда на нее равнодушно смотрели мириады незнакомых звезд, словно глаза человека, потерявшего смысл существования, уставились на нее. Вот по черному небосклону скатилась одна из них. Джирел верила во всякого рода предзнаменования и знаки: эта упавшая звезда явно указывает ей путь; Джирел смело отправилась в ту сторону, куда она закатилась. Трясины в той стороне не было, и она, бодро пританцовывая, снова легко полетела над травой. Она летела и вспоминала высокомерную усмешку мужчины и его губы, яростно впившиеся в ее губы, и ей казалось, что это случилось с ней в какой-то другой жизни. В груди снова поднялась волна жгучей ненависти, и с губ слетел дикий смешок: она предвкушала сладкую месть. Что же ждет ее в храме на озере, какое наказание она принесет с собой на голову Гийома? Да, она готова отдать собственную душу, лишь бы стереть с лица этого человека высокомерную улыбку и увидеть страх в его глазах.

Таким вот размышлениям предавалась Джирел в пути. Она не чувствовала себя одинокой, и ей было совсем не страшно пробираться сквозь зловещую тьму, которую не освещал ни один луч от громадной башни света, оставшейся за ее спиной. Под ногами ее, как во сне, пролетали все те же однообразные луга. Порой ей даже казалось, что не она, а земля движется под ней, ведь она не прилагала ни малейших усилий, чтобы продвигаться вперед. Еще две звезды упали там же, где и первая, и теперь Джирел твердо была уверена, что выбрала верный курс. А на лугах, пролетавших у нее под ногами, похоже, кто-то жил. Порой ей казалось, что в темноте рядом с ней кто-то есть, а однажды она наступила на гнездо мерзких тявкающих тварей, которых уже однажды видела на холме. Они, как очумелые, принялись бешено кидаться на нее, и Джирел пришлось поработать мечом, отбиваясь от них. Тошнотворные звуки, которые раздавались, когда ее меч стремительно врезался в траву и поднимался вверх, забрызганный слизью их трупов, сводили с ума. Она наконец отбилась от мерзких тварей и продолжила путь. В жизни она не видела ничего более отвратительного, чем эти крохотные твари.

Джирел перешла ручей, причудливо бормочущий что-то на своем загадочном языке. В нескольких шагах от ручья она замерла на месте: вдруг задрожала земля, и послышался рокочущий стук копыт, который становился все громче. Она испуганно всматривалась в темноту, а земля сотрясалась все сильнее, топот приближался, и вот она увидела, что прямо на нее во мраке несется что-то белое. Из темноты вырвался табун белых как снег лошадей. Какое же это было великолепное зрелище: развевающиеся гривы и хвосты, стремительно мелькающие над землей ноги, волнующий сердце ритм слаженного движения этих красивых животных. Затаив дыхание, она наблюдала, как они пронеслись мимо совсем рядом, тряся головами, гордо топча землю копытами.

И тут Джирел заметила, как один из них споткнулся и толкнул другого, и тот растерянно тряхнул головой. И тогда она поняла: лошади были слепые. Она видела, что их шкуры загрубели от пота, губы были покрыты пеной, а из ноздрей текла кровь. Вот споткнулся еще один совершенно изможденный конь. Куда же бегут они, как одержимые, сквозь тьму, какие неведомые силы гонят их?

Последний конь, весь мокрый от пота, спотыкаясь, промчался совсем рядом, и Джирел увидела, как он, высоко вскинув голову и разбрызгивая пену, пронзительно заржал, словно обращаясь к звездам. Ей показалось, будто она разобрала человеческую речь в его ржании. Ей послышалось имя — «Жюльен! Жюльен!» — в этих высоких, проникнутых отчаянием звуках. И почему-то в третий раз за эту ночь душа ее содрогнулась от глубокого отчаяния и на глаза набежали слезы.

Грохот копыт стих, а в ушах ее еще долго стоял ужасный вопль, пронизанный человеческим страданием. Она отправилась дальше, едва сдерживая непослушные слезы. Ей было так жаль это прекрасное слепое существо, едва держащееся на ногах от изнеможения, из звериной глотки которого отчаянно вырвалось имя девушки и затихло, погребенное навеки во тьме.

Упала еще одна звезда, и Джирел прибавила ходу, безуспешно пытаясь избавиться от этой непонятной, странной жалости, вызвавшей слезы на ее глазах, на которые равнодушно взирала звездная темнота. Она начала понимать, что, хоть тут и не яма с кипящей серой и нигде не видно рогатых чертей, скачущих вокруг раскаленных сковородок, все же эти места раем тоже не назовешь.

Вот она заметила какое-то сияние на горизонте. Земля ушла у нее из-под ног, и Джирел полетела над низиной, а под ней тут и там разбегались в разные стороны бледные существа, разглядеть которых ей так и не удалось; впрочем, она и не сожалела об этом. Когда низина кончилась, сияние на горизонте стало видно более отчетливо. Джирел ускорила шаг в надежде, что это и есть то самое озеро.

И правда, это оказалось озеро, которое вряд ли могло существовать где-нибудь еще, кроме такого вот мрачного, поистине адского места. Она даже немного засомневалась, действительно ли демон света говорил ей об этом озере. Перед ней простиралась черная сияющая водная гладь. Поверхность озера мягко покачивалась, и было в этом движении нечто необычное. А в глубине, как замороженные во льду огненные мушки, сияли мириады совершенно неподвижных огоньков. Вдруг над головой ее что-то прошипело и яркая вспышка озарила темное небо. Она подняла голову и увидела, как какой-то светящийся предмет, описав в небе дугу, бесшумно, не вызвав всплеска, упал в озеро и по воде к берегу набежала и со странным шепотом разбилась у ее ног светящаяся рябь,— ей показалось, что каждая набегающая волна произносила по одному слогу какого-то слова.

Джирел еще раз взглянула на небо, чтобы определить, откуда упал этот огонь, но одни лишь звезды, холодные и чужие, безучастно смотрели на нее. Тогда она вытянула шею и вгляделась туда, откуда набежала рябь, образовавшаяся от упавшего огня. Ничего там не было, никакого следа. Но где же храм, про который говорил демон света?

Ага, посередине озера что-то темнеет. Она всмотрелась еще пристальней, и черное пятно приняло более отчетливые очертания: темный свод на фоне сияющей водной глади. Может быть, оно и есть тот самый храм. Джирел медленно пошла по берегу озера, стараясь найти место, где его будет лучше видно,— пока она видела просто темное пятно. Вдруг она обо что-то споткнулась.

Она испуганно посмотрела под ноги и увидела едва различимое пятнышко. Хотя нет, на ощупь это был какой-то твердый предмет... но разглядеть его было невозможно, словно перед пей была пустота, просто темное пятно в траве. Впрочем, похоже, это ступенька. Джирел всмотрелась пристальней и поняла, что это начало едва видного моста, узкой дугой проходящего над озером. Казалось, он был выстроен из пустоты, и невозможно было определить, где заканчивается мост и начинается тьма. И все же это был мост — дуга, словно вырезанная из цельной массы мрака,— и вел он как раз в нужную ей сторону. Почему-то Джирел была уверена, что темное пятно в центре озера и есть храм, который она ищет. Ее привели сюда падающие звезды, поэтому сбиться с пути она не могла. Джирел плотно сжала зубы, крепко ухватилась за рукоятку меча и ступила на мост. Он был твердым, словно сделанным из камня, шириной не более фута и без перил. Джирел сделала пару шагов, и голова ее слегка закружилась от монотонного покачивания воды и мерцания звезд, тускло сверкавших в глубинах озера. Она быстро справилась с собой, стараясь смотреть только прямо. Казалось, она идет по узкой и шаткой полоске пустоты через бездну и под ногами ее мерцают звезды. На середине пути монотонное колыхание воды, и иллюзия бесконечных, усеянных звездами пространств под ногами, и ощущение того, что впереди у нее никакой не мост, а просто пустота,— все это вместе вызвало новый приступ головокружения. Она оступилась, зашаталась, и мост, казалось, тоже зашатался вместе с ней над усеянной звездами пустотой.

Теперь она видела храм с близкого расстояния, хотя он по-прежнему едва просматривался. Виден был только силуэт, словно кто-то вырезал кусок усеянного звездами неба, а арки и колонны едва виднелись на фоне мерцающей водной глади. Но вот изогнутая тусклая дуга моста опустилась прямо у входа в храм. Джирел почти бегом промчалась последние метры и, едва переводя дыхание, остановилась под темной аркой, ведущей в храм. Тяжело дыша и сжимая в руке меч, она внимательно огляделась. Стояла полная тишина, никого вокруг не было, хотя она никак не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают с того самого момента, как она ступила на землю возле храма.

Храм был небольшой, всего несколько квадратных метров пустоты над мерцающей водной гладью. А в центре его стояла скульптура.

Молча Джирел рассматривала эту статую, и на душе у нее становилось все тяжелей, будто кто-то пытался завладеть ее волей. Статуя была сделана из незнакомого Джирел темного материала. Он не был похож на тот, из которого был выстроен сам храм. Даже в темноте Джирел без труда различала эту статую. Она изображала сидящего на корточках человека, вытянувшего вперед голову,— существо, похоже, бесполое, ни мужчина, ни женщина; на лбу один-единственный глаз, полуприкрытый, словно от наслаждения, губы вытянуты как для поцелуя. Хоть и был это всего лишь безжизненный идол, но Джирел почувствовала, что в храме присутствует и кто-то живой, но столь чуждый и загадочный, что она инстинктивно отпрянула назад.

Так она стояла, наверно, с минуту, не решаясь войти туда, где обитало столь чуждое существо, еще не вполне сознавая, как постепенно завладевает ею чья-то молчаливая воля. И постепенно до нее дошло, что все линии, все углы этого едва различимого здания были устремлены к идолу, даже мост через озеро изогнулся дугой по направлению к этой статуе. И арки, соединяющие колонны, и даже звезды в озере, как и в небе,— все было сгруппировано вокруг идола, который был как бы центром всего мироздания. Каждая линия, каждый изгиб в этом тусклом мире имели смысл только по отношению к сидевшему на корточках истукану с закрытым глазом и приоткрытым в ожидании ртом, напротив которого стояла Джирел.

Казалось, все вокруг существовало лишь благодаря этому идолу, все вокруг было устремлено к нему — сходное чувство овладело и Джирел. Она нерешительно, сама не сознавая, что делает, сделала шаг вперед. Именно этого и ждала закравшаяся в ее душу чужая воля. Стремительный вихрь подхватил Джирел и потащил к статуе. Она не могла больше противиться чуждой воле: понимая, что делает что-то непоправимое, она медленно пошла к статуе. Какой-то частью сознания, оставшейся свободной, она понимала, что ее охватывает безумие, что ею овладела слепая, непреодолимая сила, которой подчиняется в этом мире каждый атом. Вместе со звездами, которые кружились вокруг нее как в водовороте, она подошла к идолу. Ее меч, о котором она совсем забыла, словно в обряде посвящения в рыцари, коснулся его плеча. Она запрокинула свою рыжеволосую голову и, как завороженная, коснулась губами протянутых губ.

Это было как сон, кошмарный сон. Джирел ответила на поцелуй идола, она почувствовала, как ледяные губы шевельнулись под ее губами. Женщина, по жилам которой текла горячая кровь, слилась в поцелуе с каменным истуканом, их губы соединились, и что-то холодное и страшное, совершенно чуждое ее естеству, проникло в душу Джирел. Душа ее содрогнулась под давлением ледяного груза пустоты, похожей на пузырь, наполненный чем-то жутким и неведомым. И в той крохотной частичке души, которая избежала соприкосновения со зловещим неведомым, поселилась страшная тяжесть. Это было похоже на угрызения совести или отчаяние, только гораздо холоднее и необычнее — в нем таилось предчувствие ужаса, как если бы этот груз представлял собой яйцо, из которого может вылупиться нечто столь жуткое, что и подумать страшно.

Поцелуй длился не долее одного мгновения, но Джирел он показался бесконечным. Сквозь забытье она почувствовала, как наконец чужая непреклонная воля оставила ее в покое. Как в бреду, она сняла руки с плеч истукана и тупо уставилась на меч, который показался ей вдруг таким тяжелым, что она чуть его не выронила. Наконец туман в ее голове начал рассеиваться. Она пришла в себя и поняла, что совершенно без сил, с опущенной головой стоит перед слепым идолом, лицо которого искажено экстазом. Мертвый груз тяготил ее душу, как невыплаканная скорбь. Было в этом новом для Джирел состоянии холодное предчувствие чего-то столь страшного, что словами не передать.

Как только к ней полностью вернулось сознание, холодный ужас пронзил все ее существо. Все вокруг вселяло этот ужас: и этот истукан, и погруженный во мрак храм, и сияющее ледяным светом озеро, и весь этот огромный, мрачный, жуткий мир. Ей отчаянно захотелось поскорее оказаться снова дома. И бешеная ненависть, и грубое прикосновение губ Гийома к ее губам, и его надменная улыбка — все это были пустяки по сравнению с тем, что она пережила здесь. Вдруг она поняла, что бежит, сама не,зная, куда и зачем. Ноги ее, как едва касающиеся воды легкие крылья чайки, в мгновение ока перенесли ее через темный мост. Мелькнула и исчезла звездная пустота озера, и Джирел ступила на твердую землю. Вот она увидела далеко в темных лугах огромный столп света и за ним склон холма, вздымавшийся на фоне звездного неба. А она все продолжала свой безумный бег.

Джирел бежала, и ужас гнался за ней по пятам, и злые демоны завывали в ветре, поднятом ее немыслимо быстрым движением,— она буквально летела, желая как можно скорей оказаться дома. Тело ее вдруг стало совершенно чужим, отяжелевшим от гнета непостижимого чувства обреченности, и она бежала, будто желая избавиться от него, оставить его в этих мрачных местах. Вот она пронеслась над долиной, и какие-то бледные твари испуганно разбежались от нее в разные стороны. Холодный ужас гнал ее — вот уже и луга, поросшие жесткой, колючей травой, позади. Быстрее пугливой лани мчалась она и благодарила Создателя за то, что в этом мире такая слабая сила тяготения, и жуткий страх клокотал в ее горле. Тяжелый камень лежал у нее на душе, он сковал все ее чувства, кроме ужаса, она даже плакать не могла. Она бежала, чтобы спастись от кошмара, но он преследовал ее по пятам, он не отпускал ее, он поселился в ней. И понимание того, что она несет в себе нечто такое, о чем и подумать страшно, все росло.

Долго она летела над травой, не чувствуя усталости, словно к ногам ее были приделаны крылья, и ее рыжие волосы развевались на ветру. Через некоторое время страх оставил ее, но предчувствие неминуемой беды по-прежнему угнетало. Почему-то она знала, что слезы принесли бы ей облегчение, но слезы замерзли в холодной тьме ее души, словно превратившись в глыбу серого льда.

Постепенно сквозь тьму, поселившуюся в душе, проступило иное чувство. Она уже предвкушала отмщение Гийому! Из храма она взяла только поцелуй, значит, его она и отдаст ненавистному насильнику. Она упивалась буйными мечтами, представляя, как отомстит ни о чем не подозревающему Гийому своим поцелуем. И хотя она и сама не представляла, что именно случится тогда, сердце ее переполнилось дикой радостью в предвкушении возмездия.

Вот и столп света остался позади, она обошла по краю болото, где в трясине все так же нелепо прыгали белые твари. Джирел шагала по жесткой траве, приближаясь к холму, как вдруг заметила, что небо на горизонте стало светлеть. Новый страх охватил ее — дикий ужас перед дневным светом в этой мрачной стране. Она и сама не могла понять, чего именно она так сильно испугалась: то ли самого света, то ли тех скрытых от ее глаз ужасов, которые она не могла рассмотреть, ибо путешествовала в кромешной тьме. Только почему-то она твердо знала, что должна уйти отсюда до того, как свет озарит окрестности, иначе она сойдет с ума. Джирел удвоила усилия, заставив свои изможденные ноги бежать еще быстрее. Это была напряженная гонка. Звезды потускнели, небо наполнилось странным зеленоватым светом, и воздух неприятно посерел.

Тяжело дыша, она с трудом поднималась по крутому склону холма. Уже на полпути наверх она заметила собственную тень на камнях. И тень эта казалась ей странной, непривычной, будто наделенной каким-то важным смыслом, пока недоступным ее пониманию. Она отвела глаза из страха, что в любой момент этот страшный смысл выйдет на поверхность ее возбужденного сознания.

Вот уже показалась вершина холма, темным пятном выделявшаяся на фоне быстро светлеющего неба. Задыхаясь, она карабкалась вверх, до боли сжимая рукоятку меча. Больше всего она боялась увидеть при свете дня тех отвратительных крохотных тварей, которые облепили ей ноги, когда она только пришла в этот мир. Она знала, что тут же потеряет над собой контроль и забьется в припадке истерики.

Вот перед ее глазами открылся вход в пещеру, и ее мрак показался спасением от настигавшего Джирел света. Ее вдруг охватило нестерпимое желание оглянуться и с высоты холма посмотреть на пройденный путь, но она лить покрепче сжала меч, стараясь преодолеть это безумие. Джирел почувствовала, что на камнях у ее ног уже началась возня, и, закусив нижнюю губу, принялась, не глядя, свирепо размахивать мечом. Она слышала чей-то писк, хлюпание сапог, когда она ступала во что-то липкое. Трижды меч ее вонзился во что-то мягкое там, где злобно щелкали крошечные зубы. Наконец маленькие твари, не выдержав ее натиска, покатились вниз по холму, а Джирел, едва сдерживая дикий вопль, спотыкаясь, пошла дальше.

Все время, пока она добиралась до входа в пещеру, она боролась с искушением заорать во все горло; боролась, ибо знала: если она закричит, то не сможет остановиться и будет орать, пока не охрипнет.

Джирел подошла к входу и тут только заметила, что губы у нее все искусаны в кровь — так сильно было искушение закричать и столько усилий ей пришлось приложить, чтобы не делать этого. Нечто до боли знакомое поблескивало на камне возле пещеры. Всхлипнув от облегчения, Джирел нагнулась и подняла крестик, который ей пришлось сорвать с шеи, чтобы попасть в эту угрюмую страну. Она сжала его в руках, и глубокая тьма, словно защищая ее от неведомой опасности, приняла Джирел в свои объятия. Облегченно вздохнув, Джирел на ощупь прошла по нескольким ступенькам, которые отделяли ее от пещеры.

Тьма окутала ее толстым покрывалом, и Джирел была этому очень рада, с ужасом вспоминая, как ее напугала зловещими очертаниями собственная тень, едва солнце осветило ей спину. Спотыкаясь, она пробиралась сквозь тьму, и постепенно к ней возвращалась способность управлять своим дрожащим телом и трепещущими легкими. Утихла и паника, которая так необъяснимо охватила ее на рассвете. Но на смену ужасу вернулась гнетущая тяжесть. В страхе она забыла об этом, но теперь, во мраке подземелья предчувствие неминуемого и неведомого горя вновь охватило ее, и она шла, окаменев от охватившего ее отчаяния, едва переставляя ноги под тяжестью неумолимого рока.

Ничто не преградило ей пути назад, а может, в оцепенении она ничего не заметила: она даже и не вспомнила о тварях, населявших тоннель. Пустая и безопасная дорога сама послушно стелилась под ее онемевшими ногами. Лишь раз она услышала звук, предупреждавший о том, что кто-то еще есть в тоннеле: раздалось сиплое дыхание и шуршание чешуи о камень — но, должно быть, это существо находилось в другой ветви тоннеля, ибо Джирел так никого и не увидела.

И вот путь ее подошел к концу, и она остановилась у холодной стены. Едва сознавая, что делает, Джирел автоматически нащупала шахту в стене, плавно уходящую вверх. На четвереньках она залезла в нее, волоча позади себя меч; вскоре угол наклона изменился и шахта сузилась, поэтому она почти уперлась носом в стену. Опираясь руками и ногами, она стала подниматься по узкому, извилистому штреку.

Как в забытьи, она быстро продвигалась вперед, легко преодолевала силу тяготения. Странное головокружение охватило ее: казалось, сами ткани ее тела претерпевали странное превращение. Сквозь оцепенение, как туман проникшее в ее сознание, она чувствовала, что легко скользит по спирали. Как и в прошлый раз, ей смутно показалось, будто в этих странных изгибах шахты не было ни верха, ни низа. Она двигалась долго, виток за витком, виток за витком.

Наконец подъем завершился и ее онемевшие пальцы ухватились за камни верхнего отверстия, лежащие ниже уровня пола самого глубокого подземелья крепости Джори. Она кое-как вылезла из шахты, оглянулась по сторонам и легла на холодный пол. Так она лежала некоторое время в полной темноте, пока наконец туман в ее голове не рассеялся и головокружение не прекратилось; остался лишь груз, тяготивший ее душу. Когда темнота перестала вращаться перед ее глазами и пол приобрел устойчивость, она в каком-то отупении поднялась на ноги и задвинула люк на место; пальцы ее задрожали, прикоснувшись к холодному, гладкому кольцу, которое никогда не грели лучи солнца.

Покончив с этим, Джирел подняла голову и увидела, что сумрак рассеялся: свет лился из отверстия в стене, там, где она вынула камни. О, как давно это было, казалось, прошли годы. После долгого странствия во тьме свет больно слепил глаза. Привыкая, она постояла несколько минут, слегка покачиваясь и закрывая рукой глаза, а потом пошла на свет факела, который, она не сомневалась, был зажжен специально для нее. Отец Гервас, конечно же, с нетерпением ждал ее возвращения. Даже он не посмел последовать за ней к шахте через дыру в стене.

Она понимала: то, что ей удалось благополучно вернуться домой, к людям,— настоящее чудо, и она должна безмерно радоваться удаче. Но гнет продолжал сковывать ее душу, предвещая неминуемое горе.

Джирел пролезла сквозь отверстие в каменной кладке. Она с усмешкой вспомнила, как специально сделала эту дыру пошире, на случай если на обратном пути ей придется улепетывать от какого-нибудь кошмара. Но как убежать от того ужаса, который она несла в себе? Даже сердце, казалось, билось теперь медленнее, то и дело спотыкаясь, как выдохшийся бегун.

Едва переставляя ноги, Джирел вышла на свет факелов; губы ее были искусаны до крови, а покрытые одними лишь наголенниками ноги и лезвие меча пропахли трупами отвратительных тварей, которые набросились на нее у входа в пещеру. Из-под всклокоченных волос мрачно сверкали глаза. Ледяной, безжизненный взгляд, казалось, был направлен куда-то вовнутрь, как у человека, видевшего нечто такое, что другим видеть не суждено. Яркая, броская красота Джирел поблекла и потускнела, как и лезвие ее меча. Отец Гервас, взглянув Джирел в глаза, содрогнулся и перекрестился.


V

Странная компания поджидала ее: изнывающий от беспокойства священник с мрачным лицом, Гийом, высокий и надменный, в свете живого огня казавшийся особенно привлекательным, и группа воинов в доспехах, державшие в руках угасавшие факелы и тревожно переминавшиеся с ноги на ногу. Как только Джирел увидела Гийома, огонь, вспыхнувший в ее глазах, на мгновение заслонил собой тот кошмар, который прятался в глубине ее взгляда, ее изможденное сердце запрыгало, как пришпоренная лошадь, и кровь бешено забилась в венах. Гийом, величественный в своих доспехах, опираясь на меч, свысока презрительно смотрел на нее, его темная бородка воинственно топорщилась. Тот самый Гийом, на милость которого сдалась крепость Джори... Гийом... Джирел казалось, будто во всем мире нет груза тяжелее того, который она несла в своей душе. Ей хотелось согнуть колени и спину под тяжестью этого груза, сердце ее трепетало, едва вынося эту тяжесть. Казалось, еще секунда, и она не выдержит ее и рухнет и земля под ней прогнется, а она исчезнет, сгинет навеки в промозглых, мрачных местах, которые ей удалось увидеть в потустороннем мраке. Но перед ней стоял Гийом, на лице его играла беспощадная улыбка, и она ненавидела его всей душой... что ж, придется взять себя в руки. Она должна выдержать — чего бы это ей ни стоило. Джирел догадывалась: еще чуть-чуть, и эта ноша сломит ее, ибо оружие это оказалось обоюдоострым и непременно должно было поразить своего носителя, если тот замешкается. В голове ее сгущался туман, предвещая начало конца. Неимоверным усилием воли она заставила себя подойти к Гийому. С трудом переставляя непослушные ноги, то и дело оступаясь, Джирел подошла к своему заклятому врагу и подняла руки, чтобы обнять его. Меч ее с грохотом выпал из ослабевшей руки.

Гийом подхватил ее сильными, жесткими руками, и до нее донесся его ликующий, невыносимый смех. Он наклонил к ней голову, чтобы сорвать поцелуй с ее губ, которые она сама ему подставила. Должно быть, он заметил, перед тем как их губы слились, дикий блеск победы в ее глазах. Взгляд этот его удивил, но не остановил, туг же его губы с силой впились в ее губы.

О, это был долгий поцелуй. Джирел почувствовала, как тело Гийома словно застыло, окаменело. Губы его похолодели, а тяготившая ее ноша постепенно становилась все легче и легче и вскоре окончательно исчезла, полностью освободив ее помутившееся сознание. Жизненные силы мощной струей наполнили ее тело, и весь мир для нее ожил и засиял всеми своими красками. Джирел освободилась из ослабевших объятий Гийома и отступила назад, не сводя ликующих глаз с его лица.

Она видела, как со щек его сбежал румянец, а изрезанное шрамами лицо окаменело. Одни лишь глаза еще горели жизнью, и в них читалось невыносимое страдание и понимание того, что произошло. О, как она была рада! Ведь ей так хотелось, чтобы он узнал, во что ему обойдется поцелуй хозяйки Джори. Джирел усмехнулась, глядя в его страдальческие глаза. Она увидела, как что-то холодное и чуждое проникло в него и всю его душу охватила неведомая боль, которую до него вряд ли кому из людей доводилось испытывать. Ей-то хорошо было известно, что это такое, какая боль сверкает в этих прекрасных глазах, боль, неведомая ни телу, ни душе человеческой. Непреодолимое отчаяние сковало его, как кандалами. Лишь существам, обитающим в серой пустоте преисподней, подобные муки привычны, земному же человеку переносить их не по силам. Даже Джирел содрогнулась, видя, какое страшное, холодное уныние поселилось в его глазах. Она смотрела на него и думала о том, как много на свете еще чувств, страхов и радостей, недоступных человеческому пониманию, и что многим суждено испытать их и жить дальше. Она мрачно наблюдала, как неведомые муки захватили его целиком и все тело его содрогнулось от этого немыслимого груза.

Облик его стал меняться. Джирел пришла в ужас, поняв, какую страшную силу несла она в своем теле, в своей душе. Вот они, плоды этой жуткой силы. Теперь ее не удивляло, что под грузом этой ноши сердце ее билось с таким трудом. Гийом стоял неподвижно, руки его все еще были полусогнуты, будто он не заметил, что она уже выскользнула из его объятий. И вот он вздрогнул, его образ словно заколебался в неровном свете факелов. Подобно некому серому демону, стоял он в железных доспехах, и глаза его были наполнены страданием. На лбу выступил пот, изо рта потекла струйка крови, словно он прикусил губу в агонии этого нового для него, страшного страдания. Вот тело его сотрясла последняя судорога, он откинул назад голову, его кудрявая бородка задралась к потолку, мускулы на могучей шее напряглись, и с губ слетел долгий, тихий стон. Было в нем что-то нечеловеческое, отчего у Джирел кровь в жилах застыла, и она заткнула уши, не в силах вынести этот жуткий звук. Ужасное, невыносимое страдание слышалось в этом стоне, но это было не страдание горя, не страдание отчаяния или гнева, нет, в нем звучало неведомое человеку, противное самой его сущности чувство, некая бесконечная, вселенская печаль. Длинные ноги Гийома подкосились, и он, как был в доспехах, с грохотом упал на каменный пол замертво.

Все сразу поняли, что он умер,— так могло лежать только мертвое тело. Джирел, оцепенев, смотрела на него, и ее не покидало странное чувство, будто теперь, когда его не стало, весь мир погрузился во мрак. Вот только что он стоял перед ней, могучий и полный жизни, такой великолепный в свете факелов,— она все еще чувствовала прикосновение его губ к своим губам, горячее объятие его сильных рук...

И вдруг до нее дошел ужасный смысл содеянного. Так вот почему, стоило ей только подумать о Гийоме, ее охватывало такое неистовство, что кружилась голова, вот почему дух света в ее собственном обличье так зло смеялся над ней. Теперь она узнала цену подарка демона. Джирел поняла, что со смертью Гийома все для нее в этом мире утратило смысл.

Отец Гервас мягко положил руку ей на плечо, но она нетерпеливо сбросила ее. Встав на колени, она наклонилась над Гийомом; рыжие волосы упали ей на лицо, спрятав от стоящих вокруг нее воинов ее горячие слезы.

 Тень Черного бога © Перевод В. Яковлевой. 

Сквозь сон Джирел услышала отдаленный крик. Открыв свои желтые глаза, она какое-то время лежала в темноте неподвижно, напряженно всматриваясь в полумрак комнаты, расположенной на самом верху башни, пытаясь понять, что ее разбудило. Джирел слышала привычные ночные звуки, доносившиеся со стен башни над ее головой. Там взад-вперед ходил часовой, тихонько поскрипывая железными доспехами и мягко шаркая ногами по соломе, специально расстеленной для того, чтобы заглушать звуки шагов и не тревожить сон хозяйки замка Джори.

Вдруг на нее вновь нахлынули старые, беспрестанно мучившие ее воспоминания. Она вспомнила, как тело ее крепко обняли сильные руки в доспехах, а в ее губы впились нахальные губы, обрамленные кудрявой бородкой... Она тихонько выругалась и залилась горючими слезами, не в силах справиться с собственной слабостью.

Этой ночью ей не хотелось прогонять воспоминания. Перед глазами стоял, как живой, Гийом-завоеватель: его красивое лицо, его статная фигура в блестящих доспехах. Отвратительный в своем величии, вот он стоит в парадном зале замка, где на окровавленных флагах лежат ее мертвые солдаты, и, глядя на нее свысока, презрительно улыбается. Вот руки его крепко сжимают ее тело, его губы впиваются ей в губы. Даже сейчас в душе ее вспыхнул гнев при одном воспоминании о том надменном и презрительном поцелуе победителя. И все же неужели это были лишь гнев и ненависть? Об этом она узнала только тогда, когда он мертвым упал к ее ногам. Тогда ей стало ясно, что вовсе не ненависть кипела в ее груди при воспоминании о его наглых объятиях. Нет, причина была даже не в том, что он разбил наголову ее войско и захватил непобедимый замок Джори. Ведь она была хозяйкой самой неприступной крепости во всем королевстве и никого не признавала своим господином. Больше всего на свете Джирел гордилась тем, что замок Джори неприступен и что ни один мужчина не посмел прикоснуться к ней против ее воли.

Нет, вовсе не ненависть загорелась в ее душе в ответ на невыносимое высокомерие Гийома. Хотя огненная, ослепляющая ярость и взбудоражила ее душу. Не раз в ее жизни вспыхивал огонек чувства — неужели не могла она разглядеть любовь в этой буре ярости еще до того, как стало слишком поздно? Ну что ж, теперь ничего не изменишь.

По тайному пути, известному только ей и еще одному человеку, она спустилась в мрачный, жуткий ад, куда открывался доступ лишь тому, кто снимет с себя нательный крест. Она переступила границу, за которой сам Господь Бог уже не властен, ибо это не его владения, и кто знает, что за неведомые, ужасные силы правят тем миром? Ей вспомнился звездный мрак, голоса, стенавшие в завываниях ветра, и ощущение исходившей откуда-то неведомой опасности. Лишь нестерпимая — что... ненависть? — могла заставить ее пройти дорогами ада, и только эта неистовая страсть поддерживала ее во тьме, куда она спустилась в поисках смертельного оружия, которое могло бы погубить Гийома.

Что ж, ей удалось его найти. Обратно она принесла с собой поцелуй Черного бога. Джирел вернулась с ледяным грузом в сердце, тяжесть которого ощущала той частичкой своей души, которая содрогнулась и сжалась от соприкосновения с этой ношей. Груз этот осквернил ее душу, но догадывалась ли она, какую страшную силу таит в себе подарок демона, могла ли знать, что выйдет из этого поистине адского желания погубить человека, которого она, сама не отдавая себе отчета, любила?

Она нашла как раз такое оружие, какое и искала. Джирел кисло улыбнулась, вспоминая, как все было, как она вернулась, с каким торжеством он, ничего не подозревая, принял от нее адский поцелуй... Вновь перед ее глазами возникла ужасная картина мести. Она вспомнила, как, едва их губы соприкоснулись, ледяная ноша перетекла из ее души в его душу. Джирел вновь увидела, как неведомая адская боль, которая только что мучила ее, охватила все его существо, как он содрогнулся всем телом — плоть его не смогла вынести охватившее его неизбывное отчаяние.

Да, действительно, она нашла безупречное оружие. Она едва не потеряла собственную душу, пока искала его, она одарила Гийома поцелуем проклятия и только тогда — о, слишком поздно — узнала, что никогда не сможет полюбить другого человека. Гийом — высокий и красивый в своих доспехах, из темной бородки сверкает белоснежная улыбка. Перед глазами ее вновь предстало его насмешливое, надменное лицо, исполосованное шрамами. Гийом... каждую ночь не дает ей покоя его поцелуй. Гийом, о Гийом, неужели его больше нет на этом свете? В темноте она уткнулась лицом в подушку, накрыла голову руками, и рыжая копна ее волос заглушила вырвавшиеся рыдания.

Через некоторое время она вновь погрузилась в беспокойный сон. Ей снилось, будто она бредет неизвестно куда сквозь туман и издалека до нее доносится чей-то горестный крик. Ей кажется, она вот-вот узнает этот голос, звучащий так заунывно и жалобно, еще мгновение, и она вспомнит, чей это печальный голос стенает во тьме.

— О Джирел,— тихонько стонет этот голос.— О Джирел, неужели ты убила меня...

Сердце Джирел сжалось во сне, и, хотя на ее совести была смерть не одного человека, ей показалось, что она узнала, чей это голос, едва различимый и тонкий, существующий лишь в бестелесном мраке ее сна. Она слушала, затаив дыхание.

— О Джирел, это я, Гийом... Гийом, которого ты убила. Неужели мести твоей не будет конца? Сжалься надо мной, убившая меня! Освободи мою душу от мучений Черного бога. О Джирел, Джирел, умоляю, пощади!

Джирел проснулась вся в слезах и какое-то время лежала, глядя в темноту, а в голове ее все звучал тот жалкий, несчастный голос, который некогда был звучным, мощным голосом Гийома. Она лежала и не могла поверить своим ушам. Черный бог? Правда, Гийом умер без покаяния, так и не искупив своих грехов, а потому душа его должна была отправиться прямо в ад.

И все-таки неужели это могло случиться? Да, действительно, поцелуй, который Джирел получила в подарок в тех жутких местах, чтобы погубить Гийома, обладал страшной, неведомой силой, и умер Гийом необычной смертью. Может, и правда теперь его бесприютная душа бродит в одиночестве по унылым, освещенным незнакомыми звездами местам, где во мраке витают отвратительные привидения. И все-таки тот самый Гийом, который за всю свою жизнь ни разу ни у кого не попросил пощады, теперь молил ее сжалиться над ним!

На стене крепости сменились часовые, и вскоре Джирел вновь погрузилась в тревожный сон. И снова она оказалась в тех мрачных местах, где тоненький голосок пытался докричаться до нее сквозь туман, жалобно умоляя быть милосердной. Гийом — тот самый гордый Гийом с раскатистым, звучным голосом и презрительным взглядом. Неприкаянная душа Гийома обращалась к ней в ее сне... «Пощади меня, о убийца!..» И снова она проснулась в слезах и уставилась в темноту, пытаясь разглядеть что-то во мраке комнаты и не в силах поверить, что и правда только что слышала эхо причитающего жалкого голоска. Едва звук голоса растаял в ее ушах, она уже твердо знала, что спустится вниз еще раз.

Какое-то время она лежала, пытаясь справиться с охватившей ее дрожью и привыкнуть к этой страшной мысли. Джирел была бесстрашной женщиной и отважным воином. Пожалуй, но всем ее войске не нашлось бы такого отчаянного солдата, как она. Все мужчины в округе уважали и боялись командора Джори — их восхищала ее красота, ослепительная, как блеск стального клинка, отчаянная храбрость и мастерство в боевом искусстве. И все же от одной мысли о том, какое путешествие ей предстоит совершить еще раз, чтобы спасти душу Гийома, ледяной ужас сковал ее и сердце затрепетало, как пойманная птица. Еще раз спуститься туда, в зловещую, освещаемую лишь равнодушными звездами тьму, где ее будут подстерегать такие опасности, которые и словами не описать,— неужели она решится на это? Неужели она и в самом деле снова отправится туда?

Наконец Джирел поднялась на ноги, проклиная собственную слабость. При свете звезд, заглядывавших в окна, она надела рубашку из замши, а поверх короткую кольчугу, затем пристегнула к своим стройным, сильным ногам наголенники давно умершего римского легионера. Как и в ту незабываемую ночь, когда она собиралась в тот же путь, она взяла в руки обоюдоострый меч, оставив ножны стоять в углу.

Вновь она в потемках спустилась в подвал спящего замка. Подземелья Джори очень глубоки, поэтому ей пришлось долго спускаться по сырым, промозглым коридорам мимо темниц, в которых гнили в цепях кости давно позабытых врагов Джори. И Джирел, которая не боялась никого на свете, оробела от зловещего мрака и, сжав покрепче меч, схватила трепещущими пальцами крестик, висевший у нее на шее. Гнетущая тишина давила ей на уши, а в подземелье было так темно, что ей казалось, будто на глазах у нее повязка.

Наконец закончился самый нижний, сырой коридор и Джирел подошла к стене. Свободной рукой она стала вынимать из стены незакрепленные камни, чтобы пролезть в образовавшийся лаз. Она старалась не думать о том, что именно здесь погиб Гийом в ту ужасную ночь, погиб с горящим поцелуем Черного бога на устах и несказанным страданием в глазах. Прямо вот на этих камнях. И в темноте ей вновь живо представилась та сцена: факелы освещают одетое в броню крепкое тело Гийома, распростертое на земле. Никогда она этого не забудет. Наверно, даже после смерти будет она вспоминать резкий запах дыма факелов и холод камней под ее голыми коленями, когда она склонилась у тела мужчины, которого убила. Она помнила, как рыдания сдавили ей горло, как ее рыжие волосы мягко коснулись ее щек, скрыв от бесстрастных солдат потоки слез. Гийом, ах, Гийом...

Джирел решительно закусила нижнюю губу и с удвоенной энергией принялась вынимать камни. Когда отверстие стало достаточно широким для ее стройного тела, она скользнула в него и оказалась в кромешной тьме. Осторожно переставляя ноги, Джирел спускалась по ведущему под уклон подземному ходу. Вот он подошел к концу, она встала на колени и нащупала каменный люк на земле и в центре его — необычно холодное кольцо из неизвестного металла. Это кольцо, никогда не освещаемое солнечным светом, было таким гладким, таким холодным и таким странным на ощупь, что пальцы ее задрожали, едва она взяла его в руку и потянула на себя. Крышка оказалась очень тяжелой. Как и в прошлый раз, она взяла меч в зубы, не решаясь положить его на землю, и двумя руками подняла каменный люк. Люк сдвинулся с места и издал странный тихий вздох, словно освободился от некой силы, засасывавшей его внутрь.

Джирел села на край колодца, свесив ноги в его отверстие, и собралась с духом. Понимая, что если она хоть немного помедлит, то уже не решится отправиться в это путешествие, она сделала глубокий вдох, сжала меч в руке и скользнула вниз.

Шахта эта была ни на что не похожа: она представляла собой спиральный колодец, витками штопора ведущий вниз. Хотя этот винтовой ход изначально и не предназначался для людей, еще давным-давно кто-то выбил выемки для рук и ног в его стенах, благодаря которым Джирел могла регулировать скорость скольжения вниз. Она плавно стала съезжать вниз по спирали, хватаясь за выемки в стене, если ей вдруг казалось, что она падает слитком быстро.

Как и в прошлый раз, к горлу ее подступила тошнота. Ее охватило странное ощущение, будто все внутри ее начало вращаться, как если бы эта извивающаяся спиралью шахта несла ее не только сквозь земное пространство, но и сквозь иные измерения. Джирел подумала, что во всем мире не может быть такой шахты, в которой спуск длился бы так долго. Более того, нельзя было назвать это движение даже и спуском, ибо не было ощущения спуска, движения вниз. В этой спирали не чувствовалось ни верха, ни низа. Тошнота становилась все сильнее и сильнее, и вот уже Джирел полностью потеряла всякое представление о времени и пространстве в этом круговом движении по спирали; она летела сквозь тьму, и единственное ощущение ее можно было назвать только одним словом: страдание.


Долго она так летела, прежде чем шахта пошла более полого: значит, скоро конец. С трудом, на четвереньках она преодолела невысокий склон и, едва переводя дыхание, выбралась из шахты, крепко сжав меч. Она быстро вскочила с колен, напряженно всматриваясь в кромешную тьму этой страны, подобной которой не найти ни в этом мире, ни в каком другом. Сейчас она совсем не думала об опасностях, подстерегающих ее, поскольку знала, что самое страшное ждет ее впереди.

Джирел осторожно двинулась вперед, размахивая перед собой мечом, чтобы невзначай не натолкнуться на какое-нибудь невидимое ее глазу чудовище. Неприятно было идти на ощупь в полной темноте, чувствуя, что кто-то находится совсем рядом и не спускает с тебя глаз. Дважды она слышала чье-то хриплое дыхание, а один раз — шлепок мокрой ноги о камень, но никто ее не тронул, ни одна тварь не встала ей на пути.

Она вся дрожала от напряжения и страха, когда наконец добралась до конца горизонтального штрека. Хоть ничто не говорило о том, что штрек скоро закончится, она это почувствовала: будто прекратилось давление огромных масс земли, навалившихся на нее. И вот она остановилась на той границе, за которой простиралась необъятная пустота. Само качество темноты было здесь совсем иное. Вдруг она почувствовала, как что-то сжимает ей шею.

Джирел покрепче ухватила меч, потянулась рукой за висевшим на цепочке крестиком и сняла его.

Ослепительная вспышка ударила по ее отвыкшим от солнечного света глазам, и этот удар показался ей похлеще увесистой пощечины. Она стояла на вершине холма у входа в пещеру, а перед ней день был в самом разгаре — вряд ли когда-либо в жизни ей доводилось видеть такое великолепие. Раскаленный воздух дрожал в переливающемся, слепящем сиянии. Она и представить себе не могла эти жуткие области ярко освещенными дневным светом.

Джирел не удержалась и удивленно вскрикнула. Закрыв руками глаза, она ошеломленно попятилась назад, чтобы укрыться во мраке пещеры. Ночь в этих местах была ужасна, что и говорить, но день был таким ясным. Она даже не осмеливалась смотреть на этот мир, когда все вокруг залито ярким сиянием. Джирел вспомнилось ее предыдущее путешествие, как она бежала вверх по холму, стараясь обогнать рассвет, с содроганием отводя глаза от собственной изуродованной тени, бежавшей вместе с ней по камням под ногами. Нет, уж лучше она дождется ночи, хотя неизвестно, когда та наступит... интересно, наверху была ночь, когда она начинала свое путешествие, а здесь, смотри-ка, день в самом разгаре. Возможно, в этих краях и сутки имеют иную длительность. Джирел ушла в глубь пещеры, и невыносимое дневное сияние превратилось в расплывчатое пятно во тьме. Там она села на пол, прислонилась к каменной стене и стала ждать, положив меч на колени. Тусклый свет, падавший на стены, был странного оттенка — никогда она не видела такого освещения на земле. Он постоянно мерцал: то разгорался, то тускнел, будто на стене плясали отсветы костра.

Несколько раз кто-то или что-то на мгновение заслоняло вход в пещеру, а один раз она увидела, как на стене появилась огромная сутулая тень, будто какое-то существо остановилось у входа и заглянуло внутрь. От одной мысли о монстрах, которые могут бродить по этой земле в дневное время, Джирел содрогнулась, как от ледяного ветра, и протянула руку, чтобы схватиться за свой крестик, но вовремя вспомнила, что сняла его.

Долго сидела она, обхватив колени холодными руками, и ждала, нетерпеливо наблюдая за светом на стене. Должно быть, она вздремнула, но сон был неглубок и чуток — она проснулась бы от малейшего шороха или движения. Казалось, прошла целая вечность, пока наконец не стало смеркаться и отсветы на стене начали исчезать.

Джирел с нетерпением наблюдала, как тускнеет стена. Если солнечный свет на закате обычно отступает, то этот свет был неподвижен и лишь тускнел, постепенно теряя свой странный, неземной цвет и окрашиваясь в вечернюю синеву. Джирел поднялась на нош и стала прохаживаться взад-вперед, чтобы размять онемевшие нога. И только после того, как свет совсем растаял и на камнях осталось лишь едва заметное мерцание, она рискнула еще раз выйти из пещеры.

И вот она опять стоит на вершине холма, сверху вниз глядя на окрестности, освещенные звездами, собравшимися в неизвестные ей созвездия, и было в них нечто пугающе знакомое. Глядя на небо, она, как и в прошлый раз, подумала, что, конечно же, эти места — никакое не подземелье, пусть даже в каком-нибудь неведомом измерении. Ведь она дышит воздухом, а в небесах сияют звезды. Выходит, хотя она и спускалась под землю, но оказалась где-то в ином месте.

А внизу все было скрыто полумраком. Странно, но на этот раз ей показалось, будто она видит совсем другие места. Вместо огромного, не отбрасывающего тени столпа света на горизонте она увидела тускло мерцающую широкую реку. А по равнине в шахматном порядке были разбросаны светящиеся лоскуты, словно кто-то по намеченному плану нашил в темноте световые заплаты.


Она осторожно стала спускаться с холма, приготовившись отразить нападение крохотных пискливых тварей, которые с таким остервенением кидались ей на ноги в прошлый раз. Но и этих паразитов, как ни странно, тоже нигде не было видно. Несмотря на все доводы рассудка, ей так хотелось надеяться, что на этот раз ей не придется вести борьбу с этими тошнотворными созданиями. Спуск оказался длиннее, чем в первый раз. Ноги ее то и дело спотыкались о камни, и по голым коленям больно била жесткая трава. Джирел понятия не имела, с чего начать поиски. Ведь нигде среди этих темных, изменчивых мест она не увидела ничего такого, что подсказало бы ей, куда надо идти. Она уже смутно помнила голос Гийома, который слышался ей во сне. Даже дорогу к озеру, где обитал Черный бог, она теперь не смогла бы найти, так сильно изменилось все вокруг.

Поэтому, благополучно спустившись к подножию холма, ей просто пришлось отправиться куда глаза глядят. Как и прежде, она легко, словно танцуя, передвигалась по этой мрачной стране, где тяготение было гораздо меньше земного, и ей казалось, будто это не она летит над землей, а земля улетает назад под ее ногами. Словно во сне, без малейшего труда летела она сквозь темноту, как легкий ветерок.

И вот она приблизилась к одной из светящихся заплат, вблизи оказавшейся похожей на поле или даже скорее на сад. Свечение исходило от миллионов крохотных живых огоньков, ровными рядами сидевших на этом куске земли. Подойдя поближе, Джирел поняла, что на самом деле эти огоньки — небольшие насекомые, чуть покрупнее светлячков. Они изо всех сил трепыхали своими светящимися крылышками и дергались из стороны в сторону, тщетно пытаясь освободиться: каждый был соединен с маленьким стволиком в единое целое, будто они так вместе и выросли. Бесконечные ряды этих растений-мотыльков терялись далеко в темноте.

Она не стала ломать себе голову, кто и зачем посадил эти причудливые растения-насекомые. Путь ее лежал не через это поле, а мимо, и она по пути сорвала несколько стебельков и освободила светящихся пленников. Они закружились вокруг нее, сердито жужжа, как пчелы, и, когда чуть светящееся крыло касалось ее кожи, ее пронзала острая боль. Она едва отбилась от них и продолжила путь, предусмотрительно обходя стороной другие поля.

Потом пересекла ручей, тихо бормочущий что-то сам себе в темноте. Эти странные тихие звуки были так похожи на человеческую речь, что Джирел даже остановилась на секунду и прислушалась, и ей показалось, что она разобрала пару слов, но смысл их был столь ужасен, что она бросилась бежать дальше, гадая, правда ли она что-то расслышала, или ей просто показалось.

Вдруг налетевший ветерок откинул рыжие волосы с ее ушей и откуда-то издалека донес до ее слуха едва слышный вопль. Она остановилась как вкопанная и прислушалась... но ветерок уже стих. И все же она была почти уверена, что снова слышала тот же голос, который преследовал ее во сне, а потому, немного поразмыслив, повернулась и пошла туда, откуда дул ветер.

Этот путь привел ее к реке. Под ногами стали то и дело попадаться камни и рытвины. Вскоре она услышала приглушенный звук стремительно текущей воды, и вновь ветер дунул ей в лицо. И опять донеслось едва различимое эхо голоса — того самого, который она слышала во сне.


Джирел вышла к высокому обрыву и остановилась, глядя вниз на стремительно бегущую среди крутых берегов реку. Вода в ней заметно отличалась от той, которую Джирел знала в своем мире,— несмотря на быстрое течение, она была гуще. Когда она нагнулась, чтобы посмотреть поближе, ее лицо отразилось в ее поверхности совершенно чудовищным образом — земные воды никогда не дают такого отражения. И как только в потоке возникло отражение, вода в этом месте забурлила, заплескалась, рванулась кверху, будто под водой оказалась невидимая скала. И в плеске воды ощущалось какое-то чудовищное желание, будто река хотела поглотить ее: длинными, голодными скачками она вздымалась вверх и бросалась на каменистые берега, а затем отступала назад и бросалась снова и снова. И каждый такой бросок был выше предыдущего. Джирел пришлось на всякий случай отойти назад, ей стало очень неуютно, когда она представила, что будет, если бушующая вода настигнет ее.

Но стоило Джирел отойти подальше, волнение тут же стихло, и через пару секунд Джирел догадалась по шуму бегущей реки, что водная гладь вновь успокоилась. Слегка дрожа, Джирел пошла вверх по течению, откуда, как ей казалось, дул порывистый ветер.

Один раз она попала на участок кромешной тьмы, потеряла направление и в панике стала искать выход, опасаясь, что в полной темноте, ничего не видя вокруг, она упадет в реку. К счастью, ей удалось благополучно выбраться из этого гиблого места. В другой раз почва под ее ногами зачавкала и просела, будто она ступила в желе, и, с трудом удерживая равновесие, Джирел промчалась над болотцем. А ветерок то дул, то стихал, то снова поднимался, и Джирел казалось, что далекое эхо крика становится все слышней. Вот сквозь стонущий ветер она почти отчетливо разобрала в крике слово «Джирел» и ускорила шаг.

Через некоторое время она заметила, что горизонт постепенно светлеет, и с ужасом подумала: неужели в этих местах ночь так коротка и вот-вот снова наступит рассвет? Присмотревшись, она успокоилась: она вспомнила, что, когда в прошлый раз убегала от рассвета, свет ровно озарял весь горизонт, будто день поднимался огромным ясным кругом над этой загадочной землей. Сейчас же виднелось лишь пятно на границе земли и неба, и лишь оно освещалось довольно неприятной по цвету зарей — она была окрашена в зеленоватые тона и разгоралась все ярче прямо у Джирел на глазах. И вот вдалеке над холмами поднялась огромная зеленая луна. Звезды вокруг нее стали едва различимы. На это странное небесное светило набежало облако и мгновение трепетало, будто забившись в агонии, затем нырнуло во мглу и исчезло, снова открыв зеленое лицо близкой планеты.

Поверхность луны была какая-то крапчатая, и по ней неторопливо двигались расплывчатые пятна. Должно быть, на этой луне была атмосфера и в воздухе лениво плавали темные облака. А если так, значит, она светилась собственным, а не отраженным светом, потому что эти пятна затемняли ее поверхность, но света она, несмотря на свой огромный размер, давала не так уж много. Впрочем, этого света было достаточно, чтобы в тех мрачных местах, по которым пробегала Джирел, все предметы отбрасывали огромные тени, искажавшиеся и смещавшиеся, когда лунные облака набегали или, наоборот, открывали зеленую поверхность луны. В лунном освещении ночной пейзаж принял загадочный и нереальный вид, как во сне. И почему-то от этого зеленого освещения у Джирел заболели глаза.

Теперь она бежала, словно продираясь сквозь тени. Тени эти были особенно страшны потому, что нисколько не походили на предметы, которые их отбрасывали, и ни одна из них не была похожа на другую, даже если сами предметы были абсолютно одинаковы. Тень Джирел тоже, не отставая, стремительно бежала за ней. Она была совершенно чудовищна: Джирел увидела ее и содрогнулась от ужаса и потом старалась больше не смотреть на нее. Было в этой тени нечто неестественное, извращенное, хотя сохранялось несомненное сходство с самой

Джирел, но понять, в чем тут дело, было невозможно. Не раз она видела, как мимо нее проплывали другие тени, огромные тени, но ничего, кроме каких-то пятен странной формы, рядом не было. Они бесшумно плыли мимо и исчезали во тьме. И это было страшней всего.

Джирел бежала навстречу ветру, напряженно вслушиваясь в темноту, надеясь еще раз услышать далекий крик. Она старалась не обращать внимания на тени, проплывающие мимо, но вздрагивала всякий раз, когда огромное темное пятно бесшумно возникало у нее на пути. Луна поднималась все выше и выше в небе, окрашивая ночь в мертвенно-зеленые тона и оживляя пространство жуткими шевелящимися тенями. Порой темные пятна, мед ленно плывущие по поверхности луны, сливались и заслоняли собой весь огромный диск, и тогда Джирел пробегала несколько шагов в полной темноте, радуясь этому. Но облака вновь расходились, мертвая зеленая луна опять открывалась, и облака ползли по ней, как следы разложения на мертвом лице.

В одно из таких потемнений что-то сильно хлестнуло Джирел по ноге, и она услышала, как чьи-то зубы заскрежетали о ее наголенник. Когда облака разошлись, она заметила на металле длинную глубокую царапину, с которой стекал на землю светящийся в темноте яд. Джирел сорвала пучок жесткой травы и стерла яд, чтобы он не попал ей на кожу. Трава от соприкосновения с ядом тут же пожухла.

Река постепенно становилась все уже и мелководнее. Джирел догадалась, что приближается к ее истоку. Теперь в порывах ветра она отчетливо слышала свое имя, его выкрикивал тоненький голосок — неужели это голос Гийома, некогда столь мощный, столь высокомерный? Затем начался подъем, и за холмом, на который взобралась Джирел, река журчала совсем тихонько, превратившись в маленький ручеек.


Теперь в журчании воды можно было без труда разобрать отдельные, хоть и непонятные пока слова. Если стремительный поток реки звучал как неясная угроза, то ручей издавал коротенькие звонкие звуки, которые, словно слоги, складывались в злобную ругань. Джирел старалась не вслушиваться в нее, опасаясь понять ее истинный смысл.

Подъем становился все круче, и голос ручья звучал все резче и отчетливее, напевая звонкую, ядовитую мелодию, а там, где подъем кончился, Джирел увидела какую-то тень, заслоняющую собой звезды. Фигура стояла совсем неподвижно. Джирел сжала покрепче меч и замедлила шаг, осторожно обходя фигуру, Когда она подошла поближе и смогла как следует разглядеть эту громадину в зеленом лунном свете, то оказалось, что это всего лишь идол, черный, как сама ночь, поверхность которого тускло отражала мертвенно-зеленый свет луны. Тень от статуи нелепым очертанием падала на землю.

Ветер, который помог ей добраться до этого места, теперь стих. Джирел стояла перед статуей, затаив дыхание. Незнакомые созвездия молча смотрели на нее, и мрачный лунный свет заливал все вокруг; все застыло без движения, за исключением колыхавшихся теней, которые постоянно шевелились.

Идол представлял собой черную корявую фигуру, лежащую на земле, с маленькой головкой, утонувшей в плечах, огромными, вытянутыми вперед руками. Но что-то неуловимо и вместе с тем грубо напомнило в нем Гийома. Очертания этой уродливой громадины словно пародировали тонкие, точеные черты Гийома, гордую посадку его головы, презрительный наклон подбородка. Хотя она не могла точно сказать, в чем именно выражалось сходство, несомненно, это был он. И в этом образе было воплощено все безобразие Гийома в карикатурной форме — вся его жестокость, высокомерие и грубость. Должно быть, эта статуя была воплощением его грехов, а немногие добродетели лишь подчеркивали их безобразие.

На миг ей показалось, будто позади этой черной пародии на человека, которого она знала и которого любила, поднимается неотчетливый силуэт иного Гийома. Гийома, каким она никогда его не знала. Его презрительное лицо исказило отчаяние, прекрасное тело тщетно пыталось оторваться от грубого образа, в который воплотилась его погрязшая во зле душа. И Джирел поняла, насколько справедливо наказание, выпавшее Гийому на долю, и в то же время насколько оно несправедливо.

На какую утонченную муку обрек Гийома поцелуй Черного бога! Жить, полностью сознавая весь ужас своих грехов, быть прикованным к их подлинному олицетворению, быть обреченным на вечные муки, существовать в этой грубой форме, которая и в самом деле представляла собой его самого, несла в себе все самое худшее и низкое, что только было в его душе. Может, это наказание и было по-своему справедливым. Ведь в жизни он был человеком грубым и жестоким. Но ведь это наказание оказалось столь мучительным для него, и это доказывало, что какая-то часть его души стремилась к возвышенному — благородная и чистая составляющая его непростой души рвалась прочь от этого отвратительного монстра. Значит, его чистота и стала тем орудием пытки, которое, обернувшись против него самого, терзало его душу не меньше, чем его собственные грехи.


Вот так она стояла, глядя на громадную статую, и ей открывался смысл этого уродливого истукана. К горлу ее подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Джирел яростно загнала свою слабость глубоко внутрь и теперь лихорадочно думала, как избавить Гийома от страданий, в которые она его ввергла.

Вдруг она всем своим существом почувствовала, как вокруг нее сгущается какая-то невидимая, зловещая сила. Совсем рядом возник некто, чья жестокость и беспощадность беспредельны: эта сила все больше и больше давила на ее сознание. Враг всего человеческого был рядом, и Джирел ощущала это со всей ясностью своей чистой души. Не кто иной, как сам Черный бог, пришел, чтобы отстоять свою жертву, не отдать ее в руки той, которая была так чужда его тьме, той, которая рыдала и трепетала, любила и страдала, отчаянно боролась с подступающей безысходностью. Джирел чувствовала, как неумолимая, суровая, безжалостная сила окружила ее, и слезы ее замерзли, а душевное тепло и нежность превратились в серый лед, и вся она застыла в оцепенении. Даже воздух вокруг Джирел посерел от холода и стал неподвижен в мертвящем, лишенном всего человеческого присутствии Черного бога. Она окинула быстрым взглядом это мрачное место, куда он ее увлек,— о, мертвый, сумеречный край, в котором все теперь застыло в ледяной неподвижности! Груз неимоверной тяжести давил ей на плечи, давил на сердце, прижимая к земле. Душа ее покрылась коркой льда, и жуткое, неодолимое отчаяние, неизвестное разумному существу, закралось в самую глубину ее сердца.

Джирел чувствовала, как превращается в нечто холодное, мрачное и неподвижное — в темный образ самой себя, в черную, громадную статую, пленившую те искорки сознания, которые все еще горели в ней.

И вот, будто откуда-то издалека, из других времен, из другого мира, к ней пришли воспоминания об обнимающих ее руках Гийома, о презрительном прикосновении его губ к ее губам. Должно быть, все это случилось не с ней, а с какой-то живой женщиной, там, далеко, в неведомых землях. И все же память об этом как огонь пронзила ее онемевшее тело, которое уже стало казаться ей чужим, ледяным и неподвижным,— и воспоминание о той загадочной, яростной, трепетной лихорадке было наполнено и любовью, и ненавистью. Всего на мгновение оно растопило лед, сковавший ее душу, и Джирел тут же упала на колени у ног черной статуи и разрыдалась, содрогаясь всем телом, ее горячие слезы лились потоком.

Но не сразу оттаяла ее душа. Медленно таял лед, медленно отступало оцепенение, медленно высвобождалась она из-под страшного груза нечеловеческого отчаяния. Слезы горячими ручьями текли по ее щекам. Но по-прежнему она ясно, как прикосновение, ощущала незримое присутствие Черного бога, который, казалось, чего-то ждал. Она не забывала, что она всего лишь человек, знала о своей слабости и недолговечности. Она ничего не может противопоставить этой вечной бесстрастной силе, равнодушно ждущей своего часа. Ведь слезы ее когда-нибудь высохнут, и тогда...

Она всхлипнула, понимая, что ей не одолеть этот океан смерти и забвения, крохотная искорка тепла и жизни тщетно сражалась против тьмы, поглотившей ее. Искорка света, сопротивляющаяся неизбежному угасанию. Ибо Черный бог был сама смерть и пустота, а сила его была безгранична, и единственное, чем она могла бороться с ним,— это слабенький огонек внутри ее, называемый жизнью.

Вдруг в самой глубине отчаяния она почувствовала какое-то движение. Мимо нее проплыло длинное, расплывчатое пятно, затем еще одно и еще; самые разнообразные, неожиданные чувства проносились в ее сознании и исчезали. Смех и радость, слезы и печаль, отчаяние и любовь, зависть и ненависть. Она почувствовала, как опасность отступает, и отняла руки от лица.

Вокруг черной статуи вился туман. То он казался почти невидимым, то густым и реальным, но постепенно Джирел стала различать, как вокруг идола кружится хоровод — хоровод девушек, подобный некоему видению, миражу: танцующие девушки ходили вокруг склонившегося к земле идола, ноги их едва касались земли, волосы развевались, и все эти девушки были на одно лицо — это было лицо Джирел, и каждое выражало что-то свое. Вот Джирел смеется, а вот плачет, вот Джирел содрогается от ярости, а вот тает от любви. Они кружили все быстрее и быстрее, это было настоящее буйство рук и ног, слез и веселья, всех мыслимых человеческих эмоций. Воздух танцевал вместе с ними, пенясь волнами, и все вокруг стало расплываться, а черный идол так и задрожал изнутри.

Джирел чувствовала, что волны тепла и человечности со всей своей мощью бьются о скалу неподвижного холода, в которой прячется Черный бог. Жизнь и человеческое тепло нанесли ответный удар по темной, мрачной пустоте, которая еще мгновение назад казалась ей непобедимой. Джирел чувствовала, как, постепенно тая, та заколыхалась, будто тряпка на ветру. Медленно она поднималась и рассеивалась под натиском кружащихся в хороводе смеющихся и плачущих девушек с лицом Джирел, олицетворяющих самые разные чувства. Стремительно кружа вокруг статуи, они быстро сменяли одна другую, и бившая в них ключом жизнь, проносясь по воздуху, горячими волнами набегала на ледяной мрак.

Почему-то Джирел была твердо уверена, что представление о жизни как о крохотной искорке света, мерцающей в бесконечном пространстве мрака, неверно, ибо без света не было бы тьмы — смерть и жизнь тесно переплетены и взаимозависимы, и одной не бывает без другой. И она, защищенная огнем жизни, пылавшим внутри ее, в силе не уступала тьме и потому оказалась серьезным противником. Это была борьба равных. Джирел призвала все свои жизненные силы и почувствовала, как они набросились на тьму, нанося сокрушительные удары по леденящему холоду и молчанию забвения. Силы потоком текли через нее, и она знала, что под защитой силы жизни она бессмертна.


Она не заметила, как долго длилась эта битва. Но победа опьянила ее, как вино, вскружила ей голову еще до того, как ледяная пелена дрогнула и исчезла. Произошло это внезапно. Только что Черный бог был здесь, и вдруг дунул ветерок — и его не стало. Ветерок унес с собой и танцующих девушек. Джирел осталась одна в ночи, и радость победы переполняла ей душу.

А идол — о, что же такое происходит с идолом?! А с ним тем временем творилось нечто удивительное. Черные, грубые, непристойные очертания вдруг поплыли как туман. Они заколебались, задрожали, расплавились и вдруг — исчезли...

Зеленая луна скрылась за облаками, а когда вновь засияла, от статуи осталась лишь черная тень, которая быстро двигалась по поверхности земли. И очертания ее были очень похожи на очертания Гийома или того, кто, возможно, был когда-то Гийомом...

По мертвенно-зеленому диску бежали лунные тени. И здесь, внизу, тоже медленно плыла тень. Эта страшная тень олицетворяла собой еще не совершенное зло, все те жуткие вещи, которые мог совершить ее владелец Гийом. Теперь Джирел поняла, почему эти искаженные тени наводили на нее такой ужас. Они представляли смутную, страшную картину того, что могло бы случиться — и все еще может случиться,— они указывали на то зло, которое дремлет в каждом человеке. И эти безумные предположения казались особенно ужасными оттого, что, хотя увидеть о себе такое можно лишь во сне, Джирел чувствовала — все это правда...

Новый порыв ветерка качнул тень, и она бесшумно заскользила по камням. Джирел пошла за ней, с трудом переставляя дрожащие ноги: на битву с Черным богом ушли все ее силы. Но тень двигалась все быстрее и быстрее, и Джирел едва поспевала за ней. Тень бесшумно скользила впереди, то ускоряя, то замедляя движение, и ее жуткие очертания непрерывно меняли форму; каждый новый образ таил в себе более зловещий смысл, чем предыдущий. Спотыкаясь, Джирел из последних сил, едва поспевая, бежала за тенью, и меч мертвым грузом лежал в ее руке.

Уже через пять минут она поняла, что потеряла направление. Куда она бежит, что ожидает ее впереди? Река скрылась за холмом. Лунный свет, то появляющийся, то исчезающий, только сбивал ее с толку, звезды на небе собрались в странные созвездия, по ним она также не могла ориентироваться. Луна сейчас была прямо над ее головой, и в те моменты, когда облака закрывали ее поверхность и черная ночь обступала Джирел, тень Гийома растворялась во мраке, как и все остальное, и Джирел сходила с ума от нетерпения, ожидая, когда же снова посветлеет и она продолжит погоню.

Теперь темное пятно летело над холмистыми лугами, на которых то здесь, то там росли деревья необычной формы. Трава, по которой Джирел бежала, была мягкой, словно бархат, и время от времени до Джирел доносился аромат, исходивший от некоторых деревьев, ветви которых были усыпаны цветами, казавшимися бледными в лунном сиянии. Тень, мелькавшая впереди, пролетела мимо высокого дерева, росшего обособленно от остальных, его ветви свисали длинными дрожащими плетями. Джирел видела, как летевшая над землей тень остановилась у дерева, содрогнулась и растворилась в тени ветвей. Тень дерева, перед тем как Гийом прикоснулся к ней, имела форму чудовища с шевелящимися щупальцами и сплющенной, выступающей вперед головой. Но, едва соприкоснувшись, обе тени слились в одно целое. Щупальца потянулись к тени Гийома, схватили ее, и теперь это было какое-то неведомое, злое существо, лежащее на земле и пышущее жуткой, пугающей энергией.

Джирел остановилась на краю тени, беспомощно глядя под ноги. Ей было противно даже ногу поставить на край этой мерзкой черной тени, хотя почему-то она знала, что та не может причинить ей вреда. Слившиеся тени несли в себе зло и угрозу, но они были опасны только для таких созданий, как они сами. Джирел стояла в раздумье под деревом, тщетно пытаясь найти способ, как отобрать своего возлюбленного у схватившей его твари. Она догадывалась, что тень его не по своей воле слилась с тенью дерева. Скорее всего, зло, жившее в тени дерева, соприкоснулось со злом в душе Гийома и с его помощью завладело им, хотя его светлая, чистая часть души и противилась этому прикосновению.

Вдруг Джирел почувствовала, как что-то легко коснулось ее плеча и обхватило руку. Джирел рванулась вперед, но было слишком поздно. Гибкие ветви дерева потянулись к ней, и одна из них, как щупальце монстра, уже обвилась вокруг ее тела. Надо было быть осторожней, ведь она только что видела, что случилось с тенью Гийома, это было предупреждением, что в дереве таится зло. Как это она раньше не догадалась: ведь перед ней на земле затаилось чудовище, приготовившее свои щупальца в ожидании новой жертвы. Джирел взмахнула мечом, ярко сверкнувшим в тусклом зеленоватом свете, и почувствовала, как обхватившая ее ветвь лишь спружинила под ударом, будто резиновая. С поразительной гибкостью она отпрянула назад и тут же снова бросилась на Джирел, едва не сбив ее с ног. Джирел подставила этому щупальцу лезвие своего меча, а потом еще раз отчаянно рубанула его — но тщетно: упругие щупальца не разрубались. От ее глаз не ускользнуло, что и другие ветви, дрожа от нетерпения и извиваясь, потянулись к ней. Вот одна ветка на расстоянии длины меча от Джирел замерла, приготовившись к атаке, девушка нанесла удар и почувствовала, что на этот раз лезвие ее меча разрубило упругое, как резина, щупальце. Густой черный сок закапал из раны. Все ветви дерева сразу обвисли, а на земле в страшной агонии забилась его тень, и тень Гийома вырвалась из ослабевших объятий дерева и заскользила по траве в сторону. Потрясенная своей победой, Джирел пустилась за ней.

Теперь она обращала больше внимания на деревья, которые встречались ей на пути. Например, она увидела невысокий куст, листья которого трепетали без ветра, а тень его напоминала какую-то тварь, которая будто бросалась на невидимую преграду, падала вниз, вновь поднималась и снова падала в паническом ужасе. Или дерево, стройное, тонкое, с совершенно голыми ветвями: оно корчилось под звездами в непрерывной агонии. Ветки его беззвучно переплетались и, мучительно напрягаясь, дрожали, словно в судороге, и это зрелище было красноречивее всяких слов. Казалось, никогда не будет конца этой страшной муке, не наступит облегчения в этом непрерывном страдании.

А вот еще одно дерево, все покрытое цветами, мягко озаряемыми лунным светом; оно чарующе покачивало пышными ветвями, источая волны пьянящего аромата; от него исходило приятное для слуха низкое жужжание, будто в кроне дерева пчелы собирали нектар. Опустив глаза к корням этого дерева, Джирел увидела тень змеи, свернувшейся в кольцо, голова ее угрожающе приподнялась, словно змея сейчас кинется и ужалит свою жертву.

Джирел облегченно вздохнула, когда деревья остались позади. Тень свернула влево, и Джирел последовала за ней; они спустились по пологому склону холма, по которому бежала бесконечная вереница бесформенных теней, и непонятно было, кто или что отбрасывает их. Они бесшумно проносились мимо, как облака, гонимые ветром. Тень Гийома влилась в их бесконечный поток, и Джирел теперь то и дело теряла ее из виду. Через какое-то время голова ее пошла кругом еще и оттого, что ей постоянно приходилось ступать по теням, мельтешащим у нее под ногами. Она никогда не знала, на какую она теперь наступила, а та тусклая тень, за которой она бежала, была всего лишь пустотой, скользящей среди теней, похожих на бледные бесформенные облака.

Теперь Джирел была почти уверена, что тень ее возлюбленного стремилась к какой-то определенной цели. Ее плавное скольжение, несомненно, было осмысленным. Джирел посматривала по сторонам, надеясь догадаться, куда же ведет ее тень Гийома. За холмом потянулись неприметные серые равнины, они то освещались луной, то покрывались мраком, когда лунный диск затягивали облака. Гонимый ветром туман затруднял видимость. В полумраке ночи тут и там мелькали темные и белые бесформенные пятна и изредка доносилось журчащее бормотание ручья. Джирел поняла, что окончательно заблудилась. Река давно куда-то исчезла, и нигде не было видно того холма, из пещеры внутри которого она вышла в эту мрачную страну.

Они пересекли еще одну полосу болотистой земли, и, пока Джирел с трудом вытаскивала ноги из трясины, тень Гийома чуть не ускользнула от нее. Затем они подошли к тусклому ручью, и тень легко скользнула через него. Это был узкий, быстрый ручей, было слышно, как он хрипло смеялся в темноте, словно над чем-то издеваясь. В середине потока виднелся камень. Джирел глубоко вздохнула, напружинила ноги и прыгнула на него, не замедляя движения. Камень тут же ушел под воду, будто это было живое существо, и Джирел даже показалось, что она услышала стон. Но она все-таки успела оттолкнуться и была уже на другом берегу, и у нее не было времени, чтобы остановиться и прислушаться.

Затем они спустились по еще одному склону, и теперь тень скользила быстрее, словно увидела впереди какую-то цель. Склон круто спускался вниз. Вскоре они подбежали к оврагу, берег которого был усеян камнями, и ее усталые ноги то и дело спотыкались о них. Джирел видела, как стремительная тень скользнула вниз, прямо в овраг, и пропала во мраке, колышущемся на дне. Джирел в отчаянии всхлипнула, понимая, что сейчас может упустить тень любимого. Она смело кинулась за ней во тьму, тут же поглотившую ее.

Это было подобно некоему погружению в забвение. Тьма сомкнулась над ее головой, и теперь она пробиралась сквозь густой, непроницаемый мрак. Поток темноты наполнил овраг, и в его глубинах Джирел не могла рассмотреть даже звезды над головой. Но вот наконец вышла луна.

Словно гигантское лицо прокаженного выглянуло из-за края оврага — лунные облака, словно черви, ползали по лунному диску. Зеленый свет ее слепил глаза. Он был совсем не похож на тот лунный свет, к которому привыкли глаза простого смертного. Казалось, этот свет был замешан на ядовитых испарениях. Этот неземной, непостижимый свет оказывал удивительное воздействие на водянистую тьму на дне оврага; на земле, конечно же, лунный свет не мог творить такое. Он пронзал тьму, разбивал ее на мириады бьющихся, словно в судороге, теней, причем тени эти были не плоскими, лежащими на дне или стенках оврага, а трехмерными, они плясали вокруг Джирел, они кружились в безумном хороводе — эти куски пустоты, которые непонятно почему обрели форму и объем. Они касались ее, они даже совершенно беспрепятственно проходили сквозь нее — несмотря на кажущуюся плотность, они оставались всего лишь тенями, то есть в их состав не входило ни молекулы, ни атома вещества.

Среди них кружилась и тень Гийома, увидев которую Джирел содрогнулась от ужаса. Эта тень была так похожа и одновременно так непохожа на того Гийома, которого она знала, которого любила. Эта тень отражала собой все зло, которое только могло таиться в его душе, и, более того, все зло, которым может обладать человечество. Остальные тени были не менее ужасны, но они принадлежали существам, чьей изначальной формы ей видеть не пришлось, поэтому и прочитать их истинный смысл она не могла. Но ни малейшей черточки того чудовища, которое было когда-то Гийомом, от нее не укрылось, и разум ее был потрясен тем, что она увидела.

— Гийом,— вдруг услышала Джирел собственный всхлипывающий голос.— Гийом! — И до нее вдруг дошло, что это первое слово, которое она произнесла с тех пор, как спустилась в эту мрачную страну.

Услышав ее голос, танцующая тень Гийома закружилась медленнее, как бы прислушиваясь, а потом с неохотой поплыла навстречу Джирел сквозь другие кружащиеся тени.

И вдруг совершенно неожиданно вокруг Джирел вновь сгустилось нечто, оно окутало ее неизмеримым холодом и сковало ей члены. Джирел поняла, что это снова дает о себе знать Черный бог. Вновь она почувствовала, как леденеет ее тело и холод вечного небытия оседает у нее на душе — и непомерный груз страшного отчаяния опускается на ее содрогнувшийся дух. Гели бы ее не застали врасплох, она могла хотя бы попытаться оказать сопротивление, но Черный бог напал так неожиданно, что, прежде чем она успела собрать силы и отразить нападение, нечеловеческий, ледяной холод пронизал ее до самых костей, и она уже почти не владела своим цепенеющим телом. Джирел сама превращалась в одну из тех черных теней, которые кружились в жуткой, бесцветной пустоте...

Внезапно в эту ледяную пустоту, как раскаленный клинок, вонзилось воспоминание, которое однажды уже помогло ей преодолеть чары Черного бога: она вспомнила губы мужчины, обрамленные кудрявой бородкой, впившиеся в ее губы, крепкое объятие рук, скованных доспехами. Вновь ее охватила уже знакомая ей вспышка страсти, в которой смешались любовь и ненависть, и тепло вновь побежало по ее жилам бурным потоком.

И вновь Джирел вступила в бой. Все свое тепло и человечность бросила она на борьбу с ледяным холодом, всю неистовость чувства направила она против жуткой апатии, которая уже однажды овладела ею и теперь вновь стремилась уничтожить ее, покорить ее душу.


Нелегко далась ей эта победа. Были страшные минуты, когда ледяной холод почти одерживал верх, когда она чувствовала, что какая-то жуткая сила вытягивает ее из оцепеневшего тела, чтобы присоединить к хороводу теней, изо всех сил стараясь превратить ее в бесформенное пятно, отвратительные изгибы которого намекали бы на злодеяния, которые она могла бы совершить в своей жизни, превратить в тень, у которой есть только объем, но нет наполнения, составляющего суть живого существа. Она улавливала едва различимые ритмы безумной мелодии, под которую двигались тени, душа ее ослабела, тень ее закружилась в танце вместе с другими тенями. И бесконечными казались ей минуты этого мучительного танца.

И все же ей удалось вырваться из танцующего круга, нанести ответный удар и вернуться в свое скованное льдом тело, стряхнуть с себя холодную апатию и противопоставить леденящей энергии Черного бога свои жизненные силы — единственное оружие, с которым ему было не совладать.

Она была уверена, что победит на этот раз, но всё-таки крохотное сомнение закралось ей в душу, и не так легко было от него избавиться. Она могла одолеть Черного бога, но уничтожить его совсем было ей не по силам. Что с ним ни делай, он будет возвращаться снова и снова. Да и смелости у нее не хватало, чтобы даже попытаться уничтожить его,— в сознании ее вновь возникал образ: крохотная искорка жизни, окруженная вечной тьмой. Без света не бывает тьмы, но ведь и наоборот, без тьмы не может быть света, следовательно, если уничтожить Черного бога, если упразднить мрак, то не стало бы и света. Значит, не стало бы и жизни. Все в мире взаимосвязано и взаимозависимо, все обречено на вечную борьбу...

Все эти мысли пришли ей в голову во время битвы. Ей нелегко было усвоить их, разум ее не привык к таким отвлеченным умозаключениям. Но всеми силами своей души призывала она воспоминания о любви, ненависти, ужасе, упоении в бою, восторженной радости. Все, что было в ней живого, пульсирующего, горячего, она бросила против холодной силы Черного бога, чувствуя, как мысли ее и воспоминания воздвигают стену, которая защищает ее от его ударов.

Как и в первый раз, победа пришла нежданно. Как-то сразу, вдруг вокруг нее вспыхнуло яркое пламя. Силы Черного бога рассеялись без следа, будто его никогда здесь и не было. Яркая вспышка ослепила Джирел, а когда она вновь открыла глаза, лунный свет привычно заливал лощину. Текучая тьма исчезла, исчезли и танцующие тени. Все черное, все злое уничтожила вспышка света. Джирел оглядела унылую лощину, ища глазами тень Гийома. Но и она сгинула вместе с остальными. Но вот ветер, гулявший по лощине, донес до Джирел жалобный голос.

Опять началось это утомительное преследование.

— Джирел, Джирел! — жалобно взывал голос.—Джирел, Джирел!

И она пошла в ту сторону, откуда доносился голос.

Она ничего не видела. От Гийома остался один лишь голос, и теперь она только на слух могла определить, где он. Перед ней расстилалась пустынная местность.

Когда Джирел выбралась из лощины, она оказалась на широком веерообразном склоне, уходившем вниз, в темноту. Неподалеку слышался шум падающей воды, но Джирел ее не видела. Она вслепую побежала на звук жалобного голоса. Он вел ее за собой вниз по склону, потом вокруг подножия холма, мимо небольшого водопада, тоненькой струйкой сбегающего со скалы и злобно бормочущего что-то самому себе.

Звук падающей воды мешал услышать голос, за которым следовала Джирел. Она отошла подальше, остановилась и долго прислушивалась. Сердце ее громко стучало, а отовсюду раздавались какие-то шорохи. Но вот наконец издалека до нее донеслось:

— Джи-и-рел, Джи-и-рел...

Девушка пошла на голос — теперь он звучал более отчетливо.

— Джи-и-рел, Джи-и-рел, это ты убила меня...

Преследование было не просто тяжелым — душераздирающим: едва различимый жалобный плач указывал ей путь, разрывая ей сердце, а в темноте ее повсюду подстерегали неведомые опасности... Кроме того, вторая битва с Черным богом истощила ее и физически, и духовно, темнота плыла перед глазами, и почва под ногами была столь неровной, что она постоянно спотыкалась.

Раз она даже упала и какое-то время лежала неподвижно, с трудом переводя дыхание. Вдруг ей показалось, что земля под ней странно теплая и едва заметно движется: поднимается и опускается, словно дышит. Джирел испуганно вскочила и понеслась дальше, едва касаясь ногами жесткой травы.

Она заметила, что, когда она преследовала тень Гийома, та старалась вести ее через тенистые места, и Джирел нелегко было следить за нею, она то и дело упускала ее из виду. Теперь же голос Гийома вел ее по местам, где постоянно звучали разные шумы,— он постоянно терялся в бормотании говорящих ручьев, рокоте водопадов или в завывании ветра. Да и других весьма странных, не слышанных ранее звуков хватало: какие-то тоненькие, едва слышные голосочки вплетались в порывы ветра, трава ворчливо шептала что-то на непонятном языке, насекомые, почти касаясь крыльями ее лица, жужжали и пели, и Джирел казалось, будто еще немного, и она поймет, что они хотят ей сказать. Пения птиц слышно не было, хотя однажды она увидела, как огромное, темное, бесформенное существо пролетело, взмахивая крыльями, довольно низко над ее головой. Зато из болот, которые она старалась обходить, доносилось кваканье лягушек; Джирел сразу вспомнила странных белесых женщин, которых она встретила в болоте, когда посетила эти места впервые, и холодок пробежал по ее спине.

Нечто зловещее слышалось ей в каждом звуке — злость, смешанная с безысходным отчаянием; причем даже в шелесте жесткой травы и в завывании ветра можно было различить человеческое отчаяние — голоса эти стенали столь безнадежно, что не раз на глаза Джирел наворачивались слезы. И сквозь отчаянные стенания порой прорывался такой мрачный и злобный смех, для которого в человеческом языке не было даже названия. И многие другие звуки слышала она, смысл их был ей непонятен, а об их происхождении она и думать не смела.

И сквозь этот настоящий шквал непонятных и странных звуков Джирел пыталась уловить едва различимый плач: только этот звук обладал для нее смыслом. И вот до слуха Джирел донеслись звуки причудливой музыки. Казалось, в ней не было определенной мелодии, будто она состояла из множества самостоятельных коротких мелодий, как брызги дождя, где каждая капля падала сама по себе, или как если бы тысячи невидимых существ наигрывали на дудочках короткие простые мелодии, не слушая песен своих товарищей. Музыка звучала все громче и громче, и Джирел увидела, что она приближается к какому-то светлому пятну, маячившему в темноте. Подойдя совсем близко, она в изумлении замерла.

Музыка шла прямо из земли, и было видно, как она растет: отдельные мелодии, словно ветви, раскачиваясь, поднимались вверх, пронзая неподвижный воздух. Словами было не описать это зрелище, нет в человеческом языке таких слов. Несмотря на бессвязность звуков, никакой дисгармонии, никакого диссонанса не слышалось. Сумасшедшая мысль пришла ей в голову: а что, если зайти в заросли этой музыки и нарвать букет, причем, если правильно подобрать звуки, получился бы неплохой концерт.

Она стояла и слушала... но слушала уже не столько музыку, сколько некий странный, неразборчивый шум, который все нарастал, становился громче и пронзал ее сознание коротеньким мерзким хихиканьем. Джирел вдруг поймала себя на том, что и она хихикает, сама не зная над чем. Она испугалась и снова стала прислушиваться, стараясь услышать голос Гийома. И наконец она услышала его в этом море сумасшедшего многоголосья, и ужас охватил ее. Голос его стал ниже и громче, он уже заглушал остальные звуки, все пространство наполнилось мощным ревом безумного смеха, волны которого накатывали на нее и беспощадно терзали ей душу. Смех звучал так резко, что ей казалось, будто мозг ее сейчас превратится в желе.

— Гийом! — вновь крикнула Джирел из пучины своих страданий.— О Гийом!

Как ни странно, звук ее голоса заглушил этот смех: он умолк, И во всем этом мрачном мире наступила долгая, мертвая тишина. В тишине раздалось едва различимое стенание, подобное печальному звуку дудочки.

— Джирел...

Затем снова зазвучали все остальные звуки, подул ветер и голос Гийома стал отдаляться. И вновь продолжилась погоня.

Луна уже не освещала окрестности, ее наводящее ужас лицо почти ушло за линию горизонта, и длинные тени лежали на земле. Джирел показалось, будто на горизонте светает. Она была столь измотана, ее охватило такое отчаяние, что теперь ей было все равно. Она лишь знала, что будет продолжать преследование, даже если ее застанет рассвет и принесет с собой смерть более ужасную, чем самая страшная смерть на земле, и, возможно, бесконечное страдание в образе одного из тех чудовищ, которых она видела: нетрудно было догадаться, что так страдают проклятые души. И живое, извивающееся дерево, и идол, олицетворяющий грехи Гийома, и тень, скитающаяся по этим бесприютным местам, и жалобный плач, носимый ветром во мраке,— все это души грешников. Но Джирел уже слишком устала, чтобы много думать обо всем этом. У нее осталось лишь немного сил, чтобы, спотыкаясь, брести за голосом. А голос все звал ее по имени, то вспыхивая, то угасая где-то во мраке.

Погоня окончилась внезапно. Джирел подошла к ручью, тихо несущему воды. Через него был перекинут мостик. Она пошла по нему, остановилась на середине и посмотрела в воду. Боже, отражение смотрит на нее, отчаянно разинув рот, словно кричит без звука, а у нее самой губы были плотно сжаты. Джирел заглянула в глаза отражению и прочла в их глубине предупреждение, отчаяние и страшную боль; лицо ее до неузнаваемости исказила тоска и безнадежность. Жуткое было зрелище, но ей было уже не до этого, она поплелась дальше, ей было уже все равно, пускай ручей отражает ее отчаяние, пускай ее окружают мрачные пейзажи, а на горизонте ширится зловещая полоска зари.

Вдруг жалобный голос, который она так отчаянно преследовала, раздался совсем рядом. Джирел внимательно огляделась. Мост, оказывается, не заканчивался на противоположной стороне ручья. Расширяясь и поднимаясь все выше, он вел к темному храму, под сводами которого были расставлены такие жуткие изваяния, какие Джирел не снились даже в страшных кошмарах. В этом здании, украшенном резьбой и колоннадой, перед Джирел в миниатюре предстал весь мрачный ад, который она только что прошла. Там стояли скульптуры, воплотившие в себе всю жуть, все человеческие страдания, все отчаяние и безнадежность, которые слышались в завываниях ветра, в злобном бормотании воды, в том, на что намекали тени. В резных узорах Джирел разглядела плененные и страдающие от невыносимых мук души людей и зверей; кое-что Джирел уже видела раньше, но большую часть, к счастью, ей видеть не довелось, и она не понимала их отвратительного смысла. За что они наказаны, Джирел не знала, но было очевидно, что наказание справедливо, хотя чудовищность его и нечеловеческая жестокость упраздняли саму возможность говорить о справедливости. Джирел закрыла глаза и стояла, слегка покачиваясь, чувствуя, как торжествующее зло, заполонившее храм, вьется вокруг нее, но она была так потрясена и измождена, что даже не думала о том, что будет дальше.

Но вот знакомый голос зазвучал совсем рядом, чуть ли не над самым ухом. Ей даже показалось, будто над ее головой трепещет крыльями маленькая испуганная птичка.

— Джирел! Джирел! — кричал голос в страшной муке, вновь и вновь он взывал к ней, полный исступленного отчаяния.

А она лишь стояла, беспомощно опустив руки, чувствуя, как с головы до ног ее пронизывает торжествующее грубое зло.

И в третий раз, так же внезапно, как и раньше, Черный бог окутал ее, словно плащом, и Джирел это даже до некоторой степени обрадовало. По крайней мере, она теперь знала, как с ним бороться. Откуда-то издалека до нее донеслось едва различимое эхо плачущего голоса, холодные сумерки окружили ее, и серый лед сковал душу. Джирел призвала воспоминания о ненависти, любви, гневе, чтобы направить их против Черного бога. В голове у нее мелькнула мысль, что человек, живущий не столь бурной жизнью, не столь часто влюблявшийся, как она, может, и не смог бы побороть мертвящий холод Черного бога. Джирел вспомнила, как она смеялась, пела и веселилась; она вспомнила кровавые битвы и бешеный скрежет металлических доспехов; она вспомнила поцелуи в темноте и как крепко обнимали ее мужские руки.

Но она была слишком измотана, и рассвет вот-вот должен был осветить все небо, а Черный бог черпал свои силы в забвении, настигающем его жертву, и это никогда его не подводило. И Джирел подумала, что на этот раз она будет побеждена. Воспоминания, которые она направляла против Черного бога, оказались бессильны против серой обволакивающей пелены этого сумеречного места — он был у себя дома, в своем логове. Джирел почувствовала, как ее охватывает безысходное отчаяние. Постепенно воля к борьбе цепенела вместе с ее телом, и вот она уже не та теплая, полная жизни женщина из плоти и крови, а некий неподвижный, оледеневший обрубок.

Но внутри этого нового существа сохранилась все-таки одна искорка Джирел, которую Черному богу заморозить так не удалось. Джирел чувствовала, как он все свои силы бросил против этой искорки, как он пытается изгнать ее из ледяной глыбы, в которую превратилось ее тело,— изгнать наружу, во мглу. И вот уже Джирел превратилась в тоненький голосок, рыдающий во мраке... Она беспомощно кувыркалась в потоках воздуха, которых раньше никогда не замечала, билась о невидимые преграды, стонала и рыдала без слов. У Джирел больше не было тела, и мир вокруг нее тоже исчез. Теперь ей стали видны и другие существа, такие как и она — слабые, неясные и нечеткие; как едва уловимое биение пульса, они кружились is темноте, крохотные потерянные создания, бестелесные, беззащитные, как и она, подвластные малейшему дуновению ветерка, отчаянно плачущие во мраке.

Одно из этих едва уловимых созданий наткнулось на нее и прошло насквозь. И в тот момент Джирел уловила слабую вибрацию, так могло звучать только ее имя, и она сразу узнала голос, который призывал ее сюда во сне, это был тот самый голос, за которым она бежала по этой мрачной земле: это был Гийом. И едва они на миг соединились, как нечто непобедимое, как сама жизнь, вспыхнуло в ней, искорка стала расти, становясь все больше и ярче, и вдруг...

Джирел вернулась в свое тело: она стояла в храме, вокруг нее были все те же жуткие изваяния, а ее тело наливалось теплом, и ледяная корка молчания, сковывавшая ее, легко отваливалась кусок за куском. Горячее пламя все росло и росло, пока все ее существо не наполнилось жаром и огненный поток не распространился по всем ее жилам, ледяная пелена мрака растаяла, уступив горячему, победоносному огню, пылающему в сердце Джирел.


В восторге от охватившего ее тепла Джирел даже не заметила, что вновь вышла победительницей из битвы с Черным богом. В тот момент ей это показалось неважным. Ведь происходило что-то столь восхитительное...

Воздух вдруг задрожал, вокруг ее принялись кружиться тоненькие голоски. Огонь внутри ее постепенно слабел, тускнел и наконец угас, и в душе у нее воцарился покой полного опустошения. Джирел устало пошла обратно через мост. За спиной ее остался храм, погруженный в мертвую тишину. Мощные импульсы зла, бившее из него, на время затихли: сказалось благотворное действие прекрасного чувства, существование которого в этом звездном аду было просто невозможно. Это чувство слагалось из многих составляющих: тут была и страсть, и почти безнадежная любовь, и жертвенность, и восторг победы.

Джирел не обратила внимания на то, какая глубокая тишина повисла у нее за спиной, ее охватила апатия, равнодушие, она не хотела даже думать о том, что она только что совершила. Впереди на фоне светлеющего неба она увидела знакомые очертания холма и догадалась, что всю долгую ночь погони она ходила кругами, постепенно сужая их и приближаясь к тому месту, откуда пришла. Она пребывала в оцепенении, поэтому не обратила на это внимания. Сейчас она не чувствовала почти ничего, даже облегчения.

Джирел тупо поднималась по склону холма; радости и той она не чувствовала. Ну да, она вызволила душу Гийома из идола и вселила ее в тень, а затем из тени в голос, а из голоса, скорей всего,— в окончательную смерть. Впрочем, какая разница? Главное, она обрела покой: более образ Гийома не тревожил ее совесть. И этого ей было достаточно.

Вот пещера раскрыта перед ней свою черную пасть. Джирел полезла наверх, равнодушно волоча за собой меч; она была совершенно измотана, но при этом спокойна, и обретенный ею покой был куда дороже осознания важности того, что произошло.

 Мрачная страна © Перевод В. Яковлевой.

Джирел Джори умирала в своей огромной постели в спальне на самом верху башни замка Джори. Ее медные волосы разметались по подушкам, как пламя, обрамляя мертвенно-бледное лицо, а отяжелевшие веки закрыли ее всегда пылающие янтарным огнем глаза. Жизнь алой струей вытекала из глубокой раны от копья в ее боку, а женщины, столпившиеся у двери, приглушенным шепотом передавали друг другу, что леди Джирел сейчас вступила в свой последний бой и неизвестно, чем он закончится. Помчится ли она еще когда-нибудь на своем лихом скакуне впереди грозно кричащих воинов, яростно размахивая мечом, кто знает? Ее неукротимая ярость принесла ей славу даже среди отчаянных воителей — баронов, чьи земли соседствовали с землей Джирел. И вот теперь Джирел лежит без движения.

Огромный обоюдоострый меч, которым она, бывало, отчаянно размахивала в пылу битвы, висит на стене, а искромсанные и измятые доспехи свалены в кучу в углу комнаты. Никто к ним не прикасался с тех пор, как служанки бросили их, когда раздевали ее, после того как мужчины в тяжелых доспехах с мрачными лицами подняли наверх свою едва дышавшую госпожу. Комната несла на себе печать смерти. Стояла глубокая тишина, Джирел неподвижно лежала в постели, в лице ее не было ни кровинки.

Вот одна из женщин вышла из толпы и бесшумно прикрыла дверь в спальню, лишив собравшихся возможности смотреть на свою хозяйку.

— Ну что рты разинули! — сердито заворчала она на своих подруг,— Нашей госпоже не понравилось бы, что мы на нее вот так глазеем, ведь отец Гервас еще не отпустил ей грехи.

Служанки, тихонько перешептываясь, послушно закивали чепчиками. Через пару секунд послышался шум, толпа раздвинулась и пропустила горничную Джирел, прижимающую к покрасневшим глазам платок. Она привела с собой отца Герваса. Кто-то распахнул перед ними дверь.

Горничная, спотыкаясь, направилась к кровати, не отнимая платка от глаз, залитых слезами. Она почувствовала, как за ее спиной происходит что-то странное. Через секунду она поняла причину своего беспокойства. Толпа вдруг замерла, и наступила мертвая тишина. Горничная растерянно оглянулась. В дверях застыл отец Гервас, на лице его было написано несказанное изумление.

— Дитя мое,— проговорил он, заикаясь,— а где же твоя госпожа?

Девушка перевела взгляд на кровать. Но там никого не было.

Простыни не были откинуты, как это бывает, когда человек встает с постели, они лежали так же, как если бы все еще накрывали Джирел. В том месте, где она лежала, все еще сохранилась вмятина от ее тела, а простыни хранили его тепло. Никаких следов свежей крови на полу. А леди Джирел и след простыл.

Отец Гервас сурово сложил руки на нагрудном серебряном кресте; лицо его, обрамленное седыми волосами, выражало скорбь.

— Наша дорогая госпожа слишком часто впутывалась в дела недозволенные, темные,— бормотал он сам себе, сжимая крест,— Уж слишком часто...

А за его спиной женщины крестились дрожащими руками, а внизу лестницы испуганные голоса шептали: «Дьявол похитил тело и душу Джирел Джори прямо со смертного одра».


Джирел хорошо помнила, как это было: крики, стоны, звон мечей, топот копыт... и вдруг что-то острое больно вонзилось ей в бок. Голова закружилась, глаза застлал туман, она уже ничего не видела и не слышала, только откуда-то издалека доносились приглушенные голоса. И вот она уже легко и умиротворенно парит над темными водами моря во время отлива, течение которого как бы тянет ее за собой, голоса слабеют, становятся все тише, и боль уходит вслед за ними куда-то вдаль и наконец растворяется в дымке и исчезает.

Потом она видит свет. Она не совсем понимает, что происходит. Отлив уносит воды в море, манит ее за собой, обещая покой, и ей хочется этого покоя, очень хочется. Но свет удерживает ее. Она начинает сопротивляться и наконец открывает глаза. Веки подчиняются ей неохотно, будто уже отвыкли повиноваться ее воле. Сквозь густые ресницы она видит, что лежит неподвижно и спокойно наблюдает, как жизнь втекает обратно в тело, которое она уже почти покинула.

Этот свет — кольцо пляшущих в темноте золотистых языков пламени. Сначала она видит только это огненное кольцо. Но постепенно она понимает, что тело ее, находившееся на волосок от смерти, неохотно возвращается к жизни. Рассудок проясняется, и она смотрит перед собой и глазам своим не верит: она удивлена, она потрясена тем, что видит.

Перед ней гигантский трон, на нем сидит огромное изваяние; все сотворено из черного блестящего материала. Изваяние на троне — широкоплечий, громадный мужчина в величественной позе, во много раз больше, чем в натуральную величину. Выражение его бородатого лица жесткое, властное, даже свирепое и при этом величественное и надменное... наверно, так должен был выглядеть Люцифер. Высокомерный взгляд его устремлен куда-то в пустоту. Вокруг головы полыхает пламя. Джирел смотрит и глазам своим не верит. Где она? Как она здесь оказалась? Что все это значит? Жмурясь, она глядит на пылающую корону вокруг громадной головы идола и видит, как огненные языки пламени отбрасывают причудливые яркие тени на величественное лицо.

Джирел вдруг поняла, что она уже находится в сидячем положении, но это ее нисколько не удивило. Ей ведь не было известно, насколько серьезно она была ранена, поэтому ей не показалось странным, что двигаться ей совсем не больно, а рана от копья совсем зажила, будто ее и не было под замшевой туникой. Откуда ей было знать, что стальной наконечник копья глубоко вошел ей в тело вместе с большим куском туники и служанки не осмелились вынуть ткань, опасаясь, что рана откроется и их госпожа умрет прежде, чем получит отпущение грехов. Она просто видела, что сидит в одной тунике, ее босые ноги покоятся на шкуре, а мягкие подушки подпирают ей спину. Все это казалось ей столь странным, столь необъяснимым, что она даже не стала пытаться понять.

Итак, она сидела на низком, широком диване черного цвета, и меховая шкура, в густом ворсе которой нежились ее ступни, тоже была черного цвета и такой огромной, что только во сне увидишь столь огромного зверя, из шкуры которого можно сделать такой большой ковер.

Пол помещения, где стояло громадное изваяние с огненной короной на голове, также был черного цвета. Кроме нее и загадочного изваяния, в этой огромной, тускло освещенной комнате больше никого не было. Отсветы языков пламени зловеще плясали на сверкающем полу. Джирел подняла голову и в замешательстве посмотрела вверх: потолка не было и в помине. Стены поднимались ввысь, резко обрываясь неровными зубцами, а над ними темнело небо, усеянное тусклыми звездами.

Тут внимание ее привлекло странное сияние перед изваянием. Словно мельчайшие пылинки плясали в солнечном луче, с той только разницей, что пылинки эти ослепительно сверкали, переливаясь всеми цветами радуги. В странном танце они кружились и роились перед взором ошеломленной Джирел, постепенно складываясь в какую-то фигуру, мерцающую в свете пламени над головой идола. Это была фигура высокого темнолицего мужчины с мощными плечами. Очертания его буквально на глазах принимали всю большую плотность и материальность, и наконец разноцветное сияние исчезло и мужчина предстал перед ней в полный рост. Он стоял, широко расставив ноги, уперев огромные кулаки в бедра, и мрачно улыбался, глядя на оцепеневшую от изумления Джирел.

Джирел казалось, что он — это и есть восседающий на троне идол, только не из черного камня, а из плоти и крови и в натуральную величину. В остальном — никакой разницы. То же жесткое, надменное лицо, освещенное зловещей улыбкой. Те же черные глаза сверкают огненно-красными искрами из-под нахмуренных черных бровей, и невозможно выдержать их взгляда. Короткая черная бородка лишь подчеркивает твердость его подбородка, и улыбка на этом фоне кажется ослепительной.

Джирел вышла наконец из состояния изумленного оцепенения, шумно вздохнула и резко выпрямила спину, не сводя с него глаз. Незнакомец с вожделением окинул ее стройное, гибкое тело. Красные искорки затрепетали в глубине его глаз, улыбка стала еще шире.

— Добро пожаловать,— раздался его низкий, сочный голос, от звука которого Джирел даже невольно растерялась.— Добро пожаловать в сумрачную страну Ромн.

— Как я здесь оказалась? — Голос наконец вернулся к Джирел.— И что мне здесь делать?

— Я позаботился об этом,— отвечал он,— Меня зовут Пав, я король Ромна. Ты должна быть благодарна мне за это, Джирел Джори. Если б не Пав, сегодня ночью ты отправилась бы на ужин к червям. Я забрал тебя со смертного одра, и никто, кроме меня, не смог бы залечить твою рану, никто другой не смог бы наполнить твои вены кровью, пролитой в сражении при Тристе. Поблагодари же меня за это, Джирел!

Джирел твердо встретила его взгляд, и в ее желтых глазах вспыхнули гневные искорки, когда она заметила в нем насмешку.

— Зачем же ты привел меня сюда?

Он запрокинул голову и громко расхохотался, и исполненный дикого ликования смех его, больше похожий на рев быка, звонким эхом ударил ей в уши. Стены комнаты содрогнулись, и языки пламени вокруг головы статуи так и заплясали.

— Ты здесь, ибо ты моя невеста, Джори! — проревел он.— Этот вид противостоящего зла теперь станет тобой, Джирел! Опусти же глаза и залейся румянцем перед своим женихом!

Изумление Джирел было так велико, что она на мгновение оцепенела, и лишь потом ее охватила неукротимая ярость — она молча смотрела, как он смеялся, глядя на нее сверху вниз и наслаждаясь ее немым изумлением.

— Да,— сказал он наконец,— ты так часто навещала места, где человеку бывать не дозволено, Джирел Джори, что мы, обитатели этих мест, просто не могли не заметить тебя. Ты наделена пылкой и дикой силой, которую я не встречал ни в одной другой женщине ни на Земле, ни в других мирах. И сила эта не уступает моей, леди Джирел. Поэтому только ты одна достойна стать моей королевой. Я забрал тебя оттуда, чтобы ты стала моей.

Джирел чуть не задохнулась от гнева, и способность говорить вернулась к ней не сразу.

— Послушай, ты, сумасшедший из преисподней! — яростно выкрикнула она,— Посмотри на себя, черное чудовище из кошмарного сна! И оставь меня в покое... Надо же, жених, приснится же такое...

— Это не сон,— ответил он, и его улыбка снова привела Джирел в ярость.— Когда ты умерла в замке Джори, я похитил тебя прямо из постели и перенес твое тело и душу через искривленное пространство, отделяющее наш мир от вашего. Ты проснулась в своем сумеречном королевстве, о королева Ромна! — Он шутовски расшаркался перед ней, и ослепительная улыбка осветила его темную бороду.

— По какому праву...— вскипела от гнева Джирел.

— По праву влюбленного,— дразнил он ее.— Разве не лучше тебе править вместе со мной Ромном, чем командовать червями, моя прекрасная леди? Ведь только что ты была на волосок от смерти. Я спас твое восхитительное тело от ледяного одра, Джирел, я удержал твою горячую душу, чтобы она осталась с тобой. Неужели я не заслужил за это благодарности?

Ее глаза пылали яростью.

— Я бы отблагодарила тебя ударом клинка своего меча, если бы он был при мне,— со злостью ответила она.— Неужели ты воображаешь, будто Джори можно похитить, как какую-то крестьянку, лишь для того, чтобы удовлетворить свою прихоть? Я Джори, не забывай об этом! А ты, должно быть, просто сошел с ума.

— Верно, ты Джори, а я — Пав,— мрачно ответил он. Вся его веселость сразу испарилась, едва зазвучал этот тяжелый голос.— Я — король Ромна, и все обитатели здешнего мира подчиняются мне. Хоть я и выбрал тебя за твой норов, но послушай моего совета, не заходи слишком далеко, леди Джирел.

Она взглянула в его смуглое суровое лицо, нависшее над ней, и вдруг ее окатило холодной волной неведомое ранее чувство страха, увы, свойственное каждому человеку. Может, ей стало страшно потому, что ей показалось, будто этот мужчина — единственное существо, способное обуздать ее ярость. В глазах его переливались нешуточные огненные искорки. Что-то дрогнуло в душе Джирел под тяжестью этого мрачного взгляда. Джирел приглушила огонь своих желтых глаз и сжала губы.

— Я позову твоих слуг,— мрачно сказал Пав.— Тебе надо одеться, как подобает королеве, а потом я покажу тебе твою страну Ромн.

Он повел глазами по комнате, и в то же мгновение в воздухе возникло нечто совершено поразительное. Странная мерцающая голубизна обволокла ее тело до самых плеч, полупрозрачная, как пламя, и язычки этого пламени мерцали не переставая. Прикосновение его было похоже на прикосновение холодного пламени: быстрое, скользящее, легкое.

Язычки плясали вокруг нее, и глаза ее не успевали следить за их движениями, они словно играли с ней, лаская ее. И от этих прикосновений Джирел почему-то почувствовала усталость, словно танцующее голубое пламя всосало в себя все ее силы. Когда же это странное явление прекратилось, усталость как рукой сняло. Ошеломленная Джирел увидела, что ее прелестное, стройное тело облачено в роскошное бархатное платье — о таком она раньше могла только мечтать. Платье было черное, как безлунная ночь, а ткань мягче, чем лебединый пух; оно плотно и вместе с тем свободно облегало ее роскошную фигуру. Ощущать, как мягкая ткань струится по ногам при движении, было необычайно приятно. На какое-то мгновение Джирел, как и всякая другая женщина на ее месте, забыла обо всем: она просто была в восторге.

Но это длилось не более секунды. Снова раздался низкий голос Пава, и она вернулась к реальности.

— Смотри же,— сказал он.

Джирел подняла глаза и увидела, что очертания комнаты тают. Огромное изваяние исчезло, сияющий пол и высокие стены с рваными краями без крыши стали редеть, словно туман, и сквозь их истончающуюся поверхность проступили горы, темные деревья и каменистая, неровная земля. И не успела тишина поглотить эхо низкого, вибрирующего голоса Пава, как встревоженная Джирел увидела, что комната сгинула и они оба стоят в сумеречной стране Ромна.

Что и говорить, страна оказалась и в самом деле невеселой. Куда ни кинь взгляд, все тонуло в сером полумраке, пейзаж вокруг был окрашен в одни только угрюмые серые и черные тона. Но зато все было удивительно четко видно в темном, прозрачном воздухе. За черными деревьями отчетливо просматривались горы вдали. Джирел показалось, что за ними она видит отсвет неподвижной черной воды; земля под ногами тоже была черной и каменистой. У нее было удивительное чувство, будто она находится в замкнутом пространстве, словно геометрическая фигура, описанная окружностью. Казалось, горизонт находится гораздо ближе, чем обычно. И его темный круг окружал этот мирок мрака и чистого черного воздуха, необъяснимым образом придавая ему замкнутость.

Джирел почувствовала себя пленницей, и у нее перехватило дыхание, когда она увидела эту мрачную страну, где все имело четкие очертания. Даже на самом краю горизонта, где небо смыкалось с землей, все было видно так же отчетливо в этом прозрачном темном воздухе, как и камни у нее под ногами,— здесь совсем не ощущалось расстояние.

О да, это была мрачная страна, мрачная, странная, зловещая, какая только может присниться в кошмарном сне, с этой нереальной прозрачностью воздуха, поглощающего все краски, с этим странно близким горизонтом и слишком отчетливым ощущением замкнутости пространства.

— Это,— раздался голос Пава возле ее уха, и у Джирел нервы затрепетали так, что она невольно вздрогнула,— это и есть твоя страна Ромн, королева! Она много просторнее, чем кажется на первый взгляд, и, уверяю тебя, она достойна твоей силы и твоей красоты, моя Джирел. Конечно, земному человеку эти места могут показаться странными. Но скоро ты узнаешь, насколько она не похожа на привычный тебе мир. Иллюзия ее в том...

— Побереги свой пыл, король Ромна,— прервала Джирел его речь,— Это не моя страна, и потому единственное, что меня интересует, это как выбраться отсюда. Покажи, где лежит путь обратно в мой мир, и я буду благодарна тебе за то, что никогда больше не увижу ни тебя, ни твоей страны.

Огромная рука Пава грубо опустилась на плечо Джирел. Он тряхнул ее так, что широкий подол ее платья всколыхнулся вокруг ног, а огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Ярость исказила темное, бородатое лицо Пава, и оно сделалось страшным. Снова заплясали огненные искорки в глазах, лишенных зрачков, и Джирел в беспомощной ярости опустила глаза, не в силах вынести его взгляда.

— Ты принадлежишь мне! — пророкотал он низким, звучным голосом, от которого все ее тело затрепетало,— Я забрал тебя из Джори, я взял тебя прямо со смертного одра, я взял тебя из твоего мира, и теперь ты моя. Я знаю, ты сильна, но не пытайся тягаться со мной, Джирел Джори! И я требую от тебя послушания, ты должна беспрекословно повиноваться мне!

Ослепнув от ярости, Джирел сбросила со своего плеча его руку и отскочила — всего на шаг, длинный подол платья мешал ей. Она тряхнула головой, и ее кудри затрепетали, как пламя, и гнев в ее голосе был под стать тому пламени, он был столь горяч, что она сама задохнулась и перешла на полушепот, скорее похожий на шипение рассерженной змеи.

— Не смей ко мне прикасаться, ты, черный обитатель преисподней! Клянусь Богом, будь у меня хотя бы нож под рукой, ты бы за это жестоко поплатился, я бы не дала себя в обиду. Клянусь, я выцарапаю тебе глаза, если ты еще раз хоть пальцем тронешь меня! Неужели ты и правда вообразил, будто я принадлежу тебе, мерзкий колдун? Никогда я не стану твоей — никогда, даже если мне придется заплатить за свободу собственной жизнью. Клянусь своим именем, никогда я не буду твоей!

Джирел замолчала, но не потому, что ей не хватило слов, а потому, что от охватившего ее гнева она просто выдохлась. Глаза ее сверкали желтым обжигающим огнем, а пальцы изогнулись, как когти, готовые вцепиться в плоть врага и изодрать его в кровь.

Глядя на нее сверху вниз, король Ромна усмехнулся. Он сунул ладонь под ремень.

— Это ты так думаешь, Джори! — снова пророкотал он.— Ну так смотри, что я могу сделать с тобой!

Ни один мускул на его лице не дрогнул, но она почувствовала, как он внезапно весь напрягся и в нем забурлила какая-то неведомая сила. Сверкающие красным пламенем глаза впились в нее, и еще раз, в бессильном гневе, она поняла, что вынести его взгляда она не в силах. Было нечто поистине страшное в этом взгляде темных, бездонных глаз, изливавших на нее сверкающую, невыносимую, повелевающую силу. И его воля казалась особенно страшной оттого, что он остался неподвижен и молчал. Воля его невыносимо терзала ей душу. Она должна подчиниться... должна...

Вдруг новая волна обжигающего душу жара окатила ее, ослепила и привела в полное смятение, и в этом взрыве вся мрачная страна Ромн загорелась и растворилась в пустоте, и Джирел уже не могла сказать, что происходит на самом деле, а что ей только кажется. Каменистая земля разъехалась в стороны и исчезла. Темный мир куда-то исчез. А сама она теперь состояла не из плоти и крови, а из раскаленной добела чистой ярости. Сквозь этот раскаленный жар ярости, как сквозь пламя, Джирел видела свое тело, из которого изгнала ее охватившая ее злоба. Облаченная в черный бархат фигура Джирел стояла перед Павом и с вызовом смотрела прямо в его бездонные глаза. Сама же Джирел видела, как тело ее постепенно слабеет. Осанка утратила прежнюю горделивость, всегда высоко поднятая рыжеволосая голова поникла. Она беспомощно смотрела, как покинутое ею тело, утратив собственную волю, идет в сторону Пава, как человек, который сам не понимает, что он делает. Вот фигура ее приблизилась к нему вплотную, тело ее, облаченное в бархат, покорно склонилось и мягко опустилось на колени. О, какая нестерпимая ярость... о, как она унижена! Она, Джирел Джори, у ног Пава! Она с гневом и отвращением смотрела, как опускается ее голова, как склоняется тело, принимая позу, которая не оставляет сомнений в том, что она готова во всем подчиняться его воле.

Джирел стало страшно. О, какая сила, откуда она, словно мощный поток давит на нее,— здесь бессильна даже самая бешеная ярость. В натиске этой страшной силы уже не имело никакого значения то, что тело ее демонстрировало столь унизительную покорность. Она бы подумала, что сила эта исходит от Пава, если бы она могла представить, что человеческое существо способно заключать в себе такую невероятную мощь.

На миг осознание этой силы потрясло ее, как раскат грома. И знание это оказалось слишком жутким, чтобы вынести его в том бестелесном, незащищенном состоянии. Она чувствовала, как эта мощь обжигает ее, словно сильное пламя. Да, ей было страшно, ибо Пав был центром этой дьявольской мощи. Но человек не мог излучать такую бесконечную силу. Кто же в таком случае Пав? Что он такое?

О, как ей было страшно! Ее обнаженная душа пылала в огненном вихре чего-то столь громадного... столь ужасного.

Но вот душа ее вновь соединилась с телом. Ослепительный миг — и она стоит на коленях. И снова исчезло ощущение чуждой силы, зато ее душа загорелась жгучим пламенем стыда и унижения: как это она, Джирел, стоит перед кем-то на коленях! Подобно освобожденной пружине, она вскочила на ноги, отступила назад и впилась горящими глазами в улыбающееся лицо Пава, а внутри ее вновь закипела ярость. Мгновение пережитого ужаса было как масло, подлитое в пламя ее гнева. Теперь душа ее не была обнажена, она не была бестелесна и беззащитна перед той силой, которую она ощутила на мгновение, и гнев, оттого что сила эта ей угрожала и она испугалась ее, слился с яростью, испытанной от унижения перед Павом. Она не сводила глаз, пылавших, как огонь преисподней, со своего мучителя. Но он опередил ее.

— Я признаю твою силу,— обратился Пав к ней, и в голосе его послышалось нечто вроде удивления.— Я заставил подчиниться себе твое тело, но только после того, как изгнал из него огонь, который и есть твоя сущность. Никогда я еще не встречал смертного, чью волю я не смог бы подавить. Это лишь подтверждает, что ты и в самом деле достойна стать женой Пава, правителя Ромна. И хотя я и мог бы заставить тебя покориться мне, все же я этого делать не стану. Я никогда не брал женщину силой, против ее воли. Ты, Джирел, всего лишь маленький человек, и даже если ты соберешь все свои силенки, то, по сравнению с моими, они все равно что зажженная свеча в солнечном свете,— и все же ты заставила меня проникнуться к тебе уважением. Так ты готова заключить со мной соглашение?

— Я скорее заключу сделку с дьяволом, чем с тобой,— свирепо прошептала Джирел.— Говори сразу, отпустишь ты меня или мне придется умереть, чтобы стать свободной?

Он угрюмо посмотрел на нее сверху вниз. Улыбка больше не сияла на его бородатом лице, уступив выражению мрачной величавости. В глазах его больше не пылали красные огоньки. Глаза чернее ночи смотрели на нее, словно две дыры в бездонном космосе — два окна в бесконечность. Заглянув в эти две бездны, Джирел почувствовала внезапную слабость, у нее закружилась голова, и ярость, бушевавшая в ней, немного утихла. И вновь Джирел показалось, будто не человек смотрит на нее мертвым взглядом. И снова ей стало страшно. Наконец он заговорил:

— Я не привык отказываться от того, что принадлежит мне по праву. В тебе есть неистовая ярость, которую я так страстно желаю, и потому я не откажусь от тебя. Но против твоей воли я все-таки тебя не возьму.

— Тогда дай мне шанс сбежать,— сказала Джирел.

Пылавший в ней гнев почти совсем утих под его угрюмым, вызывающим головокружение взглядом, и в сознании ее остались лишь смутные воспоминания о том, как адский огонь снедал ее, сопротивляясь гнету воли Пава. Но желание противостоять его воле нисколько не уменьшилось. Напротив, сознание того, что он наделен нечеловеческой, поистине беспредельной энергией, только придало ей силы. Одного воспоминания об этом кошмаре было достаточно, чтобы собрать все свои силы для сопротивления, ибо поражение было бы поистине ужасно.

— Позволь мне попытаться найти дорогу домой из твоей страны,— твердым голосом сказала Джирел.— И если я ее не найду...

— Ты не сможешь найти этой дороги. Ее просто не существует.

— Я ведь не вооружена,— не сдавалась Джирел, в отчаянии готовая, как за соломинку, ухватиться за любой повод, чтобы только уйти от него,— Ты захватил меня, когда я была совершенно беспомощна и без оружия, но я не сдамся до тех пор, пока ты не докажешь, что и правда можешь быть моим господином,— а я в этом сильно сомневаюсь. Дай мне оружие, и я тебе это докажу.

Пав с улыбкой смотрел на нее, как на непослушного ребенка.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Я не тот...— он умолк, подбирая слова,— во всяком случае, не совсем такой, каким ты меня видишь. Даже при всем своем искусстве, тебе никогда не одержать надо мной победу.

— Тогда позволь мне самой найти себе оружие! — Голос ее дрожал от страстного желания освободиться от него, найти какой-нибудь способ сбежать от этой невыносимой тьмы, смотревшей на нее из его глаз, от его назойливого присутствия.

Она чувствовала, как под его пристальным взглядом ее сопротивление с каждой секундой становится все слабее. Она знала: если она немедленно не расстанется с ним, все ее силы растают и тело ее, подчиненное его воле, еще раз падет к его ногам. Она старалась казаться храброй, чтобы скрыть свой страх, но ее выдавал предательски осипший голос.

— Дай же мне оружие! На свете нет человека, у которого не было бы слабого места. И я узнаю, в чем твоя слабость, Пав, повелитель Ромна, и убью тебя. А если я окажусь слабее тебя, я стану твоей.

Постепенно улыбка сошла с бородатого лица Пава. Он молча смотрел на нее с высоты своего роста, и глаза его, из которых глядела бесконечная тьма, светились неимоверной мощью, невыносимый жар которой был столь силен, что Джирел, не выдержав, опустила глаза вниз, на подол своего бархатного платья, складками спускавшегося на камни под ее ногами.

— Что же, иди,— проговорил он наконец.— Если ты так хочешь, попробуй найти способ убить меня. Только когда проиграешь, не забудь, что пообещала подчиниться мне.

— Если проиграю! — повторила Джирел, и в голосе ее зазвучала надежда.— Только в том случае, если я проиграю!

Он усмехнулся, и его темную величественную фигуру окутал сияющий вихрь, переливающийся всеми цветами радуги. Джирел, не отрывая взгляда, со смешанным чувством страха и благоговения наблюдала, как его высокая черная фигура, которая, казалось, только что состояла из плоти и крови, быстро тает в водовороте разноцветных красок,— и вот радужное сияние потускнело и исчезло в темном воздухе, и Джирел осталась одна.

Она облегченно вздохнула: сияние исчезло, будто его никогда и не было. Какое же это божественное наслаждение — не чувствовать более давления этой невыносимой энергии, пытавшейся сломить ее сопротивление. Теперь можно расслабиться, не надо больше напрягаться, не надо мобилизовывать все свои ресурсы, чтобы противостоять этому мощному давлению. Джирел повернулась спиной к тому месту, где только что стоял Пав, и обвела глазами мрачную землю Ромн. Она спокойно подумала: если она не отыщет ни дороги обратно, ни оружия, тогда сама смерть освободит ее из плена. Было в страшной силе Пава нечто такое, отчего все ее существо содрогалось. Она сполна почувствовала это в тот момент, когда обнаженная душа ее оказалась один на один перед этой силой. И потому теперь она твердо знала, что никогда не сможет сдаться ей. Адская природа той сущности, которую представлял собой Пав, опалившая ее бестелесную душу, оказалась совершенно чуждой, и она поклялась своим сердцем, что скорее умрет, чем покорится. Тело Пава было телом мужчины, но он не был мужчиной, это был не человек, она интуитивно чувствовала это... Как мужчина, он вожделел ее, но от одной мысли, что она подчинится темной силе, обитающей в этой мужской плоти, душа протестовала и рвалась прочь.

Джирел беспомощно огляделась по сторонам. Она стояла на скале, подол ее бархатного платья ниспадал на грубый, неровный камень, внизу виднелись какие-то деревья. Среди деревьев тускло мерцала темная вода, а вдали чернели горы. Огромный зал, где Джирел стояла перед изваянием, исчез, будто его никогда и не было. Вокруг лежали лишь пустынные холмы, луга и деревья, в кронах которых не слышно было птичьего щебетания. Унылое, серое царство мрака расстилалось перед нею.

И вновь она почувствовала, будто находится в замкнутом пространстве, границей которого является темная, совсем близкая линия горизонта. Эта страна Ромн казалась на удивление тесной. Она интуитивно чувствовала это, хотя видимых границ нигде не было. В прозрачном, темном воздухе даже далекие горные вершины вырисовывались отчетливо, как на черно-белом рисунке.

Джирел попыталась определить, как далеко до них. Неясная мысль, словно тень, пробежала у нее в голове: если ей не удастся сбежать из Ромна и избавиться от власти Пава, эти горы станут ее последним прибежищем и там она обретет свободу. Она просто спрыгнет с одной из высоких отвесных скал.

Но что это? Далекие черные вершины вдруг подернулись дымкой, размылись... нет, это не слезы навернулись ей на глаза, это что-то совсем другое. Джирел ошеломленно протерла глаза, не в силах поверить тому, что увидела, и снова внимательно всмотрелась. И правда, она не ошиблась: вся панорама Ромна вдруг стала таять, как утренний туман. И темные деревья, и блестевшее за ними озеро, и горы вдали — все истончалось и рассеивалось на глазах. И вот совсем рядом стали проступать те далекие горы, вот уже прямо перед ней взмыли горные вершины. В полной растерянности Джирел стояла среди обрывков расплывающегося ландшафта, и голова ее шла кругом. Она стояла теперь у самого подножия тех самых гор, которые всего секунду назад виднелись на горизонте. Пав и в самом деле был прав: странная это страна, Ромн. Кажется, он что-то говорил о ее иллюзорности?

Джирел посмотрела вверх, пытаясь вспомнить его слова. Прямо над ее головой нависали темные скалы. Высоко над ней по обнаженному выступу скалы вился серый плющ, за скалой виднелись раскачивающиеся верхушки высоких деревьев. Джирел внимательно всматривалась, пытаясь разобрать, что там дальше, за этим увитым плющом утесом. И вдруг...

Перед ее удивленным взором скалистый обрыв растаял, превратившись в тонкий темный туман. А сквозь него перед ее глазами все более и более отчетливо проступала плоская возвышенность, по краям которой рос плющ, а в центре — могучие деревья. Джирел стояла на краю плато, а за ее спиной отвесно спускалась скала. И не было никакой тропинки, по которой Джирел могла пройти в это поросшее деревьями место.

С огромной высоты Джирел окинула взглядом эту мрачную страну Ромн. Она раскинулась внизу, ограниченная кольцом черных гор на горизонте, черных раскачивающихся верхушек деревьев да бесцветных холмов, отчетливо видневшихся в прозрачном, темном воздухе Ромна. Куда ни глянь, всюду одни только горы, холмы и деревья с их черно-серыми очертаниями. И нигде ни следа присутствия человека. Теперь, словно во сне, она вспоминала тот огромный черный зал с идолом посередине, светившимся загадочным светом. Страна-темница, где вместо тесных стен — не менее тесный круг горизонта.

Вдруг какая-то сила настойчиво заставила ее прервать изучение окрестностей. Джирел почему-то захотелось обернуться. Она посмотрела назад и застыла в изумлении... Рука ее невольно потянулась к поясу, где раньше всегда висел кинжал. Кто-то шел между деревьями и направлялся прямо в ее сторону.

Похоже, это была женщина. Ее белый силуэт, словно язва проказы, выделялся на черном фоне деревьев, причем ни одна тень не падала на нее. Словно существо из другого мира, она медленно шла вперед, переливаясь ослепительной белизной и окружающей черноте. Ее худое, как сама смерть, тело было облачено в белое одеяние, похожее на саван. Черные локоны спускались ей на плечи, словно змеи.

Но более всего поразило Джирел лицо этой женщины. При виде ее Джирел содрогнулась от ужаса и холодок пробежал по ее спине. Это было лицо самой Смерти, туго обтянутое кожей ослепительной белизны. И все же была в нем какая-то красота. Это лицо имело такие великолепные пропорции, что, даже обнаженное смертью, оно оставалось красивым.

В лице ее не было красок — белые губы, глаза скрыты тенями. Существо подходило все ближе, и ее белые длинные одежды неспешно колыхались, а длинные черные локоны, словно клубки змей, извивались на ее узких белых плечах. И чем ближе подходила эта женщина, тем более нереальным казался контраст с черным воздухом. И тусклая, поглощающая всякий цвет атмосфера Ромна не могла приглушить ее сияющую белизну, почти ослепительную в своей незамутненной чистоте.

Когда она подошла ближе, Джирел всмотрелась в ее лицо, ожидая встретить пристальный взгляд ее глаз. Но даже если глаза там и были, Джирел их не увидела. Непроницаемая тьма заполнила глазницы, и лицо это казалось лишенным взгляда — не слепым, но именно невидящим, словно эта женщина мыслями была где-то далеко и думала о чем-то своем и потому все, что окружало ее, не представляло для нее ни малейшего интереса.

Она остановилась в нескольких шагах от не спускавшей с нее глаз Джирел и застыла без движения, не произнося ни слова. У Джирел было такое чувство, будто из глубины покрытых тенью глазниц, как паутиной, закрытых тьмой, ее внимательно изучают, начиная от рыжеволосой головы до ног, скрытых под бархатным подолом. Наконец бескровные губы этого странного существа дрогнули, и раздался голос, холодный и глухой, словно он шел из подземелья, а до Джирел доносилось лишь эхо из глубин невидимого склепа, хотя вокруг таинственной женщины воздух был прозрачен и пуст. Так же как и ее белизна, нетронутая тенью, казалась лишь иллюзорным отражением существа из другого мира, так и голос ее, казалось, был лишь доносившимся из других миров эхом.

— Так вот ты какая, избранница Пава,— медленно и глухо рокотал голос.— А волосы-то и правда как огонь, ну и ну! Настоящее пламя, прямо жжется! Что ты делаешь здесь, невеста, и почему ты не в объятиях своего жениха?

— Я ищу оружие, которое поможет мне убить его! — с жаром ответила Джирел.— Я не из тех женщин, которых можно взять против воли, а Пав мне не по душе.

Вновь она почувствовала, как женщина изучает ее. В ее ледяном голосе слышались скептические нотки, отчетливо различимые, несмотря на то что голос звучал глухо, как эхо, доносившееся из неведомых замогильных глубин.

— Да ты с ума сошла! Ты хоть знаешь, что он такое? Неужели ты в самом деле хочешь схватиться с ним?

— Я уничтожу или его, или себя,— гневно ответила Джирел,— Я знаю лишь одно: я никогда не подчинюсь ему, кем бы он ни был.

— И вот ты явилась сюда. Зачем? Как ты узнала дорогу? И как ты посмела?

Голос затих, и лишь призрачный шепот эха доносился, словно из склепов и гробниц, откуда-то из невидимых глубин: «...ты посмела... ты посмела... ты посмела...»

— Посмела что? — беспокойно переспросила Джирел.— Я не знаю... я просто посмотрела на горы, и вдруг все вокруг растаяло и я оказалась здесь.

На этот раз она была уверена, что долгий и внимательный взгляд ощупал ее с головы до ног, впился в глаза, словно пытаясь прочесть самые тайные ее мысли, хотя черные глазницы не выражали абсолютно ничего. Когда голос таинственной женщины зазвучал снова, гулкий, словно отражаемый стенами глубокого подземелья, в нем одновременно прозвучали нотки облегчения и в то же время недоверия, она словно забавлялась, глядя на Джирел.

— Так что же это, незнание или хитрость, а, женщина? Неужели ты даже не понимаешь, в чем тайна страны Ромн? Не понимаешь, почему ты, едва взглянув на горы, сразу здесь оказалась? Уж конечно, ты и представить себе не можешь Ромн таким, какой он есть на самом деле. Он ведь вовсе не такой, каким кажется. Подумать только, пришла сюда одна и без оружия, прямо к моей горе — в мою рощу, посмела явиться прямо передо мной! И ты говоришь, будто явилась сюда в поисках средства уничтожения?

Холодный голос перерос в ледяной смех, который мягким эхом, постепенно затухая, прыгал от стены к стене в невидимом подземелье. И, не дожидаясь, когда эхо затихнет совсем, женщина весело продолжила:

— Как же тебе легко удалось найти дорогу сюда! Видишь, вот она, твоя смерть, она прямо перед тобой — она у меня в руках! Надеюсь, ты понимаешь, что я убью тебя без сожаления!

Сердце Джирел затрепетало. Да, она искала смерть, но могла ли она предполагать, что примет смерть от подобного чудовища! Джирел лихорадочно искала ответ, но ее природное любопытство оказалось сильнее, чем охвативший было ее животный ужас.

— Но почему? — спросила Джирел твердым голосом, секунду поколебавшись.

И вновь пустые глазницы изучающе и недоверчиво уставились на нее. Джирел бросило в дрожь, и почему-то она не посмела отвести глаза от этого белого, словно тронутого проказой лица, похожего на голый череп, хотя ничего, кроме отвращения, вид его не вызывал. Затем бескровные губы шевельнулись, и холодный, глухой голос, словно эхо, зазвучал в ушах девушки.

— Трудно поверить, что ты и в самом деле находишься в полном неведении. Уж Пав-то должен был бы хорошо знать женскую природу — даже таких, как я,— и предполагать, что может случиться, когда встречаются две соперницы. Нет, не видать Паву больше своей избранницы, и белая ведьма вернет себе корону Ромна. Готова ли ты умереть, Джирел Джори?

Ее слова глухо повисли в темном воздухе, вновь и вновь отдаваясь эхом о невидимые своды подземелья. Руки этого странного существа-трупа медленно поднялись, белые одежды затрепетали, как огромные бледные крылья, и волосы зашевелились, словно живые змеи. Джирел показалось, будто сквозь тени, как паутина облепившие глазницы черепа, стал пробиваться свет. У нее дыхание перехватило, когда она каким-то шестым чувством поняла, что не в силах смотреть на это странное мерцание в пустых глазницах и, чтобы избежать его, ей придется сделать шаг назад и броситься со скалы в пропасть.

— Погоди! — закричала она, задыхаясь от ужаса.

Бледные руки-крылья замерли, и свечение, мерцающее в черных глазницах, на мгновение потухло.

— Зачем тебе убивать меня? — Джирел отчаянно ухватилась за последний шанс.— Я бы с радостью сама ушла отсюда, если бы знала дорогу.

— Нет,— откликнулся холодный голос, как эхо, доносящееся издалека.— Нет, ты умрешь, иначе моей независимости придет конец.

— Так что все-таки ты не хочешь потерять из-за меня — независимость или любовь Пава? — выпалила Джирел, боясь, что какое-нибудь волшебство заставит ее замолчать прежде, чем она закончит говорить.

Волшебница-труп усмехнулась, и до Джирел снова донеслось холодное короткое презрительное эхо.

— Для меня любви не существует,— ответила она.

— Тогда,— ответила Джирел, и, несмотря на терзавший ее ужас, слабая надежда затеплилась в ее душе,— тогда дай мне шанс. Позволь мне убить Пава, как я и намеревалась, и, когда эта страна останется без повелителя, ты станешь править ею сама.

Джирел, терзаясь неизвестностью, наблюдала, как застывшая перед ней с приподнятыми руками жуткая фигура медлит, раздумывая, и свет прерывисто мерцает в глубине ее затемненных глазниц. И вот руки ее медленно опустились, а глаза вновь превратились в затуманенные провалы. Слепой, безликий череп повернулся к Джирел. Каким-то непонятным образом Джирел чувствовала, что за этой невыразительной маской покрытого белой кожей черепа кипит мысль, разрабатывается коварный план, таящий для нее смертельную угрозу. Она чувствовала, как в воздухе растет напряженность, как приближается опасность — и опасность не менее явная, чем просто угроза смерти. Но когда белая колдунья заговорила, в ее словах не слышалось никакой угрозы. Глухой голос равнодушно доносился словно из подземелья, будто не этот же голос еще пару минут назад обещал ее убить.

— Есть всего один способ уничтожить Пава,— медленно проговорила она.— Я бы никогда на это не решилась, как, впрочем, и никто другой, за исключением того, над кем уже нависла угроза смерти. Думаю, даже сам Пав не знает об этом. Если ты...— Глухой голос затих на секунду, и словно холодный ветер дунул в лицо Джирел: она почувствовала, что в тех недосказанных словах таится еще более серьезная угроза ее жизни, чем в только что прерванном колдовстве волшебницы.— Если ты решишься на это и расчистишь мне дорогу к трону, ты будешь свободна,— вновь раздался равнодушный голос, но в нем явно слышался злой умысел.

Джирел медлила, даже ей, привыкшей к постоянной опасности, показалось очень сильным дуновение холодного ветра, предупреждающее ее о чем-то страшном. В предложении колдуньи таился какой-то обман, вряд ли она на самом деле предлагала ей путь к спасению. Джирел была в этом уверена, хоть и не могла понять, что именно так сильно ее насторожило. Но выбора у нее не было.

— Я принимаю твое предложение, что бы за ним ни стояло. Это единственная надежда вернуться домой. Так что же может погубить его?

— Пламя,— ответила волшебница, словно колеблясь.

И вновь Джирел почувствовала, как из затянутых паутиной глазниц волшебница искоса ее изучает, словно сомневается в том, что ей могут поверить.

— Пламя, обрамляющее голову идола Пава. Если его погасить, Пав умрет.

Сказав это, она как-то странно рассмеялась, словно холодная рябь пробежала по воздуху. Джирел почувствовала, как ей в лицо снова дунул резкий порыв ветра, и кровь прилила к щекам, словно она получила пощечину. Она поняла, что насмешка адресована ей. Только никак не могла догадаться почему.

— Но как это сделать? — спросила Джирел, стараясь скрыть растерянность.

— С помощью пламени,— быстро ответила волшебница.— То пламя может быть погашено лишь другим пламенем. Думаю, Пав догадался хоть раз воспользоваться теми голубыми язычками пламени, которые мерцают вокруг твоего тела. Ты сама-то хоть знаешь об этом?

Джирел молча кивнула головой.

— Это пламя говорит о твоей силе, которую пробудил в тебе он. Лучше объяснить тебе все это я не в силах. Ты должна была почувствовать сильную слабость в тот миг, когда оно вспыхнуло. Но поскольку это пламя — часть твоей человеческой силы, в стране Ромн, стране куда более странной и необычной, чем может показаться на первый взгляд, оно способно погасить пламя Пава. Сейчас ты это вряд ли сможешь понять. Но когда это произойдет, тебе все станет ясно. Ты должна сделать так, чтобы Пав пробудил голубое пламя твоей силы, потому что никто другой этого сделать не сможет. Затем ты сосредоточишься и направишь его на пламя, которое окружает голову статуи Пава. Когда появится твое пламя, ты сможешь им управлять. Итак, ты направишь его на статую. Ты должна это сделать. Сделаешь? Ты сделаешь это?

Высокая фигура волшебницы в нетерпении склонилась к Джирел, ожидая ответа, ее белое костлявое лицо приблизилось, и волнение ее можно было прочесть даже в черных безликих глазницах. И хотя голос ее звучал глухо и отстраненно, он был полон насмешки, словно все, что она сейчас сказала, было просто издевательской шуткой, но при этом в нем чувствовалось напряжение и неподдельная страсть, и это подтверждало, что она не лжет.

— Ты сделаешь это?! — вновь исступленно потребовала она ответа.

Джирел смотрела на лицо, обтянутое белой кожей, и непонятная тревога охватывала ее все больше и больше. Она почти физически ощущала опасность. Почему этой ведьме непременно понадобилось взять с нее обещание? И вдруг все в душе Джирел взбунтовалось. Если уж ей предстоит умереть, то пусть это случится теперь же. Уж лучше встретить смерть лицом к лицу, а не играть с ней в кошки-мышки. Нет, не станет она ничего обещать.

— Нет,— вдруг услышала она свой голос, дрожащий от ярости,— нет, не стану!

Белое лицо волшебницы перекосилось от злости. Так приходит в ярость злодей, которому не удалось свершить задуманное злодеяние. Глухой голос странно захлюпал, губы растянулись в злобной усмешке, и она снова подняла свои бледные руки- крылья, и яркое сияние адского пламени вспыхнуло в глазницах, опутанных паутиной теней. На долю секунды она застыла над Джирел, белая и жуткая, сияя костяной белизной в черном воздухе страны Ромн, и за спиной ее чернели леса. Словами не передать, как она была ужасна, когда вся исполнилась волшебной силы.

Оцепенев, Джирел в ужасе смотрела в эти темные, пустые, мерцающие глазницы... как вдруг лицо белой колдуньи исказилось, и гнев сменился смертельным ужасом.

— Пав! — задыхаясь, глухо проговорила она замогильным голосом.— Пав идет!

Джирел посмотрела вдаль, ища глазами того, кто вызвал такой ужас в душе колдуньи — ужас, словно проказа, исказивший ее белое как снег лицо, и, облегченно вздохнув, она увидела на горизонте огромный черный силуэт своего похитителя. Он был хорошо виден в прозрачном черном воздухе — Джирел даже могла видеть насмешливое, высокомерное выражение его бородатого лица. Джирел окатила горячая волна возмущения. Хотя ей известно о его черном, ужасном могуществе, но его человеческое высокомерие натолкнулось на кремень ее решительности, и из искры вспыхнуло пламя глубоко таившегося в Джирел гнева, и этот гнев был так силен, что его не смогли погасить ни страх перед ним, ни изумление перед его немыслимыми размерами.

Возвышаясь над деревьями, он вышагивал, словно некий гигант, и огромные плечи его, казалось, упирались в небеса. К скале, где стояли две женщины, он приближался с невероятной скоростью, и Джирел показалось, что чем ближе он подходил, тем становился меньше ростом. Слышно было, как шелестят верхушки деревьев, касаясь его бедер, словно стебли травы, словно волны морского прибоя. Лицо его пылало гневом. Джирел услышала, как кто-то ахнул у нее за спиной. Она резко обернулась: ей стало страшно, что белая волшебница воспользуется моментом и убьет ее прямо сейчас, пока Пав не успел подойти.

Но Джирел с изумлением обнаружила, что белая колдунья и думать о ней забыла, она отчаянно пыталась спасти собственную жизнь. Как зачарованная, Джирел смотрела на нее, а та словно не осознавала опасности, того, что Пав уже совсем близко: с ней происходило нечто странное, будто она совершала колдовской обряд. Вот белая ведьма встала на цыпочки и закружилась, и ее похожее на саван одеяние и змеевидные волосы взметнулись и закружились вместе с ней в каком-то безумном вихре. Сначала кружение давалось ей будто с трудом, но скоро она завертелась так легко и быстро, словно какая-то неведомая сила закружила ее, будто невидимый смерч подхватил ее и завертел со всей своей мощью. И вот уже от колдуньи осталось одно только сияющее пятно — ослепительно белое, обвитое черными змеевидными локонами, которое скоро превратилось в бледное облачко на фоне темного леса,— а потом она и совсем исчезла.

В полном замешательстве Джирел смотрела и глазам не верила: здесь только что стояла ведьма, а теперь от нее не осталось и следа... Вдруг ее щеки коснулся холодный ветерок, такой сырой и промозглый, словно прилетел он из холодного, глубокого подземелья. И странным было это дуновение, от которого не шевельнулся ни один волосок на ее золотистой голове. Вдруг откуда ни возьмись, прямо из воздуха, появилась жесткая, костлявая рука и влепила ей пощечину, а писклявый голос, раздавшийся словно из бездны, пропел ей в уши:

— Это тебе за то, что ты видела, как я колдую, рыжеволосая! Если не выполнишь наш договор, то узнаешь мое искусство на собственной шкуре! Помни об этом!

Вдруг дунул мощный порыв ветра, послышалась тяжелая поступь, и на уступе возле Джирел появился сам Пав. Теперь он был обычного размера и вида: высокий, черноволосый, величественный — высокомерие и мощь так и сияли в его облике. Пылающим взглядом черных бездонных глаз он буквально пронзил то место, где только что стояла ведьма, и презрительно рассмеялся.

— Там, где она теперь, она не опасна,— пророкотал он,— вот пусть там и сидит. Не надо было тебе приходить сюда, Джирел Джори.

— А я и не собиралась,— выпалила она вдруг с какой-то ребяческой задиристостью: ее стали раздражать все загадки этой страны, высокомерный тон Пава, его постоянная демонстрация собственной силы и могущества, необходимость чувствовать себя в долгу перед ним за то, что он спас ее от чар белой ведьмы,— Гора сама пришла ко мне! Я только на нее посмотрела, как она тут же прибежала.

Смех Пава был подобен реву быка, его раскаты были такими мощными, что, казалось, сами небеса задрожали. Кровь прилила к щекам Джирел.

— Тебе пора узнать, в чем секрет твоей страны по имени Ромн,— сказал он снисходительно.— Эта страна совсем не похожа на тот мир, откуда ты появилась. Со временем, когда я обучу тебя всем приемам и тайнам магии, ты поймешь всю необычность Ромна. А пока достаточно просто понимать, что расстояние здесь — совсем не то, как в твоем прежнем мире. Пространство и материя здесь подчиняются силе мысли, и, если нужно куда-нибудь попасть, достаточно лишь сосредоточенно посмотреть туда, и ты окажешься в этом месте. Как только станешь моей королевой, я покажу тебе Ромн в его настоящем виде, и ты увидишь своими глазами, что это за удивительная страна.

И снова от злости у Джирел перехватило дыхание. Теперь она не слишком боялась его, ведь в руках у нее было оружие, о котором он и понятия не имел. Она знала его уязвимое место.

— Не бывать этому! Скорее я убью тебя! — выкрикнула она дерзко.

Пав только презрительно рассмеялся.

— Куда тебе,— пророкотал он,— Я ведь уже говорил: это невозможно. Или, может, ты думаешь, я ошибаюсь?

Она пронзила его пылающим взглядом своих желтых глаз и... едва не проболталась. С губ ее чуть не сорвалось неосторожное слово, она чуть не похвасталась, что знает его тайну, но вовремя умолкла и лишь отвернулась, сдерживая злость. И вновь раздался рокочущий, издевательский смех такой силы, что ей снова сделалось страшно.

— Ну что, как твои успехи, нашла против меня оружие? — продолжал он снисходительно и вместе с тем высокомерно.

Она помолчала. Что ответить? Ведь чтобы применить оружие, надо снова попасть, причем вместе с Павом, в тот самый зал, где стоит его идол.

— Нет,— дрожащим голосом ответила она.

— Тогда вернемся во дворец и подготовимся к церемонии, которая возведет тебя в сан моей королевы.

Еще не утихла дрожь в ее теле, которая всегда почему-то охватывала ее при звуках его низкого, рокочущего голоса, как скала за их спиной и все остальное окружение растворились, словно мираж, сквозь пелену которого проступило пламя, которое горело над головой идола — того самого гигантского идола в огромном черном зале без потолка, стены которого вдруг с магической быстротой сомкнулись вокруг них. Джирел в изумлении озиралась по сторонам — действительно, трудно поверить, что, не сделав ни шагу, можно вновь оказаться в том же месте, где она очнулась после своего ранения.

Она вдруг вспомнила, как с жаром поклялась скорее умереть, чем подчиниться Паву. Только теперь она выступит против него не с пустыми руками. Теперь ей нечего бояться. Джирел внимательно огляделась.

Вот он, этот огромный черный идол. О, как грозно он возвышается над нею. Джирел внимательно всмотрелась в огненную диадему вокруг головы этого изваяния с лицом Пава. Пока она не очень понимала, что надо делать и как. Но решение ее твердо: она готова на все, лишь бы не подчиниться темной силе этого большого черного человека, стоящего возле нее.

Тяжелые руки легли ей на плечи. Она вдруг оказалась в объятиях Пава, словно кукла, завернутая в бархатную упаковку юбок. Горячее дыхание опалило ей лицо, и, как два черных свирепых солнца, вспыхнули над ней эти глаза, взгляд которых невозможно было вынести. Снова волна ярости поднялась в ее груди, она закричала и попыталась вырваться, обеими руками упершись ему в грудь. И как ни странно, Пав сразу же отпустил ее. Джирел даже немного опешила от неожиданности. Но он железной хваткой схватил ее руку и резко повернул к себе. Джирел задохнулась от боли и беспомощно упала на колени. Над ней прогремел густой, зловещий голос короля Ромна. И даже столь мужественная воительница, как Джирел, не могла не затрепетать от этого исполненного дикой силы рокочущего баса.

— Если еще раз посмеешь брыкаться, я тебя так проучу, что запомнишь навсегда,— ты и представить не можешь своим жалким умишком, какой это ужас. И я повторять не стану. Не выводи меня из себя, Джирел, ибо в гневе Пав поистине страшен. Ты не нашла против меня достойного оружия, тебе нечего противопоставить моей мощи, и потому теперь ты должна подчиниться мне, таков наш уговор. Готова ли ты выполнить его, Джирел Джори?

Она склонила голову, чтобы спрятать усмешку — ей не терпелось продемонстрировать свое оружие.

— Да,— тихо ответила она.

И вдруг в лицо ей дунул холодный ветер и на нее пахнуло ледяной пустотой подземелья, а в ушах задребезжал знакомый писклявый голосок, словно эхо, многократно отраженное от сводов невообразимой пропасти.

— Пусть оденет тебя в подвенечное платье. Проси! Проси немедленно!

В памяти ее промелькнул обтянутый белой кожей череп: в пустых глазницах ходят тени, словно эти провалы опутаны паутиной. И бледный рот кривится, усмехаясь глумливо, а может, и коварно, подстрекая ее к действию. Но Джирел не осмелилась ослушаться — слишком много она поставила на карту, заключив с ведьмой сделку. Может, и опасно доверять ей, но куда большая опасность подстерегает ее прямо сейчас — она таится в черных, как ночное небо, глазах Пава. Но вот отзвучал в ее ушах скрипучий голосок, улегся порыв ветра, принесший запах склепа, и она услышала собственный голос:

— Я хочу встать — я готова. Но неужели на собственной свадьбе я буду без подвенечного платья? Черный цвет может принести несчастье невесте.

Скорей всего, голос ведьмы звучал только в ее ушах и Пав не слышал его: на лице его не дрогнул ни один мускул, во взгляде не было заметно подозрительности. Железные пальцы разжались и отпустили ее руку. Джирел проворно вскочила на ноги, потупив глаза, опасаясь, как бы Пав не заметил торжествующего блеска в ее глазах.

— Подвенечное платье,— напомнила она ему все тем же несвойственным ей мягким голосом.

Он засмеялся и повел вокруг себя взглядом. И сколько было величия и властности в этом взгляде и повороте головы! — одного этого было достаточно, чтобы немедленно появилось то, что требуется королю Ромна. И вдруг под горячим, словно черное солнце, взглядом Пава вокруг нее затрепетали голубые язычки пламени.

Голубые огоньки все разгорались, потрескивая и мерцая, все крепли, мягко поглаживая ее тело своими язычками, и вместе с тем она все больше слабела. Смертельная усталость вдруг охватила Джирел, ей казалось, что жизнь вытекает из нее по капле и сгорает в этом ласковом, прохладном пламени. Но она ликовала, зная, что вся ее сила переходит в пламя, которое должно подавить пламя Пава.

Вновь дунул порыв промозглого ветра, будто неожиданно распахнулась дверь, ведущая в могильный склеп. И вслед за этим неуловимым дуновением, не шевельнувшим ни единым волосом рыжей Джирел, откуда-то из немыслимого далека, из запредельных пространств, словно едва слышное эхо, зазвучал голос ведьмы:

— Сосредоточься на пламени — немедленно, немедленно! Скорее! Скорее! О, какая дура!

И холодный насмешливый, колючий хохот, словно тонкая тень, поплыл по бесконечным, не имеющим измерений пустотам. Едва стоя на ногах от слабости, Джирел все же послушалась белую ведьму. Насмешка в ее далеком голосе хоть и рассердила ее, тем более что она не могла понять, над чем смеется ведьма,— эта насмешка придала ей силы, как придают силы уставшей лошади острые шпоры всадника. Как и прежде, Джирел чувствовала в словах ведьмы скрытую угрозу, но оставила это без внимания: она понимала, что ей не будет покоя, пока Пав не умрет, и была готова заплатить любую цену за его смерть.

Джирел до крови закусила губу и собрала все свои силы, чтобы сосредоточить внимание на пламени, горевшем вокруг огромной головы идола. Она понятия не имела, что произойдет после. Голова ее шла кругом, глаза застилал туман, но, сильно закусив губу, она усилием воли направила пламя, мягко бегущее по ее телу, прямо на огненную корону, обрамляющую величественный лоб статуи.

И голубые язычки, которые так нежно ласкали ее, отделились от ее скрытого бархатом тела и обратились в сторону идола. Едва живая от слабости, отдав почти все свои силы пламени, Джирел тем не менее удвоила свои усилия. Пламя, отделившееся от нее, вытянулось и по огромной мерцающей дуге поднялось к голове огромной черной статуи, нависающей над Джирел.

Откуда-то издалека до нее донесся низкий, рокочущий голос Пава:

— Джирел! О Джирел! Не делай этого! О дурочка, остановись!

Голос его не был голосом человека, испугавшегося за свою жизнь,— нет, так кричат, когда хотят предупредить об опасности.

Но Джирел сразу забыла об этом, сейчас она слепо подчинялась одной цели: погасить пламя, осеняющее голову идола. И если еще и оставались в ней какие-то силы, она постаралась перелить их в голубоватую дугу, которая перекинулась от нее к статуе.

— Джирел! Джирел! — рокотал, словно отдаленные раскаты грома, низкий голос Пава из-за плотной пелены тумана, в которую ее погрузила слабость.— Остановись, ты ведь не знаешь...

И тут порыв ледяного ветра унес его слова.

— Ш-ш-ш! Скорее! Скорей же! — зашелестел едва слышно замогильный голос ведьмы в ее ушах,— Не слушай его! Не дай ему себя остановить! Он не сможет причинить тебе вреда, пока горит синее пламя! Давай же, торопись!

И Джирел послушалась. В полуобморочном состоянии, не видя ничего перед собой, кроме голубоватой дуги, она продолжала сражаться. Она вновь и вновь вливала в дугу свои силы — откуда только они брались,— и она становилась все длиннее, поднимаясь вверх огромными скачками, пока наконец голубые языки пламени не смешались с красными и сияющая корона не начала тускнеть. Сквозь туман полубеспамятства до нее донесся крик Пава. Его низкий, рокочущий голос был полон отчаяния.

— О Джирел, Джирел! Что ты наделала!

Ликование охватило ее. Все ее существо накрыло горячей волной злости на Пава, и новые силы, словно вино, разлились по ее жилам. Мощным взрывом ярости она выбросила всю вновь обретенную силу, до последней капли, туда, куда протянулась голубоватая дуга. И вот, упоенная торжеством, она увидела, как пламя замигало. На мгновение все погрузилось в мерцающий полумрак, потом свет погас, не стало ни красного, ни голубого пламени. И наконец раздался оглушительный грохот, словно небеса обрушились на землю, и настала полная темнота.

Совершенно больная, разбитая, слабая и полуживая — настолько сильно было напряжение всех ее внутренних резервов в этой борьбе,— она услышала, как откуда-то издалека Пав, хоть и не произнося слов, зовет ее. Непроглядная тьма сгустилась вокруг нее, она словно оказалась на дне океана, и огромная толща воды больно сдавила все ее существо. Под гнетом этой тьмы она едва слышала голос, взывающий к ней. И несмотря на то что все чувства в ней притупились, она поняла, что случилось нечто непоправимое. Неимоверным усилием воли Джирел заставила себя вслушаться в то, что пытался сообщить ей далекий голос.

Да-да... он пытается что-то произнести, что-то сказать ей, донести до нее что-то бесконечно важное. Голос его все меньше походил на человеческий, звуки были все менее членораздельными, превращались в мощное рычание, рев. Так, наверно, говорил бы тайфун, если бы мог говорить.

— Джирел, Джирел, зачем ты...

Вот и все, что ей удалось разобрать, слова его утонули в оглушительном реве — это был голос самой вечности.

Мощный поток ее хлынул, заполнил мрак и смешался с ним. Невыносимый рев оглушил Джирел, и черная тьма своей тяжестью буквально придавила ее к земле.

Сквозь ревущую пустоту пронесся мощный порыв ветра, принеся с собой запах склепа. Джирел хотела отвернуться, но, к ее полному изумлению, тело перестало слушаться. Она не могла больше двигаться, она была совершенно беззащитна в громыхающей тьме, несущей ей невыносимые муки, этот грохот разрывал ей мозг, каждая клеточка ее тела вопила от боли. Сознание ее стало постепенно тускнеть — так угасает пламя.

Теперь и поворачиваться, двигаться не имело никакого смысла, ибо пространство словно исчезло. И тем не менее яростный порыв ветра хлестнул ее по щеке, и перед ней словно распахнулась дверь, через которую хлынул невыносимый холод, и в потоке его она увидела плывущую во мраке фигуру в белых одеяниях, фигуру, которая не отбрасывала тени, ослепительно белую, без единого темного пятнышка. Несмотря на ужасный, невыносимый рев чистой энергии, низкий голос мертвой ведьмы звучал ясно и холодно, и эхо тысячами голосов сопровождало его, как бы отражаясь от стен бесчисленных склепов. Несмотря на кромешный мрак, череп ее сиял; глазницы, словно затянутые паутиной, где скрывались липкие тени, горели мертвенным светом, который шел из глубин ее белого, словно пораженного проказой черепа. Ведьма смеялась.

— Какая же ты все-таки глупая! — Холодный, как воздух склепа, голос ее был полон презрения.— Эх ты, самонадеянная дурочка! Неужели ты и в самом деле вообразила, что мы, жители иных миров, станем заключать с тобой сделки? И ты поверила, будто Пав — Пав! — может умереть? Ну конечно, откуда тебе, с твоим жалким умишком, было знать, что тот Ромн, который ты видела, был всего лишь иллюзией, а Пав только на время принял облик человека. Глупая, дерзкая земная женщина, мелкая душонка, в голове у тебя одна только ненависть и месть, разве смогла бы ты править Ромном? Ты теперь видишь, что Ромн — это сама Тьма! Ведь эта поглотившая тебя ревущая ночь, которая не имеет ни пространства, ни формы, лишенная света, изначальная,— это и есть Ромн! А Ромн — это Пав! И страна, по которой ты бродила, и горы, и равнины, которые ты там видела,— все это Пав, как и жалкое человеческое тело, в котором он предстал перед тобой. И черная его борода, и его высокомерие — все это иллюзия, как и камни, деревья и черные воды Ромна. Пав — это Ромн, а Ромн — это Пав; все это одно целое, из которого были явлены перед тобой все эти образы. Так что трепещи — как только я закончу говорить, ты умрешь. Ибо ни один человек не может оставаться живым в Ромне, когда он предстанет перед ним в своем истинном обличье. Участь твоя была решена, еще когда ты, пылая нелепой жаждой мести, погасила пламя вокруг головы статуи.

Лишь сила этого пламени могла создать и сохранять тот образ страны Ромн, который ты видела. Пламя своим светом придавало образам Ромна и Пава видимость реальности, не позволяло Тьме раздавить твою ничтожную душонку, обитающую в этом кусочке слабенькой, мягкой плоти, которую вы называете телом. Сейчас это же самое делает мой голос. Едва я умолкну, едва стихнет дыхание гробниц, ты умрешь.

Раздался холодный, презрительный смех, тьма закружилась вокруг Джирел, и страшный рев сотряс ее мозг. Значит, это и есть голос Пава?

— Но прежде чем ты умрешь,— вновь услышала Джирел низкий, ледяной голос,— я хочу показать тебе, что ты вознамерилась уничтожить. Я хочу, чтобы ты увидела Великую Тьму, которая и есть Пав и Ромн, чтобы ты увидела ее отчетливо и ясно, чтобы ты поняла, какой возлюбленный был у меня. А ты вздумала соперничать со мной. Неужели ты, столь кичившаяся своей человеческой силой, вообразила, будто сможешь хоть одно мгновение вынести зрелище того ада, который и есть Пав!

Едва прозвучало последнее слово, как утих ледяной ветер и наступила полная тишина, и во тьме, которая была чернее самой черной ночи, в той тьме, где человек не владеет более своими органами чувств — ни зрением, ни слухом, ни осязанием, Джирел вдруг увидела...

Перед ней предстала сама Кромешная Тьма. Дольше одного мгновения ни один человек не может вынести этого зрелища. И Джирел созерцала Кромешную Тьму всего миг. Кромешная Тьма оглушала, ее невыносимый рев не был похож ни на что. Его можно было бы сравнить с невыносимым жаром, но и это сравнение слитком слабое. Джирел вспомнила, как опалила ее тьма, льющаяся из глаз Пава, но та палящая тьма в его взоре была лишь отражением этой бесконечной энергии. Пламя было воплощенной тьмой, и все ее существо содрогнулось от невыносимой боли.

Не было сил выносить это зрелище... Невозможно существовать рядом с этим... Она закрыла глаза, но и это не спасло ее от созерцания Кромешной Тьмы. В тот краткий миг, пока она видела ее — через сомкнутые веки и притупленные чувства, ощущая каждой клеточкой своего тела это жгучее пламя,— вдруг все задрожало — все мироздание — и она сама содрогнулась; мощная вибрация исходила от того Великого, что не имело ни формы, ни размера, ни материальности. Ее опалил жар, который не был слишком горячим, чтобы повредить ее телу, но душа ее была опалена им. На голос это жаркое колебание было вряд ли похоже, но в нем содержался некий смысл. Каким-то чудом ей удалось понять его:

— Прости меня — я бы мог овладеть тобой — мог бы любить тебя,— но теперь уходи, уходи немедленно, пока не погибла...

Эта бесконечная в своей мощи сила продолжала повелевать ею даже из ослепительной Тьмы, ибо Тьма была Ромн, а Ромн был Пав. Как темная молния, это повеление пронеслось из конца в конец вселенной, раздался мощный взрыв, сила которого вытолкнула ее за пределы черной преисподней.

И в тот же миг тьма исчезла. Вспыхнул ослепительный свет. Силы, во власти которых она пребывала так долго, оказались столь могущественны, что не смогли причинить ей вреда. Так муха, попавшая в смерч, несущий смерть всему живому, вылетает из него невредимой. Бесконечность затянула ее в свою воронку и...


Ее босые ступни ощутили холодную гладкую ткань. Джирел зажмурилась, у нее кружилась голова. Она снова открыла глаза и увидела, что стоит в часовне Джори. В сереньком свете наступающего утра проступали до боли знакомые стены. Она стояла босиком на покрывающих пол знаменах, на ней была замшевая туника, под которой взволнованно вздымалась и опускалась ее высокая грудь; она с умилением смотрела на знакомые предметы. Наконец-то она снова дома.

 Хеллсгард[1] © Перевод В. Яковлевой.

На гребне холма Джирел Джори натянула поводья и остановила лошадь, оглядывая погруженные в молчание окрестности и заболоченную низину. Так вот он какой, Хеллсгард. В мыслях она представляла его себе именно таким, как видит сейчас с вершины высокого холма в янтарном свете заката, который каждую лужу в болотах превратил в сияющее золотом зеркало. Длинная насыпная дорога к замку тоненькой линией протянулась между болотами и зарослями камыша прямо к воротам этой мрачной крепости, одиноко возвышающейся посреди непролазных и губительных трясин. О, как много ночей этот замок в болотах, видимый как на ладони в вечернем свете заходящего солнца с вершины холма, преследовал ее в снах.

— Ты должна отыскать его до захода солнца, моя госпожа,— сказал ей Гай Гарлот с кривой усмешкой, исказившей его смазливое смуглое личико.— Пустынные болота окружают его со всех сторон, туманы скрывают его, и трясины насылают на Хеллсгард свои колдовские чары. Колдовские чары — и даже кое-что похуже, если легенды говорят правду. Выйти к нему можно лишь на закате дня.

Сидя на лошади на вершине холма, она ясно представила его кривую усмешку и тень издевки, мелькнувшую в его черных бездонных глазах,— и шепотом выругалась. Кругом стояла такая тишина, что она просто не осмеливалась говорить вслух. Еще бы, как тут осмелишься! В этом безмолвии было что-то странное, противоестественное. Ни птичье пение, ни шелест листьев не нарушали этого поистине мертвого молчания. Она поплотней закуталась в плащ и, пришпорив коня, стала спускаться вниз по склону.

«Гай Гарлот, Гай Гарлот!» — рефреном отзывался стук копыт ее лошади в ушах, пока она спускалась к подножию холма. Черный Гай все стоял перед ее внутренним взором: его тонкие губы, змеящиеся недоброй усмешкой, пристальный взгляд черных глаз, эта неестественная миловидность — противоестественная, ибо душа Гая была черна, как сам грех. Поистине не всеблагой Господь создал это существо, если столь черная душа была облачена в столь прекрасные покровы плоти. Лошадь в нерешительности остановилась перед насыпной дорогой, прорезавшей топь и ведущей прямо к Хеллсгарду. Джирел нетерпеливо дернула поводья и усмехнулась, глядя на ее вздрагивающие уши.

— Думаешь, мне самой приятно идти туда? — прошептала она.— Я тоже чувствую, как вонзаются в меня острые шпоры, я тоже вздрагиваю, как и ты, милая моя. Я должна идти, и ты вместе со мной.— И снова протяжным шепотом она забормотала проклятия в адрес Гая в такт звонким ударам копыт о каменное покрытие дамбы.

А в самом ее конце, постепенно приближаясь и угрожающе вырастая, уже маячили очертания Хеллсгарда, его высокие и мрачные стены, башни, подсвеченные сзади закатным солнцем и оттого казавшиеся еще более мрачными. Вечерний воздух был пронизан золотистым сиянием, и все вокруг несло на себе желтые отсветы вечерних лучей: и небо над ее головой, и зыбкие болотистые трясины по обеим сторонам. Интересно, кто в последний раз ехал по этому гребню в лимонном сиянии заката и какие ужасные силы вынудили безумца избрать этот путь.

Еще бы, кому в здравом уме и трезвом рассудке может прийти в голову подобная затея? Пытаться проникнуть сюда ради собственной прихоти — не безумие ли это? Но нынче вечером через эти болота Джирел вела кривая ухмылка Гая Гарлота — его ухмылка и сознание того, что два десятка лучших ее рыцарей дрожат теперь, на закате дня, в его сырых темницах. И остаться в живых у них нет ни единого шанса, никакой надежды, кроме той, что именно она, их госпожа, добудет им свободу и безопасность. О, Черного Гая не купить никакими Ни свете сокровищами — даже ослепительная красота Джирел, даже многообещающая улыбка на ее полных, прекрасных губах не способны соблазнить его. А замок Гарлот, вознесшийся на вершине высокой скалы, неприступен — даже при самой тщательной подготовке к нападению не взять его. Лишь одно могло прельстить угрюмого властелина Гарлота: сокровище, у которого нет названия.

— Оно находится в Хеллсгарде, моя госпожа,— сообщил он ей со своей отвратительной вкрадчивой вежливостью, с которой так не сочеталась его глумливая ухмылка.— И в самом деле, силы ада охраняют его. Двести лет назад, защищая это сокровище, погиб Эндред Хеллсгардский, и всю свою жизнь я жаждал обладать им. Но мне дорога жизнь, моя госпожа! За все богатства христианского мира я не осмелился бы отправиться в Хеллсгард. И если ты хочешь получить своих людей живыми, добудь мне сокровище, защищая которое погиб Эндред!

— Но что же это, трусливый пес?

Гай в ответ только пожал плечами.

— Кто знает? Откуда оно появилось и что это на самом деле, не знает теперь ни один смертный. Тебе предание известно так же, как и мне, моя госпожа. Он принес его в шкатулке из кожи, замок которой был заперт железным ключом. Должно быть, эта вещь небольших размеров, но очень большой ценности. Достаточно большой, чтобы положить за нее жизнь,— но я не предлагаю тебе умирать, моя госпожа. Доставь ее мне — и взамен выкупишь двадцать дорогих тебе жизней.

Она прокляла его и снова назвала трусом, но в конце концов пришлось отправляться в путь. Что ни говори, ведь она была из рода Джори. Ее люди — это ее люди, она владела ими, она распоряжалась ими, она отдавала им приказы, посылала на смерть, но, если понадобится, она и сама готова была умереть за них. Ей было очень страшно, но она помнила, что ее людей, томящихся в темницах у Гарлота, ждут пытки и дыба, и поэтому, не задумываясь, оседлала коня.

Такая длинная дамба. Насыпная дорога. Солнце садится все ниже, свет его все более тускло отражается в многочисленных лужах болота, и можно теперь поднять глаза на замок, не боясь его слепящего света. Тонкие слои тумана, стелясь, пошли над водой, и запах его не доставил радости ее ноздрям.

Хеллсгард... Хеллсгард и Эндред. Ей не хотелось вспоминать старую, страшную, отвратительную историю, но в этот вечер она никак не могла отделаться от нее, она не исчезала из ее сознания, как навязчивая идея. Эндред был человек сильной воли и горячий в поступках, страстный и своенравный и вдобавок очень жестокий. Люди ненавидели его, но, когда весть о его гибели распространилась по всем пределам страны, даже врагам стало жаль Эндреда Хеллсгардского.

И как только пошли слухи о каком-то неведомом сокровище Эндреда, под стены его замка немедленно явились полчища желающих получить его. И как бы ни был он силен и отважен, ему не удалось одолеть врагов. Под их ударами врата Хеллсгарда пали. Эндред был схвачен, а благородные грабители бросились обшаривать все закоулки, все потаенные места в поисках заветной кожаной шкатулки. Эндреда пытали, но, несмотря на все старания палачей, пытки не смогли вытянуть из него ни слова. Что и говорить, человек он был сильный, упрямый и мужественный. Смерть долго не приходила к нему, но, как ни старались его палачи, он так и не выдал, куда спрятал свое сокровище.

В конце концов его мучители одну за другой оторвали ему руки, потом ноги, затем расчленили тело, побросали куски в трясину и отправились восвояси с пустыми руками. Сокровище Эндреда не досталось никому.

И с тех самых пор вот уже двести лет Хеллсгард оставался необитаем. Место это было мрачным и унылым, туманы с болот несли с собой лихорадку, да и сам Эндред вовсе не лежал спокойно в своей трясине, куда забросили его палачи и убийцы. Хотя его расчленили, разбросали по всему болоту его большое тело, он вовсе не собирался успокаиваться навсегда. Он дорожил своим таинственным богатством, он любил его, и любовь его была сильнее самой смерти. Легенда гласила, что он и мертвый продолжал бродить по замку Хеллсгарда и сторожить свое сокровище не менее ревниво, чем когда был жив.

В течение двух сотен лет многие искатели сокровищ приходили сюда в поисках заветной шкатулки. Дрожа от страха, они обшаривали каждый уголок, каждое укромное место в покоях Хеллсгарда. И все они, как один, пропали — пропали навсегда. Эти болота заколдованы, и человек может попасть в замок только до заката дня, а после захода солнца неистовый призрак Эндреда встает из трясины, чтобы охранять то, за что сам Эндред когда-то отдал свою жизнь. Сменилось много поколений, и давно уже не рождалось на свет такого безрассудного смельчака, который отважился бы отправиться туда, где в этот тихий вечер оказалась Джирел.

Подъехав к замку, она натянула поводья. Перед воротами находилась широкая площадка, как раз за тем местом, где некогда был подъемный мост, преграждавший подход к Хеллсгарду. Много лет назад искатели сокровищ камнями засыпали ров, разделявший дамбу и площадку перед воротами, чтобы, не слезая с лошади, можно было добраться до самого входа в замок, и Джирел думала теперь провести ночь на этой площадке, под аркой, закрывающей ворота сверху, а уже на рассвете начать свои поиски.

Но что это?.. Клубы тумана между ней и замком становились все гуще и... не подводят ли ее глаза? Не человеческие ли там маячат фигуры?.. И кто эти люди, которые выстроились в две шеренги перед самым въездом в Хеллсгард? В Хеллсгард, заброшенный замок, вот уже две сотни лет населенный разве что призраками? Прищурившись от слепящих бликов солнца, отраженного в воде, пристально всматриваясь перед собой сквозь набухающий туман, она двинулась к воротам замка. Она чувствовала, как дрожит всем телом ее лошадь, с каждым шагом все неохотнее ступающая вперед. И в ее груди росло то же самое чувство — ей самой не хотелось двигаться дальше. Она сжала зубы и решительно пришпорила коня, заставив себя проглотить собственный страх.

Да, это и в самом деле темные человеческие фигуры, они стояли не шелохнувшись. Выстроившись в две шеренги, они, казалось, поджидали ее. Но несмотря на туман и слепящие лучи, что-то в этих фигурах показалось ей странным. Они стояли молча и совсем не двигались, и в их неподвижности было что-то дикое, неестественное. Конь ее не желал идти, упирался и даже пытался встать на дыбы, он весь дрожал — ей с трудом удалось заставить его снова двинуться вперед.

С каждым шагом таинственные стражи замка казались все страшней и страшней. И только приблизившись почти вплотную, она поняла, в чем дело: перед ней выстроились мертвые.

Их командир стоял перед строем, нанизанный на огромное копье, которое удерживало его на ногах, упираясь толстым концом в землю и пронзив его горло так, что наконечник торчал из затылка, и тот висел на нем, как бабочка на булавке.

Точно так же стояли и остальные за его спиной: выстроенные в две шеренги, они пьяно обвисли на пронзивших их тела копьях. У одних наконечник прошел сквозь горло, у других сквозь грудь или плечо — и только толстые древки поддерживали их, придавая им отвратительное, поистине ужасное подобие живых.

Так вот оно что: врата Хеллсгарда охраняет отряд мертвецов. В этом ощущалась даже некая жутковатая гармония: мертвецы стоят на страже мертвого замка в бесплодных, мертвых пространствах болот.

Минуту, которая, казалось, длилась целую вечность, Джирел, вцепившись в луку седла, всматривалась в них; стояла полная тишина, и она чувствовала, как холодный пот выступает у нее на лбу. Ей говорили, что вот уже много десятилетий ни один смертный не проезжал по этой дороге и не приближался к Хеллсгарду. И конечно, ни одна живая душа в течение многих поколений не должна была обитать в этих казавшихся призрачными башнях. И все же здесь стояли мертвецы, стояли, опираясь на свои копья — копья, лишившие их жизни и не дающие им теперь упасть. Но как это все произошло? И с какой целью? Когда?..

Видом смерти Джирел было не удивить. Многих храбрецов она лишила жизни собственной рукой — ей ли бояться мертвых? Но эта наводящая ужас, заставляющая леденеть в жилах кровь неожиданная встреча с отрядом мертвой стражи!

О-о, это было нечто совсем иное. Одно дело набраться мужества и войти в опустевший полуразвалившийся замок, и совсем другое — встретить в его воротах двойную шеренгу стоящих мертвецов, чья кровь темными ручейками еще сочится по влажным камням у них под ногами. Кровь еще совсем свежая — следовательно, они убиты сегодня. Выходит, когда она, бормоча проклятия, пробиралась сюда через безлюдную, дикую пустыню, какая-то неведомая сила сыграла с ними смертельную шутку, лишила их жизни, поставила на мертвые ноги и повернула их неживые лица в сторону дамбы, по которой должна была проскакать она. Значит ли это, что неведомая сила поджидала именно ее? Мог ли мертвый Эндред все предвидеть заранее?..

Она поймала себя на том, что всем телом дрожит под панцирем, и, чтобы успокоиться, расправила плечи, еще крепче сжала пальцами луку седла и сглотнула слюну. (Помни о своих людях, помни о Гае Гарлоте, помни, что ты — Джори!) Вспомнив смазливое лицо Гая, так и светившееся насмешкой, она вновь обрела решимость, гордо подняла голову и пробормотала проклятие. Эти люди мертвы — они не могут помешать ей...

Но что это?.. Жуткие стражи замка зашевелились? Сердце се забилось где-то в гортани, она судорожно сжала коня своими сильными коленями, и таким крепким оказалось это сжатие, что лошадь вздрогнула. Действительно, один из мертвецов передней шеренги вдруг покачнулся и беззвучно стал сползать вниз, на камни мостовой. Может быть, толстый конец копья поскользнулся на влажных от крови камнях? Может, это ветер нарушил шаткое равновесие тела? Но ветра не было, воздух был неподвижен. Однако мертвец мягко сложился в коленях, откинулся в сторону и со странным легким вздохом — в легких еще оставался воздух — ничком распростерся на камнях. И темная струя крови хлынула у него изо рта и растеклась по мостовой.

Джирел сидела ни жива ни мертва, она вся похолодела от ужаса. Это было похоже на кошмар. Поистине только в ночных кошмарах можно увидеть такое. И снова жуткая, невыносимая тишина в угасающем свете закатного солнца — ни ветерка, ни шороха, ни движения. Хоть бы какой-нибудь след ряби прошел по зеркальной поверхности болотистых луж, широко разбросанных вокруг по обеим сторонам дамбы. Только яркие лучи солнца отражаются в их глади — о, как слепят они глаза! Но небо постепенно тускнеет; тускнеет и становится совсем бледной вода на болоте, словно сама жизнь отступает, уходит куда-то из этих мест, оставляя здесь только Джирел... Одиноко сидит она на своей дрожащей от страха лошади и с ужасом взирает на мертвецов, охраняющих мертвый замок. Ей страшно даже пошевелиться — как бы удар копытом ее коня не потряс камень покрытия и не заставил упасть еще одного потерявшего равновесие мертвого стража. В голове у нее мелькает мысль, что она просто не перенесет и сойдет с ума, если увидит, как в этих неподвижных рядах снова возникнет движение. Если ничто не разрушит эти чары, не снимет заклятие, долго она не выдержит, и очень скоро пронзительный крик, застрявший у нее в глотке, вырвется наружу, и она станет вопить на всю округу, пока сама не испустит дух.

Но вдруг за спинами мертвой стражи послышался неприятный скрежет. Сердце ее сжалось так, что перестало биться. И потом кровь снова застучала в ушах, и сердце бешено заплясало в груди, будто пыталось вырваться сквозь панцирь на свободу.

Огромные ворота Хеллсгарда со скрипом отворились. Она с такой силой сжала коленями бока лошади, что ей самой стало больно, а костяшки пальцев, вцепившихся в луку, побелели. Она даже и не пыталась потянуться за огромным мечом, висевшим у нее на поясе. Что толку от меча, когда перед ней одни мертвецы?

Но тот, кто смотрел теперь на нее из-под арки ворот, сгорбившись под своей пурпурной туникой, был вовсе не мертвецом, а за его спиной гостеприимно пылал огонь, и красные отсветы пламени плясали на его плечах. Странным показалось ей это бледное, узкое и длинное лицо, когда он поверх голов двойного ряда мертвецов смотрел на нее. Через мгновение она поняла почему — это было лицо горбуна, хотя за плечами его не было и следа уродливого горба. Он просто сутулился, словно очень устал,— да-да, горба не было. И все же это было лицо калеки, насколько мог говорить ей собственный опыт.

Да, спина его пряма, но какова душа? Разве всеблагой Господь может оставить печать уродства на лике человеческого существа без причины? Но что бы там ни было, перед ней стоял человек, и человек этот был вполне живой и настоящий. Джирел набрала полную грудь воздуха и глубоко вздохнула.

— Желаю вам доброго вечера, моя госпожа,— сказал горбун без горба на спине каким-то безжизненным и одновременно вкрадчивым голосом — и голос его был голосом калеки.

— Вот эти,— она указала рукой,— вряд ли могли бы назвать его добрым.

Калека только усмехнулся на эти слова.

— Это всего лишь шутка моего повелителя,— отозвался он.

Джирел снова перевела взгляд на неподвижные ряды мертвецов, и сердце ее немного успокоилось. Да, неплохая шутка — выставить такую охрану перед своими воротами, у того, кто это сделал, действительно есть чувство юмора, хотя и немного мрачноватое. Но если это совершил человек живой и сделал это по понятной причине, тогда и страх перед неведомым сам собой испарился. Но кто этот человек...

— Твоего повелителя? — как эхо, переспросила она.

— Да, моего господина Аларика Хеллсгардского — разве ты об этом ничего не знала?

— О чем «об этом»? — прямо спросила она.

Ей начинал не нравиться елейный тон этого скользкого урода.

— Как о чем? О том, что род моего господина вот уже несколько поколений как поселился здесь.

— Сэр Аларик принадлежит к роду Эндреда?

— Да.

Джирел внутренне содрогнулась. Слава богу, чувство тяжелого, невыносимого страха покинуло ее, но это могло осложнить ситуацию. Она ничего не знала о том, что Эндред оставил потомков, хотя почему бы и нет. И если они теперь жили здесь, можно быть уверенным в том, что они уже обшарили весь замок сверху донизу, от самых высоких башен до потаенных подвалов, в поисках безымянного сокровища, спасая которое погиб Эндред, так и не выдав его врагу, если верить слухам. Нашли ли они его? Узнать это был лишь один-единственный способ.

— Ночь застала меня в болотах,— сказала она, стараясь придать своему голосу самый любезный тон, и, кажется, ей это более или менее удалось.— Не предоставит ли твой, повелитель мне кров до утра?

Глаза горбуна (никакой он не горбун, надо во что бы то ни стало прекратить даже думать о нем так!) быстро и вместе с тем проницательно скользнули по ее загорелому лицу, ее алым губам, а потом ниже, по округлостям ее высокой груди, которую не могла скрыть кольчуга, далее по обнаженным, покрытым загаром коленям и сухим мускулистым ногам, защищенным стальными наголенниками. И елейность его голоса еще более усилилась:

— Мой повелитель будет счастлив оказать вам самый достойный прием, госпожа. Пожалуйста, будьте столь любезны, въезжайте.

Джирел пришпорила лошадь и, несмотря на то что та только храпела и дрожала, направила ее прямо в брешь в строю мертвецов, образовавшуюся в результате падения одного из них. Это был боевой конь, мертвыми его было не запугать, и все же животное дрожало всем телом, осторожно ступая среди мертвых стражей замка.

Во внутреннем дворе было жарко — там, прямо в центре, пылал большой костер. Вокруг него сидели люди в кожаных камзолах, их грубые лица были обращены к ней.

— Уот, Пирс,— резким повелительным голосом крикнул урод с лицом горбуна,— примите коня госпожи!

Какое-то мгновение Джирел помедлила, перед тем как покинуть седло, неуверенно вглядываясь в эти лица. Она подумала, что прежде еще ни разу в жизни не встречала людей с такими отвратительными грубыми рожами. Интересно, каков тогда хозяин, который осмелился держать на службе этих животных. Собственные ее вассалы тоже были достаточно неотесанны, грубы и неприхотливы, ребята хоть куда, отчаянные и решительные, и храбрецы все как один. Но по крайней мере они походили на людей. Эти же чудовища вокруг костра и на людей были мало похожи — сущие звери. Казалось, стоит только любой самой примитивной страсти — жадности, похоти или гнева — коснуться их грубых душ, и ничто не сможет их остановить. Хотелось бы знать, угрозами какого страшного наказания этот лорд Аларик ухитряется править здесь, каким должен быть человек, который набрал себе подчиненных из самых отбросов человечества?

Два звероподобных чудища, принявших у нее лошадь, уставились на нее, не отрывая от нее глаз из-под нахмуренных косматых бровей. Она обожгла их мгновенным ядовитым взглядом и последовала за пурпурным плащом своего провожатого. Глазам ее теперь хватало работы. Когда-то, во времена Эндреда, Хеллсгард был мощной крепостью. У Аларика замок был хорошо укомплектован людьми, но ей показалось, что она ощущает некую странную, нависшую над замком атмосферу гнетущей угрюмости,— эти мысли пришли ей в голову, когда она шла за своим проводником по двору, потом по длинному проходу, который заканчивался аркой и огромным парадным залом.

Тени двух сотен лет, в течение которых замок был населен разве что призраками, казалось, навсегда почили под этими высокими стропилами. В зале было холодно, сыро: сказывалось губительное дыхание окружающих болот, — а также удивительно мрачно; действительно, двухсотлетняя легенда и зверская традиция убивать без жалости и душевного трепета вполне оправдывались при виде этих стен. Но сидящий прямо напротив огня в алом плаще Аларик, похоже, чувствовал себя как дома. В камине бушевало яркое пламя — там горели двухметровые бревна. Холод, мрак и сырость отступили в глубину зала, освободив пространство вокруг камина, где, устроившись полукругом, сидела, повернув к ней лица, компания мужчин и женщин в ярких одеждах. Они не сводили с нее глаз, пока она, вместе со своим провожатым, пересекала вымощенный плитами огромный зал, направляясь прямо к ним. Каждый их шаг отзывался эхом в самых дальних уголках его.

В целом картина была вполне приятная: она излучала тепло и свет, она радовала глаз яркими красками, но даже на расстоянии ей показалось, что в ней есть что-то неестественное — то ли позы людей, жмущихся поближе к огню, то ли выражение их лиц... В какое-то мгновение она даже изумилась: уж не снится ли ей все это? Неужели она и в самом деле идет теперь по этим призрачным развалинам, необитаемым вот уже две сотни лет? Из плоти и крови ли эти люди, или это всего лишь яркие тени ее лихорадочного воображения, которое разыгралось, истосковавшись по людям в этих призрачных болотах?

Но нет, не было ничего мнимого, иллюзорного в фигуре Аларика, восседавшего на стуле с высокой спинкой: он был настоящий, живой человек, он внимательно наблюдал, как она приближается к нему, повернув в ее сторону бледное лицо. На плечо его оперся горбатый карлик, пальцы которого застыли на струнах лютни, словно он только что прервал игру,— он тоже смотрел на нее. На подушках и низких скамейках вокруг огня расположились несколько женщин и совсем юных девушек, двое юношей, одетых в ярко-голубые одеяния, и довершала компанию пара борзых собак, в глазах которых плясали алые язычки отраженного пламени камина.

Прищурив глаза, Джирел внимательно окинула взглядом всю эту живописную группу. Спокойно шагая по залу в своей кольчуге, спускающейся до самых бедер, она понимала, что взгляд любого мужчины, обязательно задержится на ее ладной фигуре. Она была высокая и стройная, гибкая и женственная, с приятными на вид, округлыми формами, которые не могла скрыть ее кольчуга, и вместе с тем сильная, крепко стоящая на длинных и стройных ногах, открытых взору под металлическими кольцами кольчуги... Длинный меч, качающийся на ремне, натягивал его так, что ее узкая талия придавала ей сходство с тигрицей. И взор Аларика не пропустил ни одной из этих подробностей. Она нарочно откинула свой темный плащ назад, за плечи, чтобы свет от огня получше осветил ее женственные формы под блестящими доспехами, чтобы еще выгодней смотрелись ее крепкие икры, наполовину скрытые прочными наголенниками. Отодвигать неизбежное на неопределенное будущее было не в ее духе. Пускай Аларик сразу узнает, как хороша, как великолепна госпожа и повелительница Джори. А что касается этих женщин, сидящих у его ног,— ну что ж, пускай и они тоже это усвоят.

Опустив руку на рукоять меча и отбросив назад плащ, который снова укутал всю ее фигуру, она с достоинством встала прямо перед Алариком. Слегка поклонившись, он посмотрел на нее — лицо его было наполовину скрыто в тени. Нет, перед ней сидел вовсе не неотесанный и грубый мужлан, как можно было бы ожидать, судя по его бравым воякам. Это был мужчина средних лет, лицо его с орлиным носом было изборождено глубокими морщинами, а тонкий рот был похож на шрам от удара меча.

И еще в чертах его было что-то необычное — необычное и порочное, нечто неуловимое, как тень: он был странным образом похож на собственного слугу, стоящего рядом с Джирел, да и с криво усмехающимся шутом, который выглядывал из-за высокой спинки стула, у него тоже было что-то общее. И с бьющимся сердцем она вдруг поняла, в чем тут дело. Физического подобия между господином и его слугами не было ни малейшего, но на всех этих трех лицах лежала тень некоей испорченности, некоего уродства, несмотря на то что только один из всех троих носил на спине настоящий горб. Глядя на их лица, можно было бы поклясться, что каждый из этой троицы едва ковыляет по жизни под бременем искривленного позвоночника. Возможно, невольно подумала Джирел, слегка содрогнувшись,— возможно, господин и его придворный, как, впрочем, и шут тоже, и в самом деле несли на себе какое-то бремя, а если это так, то она предпочла бы бремя шута двум остальным. По крайней мере, его бремя было подлинным, его можно было пощупать. Но бремя двоих других, должно быть, скорее духовного характера, да, наверняка... Сознание ее снова пронзила та же мысль, что Бог в Своей неизмеримой мудрости не стал бы награждать просто так здорового и крепкого мужчину лицом калеки. В глазах, выжидательно глядевших на нее, явно читалась ущербность души.

И потому, что эта мысль напугала ее, она расправила плечи и, широко улыбнувшись, сверкнула белоснежными зубами, демонстрируя отвагу, граничащую с безрассудством, отвагу, которой на самом деле девушка вовсе не ощущала.

— Должно быть, вы не очень-то жаждете разделить компанию с незнакомцами, сэр,— стража перед вашими воротами отобьет желание войти в замок у кого угодно!

Но, услышав эту шутку храброй девушки, Аларик даже не улыбнулся.

— Честным странникам всегда добро пожаловать к нам,— учтиво отозвался он.— Но вот грабителям, которые захотят проделать путь по дороге через болота, придется хорошенько подумать, прежде чем брать штурмом наши ворота. Хотя у нас тут и нет виселиц, где вору можно оказать достойную честь и заставить его болтаться на крюке, но, мне кажется, стража перед замком служит хорошим предостережением всякому мародеру.

— Предостережение действительно не из тех, что возбуждает игривые мысли,— подтвердила Джирел и потом добавила с несколько запоздалой учтивостью: — Меня зовут Джирел Джори. Нынче вечером я потеряла дорогу в болотах — и я благодарна вам за ваше гостеприимство.

— А мы благодарны вам за то, что посетили нас, леди Джирел.

Голос Аларика звучал вкрадчиво, но глаза его откровенно разглядывали ее. За своей спиной она также чувствовала чужие взгляды, от которых мурашки побежали по телу.

— Двор у нас здесь, в Хеллсгарде, небольшой,— продолжал между тем Аларик.— Дамара, Этгард, Айсоуд, Моргейн, поприветствуйте нашу гостью!

Джирел пришлось быстро пробежать взглядом по лицам женщин, удивляясь тому пренебрежению, с которым Аларик назвал имена всех сразу, не удосужившись представить каждую по отдельности.

Сидя на низеньких скамеечках перед камином, они слегка поклонились ей, испуганно, как ей показалось, глядя на нее снизу вверх из-под сдвинутых бровей, хотя она не могла сказать, почему ей так показалось, поскольку они смотрели ей прямо в глаза. И на этих лицах также лежала странная тень ущербности, не столь определенная, как на лицах мужчин, но ясно заметная в свете пылающего камина. Все они были, казалось, субтильного телосложения, с огромными глазищами, причем величина белков вокруг радужной оболочки широко раскрытых глаз была просто поразительной. В неровном свете пляшущего огня скулы казались острыми, и во впалых щеках притаились синие тени.

Как только Аларик произнес имя Дамары, одна из женщин встала; она оказалась одного роста с Джирел, под плотно облегающим платьем угадывалось крепкое тело, но на лице ее тоже застыло выражение неискренности, и белки глаз были такие же большие и яркие под широко раскрытыми веками. Твердым голосом она сказала:

— Садитесь к огню и обогрейтесь, леди. Через несколько минут подадут обед.

Опустившись на низкую табуретку, покрытую подушечкой, которую та придвинула для нее, Джирел поджала одну ногу так, чтобы можно было мгновенно вскочить, и положила правую руку на эфес своего меча. Что-то здесь было не так, чувствовалось нечто, заставляющее ее инстинктивно держаться настороже. Она ощущала это собственной кожей — в самом воздухе витала некая скрытая угроза.

Обе собаки, поворчав, отодвинулись от нее подальше, и даже это показалось ей подозрительным. Обычно собаки, увидев ее, принимались вилять хвостами, а тут — на тебе! И этот какой-то уж слитком яркий багровый отблеск огня в их глазах...

Она беспокойно перевела взгляд от неестественно красных собачьих глаз на лица двух подростков, и сердце ее болезненно сжалось: в этих юных лицах ясно читался неприкрытый порок. Ущербность других была, словно тень, трудноуловима, она более чувствовалась, нежели была ясно видна. И вполне могло быть, что у нее просто разыгралось воображение, вскормленное легендами об этом замке, вот ей и показалось... Но с продолговатых, с высокими скулами лиц этих двух юнцов смотрели на нее тусклые узкие глаза самого Сатаны. Джирел внутренне содрогнулась. Что представляет собой это общество, куда ей довелось попасть, если даже животные и дети несут на себе печать зла и порока, словно яркое украшение?

Она глубоко вздохнула и оглядела лица остальных сидящих вокруг огня: все они, как один, безмолвно, внимательно и сосредоточенно наблюдали за ней, словно хищные звери за жертвой. Гордость и самолюбие ее были уязвлены. Джори сама была из породы хищниц и никогда в жизни еще не бывала жертвой! Она разжала рот и спокойно и вместе с тем небрежным тоном обронила:

— Вы давно здесь поселились?

Она могла поклясться, что в полукруге сидящих возле камина, словно искра от одного к другому, проскочил быстрый и веселый взгляд, будто они все вместе знали что-то такое, чего не знала она, и не собирались выдавать ей свою тайну. И все же ни один из сидящих не отвел от нее взгляда. Лишь двое мальчиков склонили головы поближе друг к другу, и порок еще ярче запылал на их юных и испорченных лицах. Помедлив самое короткое мгновение, Аларик отозвался:

— Недавно. И оставаться здесь долго тоже не собираемся.

В голосе его Джирел почувствовала скрытую угрозу, хотя и не могла сказать, в чем именно она могла заключаться. И снова та же самая волна легкого веселья, будто все они знают то, что неизвестно другим, пробежала по лицам сидевших, и в самом воздухе пронесся трепет какой-то жутковатой радости. Но опять выражения лиц нисколько не изменились, никто даже не пошевелился и не повернул головы. В глазах сидящих застыло все то же напряженное и жадное ожидание — все они всматривались в красивое, волевое лицо Джирел с непонятной алчностью; она была действительно красива, особенно теперь, когда блики пламени высветлили ее бронзовый загар, заиграли на ее пышных золотых локонах, затрепетали на ее полных и мягких, пухлых губах. И на какое-то мгновение ей вдруг показалось, что яркие одежды всей компании полиняли и теперь ее окружали темные фигуры в мрачных одеяниях, с тусклыми глазами и угрюмыми лицами — словно некие тени сгрудились вокруг огня.

Разговор совсем иссяк и прекратился, но все продолжали смотреть на нее, не отрывая глаз. Она не могла понять причину этого странного, напряженного интереса, поскольку Аларик не задавал ей никаких вопросов, даже не спросил, что привело ее сюда. Женщина, одна в этой дикой местности, да еще и ночью,— этого уже было достаточно, чтобы возбудить хоть какое-то любопытство, и тем не менее ни один из этих людей не задал ей никаких вопросов. Почему же они, все как один, с таким неистовым, жгучим интересом уставились на нее?

Чтобы преодолеть дрожь, охватившую ее, она набралась храбрости и спросила:

— Хеллсгард на болотах давно известен своей дурной славой, мой господин. Вы не боитесь жить здесь? Но известна ли вам старая легенда об этом замке?

И на этот раз ошибиться было нельзя: трепет веселья пробежал по сидящим, хотя ни один из них и на этот раз не оторвал взгляда от ее лица. Голос Аларика прозвучал совершенно бесстрастно:

— Да, да, нам известна эта легенда. Но нам не страшно.

И вдруг Джирел поняла одну странную вещь. Что-то такое в его голосе, в его словах ясно говорило ей, что все они явились сюда не вопреки этой ужасной легенде, но благодаря ей.

Ни один нормальный человек не станет нарочно селиться и жить в кишащем привидениями, запятнанном кровью, полу-развалившемся и давно заброшенном замке. И все же смысл сказанного безошибочно подтверждался и тоном, каким говорил Аларик, и какой-то невысказанной радостью при ее словах, которая пробежала подобно шепоту, подобно ряби на воде по кружку его приближенных. Она вспомнила мертвецов у входа в замок. Разве нормальный человек станет так жутко, так ужасно шутить? Нет, нет, это компания каких-то ненормальных, как общество карликов или уродов. Невозможно сидеть рядом с ними даже в полном молчании и не ощущать этого. Ненормальность этих лиц не могла обмануть ее — на них на всех явно лежала печать испорченной души.

Разговор снова затих. Чтобы прервать начинающее действовать ей на нервы молчание, Джирел снова открыла рот.

— О Хеллсгарде ходит много странных легенд.— Она понимала, что произносит слишком много слов, но остановиться уже не могла: все, что угодно, только не эта кричащая тиши-па.— Например, о каком-то сокровище, и... и правда ли это, что попасть в замок Хеллсгарда можно только при заходе солнца, как случилось со мной?

Аларик помолчал перед тем, как ответить все с той же нарочитой уклончивостью:

— Про Хеллсгард ходят еще более странные легенды, чем эти,— и кто может сказать, сколько в них правды, а сколько вымысла? Сокровище? Очень даже может быть, что где-то здесь есть сокровище. Многие храбрецы приходили сюда в поисках его и остались здесь... навсегда.

Джирел снова вспомнила мертвецов на входе и бросила на Аларика быстрый горячий взгляд, который, если бы встретился с его взглядом, должно быть, зазвенел бы, как меч, скрестившийся с мечом врага. Но он, пряча едва уловимую улыбку, смотрел куда-то вверх, где в полумраке среди высоких стропил ходили тени. Догадывается ли он, зачем она явилась сюда? Он не задавал ей никаких вопросов. Джирел вспомнила улыбку Гая Гарлота, когда он посылал ее в этот поход, и все ее существо охватило безмерное изумление. Если Гай знал все заранее, если он нарочно послал ее на смерть... Она постаралась успокоиться и позволила себе удовольствие представить, как рукоять ее меча вдребезги крошит эту отвратительную, мерзкую улыбку.

А эти все смотрят на нее, они не отрывают от нее глаз. Слегка вздрогнув, она вернулась к действительности и сказала первое, что пришло в голову:

— Как все-таки на болотах холодно, когда садится солнце! — и немного поежилась. Она и вправду ощутила озноб и только теперь поняла, как холодно в этом парадном зале.

— А нам это даже приятно,— пробормотал Аларик, глядя ей прямо в глаза.— Как, впрочем, и всем остальным.

Она снова ощутила рябь легкого веселья, пробежавшую по лицам сидящих у огня, которую знали некую тайну и не желали делиться ею. Они не просто так собрались здесь. У них есть цель. Она поняла это как-то сразу, вдруг: странная, загадочная, непостижимая цель объединила их вместе столь тесно, что мысли, казалось, неслышно перетекают от одного к другому совершенно беспрепятственно, словно вся эта компания — одно существо, обладающее единым сознанием. И эта цель теперь включала в себя и ее тоже, причем не очень приятным образом. В воздухе явственно носилась опасность, а она здесь совсем одна, и вот уже опустилась ночь, а кругом бескрайние болота и топи, и ее окружают эти подозрительные, явно ненормальные люди, которые смотрят на нее своими широко раскрытыми жадными глазами и чего-то хотят от нее. Конечно, она бывала в опасных переделках, ей не привыкать, меч ее и на этот раз поможет ей пробиться и остаться в живых.

Вдруг из темноты появилась неопрятная девица в драной юбке, неуклюже, на цыпочках подбежала к Дамаре и зашептала той что-то на ухо. Джирел почувствовала некоторое облегчение: Дамара слегка наклонилась, слушая ее, и, слава богу, на одну пару глаз, жадно уставившихся на нее в упор, стало меньше. Джирел насмешливо смотрела на неряху. Ну и служанки у них тут, двор называется — слуги похожи на скотов, служанки настоящие свиньи, у них чистой одежды нет, что ли? В замке Джори даже кухарки одевались куда опрятнее.

Дамара снова повернулась к огню.

— Может быть, пора обедать? — спросила она.

Лица вокруг камина вдруг, словно по волшебству, просветлели, и Джирел ощутила, что напряжение, сковавшее все ее существо, несколько ослабело. Ага, все-таки мысль о еде им тоже приятна, значит, не столь уж ненормальны эти люди, как может показаться на первый взгляд. И все-таки — она ясно увидела это буквально через мгновение — даже пробудившийся аппетит на их лицах играл неестественными красками. Глаза светились неприятным светом, было что-то отталкивающее в том, как чувство голода отразилось на их лицах. Но главное, что на какое-то время их интерес сместился на еду, и эта ужасная настороженность и жадность, с какой они прежде смотрели на нее, пропала, и она могла немного успокоиться. Ух, словно тяжелая ноша спала с ее плеч. Она глубоко вздохнула.

Замызганные поварята и парочка неизвестно когда умывавшихся девиц уже вносили доски для столешницы и козлы и принялись сооружать стол прямо напротив огня.

— Обычно мы обедаем одни,— проговорил Аларик, в то время как остальные двигали свои сиденья, чтобы освободить место.

Джирел это показалось непонятной брезгливостью, тем более что они позволяли обслуживать себя столь бесстыдно неряшливым служанкам. В других домах всегда обедали все вместе, от господина до последнего конюха; все сидели за Т-образным столом, где знать отделяла от простолюдинов только соль. Но возможно, Аларик просто не позволял себе подобной близости и фамильярности с этими людьми, больше похожими на диких зверей, чем на человеческие существа. Ее даже охватила какая-то досада: эти люди со странными лицами и немигающими взглядами не имели ничего общего со своими слугами, и грубая животная сила последних не оказывала на них совершенно никакого воздействия. Простые солдаты вообще едва походили на людей, но по крайней мере их грубость была открытой и нормальной, это было нечто такое, что она еще могла понять.

Когда стол был накрыт, Аларик усадил ее рядом с собой по правую руку; с другой стороны от нее уселись двое мальчишек с порочными лицами. Вели они себя неестественно тихо. В обществе, которое она знала, молодые люди их возраста обычно бывают непоседливы и озорничают за столом. А эти вообще едва двигались, разве только затем, чтобы взять кусок, и это также вызывало необъяснимый страх.

Кто они? — мучительно думала она. Сыновья Аларика? Пажи или отпрыски благородных семейств? Она оглядывала сидящих за столом со все возрастающим замешательством, ища признаки родства в их мрачных лицах и ничего не находя, кроме некоего странного уродства, которое делало их неуловимо похожими друг на друга. Аларик даже и не пытался представить их ей, и она не могла понять, какие отношения связывают их вместе в эту тесную и непостижимую общность. Она встретилась взглядом с карликом, который сидел по другую сторону от Аларика, и, рассердившись на его откровенную ухмылку, быстро отвела взгляд. Он, несомненно, наблюдал за ней и не собирался скрывать это.

Принесли мясо, и разговоры, если они и были вообще, смолкли. Вся компания набросилась на еду с такой жадностью, что можно было подумать, будто они неделю сидели на хлебе и воде. Джирел попробовала кусочек — мясо на вкус показалось ей каким-то необычным, такого она еще не пробовала.

Выглядело оно свежим, но в нем чувствовались странные приправы с таким сильным вкусом, что от неожиданности Джирел чуть не подавилась. Она положила свой нож обратно на стол: мясо было как будто слегка с гнильцой, протухшее, в нем ощущалась жгучая горечь — ей не удалось подыскать нужное слово,— горечь, которая еще долго оставалась на языке после того, как пища была проглочена. Причем не только мясо — все, что стояло на столе, оказалось насквозь пропитанным этой странной горечью: и мясо, и хлеб, и овощи, и даже вино.

После первой храброй попытки Джирел даже и притворяться не стала, будто что-то ест. Она просто сидела, положив руки на край стола, правую поближе к рукояти меча, наблюдая, как вся компания жадно поглощает испорченную пищу. Конечно, нет ничего удивительного, что они едят в одиночестве. Скорей всего, даже невзыскательный вкус их слуг не выносит этого отвратительного, тошнотворного мяса.

Аларик наконец откинулся на высокую спинку своего стула и вытер свой кинжал о кусочек хлеба.

— Вы не голодны, леди Джирел? — спросил он, подняв бровь и критически глядя на поднос с нетронутой едой перед ней.

Она бросила короткий взгляд на еду и не смогла удержаться от гримасы.

— Нет, не голодна,— ответила она, усмехнувшись.

Но Аларик опять даже не улыбнулся. Он наклонился, подцепил кинжалом толстый кусок жареного мяса, лежащий перед ней, и швырнул его к камину. Обе борзые стремительно бросились за ним из-под стола и с голодным ворчанием принялись рвать его на куски; Аларик же скользнул по Джирел косым взглядом, криво усмехнулся, еще раз вытер кинжал и засунул его в ножны.

Если он хотел дать ей понять, что его собаки — равноправные члены его узкого кружка, то у него это получилось. И не было никакого сомнения в том, что именно это он и имел в виду своей ухмылкой.

Когда стол был убран, а в высоких и узких, как щели, окнах, прорезавших стены, исчезли последние отсветы заката, в зал вошел угрюмый тип, одетый в костюм из грубой шерстяной ткани, с факелом на длинном шесте, и принялся зажигать светильники.

— Вы когда-нибудь прежде бывали в Хеллсгарде, моя леди? — поинтересовался Аларик.

И поскольку Джирел отрицательно покачала головой, он продолжил:

— Позвольте же мне тогда предложить вам маленькую экскурсию — я хочу показать вам оружие и щиты моих предков. Кто знает? Может быть, вы найдете на наших родовых гербах что-то такое, что касается и лично вас.

Сама мысль, что она может обнаружить даже самое отдаленное родство с кем-нибудь из прежних обитателей Хеллсгарда, заставила ее внутренне содрогнуться. Но она пересилила себя, положила свою руку на предложенную ей руку хозяина и позволила ему повести себя в глубину огромного парадного зала, где горящие неровным светом светильники оживляли стены и заставляли шевелиться тени по углам.

Зал, должно быть, оставался все таким же, каким двести лет назад его оставили убийцы Эндреда. Щиты и оружие, которые все еще висели на стенах, были покрыты толстым слоем ржавчины — это и неудивительно из-за столь влажного воздуха болот; ветхие лохмотья, бывшие, видимо, когда-то вымпелами и гобеленами, все уже давно приобрели один и тот же цвет — цвет разложения, иначе его никак назвать было нельзя. Но Аларик, казалось, наслаждался этим запахом сырости, гниения и распада, как обычный человек наслаждается роскошью. Он медленно вел ее по залу, и она чувствовала на себе взгляды всей остальной компании, которые снова заняли свои места у камина и смотрели на нее, не отрываясь, немигающими пустыми глазами.

Карлик снова подхватил свою лютню и принялся бряцать, беря случайные аккорды, которые в полной тишине огромного зала отзывались эхом по углам. Ничто больше не нарушало тишину, кроме этих звуков — звуков их шагов по известняковым плитам и негромкого голоса Аларика, бормочущего комментарии к былой, а ныне исчезнувшей славе Хеллсгардского замка.

Они остановились возле входа в большое помещение, расположенное дальше всего от камина, и елейным голосом, со странной настойчивостью пытаясь встретиться взглядом с Джирел, Аларик сказал:

— Вот здесь, на этом самом месте, где мы сейчас с вами стоим, моя госпожа, двести лет назад погиб Эндред Хеллсгардский.

Джирел невольно опустила глаза и посмотрела себе под ноги. И увидела, что стоит на огромном размытом пятне с неровными очертаниями, напоминающем зверя с вытянутой шеей и распростертыми в разные стороны лапами. Пятно было черного цвета, оно широко растеклось по камню. Должно быть, Эндред был очень крупным мужчиной. И вот два столетия назад именно на этом месте он истек кровью и испустил дух.

Джирел чувствовала, как глаза нынешнего хозяина что-то ищут на ее лице. В них светилось странное, непонятное ожидание... Она перевела дух, чтобы заговорить, но не успела произнести и слова, как неожиданно, откуда ни возьмись, налетел порыв ветра — не порыв, а настоящий вихрь столь стремительной силы, с таким шумом, с такой яростью, что все светильники сразу погасли и темнота накрыла зал.

И в это мгновение непроницаемая тьма заполнила все закоулки парадного зала и неистовые оглушительные вихри заметались вокруг них. Вдруг чья-то мужская рука с жадностью, словно обладатель ее весь вечер с нетерпением ожидал этой минуты, схватила Джирел, сжала ее в смертельном объятии, и чьи-то губы алчно впились ей в губы таким свирепым и грубым поцелуем, каких она до сих пор не знавала. Это произошло так неожиданно, так внезапно, что все ее ощущения смешались и слились в один ответный вихрь неистовой злости на Аларика. Она начала бешено сопротивляться, стараясь освободиться от железного пожатия его руки, увернуться от этих жадных, алчных губ,— но в полнейшей темноте ничего не было слышно, кроме жутких завываний ураганного ветра. И теперь она больше ничего не чувствовала, кроме этого железного пожатия, этих отвратительных губ и нагло шарящей по ее телу руки.

Но мужская рука, вцепившаяся в нее железной хваткой, уже грубо, с неодолимой силой волокла ее по полу, и хватка ее не ослабевала ни на секунду, а чужие губы отвратительной лаской зажимали ее онемевший рот. Ей казалось, что все вместе: и этот поцелуй, и пожатие стальной руки, и оскорбительные поползновения чужой ладони, и вой ветра, и неистовая сила, которая тащила ее куда-то в темноте,— все это, слившись в единый вихрь, явилось проявлением одной и той же отвратительной и грубой силы.

И все это длилось несколько секунд, не более. Она помнила ощущение, когда ей в губы впились большие, квадратные и редкие зубы. Но не в свирепости поцелуя или объятия проявилось более всего это жуткое насилие и не в грубости, с какой неведомая сила тащила ее куда-то, но в том, будто все эти проявления были случайным дополнением к бушующей за ними страсти, которая накрыла ее с головой своей жаркой волной.

Ее душила бессильная ярость, она изо всех сил пыталась бороться, она пыталась кричать. Но с кем бороться? Упереться в грудь напавшему на нее? Но где эта грудь, которую можно было бы оттолкнуть? Где тело, от которого можно было бы уклониться, которое можно было бы ударить? Кому сопротивляться — и можно ли вообще сопротивляться в таких условиях? Ей удалось лишь захрипеть приглушенным животным горловым хрипом — она не в силах была оторваться от этих наглухо закрывших ей рот отвратительных губ.

Едва ли у нее было время подумать, все произошло так быстро. Внезапность и наглость нападения буквально ошеломили ее, она не успела даже удивиться тому, что ощущает только прикосновение грубых губ, только объятие сильной руки, только наглые поползновения чужих пальцев — и больше ничего. Зато у нее сложилось впечатление, будто ее выволокли из огромного парадного зала и затащили в узкий, крохотный чулан. Словно сама эта бушующая вокруг нее стихия насилия теперь была зажата в узком пространстве, и оттого она забилась еще яростней и неистовей.

И вдруг все кончилось — так быстро, что лишь ощущение тесно сдвинутых стен возникло в ее сознании. Тут же раздались негромкие изумленные восклицания, и все светильники разом опять загорелись. Словно для нее время бежало иначе, быстрее, чем для них. Еще через мгновение кто-то бросил в огонь охапку сухих веток: в камине вспыхнуло яркое пламя, с гудением устремившееся вверх по дымоходу, и на мгновение отбросило темноту назад.

Совершенно ошарашенная, Джирел стояла, пошатываясь, посередине зала. Рядом с ней никого не было, хотя она готова быта поклясться на кресте рукояти своего меча, что лишь долю секунды назад рот ее был зажат чьими-то тяжелыми и властными губами. А теперь все исчезло, будто ничего и не было. Ее не окружали тесно сдвинутые стены, не было ни ветра, ни тем более урагана, не раздавалось и ни единого звука.

Аларик стоял по другую сторону зала, как раз на кровавом пятне, где, по его словам, погиб Эндред. Она сразу подумала, с самого начала подсознательно догадывалась, что вовсе не его губы мгновение назад так яростно впивались в ее губы. И та пылающая страстность тоже принадлежала кому угодно, но только не ему, хотя он был единственным человеком, который стоял рядом с ней, когда все вдруг провалилось во мрак... Нет, ни в коем случае он не мог быть тем существом, чей отвратительный поцелуй все еще ощущали ее губы.

Она подняла нетвердую руку, поднесла дрожащие пальцы к израненным губам и дико осмотрелась вокруг, хватая ртом воздух, задыхаясь и чуть ли не всхлипывая от ярости.

Все остальные все еще сидели вокруг камина, занимая почти половину помещения в ширину. И едва вспыхнул свет от подкинутой охапки хвороста, она увидела, как мгновенное удивление на их озадаченных лицах исчезло, уступив место надежде. Широким шагом, почти бегом, Аларик приблизился к ней. В замешательстве она ощутила, как он схватил ее за плечи и стал энергично трясти, возбужденно бормоча что-то непонятное на неизвестном ей наречии:

— Г’аста-эст? Таи г’аста? Таи г’аста?

Она сердито оттолкнула его, но остальные уже окружили ее плотным кольцом и горячо, взволнованно залопотали:

— Г’аста таи? Эст г’аста?

Аларик первым взял себя в руки. Дрожащим голосом, в котором еще слышалось волнение, он с отчаянной решимостью задал свой вопрос:

— Что это было? Что произошло? Это был... это был...

Но, похоже, он не осмеливался назвать по имени то, к чему стремился всей душой, хотя в голосе его звучала надежда.

Джирел открыла было рот, чтобы ответить, но вовремя одернула себя. Она намеренно выдержала паузу, пытаясь совладать со слабостью, которая все еще кружила ей голову; пришлось опустить ресницы, чтобы скрыть одну догадку, которая неожиданно пришла ей в голову. Вот средство, которым она способна держать этих загадочных людей в руках: теперь ей известно нечто такое, что им безумно хотелось бы знать. Теперь она обладает преимуществом перед ними и воспользуется этим преимуществом в полной мере, хотя не вполне понимает, в чем оно заключается.

— П-произошло? — Ей не пришлось притворяться, чтобы изобразить некоторое заикание.— Подул, э-э, ветер, потом стало темно... не знаю даже, что сказать... все кончилось так быстро.— Она бросила взгляд в дальний темный угол зала, и страх в ее взгляде тоже был не совсем наигранным. Чем бы оно ни было — это был не человек. Она готова была поклясться, что за мгновение перед тем, как снова вспыхнул свет, стены надвинулись на нее так близко, словно она оказалась в тесной могиле; однако, едва зажглись светильники, все исчезло вместе с темнотой. Но эти губы на ее губах, эти большие редкие зубы, зверское объятие сильной руки — все было настоящее, все это она ощущала на самом деле. Хотя, с другой стороны, ведь она ощущала лишь объятие, поцелуй, бег пальцев по телу — рука, губы и пальцы, только это... Никаких намеков на осязаемое тело... Внезапно, содрогнувшись, она вспомнила, что Эндред, перед тем как его бросили в трясину, был расчленен... ах, Эндред...

Она сама не знала, произнесла ли она это имя вслух, но Аларик, словно кошка в мышь, так и вцепился в это нечаянно сорвавшееся с языка слово.

— Эндред? Это был Эндред?

Джирел, сделав невероятное усилие над собой, отчаянно сжала зубы, чтобы унять их стук и взять себя в руки.

— Эндред? Да ведь он уже двести лет как умер!

— Он никогда не умрет, пока...— вступил было один из юнцов с порочным лицом, но Аларик гневно повернулся к нему, хотя, как ни странно, голос его сохранял почтительную вежливость.

— Молчите!.. Погодите-ка... леди Джирел, вы спрашивали, правдивы ли легенды о Хеллсгарде. Теперь я могу сказать вам, что в истории Эндреда все правда, от первого до последнего слова. И мы знаем, что он все еще ходит по этим залам, где спрятано его сокровище, и мы... мы...— Он помедлил, колеблясь, словно прикидывал, стоит ли продолжать,— Мы считаем,— наконец продолжил он, взяв себя в руки,— что есть только один способ найти это сокровище. Только призрак Эндреда может привести нас к нему. А призрак Эндреда до сих пор был... неуловим, по крайней мере до этого момента.

И снова она могла поклясться, что, начиная говорить, он и сам не знал, чем закончит,— во всяком случае, он вовсе не намеревался закончить именно этим. И она еще более уверилась в своей догадке, когда по группе его приближенных, окруживших ее тесным кольцом, как рябь по воде, пробежала легкая волна оживления. Словно они забавлялись тем, что она не поняла, да и не могла понять, тонкой шутки, которую только что услышала. Это читалось в каждом лице, каждом взгляде: широко раскрытые глаза женщин со впалыми щеками вспыхнули, засверкали, лица мужчин слегка передернулись,— они, казалось, едва сдерживались, чтобы не рассмеяться. И вдруг она почувствовала, что больше не в силах выносить и эту неестественность и таинственность, и это странное, почти неуловимое и вместе с тем таящее неизвестную опасность оживление без видимой причины.

Тем более что она была потрясена случившимся, и потрясена гораздо больше, чем ей самой хотелось признать. Ей не понадобилось больших усилий, чтобы симулировать слабость,— она отвернулась к огню, не в силах больше видеть эти ужасные лица, ей очень хотелось, чтобы они вообще куда-нибудь убрались, даже если это означало для нее полное одиночество в населенном призраками полумраке.

— Позвольте мне немного прийти в себя. Я хочу отдохнуть... у огня,— сказала она,— Может быть... он больше не вернется.

— Но он должен вернуться! — хором воскликнули они, и на лицах всех без исключения сияла уверенность. Даже собаки протиснулись вперед между ног обступивших Джирел людей и будто понимали, о чем идет речь, ибо перебегали мутными, возбужденными глазами от лица к лицу. Но тут заговорил Аларик, и все обернулись к нему.

— Вот уже много ночей мы тщетно ждали, что сила по имени Эндред даст нам о себе знать. И только с вашим приходом он явился в этом вихре, который... который... необходим, если мы хотим найти сокровище.

И снова при этом слове Джирел почувствовала, как все та же рябь радостного оживления прошла по стоящим вокруг нее людям. Ровным, невозмутимым голосом Аларик продолжил:

— Нам удивительно повезло, мы нашли человека, обладающего даром вызывать дух Эндреда. Я думаю, вы обладаете той врожденной свирепостью и отвагой, которую ищет и которую чувствует Эндред. Мы должны еще раз вызвать его из мрака — и для этого нам надо воспользоваться вашей силой.

Джирел недоверчиво оглядела стоящих вокруг.

— Вы хотите... и вы не боитесь вызвать... это... еще раз?

И в широко открытых ей навстречу глазах засверкало пламя, и это пламя не имело ничего общего с отраженным пламенем камина.

— Нет, не боимся, именно это мы и собираемся сделать,— пробормотал мальчишка с лицом негодяя, который стоял к ней ближе всех.— И мы не станем долго ждать...

— Но боже милостивый! — воскликнула Джирел.— Вы же сами говорите, якобы все эти легенды не лгут! А ведь в них говорится, что дух Эндреда поражает всякого, кто переступает порог Хеллсгарда. С чего это вы взяли, будто только я могу вызвать его? Вы хотите все погибнуть здесь ужасной смертью? А я не хочу! Я не вынесу этого еще раз — можете убить меня, но с меня хватит. Я сыта по горло поцелуями Эндреда!

На мгновение наступила тишина, все замолчали. Никто не хотел смотреть ей в глаза: встретившись с ней взглядом, они тут же отворачивались. Наконец Аларик сказал:

— Эндред гневается только на чужаков, явившихся в Хеллсгард, а не на своих родичей, их домочадцев и слуг. Более того, все легенды, о которых вы говорите,— легенды старые, в них рассказывается про незваных гостей, явившихся в этот замок очень давно. А с течением лет духи умерших насильственной смертью уходят все дальше и дальше от того места, где их настигла смерть. Эндред погиб очень давно, и он навещает Хеллсгардский замок все реже и с годами становится все менее мстителен. Мы много раз пытались заставить его вернуться — но удалось это только вам. Нет, госпожа моя, вам придется потерпеть, вы просто обязаны еще раз попробовать на себе, что такое насилие со стороны Эндреда, иначе...

— Иначе что? — ледяным голосом подхватила Джирел, положив руку на рукоять меча.

— Выбора у вас — и у нас — нет.— Голос Аларика был непреклонен.— Нас много, а вы одна. Мы будем удерживать вас здесь, пока снова не явится Эндред.

Джирел только рассмеялась.

— Вы что же, думаете, люди, принадлежащие Джори, дадут своей госпоже бесследно исчезнуть? Стены Хеллсгарда получат такой удар, что вы...

— Думаю, этого не случится, леди. Какие солдаты осмелятся сунуть сюда нос, если отважнейшая из них пропадет в Хеллсгарде? Нет, Джори, ваши люди не станут искать вас здесь. Вы...

Но Джирел отпрянула назад, и ее обнаженный меч заблистал в свете пламени камина. Но не тут-то было: чьи-то железные руки внезапно схватили ее сзади и сковали ее движения. В какой-то краткий миг —ужасный, страшный миг — она подумала, что это снова руки Эндреда, и сердце ее затрепетало от ужаса. Но Аларик улыбался, и она поняла, в чем дело. Это карлик подкрался к ней сзади, получив незаметный молчаливый приказ своего хозяина, и если ножки его были слабенькие, то руки обладали поистине железной хваткой медведя. Как ни пыталась она вырваться, ей не удалось освободиться. Чего она только ни делала: извивалась, ругалась и проклинала всех на свете, била каблуками, украшенными острыми стальными шпорами,— но ничто не помогало, он держал ее крепко. Она слышала, как кругом снова залопотали на непонятном липком языке: «Л’враиста! Таи г’хаста враи! Эль враист’таи лау!» И потом эти двое юнцов с дьявольскими лицами, словно две омерзительные обезьяны с оскалившимися ртами, быстро нырнули, вцепились ей в лодыжки и изо всех сил прижали ее ноги к полу. А Аларик шагнул вперед и вырвал меч из ее руки, при этом пробормотав что-то непонятное на своем идиотском языке, и вся толпа, видимо получив от него какой-то приказ, бросилась врассыпную.

Пока Джирел боролась с ними, она не отдавала себе отчета, чего же они хотят. Но вот раздался внезапный всплеск, словно ведро воды пролилось на пылающие бревна, за ним громкое шипение — пламя погасло, и густая темнота плотным одеялом накрыла весь зал. Вся толпа сразу куда-то исчезла, растворившись во мраке, пальцы, сжимавшие ей лодыжки, разжались, и огромные руки, которые держали ее столь крепко, мощным усилием швырнули ее, задыхающуюся от ярости, в темноту.

Бросок был таким сильным, что она беспомощно покатилась по скользким камням пола, и ее наголенники и пустые ножны глухо зазвенели по камню. Бездыханная, вся в синяках и царапинах, она не сразу пришла в себя, чтобы кое-как подняться на ноги — она была так ошеломлена, что забыла даже выругаться.

— Оставайся там, где стоишь, Джирел Джори,— прозвучал из темноты спокойный голос Аларика.— Ты не сможешь выбраться отсюда — мы охраняем каждый выход с обнаженными мечами. Стой на месте — и жди.

Джирел перевела дух и разразилась проклятиями в адрес его родственников, начиная от предков и кончая возможными потомками, причем с такой страстью, что, казалось, темнота на несколько минут раскалилась от ее ярости. Но она вовремя вспомнила предположение Аларика о том, что ярость и неистовство сами по себе способны привлечь сходную' ярость той странной силы, которая называется Эндредом, и замолчала так резко, что тишина буквально ударила ей в уши.

Это была не просто тишина, но тишина, наполненная напряженным, звенящим, жгучим ожиданием. Она чуть ли не кожей ощущала, как затаились там, в темноте, эти люди и ждут, сладострастно предвкушают то, что непременно должно произойти; и это напряженное ожидание словно опутало ее со всех сторон своей липкой паутиной, а концы этой паутины зажали в руках и держат ее невидимые стражи. И кровь леденела в ее жилах при мысли о той сущности, явления которой ждут они и которую они хотят поймать в свою паутину. Она подняла голову и всмотрелась в темноту над головой, уверенная, что оттуда вот-вот, уже сейчас, через мгновение бешеный порыв ветра завертит эту тьму вокруг нее и превратит ночь в хаос, из которого протянется к ней рука Эндреда... о, как долго, как страшно длилось это мгновение...

Но минуло мгновение, потом еще одно и еще, и наконец она не выдержала и, обратившись к темноте, неожиданно для себя самой тихим голосом произнесла:

— Могли бы хоть подушку мне бросить сюда, что ли. Я устала стоять, а сидеть на этом полу холодно.

К ее удивлению, во мраке послышались торопливые шаги, и через секунду к ее ногам, мягко шлепнувшись на камень, упала подушка. Джирел опустилась на нее и застыла, уставившись глазами во тьму. Так вот оно что, значит, они все видят, они могут видеть в темноте! Слишком уж уверенными были шаги, так не может идти человек, если он ничего не видит ни перед собой, ни под ногами, да и подушка упала прямо подле нее, как раз туда, куда нужно! Но тут она почувствовала непонятную усталость, обхватила руками плечи и постаралась больше ни о чем не думать.

Мрак, окружавший ее, казался беспредельным. Она совершенно потеряла ощущение времени. Сколько уже прошло с тех пор, как она сидит здесь? Минута? Год? А может, это века бегут один за другим в этом полном, абсолютном безмолвии, где не раздается ни единого звука, кроме ее тихого дыхания, слабые волны которого беспомощно бьются о стену напряженного ожидания. Ей опять стало страшно, и страх ее все нарастал. Вдруг завоет по темному залу этот неистовый, этот грозный ветер, вдруг снова схватит ее безжалостная рука, лишенная своего тела, и в губы ей жадно вопьется этот отвратительный рот с мерзкими редкими зубами... Холод пополз у нее по позвоночнику.

Ну хорошо, положим, он снова явится. Ей-то от этого какая польза? Эти жалкие недоноски, эти ненормальные, которые стерегут ее здесь, они ведь и не подумают поделиться сокровищем с ней. Она помнит, какая неистовая алчность горела в их глазах. Желание отыскать сокровище у них так велико, что они не побоялись пробудить этот кошмар, этот ужас, они бросили вызов самой смерти, легенды о которой люди шепотом пересказывают друг другу со страхом. Но знают ли они сами, что лежит в этой так строго охраняемой шкатулке? Что уж в ней может быть такого драгоценного, чтобы желание обладать этим оказалось выше страха смерти?

А для нее, есть ли для нее хоть какая-нибудь надежда? Если эта чудовищная сущность, которую зовут Эндред, нынче ночью не явится, то обязательно явится следующей ночью или через ночь, рано или поздно явится, и все эти ночи ей придется ждать, играя унизительную роль приманки, живца, на которого они хотят поймать обитающего в Хеллсгарде монстра. Она похвалялась, мол, люди ее обязательно придут за ней, но в глубине души она на это мало надеялась. Это были отважные воины, и они любили ее — но собственную жизнь они любили больше. Нет, в Джори не было человека, который осмелился бы попытать удачу там, где потерпела поражение она. Она снова вспомнила лицо Гая Гарлота и дала волю своим чувствам. Этот трус со смазливым лицом вынудил ее прийти сюда лишь для того, чтобы он мог обладать каким-то неведомым предметом, у которого даже нет названия,— и все только потому, что ему, видите ли, этого страстно хотелось... Ну хорошо, дай только выбраться отсюда, дай только остаться в живых, я размозжу тебе череп, я уж размажу твое красивенькое личико о рукоять своего меча... Ах, если бы только остаться в живых!

Медленно, незаметно вращается небосвод, усыпанный звездами, о, как высоко он за узкими стрельчатыми окнами, прорезавшими стену. Джирел сидела, обхватив руками колени, и смотрела в черное небо. Темнота над ее головой словно вздыхала о чем-то — струились, скитались по залу тонкие сквозняки, и каждый из них мог быть Эндредом, который в любую минуту готов был ворваться сюда из мрака ночи...

Но, положим, эти странные люди, захватившие ее в плен, слегка просчитались. Они думают, будто разоружили ее, но это не совсем так, они кое-что не учли,— она погладила, а потом покрепче обхватила руками свои защищенные наголенниками ноги и улыбнулась язвительной и вместе с тем озорной улыбкой.

Должно быть, уже после полуночи, когда Джирел, опустив голову на колени, дремала, из темноты послышался глубокий вздох; она тут же очнулась и испуганно подняла голову. Потом раздался тяжелый голос Аларика, усталый и разочарованный: он что-то говорил на своем тарабарском наречии. Джирел вдруг пришла в голову одна мысль: несмотря на то что язык этот, похоже, был для них родным (они разговаривали на нем только в стрессовых ситуациях и только между собой), но с ней они говорили без малейшего акцента, и это ее даже слегка удивило. Впрочем, ей было не до того, чтобы долго размышлять о странности этих отвратительных людишек.

Она услышала, как к ней приближаются чьи-то шаги: кто-то, несмотря на полный мрак вокруг, направлялся прямо к ней. Джирел сразу стряхнула с себя остатки сна и поднялась, разминая затекшие конечности. Никто не стал затрудняться, чтобы перевести ей слова Аларика, но она поняла и так: на эту ночь дежурство закончено. Впрочем, ей было уже наплевать, она слишком устала и хотела спать. Даже страх ее притупился за эти бесконечно тянущиеся ночные часы. Но внезапно цепкие пальцы схватили ее за обе руки, причем схватили сразу — обладателю цепких рук не понадобилось шарить, ловить ее руки в темноте, хотя даже ее привыкшие к мраку глаза не видели ни зги. Ее куда-то потащили, и она едва ковыляла, спотыкаясь и даже не пытаясь сопротивляться. Доставать припрятанное оружие пока не настало время, да оно и предназначалось не для этих людей, которые ориентировались в полной темноте, как кошки. Она подождет до тех пор, пока силы более или менее уравняются.

Никто не побеспокоился, чтобы зажечь огонь. Быстро и уверенно они тащили ее куда-то в полной темноте, и, когда неожиданно под ногами оказались ступеньки, ведущие наверх, споткнулась о них только Джирел. Они тащили ее по лестнице, потом по гулкому коридору; внезапный толчок — она пошатнулась, сделала несколько шагов, чтобы не упасть, и наткнулась на каменную стену. В ту же секунду за ее спиной резко захлопнулась дверь. Она быстро развернулась, и с губ ее сорвалось крепкое нормандское ругательство: она поняла, что ее оставили одну и заперли.

Она сделала попытку на ощупь исследовать тесные границы своей тюрьмы. Кое-как нашла нары, кувшин с водой, тяжелую грубую дверь, в щели которой уже проникал утренний свет. За дверью слышались отрывистые голоса, и через мгновение она поняла, о чем они говорят. Аларик вызвал одного из своих горилл и отдал приказание сторожить пленницу, пока он и его люди спят. Она поняла также, что это был, должно быть, один из тех его воинов, которые не принадлежали к его свите, поскольку он не мог видеть в темноте и принес с собой лампу. Интересно, знают ли слуги, как уверенно передвигаются их господа в темноте... а может, им на это просто плевать. Ей больше не казалось странным, что Аларик без малейшего страха повелевал столь звероподобными существами. Это совсем не трудно, если обладаешь такой сверхъестественной способностью, подкрепленной полным презрением ко всякой опасности.

За дверью все стихло. Джирел слегка усмехнулась, нащупала нары и прилегла. Из ножен ей в ладонь беззвучно выскользнул кинжал с тонким лезвием, который она прятала под наголенником. Она и не думала спать. Терпеливо, как кошка, притаившаяся у мышиной норы, она стала ждать, не отрывая глаз от щелей между досками двери, сквозь которые пробивался свет тусклого утра.

Ждать пришлось достаточно долго. Наконец охраннику, видимо, надоело вышагивать взад-вперед перед дверью, он громко зевнул и проверил, хорошо ли держится брус, запирающий дверь снаружи. Джирел снова улыбнулась, и на этот раз гораздо шире. Охранник что-то проворчал и — мысленно она умоляла его сделать это — наконец уселся на пол, подперев дверь собственной спиной. Она поняла, что он решил немного соснуть, в полной уверенности, что дверь нельзя открыть, не разбудив его. Собственных стражей она не раз заставала за подобной уловкой и сейчас надеялась, что произойдет то же самое.

Тем не менее торопиться она не стала. Только когда через некоторое время ровное дыхание спящего человека коснулось ее ушей, она облизала губы, пробормотала: милостивый Боже, сделай так, чтобы на нем не было кольчуги! — и приникла к двери. Кинжал ее был достаточно тонок, чтобы проникнуть сквозь щель... На нем, слава богу, не было кольчуги, а лезвие было острым как бритва. Едва ли он даже что-нибудь понял — скорей всего, он ничего не успел почувствовать, как был уже мертв. Она ощутила, как кинжал уперся в кость, и уверенно повернула его так, чтобы он прошел мимо ребра, на которое наткнулся, потом услышала, как охранник внезапно и испуганно хрюкнул во сне, затем глубоко вздохнул... Нет, он так и не проснулся. Через мгновение сквозь щели двери обильными потоками хлынула кровь, Джирел снова улыбнулась и вытащила кинжал.

Поднять брус с помощью того же кинжала тоже было довольно просто. Главная трудность заключалась в том, чтобы открыть дверь, подпертую снаружи грузным телом охранника, но она справилась и с этим, причем не наделав большого шума. На полу мерцал, ожидая ее, светильник, и тени ходили по длинному и пустому холлу. В конце его виднелась арка, ведущая к лестнице, и она догадалась, что этим путем ее сюда привели. Она ни минуты не колебалась. Она тщательно все продумала, когда сидела в темном зале, скорчившись на подушке, когда ждала, что в помещение, как бешеный вихрь, со свистом ворвется Эндред и снова набросится на нее.

Другого выхода из замка нет. Она это знала. В других замках существует черный ход, подземные ходы, ведущие за пределы крепости, в конце концов, можно выбраться через окно и бежать, спастись, но с Хеллсгардом все иначе: его окружают болота, и единственный путь на свободу проходит по дамбе, где теперь наверняка выставлена стража Аларика. Что и говорить, только в романах и в балладах этих бездельников менестрелей одинокий искатель приключений может бежать, несмотря на надежно охраняемые внутренний двор и ворота.

А кроме того, разве забыла она, что явилась сюда не для того, чтобы познакомиться с этими сумасшедшими из свиты Аларика? У нее четкая цель: во что бы то ни стало отыскать эту чертову Шкатулку с сокровищем, которое выкупит двадцать дорогих ей жизней,— ведь они ждут, они надеются на нее; она пришла сюда исполнить свой долг. Она сделает это или погибнет. И в конце концов, ей просто повезло, что замок оказался не пуст. Ведь не будь здесь Аларика с его гориллоподобным воинством и этой странной свитой, ей, возможно, и в голову бы не пришло бросить вызов могучему духу Эндреда. А теперь-то она понимает, что это, возможно, единственный путь, ведущий к успеху. Слишком много искателей приключений побывало здесь, они обшарили Хеллсгардский замок сверху донизу, вдоль и поперек и не нашли ничего, а значит, не оставили ей ни малейшей надежды на удачу,— и у нее бы, как и у них, ничего не вышло, но ей повезло, ей просто невероятно, головокружительно повезло. Аларик ведь недвусмысленно заявил: сокровище добыть можно, но существует только один-единственный, хотя ужасный и смертельно опасный путь — только он дает надежду на успех.

И в конце концов, что ей остается делать? Праздно сидеть и ждать, как беспомощная приманка, пока однажды ночью дух Эндреда не бросится на нее опять? Или самой выйти на поиски его, найти и вызвать на поединок? Результат все равно один и тот же: надо выдержать, вытерпеть его отвратительные объятия — и в том и в другом случае. Но сейчас у нее хоть появился шанс в случае удачи бежать с драгоценной шкатулкой или, в крайнем случае, спрятать ее, и тогда у нее будет что посулить Аларику в обмен на свободу.

Надежда, конечно, жалкая, надежда очень хрупкая, она прекрасно отдает себе в этом отчет. Но не в ее характере сидеть сложа руки и ждать смерти,— пускай жалкая, пускай хрупкая, но все-таки это надежда. Она сжала в одной руке свой окровавленный кинжал, в другой лампу и бесшумно и быстро, как кошка, стала спускаться по ступенькам вниз.

Крохотный кружок света, плывущий вместе с ней по холодным плитам пола, служил слабой защитой от мрака. Один порыв вихря, сопровождающего появление Эндреда,— и этот слабенький язычок пламени погаснет, и мрак поглотит ее, как пучина океана. А ведь здесь обитают и другие духи помимо Эндреда — маленькие холодные духи мрака, притаившиеся сразу за пределами узкого круга света мерцающей лампы. Осторожно пробираясь через парадный зал, она ясно чувствовала их присутствие... Она прокралась мимо погашенных бревен в очаге, мимо ветхих доспехов и гобеленов и приблизилась к тому самому месту, откуда, как ей казалось, лучше всего вы- звать эту страшную силу, которой она так боялась и с которой так хотела встретиться снова.

Но не так легко было отыскать это место. Не одну и не две долгие минуты она почти на ощупь двигалась по залу со своим крохотным, едва мерцающим светильником, пытаясь вспомнить, где это случилось в первый раз, пока краешек большого черного пятна не попал в кружок его слабого света; да, это было оно, формой напоминающее зверя, зловещего, как само убийство: на этих каменных плитах Эндред две сотни лет назад истек кровью.

Здесь овладел ею его жуткий, одержимый ненасытной алчностью дух; именно здесь, а не где-нибудь еще он должен явиться еще раз. Она с силой закусила нижнюю губу, сама не сознавая, что делает, шагнула на пятно и затаила дыхание. Целую минуту, не меньше, она стояла молча, ощущая, как мурашки страха бегут по спине, пока не собралась с духом и не сделала следующий ход. Уже слишком далеко она зашла, назад дороги нет, теперь ее ждет победа или смерть. Она глубоко вздохнула, подняла лампу и задула огонь.

Тьма обрушилась на нее с силой почти физически ощущаемого удара, тьма будто сжала все ее существо в тисках, заставив ее сделать резкий выдох. И вдруг страх ее куда-то исчез, испарился, и по всем ее членам пробежало знакомое пьянящее чувство крайнего возбуждения, восторга, как перед битвой; она гордо подняла голову, вызывающе посмотрела во тьму и что было сил закричала, обратив свой крик туда, где смыкались над головой гигантские своды потолка:

— Выйди из ада, о мертвый Эндред! Выходи, если смеешь, Эндред Проклятый!

И вот он, резкий порыв ветра — и вихрь, и бешеное движение чуждой и грубой силы! Сила эта мощным, неистово крутящимся ураганом, ворвавшимся в зал неизвестно откуда, заглушила, сорвала и унесла с губ ее последние слова и остановила дыхание. Еще последние звуки ее отчаянного вызова трепетали у нее на губах, как к ним неистово прижался чей-то жадный рот, словно пытаясь заставить ее замолчать, и огромная рука опустилась на ее плечи так резко, что она пошатнулась, а железные пальцы вонзились ей в предплечье. Хоть она и пошатнулась, но не упала, не смогла упасть, ибо эта ужасная сила повлекла ее куда-то с огромной скоростью, опережая само время.

Почувствовав на себе тяжелую руку, она инстинктивно наклонила голову, чтобы уберечься от прикосновения холодных губ, но не успела — как и в первый раз, квадратные, редко поставленные зубы впились ей в губы, и неистовый, чудовищный поцелуй вызвал волну ярости, вскипевшей в ее запечатанной глотке... но тщетны были все ее усилия одолеть, даже оказать хоть какое-то сопротивление этой неистовой силе.

Но все-таки на этот раз нападение не было столь ошеломляюще неожиданным, и она гораздо ясней отдавала себе отчет в том, что происходит. Как и в первый раз, дух Эндреда обрушился на нее сразу: отвратительные его губы овладели ее губами, и в то же самое мгновение стальная рука опустилась на нее всей своей тяжестью, и она едва удержалась на ногах. И в этот же миг мощная рука его швырнула ее на пол — ослепшую в этой непроницаемой черноте ночи, оглушенную ревом ветра, утратившую дар речи и совершенно оцепеневшую от яростной страстности его отвратительных губ, от боли вцепившихся в нее железных пальцев. Она смутно ощущала, как снова смыкались вокруг нее стены, все теснее и теснее, словно стенки могилы. Как и раньше, она понимала, что вокруг нее неистовствует, бьется и мечется громадная, жуткая сила, сила гораздо более жестокая и бессердечная, чем она думала, поскольку и губы, и обхватившая ее рука, и сжавшие ее пальцы — все это были всего лишь далеко не полные проявления какого-то неизмеримо более мощного вихря.

Да, это был самый настоящий вихрь — он вертелся, завивался, кружил, сжимался и суживался, словно вся эта неистовая сила по имени Эндред накапливалась и сосредоточивалась где-то дальше в едином шквале, смерче дикой энергии и мощи. Возможно, именно это ощущение вихревого сжимающегося вращения и производило впечатление сужающихся, смыкающихся вокруг нее стен. Ощущения ее были слитком смутны, чтобы можно было ясно выразить их словами, и тем не менее они были до ужаса реальны и ярки. Задыхающаяся, избитая и ошеломленная жестокой болью, Джирел понимала, что она стоит посередине огромного парадного зала, стены которого почему-то сдвигаются, сжимая пространство до размеров тюремной камеры.

Взбешенная, она изо всех сил ударила кинжалом по руке, стиснувшей ей плечи, по пальцам, вонзившимся в нее чуть ли до самой кости. Но, увы, удар получился неловким, он пошел под неправильным углом, и она была слишком ошеломлена, чтобы понять, пришелся ли он по реальной плоти или просто вонзился в некий бесплотный сгусток энергии. Во всяком случае, мощный захват нисколько не ослабел, мерзкие губы все так же сжимали ее губы в поцелуе столь неистовом и диком, приводившем ее. в такое бешенство, что ей оставалось только рыдать от бессильной ярости.

Стены были уже совсем близко. Ее дрожащие колени касались их холодного камня. У нее кружилась голова. Джирел протянула свободную руку и пощупала эти стены, влажные, покрытые каплями. Движение вперед прекратилось, и сила, которая звалась Эндредом, свернулась в один сгустившийся конус чистого насилия, который перехватил ей дыхание и заставил непроницаемую тьму бешено вертеться вокруг нее.

Несмотря на смятение, замешательство, несмотря на туман в голове, она все-таки сумела понять, что теперь находится в том самом месте, куда Эндред и хотел увлечь ее, где только камень, влага и тьма. И это место находится где-то в запредельном пространстве, во тьме кромешной, поскольку они достигли его слишком быстро, чтобы оно было реальным,— и тем не менее его можно было пощупать... Каменные стены, такие холодные на ощупь... но на чем это она стоит, что это за предметы скользят у нее под ногами, хрустят и постукивают друг о друга, когда она наступает на них? Кости? Боже милостивый! Неужели это кости прежних искателей сокровищ, которые наконец нашли то, что хотели найти, и обрели тут покой? Она была почти уверена, что шкатулка с сокровищем должна быть где-то здесь, да-да, наверняка, если, конечно, эта чертова шкатулка вообще существует — она здесь, в этом мраке, и ее не достать, если не проникнуть в самое сердце вихря...

Она уже почти потеряла способность ощущать что-либо, а вихрь, подобный завихрению в центре смерча, казалось, образовал некий вакуум, который тащил ее вон из собственного тела, где еще оставался один-единственный жалкий, однако все еще протестующий, сопротивляющийся кусочек ее личности, у которой, похоже, уже не оставалось сил бороться...

Тело ее оставалось где-то там, далеко, это был какой-то полуживой, едва шевелящийся червяк, сжатый в железных тисках чьей-то руки, задыхающийся от невозможности глотнуть хоть немного воздуха, потому что рот плотно закрывают чьи-то отвратительные губы, которые впились в нее с такой яростью, что реальный мир померк в сознании; червяк, который имеет наглость сопротивляться в этом пахнущем могилой узком пространстве, зажатом четырьмя каменными стенами, с которых сочится влага, а под ногами хрустят и стучат, переворачиваясь, чьи-то кости. Нет, не чьи-то, это кости тех, кто пришел сюда раньше ее...

Но ее самой там больше нет. Теперь она — это легкий, похожий на облачко дух, который связывает с ее слабеющим телом лишь тонкая, почти неуловимая ниточка. Дух, который сам подобен нити, сматывающейся с тоненького мотка пряжи, и увлекаемый все дальше и дальше вихрями смерча. Мрак ускользает куда-то в сторону — каменные стены больше не окружают ее тесной темницей, она движется вверх по виткам огромного расширяющегося вихря, который высасывает ее из собственного тела. А она все движется по все расширяющимся виткам спирали, по просторам ночи, где нет ни времени, ни пространства...

Где-то бесконечно далеко нога, которая ей уже не принадлежит, споткнулась о какой-то маленький предмет прямоугольной формы, и тело, которое ей также больше не принадлежит, опустилось на колени в россыпи влажных, глухо стучащих костей. И когда брошенное, покинутое тело упало прямо на каменный пол, весь усеянный костями, грудь, которая ей не принадлежит, больно ударилась об угол этого прямоугольного ящичка. Но во все расширяющихся спиралях вихря этот жалкий сморчок, который еще смел называть себя Джирел, вдруг взбунтовался.

Помни, ты должна вернуться, ты должна вспомнить, вспомнить что-то очень важное... очень важное...

И вот она снова лежит на скользких, холодных камнях, усеянных костями, и руки ее вцепились в маленький прямоугольный предмет, так же, как и эти камни, так же, как и эти кости, скользкий на ощупь. Какая-то коробочка, ящичек, влажная кожаная шкатулка, покрытая толстым слоем плесени. Шкатулка Эндреда, за которой безуспешно охотились столько искателей сокровищ в течение двух сотен лет. Шкатулка, защищая которую погиб Эндред и за которую она тоже погибнет, уже погибает во мраке и сырости среди костей. Погибнет от жестокой и неумолимой силы, которая снова устремилась к ней, чтобы схватить и унести за собой...

Все чувства опять почти покинули ее, но вдруг до ее затухающего слуха долетел далекий собачий лай — истеричный, визгливый лай. В ответ залаяла еще одна собака, потом послышался мужской голос, который кричал что-то на неизвестном языке, кричал дико и торжествующе, задыхаясь от ликования. Но опять налетел вихрь, и снова он попытался выхватить ее из тела, закружил ей голову, затуманил сознание, все поплыло...

Странно, но именно музыка, да-да, звуки музыки заставили ее прийти в себя. Где-то пели струны лютни, да так, словно само безумие бряцало по ним, беря один за другим дикие, немыслимые аккорды. Да, это лютня шута-карлика стонала и вскрикивала, и безумная музыка пробудила ее, вызвала из небытия, привела к ее собственному телу, которое ничком валялось в сырости и мраке. О, как больно ноет ушибленная о твердый угол шкатулки грудь...

А вихрь все раскручивался и отлетал все дальше и дальше. Стены раздвинулись, и она больше не ощущала тесноты тюремной темницы, и запах сырости и разложения больше не жег ей ноздри. Как вспышка, которая буквально потрясла ее, пришло понимание того, что случилось; она вцепилась во влажную шкатулку — стены вообще исчезли; она сидела, прижимая шкатулку к груди, и, моргая, вглядывалась в темноту.

Вихрь все еще ревел, все бесновался вокруг нее, но, как ни странно, он теперь ее больше не трогал. Нет, было что-то такое за пределами его — какая-то иная и странная сила, с которой он, похоже, вступил в схватку, сила, которая... которая...

Она снова оказалась в темном зале. Она почему-то поняла это сразу. Где-то звенели, назойливо дребезжали все те же безумные струны лютни, и она, сама не понимая, каким образом, могла все видеть. Еще было совсем темно — но она все видела, и видела очень хорошо. По залу разливалось ясное свечение, взявшееся словно ниоткуда, сияющее само по себе, и в этом призрачном свете не собственным зрением, не глазами, но всем своим существом она узнавала знакомые лица, знакомые фигуры, широким хороводом кружащие вокруг нее, словно они круг за кругом, круг за кругом исполняли странный колдовской танец. Вот мелькнуло изборожденное морщинами, сияющее от возбуждения лицо Аларика; вот сверкнули широко раскрытые глаза Дамары с огромными белками вокруг зрачков, слепо всматривающихся в темноту. А вот проплыли мимо и эти двое мальчиков с порочными лицами, по которым, казалось, пробегал отсвет самого ада. В ушах звучал неистовый лай собак, и одна из борзых прыжками пробежала почти вплотную и скрылась, и глаза ее тоже пылали нездешним, неземным, инфернальным огнем, а язык свисал между оскаленными в диком экстазе зубами. Этот безумный хоровод все кружил, все кружил вокруг нее в призрачном сиянии, которое трудно было даже назвать светом,— это было нечто совсем другое. И рыдали струны лютни, и пели струны с такой дикой силой, какой вряд ли можно было ожидать от этого инструмента, и на всех лицах играло жуткое веселье, дикая, потусторонняя радость,— даже на собачьих мордах сияла она,— и это было куда страшней, чем даже грозное нападение Эндреда.

Эндред... Эндред... Мощь этого вихря над ее головой, по силе подобная извержению вулкана, куда-то пропала... Теперь ее хватало лишь на то, чтобы шевелить щекочущие лицо рыжие пряди волос; ветер все еще неистовствовал, но как-то безвредно, и сквозь рев его все сильней прорывались резкие, визгливые звуки лютни. Куда девалась его бешеная энергия, которая совсем недавно так потрясла ее? А танец Аларика и его свиты, этот безумный хоровод, описывая вокруг нее виток за витком во тьме зала, каким-то непостижимым образом накапливал, наращивал свою мощь, и, стоя на коленях и прижимая к себе скользкую шкатулку, она ощущала это совершенно отчетливо. Ей казалось, что сам воздух вокруг нее, напрягаясь изо всех сил, поет, завывая, дикую песнь. Хоровод двигался в противоположную движению вихрей Эндреда сторону, и сила Эндреда явно ослабевала. Джирел чувствовала это, ясно ощущала, что он уже изнемогает во мраке над ее головой. Музыка визжала все громче, она заглушала вой слабеющего вихря, и жуткая радость на лицах проносящихся мимо в своем ужасном танце людей говорила ей почему. Это была битва, и в этой битве они каким-то непостижимым образом одолевали его. В безумных струнах лютни карлика, в несущихся по кругу в диком танце фигурах таилась мощная энергия, с которой не могла совладать вековая жестокая сила Эндреда. Скорчившись на полу, прижимая к ноющей груди шкатулку, она чувствовала, что мощь его уже почти иссякла.

И все же — та ли это драгоценная шкатулка у нее в руках, и за нее Ли они вступили в столь яростную схватку? Никто даже взглядом не удостоил скорчившуюся перед ними на полу девушку, никто даже мельком не посмотрел на предмет, который она судорожно прижимала к себе. Лица их были с восторгом обращены вверх, глаза слепо, в безумном экстазе уставились в темноту, словно видели там Эндреда, и... они безмерно желали его. Их лица выражали страстное вожделение, это оно заставляло их светиться столь безумной радостью. Джирел почувствовала такое утомление, что сознание ее почти перестало фиксировать что-либо, она тупо смотрела на то, что перед ней происходит, уже не испытывая ни замешательства, ни недоумения.

Она едва ли поняла, когда закончился этот дикий, невообразимый танец. Убаюканная безумным вращением безумного хоровода, впавшая в состояние транса, она склонилась головой к коленям, ощущая лишь головокружение. Но танцоры постепенно замедляли свое движение — и вместе с ними замедлял движение вихрь наверху. Больше не завывал ветер во тьме; наконец раздался долгий вздох, и звук его становился все тише и слабее по мере того, как хоровод танцующих замедлял свой бег...

И потом из темноты над головой раздался ответный долгий, мягкий сипловатый вздох, который задул ее сознание, словно пламя свечи...

Дневные лучи, просочившись сквозь высокие, узкие стрельчатые окна, коснулись сомкнутых ресниц Джирел. Она очнулась и с трудом разлепила веки, щурясь от света. Каждый мускул, каждая косточка ее гибкого сильного тела ныли после схватки с ночным шквалом и долгого лежания на холодных и твердых камнях. Она села, инстинктивно нащупав свой кинжал. Он лежал немного поодаль, потускневший от крови. А шкатулка... шкатулка!..

Паническая тревога, сжавшая ее горло, мгновенно стихла; она увидела этот покрытый плесенью драгоценный предмет, лежащий на боку как раз возле локтя, и облегченно вздохнула. Совсем маленький, с поржавевшими петлями, кожа побелела от времени и подгнила — еще бы, два века пролежала эта шкатулка черт знает где, в сырости и мраке. Но, похоже, она сохранилась нетронутой с тех самых времен; незаметно, чтобы ее открывали. Она взяла ее в руки и для начала слегка потрясла. Внутри что-то есть, что-то мягко стучит о стенки — по звуку и по весу похоже на какой-то мелкий порошок.

Вдруг внимание ее привлек тихий шорох... словно кто-то негромко вздохнул; она подняла голову и огляделась, пристально всматриваясь в темные углы зала. Но что это? Вокруг нее, образуя неправильную окружность, лежат распростертые тела ночных танцоров. Неужели они мертвы? Но нет, тихое дыхание вздымает груди лежащих, а на лице той, которая к ней ближе всех,— да это же Дамара! — выражение такого непристойного довольства, что Джирел с отвращением отвернулась. Но и на лицах всех остальных то же самое выражение. Она видывала в жизни, и не раз, валяющихся после ночного кутежа пьяниц, но куда им было до этих! Такое отвратительное, такое грязное удовлетворение было написано на лицах приближенных Аларика. Вспомнив, какое вожделение она видела в их глазах прошедшей ночью, она попыталась представить себе то таинственное удовольствие, какое они получили, когда она потеряла сознание...

Внезапно за ее спиной раздался звук шагов, и она быстро обернулась, приподнявшись на одно колено и крепче сжав рукоятку кинжала. Это был Аларик, он не совсем еще твердо держался на ногах и глядел на нее блуждающим, рассеянным взглядом. Его алая туника была покрыта пылью и измята, словно он всю ночь спал в ней на полу и только что встал. Он провел рукой по своим спутанным волосам, зевнул и с явным усилием всмотрелся в ее лицо, пытаясь сосредоточиться.

— Я приказал, чтобы вам подали лошадь,— сказал он наконец, но, даже когда он заговорил, глаза его безразлично блуждали по стенам зала.— Вы можете отправиться прямо сейчас.

Джирел даже рот раскрыла от изумления, обнажив свои белоснежные зубы. Он же на нее и не взглянул. Глаза его теперь слепо уставились в пространство, словно он предавался какому-то очень приятному воспоминанию, которое стерло из его памяти само существование Джирел. И на лице его появилось выражение той же самой грязной, непристойной пресыщенности — черты лица его размякли, и даже жесткая линия рта, прежде напоминавшая сабельный шрам, теперь обвисла.

— Н-но...

Джирел прищурилась и крепче вцепилась в заплесневелую шкатулку, из-за которой она рисковала собственной жизнью. Он снова вернулся к действительности и беспечно и вместе с тем нетерпеливо произнес:

— Ах, это! Это возьмите себе.

— Вы... вы хоть знаете, что это такое? Мне казалось, что вы хотели...

Он только пожал плечами.

— Прошлой ночью я не имел возможности объяснить вам, чего именно я хотел: на самом деле мне нужен был сам Эндред. Поэтому мне пришлось сказать, что нам нужно сокровище, вам это было понятнее. Ну а что касается этой полусгнившей коробки, я не знаю, что там внутри, да и, откровенно говоря, не хочу знать. Я получил что хотел, а это гораздо лучше...— И он снова отвел глаза, и взгляд его погрузился в блаженное воспоминание.

— Но зачем тогда вы спасли меня?

— Спас вас? — Он рассмеялся.— Про вас мы даже и не думали, когда занимались... тем, чем мы занимались вчера. Вы свою задачу выполнили и теперь можете отправляться на все четыре стороны.

— Задачу? Какую задачу?

На мгновение он снова вернулся от созерцания своих приятных воспоминаний к действительности — на лице его промелькнула тень нетерпения.

— Вы сделали то, для чего мы вас тут удерживали,— вы вызвали Эндреда и предали его в наши руки. Вам очень повезло, что собаки почуяли, что случилось, после того как вы ускользнули, чтобы вызвать дух Эндреда самостоятельно. И нам в этом смысле тоже повезло. Мне кажется, Эндред мог даже и не явиться, чтобы завладеть вами, если б только почуял наше присутствие. Не сомневайтесь, он нас боялся, и было отчего.

Джирел посмотрела на него долгим взглядом, холодок пробежал у нее по спине, потом она наконец проговорила:

— Кто вы такой? Что вы такое?

И на какое-то мгновение в голове у нее промелькнула надежда, что он не станет отвечать. Но он улыбнулся, и лицо его исказилось еще больше.

— Я — охотник,— мягким голосом сказал он.— Охотник за не-смертью. И как только у меня появляется шанс поймать не-смерть, я пью ее. Я и мои люди... мы испытываем настоящее вожделение к темной силе, которую порождают те, кто погиб насильственной смертью, и порой нам приходится преодолевать огромные расстояния между... от одного пиршества до другого,— Он снова на миг отвел глаза и с торжеством и каким-то злорадством уставился в пространство. И, все еще сохраняя этот блуждающий взгляд, голосом, которого у него она еще не слышала, он пробормотал:— Думаю, вряд ли человек, который не пробовал этого, может представить себе то высшее, абсолютное наслаждение, тот восторг, когда пьешь, когда упиваешься не-смертью сильного призрака... особенно такого сильного, как дух Эндреда... когда ощущаешь эту черную силу, перетекающую в тебя глубокими волнами, когда засасываешь ее в себя — и жажда становится все сильней... чем больше пьешь, тем сильней жажда... ты чувствуешь... как тьма... сочится по телу, расходится по каждой жилке... это куда приятней, чем вино... опьяняет куда сильнее... Упиться не-смертью — о, это почти непереносимая радость.

Наблюдая за ним, Джирел почувствовала, как к ее горлу подступила тошнота. Сделав над собой усилие, она оторвала от него взгляд. Непристойный восторг, читавшийся в глазах Аларика, смотревших внутрь себя, был столь отвратителен, что она больше не желала видеть его. Она кое-как поднялась на ноги, все еще держа под мышкой шкатулку и намеренно избегая его взгляда.

— В таком случае позвольте мне покинуть вас,— сказала она, понизив голос, смущаясь непонятно отчего, словно она неумышленно подсмотрела что-то неподобающее, неприличное.

Аларик бросил на нее быстрый взгляд и улыбнулся.

— Вы совершенно свободны и можете ехать, когда и куда вам заблагорассудится,— сказал он,— но я бы посоветовал вам не терять понапрасну времени, если вы вдруг захотите вернуться обратно со своими людьми, чтобы отомстить той силе, от которой вы пострадали по нашей вине. Ее больше нет,- Его улыбка стала еще шире, когда он заметил, что она вздрогнула, поняв, что он имеет в виду,— та же самая мысль еще раньше промелькнула у нее в голове.— А нас тоже ничто больше не удерживает в Хеллсгарде. Сегодня же мы отправляемся дальше на поиски того, о чем я вам рассказал. И еще одно, перед тем как вы отправитесь в путь: мы перед вами в долгу — это ведь вы завлекли Эндреда и отдали его в нашу власть. Я совершенно уверен: не окажись тут вас, он бы просто не явился. Позвольте, перед тем как вы покинете эти места, предостеречь вас от кое-каких необдуманных действий, сударыня.

— Что вы имеете в виду? — Джирел бросила быстрый взгляд на него и снова опустила глаза. Она бы вообще не смотрела на него, если б нашла в себе силы.— От каких действий вы хотите предостеречь меня?

— Ни в коем случае не открывайте шкатулку, которая у вас в руках.

И не успела она рта раскрыть, чтобы задать еще один вопрос, как он улыбнулся, отвернулся и залихватски свистнул, поднимая своих приближенных. Спящие вокруг нее люди зашевелились, раздались звуки возни, шуршание одежды, вздохи и охи, зевки. Она постояла еще некоторое время не шевелясь, тупо уставившись на маленькую коробочку в своих руках. Потом повернулась и пошла за Алариком прочь из замка.

Впечатления прошедшей ночи были слишком сильны, чтобы так сразу забыть случившийся с ней кошмар. Но теперь даже мертвая стража у ворот замка не могла омрачить ее торжество.

Джирел ехала обратно по дамбе, освещенной яркими лучами утреннего солнца. Со стороны она могла показаться миражом одинокого всадника, едущего между синим небом и такими же синими озерцами болота, и за ее спиной Хеллсгардский замок тоже казался видением, плывущим по этим зеркальным водам. Мерно покачиваясь в седле, опустив голову, она вспоминала.

Перед ее внутренним взором вновь бушевал жестокий вихрь, жуткая, таинственная, всесокрушающая сила, столько лет хранившая от непрошеных гостей вот эту невзрачную коробочку,— и она сумела похитить сокровище... но что же лежит там внутри? Нечто близкое и дорогое Эндреду? Аларик мог и не знать, но он о чем-то догадывался. В ушах ее все еще звучало его предостережение.

Некоторое время она ехала, нахмурив брови,— но вот озорная улыбка заиграла на алых губах госпожи и повелительницы Джори. Ну что ж... много испытаний перенесла она из-за Гая Гарлота, у нее была причина примерно наказать его, но... нет, пожалуй, не станет она бить рукоятью своего меча по его смазливому ухмыляющемуся личику, как с наслаждением мечтала об этом раньше. Не-ет... у нее в запасе есть месть получше.

Она просто возьмет и вручит ему этот окованный железом крохотный кожаный ларчик и посмотрит, что из этого получится.

Красные сны  

Шамбло © Перевод М. Пчелинцева. 

Можете не сомневаться, люди уже покоряли космос. Когда-то там, в древности, которая древнее египетских пирамид, в глубине веков, откуда доносятся смутные отклики полузабытых мифических имен — Атлантида, империя Му; когда-то там, в доисторической мгле, было время, когда люди, подобно нам, сегодняшним, бросали в небо громады стальных кораблей и знали настоящие имена планет: «Шаардол», как называется Венера на мягком, напевном языке этого жаркого, насквозь пропитанного влагой мира, и гортанное, почти непроизносимое «Лаккдиз» обитателей Марса, для которых драгоценна каждая капля воды. Так что не сомневайтесь — люди уже покоряли космос, и смутные, еле различимые отклики этого покорения все еще звучат в мире, напрочь забывшем цивилизацию, ни разумом, ни могуществом не уступавшую нашей. Легенды и мифы не оставляют места для сомнений. Например, ну разве мог возникнуть на Земле миф о Медузе? Предание о змеевласой Горгоне, чей взгляд обращал человека в камень, невозможно связать ни с одним существом, обитающим или обитавшим на нашей планете. Скорее всего, древние греки пересказывали старинную — и не вызывавшую у них самих особого доверия — историю, принесенную их предками с одной из далеких планет, пересказывали, пересказывали из поколения в поколение, все больше заменяя невероятную правду правдоподобными, как им казалось, вымыслами.


— Шамбло! Шамбло!

Истерическое улюлюканье толпы, мячиком прыгавшее по узким улочкам Лаккдарола, грохот тяжелых сапог по щебенке придавали дикому, ежесекундно нараставшему воплю зловещий, угрожающий смысл.

— Шамбло! Шамбло!

Крики приближались. Нордуэст Смит отступил в ближайший дверной проем и машинально потрогал рукоятку бластера, его бесцветные глаза опасно сощурились. В этом красном, насквозь пропыленном городишке жди любых неожиданностей. Жди и дождешься.

Люди только-только начинали обживать Лаккдарол, здешние нравы отличались первобытной грубостью и простотой. Однако бесшабашный Нордуэст Смит, чье имя гремело по всем кабакам Солнечной системы и пользовалось высочайшим уважением во всех пионерских поселках, был, если говорить правду, человеком крайне осторожным. В ожидании дальнейшего развития событий он прислонился спиной к стене и сжал рукоятку бластера. Крики приближались.

Вдали появилось ярко-красное пятнышко. Смуглая девушка в алом, сильно изодранном платье затравленно металась по улице; она бежала все медленнее, часто спотыкалась и шумно хватала воздух ртом. За несколько метров до Нордуэста девушка перешла на шаг, затем бессильно привалилась плечом к стене и стала озираться в тщетной надежде найти хоть какое-нибудь убежище. Топот и улюлюканье приближались, еще секунда — и разъяренная толпа вырвется из-за угла, затопит узкую улочку. Девушка негромко застонала и бросилась в ближайший дверной проем.

Увидев высокого широкоплечего мужчину с обветренным, дочерна загорелым лицом, она испуганно вскрикнула, покачнулась и осела беспорядочной грудой яркого тряпья и смуглой, почти шоколадной кожи.

Девушке угрожает опасность — этот факт не вызывал никаких сомнений. Смит не понимал происходящего и, как правило, не отличался чрезмерной галантностью, однако беспомощное, отчаявшееся существо, упавшее к его ногам, не могло не возбудить в нем извечное для всех землян сочувствие к слабым и обиженным. Так или иначе, но странствующий рыцарь (Н. Смит) задвинул прекрасную даму (неопрятную груду хлама; к слову сказать, он так и не видел лица этой «дамы») в дальний угол и обнажил меч (вытащил бластер из кобуры). Секунду спустя из-за угла появились преследователи.

Общая цель объединила самую разношерстную публику: кроме землян здесь были и марсиане, и венериане (ну чего им не сидится в своих болотах?), и совсем уже непонятные обитатели каких-то Богом забытых планет. Не увидев своей жертвы, они резко притормозили, затем разошлись по сторонам улицы и двинулись вперед, методично осматривая все дверные проемы, щели и закоулки.

— Что потеряли, ребята?

Ближайшие преследователи повернулись на громкий, издевательский голос Смита и застыли с разинутыми ртами; вскоре над узкой, сжатой красно кирпичными стенами улицей повисла напряженная тишина — толпе требовалось время, чтобы осмыслить и переварить увиденное. Загнанная в угол жертва обрела неожиданного защитника. Высокий человек в кожаном комбинезоне космического разведчика сжимал бластер с привычной уверенностью профессионала. Его суровое, изборожденное шрамами лицо дочерна выгорело под яростными лучами десятков неведомых солнц, в бесцветных, почти прозрачных глазах поблескивали опасные огоньки.

Лидер толпы — кряжистый землянин в рваном комбинезоне, все еще хранившем следы форменных нашивок патрульной службы, колебался не более двух секунд. На распаленном охотничьим азартом лице появилось странное недоумение, тут же сменившееся гневом.

— Шамбло! — прохрипел оборванец и бросился вперед.

— Шамбло! — взревела толпа, накатываясь на Смита.— Шамбло! Шамбло!

Смит стоял, расслабленно привалившись к стене и скрестив руки на груди,— поза, начисто отрицавшая какую-либо готовность к быстрым действиям. Однако не успел вожак сделать и одного шага, как ствол бластера, только что лежавший на сгибе левого локтя разведчика, описал полукруг, узкий пучок яростного иссиня-белого света взрезал мостовую огненной, рассыпающей искры дугой. Этот знак не нуждался в толкованиях: толпа смешалась, передние ее ряды отхлынули назад, задние продолжали напирать; губы Смита изогнулись в саркастической усмешке. Однако вожак оказался смелее своих последователей: угрожающе сжав кулаки, он шагнул к раскаленной, быстро тускневшей черте.

— Так ты что,— зловеще поинтересовался Смит,— хочешь пересечь мою границу?

— Отдай нам эту девку!

— Отдать? — изумился Смит.— А вы что, не можете взять ее сами? Руки коротки?

Безрассудная, казалось бы, наглость разведчика основывалась на трезвом, холодном расчете. Опытный психолог, он прекрасно знал повадки толпы и мог достаточно точно оценить ситуацию. Опасность, конечно же, была, но не смертельная. Никто не размахивал оружием, девушка в красном вызывала у загонщиков кровожадную, абсолютно необъяснимую ярость, однако на Смита это чувство не распространялось. Воинственная толпа давно бы схватилась за бластеры, а эти ребята только размахивают кулаками, откуда следует непреложный вывод: дать пару зуботычин могут, но никак не более. Смит широко ухмыльнулся и принял прежнюю расслабленную позу.

Толпа снова двинулась вперед, угрожающие выкрики звучали все громче и громче. Судорожные всхлипывания девушки превратились в почти непрерывный стон.

— Что вам от нее нужно? — спросил Смит.

— Это Шамбло! Ты что, не видишь, что она — Шамбло? Вышвырни девку сюда, а дальше мы о ней сами позаботимся.

— Сейчас о ней забочусь я,— лениво процедил Смит.

— Да она же Шамбло! Ты что, совсем идиот? Мы никогда не оставляем этих тварей в живых! Дай ей хорошего пенделя, и дело с концом!

Слово «Шамбло» не имело для Смита ровно никакого смысла, а угрозы и требования только укрепляли его врожденное упрямство. Люди подступили к самому краю остывшей уже борозды, от диких, яростных воплей закладывало в ушах.

— Шамбло! Вышвырни ее сюда! Отдай нам Шамбло! Шамбло!

Маска ленивого безразличия становилась опасной — этак они могут недооценить противника.

— Назад! — Смит распрямился и угрожающе повел стволом бластера,— Назад, если хотите жить! Она моя!

Нет, он и в мыслях не имел применять оружие. Один-единственный выстрел — и все, можно заказывать гроб, а кому же охота расставаться с жизнью ради хоть самой распрекрасной девицы? Ребята отнюдь не настроены убивать невесть откуда взявшегося землянина, только не нужно их провоцировать. А вот поколотить — это они могут. Смит внутренне подобрался, готовясь встретить натиск толпы.

Но тут произошло нечто неслыханное, невероятное. Ближайшие к Смиту люди — те из них, кто расслышал за общим гомоном его наглую, вызывающую угрозу,— отшатнулись. На их лицах не было ни страха, ни даже недавней ярости — только полное, безграничное изумление.

— Твоя? — недоуменно переспросил вожак.— Она твоя?

Смит картинно расставил ноги, заслоняя жалкую, съежившуюся фигурку девушки.

— Да.— Он снова повел стволом бластера.— Моя. И вы ее не получите. Отойдите.

Немой ужас мешался на продубленном всеми ветрами лице вожака с чем-то вроде брезгливости и недоумения. Недоумение победило.

— Так значит, твоя?

Смит коротко кивнул. Экс-патрульный отступил на шаг, взмахнул рукой и произнес — нет, презрительно выплюнул три слова:

— Это — его тварь.

Крики стихли, люди заметно расслабились, все они, как один, смотрели на Смита с безграничным, не поддававшимся никакому разумному объяснению презрением.

— Твоя так твоя.— Вожак сплюнул на мостовую, растер плевок ногой, повернулся и пошел прочь.— Только,— бросил он через плечо,— не разрешай ей больше шататься по нашему городу.

Воинственные выкрики мгновенно прекратились, толпа разбилась на кучки и начала расходиться. Смит был ошарашен, он ничего не понимал. Ураганы страстей не стихают мгновенно — как и природные ураганы. Ну где это видано, чтобы кровожадная агрессивность озверевшей толпы вот так вот взяла и исчезла сама собой, словно ее и не было? И почему на лицах этих людей смешались презрение, брезгливость и даже — что уж совсем невероятно — сострадание? Лаккдарол не отличается особой строгостью нравов, простое заявление «эта девушка моя» не шокировало бы здесь и малого ребенка. Нет, Смит буквально кожей ощущал, что странная реакция толпы имеет совсем другую, глубинную причину. Отвращение появилось на всех лицах одновременно, рефлекторно — словно он признался, что завтракает грудными младенцами или поклоняется Фаролу.

Люди расходились поспешно, чуть ли не бегом, словно боясь подхватить какую-то неизвестную заразу; улица быстро пустела. Гибкий, как лоза, венерианин ухмыльнулся через плечо, издевательски крикнул «Шамбло!» и исчез за углом. Мысли Смита пошли по новой колее. Шамбло. Это что, по-французски? Да, похоже. Странно слышать это слово и — пользуясь терминологией Алисы — еще страньше, в каком значении они его используют. «Мы никогда не оставляем этих тварей в живых» — так вроде бы сказал вожак. Смит смутно припомнил что-то такое... строчку из древнего писания... «Ворожеи не оставляй в живых»[2]. Он улыбнулся сходству формулировок — и тут заметил стоящую рядом девушку.

Она поднялась на ноги совершенно бесшумно. Разведчик засунул бластер в кобуру, скользнул взглядом по необычно смуглому лицу, а затем уставился на него с откровенным любопытством человека, увидевшего существо чуждой породы. Девушка никак не относилась к роду людскому. Смит понял это с первого взгляда, несмотря на то что тело ее имело типично женские формы, а красное (кожаное, как стало теперь понятно) платье сидело на ней с непринужденностью, недоступной обычно инопланетянам, одевающимся «под человека». Зато в зеленых глазах, вертикально прорезанных узкими кошачьими зрачками, не было ничего человеческого. Зрачки ритмично пульсировали, в их глубине таилась какая-то темная, древняя мудрость, мудрость зверя, видящего то, что недоступно человеку... Смита передернуло, по спине забегали мурашки, словно о чем-то предупреждая его.

У девушки не было ни бровей, ни ресниц; красный тюрбан, туго обвивавший вполне человеческую голову, скрывал, по всей видимости, неприглядную лысину. Пальцы — по четыре на руках и ногах — заканчивались острыми, чуть изогнутыми когтями, втягивающимися, как у кошки. Девушка облизнула губы языком — тонким, плоским розовым язычком, таким же кошачьим, как зеленые глаза и когти,— и заговорила. Заговорила с трудом, запинаясь, ее гортань и язык явно не были приспособлены к человеческой речи.

— Не... боюсь. Теперь.

Жемчужно блеснули и пропали острые кошачьи зубки.

— Чего это они за тобой гонялись? — поинтересовался Смит.— Что ты им такого сделала? Шамбло... это что, так тебя звать?

— Я... не говорю вашим... языком.— Девушка (или как ее называть?) спотыкалась на каждом слове.

— А ты попробуй, постарайся. Мне хочется знать. Почему они тебя преследовали? И что теперь — тебя можно оставить на улице или лучше куда-нибудь спрятать? Эти ребята совсем озверели.

— Я... пойду... с... тобой,— уверенно, хоть и с запинкой сообщила странная особа.

— Ну, ты даешь! — ухмыльнулся Смит.— И кто ты, кстати, такая? На кошку смахиваешь.

— Шамбло.

Погромщики выкрикивали это слово с ненавистью, девушка произнесла его серьезно и даже торжественно.

— А где ты живешь? Ты марсианка?

— Я пришла из... из далеко... из давно... из далекой страны.

— Подожди! — рассмеялся Смит.— Давай разберемся. Так ты, получается, не марсианка?

Шамбло гордо выпрямилась, вскинула обмотанную тюрбаном голову, в ее позе появилось что-то царственное.

— Марсианка? — презрительно улыбнулась она,— Мой народ... это... это... у вас нет... такого слова. Ваша речь... для меня... трудная.

— А твой язык? Скажи что-нибудь по-своему, может, я его и знаю.

В глазах Шамбло мелькнула — Смит мог в этом поклясться — легкая, чуть снисходительная ирония.

— Когда-нибудь... потом... я поговорю с тобой... на своем... языке.— Узкий, как у кошки, язычок розовым пламенем обежал ее губы и скрылся во рту.

Смит услышал ритмичный хруст щебенки под чьими-то ногами и решил повременить с ответом на странное обещание. Появившийся из-за угла марсианин заметно покачивался, от него за милю несло венерианским сегиром. Заметив в глубине дверного проема яркое красное пятно, герой пустынных марсианских горизонтов прервал свой многотрудный путь и тупо воззрился на девушку. Секунды через две в насквозь проспиртованной голове что-то сработало.

— Шамбло! — Ноги героя подгибались и разъезжались, но все же он отважно бросился в атаку.— Ну, забодай меня Фа-рол... Шамбло!

— Иди куда идешь,— посоветовал Смит, презрительно оттолкнув грязную, со скрюченными пальцами руку.

Марсианин попятился и наморщил лоб, мучительно стараясь понять, что же тут такое происходит.

— Она что,— прохрипел он наконец,— твоя? Зут! С чем я тебя и поздравляю.

А затем сплюнул — точь-в-точь как тот, в драной форме,— и двинулся дальше, бормоча самые непристойные и кощунственные выражения из богатейшего лексикона пустынников.

В Смите поднималось какое-то непонятное, неуютное чувство.

— Пошли,— сказал он, проводив марсианина глазами.— Если дело обстоит так серьезно, тебе лучше спрятаться. Куда тебя проводить?

— К тебе,— промурлыкала девушка.

Смит резко обернулся и взглянул в изумрудно-зеленые глаза. Непрестанно пульсирующие зрачки раздражали его, беспокоили; казалось, за ними есть непроницаемый барьер, не позволяющий заглянуть вглубь, в темные бездны животной мудрости, и этот барьер может в любую минуту распасться, отойти в сторону, как шторка фотографического затвора.

— Ладно, пошли,— сказал он и шагнул на тротуар.

Шамбло поспевала за размашистыми шагами разведчика без всяких видимых усилий. Даже в тяжелых походных сапогах Смит ступал мягко, как кошка, это знала вся Солнечная система, от Венеры до спутников Юпитера, и все же здесь, на этой узкой лаккдарольской улице, были слышны только его шаги — девушка скользила по грубой щебенчатой мостовой абсолютно бесшумно, словно бесплотная тень.

Он выбирал самые пустынные улицы и переулки, благодаря всех богов, что идти недалеко. Каждый встречный считал своей обязанностью проводить обычную вроде бы пару взглядом, в котором мешались все те же — совершенно необычные — ужас и отвращение.

Меблированный дом, где он снимал однокомнатную клетушку, располагался на самой окраине и мало чем отличался от заурядной ночлежки. В те дни Лаккдарол только превращался из лагеря поселенцев в нечто напоминающее город, приличного жилья там практически не было, к тому же полученное задание было весьма щекотливым и не позволяло Смиту афишировать свой приезд в эту дыру. Да и что там особенно жаловаться, ему доводилось ночевать в местах и похуже, и еще не раз еще доведется.

На улице не было ни души; девушка поднялась следом за Смитом по лестнице и проскользнула в комнату, не замеченная никем из обитателей дома. Смит закрыл дверь, привалился к ней спиной и стал с интересом ждать, как отнесется неожиданная гостья к не слишком презентабельной обстановке.

Несвежие, скомканные простыни, шаткий столик, некрашеные стулья, облупленное, криво повешенное зеркало — типичная картинка из быта первопоселенцев. Шамбло равнодушно скользнула глазами по всему этому убожеству, подошла к окну и застыла, глядя на красную бесплодную пустыню, освещенную косыми лучами клонящегося к закату солнца.

— Если хочешь,— сказал Смит,— оставайся здесь до моего отъезда. Я жду одного парня, вот прилетит он с Венеры, и мы тронемся дальше. Ты там как, не голодная?

— Нет,— с непонятной торопливостью откликнулась девушка,— Я не буду... испытывать... необходимости в пище... некоторое... время.

— Ну и хорошо,— Смит окинул комнатушку взглядом и непроизвольно поморщился.— Я сейчас уйду и вернусь довольно поздно. Можешь сидеть здесь, можешь прогуляться, делай как знаешь, только дверь, пожалуйста, запирай. И сейчас за мной тоже запри. Уйдешь — положи ключ под коврик.

Он повернулся, вышел на лестницу, услышал негромкий скрип ключа в замке и расплылся в улыбке. Уйдет, конечно, уйдет, какая же дура будет сидеть в этой конуре до самой ночи?

А раз так — выбросим ее из головы. Мысли Смита вернулись к другим, более важным делам, отошедшим на время в сторону. Задание, забросившее его в Лаккдарол, лучше не обсуждать. Так же как и все предыдущие. И последующие. Разные люди живут по-разному; жизнь Смита протекала в сумеречных, мало кому знакомых закоулках мира, где нет никаких законов, кроме бластера. Достаточно сказать, что он живо интересовался торговым портом, в частности — экспортными грузами, и что «парнем», которого он ждал, был не кто иной, как знаменитый венерианин Ярол. Тут, пожалуй, самое время вспомнить о «Деве», на борту которой должен был прибыть Ярол. Маленькая, юркая космическая яхта, сошедшая со стапелей Эдзела, она носилась между мирами с головокружительной скоростью, откровенно издеваясь над крейсерами и пограничными катерами Патруля, не оставляя преследователям ни малейшего шанса на успех. Смит, Ярол и «Дева», в прошлом эта лихая троица доставила руководству Патруля уйму неприятностей и седых волос, будущее виделось Смиту в еще более радужном свете. Он распахнул дверь и вышел на пересеченную длинными тенями улицу.

Днем лаккдарольцы — многие лаккдарольцы — работают, ночью же они, все до единого, «гуляют», то есть предаются самому разнузданному разгулу. Им что, вообще сна не требуется? Местные условия? Так ведь то же самое происходит в любом форпосте земной цивилизации, на любой из осваиваемых человеком планет. Новая порода людей? Скорее уж очень старая, точно так же вели себя первопроходцы, осваивавшие когда-то труднодоступные уголки Земли. А доберется человек до других галактик — он и там круто погуляет.

Скрашивая такими в высшей степени глубокомысленными рассуждениями недолгий, но скучный путь, Смит приближался к центру города.

Вспыхивали фонари, улицы просыпались, наполнялись нестройным гомоном горожан, через час гулянка будет в полном разгаре. Нас абсолютно не касается, куда и зачем он шел. Смит был там, где толпа роилась особенно густо, где огни сверкали особенно ярко, где на мраморных стойках звенели серебряные монеты, где из черных венерианских бутылок в прозрачное, как воздух, стекло мелодично булькал красный сегир, а совсем уже под утро он снова оказался на улице, под черным, вечно безоблачным небом, по которому с неприличной для небесных светил торопливостью ползли Фобос и Деймос. А в том, что мостовая под его ногами заметно покачивалась, нет ничего удивительного и тем более предосудительного. Глотать сегир в каждом лаккдарольском баре от «Марсианского агнца» до «Нью-Чикаго» включительно и после этого сохранить полную координацию движений — на такой подвиг не способен никто из живущих, далее Смит. Как бы там ни было, он нашел дорогу домой без особых трудностей, затем потратил пять минут на поиски ключа — и радостно вспомнил, что ключ остался дома, в двери. Что автоматически привело к другому, не столь уже радостному воспоминанию.

Он постучал в дверь и прислушался. Ни шороха, ни шагов — мертвая тишина. Ушла, слава тебе гос... но тут замок щелкнул, дверь распахнулась; девушка бесшумно отступила к окну, черный силуэт на фоне усыпанного звездами неба. Свет в комнате не горел.

Смит щелкнул выключателем, ухватился для равновесия за дверную ручку и прислонился спиной к косяку; свежий ночной воздух заметно его протрезвил. Нет смысла напоминать, что алкоголь ударял знаменитому разведчику преимущественно в ноги, оставляя голову относительно ясной,— иначе путь его по стезе беззакония закончился бы гораздо, гораздо раньше. Он стоял и смотрел на девушку, залитую безжалостным светом голой потолочной лампы, смаргивая от нестерпимой яркости красного платья.

— Так ты, значит, осталась.

Факт очевидный и вряд ли нуждавшийся в констатации.

— Я... ждала.

Она стояла лицом к Смиту, чуть откинувшись назад, узкие шоколадные пальцы цепко сжимали шершавое дерево подоконника. Поворот выключателя потушил все звезды, теперь алая с коричневым фигура словно застыла на краю черного, бездонного провала.

— Чего?

Губы Шамбло медленно изогнулись в улыбке. Ответ весьма многозначительный. Или, если хотите, совершенно недвусмысленный. Но это — по меркам земных женщин, на лице же существа чуждой расы безупречная копия кокетливой улыбки выглядела жалко и даже чуть страшновато. А с другой стороны... Плавные изгибы тела, легко угадываемые под ярко-красным тряпьем... смуглая, бархатистая кожа... жемчужный блеск зубов... Смит ощутил прилив возбуждения — и не хотел с ним бороться. Кой черт, Ярола этого не дождешься, а так хоть будет чем время занять... Светлые, как сталь клинка, глаза ощупали Шамбло с ног до головы, не упуская ни одной мельчайшей подробности.

— Иди сюда,— сказал он чуть изменившимся голосом.

Шамбло потупилась, медленно пересекла комнату и остановилась перед Смитом; на пухлых пунцовых губах дрожала все та же почти человеческая улыбка. Он взял ее за плечи, нечеловечески гладкие, бархатистые плечи, откликнувшиеся на прикосновение волной страстной — никакое другое слово тут не подходило — дрожи. Несокрушимый Нордуэст Смит задохнулся и крепко обнял девушку... ощутил мягкую податливость шоколадного, изумительно женственного тела... услышал толчки собственного сердца, резко участившиеся, когда нежные, бархатистые руки сомкнулись на его шее. А потом ее лицо было очень, очень близко, и он смотрел в зеленые, кошачьи глаза, и в самой глубине мерно пульсирующих зрачков искрилось... искрилось что-то бесконечно чуждое, и, наклоняясь к ее губам, Смит ощутил электрический разряд рефлекторного, никаких разумных доводов не признающего отвращения. Он не понимал, в чем тут дело, и не смог бы подобрать слова, способные описать это ощущение, но отвратительным стало все: мягкая, бархатистая кожа, яркие, ждущие поцелуя губы на почти человеческом лице, ночная тьма в глубине звериных зрачков; он вспомнил кровожадную толпу и вдруг, неожиданно для себя самого понял этих людей, понял бешеную ненависть, горевшую на их лицах, понял их брезгливое презрение.

— Господи! — хрипло выдохнул Смит, не подозревая, что прибегнул к древнейшему, пришедшему из глубины веков заклинанию против сил зла и тьмы, а затем схватил девушку за локти, грубо отшвырнул ее прочь и снова привалился к двери, тяжело дыша и пытаясь смирить бешеную вспышку ничем не объяснимой ненависти.

Шамбло пролетела через всю комнату и упала ничком, уронив голову на руки. И тут Смит увидел нечто неожиданное — из-под тюрбана, скрывавшего, как он думал до этого момента, неприглядную лысину, выбилась плотная прядь ослепительно красных волос. Более того, ему на мгновение почудилось, будто эта прядь, отчетливо выделявшаяся на смуглой коже щеки, шевелится, извивается... Бред какой-то. Он ошарашенно потряс головой и всмотрелся снова.

Но в тот же самый момент Шамбло торопливо, типичным женским движением спрятала выбившиеся волосы под тюрбан и снова уронила лицо в ладони. Смит заметил в щелке между пальцами блеск опасливо поглядывающего глаза, а может, это ему тоже показалось.

Он глубоко вздохнул и потер рукой лоб. Так что же это такое было? Все произошло слишком неожиданно и окончилось слишком быстро, а потому не удалось ни рассмотреть что-нибудь толком, ни проанализировать увиденное. «Напился ты, парень, вот и мерещится всякая чушь,— скорбно укорил себя Смит — Так что с сегаром пора заканчивать». Да был ли он вообще, этот самый клок волос? И с чего бы, спрашивается, все это кипение страстей? Ну, обнял, затем отшвырнул... Да кто она такая? Смуглая, симпатичная, девицеподобная зверюшка, вот и все, и ничуть не больше. Симпатичная, но зверюшка, так что надо всем этим можно только посмеяться. Ха-ха-ха.

Смех получился довольно неуверенный, даже жалкий.

И чтобы в будущем без этих штучек.— Голос Смита звенел справедливым негодованием.—Я тоже далеко не ангел, но всему должен быть предел. Вот, бери.

Он подошел к своей кровати, вытащил из смятой кучи пару одеял и швырнул их в дальний угол комнатушки.

— Ложись там.

Шамбло молча поднялась и начала стелить постель; сейчас она походила на мирное, послушное, несправедливо обиженное животное.

Смиту приснился странный сон, но он не понимал, что это сон: будто он проснулся в той же самой комнате, и комната была полна тьмы, и лунного света, и быстро ползущих теней, потому что Фобос, ближайший из спутников Марса, мчался по небу, будоража поверхность планеты ночной, беспокойной жизнью. И что-то... что-то жуткое и немыслимое, не имеющее названия... обвилось вокруг его шеи... что-то теплое и влажное, похожее на змею. Змея не сдавливала шею, лежала широкой свободной петлей, и от ее легких, ласкающих прикосновений по телу Смита пробегали волны опасного, неистового восторга, и был этот восторг острее любого физического наслаждения, глубже любой радости разума. Вкрадчивая, влажная теплота словно ласкала самые корни его души, ласкала с невозможной, непристойной интимностью. И вдруг в мозгу изможденного экстазом Смита вспыхнуло прозрение, тоже рожденное этим невероятным сном: душу продавать нельзя, а вслед за этим прозрением пришел ужас, переплавивший экстаз в нечто грозное, отвратительное, ненавистное — и тем самым еще более сладкое, мучительно сладкое. Он попытался поднять руки к горлу, чтобы сорвать и отшвырнуть жуткое наваждение, но попытка была слабой, неискренней, ибо телесный восторг далеко превосходил душевное отвращение, а руки не хотели повиноваться разуму. А затем, когда Смиту удалось собрать в комок всю силу воли, он обнаружил, что не может пошевелиться, его тело словно превратилось в каменную глыбу, в живой мрамор, содрогавшийся от восторга, бурлящего в каждой жилке.

Но тошнотворное отвращение нарастало, Смит упрямо боролся с кошмарным, цепенящим сном — титаническая битва духа с жалкой телесной слабостью,— боролся, пока шевелящиеся тени не стали клубиться, сгущаться, а потом тьма сомкнулась и он вернулся в спасительное забытье.

Смит проснулся от яркого солнечного света и долго лежал, пытаясь восстановить в памяти ночной кошмар. Сон удивительно походил на реальность, и все же детали его ускользали, расползались, оставляя только общее впечатление чего-то ужасного, тошнотворно-сладкого. Вот если бы вспомнить поотчетливее... Услышав негромкий шорох, он сбросил ноги с кровати, сел, посмотрел в угол и обреченно вздохнул. Девушка лежала, уютно свернувшись клубочком, и следила за ним немигающим взглядом зеленых глаз. Кошка, ну настоящая кошка, только хвоста не хватает.

— С добрым утром,— не очень приветливо пробурчал Смит.— Сон мне приснился странный, чертовщина всякая... Есть хочешь?

Шамбло молча покачала головой — и снова, как вчера, Смит уловил в ее глазах странный, ироничный блеск.

Он потянулся, широко зевнул и выбросил из головы мысли о ночном кошмаре. Всему свое время, разберемся с делами, а гам уж как-нибудь на досуге...

— Так что же мне с тобой делать? Ну, проживешь ты здесь день-два, а что потом? Я уеду, тебя с собой взять не смогу. Где твой дом? Я отвезу тебя, если не очень далеко, скажи только куда.

Тот же серьезный, немигающий взгляд, тот же отрицательный кивок.

— Не говоришь? Как хочешь, дело хозяйское. Сиди тогда здесь, пока я не выпишусь из номера, думай о своих проблемах сама, у меня и других забот по горло.

Смит нагнулся и подобрал живописно разбросанную по полу одежду.

Через десять минут он завершил свой несложный туалет, пристегнул к бедру кобуру бластера и снова повернулся к девушке.

— Видишь на столе коробку? Там какие-то пищевые концентраты. Немного, но с голоду не помрешь, а вечером я принесу что-нибудь посущественнее. И запрись, пожалуйста, как вчера.

И снова пристальный блеск зеленых кошачьих глаз и никакой реакции — ни слова, ни кивка. Смит даже не был уверен, поняла его девушка или нет, и облегченно вздохнул, услышав за спиной мягкий щелчок замка.

С каждым шагом воспоминания о кошмарном сне бледнели и растворялись, и к тому времени, как Смит вышел на улицу, мысли о странной девушке и связанных с ней происшествиях исчезли из его головы окончательно, заслоненные массой неотложных дел. Им он и посвятил все время от выхода на улицу до глубокой ночи, когда было пора возвращаться домой. Случайный наблюдатель счел бы его праздношатающимся бездельником, однако в действительности все перемещения Смита по Лаккдаролу определялись четкими, заранее поставленными целями.

Первые два часа он слонялся по космопорту, равнодушно скользя глазами по прибывающим и отправляющимся кораблям, сонно разглядывая пассажиров, стоящие на погрузке транспортники и подаваемые к ним контейнеры. На контейнеры он смотрел особенно равнодушно — и особенно часто. Он снова обошел все городские забегаловки, употребил неимоверное количество самых разнообразных напитков и поболтал о пустяках с представителями чуть ли не всех рас и миров, преимущественно на их родных языках — лингвистические способности Смита были всем известны. Он наслушался сплетен и слухов, узнал о тысячах событий, важных и самых заурядных, приключившихся на той или иной из десятков планет. Он услышал последний анекдот про венерического (а как еще прикажете его назвать?) императора, и последнюю сводку с полей китайско-арийских сражений, и последнюю песню Розы Робертсон — Алабамской розы, как называет свою любимицу мужская половина населения всех цивилизованных планет. В том числе и китайцы. И даже арийцы. Он провел этот день с немалой пользой для своих абсолютно нас не касающихся дел и только глубокой ночью, по пути к дому, вспомнил о темно-шоколадной, зеленоглазой девице,—даже не вспомнил, а позволил смутным, неоформленным мыслям об этой девице, временно загнанным в глубины подсознания, всплыть на поверхность.

Не имея ни малейшего представления, чем она питается, он купил банку нью-йоркского ростбифа, банку венерианского лягушачьего супа, дюжину местных яблок и два фунта зеленого салата, великолепно прижившегося на жаркой, плодородной почве марсианских каналов,— весьма разумный ассортимент, тот или иной элемент которого соответствует пищевым пристрастиям любой из известных разумных рас. Удачно проведенный день удачно завершился. Поднимаясь по лестнице, Смит напевал вполне пристойным баритоном последний куплет «Зеленых холмов Земли».

Смит осторожно побарабанил в запертую дверь ногой, что свидетельствует не о пробелах в его воспитании, а об изобилии покупок. После секундной паузы негромко скрипнул поворачиваемый в замке ключ, Шамбло распахнула дверь и бесшумно отступила в сторону, глядя из темноты, как он борется со своей поклажей.

— Чего ты свет-то не зажигаешь? — возмутился Смит, сваливая груз на хлипкий столик.— Ногу вот из-за тебя о стул расшиб.

— Свет и... тьма... для меня... одинаковые,— пробормотала девушка.

— Ясненько, глаза как у кошки. Да и вообще ты на нее похожа. Вот, смотри, принес тебе поесть. Выбирай, что хочешь. Любишь, киса, ростбиф? Или вы там у себя, не знаю уж где, предпочитаете лягушачий суп?

— Нет.— Шамбло испуганно потрясла головой и попятилась.— Я не могу... есть... вашу пищу.

— Так ты что же,— озабоченно нахмурился Смит,— и эти, ну, таблетки из коробки — тоже не ела?

Красный тюрбан повернулся налево, направо.

— Нет.

— Значит, у тебя крошки во рту не было — сколько там получается? — больше суток! Ты же с голоду помрешь!

— Совсем... не голодная,— равнодушно возразила Шамбло.

— Так что же тебе купить? Я еще успею, если бегом. Того она не ест, этого не ест... Да чем ты вообще питаешься? Духом святым?

— Я... поем,—негромко сказала Шамбло.— Скоро... я... поем. Ты... не беспокойся.

Затем она отвернулась к окну, к залитой лунным светом пустыне, всем своим видом показывая, что считает вопрос исчерпанным. Смит окинул узкую, стройную фигуру недоуменным взглядом, пожал плечами и взялся за банку с ростбифом. В этом обещании «скоро поем» проглядывала некая странная, тревожная двусмысленность. Да и в чем, собственно, дело? У девицы есть и язык, и зубы, и, судя по формам тела, приблизительно такая же, как у человека, пищеварительная система, так что чушь это все, будто никакая пища ей, видите ли, не подходит. Ела она пищевые таблетки, точно ела, а теперь врет, только зачем?

Из-под крышки внутреннего термосного контейнера вырвалось облачко пара, Смит вдохнул запах жареного мяса и сглотнул слюну.

— Не хочешь и не надо, мне больше достанется,— философски заметил он, вываливая содержимое банки в глубокую крышку-миску и вытаскивая из промежутка между внутренним и внешним контейнерами ложку.

Утомившись, наверно, созерцанием пейзажа за окном,— кто там знает, что у этой кошки в голове,— Шамбло повернулась и стала наблюдать, как изголодавшийся разведчик пододвигает стул к столику, садится и ест. Через некоторое время зеленый немигающий взгляд начал действовать Смиту на нервы.

— А может, поешь все-таки? — пробубнил он, торопливо проглотив кусок сочного марсианского яблока,— Вкусно.

— Пища... употребляемая мной... вкуснее,— медленно, с расстановкой промурлыкала Шамбло.

И снова, как и пять минут назад, в ее словах послышалась какая-то зловещая двусмысленность. Ночью в лесу, у потухающего лагерного костра, дети — да и не только дети — любят пугать друг друга и самих себя рассказами про всякую чертовщину, так в этих страшилках тоже... Охваченный неожиданным подозрением, Смит развернулся и взглянул на девушку.

 В ее словах — нет, скорее не в словах, а в чем-то недоговоренном — содержалась непонятная и все же явная угроза.

Шамбло встретила испытующий взгляд абсолютно спокойно, узкие зрачки, рассекавшие изумрудную зелень огромных, широко посаженных глаз, пульсировали все с той же гипнотизирующей ритмичностью, не быстрее, не медленнее. Но яркий, кроваво-красный рот и острые, как у хорька, зубы...

— И чем же это ты питаешься? — с наигранной шутливостью поинтересовался Смит.— Кровью?

Девушке потребовалось несколько мгновений, чтобы понять вопрос, затем ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.

— Ты думаешь... я... вампир... да? Нет. Я — Шамбло.

Насмешливое лицо, глубочайшее презрение в голосе, но чтобы отмести намек, нужно было его понять, Да и слово-то само — вампир. Вампиры! Детские сказочки... Только вот откуда чуждое, нечеловеческое да и вообще неземное существо знает наши человеческие сказки? Смит справедливо не считал себя ни легковерным человеком, ни — упаси господи — суеверным, и все же... Повидав на своем веку уйму вещей, он прекрасно знал, что в самой, казалось бы, невероятной легенде может содержаться рациональное зерно. А все поведение этой непонятной девицы...

Он с хрустом впился зубами в яблоко и задумался. Порасспросить бы ее хорошенько, да что толку, все равно ничего не скажет.

Покончив с мясом и закусив вторым яблоком, Смит выбросил пустую консервную банку за окно и откинулся на хлипковатую спинку стула; его бесцветные, как пасмурное небо, глаза беззастенчиво ощупывали тело девушки. Плавные изгибы упругой, податливой плоти, смуглая, бархатистая кожа, еле прикрытая алым тряпьем... Вампир там или не вампир, а вот что нелюдь — это точно. И до чего же хорошенькая нелюдь, аппетитная, просто слов нет... Глаза, как у кошки, когти, как у кошки, а сама тихонькая, как мышка. Настоящая девица давно бы врезала мне за такое наглое разглядывание, а эта сидит и вроде даже не замечает, голову свою, красным полотенцем замотанную, наклонила, в пол уставилась, лапки когтистые на коленях сложила, ну тихоня тихоней.

Шамбло удивительно напоминала настоящую, земную женщину. Тихая, застенчивая, покорная, она была мягче и нежнее самого нежного меха — если, конечно, забыть про четырехпалые когтистые пальцы, про пульсирующие зрачки зеленых кошачьих глаз, про глубокую, невыразимую словами чуждость... А извивающаяся прядь алых волос — это что, померещилось ему или правда он ее видел? А что вызвало у него ту вспышку дикого, инстинктивного отвращения — сегир или что-нибудь другое? И почему эти ребята ненавидят ее с такой кровожадной страстностью? И почему они вдруг остыли?

Смит пожирал глазами скромную, очаровательную девушку, ее прекрасное тело, еле прикрытое алым, в клочья располосованным платьем, и, несмотря на опасную загадочность этого неземного — неземного в буквальном, без всяких там поэтических метафор — создания, несмотря на смутные подозрения, роившиеся в дальнем уголке его мозга, он чувствовал мощное, неуклонно нарастающее возбуждение, слышал частый стук своего сердца... и все смотрел и смотрел на смуглую, робко потупившуюся девушку... а затем ее веки поднялись, и зеленые кошачьи глаза с бездонными, мерно пульсирующими зрачками взглянули на него в упор, и тогда, словно предостерегающий вой сирены, пришло отвращение, такое же, как вчера. Животное она, и больше никто. Скользкая какая-то, и мягкая не по-людски, и вообще...

Смит зябко поежился, встряхнул головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, и встал; слабость плоти не входила в список главных недостатков знаменитого разведчика. Он молча указал на сложенные в углу одеяла и начал приводить в порядок собственную постель.

А потом он проснулся — не так, как обычно, не постепенно выплыл из глубин забвения, а проснулся внезапно, сразу, с предвкушением чего-то очень, очень важного. В окно струился яркий лунный свет. Шамбло не спала, она сидела на сложенных одеялах вполоборота к Смиту и неспешно сматывала с головы длинную красную ленту тюрбана. Не обделенный вниманием прекрасного пола, разведчик наблюдал подобные картины бессчетное число раз, однако сейчас по его спине пробежал острый, предостерегающий холодок.

«Отвернись!» — кричало сознание в предчувствии темного, неизъяснимого ужаса, но он смотрел, затаив дыхание, смотрел, как завороженный, смотрел и смотрел... Красные складки ослабли, и... нет, в тот раз ему не померещилось... на смуглую щеку упала алая прядь... волос. Волос? Красные, как кровь, толстые, как черви... они извивались... они ползали по гладкой, бархатистой коже...

Жуткое, невозможное зрелище притягивало как магнитом; сам того не заметив, Смит приподнялся на локте. Нет, ему не показалось. Вчера волосы тоже шевелились, но он не поверил своим глазам, списал все на действие сегира, но сейчас... они удлинялись, растягивались, жили своей собственной жизнью. Волосы — а как их еще назвать? — ползали по щеке, тошнотворно извивались... Толстые и круглые, как черви... жирные, влажно поблескивающие черви... Виток... еще один... Шамбло резко отвела руку, широкая красная лента упала на пол.

Несгибаемому Нордуэсту Смиту, повидавшему на своем веку все возможные и невозможные ужасы и опасности, очень захотелось спрятаться под одеяло, зажмуриться, заорать во все горло — но он не мог даже пошевелиться. Он мог только лежать, приподнявшись на локте, и смотреть застывшими, широко открытыми глазами на красную шевелящуюся массу... волос? червей? чего?! Кошмарная пародия на курчавые женские волосы корчилась, извивалась, влажно шелестела. Более того, эти... черви? змеи?., росли прямо у него на глазах, они удлинялись, спадали девушке на плечи... густая, плотная масса, которая никак не смогла бы уместиться под туго накрученным тюрбаном.

Смит воспринимал это спокойно, почти как должное — первый шок начисто отбил у него всякую способность удивляться. А все это так же корчилось, и удлинялось, и спадало все ниже и ниже, а потом Шамбло сделала движение головой, как и любая девушка, встряхивающая распущенными волосами, и красная мерзость разлетелась по сторонам, а потом снова упала ей на плечи и продолжала извиваться и расти. Этот копошащийся ужас закрыл ее уже до самого пояса, даже ниже, и, конечно же, он не мог прятаться там, на голове, под тюрбаном, это было просто невозможно, и он все шевелился и шевелился, становился все длиннее и длиннее. Разворошенное гнездо красных безглазых червей... А откуда я взял, что безглазых?.. Или кишки из распоротой утробы какого-то невозможного чудовища — кишки, обретшие собственную жизнь, тошнотворные свыше всякой меры.

Тело Смита окаменело, стало чужим и далеким.

Шамбло закинула эту мерзость за спину, и Смит с ужасом понял, что сейчас она повернется, еще мгновение — и она на него посмотрит, и этот кошмар будет кошмарнее всех предыдущих кошмаров. Он знал, что каменное оцепенение не позволит ему зажмуриться, отвести глаза, к тому же в тошнотворном зрелище была какая-то странная, болезненная привлекательность, даже красота...

Она поворачивалась. Несказанный ужас, плотно облепивший ее плечи, откликнулся на медленное движение головы судорожными волнами, чудовищные черви (змеи? кишки?), спадавшие теперь до самого пола, корчились и извивались. Шамбло медленно поворачивалась к окаменевшему от ужаса Смиту. Ее четкий профиль смещался, укорачивался, превращался в округлое лицо — лицо скромной, прелестной девушки, обрамленное красной, влажной копошащейся нечистью...

Ее взгляд был как удар. Волна конвульсивной дрожи, зародившаяся где-то в области крестца, пробежала вдоль позвоночника, хлынула в голову и исчезла, оставив после себя длинную, как санный след, полосу ледяного оцепенения; Смит покрылся пупырышками гусиной кожи. Но все это не имело никакого значения. Он уже не осознавал ни своей каменной неподвижности, ни холодного ужаса, ставшего чем-то привычным, почти банальным, ибо бездонный, бесконечно долгий взгляд зеленых, как майская трава, глаз предвещал нечто, чему нет и не будет названия, нечто невозможное и манящее, а беззвучный голос искушал его странными, непонятными обещаниями.

Смит уже падал в бездонную пропасть полной, снимающей все заботы покорности, когда вид этой скользкой, противоестественной, тошнотворно копошащейся мерзости — вид, воспринимаемый одними глазами, без малейшего участия ошеломленного рассудка, — вырвал его из манящей тьмы.

Шамбло встала. На этот раз вместо жалкого, в клочья изодранного платьишка на ней была длинная, до самого пола, алая мантия, сотканная из жутких, влажно извивающихся прядей. Вытянув вперед руки, она раздвинула живую завесу, скрывавшую смуглое, прекрасное тело, закинула тяжелую, непрестанно шевелящуюся массу за спину и смущенно улыбнулась. Юная, очаровательная девушка с отвратительными, алыми, как слепая ярость, змеями вместо волос... Смит понял, что перед ним Медуза.

Это понимание, пришедшее из туманных глубин прошлого, на мгновение разбило ледяные оковы ужаса, и он снова встретил взгляд зеленых, полуприкрытых тяжелыми веками глаз, увидел загадочную, манящую улыбку. Шамбло широко развела руки. В простом, предельно откровенном жесте содержался такой необоримый призыв, что Смит стряхнул с себя оцепенение и медленно, словно зачарованный, пошел навстречу красоте, одетой в живой, умопомрачительный ужас.

Но и в этом ужасе, в холодном кипении влажной, ослепительно алой массы, в скольжении лунного света по толстым, упруго змеящимся отросткам тоже была своя красота — красота жуткая, леденящая, намного более жуткая, чем самое отвратительное уродство.

Только все это было, где-то далеко за гранью понимания, ибо в его мозгу снова звучал беззвучный, вкрадчивый голос, обещавший невозможные ласки, невероятное наслаждение, а глаза горели прозрачной изумрудной зеленью, и сквозь темные, пульсирующие разрезы кошачьих зрачков взгляд его проникал во тьму — тьму, содержавшую все, что только есть на свете...

И в этой кромешной тьме, за чуть приоткрытыми створками сверкающих изумрудных окон, были все восторги мира и все страдания, вся его красота и все уродство. Он угадал это сразу, с первого взгляда в звериные глаза спасенной от погромщиков девушки, угадал — и не поверил своей догадке.

Губы Шамбло зашевелились. В тишине раздался страстный, торжествующий шепот:

— Теперь... я буду... говорить с тобой... на своем языке, о мой возлюбленный!

Шепот звал и ласкал, обещал и принуждал, сладкой нежностью проникал в потаенные глубины сознания. Смит содрогался от ужаса и ненависти, однако его руки скользнули под теплую, влажную, копошащуюся завесу, смуглое, невероятно гибкое и податливое тело прильнуло к его груди, нежные руки страстно обвили его шею, а затем алый, несказанный ужас сомкнулся вокруг него.

Тысячи раз Смит снова увидит этот момент в ночных кошмарах, которые не оставят его до самой смерти. Тошнотворный, мерзкий запах не давал вздохнуть, толстые, дрожащие черви жадно облепили каждый дюйм его тела, они корчились и скользили, их липкая влага и тепло без помех проникали через одежду, миллионами огненных жал они впивались в кожу.

А затем — вспышка противоречивых чувств, последняя попытка сопротивления, окончившаяся тем, чем и должна была окончиться,— провалом в полное беспамятство. Он вспомнил вчерашний кошмарный сон — сон, превратившийся теперь в кошмарную реальность, ибо нежные, настойчивые ласки теплых, влажных змей действительно наполняли его невероятным блаженством, экстазом, который выше любого плотского наслаждения, выше любой радости разума,— восторгом, проникавшим в темные, неизведанные глубины души. Смит окаменел, как жертвы Медузы в древних легендах. Через каждую его жилку, через каждый атом его тела, через каждый неосязаемый атом того, что люди называют душой,— через все, что составляло Нордуэста Смита, проникало гнусное, непрошеное наслаждение. Смит осознавал эту гнусность, изо всех сил старался о ней не забыть, хотя на жуткие, отвратительные ласки, от которых в ужасе отшатнулась его душа, тело откликнулись ослепительными вспышками экстаза, и даже в неприступной крепости души угнездился некий подленький, дрожащий от блаженства предатель. Смит беспомощно наблюдал, как бесстыдные змеи заползают в самые сокровенные уголки его души, и холодел от безысходного отчаяния — ведь душу нельзя продавать. И таял на костре безудержного, через край бьющего восторга.

И понимание этого, это рвущее душу противоречие, эта противоестественная смесь восторга и отвращения — все пришло в тот сверкающий, долгий, как вечность, момент, когда над ним сомкнулась чудовищная живая завеса, когда его обвили алые змеи, чей яд — наслаждение. Недвижный, как камень, он не мог пошевелиться в их страстных, липких объятиях. Его охватила безмерная слабость, и с каждой новой волной блаженства слабость нарастала, а предатель, угнездившийся в душе, окреп, перестал скрываться и заглушил голос, вопящий от отвращения. А затем словно что-то в нем надломилось, и он прекратил борьбу, тщетную с самого начала, и погрузился в сверкающую тьму, в забвение, где не осталось ничего, кроме бешеного, всепоглощающего экстаза.


Между узкими, правильно очерченными бровями молодого венерианина сошлись озабоченные морщины; войдя с улицы в полумрак подъезда, он достал из кармана ключ и начал торопливо подниматься по лестнице. Изящный и белокурый, как все его собратья, он хранил на лице выражение полной, чуть ли не ангельской невинности — абсолютно обманчивое, что тоже характерно для уроженцев второй планеты. Не следует, однако, преувеличивать этой обманчивости. «Ангел? — поразился бы чуть более внимательный наблюдатель.— Скорее уж падший ангел — пусть и начисто лишенный мрачного сатанинского величия». Стоит ли удивляться такой характеристике, если в глазах Ярола непрестанно плясали дерзкие чертенята, а за долгие годы головокружительных авантюр, заслуживших ему, так же как и Смиту, почетное место в списке личностей, наиболее ненавистных для Патруля, в уголках ангельского рта наметились жесткие, саркастические складки.

А сейчас, взлетая по лестнице обшарпанного меблированного дома, он готовился к самому худшему.

Прибыв на Лаккдарол утренним лайнером,— прекрасная «Дева», превращенная при помощи краски и прочих не столь уж хитрых ухищрений в неприметную замарашку, проделала путь в грузовом трюме,— Ярол обнаружил крайне прискорбную ситуацию. Дела, которые он надеялся застать почти завершенными, пребывали в зачаточном состоянии. Спешно — и осторожно — проведенное расследование выявило еще более тревожный факт: Смит установил массу полезных контактов, а затем исчез, как в воду канул. Срыв задания серьезно угрожал не только карману, но и личной безопасности партнеров, к тому же Смит всегда отличался крайней обязательностью. Вывод напрашивался сам собой: знаменитого разведчика постигла судьба многих знаменитых разведчиков, а иначе он просто... Да нет, что уж тут ругаться, Смит не мог подвести.

Нахмурившись еще сильнее, Ярол сунул ключ в скважину и осторожно приоткрыл дверь.

И сразу почувствовал что-то очень, ну очень неладное. Из темной комнаты с наглухо зашторенными окнами исходила плотная, почти осязаемая волна странного, одуряющего, тошнотворно-сладкого запаха. В мозгу Ярола шевельнулись воспоминания, пришедшие из глубины веков, от дальних его предков, древних обитателей венерианских болот.

Он положил руку на бластер и распахнул дверь пошире. Темно, но все вроде бы в порядке — ни трупов, ни разгрома, только вот в углу валяется какая-то странная куча, тряпье не тряпье... Через секунду привыкшие к темноте глаза уловили какое-то шевеление... Ярол судорожно вдохнул и замер. Плотная масса красных, влажно поблескивающих... змей? гигантских червей?., ну прямо трупные черви, облепившие дохлую кобылу... или кишки на бойне... И все это находилось в непрерывном движении, скользкие... щупальца? отростки? отростки чего?., корчились, извивались, переползали с места на место... жили! Кожа венерианина покрылась холодным потом, смутная, еле оформленная догадка превратилась в твердую уверенность. Коротко выругавшись, он выхватил бластер, шагнул в комнату и захлопнул за собой дверь.

— Смит! — Его голос срывался от ужаса.— Нордуэст!

Отвратительная масса вздрогнула, пошла крупной рябью и снова закопошилась, может быть — чуть энергичнее.

— Смит! Смит! — Ярол взял себя в руки, теперь он говорил спокойно и настойчиво,— Смит!

Алый, влажно поблескивающий кошмарный клубок судорожно передернулся, замер и начал медленно, неохотно расступаться. Беспрестанно извивающиеся щупальца отделялись от общей массы и отпадали в сторону, обнажая нечто жуткое, белесое, густо измазанное слизью.

— Смит! — Ярол старался вложить в свой хриплый шепот всю силу убеждения.— Нордуэст!

Белесое нечто шевельнулось, начало медленно подниматься... медленно, как во сне, как в кошмарном сне... Через минуту —  или через вечность? — движение прекратилось, в самом центре растревоженного змеиного гнезда сидел человек, бывший некогда Нордуэстом Смитом. Змеиные объятия покрыли его сплошным слоем омерзительной слизи, его глаза превратились в тусклые, безжизненные стекляшки, на мертвенно сером лице застыло выражение нездешнего блаженства, сладкого ужаса, жгучего, ни с чем земным не сравнимого экстаза.

Смит сидел абсолютно неподвижно, устремив на Ярола потухшие, безжизненные глаза, а тем временем мерзкие черви, лишь отчасти оставившие свою добычу, ползали, извивались, нежно поглаживали...

— Смит... иди сюда! ... Вставай!.. Смит!.. Смит!

Ярол шептал все громче, все повелительнее — однако не решался шагнуть вперед, оторваться от двери.

И Смит встал — встал медленно и неуверенно, встал, как лунатик, как оживленный некромантом труп. Красные щупальца скользили по его ногам, свивались вокруг колен, ласкали, поддерживали, не давали упасть, вливали в безжизненное тело чужую, постороннюю силу.

— Уходи.— Смит говорил ровным, механическим голосом; жуткая экстатическая маска словно прилипла к его лицу.— Уходи. Оставь меня в покое.

— Смит! — отчаянно выкрикнул Ярол.— Послушай, Смит! Смит, ты меня слышишь?

— Уходи,— произнес все тот же монотонный голос.— Уходи. Уходи. Ухо...

— Только вместе с тобой! Ты слышишь? Смит! Смит! Я сейчас...

Память поколений заставила его смолкнуть на полуслове, холодным огнем обожгла позвоночник — алая, шевелящаяся масса поднималась с пола, обретала новую форму...

С губ Ярола сорвалось давно забытое имя бога, он вжался спиной в стену и поднял бластер. Воспитанный на древних легендах, венерианин знал, что произойдет дальше, и это знание было страшнее любых сомнений.

Бешено извивающиеся щупальца расступились, в просвете показалось человеческое — нет, получеловеческое! — лицо, сверкающие изумруды кошачьих глаз звали, приказывали...

— Шор! — с отчаянием выдохнул Ярол, заслоняя лицо рукой: за какую-то долю секунды страшный, завораживающий взгляд наполнил его тело сладкой, опасной усталостью, почти парализовал волю.

— Смит! — крикнул он, теряя последние крохи надежды.— Смит, ты меня слышишь?

— Уходи,— сказал голос, похожий и бесконечно непохожий на голос Смита.— Уходи.

Ярол плотно зажимал глаза рукой — и все же он знал, точно знал, что, раздвинув змеиные пряди, скрывавшие прежде смуглое, прекрасное тело, бок о бок со Смитом стоит очаровательная девушка, облаченная в живой, копошащийся ужас. И он чувствовал на себе ее взгляд, слышал в мозгу голос, приказывающий опустить руку, опустить руку, опустить руку... Он знал, что надежды нет. И это знание придавало ему новую, отчаянную храбрость — боится только тот, кому есть что терять. А голос то оглушительно гремел, приказывая прекратить напрасное сопротивление, опустить руку, провалиться в бездонную тьму узких, кошачьих зрачков, то вкрадчиво ворковал, нашептывал обещание безбрежного, невыразимого блаженства...

И все же Ярол выстоял перед сокрушительным напором, чудом — но выстоял. Чудо второе, еще большее: подняв бластер над головой и отвернув лицо в сторону, он пересек узкую комнату и попытался вслепую вытащить Смита. После долгого ощупывания пустоты, рука Ярола наткнулась на мокрое, тошнотворно липкое плечо землянина, но в тот же самый момент его собственную щиколотку захлестнуло что-то мягкое, бесконечно нежное, и он содрогнулся от грязного, отвратительного блаженства.

Ярол скрипнул зубами, вцепился понадежнее в плечо, покрытое слизью едва ли не гуще, чем щупальца, одно за другим обвивавшие его лодыжки, и чуть не отдернул руку, ощутив слабый, но безошибочно узнаваемый укол все того же отвратительного наслаждения.

Повелительный голос заглушал все звуки, все мысли. Ярол почти утратил контроль над телом, но продолжал борьбу. Сделав огромное, непомерное усилие, он вырвал Смита из змеиных объятий, услышал тошнотворное чмоканье щупальцев, неохотно расстающихся со своей добычей,— и с ужасом понял, что безнадежно запутался в тех же самых живых силках. Безнадежно, ибо лишь крошечная часть его рассудка продолжала сопротивление, а тело хотело капитулировать — мечтало капитулировать! — и в манящем, искушающем шепоте звучало торжество близкой верной победы...

— Шор! Шор и’данис...— Час назад Ярол и под страхом смертной казни не смог бы вспомнить эту детскую, наивную молитву,— Шор мор’ла-рол...

Повернувшись к центру ужаса спиной, он обрушил на красных, плотоядно извивающихся червей тяжелый походный сапог. Черви отпрянули, судорожно сворачиваясь кольцами, это была крошечная, но все же победа. Ярол знал, что другие, точно такие же, тянутся сзади к его горлу, что рано или поздно они добьются своего, знал — но не прекращал безнадежного сопротивления.

Он топтал, и пинал, и снова топтал, а затем почувствовал, что полностью вырвал свои ноги из цепких слизистых пут, и отскочил в сторону, качаясь от безмерной усталости и дрожа от омерзения; только теперь он заметил на стене облупленное, криво повешенное зеркало. В зеркале отражались щупальца, готовые обвиться вокруг его горла, и девушка с огромными зелеными глазами, одетая в алый, влажный, змеящийся ужас. А ведь он когда-то читал... вспышка отчаянной надежды на мгновение отбросила чужую, парализующую силу.

Не теряя ни секунды, ни мгновения, Ярол вскинул руку с бластером к плечу, прицелился отражением ствола в алый, заполнивший все зеркало кошмар и нажал на спуск. Узкий клинок ослепительного небесно-голубого пламени вонзился в самый центр мерзостного сплетения, в уши ударил тонкий, пронзительный вопль, вопль звериной злобы и ненависти. Ярол выронил оружие, покачнулся и осел на пол.


Нордуэст Смит открыл глаза. В солнечных лучах, пробивавшихся сквозь грязные, сроду немытые оконные стекла, весело плясали пылинки. Во рту и в горле он почувствовал знакомый ожог сегира. Что-то мокрое и холодное неприятно шлепало по щекам. Прямо как рыба хвостом...

— Смит! — Голос Ярола доносился откуда-то очень издалека, может, даже с другой планеты.— Да ты очухаешься когда-нибудь или нет? Нордуэст! Проснись, зараза! Сколько я тут должен с тобой нянькаться?

— А-я-и-не-сплю,— нечленораздельно, но с большим достоинством возразил Смит.— А в чем дело?

Вместо ответа о его зубы стукнулось что-то твердое, похожее на край стакана.

— Глотай, придурок! — На этот раз Ярол говорил где-то рядом и очень раздраженно.

Смит послушно глотнул. Огненная жидкость прокатилась по пищеводу, зажгла в желудке яркий, уютный костер. Блаженная теплота пробуждала организм из сонного оцепенения, помогала стряхнуть сокрушительную, неизвестно откуда взявшуюся усталость. Он лежал, закрыв глаза, вслушиваясь в свои ощущения. Мало-помалу алкогольная теплота добралась до головы, в отупевшем мозгу что-то шевельнулось... что-то такое... жуткое... жуткое и сладостное... что же это было?

— Господи,— хрипло выдохнул Смит и попытался сесть.

Слабость словно ждала этого момента. Стены комнаты бешено завертелись и начали валиться в сторону, Смит начал было падать, но уперся спиной во что-то теплое и твердое. Подождав, пока комната успокоится, он осторожно повернул голову и запоздало понял, что сидит, опираясь о надежное плечо боевого товарища. Правая рука друга запрокидывала стакан.

Ярол вылил в рот последнюю каплю сегира, взглянул на Смита и коротко, истерически хохотнул.

— Ну, Фарол тебя задери...— Он поперхнулся и закашлялся.— Ну, Нордуэст, ты даешь! Эту историю я тебе никогда не забуду! Это что, скажу я тебе, когда ты будешь вытаскивать меня из очередной задницы, а вот помнишь, как я...

— Ладно,—отмахнулся Смит,— кончай треп. А что это, собственно, было? Каким образом...

— Шамбло.— На лице Ярола не осталось и тени улыбки.— Шамбло! И как это тебя угораздило?

— А кто она такая — эта Шамбло?

— Так ты что, вправду не знаешь? Где ты нашел эту тварь? И какого, спрашивается, черта...

— Слушай,— оборвал его Смит,— может, ты расскажешь все по порядку? И налей глоток, мне сейчас будет в самый раз.

— Тебе как, полегчало? Стакан-то на грудь поднимешь?

— Да. В смысле полегчало и в смысле подниму. А теперь выкладывай.

— Ну-у... я не знаю, с чего и начать. Называются они шамбло...

— Мамочки,— ужаснулся Смит,— так их что, много таких?

— Они, ну, вроде как такая раса. Древняя, одна из самых древних. Не знаю уж, откуда эта дрянь взялась на нашу голову, и не только я, никто не знает. Название вроде как французское, правда? Только оно пришло из дикой древности, из времен, когда никаких французов и в помине не было. Шамбло были всегда.

— В жизни о них не слышал.

— О них мало кто знает. А те, кто знает, не любят разговаривать на эту тему.

— Так уж и мало. За этой, которая здесь была, полгорода гонялось, и ведь знали, наверное, за кем гоняются. А я смотрю и ничего не понимаю. Собственно говоря, я и сейчас не слишком понимаю...

— Обычная история, редкая, но обычная. Ведь всего-то и надо, чтобы такую тварь увидел один понимающий человек. Через полчаса об этом знает весь город, еще через полчаса организуется облава. Мужики приканчивают гадину, расходятся по домам — и молчат. Слишком уж неприятная история, неприятная и невероятная. Ну вот ты — неужто будешь теперь на каждом углу болтать? А будешь, так никто не поверит, засмеют.

— И все равно... Господи, Ярол, ну как же это может быть? Откуда они берутся? И каким образом?

— Откуда они приходят — неизвестно, каким образом — тоже неизвестно. С какой-нибудь другой планеты, есть же еще такие, неоткрытые. Кое-кто считает, будто с Венеры. Мои, к примеру, предки из поколения в поколение передавали весьма мрачные легенды, потому-то я про эту мерзость и знал. Странно сказать, но час назад, когда я открыл твою дверь, я ведь узнал эту вонь, по крайней мере подумал, что узнал...

— Но что они такое?

— А черт их знает. Не гуманоиды, это уж точно, хотя и принимают форму гуманоидов. А может, это просто иллюзия... а может, я просто с ума сошел. Не знаю, ничего я не знаю. Хитрая такая разновидность вампиров, а может, наоборот, может, вампиры — одна из разновидностей этой дряни. Скорее всего, этот клубок и есть их нормальная форма, форма, в которой они высасывают из людей... ну, не знаю, как и сказать... жизненные силы. Кормятся, одним словом. Прежде чем... приступить к делу, они принимают подходящую форму, обычно женскую, и доводят свою жертву до высшего эмоционального накала. Чтобы сосалось легче... Оно тебя жрет с потрохами, а ты балдеешь, корчишься от мерзкого наслаждения. Жуть. Бывает, если человек переживает первый сеанс, так потом он ни о чем другом думать не может, как наркоман. Таскает эту пиявку с собой до самой смерти, очень недалекой смерти. Он ей — пищу, она ему — удовольствие, вот такой вот получается симбиоз. Или деловое сотрудничество. Это хуже, чем курить минг — или даже поклоняться Фаролу!

— Да,— кивнул Смит,— теперь понятно, почему толпа так озверела... почему их всех чуть не вытошнило, когда я сказал... ладно, не в этом дело. Рассказывай дальше.

— А ты разговаривал с этой... с этим? — поинтересовался Ярол.

— Пробовал, но без особого толка. В ответ на вопрос, откуда она тут взялась, я услышал что-то вроде «издалека и из давно», чушь, в общем, какая-то.

— Не знаю, не знаю. Только вот не верю я, что эти твари прилетают с какой-то там планеты, не верю — и все тут, скорее уж они местные. Если самые фантастические легенды и суеверия находят себе подтверждение в реальных фактах, а таких случаев тысячи, так почему бы не допустить существование других, еще более фантастических легенд, легенд, о которых мы с тобой слыхом не слыхали,— и тоже основанных на фактах? Вот ты же никому не расскажешь эту историю, верно? И я не расскажу. Так почему же не допустить, что другие люди натыкаются время от времени на какую-нибудь другую кошмарную нечисть — и тоже молчат себе в тряпочку, не хотят, чтобы их осмеяли или в психушку упрятали? Эти твари известны с незапамятной древности. Никто не знает, когда они появились впервые и где. Их жертвы либо отправляются быстренько на тот свет, либо молчат. Остаются только смутные, туманные слухи да древние легенды, основанные на тех же слухах. Я думаю, эта раса возникла гораздо раньше людей, на планетах, давным-давно обратившихся в пустыню. Неоткрытые планеты? А может быть, открытые, но нигде не зафиксированные? Может быть, люди не раз уже бывали на этих планетах, но приходили в полный ужас и бежали, стараясь позабыть о своих открытиях. С незапамятной древности... Ты ведь вспомнил легенду о Медузе, да? Древние греки не могли придумать ее на пустом месте. Значит ли это, что какая-то древняя, давно забытая земная цивилизация умела выходить в космос? Или одна из этих тварей нанесла дружественный визит древним грекам?

Три тысячи лет тому назад? Подумаешь об этом подольше, и голова кругом идет! А сколько аналогичных историй забыто, погребено во мраке веков? Медуза Горгона, змеевласая женщина, чей взгляд обращал людей в камень, страшное чудовище, убитое Персеем. Эта легенда спасла мне жизнь — и мне, Нордуэст, и тебе. Персей боялся взгляда Медузы, однако сумел убить ее, глядя в зеркальную поверхность щита. Ну вот скажи, мог ли какой-то там древний грек подумать, что через три тысячи лет сочиненная им история откликнется на красной планете златошлемного Ареса, поможет двум оболтусам спастись от верной смерти? Жаль, не спросить этого грека, откуда он знал, что такие твари бывают, из личного опыта или понаслышке? А если из личного, то как он с ней встретился и как сумел спасти свою шкуру... Ничего-то мы не знаем, а как бы хотелось. Вот, к примеру, исторические анналы этой самой расы — ты представляешь, какое это было бы захватывающее чтение? Рассказы о далеких планетах и бесконечно давних временах, об истоках человечества. Только вряд ли они что-нибудь записывали; если верна моя догадка, им и хранить-то архивы негде. Судя по всему, эти твари похожи на Вечного жида — то здесь появятся, то там, а что они делают в промежутках — одному Богу известно. И я не думаю, чтобы эта жуткая гипнотическая сила была связана со сверхчеловеческим разумом. Просто такой уж у них способ добывать пищу — ну, вроде как длинный язык лягушки или аромат плотоядного цветка.

Природа снабдила лягушку материальным орудием для добывания материальной пищи, шамбло добывает ментальную пищу при помощи ментального орудия. Хотя знал бы я, что это такое — ментальная пища. Можно развить аналогию дальше. Хищник, пожирающий тела других животных, набирается сил, увеличивает свою власть над телами будущих жертв. Шамбло же высасывает из человека жизненные силы — и увеличивает свою власть над душами других людей. Жизненные силы... Трудно говорить об абсолютно непонятных вещах, в которые и сам-то почти не веришь.

Как бы там ни было, в тот момент, когда эти кишки захлестнулись вокруг моих ног, мне совершенно не хотелось вырываться. Мне казалось, что это... неслыханное наслаждение испоганило меня насквозь, до самой, как говорится, глубины души и даже глубже — и все равно...

— Я знаю,— кивнул Смит.

Временно заглушенная спиртным слабость брала реванш, накатывала длинными свинцовыми волнами. Он говорил вполголоса — даже не говорил, а размышлял вслух, не глядя на Ярола и почти его не замечая.

— Я знаю лучше, чем ты. Это существо... оно испускает... излучает, передает нечто настолько мерзкое, настолько противное самой природе человека, что... что это нельзя описать... для описания нужны слова, а таких слов нет ни в одном языке. На какое-то время я стал его частью, в самом буквальном смысле,— разделял все его мысли, чувства, воспоминания, желания. Это было... теперь все в прошлом, я мало что помню, но единственная моя часть, сохранившая что-то вроде свободы,— эта часть моего разума почти сошла с ума от гнусности этой твари, от гнусности всего происходящего. И даже она, эта часть, испытывала такое острое наслаждение... Теперь я знаю, что во мне — да и, наверно, во всех нас — есть зерно чистого, абсолютного зла и при соответствующих условиях это зерно может прорасти, вытеснить из души все остальное, поработить человека, сделать его своей марионеткой.— Он лежал с закрытыми глазами и говорил, словно издалека, как человек, пребывающий в глубоком трансе.— Меня ведь буквально тошнило от прикосновения этих... этих штук... и в то же время что-то такое внутри меня прямо наизнанку выворачивалось, просило еще и еще... И я видел такие вещи... знал такие вещи —  никак не вспомнить, но что-то дикое, немыслимое... а еще я посещал невероятные места, заглядывал в память этого... этого существа, частью которого я был, и видел... Боже, как хотелось бы вспомнить!

— Благодари Бога, что не можешь,— криво усмехнулся Ярол.

Смит вздрогнул, открыл глаза, попытался подняться на локте и тут же зажмурился, чтобы не видеть бешеного вращения стен.

— Так ты точно знаешь, что эти... эти существа не приходят по два раза? — Его голос дрожал, язык заплетался.— А если поискать?

Ярол молчал. Затем он взял Смита за плечи, уложил его на кровать и снова сел, пристально всматриваясь в незнакомое — и очень ему понятное — выражение знакомого лица.

— Смит.— Ярол говорил спокойно и очень серьезно, в его глазах не было никаких чертенят, никакой насмешки.— Смит, ты знаешь, я никогда тебя ни о чем не просил. Но сегодня — сегодня я честно заработал на это право и хочу, чтобы ты обещал мне одну вещь.

Смит догадывался, что это будет за вещь, его бесцветные глаза нерешительно бегали, ускользали от прямого взгляда. На какую-то долю секунды они показались Яролу серыми, туманными озерами, скрывающими в своих глубинах невозможный ужас и невозможный восторг, огромное, невыразимое блаженство. Затем туман рассеялся, зыбкая поверхность заледенела.

— Ладно,— буркнул Смит,— валяй. Тебе как, на Священном Писании клясться или честного слова хватит?

— Про шамбло можешь забыть, но если вдруг, паче чаяния, ты снова встретишь такую тварь — где бы то ни было и когда бы то ни было,— ты вытащишь бластер и спалишь ее к чертовой бабушке, причем без малейших раздумий, в тот самый момент, когда поймешь, что это она. Ну как, обещаешь?

Последовала долгая, томительная пауза. На скулах Смита играли желваки, на лбу вздулись вены. Он почти никогда не давал честного слова, а если давал, то никогда его не нарушал. И снова серые озера подернулись дымкой воспоминаний, жутких и блаженных, снова безжалостный взгляд Ярола окунался в бездну, на дне которой копошились безымянные кошмары. В комнате висела звенящая тишина.

— Постараюсь,— сказал Смит, глядя Яролу прямо в глаза.

Его голос предательски дрогнул.

 Черная жажда © Перевод М. Пчелинцева.

Нордуэст Смит сидел на корточках у бревенчатой стены пакгауза и смотрел в черное небо; венерианская ночь навалилась на припортовую набережную ватной тишиной. Смит не слышал ни звука, кроме вечного, как мир, плеска волн о сваи, однако он прекрасно знал, сколько смертельных опасностей таится в этой тишине и в этом мраке, а зеленая звездочка, низко повисшая над горизонтом в просвете облаков, наполняла его сердце смутной тоской по дому. Земля... Поймав себя на неожиданной слабости, он криво усмехнулся — Нордуэст Смит не имел дома, и Земля встретила бы своего непутевого сына, мягко говоря, без особого восторга.

Зеленая звездочка скрылась за облаками. Тускло освещенное окно пакгауза отбрасывало на мокрую булыжную мостовую бледный перекошенный прямоугольник. Хотя какой же он прямоугольник, если перекошенный? Смит умостился в своем закутке поудобнее и обхватил колени руками.

Из чернильной тьмы, окутывавшей набережную, донеслись звуки шагов.

Смит повернулся, прислушался и с досадой сплюнул. Нас совершенно не касается, какая нужда привела знаменитого разведчика на набережную, достаточно сказать, что он ожидал услышать тяжелые мужские шаги — и был обманут в своих ожиданиях.

И все же досада сменилась на его лице крайним недоумением — что занесло ее в такое гиблое место, да еще в такой глухой час? Даже самые отчаянные из доступных уличных красоток остерегались разгуливать ночью по набережным Эднеса, а сейчас — в этом не было ни малейших сомнений — к ветхому пакгаузу приближалась именно женщина.

Смит передвинулся поглубже в тень. Через минуту в бледном пятне света появилась стройная, закутанная в длинный черный плащ фигура, он увидел червонное золото длинных вьющихся волос, увидел ослепительно прекрасное лицо с узким подбородком и огромными, широко расставленными глазами, увидел и понял, кто эта девушка и почему она ничего не боится.

Владыка цитадели Минга разводил красавиц на продажу примерно так же, как земные коневоды разводят чистокровных скакунов. Мингские девы, длинноногие, надменные богини, в совершенстве постигшие высокое искусство очаровывать мужчин, блистали при лучших дворах трех планет. В страстном стремлении украсить свои покои этими неземными, словно из золота и мрамора изваянными существами самодержцы всех стран и народов, не торгуясь, несли к угрюмым вратам Минга любую запрошенную цену; так было всегда, с того незапамятного времени, когда на берегу Великого моря вознеслись стены гордого Эднеса.

Сказочная красота девушки, столь неожиданно появившейся на грязной безлюдной улице, служила ей лучшей защитой — безумца, посягнувшего на мингскую деву, ждала ужасная неминуемая кара. Никто ничего толком не знал, однако разноплеменные завсегдатаи портовых кабаков опасливо перешептывались о неких таинственных, непостижимых разумом пытках, ждущих их обидчика.

Тот же суеверный ужас охранял и стены Минга, а целомудрие мингских дев вошло в поговорку; при желании они могли бы свободно разгуливать по самым опасным трущобам Эднеса примерно так же, как земные монахини по трущобам своей родной планеты.

Только кому они нужны, эти трущобы? Мингские девы появлялись в городе очень редко и только с охраной. «Что-то отстал парень, даже шагов не слышно»,— ухмыльнулся Смит, подумав о непременном телохранителе; он чуть подался вперед, с интересом разглядывая экзотическую пташку. Движение разведчика не осталось незамеченным — девушка остановилась, всмотрелась во тьму и сказала, почти пропела:

— Морячок, вы бы не хотели заработать золотой?

Некое вздорное упрямство заставило Смита перейти с хамского жаргона припортового отребья на самый рафинированный из диалектов высокого венерианского.

— Благодарю покорно, но у меня несколько иные планы на эту ночь.

Девушка замерла, тщетно вглядываясь в плотную темноту. Затем она откинула полу плаща и вынула из кармана электрический фонарик; яркий сноп белого света заставил Смита на мгновение зажмуриться.

Судя по всему, пресловутые мингские девы не были красивыми пустоголовыми куклами, во всяком случае, этой конкретной девушке потребовалось не больше секунды, чтобы рассмотреть странного собеседника, верно его оценить и принять решение. Она увидела высокого крепкого мужчину в потрепанном комбинезоне космического разведчика, увидела на правом его бедре низко повешенную кобуру бластера. С Дочерна загорелого, изрезанного шрамами лица на нее смотрели холодные, прищуренные глаза цвета закаленной стали. Это было типичное лицо — типичное для припортовых трущоб, типичное для беззаконного сброда, живущего по закону ножа и бластера, для людей, считающих слово «Патруль» бранным. Но было в этом лице и нечто другое — несомненные, проступавшие даже сквозь космический загар и густую сеть шрамов признаки хорошего происхождения и воспитания, которые вполне соответствовали его культурному произношению. А в бесцветных глазах поблескивала откровенная издевка.

— Нет,— сказала девушка, выключая фонарик,— не один золотой, а сто. Другая плата за другую работу, чем я сначала предполагала.

— Увы,— развел руками Смит.— К сожалению, я должен отказаться.

— Пятьсот.— Нежный, бархатистый голосок звучал холодно и бесстрастно.

Невидимый в темноте, Смит задумчиво наморщил лоб. В этой ситуации было нечто фантастическое. С какой стати...

Судя по всему, девушка почувствовала его неуверенность.

— Да, я понимаю,— торопливо заговорила она,— мое предложение выглядит несколько странно. Дело в том, что я... я узнала ваше лицо. Вы бы не согласились... Вы бы не могли... Нет, я не могу объяснять все это здесь, на улице.

Смит молчал тридцать секунд — ровно столько продолжалось в его голове молниеносное заседание военного совета,— а затем широко ухмыльнулся.

— Не на улице? — Он встал на ноги — с точки зрения галантности несколько запоздало.—А где?

— Дворцовый тракт, на дальней стороне цитадели Минга. Третья дверь налево от главных ворот. Скажите привратнику «Водир».

— И это...

— Да, это мое имя. Вы можете прийти через полчаса?

Смит мгновение колебался, почти готовый плюнуть и отказаться от странной затеи, но затем пожал плечами.

— Да.

— Так значит, третья дверь.— Девушка коротко кивнула, запахнула плащ и растворилась во мраке.

Смит сидел, прислушиваясь к мягким, быстро затихающим звукам шагов; в его голове царил полный сумбур. Что же это получается, неужели все разговорчики насчет абсолютной невозможности проникнуть в древнюю цитадель — обычная болтовня? Неужели этим круглосуточно охраняемым девственницам разрешают болтаться ночью по городу и зазывать к себе гостей? Или я попросту нарвался на чью-то неправдоподобно изощренную шутку? Третья дверь налево... Если верить преданиям, некие таинственные силы стерегут все эти двери и ворота с такой неусыпной бдительностью, что даже мышь не проскочит в цитадель Минга без дозволения лорда Алендара, ее хозяина. И привратник откроет свою чертову дверь не столько по паролю «Водир», сколько по приказанию Алендара? Или вообще не откроет? А вдруг эта решительная девица принадлежит какому-нибудь эднесскому лорду, и этот лорд преследует свои непонятные, но, конечно же, далеко идущие цели? Смит потряс головой, словно избавляясь от наваждения, и усмехнулся. Поживем — увидим.

Он подождал еще несколько минут. Волны все так же плескались о сваи, бездонную черноту неба вспорол ослепительный след взлетающего корабля, секунд через десять до его ушей докатился приглушенный расстоянием грохот мощных двигателей.

Время поджимало. Смит неохотно встал, размял до мурашек отсиженные ноги, поправил болтающуюся на бедре кобуру и углубился в дебри складов, заводиков и мастерских.

Двадцать минут быстрой ходьбы по темным безлюдным переулкам — и он оказался у стен огромного запретного города, известного под названием «цитадель Минга». Ее мрачные каменные громады сверху донизу поросли ярко-зеленым лишайником, похожим на земной. Массивные створки центральных ворот, выходивших на Дворцовый тракт, надежно скрывали от постороннего взгляда тайны и загадки древней крепости; над мощной, сложенной из дикого камня аркой тускло тлел светлячок крошечной синей лампочки. Смит бесшумно свернул налево, миновал две утопленные в глубоких нишах двери и остановился перед третьей. Выкрашенная в грязно-зеленый цвет, плотно укрытая свисающими сверху лианами, она почти сливалась с поверхностью стены; неосведомленный человек прошел бы мимо, ничего не заметив.

От зеленой двери исходило странное ощущение опасности; Смит простоял перед ней с минуту, вглядываясь в тяжелые филенки, покрытые выгоревшей, слегка шелушащейся краской, вслушиваясь в тишину, даже принюхиваясь к тяжелому неподвижному воздуху. Затем он поднял руку и негромко постучал.

Дверь беззвучно распахнулась — черный прямоугольник на фоне грубой каменной кладки.

— Ку’а ло’вал? — спросил высокий, чуть дребезжащий голос.

— Водир,— заговорщицки прошептал Смит и невольно усмехнулся.

Сколько влюбленных юнцов приходило к этой двери в минувшие дни, с какой отчаянной надеждой шептали они имена златовласых красавиц! Но стражи оставались непреклонны. Вполне возможно, что он — первый за долгую историю цитадели мужчина, пришедший к ее стенам по приглашению и услышавший от привратника: «Заходите».

Смит пригнулся, чтобы не стукнуться головой о низкую арку, шагнул через порог, услышал за спиной шорох закрываемой двери и оказался в полной темноте. Он потрогал предусмотрительно расстегнутую кобуру и застыл, напряженно вслушиваясь в вязкую тишину; через пару секунд под потолком вспыхнула слабенькая призрачно-синяя лампочка. У противоположной стены крошечной каморки, рядом с бронзовой, богато орнаментированной дверью, стоял жирный, дрябловатый венерианин в темно-красном бархатном камзоле; на руке евнуха висела длинная пурпурная мантия, черные, как уголь, глаза искоса разглядывали ночного гостя, на мучнистом лице читалась почти не скрываемая насмешка — с легкой примесью страха и восхищения.

Смит окинул взглядом голые каменные стены — судя по всему, сторожка находилась в толще крепостной стены — и вопросительно посмотрел на привратника. Тот подобострастно поклонился, пробормотал: «С вашего позволения», развернул мантию и накинул ее Смиту на плечи. От мягкой, шелковистой материи исходил легкий горьковатый аромат, тяжелые струящиеся складки свисали до самого пола, закрывая грубые походные сапоги. «Маскировка»,— ухмыльнулся про себя Смит и тут же брезгливо отстранился, заметив, что белые пухлые пальцы тянутся к его шее, чтобы застегнуть золотую с алмазами пряжку. Евнух не обиделся — или умело скрыл обиду. «И наденьте, пожалуйста, капюшон»,— пробормотал он, глядя, как Смит возится с пряжкой. Глубокий капюшон полностью спрятал выгоревшие под палящими лучами многих солнц волосы, окутал тенью продубленное ветрами чужих миров лицо.

Евнух открыл тяжелую бронзовую дверь и повел Смита по длинному, чуть изогнутому вправо коридору. Стены коридора являли собой прекрасный образчик парадоксального перехода сложности в простоту — их широкие деревянные -панели были сплошь покрыты резьбой, такой мелкой и изощренной, что на первый взгляд казались гладкими.

Сапоги Смита утопали в мягком ковре. Он бесшумно проходил мимо освещенных дверей, из-за которых доносились приглушенные голоса, привычно опуская руку на скрытый под мантией бластер. Но тревога неизменно оказывалась ложной, двери не открывались, можно было облегченно вздохнуть и расслабиться. Пока все шло на удивление гладко. Почему? Либо легенды сильно преувеличивают неприступность цитадели Минга, либо — и это было бы гораздо хуже — Алендар намеренно пропустил его в свои владения. С какой стати? Зачем? Миновав ажурную дверь — господи, неужели это и правда кованое серебро? Или просто посеребренная бронза? — они попали в другой коридор, такой же безлюдный, такой же роскошный, но на этот раз прямой и плавно поднимающийся вверх. Коридор упирался в бронзовую, тускло поблескивающую лестницу. Следующий коридор был освещен розовыми светильниками, подвешенными к сводчатому потолку. Затем — ажурная винтовая лестница, не бронзовая, а снова вроде бы серебряная, ведущая не вверх, а вниз.

За все это время они не встретили ни души. Из-за дверей доносились невнятные голоса, обрывки музыки и смеха, а коридоры так и оставались загадочно пустынными. Невероятная удача? Или этот маршрут расчищен по высочайшему повелению? У Смита возникло неприятное чувство, будто кто-то смотрит ему в спину. Они проходили мимо приоткрытых дверей, пересекали темные боковые коридоры, и чуть ли не каждый раз по его телу пробегали мурашки от чьей-то близости — враждебной, затаившейся, бдительно наблюдающей.

Они шли по коридорам, прямым и изогнутым, поднимались и опускались по лестницам, обычным и винтовым, и через полчаса даже обостренные чувства Смита стали отказывать, он не понимал уже, в какую сторону идет, не мог с уверенностью сказать, на какой высоте находится этот коридор, выше уровня земли или ниже; проходя мимо темных приоткрытых дверей, он все чаще ловил себя на почти непреодолимом желании оглянуться. В воздухе висела смутная угроза, в памяти непрошено всплывали суеверные легенды о страшных тайнах Минга, о его безымянных кошмарах.

Пальцы Смита судорожно стискивали рукоятку бластера, нервы напряглись, как стальная проволока. Слишком уж все это просто. Крепость Минга, эталон неприступности, неусыпно охраняемая силами, превосходящими человеческое разумение,— и вот какой-то космический бродяга проник в самое ее сердце, ничем не прикрытый, кроме бархатного плащика, ничем не вооруженный, кроме пистолетика на боку. Маскировка... а что я на голову выше любого венерика — этого разве не заметно? И ведь хоть бы кто встретился, хоть бы кто спросил, с какой такой стати эта жердь забрела во внутренние покои их девственно непорочной Минги? Ни рабов, ни охранников, ни еще кого, гуляй — не хочу, прямо как по заказу.

Как бы там ни было, пока все шло без сучка без задоринки — за исключением, может быть, одного момента. Когда Смит проходил мимо очередного входа в темный боковой коридор, оттуда донесся странный шелест, словно по каменным плитам волокли что-то тяжелое и скользкое; шедший впереди евнух вздрогнул, оглянулся, заметно ускорил шаги и успокоился только через несколько минут, когда источник загадочного звука остался далеко позади.

В конце концов после бесконечного петляния по безлюдным, полутемным коридорам, в которых из-за притворенных дверей доносились невнятные звуки, а во тьме таилась неведомая опасность, они достигли небольшого зала со сводчатым потолком и стенами, отделанными резным перламутром; по левой стене зала тянулся ряд низких, чеканного серебра дверей. И тут случилось то, чего Смит давно ожидал: одна из дверей начала открываться.

Смит мгновенно выхватил бластер и чуть сквозь землю не провалился от смущения, когда на пороге показалась худенькая рабыня в длинном белом платье; заметив высокую фигуру в пурпурной мантии, она слабо вскрикнула и рухнула на колени. Смит запоздало сообразил, что ему — впервые в жизни! — выражают высшую вассальную почтительность, как положено у венериан. Дрожащая от страха девушка уткнулась лицом в ковер и замерла.

Смит вернул бластер в кобуру — еще слава богу, что широкая мантия скрыла эти нервозные манипуляции с оружием от евнуха и девушки,— и немного постоял над распростертой, жалко дрожащей фигурой. Евнух оглянулся и отчаянно махнул рукой, по его лицу катились крупные капли пота, широко распахнутые глаза метались, как загнанные в угол зверьки. Заметив эти признаки панического ужаса, Смит приободрился и даже повеселел. Страх, что тебя застукают на месте преступления, легко объясним и понятен, а с понятными опасностями можно бороться. Гораздо хуже, когда в спину тебе смотрят неведомо чьи глаза, когда в темных коридорах ползает какая-то мерзость... И все-таки все это слишком уж просто...

Дойдя до середины зала, евнух остановился перед одной из дверей, приблизил лицо к серебряной решетке и что-то прошептал. Зеленая парчовая портьера не позволяла заглянуть внутрь комнаты, но долго ждать не пришлось. «Молодец!» — прошептал еле слышный голос, дверь вздрогнула и приоткрылась. Евнух картинно преклонил колени; на его лице, все еще хранившем следы недавнего ужаса, снова появилось чуть насмешливое выражение. Дверь распахнулась шире. Не ожидая особого приглашения, Смит шагнул через порог.

Выдержанная в зеленых тонах комната напоминала морской грот: низкие зеленые диваны, обтянутые зеленой парчой стены, зеленый, как весенняя трава, ковер, а посреди этого зеленого великолепия — златовласая красавица Водир в изумрудном бархатном платье. На ее губах играла легкая улыбка, из-под длинных пушистых ресниц загадочно поблескивали черные, как у всех уроженцев Венеры, глаза.

— Могу я снять эту штуку? — Смит раздраженно подергал край капюшона.— Уж здесь-то мы, надеюсь, в безопасности?

— В безопасности! — иронически повторила Водир и коротко рассмеялась.— Снимайте, если хотите,— мы зашли слишком далеко, чтобы придавать значение такой ерунде.

Смит расстегнул пряжку и сбросил мантию на пол, непрерывно чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд.

Часом раньше, на набережной, Водир узнала этого землянина в лицо и теперь не скрывала своего любопытства. Грубый, видавший виды комбинезон, дочерна загорелое, изрезанное шрамами лицо, светлые настороженные глаза, потертая рукоятка какого-то оружия, торчащая из расстегнутой кобуры,— все это выглядело до ужаса неуместно в комнате, похожей на шкатулку для драгоценностей, при свете экзотического лампиона, тихо покачивающегося на тонкой серебряной цепочке. Выросшая в тепличных условиях, она не могла, да и не пыталась разобраться, какие из шрамов, изуродовавших это лицо, оставлены ножом, а какие — когтями, не отличала следы пьяных драк от ожогов луча бластера, но прекрасно ощущала осторожность и решительность, сквозившие в каждой его черте. И еще глаза — холодные и безжалостные, светлые, как закаленная сталь. Глаза убийцы.

Самый подходящий для ее планов человек, лучшего не найдешь. Слава Нордуэста Смита проникла даже сюда, в перламутровые покои цитадели Минга. Но если бы даже Водир никогда не слышала его имени — в связи с неким эпизодом, не имеющим для нас ровно никакого значения,— ей хватило бы одного взгляда в твердые, лишенные всяких эмоций глаза, чтобы понять: на этого человека можно положиться, он справится. А не справится — значит, задуманное не под силу никому из смертных...

— Нордуэст... Смит,— задумчиво прошептала Водир.

— К вашим услугам,— издевательски поклонился Смит.

Водир продолжала изучать разведчика, как придирчивая покупательница сомнительный товар. Через минуту он не выдержал.

— Так что же вам угодно?

— Я хотела воспользоваться услугами кого-нибудь из портовых бродяг.— Ее голос журчал и шелестел, как тонкая струйка воды.— Тогда я еще не видела тебя... В порту много бродяг, но какой смысл связываться с ними, если есть ты, землянин...

Водир качнулась навстречу Смиту, как тростинка на ветру, ее руки легли ему на плечи, губы слегка раздвинулись.

Смит заглянул в угольно-черные, прикрытые длинными ресницами глаза. Он знал венериан, знал, какой тонкий, холодный расчет скрывается за всеми их поступками, и без труда угадал, чем вызвана столь неожиданная вспышка страсти. И предпочел ее не заметить.

Водир ожидала совсем иной реакции.

— Ку’а ло’вал? — насмешливо прошептала она.— Вот уж не думала, что земляне такие холодные. Разве я не желанна?

Кажущаяся холодность стоила Смиту огромных усилий, ведь красота мингских дев оттачивалась веками, в сложном искусстве обольщения они не знали себе равных. Изумрудный бархат облегал тело Водир, как вторая кожа, от золотых волос исходил тонкий, пьянящий аромат, в ее объятиях загорелся бы самый бесчувственный чурбан, растаяло бы самое ледяное сердце... Смит разорвал кольцо нежных рук, сомкнувшееся на его затылке, и отступил на два шага.

— Нет,— криво усмехнулся он.— Нет. Ты работаешь по высшему классу, но тут, дорогуша, возникает один интересный вопрос: зачем? Твои мотивы вызывают у меня сильное сомнение.

— Что ты имеешь в виду? — В насмешливом голосе Водир проскользнуло что-то вроде уважения.

— Прежде чем ввязываться в эту историю — хоть бы и... вот таким образом,— я должен подробно в ней разобраться.

— Дурак,— снисходительно улыбнулась Водир.— Ты и так уже влип в нее по уши. Переступив порог сторожки, ты отрезал себе все пути к отступлению.

— Но ведь это было так просто, я проник сюда без малейших затруднений.

Глаза Водир настороженно сузились, маска соблазнительницы слетела, как ненужная шелуха.

— Так ты тоже? Ты тоже это заметил? Шор и все святые угодники, если бы я только была уверена...

— Послушай,— предложил Смит,— давай сядем, и ты расскажешь все по порядку.

Водир взяла его за локоть и подвела к низкому широкому дивану. В ее поведении чувствовалось инстинктивное, в генах заложенное кокетство, однако молочно-белые нежные пальцы заметно подрагивали.

— А чего ты, собственно, так боишься? — поинтересовался Смит; он утонул в непривычно мягком диване и чувствовал себя довольно неуютно.— Смерть бывает только раз, и мимо этого единственного раза все равно не проскочишь.

— Нет,— качнула головой Водир,— тут совсем другое. Во всяком случае... нет, я не могу тебе объяснить, я и сама не очень понимаю, чего именно я боюсь, это и есть самое страшное. Как бы там ни было, мне очень странно, что ты проник сюда без всяких помех. Странно и подозрительно.

— Странно,— согласился Смит.— Мы не видели ни охранников, никого, будто все вымерли. И только в самом конце из двери рядом с твоей выскочила какая-то рабыня.

— И что она сделала? — задохнулась от ужаса Водир.

— Плюхнулась на колени как подрубленная. Кланяется и вся дрожит, неужели я в этом балахоне такой страшный?

— Все в порядке,— облегченно улыбнулась девушка,— Рабыня приняла тебя за...— она запнулась, словно боясь произнести страшное слово,— за Алендара. У него точно такая же мантия. Алендар заходит сюда очень редко и...

— Ни разу не видел вашего хозяина,— прервал ее Смит,— И что же, неужели он такое чудовище? Девица рухнула, словно ей поджилки подрезали.

— Тише, тише! — испуганно прошептала Водир.— Нельзя так говорить. Он... он... ну конечно же! — Она встала на колени и закрыла лицо руками.— Жаль, что я сама...

В ее глазах стоял дикий, почти животный ужас.

— О чем ты? — резко спросил Смит.

— Разве ты сам не чувствуешь? — зябко поежилась Водир; даже сейчас в ее дрожащем голосе проскальзывали кокетливые интонации профессиональной соблазнительницы,— Всегда и везде, всегда и везде присутствует эта мягкая, приглушенная, всепроникающая злоба. Ею пропитан сам воздух нашего замка, неужели ты не почувствовал?

— Да, похоже,—кивнул Смит.—Жутковатое ощущение, будто кто-то подсматривает из-за угла, прячется в темных закоулках. Душная у вас тут атмосфера.

— Злоба...— Слова лились из нее беспорядочным неудержимым потоком,— Жуткая, нечеловеческая злоба... я чувствую эту злобу всегда, везде, от нее не спрятаться... она впиталась в меня, сделалась частью моего тела, моей души... она...

«Ну вот,— с тоской подумал Смит,— только истерики нам и не хватало. Пора менять тему».

— А кто тебе сказал, где меня найти?

— Я даже не подозревала, что ты в этом городе, на Венере,— Водир взяла себя в руки, речь ее стала более связной.— Я действительно искала какого-нибудь бродягу, но для совершенно другого дела. Когда ты заговорил, когда я увидела при свете фонарика твое лицо, я тебя узнала. Я много слышала о тебе и о Лаккмандском эпизоде и сразу подумала — он сумеет мне помочь, а если нет, так этого никто не сумеет.

— Но в чем же все-таки дело? В чем я должен тебе помочь?

— Это долгая история,— вздохнула Водир,— Долгая и почти невероятная, вряд ли ты воспримешь ее всерьез. Но я-то знаю, точно знаю... Ты знаком с историей этого замка?

— Самую малость. Он очень древний.

— Невероятно древний. Не знаю, сможешь ли ты все это понять. У нас на Венере жизнь развивалась иначе, чем у вас, и гораздо быстрее. Мы ближе к своим истокам, чем вы — к своим. На Земле цивилизация развивалась достаточно медленно, чтобы темные стихийные силы отступили в первородную тьму. А на Венере... люди не должны развиваться так быстро, это плохо, очень плохо! Жизнь возникает из тьмы и тайн, слишком ужасных для человеческого взора. Земная цивилизация развивалась медленно, шаг за шагом, и к тому времени, как люди задались вопросом о своем происхождении, они достаточно удалились от истоков, чтобы не видеть их ясно, чтобы не понимать. А мы — те из нас, кто оглядывается,— видим первородную тьму слишком живо, слишком отчетливо... Великий Шор, спаси и помилуй! Что я видела, что я видела...— Она закрыла лицо руками, словно прячась от незримого кошмара.

В порывистом, театрально красивом движении явно сквозило все то же неистребимое кокетство, но Смит уже не замечал таких мелочей; он опасливо оглянулся — и тут же обругал себя за эту слабость. В комнате повисла тяжелая, зловещая тишина.

Через полминуты Водир подняла голову, отбросила назад упавшие на лицо волосы и крепко сцепила руки на колене.

— Цитадель Минга,— продолжила она,— возникла в незапамятной древности, во времена, когда люди не знали еще никаких дат. Когда Фар-Турса и его воины вышли из чрева морской лягушки, они поселились не на пустом месте, а у стен древнего замка. Переговорив с Алендаром, они купили у него девушек, с этого и начался наш народ, наш город и наша страна. Можно сомневаться в любых деталях этого мифа, кроме одной, самой главной: замок Минга появился здесь раньше всего прочего. Алендар жил в своей твердыне, разводил златокудрых дев, обучал их искусству обольщения мужчин, охранял их, используя странные средства и таинственное оружие, от любых угроз и посягательств, а потом продавал, назначая на свой товар цены, доступные лишь для королей. Алендар всегда был и всегда будет. Я его видела однажды... Алендар выходит на люди очень редко, при его приближении нужно встать на колени и закрыть лицо. Закрыть, и как можно скорее... Я встретила его в коридоре и... и... он такой же высокий, как ты, землянин, а глаза у него как... как два черных бездонных провала, как космическая пустота. Я посмотрела ему в глаза — тогда я не боялась ни черта, ни дьявола,— я посмотрела ему в глаза и только потом встала на колени и закрыла лицо. С того момента я живу в вечном, неизбывном страхе. Я заглянула в бездонные озера зла. Тьма и пустота и чистое, концентрированное зло. Безликое, ни на кого и ни на что не направленное. Настоящий... первородный ужас, из которого появилась вся жизнь. Теперь я точно знаю, что первый Алендар не принадлежал к нашему смертному племени. До людей были другие расы... На долгом пути своего развития жизнь поменяла много кошмарных обличий. В глазах Алендара нет ничего человеческого, я заглянула в них — и это стало моим проклятием.

Голос Водир задрожал и стих; она молчала, вглядываясь в даль своих ужасных воспоминаний. Смит терпеливо ждал.

— Я проклята, обречена. Ад, неизбежно ждущий меня, чернее и страшнее всего, чем грозят нам жрецы Шора,— Она говорила с отрешенным спокойствием человека, которому нечего больше терять.— Нет, подожди, это не мания преследования, и я совсем не собираюсь устраивать истерику. Я не рассказала еще самого страшного. Не знаю, сможешь ли ты поверить, но это правда... Всемогущий Шор, как бы я хотела, чтобы это не было правдой! Чтобы понять эту правду, достаточно вдуматься в легенды. Первый Алендар жил на берегу моря, в неприступном замке, один — и разводил своих златовласых дев. Не на продажу, ведь никаких покупателей тогда еще и в помине не было.

Не на продажу — а зачем? И с кого он скопировал первоначальный образец? И это продолжалось очень долго, ведь Фар-Турса поселился у стен древнего замка, к тому же идеальная красота девушек свидетельствовала о сотнях лет упорной работы, о смене десятков поколений. Когда построена цитадель Минга, кто ее построил? А главное — зачем? Жить в полной безвестности на краю мира, населенного полудикими племенами, и разводить ослепительных, несравненных красавиц — ну зачем, зачем все это? Мне кажется, я угадала причину...

Она помолчала — и вдруг заговорила на абсолютно другую тему.

— Как ты думаешь, я прекрасна?

— Да,— кивнул Смит.— Прежде я не мог себе и представить, что возможна такая красота.

— А ведь здесь, в этом самом здании, есть девушки, рядом с которыми я — невзрачная дурнушка. Их не видел ни один мужчина, кроме Алендара, но Алендар не в счет, его нельзя считать человеком. Не видел — и никогда не увидит, Алендар не будет их продавать. Через какое-то время они просто исчезнут. Женская красота безгранична, и она может усиливаться до бесконечности, пока... нет, у меня нет слов. Но я совершенно уверена, что в руках Алендара она может достичь любых высот. Кроме тех красавиц, о которых рассказывают нам прислуживающие им рабыни, есть и другие, слишком прекрасные для человеческого взора, во всяком случае, у нас ходят такие слухи. Красота, на которую почти невозможно смотреть,— думал ли ты когда-нибудь, что такое возможно? Но люди могут не опасаться за свои глаза, ибо чтобы купить красоту, спрятанную в тайных покоях Минга, не хватит и всех сокровищ всех самодержцев мира, вместе взятых. Она не продается. Столетие за столетием мингские Алендары доводили красоту до умопомрачительного совершенства — только затем, чтобы запереть ее в тайных покоях своего замка, под такой строгой охраной, что даже слухи о ней не проникают во внешний мир. А потом неведомые миру красавицы бесследно исчезают. Куда? Почему? Каким образом? Много вопросов — и ни одного ответа. Именно это меня и страшит. Не обладая и малой долей красоты этих девушек, я обречена на ту же, что и они, судьбу. Я заглянула в нечеловеческие глаза Алендара и прочитала свой приговор. Я знаю, вскоре мне придется заглянуть в них снова,— знаю и трепещу от ужаса перед тем, что кроется в их запредельной тьме. Я физически ощущаю приближение какого-то непостижимого кошмара. Я исчезну, наши девочки удивятся — куда, пошепчутся немного, а потом забудут. Так уже бывало, и не раз. Шор великий и всесильный, что же мне делать?

Глухо застонав, Водир взглянула на Смита и туг же опустила глаза.

— А теперь,— виновато продолжила она,— я и тебя втянула в эту историю. Пригласив сюда постороннего мужчину, я нарушила все законы и традиции замка — и все получилось слишком просто, подозрительно просто. Скорее всего, ты сам подписал свой смертный приговор. Боясь, что ты не выполнишь мою просьбу, я старалась вовлечь тебя еще глубже, и что толку, что ты не поддался на нечестную уловку? Ты безнадежно увяз уже в самый первый момент, когда постучал в дверь замка, раньше я этого не понимала, а теперь понимаю, вернее — чувствую. Это ощущение разлито в воздухе, оно захлестывает меня и угнетает. В страхе за себя я искала твоей помощи — и погубила нас обоих. Теперь я знаю, тебе не выйти отсюда живым, он... оно... скоро придет за мной — и пусть бы за мной, это было неизбежно, но теперь погибнешь и ты... Шор, великий Шор, что же я наделала...

— А ты не могла бы поподробнее? — нетерпеливо оборвал ее Смит.— Что нам все-таки угрожает конкретно? Яд? Охранники? Ловушки? Гипноз? Нужно же знать, к чему готовиться.

Водир испуганно молчала.

— Ну так все-таки? — не отступал Смит.— Ты можешь хотя бы намекнуть?

Дрожащие от страха губы нерешительно разжались.

— Стражи... Стражи, они...

Ее лицо исказилось от беспредельного ужаса, глаза остекленели. Смит почти физически ощущал за этими пустыми черными окнами поток некой чуждой, непреодолимой силы.

Водир вытянула руки вперед и медленно, как сомнамбула, встала. По спине Смита поползли холодные струйки; он выхватил бластер из кобуры и вскочил на ноги. Воздух в комнате ритмично содрогался; после третьего взмаха невидимых крыльев Водир четко, словно механическая кукла, развернулась и пошла к двери. Смит нерешительно тронул ее за плечо и тут же отдернул руку, ощутив нечто вроде удара электрическим током; невидимые крылья все так же взбивали воздух. Водир открыла дверь и вышла из комнаты.

Смит больше не пытался вернуть девушке сознание; он шел за ней следом, чуть пригнувшись и не спуская пальца с курка. В безлюдном, как и все прежние, коридоре, куда свернула Водир, царила абсолютная тишина, однако здесь тоже ощущалось мерное содрогание воздуха; сердце Смита гулко колотилось о ребра.

Водир шагала скованно и напряженно, словно марионетка, направляемая чужой рукой. Серебряная дверь в конце коридора оказалась открытой; сразу за ней путь разветвлялся, однако дверь в правой стене, ведущая в поперечный коридор, была заперта на два крепких засова. «Ну вот,— криво усмехнулся Смит,— теперь можно не мучиться с выбором».

Коридор шел под уклон; время от времени попадались поперечные ответвления, но все они неизменно оказывались запертыми. Серебряная дверь в конце коридора выходила на площадку винтовой лестницы. Водир, не задумываясь, направилась вниз; ее ноги двигались с бездумной точностью рычагов какого-то механизма, рука ни разу не притронулась к перилам. Этажом ниже Смит увидел наглухо запертую дверь, то же самое было и на следующем этаже, и на следующем... Лестница казалась бесконечной. Через некоторое время Смит заметил, что светильники встречаются все реже и реже, горят все более и более тускло. Глядя сквозь решетки запертых дверей, он видел вместо прежней роскоши голые каменные стены, вдыхая воздух, ощущал не пряные ароматы, а солоноватую, затхлую сырость. Он не знал в точности, на какой высоте была расположена зеленая, обтянутая парчой комната, однако был совершенно уверен, что уровень земли давно пройден, а лестница опускалась все ниже и ниже, гигантским штопором вкручиваясь в недра планеты. На черных, гладко отшлифованных стенах появились капли влаги, запах соли стал резким и отчетливым, тусклые плафоны встречались так редко, что в промежутках между ними не было видно ступенек.

Смит почти уже поверил, что спуск будет продолжаться вечно, когда за очередным витком лестницы открылась ровная каменная площадка, бесконечные спирали перил закончились блестящими от влаги завитками и Водир исчезла в черном зеве распахнутой настежь двери. Он зябко поежился и шагнул следом.

В коротком, совершенно неосвещенном коридоре не было ни души, однако Смит снова чувствовал на себе чей-то холодный пристальный взгляд. Он напряженно ощупывал темноту глазами, как дикий зверь, попавший в чужую, враждебную остановку. В дальнем конце коридора, за массивными коваными воротами матово чернел длинный занавес. «Ну вот и добрались,— криво усмехнулся Смит.— Знать бы только, куда добрались и как отсюда выбраться».

Водир подошла к занавесу, ее изумрудное платье и золотые волосы четко нарисовались на угольно-черном фоне и пропали во мраке, как задутая ветром свеча; Смит чуть помедлил и раздвинул тяжелые складки.

В первое мгновение ему показалось, будто у этого зала нет стен — задрапированные черным, почти не отражающим света бархатом, они казались провалами в космическую пустоту. Тусклый свет лампы, подвешенной прямо над огромным эбеновым столом, выхватил из мрака высокую мужскую фигуру в длинной пурпурной мантии.

Алендар стоял совершенно неподвижно, чуть склонив накрытую капюшоном голову; под черными, низко опущенными бровями, в черных жерлах устремленных на полускрытого занавесом Смита глазах сверкали крошечные огоньки. Смит содрогнулся, словно от укола двух раскаленных рапир, еще крепче сжал рукоятку бластера и переступил порог; его бледные, как пасмурное небо, глаза опасно сузились.

Водир шла скованно, словно деревянная, и все же с какой-то врожденной, неистребимой грацией. В двух шагах от высокой зловещей фигуры она остановилась, вздрогнула, как от удара хлыстом, а затем упала на колени и зарылась лицом в черный ковер.

Острый взгляд непроницаемых, нечеловечески пустых глаз непрерывно буравил Смита.

— Я — Алендар,— пророкотал голос, глубокий, как бурление черных подземных вод.

— Знаю,— кивнул Смит.— И ты меня тоже знаешь.

— Да,— бесстрастно согласился Алендар.— Ты — Нордуэст Смит. Преступник с Земли. Так вот, Нордуэст Смит, сегодня ты преступил еще один закон, последний в твоей жизни. Сюда не приходят без приглашения, а если приходят, то не уходят. Скорее всего, ты слышал, что рассказывают о моем замке...

В подземном логове повисла тяжелая, угрожающая тишина.

Смит хищно, по-волчьи ухмыльнулся, вскинул бластер — и застыл, парализованный бешеным смерчем ослепительных вспышек. Вспышки крутились все медленнее и наконец сошлись в две сверкающие точки...

Руки Смита болтались, как плети, ослабевшие пальцы с трудом удерживали многотонную тяжесть оружия, окаменевшее тело казалось чужим и далеким. На губах Алендара играла снисходительная улыбка.

Острый взгляд оставил Смита и небрежно скользнул по золотым волосам Водир, по изумительному, затянутому в изумрудное платье телу.

— А у вас на Земле есть такие девушки?

Вопрос был задан на удивление просто и буднично.

Смит тряхнул головой, пытаясь справиться с внезапным приступом головокружения; странно, но переход от смертельных угроз к непринужденной болтовне показался ему совершенно естественным.

— Нет,— пробормотал он,— я не видел таких девушек нигде и никогда.

— Она успела тебе рассказать. Ты знаешь, что у меня есть намного лучшие экземпляры. И все же... эта Водир интересна не столько своей красотой, сколько другими, более важными качествами. Ты обратил на это внимание?

В глазах Алендара не было и тени насмешки. Смит смутно ощущал чудовищную нелепость этой светской беседы и все же был вынужден ее поддерживать.

— Все мингские девы обладают чем-то большим, чем красота,— разве не поэтому покупают их короли?

— Нет, я говорю не о шарме, а о других, несравненно более ценных качествах. У этой девушки есть отвага. У нее есть интеллект. Откуда? Просто ума не приложу, ведь селекция проводится по совершенно иным параметрам. Но я заглянул однажды в ее глаза — ты знаешь, она тебе рассказывала — и увидел там венда, несравненно более привлекательные, чем красота. Я призвал ее к себе, а следом явился и ты. И знаешь, почему? Знаешь, почему ты не умер еще в сторожке или где-нибудь по пути, в коридорах?

Смит потрясенно молчал.

— Потому что в твоих глазах тоже есть нечто весьма интересное. Отвага — и безжалостность — и даже, пожалуй, определенная сила. Целостность характера. Такими вещами не стоит разбрасываться, лучше использовать их по назначению.

Смит внутренне напрягся. В этих небрежных словах, сказанных как о чем-то само собой разумеющемся, угадывалось ледяное дыхание смерти. Смерти — и других, несравненно худших вещей, о которых со страхом перешептываются в эднесских барах.

Водир негромко застонала и пошевелилась. Взгляд Алендара опустился, скользнул по распростертому на полу телу.

— Встань.

Девушка неуверенно поднялась и застыла с низко склоненной головой; в ее движениях уже не чувствовалось механической скованности.

— Водир!

Восклицание вырвалось у Смита помимо его воли. Водир обернулась, и он похолодел от ужаса, увидев женщину, совершенно непохожую на недавнюю перепуганную девушку. В ее глазах таилось темное знание, прекрасное лицо превратилось в напряженную маску, едва скрывающую дикий, рвущийся наружу ужас. Это было лицо человека, прошедшего кромешные глубины ада, глаза человека, познавшего то, что не должен знать человек,— или он перестанет быть человеком.

Это продолжалось не дольше секунды, затем Водир снова склонила голову перед Алендаром; Смиту показалось, что в самый последний момент в ее глазах промелькнула отчаянная мольба...

— Пошли.

Алендар повернулся и неспешно пошел в глубь зала. Дрожащая от напряжения рука Смита начала подниматься — и снова упала. Нет, лучше подождать. Надежда — пусть самая микроскопическая — есть всегда, в самых безнадежных обстоятельствах. Надежда умирает последней.

Он присоединился к Алендару. Замыкала процессию Водир; мелкие, семенящие шаги, потупленные в землю глаза придавали ей жутковатое, пародийное сходство с монашенкой.

Черный проем арки еле угадывался на фоне черной бархатной драпировки. Следуя за Алендаром, Смит шагнул через порог — и ослеп. В тщетной попытке защититься от всепоглощающей тьмы он вскинул бластер, но прошло мгновение — и тьма рассеялась.

— Мы прошли через барьер, охраняющий непорочность всех моих... красоток,— кинул через Плечо Алендар.— Ментальный барьер, который нельзя преодолеть без моего на то согласия, из чего следует очевидный вывод... ну как, Водир, осознала ты ситуацию?

Откровенная, вполне человеческая издевка чудовищно диссонировала с нечеловеческим голосом.

— Осознала,— откликнулась Водир.

Ее мелодичный голос напоминал чистое, без малейшей примеси обертонов звучание камертона. «Два человека, переговаривающиеся нечеловеческими голосами,— от такой сцены у кого угодно мурашки пойдут по коже»,— утешил себя содрогнувшийся от ужаса Смит.

Тема разговора была исчерпана, Алендар замолчал. Бесшумно ступая по мягкой ковровой дорожке, Смит размышлял над праздным, в сущности, вопросом — проходила ли прежде этим путем хоть одна живая человеческая душа? Приводил ли этот... дьявол сюда своих златокудрых дев? А если да — то как? В нормальном, человеческом состоянии или так же, как несчастную Водир,— напитав предварительно безымянным, невообразимым ужасом?

Коридор шел под уклон, свет быстро тускнел, от ватной, нечеловеческой тишины закладывало уши, легкий сквозняк приносил снизу резкий влажный запах соли.

— Там, куда ты идешь, прежде не бывал ни один мужчина, кроме меня самого.— Бесстрастный голос Алендара казался составной частью тишины.— Меня интересует реакция непривычного, неподготовленного человека на... на то, что ты сейчас увидишь. Я достиг... возраста,— он негромко рассмеялся,— когда возникает страсть к экспериментам. Смотри!

Смит зажмурился от ослепительной вспышки. В бесконечно долгое мгновение, когда яростный свет проплывал сквозь плотно сжатые веки, ему показалось, что все окружающее претерпевает странные, необъяснимые трансформации, что изменяются даже атомы, из которых состоят каменные стены. Открыв наконец глаза, он обнаружил себя в конце длинной галереи, освещенной мягким, призрачным сиянием. Смит даже не пытался понять, как он попал в это место.

Стены, пол и потолок галереи были сложены из сверкающего камня. Вдоль стен стояли низкие диваны, посреди пола голубела вода большого бассейна, воздух искрился золотым, ниоткуда не идущим светом. И в этих искрах...

Смит замер, почти не веря своим глазам. Алендар с откровенным интересом наблюдал за его реакцией, Водир стояла склонив голову, и, казалось, все так же странствовала по глубинам ада, и только он, Смит, не мог оторвать глаз от залитых искрящимся светом фигур.

Мингские девы — нет, скорее богини, златовласые ангелы. Одетые в фиолетовые, изумрудно-зеленые, голубые платья, они отдыхали на диванах, парами гуляли вокруг бассейна. От их красоты, их безупречного изящества кружилась голова, перехватывало дыхание...

— Ты находишь их красивыми? — усмехнулся Алендар.— Ну что ж, продолжим экскурсию.

Грубые сапоги и рваный, прожженный комбинезон не слишком соответствовали изысканной обстановке галереи; Смит непрерывно чувствовал на себе изумленные взгляды обитательниц этого подземного рая. Девушки почти не обращали внимания на привычную им фигуру Алендара, брезгливо отворачивались от погруженной в себя Водир и откровенно не сводили глаз с невиданного полумифического существа — мужчины.

У них были поразительные лица — яркие, ослепительно прекрасные и абсолютно бездушные. На лице Водир, прежней Водир, отражались самые разнообразные чувства — страх и боль, мужественная решимость и раскаяние, здесь же Смит видел безупречную физическую красоту — и не более.

Сказочная, похожая на сон галерея осталась позади, серебряные ворота услужливо распахнулись, за короткой, полого уходившей вниз лестницей открылся еще один тускло освещенный коридор; по его левой стороне тянулся ряд черных занавесок.

— Наиболее ценные жемчужины,— сказал Алендар, останавливаясь перед одной из занавесок,— хранятся отдельно, поштучно. Вот, например...— Он раздвинул тяжелые складки.

Свет, брызнувший из зарешеченного окошка, нарисовал на противоположной стене четкий геометрический узор; не дожидаясь приглашения, Смит шагнул вперед.

Он увидел комнату, задрапированную темно-лиловым бархатом. У дальней стены, прямо напротив окошка, стоял диван, а на диване... Сердце Смита бешено заколотилось. На диване мирно спала женщина. И если девушки в галерее казались богинями, то красота этой женщины далеко превосходила самые смелые порождения человеческой фантазии; даже во сне ее безмятежное, белое, как алебастр, лицо излучало почти осязаемый поток гипнотического очарования. Смит боялся вздохнуть, боялся пошевелиться, он начисто забыл о своем смертельно опасном положении...

— Проснись,— прогудел сзади голос Алендара.

Длинные пушистые ресницы задрожали и поднялись, прекрасное лицо озарилось внутренним светом. Женщина села, потом тем же длинным текучим движением встала и улыбнулась. Смит едва не зажмурился от этой слепящей улыбки. Затем она прижала правую ладонь ко лбу и согнулась в глубоком, почтительном поклоне.

Алендар опустил занавеску, пронзил Смита холодным блеском нечеловеческих глаз и улыбнулся.

— Пошли.

Они миновали три занавески и остановились у четвертой. Рука Алендара откинула черную, как первородный грех, материю, и Смит задохнулся. Стоя на цыпочках, девушка изгибалась в каком-то медленном экзотическом танце; ее красота, изящество каждого ее движения завораживали, притягивали как магнитом.

Потрясенный Смит намертво вцепился в прутья решетки, голова его пошла кругом. Это изумительное, непостижимое тело вызывало у него бешеную, безнадежную жажду, он мог бы держать его в руках годами, столетиями, никогда не пресыщаясь, стремясь ко все большему и большему, невозможному для плоти удовлетворению. Красота этой девушки разожгла в его душе желание, несравненно большее всех плотских желаний. Больше, чем телом девушки, он хотел обладать ее нематериальным — и непреодолимым — очарованием; это безумное, неосуществимое желание сотрясало его с головы до ног, сжигало адским огнем. Не в силах вынести пытку красотой, он разжал пальцы и отшатнулся.

Алендар коротко рассмеялся и опустил занавеску.

— Пошли.— В рокочущем голосе звучала снисходительная насмешка.

Путь оказался долгим; миновав бессчетное число дверей, Алендар остановился наконец перед занавеской, еле сдерживавшей рвущееся изнутри сияние.

— Здесь,— сказал он,— у меня один из образцов чистой, незамутненной красоты, почти сбросившей оковы плоти. Смотри.

На этот раз Смиту хватило одного взгляда. Его рассудок дрогнул и помутился под напором волн, неудержимо накатывавших сквозь зарешеченное окно. Одно, всего лишь одно мгновение созерцал он саму воплощенную Красоту, и этого хватило, чтобы разорвать его душу в клочья, вывернуть наизнанку. А затем он закрыл глаза рукой, словно спасаясь от ослепительного сияния солнца, и бросился во мрак, жалко, нечленораздельно всхлипывая.

Занавеска опустилась. Смит стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался успокоить бешено бьющееся сердце, дыхание вырывалось из его груди хриплыми, судорожными толчками. Глаза Алендара горели зеленым фосфорическим огнем, на мрачном лице лежал смутный отблеск непонятной, но устрашающей жажды.

— Придется прервать этот эксперимент, ты, того и гляди, с ума сойдешь. Тебе и этого-то раза почти хватило, так что же будет дальше? А ведь у меня с тобой связаны некоторые планы... И все-таки, землянин, мне очень интересно — ты хоть начинаешь понимать, зачем все это делается?

Зеленое свечение померкло; Смит передернул плечами, стряхивая зябкое ощущение близкой опасности, и перехватил рукоятку бластера. Привычная шершавость рифленого металла влила в него новые силы, но одновременно напомнила о близящейся развязке. Человек, получивший доступ к сокровеннейшим тайнам Минга, не может надеяться на пощаду. Скоро Алендару надоест эта непонятная беседа, и тогда — смерть. Странная, чудовищная смерть. А если умирать, так лучше не в одиночку — и шанс на это есть, не нужно только расслабляться, нельзя, чтобы решительный момент застал тебя врасплох. Один, только один взмах клинком яростного голубого пламени... Господи, я ведь прошу тебя совсем о немногом...

— У тебя в глазах смерть,— улыбнулся Алендар.— Неужели, землянин, в твоем мозгу нет места ни для чего, кроме убийств и сражений? Неужели в нем нет даже элементарного любопытства? Ты хотя бы задумывался, для чего я показал тебе все это? Да, ты умрешь, но без мучений, скорее даже приятным образом. И что такое, в сущности, смерть, ведь она неизбежна, остаются только два вопроса — «как» и «когда». Так вот, послушай: по некоторым причинам я хочу взломать животный панцирь самосохранения, в котором замкнут твой мозг. Дай мне заглянуть в тебя поглубже — если только в тебе есть глубина. В таком случае твоя смерть будет полезной — и приятной. А иначе... иначе черные твари хоть слегка утешат свой вечный голод. Твоя плоть напитает их — так же как сладчайший из напитков питает меня. Подумай.

Глаза Смита сузились. Сладчайший из напитков... «Опасность, опасность!» — тревожно звенело в его голове, он знал, звериным чутьем ощущал, насколько опасно открывать мозг перед острым взглядом Алендара...

— Пошли,— сказал Алендар, и они последовали за ним — напряженный, как струна, Смит и Водир, все так же погруженная в созерцание запредельной, неведомой тьмы.

Коридор плавно превратился в широкий сводчатый проход, затем дальняя его стена исчезла, будто испарилась, и они оказались в открытой галерее, над черной, тяжело колышущейся массой воды. Смит поперхнулся изумленным восклицанием — только что они находились глубоко под землей, бродили по низким, выбитым в камне тоннелям, и вдруг не успели и глазом моргнуть, как перенеслись на берег огромного необозримого океана.

Далеко внизу перекатывались темные волны, время от времени их гребни озарялись тусклой, словно неуверенной фосфоресценцией. Тяжелые валы вздымались так медленно, что Смит даже не был уверен, что это — вода, а не черная вязкая слизь.

Алендар молча смотрел на призрачные, вспыхивающие светом волны. Огромная, почти неразличимая во мраке тварь пробила маслянистую поверхность, чтобы тут же с тяжелым плеском снова исчезнуть в бездонной пучине; по воде, точнее, по тому, что казалось водой, медленно разошлись круги.

— Так вот,— Алендар говорил, не отрывая глаз от кошмарного, словно увиденного в страшном сне океана. — Жизнь очень стара. Есть много рас, несравненно более древних, чем человечество. Например — моя. Жизнь возникла в черной слизи океанских пучин и поднималась к свету по многим бесконечно разнообразным путям. Некоторые расы достигли зрелости и обрели глубокие познания еще в те незапамятные времена, когда ваши предки беззаботно цеплялись хвостами за сучья тропических деревьев.

И многие столетия — по вашему, человеческому счету — Алендар жил в этом замке, жил и взращивал красоту. Позднее он начал продавать наименее совершенных красавиц, возможно — затем, чтобы намекнуть людям на непостижимую для них истину. Ты начинаешь понимать? Моя раса находится в отдаленном родстве с теми, кто питается человеческой кровью, и в более близком — с теми, кто пьет не кровь, а жизненную энергию. Мои вкусы еще более утонченные. Я пью красоту. Я питаюсь красотой. Да, да, питаюсь, в самом буквальном смысле этого слова.

Красота не менее материальна, чем кровь,— в некотором смысле. Это отдельная, отличная от других субстанция, содержащаяся в плоти мужчин и женщин,— или, если хочешь, не субстанция, а сила. Ты, вероятно, заметил некую пустоту в самых совершенных земных красавицах — мощь красоты подавляет все прочие силы, высасывает все соки из интеллекта, совести и доброты.

В самом начале — в здешнем, нашем начале, ведь к моменту зарождения этого мира моя раса была уже древней и мудрой, ее семена занесены на Венеру с другой, далекой планеты,— мы пробудились от долгой спячки, покинули первородную слизь и стали питаться красотой, внутренне присущей человеку даже в те далекие годы его пещерной дикости. Но это была жалкая красота, скудная пища, а потому мы изучили вашу расу, определили наиболее подходящий для селекции материал, воздвигли эту твердыню и посвятили все свои силы доведению человеческой красоты до крайних пределов.

Постепенно мы добились того, что из множества разнообразных пород осталась одна, наиболее удачная,— вы, какие вы есть сейчас. Мы взрастили наивысший для вашей расы тип красоты — а то, что хранится у меня, в этом замке, можно назвать чистым селекционным материалом. К сожалению, я не могу показать тебе, что мы сделали в других мирах, работая с другими, бесконечно непохожими на вас расами...

Вот так мы это и делали — выращивали женщин, как рассаду, для получения высоких урожаев красоты, которой мы питаемся.

Но любая пища со временем приедается. Водир удостоилась моего внимания по той простой причине, что в ней я заметил проблески качеств, почти невероятных для мингской девы,— они исчезли в процессе селекции. Ибо красота, как я уже говорил, пожирает все прочие качества. И вот, непонятно каким образом, у Водир сохранились и ум, и отвага. Они заметно снижают красоту этой девушки, однако послужат отличной приправой к сытной одинаковости ее подруг. Так я считал — пока не увидел тебя.

К своему удивлению, я вдруг понял, что очень давно не пробовал мужскую красоту. Она настолько редка, настолько отлична от красоты женской, что я почти забыл о ее существовании. А у тебя она есть, пусть и в грубой, некультивированной форме.

Для того я и провел сегодняшнюю экскурсию — чтобы подвергнуть испытанию это редкое качество, твою грубую, неотесанную красоту. Ошибись я относительно предполагаемых глубин твоего разума, ты давно отправился бы черным тварям на съедение, однако я в тебе не ошибся. Под черепаховым панцирем твоего самосохранения таятся глубинные силы, из которых произрастают корни мужской красоты. Пожалуй, я ее взращу, дам ей время усилиться, применю форсированные методы, в моем арсенале их много, и только потом — выпью. Думаю, это будет редкостное наслаждение...

Рокочущий голос затих. Алендар посмотрел Смиту в лицо. Смит вяло сопротивлялся, но его глаза, словно по своей собственной воле, соединились с пронзительным, сверхчеловеческим взглядом, напряженная бдительность бесследно растворилась, он замер, завороженный двумя ослепительными точками, сверкавшими в глубине темных, бездонных провалов.

Алмазный блеск расплывался, угасал, превращался в тускло мерцающие омуты. Прошла минута или век, и перед Смитом раскрылось черное зло, стихийное и безбрежное, как космический вакуум, головокружительная чернота, где таился безымянный ужас... Глубокая, бесконечно глубокая чернота клубилась, засасывала. Из этой огромной стихийной тьмы в его мозг заползали чуждые, омерзительные мысли... и он увидел страшную черную трясину, ту самую, где прежде беспомощно барахталась душа отважной Водир, и нечто сокрушительное, непреодолимое гнало его вниз, в кошмар наяву, с которым невозможно бороться.

Давление исчезло. Какой-то краткий момент он снова стоял над вязко колышущимся океаном, сжимая онемевшими пальцами рифленую рукоятку бластера, а затем темнота снова сомкнулась, только теперь это была другая темнота, в ней ощущалось нечто вроде нерешительности, сокрушительное давление заметно ослабло, с ним уже можно было бороться.

И он боролся, боролся с подступающим океаном кошмара, со скользкими, похожими на червей мыслями, прогрызавшими ходы в его сознании, с облаками тьмы, которые накатывали, рассеивались и снова накатывали. Эта отчаянная схватка, где не было ни звуков, ни движений, а только яростное сплетение своих мыслей с другими, чуждыми, и с первородной тьмой, откуда выползли эти мысли, продолжалась долго, целую вечность. Силы его кончались и давно бы иссякли, но иногда напор слабел и можно было передохнуть. И тогда он отчетливо ощущал незримое присутствие некой третьей силы, проникающей в узкий промежуток между черным, слепым давлением, толкавшим его вниз, и его собственными отчаянными попытками вырваться из мрака. И эта неведомая сила принимала на себя напор мрака, и тогда, в редкие моменты просветления, он снова стоял на головокружительно высоком обрыве, а внизу лениво перекатывались фосфоресцирующие волны. Он чувствовал, как пот струится по его лицу, и слышал бешеный стук собственного сердца, пересохшее горло с хрипом засасывало воздух, и он знал, что борется, борется разумом и душой, каждым атомом своего тела он борется с мраком, стремящимся его поглотить.

А затем он понял, что враждебная сила собралась для последнего, решительного натиска, и почувствовал неуверенность, отчаяние в этом натиске — и тут же его захлестнуло водоворотом мрака. Ослепший и оглохший, потерявший ориентацию, он утопал в кромешной тьме, бессильно барахтался в безымянной преисподней, а чуждые, омерзительные мысли скользкими червями копошились в его мозгу. Лишенный опоры и тела, он безнадежно погряз в слизистой трясине, намного более омерзительной, чем любая земная слизь, ибо эта слизь вышла из черных нечеловеческих душ в бесконечно далекие времена. И он вдруг понял, что черви, копошившиеся в его мозгу, постепенно обретают смысл. И тут некое знание неудержимым потоком затопило лишенный опоры мозг — знание настолько страшное, что мозг отвергал его, не воспринимая, но оно проникало в душу и в подсознание, и те жалко корчились в тщетных попытках не видеть, не слышать, не знать, забыть. Оно захлестывало и иссушало, насквозь пропитывало жуткой сущностью своего кошмара, и он чувствовал, как мозг его плавится в адском огне этого знания, плавится и перетекает по новым каналам в новые формы, превращается в тот же воплощенный кошмар...

И в этот самый момент, когда безумие уже овладевало им и его мозг находился на пороге полного уничтожения, что-то вдруг надломилось и липкая завеса мрака разошлась. Он стоял на дрожащих ногах над черным простором океана. Все вокруг плыло и качалось, но ведь это, благодарение Господу, были нормальные, осязаемые вещи. Наконец они замедлили свой круговорот и остановились, и он почувствовал под ногами благословенную прочность камня, ноги его перестали дрожать, обрели прежнюю упругую силу, а мозг очистился и стал прежним.

И тут сквозь туман слабости, все еще застилавшей ему глаза, он услышал яростные крики «Убей!.. Убей!» и увидел, как Алендар отчаянно цепляется за парапет. Контуры его фигуры казались размытыми и неопределенными, а чуть дальше стояла Водир, глаза ее сверкали, широко распахнутый, искаженный ненавистью рот зашелся диким, звериным воем:

— У-у-бе-ей!

Сама собой, без команды и принуждения, его рука вскинула оружие, яркая вспышка высветила перекошенное лицо Водир, голубой клинок вошел в грудь Алендара, послышалось громкое, отвратительное шипение сгорающей плоти.

Смит зажмурился, потряс головой, снова открыл глаза и ошеломленно уставился на невероятную, невозможную картину. Согласно всем законам природы, человек с прожженными легкими должен был лежать сейчас на полу, истекая кровью, а вместо этого... Господи, да что же это такое? Темная фигура продолжала цепляться за парапет, из ее груди вырывались бесформенные сгустки чего-то темного, липкого, гнусного. Это была слизь, похожая на безымянную субстанцию, колыхавшуюся внизу, под обрывом. Человеческая фигура расплывалась, оседая на пол черной, медленно растекавшейся лужей.

Вскоре тело Алендара полностью превратилось в груду густой, вязкой слизи; омерзительно живая, она дрожала и колыхалась, словно пытаясь придать себе отдаленное подобие человеческой формы. Оставив тщетные попытки, слизь затихла, разлилась большой гладкой лужей, подползла к парапету, просочилась между столбиками и начала медленно стекать вниз, в свой первородный океан. Через несколько минут на каменных плитах не осталось ни слизи, ни даже пятен на том месте, где она лежала,— ничего.

Смит судорожно хватал воздух ртом — он только теперь сообразил, что все это время стоял, затаив дыхание; Водир боком привалилась к стене, у нее подкашивались ноги. Смит собрал последние остатки сил, сделал четыре очень трудных шага и поддержал девушку за локти.

— Водир! Водир! — Его голос срывался.— Водир, что тут произошло? Все это было наяву или мне приснилось? Нам ничто не угрожает? И ты... ты в порядке?

Длинные ресницы медленно поднялись, он увидел в черных, огромных глазах тень знания, почерпнутого в смутно знакомой ему трясине, тень, которую не сотрет уже ничто, кроме смерти. Водир буквально пропиталась этим знанием; Смит непроизвольно отшатнулся, и Водир начала падать, но затем удержала равновесие, выпрямилась и взглянула на него в упор. Нечеловеческая бесстрастность этого взгляда потрясла Смита не меньше, чем недавнее жуткое зрелище, и все же он заметил в черной бездне некий проблеск, напоминавший о той, прежней Водир. И тут же уверился в своей правоте, когда она произнесла далеким, бесцветным голосом:

— В порядке?.. Нет, землянин, мне никогда уже не быть прежней. Слишком глубоко я спустилась в преисподнюю, слишком долго там пробыла. Он подверг меня пытке даже более страшной, чем хотел, ибо во мне сохранилось много человеческого, чтобы понимать, чем я стала,— и страдать, понимая это... Теперь он ушел, вернулся в слизь, породившую его. Ведь я была частью этого чудовища, я слилась с ним во мраке его души — и я знаю. Миллионы лет я впитывала знания из темных, колышущихся океанов... Я была им, и он был мной, и теперь, когда его нет, я тоже умру. Но сначала я выведу тебя отсюда — если сумею, ибо это я заманила тебя сюда. Если только вспомню, если только найду дорогу...

Водир повернулась и шагнула, пошатываясь, к тускло освещенному зеву арки. Смит бросился следом, поддержал ее левой, свободной от оружия рукой, но она вздрогнула и отшатнулась.

— Нет-нет... невыносимо... прикосновение чистой человеческой плоти... это мешает вспомнить... я не могу заглянуть в

его мозг с той же ясностью, как раньше, когда я там обитала, а я должна, должна...

Водир побрела дальше; Смит бросил еще один, последний взгляд на тяжелые фосфоресцирующие валы и последовал за ней. Она шла, держась рукой за стену и часто спотыкаясь, и шептала так тихо, что Смиту приходилось наклоняться к ней, иначе бы он не расслышал ее шепот — и он почти жалел, что его расслышал.

— ...Черная слизь... мрак, питающийся светом... все дрожит и перекатывается... слизь, слизь и волнующийся океан... Он вышел оттуда еще до начала нашей цивилизации... Он невероятно древен, мы думали, что Алендары сменяются, а он всегда был один... и каким-то образом... сейчас я не понимаю — как, не помню — почему... он поднялся над остальными. На других планетах тоже есть такие, но он принял человеческое обличье, построил стойла и занялся селекцией...

Они шли по тускло освещенному коридору, мимо занавесок, за каждой из которых скрывалась ослепительная красавица. Звуки спотыкающихся шагов девушки отбивали неровный такт ее почти бессвязной речи.

— Он жил здесь все эти века, разводил и пожирал красоту... неутолимая, как у вампира, жажда, гнусное наслаждение высосанной из человека красотой... Я ощущала все это, когда была с ним одним целым... окутать черной пеленой первородной слизи... утопить прелесть и очарование в слизи, высосать... слепая, черная жажда... Древняя мудрость, мощная и ужасающая... он может вытащить душу через глаза, а затем погрузить ее в ад, утопить, погубить навечно, так было бы и со мной, только я почему-то отличаюсь от прочих, он не совсем это понимал. Шор великий и всесильный, ну зачем, зачем мне это отличие? Я хотела бы тоже утонуть — и не чувствовать каждой своей клеткой, каждым атомом омерзительную грязь того... того, что я теперь знаю. Эта скрытая сила не дала мне капитулировать полностью. И когда он всеми силами старался подчинить тебя, раздавить, я приняла участие в схватке, я сражалась прямо там, в глубинах его мозга... сковывала его, помогла тебе освободиться, чтобы ты успел разрушить его человеческое обличье, и тогда он вернулся в слизь. Я не совсем понимаю, почему так вышло... наверное, наш общий напор, когда ты боролся с ним снаружи, а я — в самом центре его души, заставил его позаимствовать часть силы, которая поддерживала его форму, сила эта истощилась настолько, что не смогла устоять перед оружием, и он распался. Он вернулся в слизь, из которой вышел... черная слизь... текущая, колышущаяся...

Язык Водир заплетался, она споткнулась и чуть не упала, но схватилась за стену и устояла на ногах. Она старалась держаться от Смита подальше, словно его близость была чем-то отвратительным, и он не мог больше разобрать ее горячечного шепота, слышал только отдельные бессвязные обрывки фраз.

Затем они прошли через серебряные ворота и вступили в галерею, где воздух искрился, как шампанское. Бирюзовый бассейн все так же покоился в своей золотой оправе, но девушки куда-то исчезли.

В конце галереи Водир остановилась и повернула к Смиту мучительно напряженное лицо.

— Здесь — главное испытание.— Она стиснула голову руками, закрыла глаза и начала покачиваться.— Если бы только вспомнить... Мне не хватает сил... я не могу, не моту...— Ее речь сбилась на бессвязный, захлебывающийся шепот.

Но прошло несколько секунд, Водир выпрямилась и решительно взяла Смита за руки. По ее телу пробежала длинная судорожная волна, прекрасное лицо болезненно исказилось; через мгновение дрожь передалась Смиту, и он тоже сморщился от инстинктивного, непреодолимого отвращения. Глаза девушки остекленели, на лбу выступили мелкие бисеринки пота, она билась в конвульсиях, как человек, схватившийся за высоковольтный провод.

С каждым ее содроганием на Смита накатывали свинцовые волны ужаса, он снова утопал во тьме, снова барахтался в черной трясине. Толчки следовали все чаще и чаще, Смит безнадежно увязал в омерзительной слизи, черви беспрепятственно заползали в его мозг, выгрызали все чистое и светлое...

А затем кошмар закончился. Снова, как и тогда, с Алендаром, вокруг Смита сомкнулась ровная, бесстрастная тьма, снова возникло странное ощущение, будто все вокруг течет и трансформируется. Открыв глаза, он обнаружил себя в знакомом коридоре, в ноздри ударил затхлый, солоноватый запах.

Водир негромко стонала, привалившись плечом к влажной каменной стене, ее все еще била дрожь.

— Сейчас,— еле слышно выдохнула она,— сейчас... приду в себя. Я... я едва справилась... сил не хватает... подожди, я сейчас...

«Сейчас» растянулось на несколько мучительно долгих минут, но в конце концов Водир сумела взять себя в руки.

— Пошли,— бесцветно сказала она, и они отправились наверх по длинному темному коридору.

Перед кабинетом Алендара — как еще называть этот черный зал? — девушка остановилась и протянула Смиту руки. И снова он провалился в ад, снова барахтался в кошмарной слизистой трясине, снова его захлестывали вязкие черные волны, а затем нахлынула чистая, блаженная тьма, и Смит с трудом разжал сведенные судорогой пальцы.

Бледная как смерть, Водир едва держалась на ногах; за ее спиной смутно угадывались обтянутые черным бархатом стены, свет одинокой лампочки отражался в черной полированной поверхности стола.

— Пошли.

Она покачнулась и чуть не упала.

— Пошли. Скорее.

И снова знакомый путь, но в обратном направлении — черный зал, кованые ворота, короткий темный коридор, вход на винтовую лестницу. Здесь сердце Смита упало — изможденная девушка не дойдет и до половины этой чертовой спирали. Однако Водир без раздумий шагнула на первую ступеньку; следуя за ней, Смит слышал обрывки бессвязного, горячечного шепота:

— Подожди... подожди... дай мне подняться наверх... исправить хоть это... потом — что угодно... нет, нет, не что угодно! Великий Шор, только не черная слизь, только не это!.. Землянин, землянин!

Она вцепилась обеими руками в перила и повернула к Смиту серое, внезапно постаревшее лицо.

— Землянин, ты должен мне обещать! Не дай мне умереть своей смертью! Когда я тебя выведу — или когда упаду,— сожги меня своим оружием. Сожги, иначе я навеки погрязну в черной трясине, из которой я же тебя и вытащила! Обещай, ты должен!

— Хорошо,— кивнул Смит.— Обещаю.

Лестница казалась бесконечной, его ноги подламывались, отказывались идти; по всем законам здравого смысла Водир давно должна была упасть, но она словно не замечала усталости. Ступенька за ступенькой, виток за витком они поднимались наверх.

И здесь она упала, упала как подкошенная, едва успев ступить на каменную площадку. На мгновение Смит испугался, что не успел выполнить своего обещания, однако Водир тут же пошевелилась, подняла голову и медленно, мучительно медленно встала.

— Я дойду,— бормотала она,— дойду, дойду. Пройти так много, чтобы потом... я должна закончить...

Следуя за девушкой по перламутровому, залитому мягким светом залу, Смит отчетливо видел, что силы ее на исходе, что жизнь покидает ее с каждым дыханием, и поражался, с каким бульдожьим упорством это хрупкое создание стремится к поставленной цели, стремится искупить нечаянную свою вину.

В полутемных коридорах не было ни души, однако Смит все время ощущал близкое присутствие какой-то странной, незнакомой по прежнему опыту опасности.

— Стражи,— прошептала Водир. Неужели она тоже, как Алендар, умеет читать мысли? — Стражи... ночью их выпускают... держи оружие наготове...

Но загадочные стражи так ни разу и не показались. Возможно, у них был выходной. Коридоры и лестницы, лестницы и коридоры... Смиту казалось, что он бродит по этому бесконечному лабиринту уже многие годы. Водир еле переставляла заплетающиеся ноги, цеплялась скрюченными пальцами за стены и все же упорно шла вперед. Преодолев последний, залитый голубым светом коридор, она тяжело оперлась о бронзовую дверь, отодвинула засов и рухнула вслед за распахнувшейся внутрь дверью сторожки. Боясь опоздать, Смит выхватил бластер; голубой луч прожег падающее тело еще в воздухе, за долю секунды до удара об пол. На какое-то мгновение глаза умирающей девушки вспыхнули живым, внутренним огнем, и Смит снова узнал прежнюю Водир, чистую и отважную.

Но это продолжалось только мгновение. Чистая смерть, о которой так мечтала Водир, погасила ее глаза, по распростертому на полу телу пробежала последняя судорога, а затем... Смит с ужасом смотрел, как на белой атласной коже появляется грязноватый налет, как сквозь мелкие, быстро расширяющиеся трещины проступает что-то отвратительное... Распад шел с невероятной быстротой.

Нордуэст Смит закрыл глаза, пытаясь выудить из дальних, пыльных закоулков памяти слова давно позабытой молитвы. Затем он осторожно обогнул лужу черной слизи, в которой плавала грязная зеленая тряпка, и направился к выходу.

Евнух получил достойное вознаграждение. На полу сторожки, в двух шагах от наружной двери, валялся толстый, до неузнаваемости обезображенный труп, еле прикрытый обрывками красного бархата. Неизвестный убийца оставил следы — от трупа к стене тянулась неровная, извилистая дорожка черной слизи. В каменной кладке не было ни единой, даже самой микроскопической щелки, и все же след кончался именно здесь.

Смит перешагнул через труп, отодвинул засов, распахнул дверь и полной грудью вдохнул чистый, без пряных ароматов и соленой затхлости, воздух. Над крышами Эднеса занимался жемчужный рассвет.

 Древо жизни © Перевод М. Пчелинцева.

Над руинами Иллара медленно кружили поисковые самолеты. Нордуэст Смит, затаившийся в древнем полуразрушенном храме, проводил очередную воздушную ищейку ненавидящим взглядом бесцветных, как сталь, глаз и ожесточенно сплюнул.

— Ну прямо вороны над падалью!

Методическое прочесывание местности началось утром и будет вестись до победного конца; через час-другой горло окончательно пересохнет, пустой желудок запротестует в полную силу. Ни еды, ни воды здесь нет, поэтому рано или поздно голод и жажда выгонят его из укрытия, заставят просигналить этим проклятым самолетам, поменять с таким трудом обретенную свободу на чечевичную похлебку, или чем уж там в камере кормят. Смит устроился поудобнее в тени храмовой арки и еще раз перебрал по косточкам всех близких, дальних, а также гипотетических родственников патрульного канонира, подбившего его корабль над этими идиотскими развалинами.

Исчерпав свой — весьма богатый — запас ругательств, он вспомнил, что во внешнем дворе чуть ли не каждого древнего марсианского храма имеется украшенный орнаментами колодец, специально предназначенный для удовлетворения нужд странствующих и путешествующих. Вода там высохла миллион лет назад, но уж лучше прогуляться, чем зад отсиживать. Смит встал, с хрустом потянулся и начал осторожно пробираться по чудом сохранившимся крытым проходам к фасадной стороне храма. В стене, огораживавшей двор, зияла узкая брешь; прежде здесь была дверь, нечто вроде служебного входа для жрецов, или как уж они там назывались. Посреди широкой мощеной площади действительно виднелся колодец, спасавший когда-то путников от жажды. Путники... в те далекие времена Марс был веселенькой зеленой планетой, вот погуляли бы эти ребята по теперешним пустыням...

Необычно роскошный колодец на удивление хорошо сохранился. Этот сложный мозаичный орнамент имел когда-то глубокое символическое значение. Глубокое, как вырез на груди портовой шлюхи. Бронзовый — вот уж правда металл вечности — навес был выполнен в форме неизбежного древа жизни — элемент, с занудным постоянством повторяющийся в религиозной символике трех миров. Бронза, она, конечно, бронза и есть, но все же как сумела эта штука выстоять под напором тысячелетий и не потерять ни одного листика? Смит почти не верил своим глазам. Ветви дерева роняли на истертые каменные плиты четкую узорчатую тень, точно такую же, как и миллион лет назад, когда усталые, покрытые дорожной пылью путешественники утоляли здесь свою жажду и возносили благодарения невесть какому богу. Он почти видел, как ровно в полдень распахиваются высокие ворота и...

Видение исчезло. Смит обвел глазами правильный круг полуразвалившейся стены и замер в недоумении. А где они, те ворота? Судя по остаткам фундамента, единственным входом на площадку была та самая дверь, возле которой он стоял. Странно, очень странно. Так, значит, это не общественный двор, а вроде как для служебного пользования, и этот хитрый колодец приберегался жрецами для себя. Или... подождите, подождите. Был же вроде такой король-священнослужитель Иллар, в чью честь и назвали этот город. Король-волшебник, чья железная десница — если только он не был левшой — строго, но милостиво управляла державой, а по совместительству и храмом. В таком случае этот роскошный колодец, построенный из царственных, вечных материалов, вполне может оказаться неким святилищем, предназначенным для личных нужд давно почившего монарха.

В нем может даже...

По залитой солнцем брусчатке пронеслась хищная черная тень. Смит отпрянул назад, в спасительное укрытие, и стал с тоской следить, как ненавистный стервятник делает над двором один круг, другой... Именно с этого момента и начала разворачиваться вся цепь дальнейших событий. Тесно прижавшись к ветхой, выкрошенной стене, с тоской ожидая, когда же наконец настырный шпион угомонится, он услышал звук настолько невероятный, настолько неуместный в этом мертвом городе, что сначала не поверил своим ушам. Однако звук повторился, потом повторился еще раз. Где-то неподалеку плакала женщина, плакала навзрыд, горестно и безутешно.

Пораженный, Смит даже забыл на мгновение о близкой опасности. Галлюцинация, вызванная голодом и жаждой? Да нет, вроде бы рано. Или привидение, многие сотни тысяч лет бродящее в полумраке холодных коридоров, призрак, доводящий до безумия любого, кто решится нарушить покой мертвого храма давно позабытых богов? Завсегдатаи марсианских баров любили поговорить о «призраках древних руин», особенно после третьего стакана... Воспоминание о барах и стаканах пробудило из временной спячки голод и жажду, но зато помогло справиться со смутным суеверным ужасом. Положив руку на бластер, Смит начал осторожно пробираться к источнику приглушенных, рвущих сердце рыданий.

Идти пришлось совсем недалеко; стоило ему завернуть за угол, как в сумраке заваленного каменными глыбами прохода мелькнуло белое, почти фосфоресцирующее пятно. Смит пошел еще медленнее, напряженно вглядываясь, кто же это хнычет в таком неподходящем месте. Мало-помалу он различил женщину, вернее — смутные очертания женщины. Слезливая особа сидела в темном каменном закутке, уронив лицо в высоко поднятые колени и завесившись сказочной россыпью длинных черных волос. В этой фигуре было нечто странное, ирреальное; даже на близком расстоянии она так и оставалась белым переливчатым пятном, призрачно мерцавшим на фоне мрачных древних стен. Привидение? Да нет, слишком уж натурально она плачет. А кто тебе сказал, будто привидения плачут ненатурально?..

Он так и не успел решить для себя этот важный вопрос — девушка испуганно вздрогнула, стихла на полувсхлипе и подняла лицо, столь же зыбкое, неуловимое, как и контуры ее тела. Только все это теперь не имело никакого значения — Смит пошатнулся, как от удара, пронзенный, захваченный, скованный взглядом огромных глаз, сверкавших на слегка фосфоресцирующем лице, он не видел уже ничего, кроме этих глаз, не смог бы отвернуться от этого взгляда, если бы и захотел.

Поразительные, невероятно светлые, они искрились, как лунные камни, гипнотический взгляд был почти материален, почти осязаем; Смиту казалось, будто между ним и девушкой натянулась невидимая, звенящая от напряжения струна.

Девушка заговорила — и он снова усомнился в своем рассудке: голод, страх, одиночество, кошмар мертвого города — в такой обстановке кто хочешь сойдет с ума. Он слышал абракадабру, бессмысленный набор звуков, а в потрясенном мозгу появлялся связный текст, такой четкий, какой невозможен даже при использовании обычной речи. Молочно-голубые глаза, даже чуть-чуть посветлее, казались бы слепыми бельмами, если бы не горели огнем, не прожигали насквозь...

— Я заблудилась, я заблудилась!

Горестный, неизвестно как проникший в сознание Смита стон рвал душу. Девушка громко всхлипнула, залилась потоком слез, сверкающая поверхность лунных камней замутилась — и в тот же миг наваждение пропало. Ее голос продолжал стонать, однако бессмысленные, нечленораздельные звуки не рождали в голове Смита никакого отклика, тугая струна, связывающая его с девушкой, бесследно растворилась в глухом воздухе подземелья.

Только теперь Смит понял, что простоял все это время неподвижно, как скованный, что так и не видел ничего, кроме огромных завораживающих глаз. Он отступил на шаг и попытался всмотреться в неуловимое, упорно ускользающее лицо.

Девушка вскочила с камня, приподнялась на цыпочки, яростно схватила его за плечи; сверкающие глаза впились в Смита с силой едва ли не большей, чем пальцы, и вновь в его мозгу зазвучал скорбный, молящий стон:

— Пожалуйста, пожалуйста, отведи меня домой, назад! Я боюсь, я очень боюсь — я заблудилась, потеряла дорогу,— пожалуйста!

Смит недоуменно сморгнул; ситуация постепенно прояснялась, оставаясь при этом очень странной. Не было никаких сомнений, что молочно-голубые глаза девушки обладают гипнотической силой, передают ее мысли без посредства обычной речи. Эти глаза служат мощному мозгу, направляют его сокрушительную, непреодолимую энергию — последний факт Смит отчетливо почувствовал на себе. Но как же увязать все это с жалостными стонами заплутавшей, до смерти перепутанной девчонки? Разительное несоответствие униженной, почти истерической мольбы и яростной силы, с которой мольба эта вливалась в мозг Смита, вызывала вполне естественные подозрения. Мозг сильной волевой женщины передает всхлипы беспомощной сопливой девчонки. Нет, как-то все это не стыкуется.

— Пожалуйста, ну пожалуйста! — звенело в его голове.— Помоги мне! Отведи меня назад!

— Куда это «назад»? — спросил Смит и удивился, услышав свой собственный голос, нормальную человеческую речь.

— Дерево, дерево! — простонал все тот же нереальный, неизвестно откуда идущий голос, никак не связанный с бессмысленными звуками непонятной речи.— Древо жизни! Проводи меня, отведи меня под сень Древа!

Смит мгновенно вспомнил украшенный орнаментом навес колодца. Никаких других деревьев поблизости он не заметил — ни живых, ни символических. Но что может связывать пересохший колодец с заблудившейся девицей — если она и вправду заблудилась? Еще один жалобный стон в мозгу, еще один поток непонятных — но тоже жалобных — слов в ушах, и Смит решил плюнуть на все свои сомнения. Ну, просит девица отвести ее к колодцу — в этом он уже не сомневался,— так чего ж не отвести, что тут такого страшного? Кроме того, им овладевало любопытство. В этом странном происшествии крылся какой-то второй, внутренний смысл. А что, если эта красотка явилась из какого-нибудь подземного мира, сообщающегося с нашим через все тот же треклятый колодец? Это хорошо объяснило бы ее призрачную бледность, а заодно и глаза, явно не приспособленные к восприятию света, вот только как объяснить эту странную расплывчатость, ведь ничего, кроме глаз, не видно, и все тут. При всей невероятности выдвинутой Смитом гипотезы действительность оказалась еще невероятнее, в чем он и убедился через несколько минут.

— Пошли,— сказал он, осторожно отцепляя от своего плеча бледные, расплывчатые, но вполне реальные пальцы.— Я провожу тебя к колодцу.

Девушка облегченно вздохнула и наконец-то потупила свои колдовские глаза, рассыпаясь в благодарностях,— точнее, вероятно, рассыпаясь в благодарностях на все том же птичьем языке. Смит взял ее за руку и повел.

Крепкая прохладная ладонь, если не смотреть, так ничего и не подумаешь... Даже теперь, с близкого расстояния, когда его не отвлекал ее гипнотический взгляд, Смит видел тело девушки, словно расплывчатое белое пятно. Казалось, их разделяет плотная вуаль — вуаль, почти не пропускающая обычного света, но легко прожигаемая яростным блеском опалесцирующих глаз.

Девушка семенила рядом со Смитом, задыхаясь, спотыкаясь о камни и не произнося ни слова, в явном нетерпении добраться поскорее до своего непонятного «дерева». В искреннем нетерпении — или в хорошо разыгранном? Прежде чем выйти на открытое место, Смит остановился и внимательно посмотрел на небо. Судя по всему, патрульные ищейки покончили с этим сектором — два самолета хищно кружили над северными кварталами Иллара, остальные и вовсе исчезли. До тех двух не меньше полумили, так что особой опасности нет. Он вывел девушку на пустынный, залитый солнцем двор.

Смит был уже вполне уверен, что эта странная особа слепа, как летучая мышь, и все же шагов за двадцать до колодца она резко вскинула туманную, расплывчатую голову и буквально потащила своего провожатого вперед. Не доходя до колодца, девушка выпустила руку Смита, выкрикнула нечто непонятное, но явно восторженное, шагнула под навес и застыла как вкопанная. Тень бронзовых ветвей покрыла полупрозрачное тело четким кружевным узором, а затем произошло нечто невероятное. Черные, прихотливо изогнутые линии зашевелились, поползли в сторону и... и все. Девушка исчезла, исчезла без следа, словно сквозь землю провалилась — или переместилась в другой мир. Смит тупо взирал на опустевшие каменные плиты, на неподвижное, словно тушью прорисованное кружево тени.

Созерцание продолжалось недолго — мертвую тишину вспороло ровное гудение, над развалинами храма скользнула черная хищная тень, зазевавшийся разведчик запоздало сообразил, что стоит на открытом месте, а воздушные ищейки, в отличие от этой странной девицы, далеко не слепые. Оставался единственный выход — фантастический, но единственный... Не теряя времени на дальнейшие размышления, Смит опрометью бросился под сень Древа жизни.

Он стоял в самом центре прихотливого узора, отделенный от залитого солнцем двора ажурной завесой бронзовых веток и листьев, стоял в страстном ожидании чуда — и чудо произошло. Мир за пределами черно-белого островка тени поплыл, подернулся рябью, а потом успокоился в новом, преображенном виде. Это было похоже на фокус, на оптическую иллюзию. Смит не заметил никаких скачков, затемнений; у него было ощущение, что там, снаружи, за бронзовой решеткой висит огромный панорамный экран и кто-то плавно сменил одну картинку в проекторе на другую: иссохшие, залитые солнцем руины Иллара — на тусклый, плохо прорисованный сельский пейзаж. Судя по серому, сумрачному освещению, в новом мире, похоже, был вечер; сквозь густой, почти вязкий воздух виднелись аккуратные кроны деревьев и густо усыпанная цветами трава. Все это казалось придуманным, нереальным, сильно смахивало на какой-нибудь буколический гобелен.

На фоне гобеленовых сумерек белым пламенем сверкала знакомая фигура, наконец-то обретшая четкие контуры. Судя по выжидательной позе, девица ничуть не сомневалась, что галантный кавалер последует за ней и сюда, к черту на рога. Смит с удивлением понял, что полез бы под бронзовую кро