КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403055 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171528
Пользователей - 91564
Загрузка...

Впечатления

desertrat про Шапочкин: Велит (ЛитРПГ)

Читать можно. Но столько глупостей, что никакая снисходительность не выдерживает. С перелистыванием бросил на первой трети.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Шляпсен про Шаханов: Привилегия выживания. Часть 1 (СИ) (Боевая фантастика)

С удовольствием жду продолжения.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Зверев: Хаос (СИ) (Фэнтези)

думал крайняя книга, но похоже будет еще и не одна

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
RATIBOR про Красницкий: Сборник "Сотник" [4 книги] (Боевая фантастика)

Продолжение серии "Отрок"...

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
Stribog73 про Ван хее: Стихи (Поэзия)

Жаль, что перевод дословный, без попытки создать рифму.
Нельзя так стихи переводить. Нельзя!
Вот так надо стихи переводить:
Олесь Бердник
МОЛИТВА ТАЙНОМУ ДУХУ ПРАОТЦА

Понад світами погляду і слуху,
Над царствами і світла, й темноти —
Прийди до нас, преславний Отче Духу,
Прийди до нас і серце освяти.

Під громи зла, в годину надзвичайну,
Коли душа не зна, куди іти,
Зійди до нас, преславний Отче Тайни,
Зійди до нас, і думу освяти.

Відкрий нам Браму, де злагода дише,
Дозволь ступить на райдужні мости!
Прийди до нас, преславний Отче Тиші,
Прийди до нас, і Дух наш освяти.

Мой перевод:

Над миром взгляда и над миром слуха,
Над царством света, царством темноты —
Приди к нам, о преславный Отче Духа,
Приди к нам и сердца нам освяти.

Под громы зла, в тот час необычайный,
Когда душа не ведает пути,
Сойди к нам, о преславный Отче Тайны,
Сойди к нам, наши мысли освяти.

Открой Врата нам, где согласье дышит,
Позволь ступить на яркие мосты!
Приди к нам, о преславный Отче Тиши,
Приди к нам, наши Души освяти.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Stribog73 про Бабин: Распад (Современная проза)

Саша Бабин молодой еще человек, но рассказ очень мне понравился. Жаль, что нашел пока только один его рассказ.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про Балтер: До свидания, мальчики! (Советская классическая проза)

Почитайте, ребята. Очень хорошая и грустная история!

P.S. Грустная для тех, кому уже за сорок.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
загрузка...

Евреи в русской армии: 1827—1914. (fb2)

- Евреи в русской армии: 1827—1914. (и.с. historia rossica) 3.67 Мб, 645с. (скачать fb2) - Йоханан Петровский-Штерн

Настройки текста:



Йоханан Петровский-Штерн Евреи в русской армии, 1827–1914 гг.

Светлой памяти моего деда, Семена Васильевича Петровского (1897–1972), вольноопределяющегося русской армии времен Первой мировой войны, посвящаю эту книгу

ОТ АВТОРА

Если бы не безотказная помощь друзей и коллег, эта книга вряд ли бы состоялась. Моя особая и неизменная признательность моим друзьям Генри Абрамсону (университет Флорида Атлантик, Бока Ратон), Полу Раденскому (Еврейская Теологическая Семинария, Нью-Йорк) и Бену Нэйтансу (Пенсильванский университет, Филадельфия) — именно они десять лет назад подсказали мне, что еврейская история и культура Восточной Европы — благодатнейшая тема, во много раз более интересная, чем сухое эскапистское литературоведение, которым я тогда занимался. Работа синхронным переводчиком сблизила меня с профессорами Гершоном Хундертом (университет МакГилл, Монреаль) и Моше Росманом (университет Бар-Илан, Рамат Ган), познакомившими меня с новыми исследованиями в области польской еврейской истории XVII–XIX веков. Решающим для меня был год, проведенный в Еврейском университете (Иерусалим), где мне посчастливилось работать под руководством доктора Шауля Штампфера, пробудившего мой интерес к социокультурному аспекту еврейской истории.

Слова — вещь ограниченная; они не способны передать всей моей признательности моему научному руководителю профессору Энтони Полонскому (университет Брандейз, Бостон), чье профессиональное и личное участие помогли мне завершить и успешно защитить диссертацию «Jews in the Russian Army: Through the Military to Modernity, 1827–1914», значительная часть которой вошла в эту книгу. Моя особая благодарность всем тем, кто прочитал английский вариант рукописи и сделал целый ряд важных замечаний. Это прежде всего профессора Грегори Фриз (Брандейз), Джон Клир (Университетский колледж, Лондон) и Майкл Станиславский (Колумбийский университет, Нью-Йорк). Я признателен профессору Цви Гительману (Мичиганский университет, Анн Арбор), чьей поддержкой я пользовался на всех этапах своих научных поисков. Моя огромная признательность профессору Александру Степанскому (РГГУ, Москва), согласившемуся познакомиться с рукописью книги на самом последнем этапе моей работы и уберегшему меня от нескольких бездоказательных высказываний.

В смысле духовно-психологическом социальная история XIX, да и любого другого, века — не самая здоровая область исследований, и мне нередко нужен был глоток свежего воздуха. В этом смысле занятия классическими иудейскими текстами с профессором Артуром Грином (Брандейз), Давидом Кажданом (Гарвард) и — увы — покойным профессором Исадором Тверским (Гарвард) во многом помогли мне сохранить mens sano in corpore sano.

He могу не упомянуть моих ближайших (старших и младших) коллег, щедро делившихся со мной своими знаниями в самых разных областях истории русской культуры. Среди них — мои учители Мирон Петровский и Вадим Скуратовский (Киев). Моя особая благодарность моим коллегам и консультантам по русской военной истории — Ярославу Тынченко (Киев) и Алексею Васильеву (Москва). В архивных и библиотечных поисках мне всегда сопутствовали добрый совет и безотказная помощь Татьяны Бурмистровой (РГВИА, Москва), Вениамина Лукина (Центральный архив истории еврейского народа, Иерусалим), Зэкэри Бейкера (университет Стэнфорд).

Моя искренняя признательность всем тем, кто помог мне собрать фотографии для этой книги — М. Кальницкому, В. Киркевичу, Л. Финбергу, Е. Царовской, Е. Школяренко, В. Попову, сотрудникам Института Иудаики Украины (Киев), Б. Гельману (Севастополь), В. Кельнеру и В. Дымшицу (Санкт-Петербург).

Я в неоплатном долгу перед моей женой, Оксаной Петровской, второй раз в жизни согласившейся принести в жертву материальное благополучие семьи и собственную карьеру ради интеллектуального и духовного роста своего неуемного мужа.

На разных этапах изучения восточноевропейской еврейской истории и культуры я опирался на финансовую поддержку Мемориального фонда еврейской культуры (1993, 1997, 1998, 2002), Фонда Ротшильда (Яд Ха-Надив, 1995–1996) и Рут Анн Перлмуттер, чей щедрый грант (1996–2000) позволил мне завершить работу над докторской диссертацией.

Разумеется, я, и только я, несу ответственность за все ошибки этой книги.


ТЕМА И МЕТОД

Судьба полутора-двух миллионов евреев, служивших между 1827 и 1914 годами в русской армии, — неотъемлемая часть истории восточноевропейского еврейства. В России, как и везде в обновляющейся Европе, модернизация означала расширение категорий населения империи, подлежащих призыву, преобразование рекрутской службы во всесословную воинскую повинность и, разумеется, техническое перевооружение армии{1}. Как и в других странах Европы, процесс модернизации общества вовлек евреев — в числе многих других периферийных этносоциальных групп — в деятельность общества и государства{2}. Однако в отличие от других европейских стран распространение рекрутской повинности на евреев России — николаевское нововведение 1827 г. — оказалось первым, небезболезненным и, пожалуй, наиболее эффективным экспериментом, преследующим чрезвычайно важную цель: превратить евреев России, изолированных от жизни русского общества, решительно отличающихся от населения империи по языку и культуре и все еще живущих по законам Речи Посполитой XVI–XVIII вв., в совершенно новый тип современного еврейства: в русских евреев.

Запаздывая на треть столетия, Россия повторяла путь, пройденный Западом. Уже в период Французской революции военная служба оказалась одним из важнейших способов превращения «общества верноподданных» в «гражданское общество». Именно армия стала той особой школой, в которой сформировался, пользуясь выражением Жана-Поля Берто, «солдат-гражданин», особая человеческая личность Новейшего времени. Распространение призыва на евреев должно было служить их интеграции в современное общество. Австрия допустила евреев к военной службе в 1788 г., Франция — в 1792-м, Пруссия — в 1813-м{3}. В Западной Европе за призывом евреев в армию последовало распространение на евреев гражданского равноправия. Воинская повинность оказалась важной составляющей эмансипации европейских евреев и ее незаменимым катализатором.

Призыв евреев в армию отразился и на западном обществе, и на самих евреях. С одной стороны, призвав евреев в армию, современное общество Франции или Австрии перестало относиться к ним как к некоему чужеродному телу. С другой стороны, под влиянием службы в армии изменилось представление евреев о роли и месте еврейского общества в европейском государстве. Такая переоценка весьма способствовала преобразованию евреев в современную политическую нацию{4}. Служба евреев в русской армии — составная часть этого процесса, в котором, бесспорно, отразились характерные черты русско-еврейской истории.

В отличие от всех остальных попыток преобразования еврейского населения империи — экономических, социальных, культурных — военная служба наиболее последовательно воплотила в жизнь идею сближения (слияния) евреев и русского общества, правда, разумеется, не без определенных противоречий, характерных для еврейской политики Российской империи, со всеми необходимыми оговорками, обусловленными самим характером военной службы. Армия — в отличие от любой другой государственной институции России — санкционировала и законодательно закрепила для отслуживших евреев право селиться за пределами черты оседлости, благодаря чему во всех внутренних губерниях России образовались первые еврейские общины — за шестьдесят лет до фактической отмены черты оседлости. Армия (разумеется, в своей особой манере) воспитала сотни тысяч евреев, грамотных, способных изъясняться по-русски, хорошо знакомых с правами и обязанностями русского подданного, а также с русскими культурными — и не очень культурными — традициями.

Не только армия изменила евреев — появление евреев на военной службе оказало не менее значительное влияние на армию и государство. Оказавшись в армии, евреи послужили причиной глубокого и заинтересованного знакомства военной бюрократии с еврейскими традициями и обычаями. Государственная бюрократия третировала иудаизм как языческую секту, причем одну из наиболее вредных; наоборот, Военное министерство законодательно подтвердило свое признание еврейской традиции как своего рода religio licita — имеющей право на существование, и, после многолетнего изучения особенностей военной службы евреев, воспротивилось попыткам изгнать евреев из армии. Военнослужащие-евреи вдруг оказались в эпицентре дебатов по еврейскому вопросу в России: именно к ним восходил либерально-демократический и антисемитский дискурс российского общественного мнения. Не случайно под влиянием этого дискурса в русской и русско-еврейской литературе от Осипа Рабиновича до Исаака Бабеля (и далее — до Василия Гроссмана) сложилась особая традиция: еврейский вопрос в России обсуждается прежде всего как вопрос о еврее — солдате русской армии.

Распространение рекрутской повинности на евреев, и особенно на еврейских детей (в армии — кантонистов), оказалось одним из самых больных вопросов русско-еврейской истории XIX столетия. С точки зрения классической русско-еврейской историографии евреев в русской армии ожидали сплошные издевательства, лишения, унижения и насильное крещение. Закон об «отдаче рекрутов натурою» представлялся еврейским историкам неким дьявольским изобретением известного своими антисемитскими воззрениями Николая I, циничным нововведением, преследующим единственную цель — раз и навсегда покончить с «одной из самых вредных религий»{5}. В 1912 г. американец Джозеф Боярский, выходец из Восточной Европы, писал в своей книге, красноречиво озаглавленной «Жизнь и страдания евреев в России»:

До сих пор евреи платили определенную сумму, освобождающую их от рекрутчины, но в 1827 г. им было приказано служить в армии. То была действительная служба, сроком в двадцать пять лет, с мизерным, почти ничтожным заработком. К евреям относились с неслыханной жестокостью. Только переход в православие спасал их от мучений{6}.

Боярскому вторит патриарх русско-еврейской историографии Семен Дубнов:

Провозглашение «воинской повинности» превзошло самые страшные опасения евреев. Оно нанесло чудовищный удар по образу жизни, вековым традициям и религиозным верованиям еврейского народа. Годы, проведенные взрослыми евреями-рекрутами на военной службе, были отмечены неслыханными лишениями. Только за то, что они не умели говорить по-русски, отказывались от трефной пищи и не умели приспособиться к враждебной среде и к армейскому образу жизни, над ними издевались и били их нещадно{7}.

Американский историк восточноевропейского еврейства середины XX в. Луис Гринберг рисует еще более мрачную картину. С его точки зрения, военная служба преследовала одну-единственную цель — привести евреев к православию: «В придачу к садистским приемам, свойственным военной системе, власти, стремясь всеми силами ублажить монарха, прибегали к вышеупомянутым жестокостям, чтобы увеличить число обратившихся в христианство»{8}. Другими словами, будь он двенадцатилетний кантонист или двадцатипятилетний рекрут, еврею в армии не оставалось ничего другого, кроме как выкреститься. Всех тех, кто сопротивлялся и втайне исполнял иудейские обряды, «заключали в тюрьмы и монастыри, где их подвергали “назидательным” пыткам»{9}.

Парадоксально, что крупнейший американский социолог и историк Сало В. Барон, всегда и везде решительно сражавшийся с тем, что он сам удивительно точно назвал «слезливой» концепцией (lachrymose concept) еврейской истории, придерживался такой же точки зрения. Под влиянием его авторитетнейшего мнения всякий, пишущий о евреях в России, непременно упоминал о них как о «жертвах рекрутчины»{10}. Дошло до курьезов: какой-нибудь сторонний историк, занимающийся евреями в эпоху первой русской революции и совершенно не нуждающийся в упоминании рекрутчины, считал тем не менее своим долгом дополнить панораму еврейской истории в Восточной Европе яркой картиной страданий еврейских детей, сводя сложную проблему евреев в русской армии к вопросу о кантонистах:

Но самой жестокой мерой борьбы с еврейской обособленностью была мера, придуманная Николаем I: забирать в армию мальчиков младше восемнадцати лет — и старше двенадцати лет, чтобы оторвать их от веры и традиций отцов{11}.

Пожалуй, один только Айзик Левитац, автор скрупулезно документированного двухтомного труда по истории еврейской общины в России, выразил осторожное сомнение по поводу такой трактовки этой проблемы. Он заметил, что «мотивы распространения на евреев рекрутской повинности могли быть не только миссионерскими (the motive behind the law on Jews may not have been entirely conversionist)»{12}. Однако первым, кто предложил аргументированные доводы против общепринятого мнения, был профессор Колумбийского университета Майкл Станиславский. Он рассмотрел проблему еврейской рекрутчины не как часть миссионерской политики Николая, а в контексте его попыток интегрировать евреев в русское общество и в русскую культуру, которые для самого Николая I начинались и заканчивались армией (standardizing them through the Military{13}). Тем не менее даже Станиславский в конце концов присоединился к общепринятой точке зрения, сославшись вне контекста и без соответствующей документальной поддержки на некий секретный циркуляр Николая полковым священникам, предписывающий им приступить к крещению евреев в армии{14}.

Если даже историки-рационалисты сокрушаются — что же остается еврейской коллективной памяти? В одном из своих знаменитых рассказов (мы к нему еще вернемся в главе VII) Осип Рабинович, основоположник русско-еврейской литературы, описывает еврейского солдата, оплакивающего свою жизнь, растоптанную армией{15}. Григорий Богров представляет еврейского солдатика христообразным мучеником{16}. Ужасы рекрутчины пугают воображение маленького героя из рассказа Бен-Ами{17}. Не случайно описание рекрутчины — краеугольный камень той самой «слезливой» концепции русско-еврейской истории, которая до сих пор преобладает и в еврейском коллективном сознании, и в новейшей русско-еврейской историографии{18}.

Трагическое представление о месте и роли русской армии в еврейской истории было небеспочвенным. По сравнению с происходящим в Центральной и Западной Европе, в Восточной Европе распространение на евреев воинской повинности не повлекло за собой введения ни полного, ни даже частичного равноправия. Призыв евреев в армию привел к более глубокому, чем на Западе, разрыву между евреями-рекрутами и традиционной еврейской общиной. В отличие от Западной Европы, методы призыва русских евреев в армию и способы обращения с ними в рядах русской армии были до-современными, характерными скорее для позднефеодального, чем для капиталистического общества. Русская военная администрация, русская и русско-еврейская историография, русская и русско-еврейская литература, а также, разумеется, еврейская коллективная память неоднократно пытались объяснить эту особенность и пришли к общему заключению, что интегрировать евреев в русскую армию — дело невыполнимое.

Если сформулировать две противоположные точки зрения на проблему, окажется, что с точки зрения «еврейской»,

в тот момент, когда русский еврей надевал солдатскую шинель, он переставал быть евреем;

в армии — особенно во времена Николая I — евреи подвергались полной русификации, а также подневольному обращению в православие;

только евреи (и никто другой) были вынуждены отдавать своих детей восьми — двенадцати лет в батальоны кантонистов;

евреи в армии были униженными и оскорбленными, людьми растоптанных судеб, навсегда оторванными от своей семьи, общины и народа;

русская военная администрация и русская армия представляли собой самые антисемитские институции дореволюционной России;

российская военная и государственная бюрократия делала все возможное, чтобы обеспечить сегрегацию еврейских солдат в армии, воспрепятствовать их продвижению вверх по ступеням армейской иерархии и внедрить в сознание армии и общества антисемитские убеждения.

В то же время русская военно-государственная мысль полагала, что

евреи — этническая группа, наиболее «уклоняющаяся» от военной службы;

евреи-новобранцы как никто другой способствовали моральному разложению армии, они были постоянной причиной высокого уровня преступности и заболеваемости в войсках;

евреи — ненадежные и никудышние солдаты, слабо поддающиеся военному обучению и бесполезные в бою;

любое участие еврейских предпринимателей в делах армии приводило к их личному финансовому обогащению, а также к значительным потерям в личном составе армии во время военных кампаний, как это случилось, например, во время Русско-турецкой войны из-за еврейских поставщиков и подрядчиков;

евреи — главные зачинщики военных мятежей во время революции 1905 г., это они виноваты в разложении и развале армии в начале XX в.

Наше исследование представляет собой решительную переоценку подобного рода выводов и расхожих штампов. Все они — результат этноцентрического подхода, основанного на национальных предрассудках, как в первом случае, или продукт однобокого, изоляционистского подхода, игнорирующего сравнительный анализ и, следовательно, также основанного на предрассудках, как в случае втором. Наши методологические посылки принципиально иные. Мы рассматриваем вопрос о евреях в русской армии

в контексте русской военной и социокультурной, а не еврейской общинной истории;

как часть более общей проблемы обращения русской государственной бюрократии с этническими меньшинствами;

как составную часть исторического процесса, обладающего собственной логикой развития и не сводимого к дореформенному (до 1874 г.), послереформенному (после 1874 г.), николаевскому (1825–1855) или реакционному (1881–1917) периодам русской истории XIX — начала XX столетия;

на основе сравнительно-сопоставительного анализа, как часть более общей проблемы: что было общего и в чем различие между отношением русской военной бюрократии к евреям и к полякам;

что общего и в чем различие между евреями и православными в период учебы или боевых действий; что отличало евреев в армии от их единоверцев в черте оседлости — и что у них было общего друг с другом.

Встреча евреев с русской армией — слишком сложное событие, чтобы ограничиваться в его рассмотрении исключительно рамками социальной истории. Сложный и многоаспектный процесс аккультурации и огосударствления прежде замкнутой этнической группы требует целого ряда методологических подходов, включающих приемы исследования, принятые в микроистории{19}, краеведении и региональной истории, квантитативной истории{20}, историографии «частных случаев» (case studies), структуральной истории{21}. Мы также использовали классическую методику политической и интеллектуальной истории, особенно в пятой и шестой главах, хотя и в этом случае основное внимание уделялось изучению тех социальных последствий, которые оказывали на армию политические события или журналистские дебаты. Анализ коллективной памяти и национального самосознания, отразивших военную тему, потребовал «медленного» чтения литературных источников, сочетаемого с элементами семиотической методологии, «новой критики» и рецептивной эстетики. Каким бы «микроисторическим» ни был предпринятый подход к теме, мы старались не упустить из виду «макроисторический» контекст — как русский, так и еврейский. Полагаю, что настойчивое внимание к социокультурной проблематике — независимо от использованных подходов и схем — обеспечит методологическую цельность нашего исследования.

Книга построена по тематически-хронологическому принципу. В первых двух главах рассматривается вопрос об этнической самобытности еврейских солдат. В первой главе очерчен исторический контекст до и после распространения рекрутской повинности на евреев России. Во второй рассматривается проблема самоидентификации еврейских солдат, кризиса их этнического самосознания, анализируются формы и причины конфликта между общинным и военным самосознанием еврейского рекрута. Третья глава представляет собой попытку проанализировать вопрос о еврейских кантонистах с принципиально новых позиций. В ней уделяется особое внимание сравнению еврейских кантонистов с кантонистами из христиан, подробно анализируется ход миссионерской кампании в армии и трудности, с которыми столкнулись ее участники. В четвертой главе рассматриваются особенности прохождения евреями военной службы с точки зрения военной статистики и военного законодательства. В этой главе дана характеристика еврейских солдат с точки зрения набора в армию, распределения по родам оружия, воинской дисциплины, успехов по службе, преступности и медицинского состояния. В пятой главе рассказывается о реакции еврейских солдат на преобразования в русском обществе накануне и после первой русской революции. Здесь мы подробно остановимся на той роли, которую сыграли еврейские солдаты в распространении революционной пропаганды в армии, а также в работе военно-боевых комитетов трех главных революционных партий России — эсеров, социал-демократов и Бунда. В шестой главе ставится вопрос о зарождении русского политического антисемитизма в связи с распространением на евреев воинской повинности и обсуждением вопроса о равноправии евреев в армии. В ней исследуется «еврейская» политика Военного министерства в контексте интенсивной праворадикальной пропаганды в обществе и армии на рубеже XIX–XX вв. Седьмая глава рассказывает об отражении исследуемой темы в русской и русско-еврейской литературе. Образ еврейского солдата рассмотрен в ней как с точки зрения его литературно-художественных особенностей, так и с точки зрения его места в идеологической полемике вокруг еврейского равноправия.

Книга опирается на исследования ведущих отечественных и западных историков-славистов, авторов фундаментальных трудов по русской армии. Среди них — Любомир Бескровный, Петр Зайончковский, Владимир Звегинцев, Антон Керсновский, Элиза Кимерлинг-Виртшафтер, Брюс Меннинг, Ханс-Дитрих Бейрау, Вильям Фуллер, Джон Башнелл и Дэвид Рич{22}. В основе книги — впервые вводимые в научный оборот архивные источники на русском языке, иврите и идише, преимущественно из собрания Русского государственного военно-исторического архива, Государственного архива Российской Федерации (Москва), Национальной библиотеки Украины им. В.И. Вернадского и Центрального государственного исторического архива Украины (Киев), Русского государственного музея этнографии, Российского государственного исторического архива и Российского государственного архива Военно-морского флота (Санкт-Петербург), Библиотеки YIVO (Нью-Йорк), Института еврейской диаспоры и Центрального архива истории еврейского народа (оба — Иерусалим).

Нашему исследованию необходимо предпослать одно небесполезное рассуждение. В современной русской историографии, занимающейся проблемами армии, преобладает либо «баталистское» направление, изучающее историю сражений, либо «униформистское», изучающее военный костюм, либо «политико-дипломатическое», рассматривающее роль армии в решении глобальных геополитических вопросов. При этом практически полностью отсутствуют труды социологического и социокультурного плана — скажем, работы о русском солдате, о быте русских офицеров, о проблемах снабжения или санитарно-гигиенического состояния войск, не говоря уже о таких важнейших аспектах, как взаимоотношения между чинами в русской армии или армейская преступность. Недавно появившийся сборник о быте русской армии, едва ли не единственный в своем роде, лишний раз подтверждает, как важно в дальнейшем вести исследования в этом направлении{23}.

Всякий раз, когда интереснейший архивный материал уводил меня к описанию героических баталий и солдатских мундиров, бравых реляций с полей сражений, рассказам о доблести еврейских солдат, я возвращался к мысли, высказанной русским классиком, что «история — не то, что мы носили, а то, как нас пускали нагишом». Именно поэтому униформизм и батализм (в нашем случае — героические репортажи еврейских военных журналистов с русско-турецкого или русско-японского фронтов) были отставлены в сторону. Наоборот, социальные вопросы русской армии были поставлены во главу угла. Нам нередко приходилось дополнять картину отбывания евреями воинской повинности анализом особенностей русской военной службы XIX столетия. Хочется думать, что наше исследование может быть полезно не только тем, кто интересуется историей русских евреев, но и широкому кругу читателей, живо интересующихся русской историей, в том числе — историей русской армии.


Глава I. ЕВРЕИ РОССИИ И РУССКАЯ АРМИЯ НАКАНУНЕ И ПОСЛЕ ВВЕДЕНИЯ РЕКРУТЧИНЫ

Чтобы представить себе, как изменилось отношение евреев к русской армии за сто лет, прошедших после введения рекрутчины, прислушаемся к голосам, прозвучавшим на рубеже 1914–1915 гг., в самом конце интересующего нас периода. Перед нами письмо еврейского юноши призывного возраста, скопированное военным цензором: «Моя душа и сейчас рвется в первые ряды защищать нашу дорогую родину. Я к этому готовлюсь спокойно, опасаюсь только, чтобы меня не забраковали по слабости здоровья. Вы не думайте, что я рисуюсь, я говорю правдиво и серьезно — потому что я любил и люблю свое отечество». Или еще одно письмо, на сей раз — матери солдата, также из просмотренных цензурой: «Митя, георгиевский кавалер, участвовал в 11 разведках, большей частью добровольно, чтобы доказать бессмысленность слухов о евреях»{24}.

А вот открытое письмо влиятельных раввинов к российской общественности и военной администрации: «Народ наш никогда не был изменником своего отечества и таковым не будет, что он доказал на деле своей самоотверженной преданностью и беззаветной верностью приютившей его родине и что он рад и счастлив доказать то же самое на поле брани своему русскому отечеству»{25}.

Наконец, дополним картину фронтовым письмом. В разгар боев Первой мировой офицер русской армии А. Брекало писал в госпиталь раненому ефрейтору Файвушу Полисскому, награжденному орденом Святого Георгия: «Вот твое представление [к награде]. В бою у д[еревни] Лиховки, будучи опасно ранен в обе ноги с раздроблением кости, несмотря на яростные и беспрерывные атаки германцев и сильный их ружейный и пулеметный огонь, продолжал стрелять и оставался до самого вечера, и совсем обессиленный в обморочном состоянии был унесен с позиций. Конечно, ты будешь пользоваться правами гражданства. Рота очень опечалена твоим несчастьем и шлет тебе наилучшие пожелания. Дай Бог тебе счастья и силы до конца твоей жизни. Будь добр, пиши нам почаще и не забывай нас. Кланяются тебе Орехов, Панков, Сидоров…»{26}

Что общего у всех этих писем, написанных столь разными людьми — русским офицером из православных, еврейским юношей, матерью солдата, знаменитыми раввинами? В каждом из них в отдельности и во всех вместе Россия представляется некоей абсолютной жизненной ценностью, любовь к отечеству — искренним и глубоким убеждением, воюющая армия — воплощением патриотического порыва, еврейский солдат, уходящий на фронт, — проявлением этого порыва, а добросердечное отношение к еврею в армии со стороны старших по званию и русских сослуживцев — нормой жизни. Напомним, что речь идет о Первой мировой. Несомненно, с 1827 г. по 1914-й претерпело изменения не только отношение евреев к воинской повинности, к армии, к отечеству — изменилась армия, изменилось само отечество. Голоса из глубины 1820-х были совсем иными. И отношение евреев к армии — как и армии к евреям — было иным, основанным на отчуждении, недоверии и страхе. Объяснение тому — в исторических обстоятельствах, предшествовавших публикации рекрутского устава 26 августа 1827 г.


Евреи России накануне призыва 1827 года

Вторая половина правления Александра I — самое спокойное для евреев России время на всем историческом промежутке между третьим разделом Польши и эпохой Великих реформ 1860-х. К моменту воцарения Александра I прошло немногим более пятнадцати лет с тех пор, как Россия унаследовала от Польши почти миллионное еврейское население, присоединив к империи обширные польские территории нынешних Украины, Белоруссии и Литвы{27}. Эти территории стали основой формирующейся черты оседлости — главного института еврейского неравноправия. Войны за раздел Польши (1772, 1792 и 1795 годы), а также вторжение французской армии в 1812 г. разорили тысячи еврейских хозяйств, но евреи, похоже, быстро оправились от ущерба. Несмотря на ограничение их финансовой деятельности, сохранились нетронутыми кагалы и подкагалки — унаследованные Россией от Польши основные традиционные институты внутреннего управления еврейскими общинами. Государственное законотворчество в отношении евреев во времена Александра I (1801–1825) ограничивалось в среднем тремя декретами в год, тогда как в николаевскую эпоху (1825–1855) ежегодно появлялось не менее двадцати фундаментальных законов, с помощью которых правительство намеревалось решительным образом реформировать евреев России.

Русское правительство еще не заняло активную антипольскую позицию, как это случилось после 1830 г. и тем более 1863-го — после двух польских восстаний. Власти благоволили польскому дворянству (шляхте). Государственная экономика во многом зависела от традиционной экономической инфраструктуры западных губерний, опиравшейся, кроме всего прочего, на евреев-контракторов, торговцев-оптовиков, арендаторов и виноделов, незаменимых посредников польской экономики{28}. Российские власти даже не пытались ослабить влияние землевладельцев-шляхтичей в западных губерниях империи. Двусмысленное, но в целом благоприятное отношение новых властей к польской шляхте положительно сказывалось на условиях экономической жизни евреев. Несмотря на давнее неприязненное отношение к евреям, именно польские помещики в конце 1800—1810-х годов убедили Александра I отменить решение об их изгнании из сельских местностей западных губерний. Поляки считали евреев незаменимыми партнерами по ведению хозяйства{29} и, в обход закона о запрете евреям арендовать недвижимость, прибегали к крестенции, той особой форме аренды, которая, вопреки официальному запрету, все же позволяла евреям через подставных лиц из христиан арендовать поместья, мельницы и пивоварни. Изгнание еврейского населения из приграничных и сельских областей (из так называемой пятидесятиверстной зоны), ударившее по еврейской общине в 1830-е годы, еще не началось, а было проведено в качестве местного эксперимента в нескольких белорусских губерниях в 1824 г.{30} Польское восстание 1830 г. и революционные события 1863 г., окончательно уничтожившие польско-еврейский экономический альянс, оставались где-то в маловероятном будущем.

Традиционным местом обитания евреев черты оседлости считается штетл (местечко). Среди знаменательных историографических недоразумений понятие штетл — одно из основных наследий старого польско-еврейского быта — занимает почетное место. Представленное в русских государственных документах городским пространством с городского типа самоуправлением и смешанным населением, а в еврейских — еврейской деревней, где православного днем с огнем не сыщешь, местечко в действительности не было ни тем, ни другим. В историческом смысле слова штетл был частным польским городком, принадлежавшим магнату-шляхтичу, с населением в полторы-две тысячи человек. К концу разделов Польши он представлял собой поселок деревенского типа со слаборазвитой городской инфраструктурой (если такие громкие урбанистические метафоры вообще применимы к местечку XIX столетия), которому, из удобства метрикации и налогообложения, российская администрация переподчинила окружающие деревни со смешанным православным и еврейским населением.

Несмотря на явные городские коннотации слова местечко и тесную ассоциацию между ним и евреями черты, закрепившуюся в начале XIX в., евреи были преимущественно сельским населением. Это ключевое обстоятельство восточноевропейской еврейской культуры до сих пор недопонято русской исторической мыслью. Основная масса еврейского населения селилась вокруг шляхетского поместья — на негородской территории, где содержала деревенские почтовые станции и постоялые дворы, занималась (на самом высоком уровне социальной иерархии) откупом питейных промыслов, а также (на среднем и нижнем уровнях) факторством, арендаторством, шинкарством и корчмарством, не говоря уже о всевозможных ремеслах — кузнечном, скобяном, плотницком, гончарном. Наличие у живущих вокруг поместья евреев кормившего их сада с огородом во многом объясняет деревенский характер еврейского быта, который, разумеется, вкупе с городского характера подвижностью (в пределах черты оседлости) определял особенности их хозяйственной жизни — вплоть до тех пор, пока государство в лице Николая I не решилось насильственными методами переселить евреев из мест их многовекового проживания (деревень) туда, куда их насильно приписала екатерининская или александровская администрация. Мы не будем здесь переписывать заново историю местечка, но, полагаю, переосмысление польско-русского еврейства на рубеже XVIII–XIX вв. как городского по профессиональной ориентации и деревенского по месту жительства населения не за горами{31}.

Местное население западных губерний — польское, украинское, белорусское, литовское — было по преимуществу сельским, совершенно, как, впрочем, и евреи, не заинтересованным в переселении в города и местечки{32}. Торговля двигалась из местечка в деревню, не наоборот, как случилось позже, когда в 1850—1860-е годы крестьяне сами начали торговать на городских рынках. Крестьяне целиком и полностью зависели от товаров, привозимых в деревню. Именно поэтому на мелких сельских и местечковых ярмарках евреи, наиболее активная посредническая группа, не понаслышке знакомая с потребностями крестьянства, сделались важнейшим торговым агентом. Казалось, преобладанию евреев в местечковом хозяйстве и торговле практически ничего не угрожает{33}. Русская колонизация юго-западных территорий также не представляла собой особой угрозы еврейскому хозяйству, поскольку евреи количественно превосходили переселяемое в Украину и Восточную Польшу русское население. Кроме того, мелкая еврейская торговля, основанная на быстром товарообороте и небольшом доходе, оказывалась, как правило, более эффективной, чем неповоротливая оптовая торговля русского купечества, привыкшего к значительным доходам и медленному обороту товаров и денег{34}.

В северо-западных регионах не только еврейские купцы, но и местное население городков и местечек (мещане) было занято в торговле зерном и успешно конкурировало с православными купцами{35}. Вплоть до второй половины XIX в. из-за недоразвитой транспортной системы и бездорожья сельскохозяйственные центры в юго-западных губерниях не могли экспортировать излишки хлеба во внутренние российские губернии{36}. Основная торговля зерном шла на Запад, она следовала традиционным маршрутом XVIII столетия и, как и за сто лет до этого, принадлежала в основном еврейским купцам. Оптовые закупки у крестьян западных губерний урожая следующего года, которые совершали еврейские посредники, приобрели такой размах, что Сенат, несмотря на очевидную выгоду таких сделок для крестьян и для землевладельцев, пытался в законодательном порядке запретить эту практику{37}.

Миграция немногочисленного польского населения западных губерний, вызванная разделами Польши, создала лакуны в экономике местечка, которые были немедленно заполнены еврейскими ремесленниками и мелкими торговцами. Одновременно по прихоти Павла I в крупных городах, ранее недоступных еврейскому населению, — скажем, в Курляндии{38} и Каменец-Подольском{39} —возникли новые городские еврейские центры (к ним позже присоединилась Одесса), стремительно приобретавшие первостепенное торгово-экономическое значение. Евреям все еще позволяли селиться в Киеве: выселение евреев за городскую черту несколько раз откладывалось и началось, по сути, только в 1830-х годах. Киевские мещане и торговцы пользовались немаловажными торговыми привилегиями и были освобождены от уплаты рекрутского налога{40}. Началась новая эпоха еврейской колонизации южных регионов империи, особенно в Новороссийской и Таврической губерниях{41}. В отличие от политики притеснений, практикуемой в отношении ремесленников-евреев в Царстве Польском{42}, ремесленники в южных и юго-западных губерниях России постепенно завоевывали авторитет в еврейской общине, получали государственную поддержку и даже законодательно подтвержденные привилегии{43}.

Последовательная официальная политика в отношении еврейской общины, резко ограничивающая деятельность кагала, организации централизованного общинного самоуправления, и стимулирующая развитие хавурот (традиционных форм местного самоуправления), привела к образованию новых общинных организаций по всей черте оседлости, ставших, по слову Бен-Цион Динура, ядром новой социальной структуры русского еврейства{44}. Их деятельность привела к трансформации традиционных еврейских обществ-хавурот в обширную сеть еврейских цеховых организаций{45}, прототипов будущих профсоюзов, активно действующих за пределами неэффективной и слабой системы официальных цеховых организаций, поддерживаемых государством{46}. Последние, несмотря на открытую поддержку властей, безусловно проигрывали все увеличивающемуся числу еврейских мастеровых и ремесленников, более дешевых и не обремененных тяжеловесными государственными структурами{47}. Только при Николае, в 1830—1840-х годах, при прямом вмешательстве государства цеховым организациям в ряде городов (скажем, в Житомире и Митаве) удалось захватить рынок и потеснить еврейского ремесленника.

Условия для торговли также были благоприятными. Дискриминационный тариф на импорт, подавивший международную торговлю, был введен только в начале 1830-х годов. До этого времени легальный, полулегальный и контрабандный импорт товаров из Австрии и Польши в Россию представлял собой один из важнейших источников экономического роста западных губерний. По отношению к общему числу купцов число еврейских розничных торговцев на Волыни и Подолии выросло с 25–30 % в 1780-е годы до 86 % — в 1818-м{48}. На крупнейших польских ярмарках евреи Литвы и Украины составляли 96,6 %{49}. Еврейские посредники, производители и купцы преобладали также и на важнейших ежегодных ярмарках в Дубно, Умани и Бердичеве, торговый оборот которых был сравним с товарооборотом Москвы. Только в 1830-х годах дискриминационный тариф и изгнание евреев из пограничных областей подорвали экономическое процветание края, привели к упадку его важнейших центров, но, как это было и тогда, и в дальнейшем, не принесли казне взыскуемой прибыли. Так, например, после 1830 г. оборот Бердичевской ярмарки — крупнейшей в черте оседлости — упал с 5 833 000 руб. до 1 836 000 руб. в 1832-м и до 212 900 руб. — в 1843-м, т. е. уменьшился в двадцать семь раз{50}.

Корчмы и постоялые дворы в сельской местности, а также в местечках принадлежали в основном евреям-арендаторам, представляющим широкие общинные интересы{51}. Пропинация — производство и продажа спиртного — считалась еврейской профессией par excellence. Преобладание евреев в виноделии обеспечивало высокую конкуренцию и низкие цены. Более того, в период между 1815 и 1825 гг. русские власти, всеми силами стремившиеся привлечь христианское население к этому рискованному занятию, но так и не сумевшие это сделать, нехотя предоставляли евреям привилегии на производство и продажу водки во внутренних губерниях империи{52}. Проводимые Сенатом меры по ограничению нелегальной еврейской торговли за пределами черты свидетельствовали о настойчивых попытках еврейских купцов освоить новые рынки{53}.

В это же время среди восточноевропейских евреев значительно ослабли идеологические разногласия и внутренние религиозные распри{54}. К 1810-м годам резко враждебное отношение традиционного раввината к хасидам, восходящее ко второй половине XVIII в., сменилось более терпимым{55}. Правительственные преследования хасидов, а также ограничения на передвижение хасидских лидеров (цадиков) по черте оседлости еще не стояли на повестке дня — первые развернулись в 1830-е годы (см. Ушицкое или Славутское дело), вторые были введены в середине 1860-х. В отличие от австрийских властей, которые вели необъявленную войну против хасидов на стороне еврейских просветителей{56}, русские власти заняли терпимую позицию по отношению к хасидам, в законодательном порядке позволив им свободно отправлять религиозные обряды по своему особому ритуалу{57}. Постепенно, как раз в 1800—1820-е годы, хасидский и миснагидский (misnagid, антихасидский) лагери проявили тенденцию к сближению{58}. В Вильне, этом оплоте миснагидских выступлений против хасидов, уже в 1799 г. хасиды были избраны главами кагала{59}. Одновременно некоторые авторитеты антихасидского лагеря, например Хаим из Воложина, глава крупнейшего в России ешибота, составлял хаскамот (раввинистические предисловия-одобрения) для хасидских книг{60}.

Обосновавшись в нескольких разрозненных местечках Волыни и Подолии, хасидизм быстро распространился по всей Украине и двинулся на запад. Хасидские центры появились в Литве и Польше, причем Варшава могла похвастаться, что две трети ее еврейского населения принадлежали к той или иной ветви хасидизма{61}. Хасидизм принципиально переосмыслил основные параметры иудейской религиозно-теологической доктрины. Новое понимание традиционных ценностей, ранее отодвинутое на периферию духовной жизни, внезапно оказалось в самом центре нарождающейся еврейской ортодоксии, завоевав симпатии подавляющего большинства еврейского населения России.

В 1810—1820-е годы еврейское просвещение (Хаскала, Haskalah) и его представители, маскилим (maskilim, berlinchikes), проповедники культурного сближения (или слияния) евреев с основным населением, не представляли ощутимой угрозы традиционному иудаизму черты оседлости{62}. Несколько позже горстка маскилим основала несколько еврейских школ на окраинах черты или непосредственно у ее границ (Рига, Одесса, Броды и Тернополь), но они не имели практического влияния на еврейские общины самой черты. Единственная школа нового типа, основанная в 1822 г. в Умани, вскоре была закрыта из-за оказываемого на нее давления{63}. «Просветительская» еврейская пресса, скажем газета «Dostregacz Nadwislianşki» Антония Эйзенбаума, выходила в Варшаве крохотными тиражами по-польски, в то время как ивритский «Minhat Bikurim» впервые появился в Вильне только в 1834 г.{64} Многотиражные маскильские периодические издания на русском, идише и иврите возникли не раньше 1860-х годов, в послениколаевский период. Редкие сочинения русско-еврейских просветителей, написанные в 1820-е годы, такие как «Teudah be-Yisrael» Исаака Бер Левинзона, звучали гласом вопиющего в пустыне. Правительство пока еще не пыталось взять на вооружение маскильские идеи или опереться на лидеров восточноевропейского еврейского просвещения, чтобы радикально решить вопрос об интеграции евреев в русское общество. Поворот в политике правительства наметился только в конце 1830-х— начале 1840-х годов, когда, по слову Иммануэля Эткеса, «хаскала оказалась союзником николаевского режима, или, скажем иначе, инструментом его политики»{65}. Но до этого времени еврею приходилось тщательно скрывать, что он читает книги светского содержания{66}.

Либеральная русско-еврейская историография рассматривала события религиозной жизни как проявление отсталости и забитости населения и потому прошла мимо важнейших событий культурной жизни русских евреев рассматриваемого периода. Между тем в последней четверти XVIII и в первую четверть XIX в. еврейское население западных губерний пережило мощный культурный подъем, выразившийся, кроме всего прочего, в открытии двадцати новых типографий, не подчиненных ни диктату государственной цензуры, ни контролю кагальных властей. По сравнению с едва ощутимой, явно неудовлетворительной деятельностью двух типографий, печатавших книги в Восточной Польше в XVIII в. (Вильна и Жолква/Лемберг), и двух других, дозволенных в период между 1835 и 1860 гг. (Вильна и Житомир), работа двадцати свободных типографий представляла собой существеннейшую часть социокультурного процесса, укрепившего роль еврейской традиции и особенно хасидских лидеров на всей территории черты (к слову, обе типографии, разрешенные правительством после 1835 г., отказывались публиковать сочинения маскильских авторов). Благодаря деятельности этих типографий, один миллион злотых, который ежегодно до 1787 г. польское еврейское население тратило на книги, ввозимые в Польшу из Западной Европы, оставался в черте оседлости{67}. Первое полное издание Талмуда, осуществленное братьями Шапиро в Славутской типографии, мгновенно разошлось и через несколько лет после разгона типографии превратилось в символ старого доброго дониколаевского времени. Квазиутопическая восточноевропейская еврейская цивилизация, о которой ностальгически вздыхал этнограф Марк Зборовский, вряд ли была реальностью XVIII или второй половины XIX в., времен Николая I или Александра II, но она вполне могла существовать в 1810—1820-е годы{68}.

Таким образом, несмотря на жалобы кагальных властей, положение евреев России в последнее десятилетие правления Александра I было не только удовлетворительным — оно было привлекательным, как экономически, так и духовно. Именно в этот период сотни русских православных семей Тульской, Орловской, Саратовской и Воронежской губерний, живших за пределами черты оседлости и не имевших никаких контактов ни с еврейскими миссионерами (если таковые вообще существовали где-либо в XIX в.), ни с еврейским населением, приняли иудаизм, нарекли себя сектой геров (от древнееврейского «гер» — «прозелит», обращенный в иудаизм), в то время как другая часть — также несколько сотен семей — присоединилась к секте субботников{69}. В то же время западные и юго-восточные губернии переживали значительный наплыв еврейских иммигрантов из Австрии и Турции, «во множестве», как говорилось в сенатских документах, прибегавших ко всевозможным хитростям, чтобы поселиться в Новороссии и получить официальное разрешение на ведение торговли. (Тем самым они спровоцировали распоряжение правительства, запрещающее иностранцам еврейского происхождения «водворяться на жительство» в России{70}.)

Словом, евреи России накануне 1827 г. обладали единой системой социоэкономических и культурных ценностей, восходящих к польскому еврейству предыдущего столетия. Они доминировали в экономической и торговой жизни городков и местечек западных губерний, выступали важнейшим торгово-экономическим партнером крестьянства в сельских местностях. Несмотря на различие в экономическом и социальном статусе, их можно представить как единую сословную группу{71}.


Рекрутчина: рождение замысла

За три года до введения закона о рекрутском наборе среди евреев то самое сословие, к которому они по преимуществу относились, оказалось под пристальным вниманием Егора Францевича Канкрина (1774–1845), обрусевшего немца, министра финансов, единственного (после Сперанского) толкового советника Николая I, пользовавшегося его полным доверием{72}. Между 1824 и 1827 гг. Канкрин разрабатывал осторожные проекты, пытаясь приостановить падение государственного дохода, предмета постоянной заботы двора. С начала 1820-х годов Канкрин предлагал принять консервативные меры, нацеленные на уменьшение бюджетного дефицита. В отличие от Михаила Михайловича Сперанского (1772–1839), отстаивавшего проект либеральных экономических реформ, Канкрин считал бесполезной государственную поддержку торговли и промышленности. Важнее всего, по его мнению, было стабилизировать финансы, ничего не меняя в экономике{73}. Наиболее радикальная мера — механическое увеличение цен на зерно. Канкрин намеревался добиться увеличения доходов казны от продажи зерна, введя на него монопольные государственные цены с помощью двух мер (ныне их назвали бы «огосударствлением экономики»). Во-первых, с помощью поддержки крупных городских оптовиков и землевладельцев и, во-вторых, с помощью ограничения деятельности мелкого городского торговца-посредника, а также крестьянина — производителя зерна. Таким образом министр планировал решительно отделить зажиточные городские и сельские сословия (т. е. купцов-оптовиков и помещиков) от всех остальных участников торгового обмена — так, чтобы в руках первых сосредоточить торговлю зерном и, уничтожив конкуренцию, установить твердые государственные цены на хлеб. Мелких предпринимателей — нижние городские сословия — предполагалось обложить с этой целью высоким налогом на торговлю зерном. Кроме того, Канкрин предлагал таким же способом отделить город от деревни, обложив высокой податью любой вид негосударственной торговли между ними{74}. Здесь не место обсуждать, насколько политика Канкрина способствовала дальнейшему ухудшению положения русского крестьянства и в какой степени его способы выхода из экономического тупика были парадигматическими для российской внутренней политики. Нас интересует иной поворот: как только мы представим себе, насколько ничтожной была группа торгующих крестьян, станет ясно, что в западных и юго-западных губерниях империи план Канкрина был направлен против единственного сословия: евреев{75}.

То, что еврейские историки считали началом антиеврейской политики Николая I, скорее следует рассматривать как одно из последствий новой экономической политики, начатой Канкриным в 1824 г. Поскольку на территории черты оседлости в мелкой городской торговле, ремесленничестве и посреднических операциях с деревней главная роль принадлежала евреям, воплощение плана Канкрина привело к целому ряду негативных последствий. Во-первых, в 1824–1825 гг. правительство повело наступление на мелких производителей и торговцев зерном — эта мера выразилась в неуклюжих попытках изгнать евреев из деревень. Во-вторых, политика благоприятствования крупным городским производителям в городах обусловила прямую государственную поддержку христианских мануфактурщиков и репрессивную политику в отношении еврейских купцов и ремесленников. В-третьих, был введен торговый тариф, резко ограничивший торговлю зерном через Польшу с Центральной Европой и обусловивший экономический кризис тысяч хозяйств черты оседлости — как поля ков-однодворцев, так и мещан-евреев. Однако предпринятые меры оказались неэффективными, падение государственного дохода они не остановили. Тем не менее план Канкрина принялся воплощать взошедший на престол Николай I, а Канкрин сделался его главным доверенным лицом. Как убедительно доказал Марк Раев, администрация Николая I гораздо успешнее проводила политику репрессий, чем благоприятствования{76}. Действительно, государству частично удалось ограничить деятельность купцов, торгующих мещан и ремесленников-евреев в Ковно, Вильне, Митаве, Киеве и Каменец-Подольском. В двух белорусских губерниях евреи были изгнаны из деревень. Вместо того чтобы открыть черту оседлости, позволить евреям свободно торговать по всей России и тем самым мгновенно ослабить жесткую торгово-экономическую конкуренцию внутри черты, Николай и Канкрин предпочли загнать болезнь вглубь.

Именно в этом контексте, как нам представляется, следует рассматривать распространение на евреев рекрутской повинности. К 1825–1826 гг. Канкрин разочаровался в местной бюрократии, совершенно неспособной воплотить в жизнь его замысел, касающийся введения жесткого налога с мелкой торговли, ремесленного производства и мануфактуры. Кроме того, Канкрин обнаружил, что противостоять еврейской конкуренции в западных губерниях чрезвычайно сложно и что единственная тому причина — демографическая. В черте оседлости евреев оказалось слишком много. И потому посреднические деревенско-городские сословия все еще представляли главное препятствие экономическим планам министра финансов. Юлий Гессен (1871–1939), выдающийся русский еврейский историк, справедливо заметил, что не военное ведомство, но прежде всего Министерство финансов в лице Канкрина предложило удивительное решение экономических проблем Западного края, а именно радикальное уменьшение еврейского населения за счет введения натуральной рекрутской повинности{77}. Сохранив министерский портфель при новом императоре, Канкрин, разумеется, обсуждал с Николаем I проблемы государственного бюджета и препятствий к снижению его дефицита{78}. У Николая, как известно, ключ к решению трудных проблем был один: бесполезных для государственной казны и мешающих политике правительства — в рекруты{79}. А если учесть особые отношения Канкрина и царя, то вряд ли стоит удивляться, что Николай мгновенно согласился с предложением своего министра финансов.

В России наборы в армию не проводились ни в 1824, ни в 1825, ни в 1826 гг.{80}. С первого николаевского набора, объявленного в 1827 г., и до 1831–1832 гг. натуральная рекрутская повинность была введена для различных слоев населения империи, ранее освобожденных от набора, — в основном представляющих для государства экономическую проблему (об этих группах позже). Еще с 1776 г. население империи делилось на шесть категорий в отношении налогообложения и воинской повинности: в первую категорию попадали православные и неправославные, платившие подати и поставлявшие армии рекрутов, а во вторую — православные и неправославные, платившие подати и рекрутов не поставлявшие. В другие категории входили неправославные христиане, казаки, военные поселенцы и т. д.{81} В первые годы своего правления Николай I решительным образом упростил эту многоступенчатую систему. Он существенно расширил число групп и сословий, обязанных поставлять рекрутов для армии, уделив особое внимание второй категории и добавив к необходимости уплачивать государственные налоги обязанность поставлять рекрутов для армии. В этой, второй группе и оказались евреи-налогоплательщики, которым до сих пор (так же, как и христианскому купечеству) разрешалось отправлять рекрутскую повинность деньгами, а не натурой.


Русская армия накануне призыва 1827 года

Бесспорно, встреча евреев с русской армией — один из самых драматических моментов в истории евреев Восточной Европы. Иначе и быть не могло — ведь то была попытка ассимилировать с русским большинством изолированное этническое меньшинство, населяющее западные окраины империи. Рекрутчина должна была ограничить евреев как наиболее экономически развитую посредническую группу и вместе с изгнанием из деревень максимально отдалить евреев от крестьян — чтобы обеспечить государственную монополию на хлеботорговлю. Евреи либо выселялись в слаборазвитые городские центры — задолго до урбанистического взрыва, либо попадали в условия русского военного крепостничества{82}. Армия уравняла евреев, как правило, грамотных, с поголовно безграмотным русским крестьянством. Армия лишала еврея традиционной и хорошо знакомой общинной среды и помещала его в среду совершенно неизвестную и пугающую. В армии столкнулись лицом к лицу еврейский этноцентризм и православная ксенофобия. Наконец, рекрутская повинность подчинила евреев, представителей свободного податного сословия, той самой государственной институции, которую и русские историки, и русские чиновники считали заведением пенитенциарным{83}.

Условия службы в русской армии XIX столетия вряд ли можно назвать идиллическими или даже удовлетворительными. Не случайно единственное фундаментальное исследование о солдатах русской армии приводит крайне нелицеприятную оценку рекрутчины, данную русским общественным мнением{84}. В дореформенной России армия была, пожалуй, наиболее консервативным учреждением. Двадцатипятилетняя действительная служба превращала крестьянина в государственного крепостного, одетого в казенный мундир. Ни право владения новым солдатским имуществом, ни право продвигаться по службе и подниматься до мелкого государственного чиновника не могли перевесить недостатков военной службы, которую проклинали и ненавидели и бездомный православный бродяга, и брошенный на произвол судьбы сирота из католиков. Массовые уклонения от призыва и членовредительство среди потенциальных рекрутов всех конфессий убедительно демонстрируют, насколько сильным было неприятие военной службы в обществе{85}. Тот факт, что армия использовалась как место ссылки для всевозможных преступников, начиная от воров и насильников и до польских бунтовщиков, еще больше обострял эти чувства. Командование армии всех уровней нещадно эксплуатировало солдат в своих экономических интересах. Благодаря патерналистским отношениям между офицерами и солдатами экономическая эксплуатация нижних чинов превратилась общепринятую форму взаимоотношений в армии. И солдата и офицера вполне устраивала такая ситуация, поскольку и тот и другой зависели от внушительного ротного хозяйства, а не от смехотворно малого государственного пособия. Вдобавок ко всем своим отрицательным качествам армия опиралась на круговую поруку средних и нижних чинов и потому была лишена внутренней динамики, которая могла бы подвести ее к реформе.

Религиозный аспект рекрутчины, больше всего беспокоивший евреев, также не сулил никаких выгод еврейским новобранцам. Каким бы ни было отношение русского народа к православию — «гоголевским» или «белинским», — в армии четко прослеживалась устойчивая закономерность: в мирное время, исключая праздники и летние лагеря, и офицерство, и нижние чины пренебрегали ежедневными обрядами православной веры, но они же проявляли известное религиозное рвение и усердие в отправлении обрядности во время военных кампаний{86}. Служба совершалась регулярно, прежде всего для офицеров, однако крайне сложно определить, насколько глубоко было ее воздействие на нижние чины. По воскресеньям устраивался церковный парад, общеобязательная церемония, в которой участвовали солдаты всех вероисповеданий{87}. Во время отправления службы в полковой церкви, обычно следовавшей за полком со всей необходимой утварью, от полкового священника требовалось строго следить за тем, чтобы нижние чины вслух повторяли Символ веры и «Отче наш…»{88}. Перед парадом солдатам читали соответствующие параграфы устава, наставлявшие их в богобоязни, твердости в вере и верности царю-самодержцу{89}. Полковым священникам также вменялось в обязанность проводить три обязательные ежедневные молитвы, однако на практике этим требованием пренебрегали. Ежедневная служба проводилась регулярно только во время летних сборов. Дважды в день полковые горнисты и барабанщик подавали соответствующий сигнал, вслед за которым звучала команда дежурного по полку: «На молитву!» и «Шапки долой!»{90} Как и любой другой солдат, еврей был обязан принимать участие во всех общих молитвах и вместе со всеми повторять их текст.

Рутина рутиной, но отношение к религии в армии вряд ли можно назвать последовательным: полковые священники непрерывно жаловались в Синод на то, что местное военное командование пренебрегает обрядами веры и относится к религиозной службе непочтительно даже во время летних сборов и военных кампаний. Конфликты между полковыми священниками и армейским начальством были характерным явлением русской армии{91}. Парадоксально, что контроль за исполнением религиозных обрядов ужесточился в пред- и послереформенную эпоху. В 1861 г. Священный синод обязал полковых и приходских священников в местах расположения войск наставлять войска в православной вере, уделяя особое внимание духовному и нравственному воспитанию нижних чинов{92}. В самом начале XX в. Департамент военного духовенства прилагал значительные усилия, чтобы убедить войска — особенно средний офицерский состав, потенциальных читателей «Вестника военного духовенства», — что русская армия представляет собой «христолюбивое воинство»{93}. Бесспорно, в силу самой воинской дисциплины и армейского быта еврейский солдат постоянно находился под влиянием догматов православной церкви и был вынужден принимать участие в отправлении православных обрядов. Нам предстоит выяснить, каким образом это обстоятельство отразилось на его собственном мировосприятии.

Преимущества военного крепостничества обеспечили его жизнеустойчивость. Александру II понадобилось шесть лет, чтобы выработать и издать манифест об освобождении крестьян, девять лет, чтобы реформировать судебно-юридическую систему в государстве, и почти двадцать лет, чтобы ввести всесословную воинскую повинность. Прогрессивное военное законодательство 1874 г. нередко упоминается как свидетельство решительных перемен, происходивших в русском обществе во второй половине XIX в. Тем не менее эти перемены, имевшие принципиальное значение в системе российских либеральных реформ, слабо коснулись ежедневной армейской реальности, где инерция традиционных отношений и устоявшейся практики была сильней нововведений. Поэтому после 1874 г. и вплоть до предреволюционных 1900-х армия — одна из наиболее консервативных составляющих русского общества — приобретала профессиональные навыки, с трудом преодолевая предрассудки армейского начальства, отсталость и безграмотность офицерства и военного чиновничества, мордобитие, хамство, чинопочитание, мелкий доморощенный шовинизм и нетерпимость — тяжкое наследие дореформенных отношений. В эту дореформенную среду, ничего у них не вызывающую, кроме страха, евреи впервые попали по рекрутскому набору поздней осенью 1827 г.


Община против рекрутчины

Согласно хасидской легенде — ее подтверждают косвенные документальные источники, — сообщение о близящемся введении рекрутской повинности было воспринято евреями как наказание Господне. Отвратить Божий гнев под силу было только цадикам, прямым потомкам или ученикам основателя хасидизма Баал Шем Това (Исраэля бен Элиезера, ок. 1699–1760), да и то не всем, а только самым влиятельным, популярным в народе, известным своим умением отвращать национальные беды прямым заступничеством перед Всевышним. Легенда рассказывает, что в середине 1820-х годов толпы просителей устремились к хасидскому цадику Аврааму Иегошуа Хешелю (прозванному Алтер Ребе), поселившемуся на склоне лет в Меджибоже, подольском местечке, где провел двадцать лет свой жизни сам Баал Шем Тов. Привели их к рабби Хешелю три указа: первый — запрещающий евреям арендовать почтовые станции, второй — изгоняющий евреев из деревень и, наконец, третий — о рекрутской повинности, слух о которой распространялся с быстротой молнии. Рабби Хешель, как бы повторяя события, описанные в книге Эсфирь, наложил на еврейские общины пост и покаяния (несколько городов, среди них — Бердичев и Бар, сочли епитимью обязательной), а сам, то ли как государь-император, то ли как Всевышний (тут рассказ приобретает безусловно легендарный характер), сел в кресло на возвышении и предложил евреям, пусть, мол, обращаются со своими просьбами, как следует поуговаривают его, может, им и удастся склонить его в свою пользу{94}. Выслушав аргументы ходатаев, рабби Хешель подытожил: запрет арендовать почтовые станции отменяю, выселение из деревень — тоже, а вот рекрутчину отменить не могу, это выше моих сил.

Сомнений нет, к рабби Хешелю бесспорно обращались с подобными просьбами. Но легенда, вероятно, сложилась позднее — когда стало ясно, что первые два злосчастия удалось отсрочить, а третье — нет. Во всяком случае, документальные источники подтверждают, что в начале 1827 г. евреи предприняли несколько попыток предотвратить публикацию указа или отменить приведение его в действие. Информаторы корпуса жандармов сообщали, что еще весной 1827 г. еврейские общины наложили на себя строжайший пост, а после публикации манифеста о введении рекрутской повинности устраивали молитвы на кладбищах, призывали души праведников заступиться за них перед Всевышним, трубили в рог, призывая к покаянию и раскаянию, — это был верный способ убедить высшую духовную инстанцию в том, что «гзейру» (указ-наказание) следует отменить{95}.

Попытка евреев прибегнуть к теургическим средствам воздействия на исторический момент глубоко потрясла и напугала власти. В течение трех — пяти лет после этих событий государственная администрация вполне серьезно относилась к доносчикам, полагавшим, что евреи составили специальные проклинательные молитвы об императоре и произносят их по понедельникам и четвергам. К чести военного ведомства и Третьего отделения МВД нужно признать, что они быстро разобрались, что к чему, совершенно справедливо идентифицировали тысячелетней давности молитву как покаянную (таханун) и после нескольких попыток расследовать политическую подоплеку ежедневной еврейской литургии разом оставили все эти усилия{96}.

Одновременно с первым, наиболее очевидным и, как позднее оказалось, наименее действенным способом повлиять на правительственных чиновников были предприняты иные попытки воздействия на них — через штадланов (shtadlanim), ходатаев, поскольку постоянно действовавший в Петербурге институт «депутатов еврейских общин» в 1825 г. распоряжением правительства прекратил свое существование{97}. На протяжении всего 1827 г. между Варшавой и Петербургом действовала группа штадланов, сложившаяся, судя по всему, стихийно, под влиянием обстоятельств: в нее вошли поставщик армии и флота Давид Очаковский, бердичевский гильдейский купец Иосиф Лейб Каминский и рабби Моше Варшавер. Кроме этих трех возникали и другие ходатаи — они собирали средства для подкупа петербургских правительственных чиновников, для поддержки близких ко двору еврейских депутатов и для взяток членам Еврейского комитета. В течение всего 1827 г. циркулировали самые противоречивые слухи: о том, что рекрутчину непременно отменят или уже вроде бы отменили, или о том, что для действительной отмены готовящегося указа нужны огромные средства{98}. Даже через полтора месяца после публикации августовского указа в среде самых информированных ходатаев бытовало мнение, что указ вот-вот отменят, забирать в армию не будут, а кого забрали — отпустят домой.

Сказались, вероятно, финансово-политические противоречия между группами штадланов: питерские надеялись на варшавских, предстательствующих перед Константином, который придерживался более здравой линии, чем Николай I, а варшавские, видимо, отстаивали сугубо интересы польских евреев — но не евреев черты оседлости. Нужно учитывать, что к 1826 г. в Варшаве, в принципе закрытой для евреев, легально проживало 48 еврейских семей — банкиров, крупнейших арендаторов, поставщиков и гильдейских купцов, пользующихся известностью и влиянием в городе{99}. Иными словами, в городе сформировалась богатая еврейская элита — обстоятельство, с которым нельзя было не считаться. Кроме того, варшавские депутаты-евреи, в отличие от питерских, были в большей степени европеизированы, и потому отношения между депутатами в Варшаве и государственной администрацией были более тесными, чем у их собратьев в Петербурге{100}. Наконец, по разговорам и переписке между штадланами было ясно, что варшавские чиновники за соблюдение ими еврейских интересов готовы были довольствоваться ограниченными суммами в размере пяти тысяч червонцев на каждого, в то время как питерские, особенно из тех, кто постоянно работал в Еврейском комитете, требовали много больше средств, подчас совершенно недоступных еврейским ходатаям{101}.

В отношениях с плохо оплачиваемой администрацией деньги были важным аргументом. Из противоречивых сведений губернских чиновников и начальников округов жандармского корпуса складывается картина массового участия евреев черты в сборе средств для петербургских депутатов и для подкупа чиновников, прежде всего членов Еврейского комитета, — по 15 злотых серебром с каждого плюс неограниченные суммы добровольных пожертвований богатых евреев. Важно отметить: в сборе средств участвовали не только сами кагальные, не только известнейшие поставщики, но и харизматические еврейские духовные лидеры, такие, скажем, как хасидский цадик Мотль Чернобыльский, собравший по Волынской, Подольской и Минской губерниям около 80 000 руб., или как бердичевский раввин Ицхак-Айзик Раппопорт, собравший в Полтаве, Кременчуге, Николаеве и Херсоне около 100 000 руб. ассигнациями{102}. Попытка отвести рекрутчину явно превращалась в общееврейское дело.

Чем был вызван такой переполох? Откуда такое пристальное внимание ко всем деталям будущего манифеста? Почему гильдейские купцы (варшавские или николаевские) охотно жертвовали по тысяче рублей — без каких-либо гарантий успеха? И почему не остались в стороне известнейшие раввины? Ответ на эти вопросы имеет два аспекта — социальный и нравственно-религиозный, тесно меж собою связанные. Во-первых, как оказалось, евреи совершенно справедливо восприняли готовящийся манифест как начало широкомасштабной кампании, как первый шаг на пути к реформе еврейского общества в духе николаевского казарменного просвещения. Нельзя не отдать должное проницательности еврейских ходатаев, с удивительной точностью предугадавших смысл грядущих перемен. Киевский военный губернатор сообщал в 1827 г. Бенкендорфу, что опасения евреев связаны не столько с рекрутчиной, сколько со всем, как сказали бы сегодня, готовящимся пакетом реформ, включающим введение гражданского образования (но не равноправия), европейской одежды (взамен традиционной еврейской), запрета на определенные виды промыслов и мелкой розничной торговли, а также ограничение видов деятельности неимущих евреев постоянными ремеслами{103}. Именно эти правительственные замыслы, разгаданные и запечатленные перепуганным еврейским воображением, и стали основой многих последующих николаевских нововведений{104}.

Столь резкая негативная реакция на рекрутчину была вызвана пониманием — или предощущением — того, что евреи России стоят на пороге (в буквальном и метафорическом смысле слова) нового времени, и это время начнется для них с энергичного и безжалостного эксперимента по преобразованию их тысячелетней социально-культурной жизни. Не столько армии испугались евреи, сколько утраты традиционности, важнейшей своей характеристики и ключевой ценности{105}. Начинающаяся реформа, растянувшаяся почти на сорокалетний период, была задумана как попытка осовременить слишком отсталое, с точки зрения Николая I, и слишком отличающееся от православного еврейское общество. Другое дело, что в еврейском воображении реформа предстала как агрессивное наступление на традиционные еврейские ценности. Отсюда и вполне объяснимый страх рекрутчины, цепко запечатленный всеми без исключения еврейскими мемуаристами, писавшими на эту тему. Отсюда и попытки решительного противодействия уставу о воинской службе — собственно, началу конца традиционного восточноевропейского еврейства.

Именно эта угроза заставила евреев задуматься не об отмене рекрутской повинности как таковой и не столько о противодействии еще даже и не объявленным реформам, сколько о понятии пикуах нефеш, знакомом любому еврею черты оседлости — от благообразного, помнящего старые польские времена откупщика винных промыслов до последнего нищего, не знающего, с какой стороны открыть молитвенник. В еврейской традиции пикуах нефеш означает «смертельную опасность», подразумевающую необходимость «спасения». Не в смысле метафорического спасения в загробном мире, а в смысле буквального спасения человеческой жизни от угрожающей ей опасности — физической или духовной гибели, плена, насилия, ухода из иудейства. Ради спасения человеческой души еврей должен пожертвовать всем — вплоть до таких священных и незыблемых вещей, как отдых субботнего дня. Пикуах нефеш дохе шабат, — говорит галахическое установление, — «спасение человеческой жизни отменяет [необходимость соблюдения] субботы»{106}.

На двух страничках частного письма, написанного в 1828 г. одним из богатейших николаевских купцов раввину Ицхаку-Айзику Раппопорту в Бердичев, перехваченного жандармами и весьма коряво переведенного «с еврейского на русский диалект» бердичевским нотариусом, словосочетание пикуах нефеш встречается по крайней мере четыре раза. В письме нет ни слова о рекрутчине, и в целом оно поражает своей бессодержательностью. В нем среди прочего сообщаются некие туманные новости, касающиеся еврейского народа, упоминается как бы вообще сбор денег на народные нужды, говорится о беспокойстве в связи с отсутствием паспорта у проживающего в Бердичеве сына автора письма, о некоей справке о явке в кагал… Казалось, письмо вполне могло быть написано и в начале XIX в., и в конце его, и в начале века XVIII. Тем не менее, как нам представляется, все эти обстоятельства, так или иначе названные в письме то «спасение жизни», то «смертельная опасность», совершенно четко указывают на его главный исторический контекст: прошедший и предстоящий рекрутский набор, сбор средств с целью подкупа государственных чиновников, необходимость обеспечить надежным документом ближайшего родственника, справка о приписке к местному кагалу, дающая освобождение от рекрутчины по месту жительства. Вероятно, словосочетание пикуах нефеш было на устах у многих — именно оно и открывало кошельки толстосумов и заставляло семьи ремесленников отдавать последние гроши. Речь шла о спасении еврейских душ — так что евреям было, что называется, не до жиру. Тем более что планы Николая — судя по всем внешним признакам — были более чем серьезны.


Рекрутский Устав

26 августа 1827 г. Николай подписал несколько важнейших указов: «О обращении евреев к отправлению рекрутской повинности в натуре, с отменою денежного с них сбора, вместо отправления оной положенного»{107}; «Устав рекрутской повинности и военной службы евреев» с несколькими дополнениями, разъясняющими обязанности гражданского начальства, губернского правления и воинских приемщиков в связи с рекрутским набором и касающимися воинской присяги евреев{108}. Тогда же был подписан манифест «О сборе во всем Государстве с 500 душ по два рекрута» и дополняющее его «Распоряжение по предназначенному рекрутскому набору»{109}. Распространение на евреев воинской повинности день в день совпало с объявлением о первом за время правления Николая рекрутском наборе со всей империи. В определенном смысле в этот день Николай синхронизировал работу двух часовых механизмов, отсчитывавших до сих пор не совпадавшие судьбы — евреев России и русского народа. Таким образом, не гражданские свободы, не образование и не культура изначально объединили евреев и русских — но именно армия. Даже такой второстепенной важности документ, как в тот же день подписанный Николаем приказ, вводящий правительственную униформу — вицмундиры для чиновников Сената и Министерства юстиции, красноречиво свидетельствовал, каким образом Николай собирался обустраивать империю{110}.

Краткий указ не оставлял никаких сомнений в том, как государство понимало еврейскую проблему. Евреи осмыслялись в этом документе как социально-экономическая группа — некое отдельное «состояние» (сословие). Введение рекрутчины объяснялось желанием властей уравнять все сословия перед лицом государственных повинностей. Устав рекрутской повинности, давший развернутое объяснение предыдущему указу, вновь подчеркивал эту мысль: евреи должны проходить воинскую службу наравне с прочими подданными. Цель правительства формулировалась с помощью характерного для еврейской политики просвещенных европейских держав понятия Verbesserung — «улучшение». Армейский опыт, по замыслу, должен был обеспечить для отслуживших службу «вящую пользу и лучший успех», приумножив их способности в оседлости, хозяйстве и профессиональных занятиях. Евреи, по умолчанию, представлялись государству сословием отсталым и недоразвитым, нуждающимся в улучшении, — мы уже видели, насколько такое представление расходилось с реальным положением дел.

От евреев устав требовал рекрутов, и только рекрутов, — в этом смысле указ и устав четко отразили экономические планы министра финансов по сокращению еврейского населения черты. Замена воинской повинности деньгами для евреев обставлялась таким количеством невыполнимых условий и требований, что делалась почти полностью невозможной. Подобным же образом с помощью разнообразных ограничительных требований исключался вопрос об охотниках — тех, кто готов был добровольно нести службу взамен очередника. Обществам было запрещено объединяться, чтобы составлять совместные списки и решать, кто должен идти в армию: им вменялось исполнять повинность независимо друг от друга. Государство готово было пойти на объединение мелких местечковых общин вокруг городских, но если объединяться было не с кем, малые общины также были обязаны поставлять рекрутов. Более того, государство готово было идти даже на то, чтобы мелкие еврейские общества (менее 500 человек), с которых, в нарушение общей квоты, берется рекрут, получали от христианских обществ денежный выкуп. А укрывателей и членовредителей следовало сдавать в рекруты без зачета — общества в этом случае по-прежнему оставались с задолженностями по рекрутской повинности, вдвойне теряя в рабочей силе.

Льготы касались разве что «полезных» с точки зрения государства евреев: тех, кто готов был учиться в общих школах, работать на фабриках, переселяться в земледельческие колонии. Освобождались также мастеровые, имевшие соответствующее свидетельство, и раввины — но не дети их семей. Интересно, что власти все еще пребывали в неведении относительно того, что же представляют собой хасиды и кто такие цадики: устав категорически требовал предоставлять льготы только раввинам «по званиям», но не цадикам, не хасидам и совершенно точно исключал таких, как сейчас говорят, профессиональных общинных деятелей, как магид (проповедник), сойфер (переписчик) и шойхет (резник).

Призыв евреев на воинскую службу требовал создания новых бюрократических структур на государственном уровне и в еврейских обществах. Гражданскому начальству предписывалось учредить специальные рекрутские присутствия для приема еврейских новобранцев и завести на них рекрутские дела. Кагальные старосты — в составе не менее двух третей от общего числа — назначались ответственными за утверждение рекрутских списков. Евреи до 18 лет принимались без присяги, восемнадцатилетние же клялись на свитке Торы в присутствии членов магистрата, стряпчего, раввина или исполняющего его обязанности, а также молельного кворума из десяти человек. Над присягой правительственные чиновники работали с апреля 1827 г., собирая всевозможные ее варианты, в том числе и тот, который произносился свидетелем перед раввинским судом{111}. Окончательный текст, представлявший собой сочетание традиционной присяги и метафорически переосмысленного закона дина де-малькута дина (закон государства есть закон для еврея, в нем живущего{112}), произносился на древнееврейском языке, а присутствующие чиновники магистрата должны были следить за точностью исполнения по имевшемуся у них в распоряжении тексту транслитерации и перевода присяги на русский язык.

Основное противоречие рекрутского устава заключалось в том, что от евреев требовали рекрутов в возрасте от 12 до 25 лет, в то время как от всех остальных — в возрасте от 18 до 35. Мало того, к еврейским детям, в отличие от взрослых призывников, предъявлялся минимум требований: мол, любые сойдут. Разумеется, это обстоятельство никак не согласовывалось с благими намерениями правительства окончательно уравнять все сословия. Наоборот, правительство как бы проговаривалось о своих тайных надеждах — сократить еврейское население черты оседлости и экономически ослабить мощного конкурента. Но еврейские общины, как мы убедились, восприняли устав иначе — как покушение на святая святых, на самое иудейскую традицию и на детей — на тех, кому суждено ее продолжать.


Рекрутчина в переводе на еврейский

Публикация устава не застала еврейских ходатаев врасплох, однако вызвала существенные разногласия между ними. Одни считали, что после первой, неудачной попытки противодействия рекрутчине нужно предпринять новые усилия, на сей раз — чтобы устав переделать, и уже принялись было искать соответствующих чиновников, способных внести в опубликованный текст необходимую правку. Другие, менее реалистичные, полагали, что все усилия и средства следует приложить к тому, чтобы устав вовсе отменить. Наконец, третьи, далекие от интриг заседающего в северной столице Еврейского комитета, но отличавшиеся наиболее прагматичным взглядом, решили, что во взаимоотношениях евреев и государства начинается совершенно иная эпоха, что отменить или переделать уже ничего нельзя и что тем не менее следует приложить все усилия к тому, чтобы наступление этой эпохи обошлось для евреев наименьшими потерями.

О третьей группе известно немного: скорей всего это были кагальные ходатаи-одиночки из разных мест черты оседлости, никак между собой не связанные и отстаивающие лишь интересы своих земляков — еврейских рекрутов в армии и детей (школьников, как их называли петербургские чиновники) в кантонистских батальонах. Однако цель этой третьей группы предельно ясна: обеспечить элементарные условия для соблюдения еврейскими рекрутами религиозных обрядов — залога сохранения их еврейского самосознания. И покуда армия выбивала из евреев местечковую робость, неуклюжесть и болезненность, а также местечковый идиш, предлагая им взамен парад-шагистику и русскую грамоту в ее армейском изводе, евреи-ходатаи из кожи вон лезли, чтобы по мере сил приблизить армейские условия к местечковым. Удивительно, что при противоположности интересов — насильственно-интеграционных, с одной стороны, и страдательно-охранительных — с другой, — относительно преуспели и армия, и община, вот только результат оказался для тех и других непредсказуемым.

Забота о судьбе еврейских рекрутов была не просто свидетельством прочности семейных, общинных и национальных связей. В сознании рядового еврея она представляла собой выполнение важной, если не важнейшей, из заповедей: пидион швуим, выкуп пленников. Об этом особом отношении евреев черты к своим единоверцам в армии и к рекрутчине в целом мы знаем из доносов. Если бы не доносчики — люди малограмотные, но пламенного воображения — и не щепетильность жандармерии, тщательно их доносы проверявшей, мы вряд ли узнали бы, что могли говорить о рекрутчине раввины местечек в своих субботних проповедях. Материалы такого рода практически отсутствуют — тем интересней разобраться с теми немногими, что уцелели. Возьмем, к примеру, донос, возводящий ложные обвинения на раввина Сальмона (или Сольмана, в документах полная неразбериха) из местечка Старые Жагары под Шадовом. Из доноса следует, что виленские раввины, провожавшие евреев-новобранцев и одаривавшие их деньгами, сетовали на судьбу и говорили, что, мол, это царство — «царство Тимоса Р.» — продлится недолго, и что всех рекрутов выручат, и что все они возвратятся домой. В тексте, похоже, проводится параллель между Николаем I и Титом (Титусом Руфусом, как в еврейских источниках), римским императором, разрушившим в 70 г. н. э. Иерусалимский храм. С его именем традиция связывает начало «римского плена», галута (изгнания, второго после вавилонского). В воображении раввинов Николай I оказывался жестоким разрушителем еврейской святыни, а евреи, уходящие в армию, — пленниками{113}.

Это предположение, основанное на весьма шатком фундаменте — искаженной передаче доносчиком недопонятой им раввинской речи, нашло неожиданное письменное подтверждение. Один из присутствовавших при упомянутом разговоре — раввин Сальмон — в результате доноса оказался под подозрением как участник антиправительственного заговора. Во время обыска у него в доме было изъято несколько рукописных листов. Переводчик, готовивший бумаги к расследованию, всячески выпячивал свое умение обращаться со столь трудными и противоречивыми текстами, как сочинения рабби Сальмона. Он аккуратно перевел с древнееврейского несколько страниц, пытаясь доказать начальству, что записи подозреваемого — опасное антигосударственное сочинение каббалистического содержания. На самом деле перед нами — характернейшая, мгновенно узнаваемая подборка цитат для диврей Тора — устной проповеди, чаще всего субботней, с традиционной для этого жанра композицией: цитата из Пятикнижия — ее рефлексия у пророков — ее трактовка в Талмуде — ее осмысление в галахическом кодексе «Шулхан Арух» — ее духовное и практическое применение здесь и сейчас — снова возвращение к цитате из Пятикнижия, но уже с новым пониманием ее смысла.

Изъятый текст представляет собой набросок проповеди на тему выкупа пленников. Он построен на обильном цитировании Плача Иеремии{114}. Рабби Сальмон, как бы нигде об этом прямо не проговариваясь, читает текст Писания как сводку последних новостей: сравнивает введение рекрутчины с разрушением Иерусалимского храма; родителей, отсылающих сыновей в армию, — с обезумевшими от голода матерями, поедающими своих детей (Втор. 28:53); и самих рекрутов — с пленниками{115}. Затем в тексте анализируется толкование на стих из Пророка Иеремии (15:2), который приводит в трактате Талмуда «Бава Батра» Йоханан бен Заккай, один из родоначальников раввинистического иудаизма, живший в I в. н. э. Опираясь на библейский стих, он утверждает, что плен — одно из наитягчайших страданий, он тяжелее смерти от меча и голода, поскольку влияет и на тело, и на душу, лишая пленника возможности соблюдать законы своего народа{116}. Исходя из талмудического рассуждения, рабби Сальмон делает ряд смелых выводов. Во-первых, утверждает он, в безвыходной ситуации, когда необходимо выбирать из двух зол, предпочтительней спасать того, кому угрожает плен, а не смерть. Во-вторых, отдавая добровольно своих детей в плен (читай — в рекруты), евреи творят худшее злодеяние, чем если бы они своими же руками их заклали. В-третьих, он горько сетует, что ныне не осталось ни одного «предстоятеля» (заступника), кто защитил бы народ от гибельных повелений{117}.

Проповеди рабби Давида из Новардка (Новогрудка, 1769–1837), одного из самых авторитетных духовных лидеров начала XIX в., отличались большей трезвостью и реализмом. Они были произнесены перед новоиспеченными еврейскими рекрутами в 1832 и 1834 гг. Обращаясь к рекрутам, рабби Давид всячески подбадривал их, наставлял в стоицизме, напоминал о мудрости Экклесиаста, пытался примирить их с обстоятельствами, которые никто, даже Всевышний, изменить не в силах. Он призывал их честно исполнять присягу, данную государю императору (и равную клятве, данной именем Всевышнего), и заверял их, что только беспорочной службой они заслужат любовь и уважение армейского начальства. Размышляя о рекрутчине, рабби Давид приводил классические примеры — Пурим и Хануку, два праздника, означающие для иудеев победу над врагами — Гаманом из Книги Эсфирь, замыслившим уничтожить евреев физически, и Антиохом из Книги Маккавеев, который намеревался уничтожить их духовно. Умение хранить веру в самых трудных условиях — вот что, по рабби Давиду, отличало иудеев древности. Поэтому предстоящие рекрутам трудности — не порабощение, а испытание на прочность, тем более, знаменательно утверждал рабби Давид, что по свидетельству тех, кто уже служит в армии, царь не принуждает рекрутов сменить веру. Тема «анусим» — тех, кого силой заставляют оставить иудейство — и «швуим», пленников, прямо и косвенно возникала в его проповедях, но только в полемическом ключе: как будто споря с незримым оппонентом, быть может — с самим собой, рабби Давид убеждал рекрутов, что они вовсе не пленники, а свободные люди, и в армии законы царя не освобождают их от законов Всевышнего. Рабби Давид не сетовал на рекрутчину — жалобы и отчаяние он оставил для своей проповеди перед еврейской общиной накануне Судного дня, впрочем, как и трагическое осознание того, что дети-кантонисты — самые настоящие пленники и что нет горшей муки, чем своими руками отдавать их в рабство{118}.

Даже если мы и не знаем, насколько повсеместным было мнение, отразившееся в раввинистических проповедях конца 1820—начала 1830-х, естественно предположить, что многие общинные лидеры оценивали ситуацию в гипертрофированно-религиозном ключе{119}. Не случайно дальнейшие действия общинных ходатаев можно рассматривать не иначе как попытку облегчить еврейским рекрутам-«пленникам» сносные условия существования в армии. Во всяком случае, документы и фундаментальные сводные реляции по жандармскому корпусу позволяют подытожить: в первую очередь еврейские общины добивались трех привилегий: чтобы рекрутам дали возможность отмечать еврейские праздники, чтобы для них готовилась отдельная пища (разумеется, кошерная) и чтобы к ним допустили раввинов. Эти три требования имеют свою особую историю, и мы к ней еще вернемся. Остановимся на том, как разворачивались события сразу после первого рекрутского набора.


Реакция на Устав

Уже в первые месяцы, в самом начале 1828 г. — бесспорно, под давлением бесконечных ходатайств — еврейские общины снабдили мацой («опресноками») и кошерным пасхальным вином («медом», как сказано в документах) евреев-рекрутов, проходивших службу в Кронштадте, и добились того, чтобы тем позволили провести пасхальные празднества{120}. Несмотря на запрет петербургским евреям приезжать в Кронштадт и встречаться с евреями местного гарнизона, официальным и неофициальным ходатаям было отлично известно, что именно происходит в казармах. А происходило следующее: вино и мацу привезли, но солдатам не выдали, на пасхальное богослужение их не отпустили, заставили все семь дней Пасхи питаться вместе с другими солдатами, мацу позволили только как лакомство, в дополнение к квасному, провести седер песах и испить предписанные традицией четыре рюмки вина не дали. В некоторых местах, например в Витебске, после многочисленных жалоб местной общины бригадный командир кантонистов полковник Вохин вроде бы разрешил евреям молиться по иудейскому обряду, но в остальных просьбах, прежде всего — в отдельной кухне для еврейских солдат и кантонистов, военное начальство решительно отказало. Отказ мотивировался прагматическими соображениями, хотя и само начальство признавало, что существует неразрешимое противоречие между некими секретными предписаниями и пунктами рекрутского устава.

В документах военного начальства несколько раз встречается словосочетание «превосходство религии нашей», иногда — «секретное повеление о превосходстве веры нашей»{121}. Скорей всего, это отсылки к секретному распоряжению, известному начальникам кантонистских батальонов и армейских корпусов, но так и не обнаруженному нами. О том, что такое распоряжение скорее всего существовало, известно было уже русско-еврейским историкам, писавшим в начале XX в.{122} Мы не знаем, касалось ли оно конкретно евреев либо всех иноверцев, которых следовало наставлять в превосходстве православной веры. Никаких конкретных указаний на связь этого документа с распространением на евреев рекрутской повинности найти не удалось. Но даже если предположить, что этот секретный николаевский документ касался одних только евреев, вряд ли можно принять точку зрения большинства историков, полагавших, что он является началом антиеврейских репрессий русского правительства и знаменует собой наступление эпохи насильственной ассимиляции и государственного антисемитизма. Приняв эту точку зрения, мы автоматически превращаем еврейскую общину России в пассивного реципиента государственной политики, в некое аморфно-анемичное, отмирающее образование, неспособное за себя постоять.

Как раз наоборот: если, повторюсь, этот документ действительно касался евреев и подразумевал их постепенное приобщение к «официальной народности» через разъяснение преимуществ христианства, то он важен прежде всего как часть дискурса русского просвещенного абсолютизма, вызвавшая энергичное противодействие еврейской общины. И дело не только в том, в каком ряду указов, направленных на преобразование русского еврейства, рассматривать секретное николаевское распоряжение, а еще и в том, как на него отреагировали сами евреи, и в том, какова его дальнейшая судьба. Как оказалось впоследствии, судьба этого распоряжения во многом зависела от взаимодействия еврейской общины и солдат-евреев, с одной стороны, и еврейской общины и военно-государственной администрации — с другой. Перед нами — интенсивнейший русско-еврейский диалог, в котором далеко не всегда последнее слово оставалось за государством и его порой весьма сомнительными интенциями в отношении евреев. Однако нельзя утверждать, что только евреи — где подкупом, где настырностью — склонили русских чиновников и военную администрацию к принятию благоприятных для них законов. Результат был скорее некоей равнодействующей между намерениями правительства и усилиями еврейских обществ. Этот результат был равноудален и от целей Николая I, и от пожеланий евреев-ходатаев, обивавших пороги военного ведомства в Петербурге.

В 1828 г. многочисленные жалобы евреев, доходившие и до шефа жандармов, и до Департамента военных поселений Военного министерства, и до Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД, были переданы в Еврейский комитет. Комитет — в составе Якова Дружинина, Петра Кайсарова, Григория Карташевского и Максима Фон-Фока — собрался 1 июня 1829 г. обсудить ходатайства еврейских общин и их протесты против самоуправства местных гарнизонных начальников. Комитет рассмотрел три основные просьбы общин — позволить малолетним рекрутам исполнять обряды веры, не принуждать их к работам в праздничные дни и выделить для них раввинов. Судя по сухим протокольным записям, к соображениям военных начальников комитет отнесся с пониманием. Он, казалось, полностью согласился с разъяснениями, изложенными в рапорте командира смоленского батальона кантонистов. Тот писал, что введение особых привилегий поставит под вопрос успехи евреев-кантонистов в мастерстве, науках и по службе. Поэтому, вероятно, в своих выводах комитет стал на сторону военного ведомства, решив, что все вопросы об исполнении в армии религиозных традиций зависят от местного военного начальства, и только от него{123}. По сути, комитет продемонстрировал скорее беспомощность, чем лояльность, поскольку сами военные начальники в своих донесениях сообщали, что с кантонистами обращаются, нарушая дозволенные уставом правила, и просили соответствующих распоряжений на сей счет.

Более эффективными оказались обращения евреев не в Еврейский комитет, а к представителям государственной администрации (скажем, к коменданту Смоленского гарнизона) и к самому императору. Теперь уже на защиту рекрутов — взрослых и малолетних — встали сами родители. Обращение последних заслуживает внимания:

Благотворный монарх! Воззри от горних мест твоих на сию всеподданнейшую просьбу нашу и других родителей малолетних еврейских рекрутов города Вильна, находящихся в Риге. Мы ничего более не умоляем, как только о том, дабы дети наши не были отторгнуты от исполнения обрядов веры своей и дабы сие было способом укрепления их сердец к усерднейшему продолжению военной службы, ибо не ропщем и на то, что многие родители помянутых рекрутов, прибыв несколько кратко в Ригу, не были допускаемы к детям их для одного лишь свидания. Соблаговолите, Ваше императорское величество, высочайше повелеть, чтобы допустить сданных в рекруты евреев к исполнению обрядов по их вере беспрепятственно и ходить в синагоги для отправления молитвы, а где оных нет, собираться для сей надобности в известном месте, и чтобы определить для них раввинов, какие еврейскими обществами назначены будут, а в субботы и праздничные дни не заставлять их к запрещенным религиею работам{124}.

Одновременно могилевские евреи обратились к командиру смоленского батальона кантонистов, а тот передал просьбу смоленскому коменданту генерал-майору Керну, теперь уже и со своим собственным рапортом. В нем он просил начальство дать распоряжение о том, что же делать с батальонными евреями на Пасху: сажать их за отдельный стол и кормить опресноками, уступив настоятельным просьбам еврейских обществ, или же вовсе отказать, поскольку кантонистов следует и в классах, и в мастерских, и во фронтовом учении содержать вместе с христианами{125}. Обилие ходатайств и жалоб, очевидное смущение, которое они вызвали у военной и гражданской администрации, растущий ворох входящих и исходящих бумаг, бесконечные запросы с мест, разногласия между жандармским корпусом и военной администрацией — все это потребовало немедленных распоряжений сверху, и они, как мы увидим в следующей главе, не заставили себя ждать. Другое дело, что с момента введения рекрутчины у еврейских обществ появилась совсем иная забота — не только о «пленниках» в армии, но и о себе самих — «заложниках» рекрутской повинности.


Николаевские наборы и кагалы

Жестких рекрутских списков в 1827 г. и позже — вплоть до 1834 г. не существовало, и кагальные старосты оказались перед мучительным вопросом: кому брить лоб? По молчаливому согласию было решено отдавать в армию бесполезных, неженатых, малограмотных и беззащитных. В этом смысле еврейские общины мало чем отличались от подлежащего рекрутской повинности православного населения, также пытавшегося отстоять костяк общины — прежде всего кормильцев. Наоборот, детей из многодетных бедных семей, затем тех, кто неспособен нести налоговое бремя, а также холостяков и неугодных, — всех их следовало вносить в рекрутские сказки. Списки составлялись, перелицовывались, из них постоянно кто-то выпадал, кого-то нового вписывали, и логикой этих передвижений была взятка — или ее блистательное отсутствие{126}.

Еврейские общины, где только возможно, использовали рекрутчину как самим Всевышним ниспосланный механизм подавления внутриобщинного недовольства. Регулярные наборы позволяли старостам довольно быстро избавляться от евреев сомнительного, а то и вовсе предосудительного поведения{127}. Практика отдачи в солдаты неугодных евреев и уличенных в дурном поведении стала своеобразным способом самозащиты, безотказно действующим вплоть до военной реформы 1874 г. В этом — одна из причин, по которой местечковые евреи сохранились в нетронутом «просветительской порчей» виде вплоть до последней четверти XIX в. С другой стороны, радикализм еврейской молодежи 1860—1870-х годов отчасти объясняется той мощной инерцией традиционалистского воспитания, которую необходимо было преодолеть всем тем, кто жаждал приобщиться к новым формам образования и культуры.

Двадцать пять лет армейской службы — огромный срок, и местечковый еврей, готовый смириться с судьбой рекрута еще в меньшей степени, чем крепостной крестьянин, прибегал ко всем возможным средствам, чтобы избежать солдатской участи. Старосты обществ спасали в первую очередь родственников, порой приписывали детей и племянников к малоимущим и неспособным постоять за себя семьям — чтобы очередником оказался как раз единственный сын другой семьи{128}. В Бердичеве додумались до того, что подговаривали крестьян, дезертиров и бродяг принимать чужие имена, поступать за то или иное общество в рекруты и потом уходить в бега{129}. Из другого бердичевского донесения явствует, что с момента введения рекрутской службы здесь распространилась особая «эпидемическая болезнь в народе еврейском на пальцы»: как только появлялся в списках рекрут-еврей из относительно зажиточной семьи, так у него местный лекарь вызывал особое воспаление указательного пальца (разумеется, за особую мзду), которое можно было устранить только ампутацией, — и вот уже годящийся в гренадеры еврей освобожден от службы{130}. Но были и совсем иные случаи: когда общины пытались сдать в рекруты тех, кто, казалось бы, должен быть совершенно освобожден от службы по болезни или по инвалидности. Новоиспеченные рекруты тут же оказывались на скамье подсудимых — уже как членовредители. На то, чтобы доказать невиновность рекрутов-калек и чтобы вслед за этим вернуть их обратно обществам — при сильнейшем сопротивлении последних — уходили месяцы и месяцы долгих допросов с привлечением десятков членов их общины, очных ставок и специальных врачебных досмотров{131}. Впрочем, иногда побеждали интересы приемщиков и сдатчиков, заинтересованных в выполнении квоты, и полу-больных оставляли в войсках{132}.

Гнев государственной администрации, обвинявшей евреев в повсеместном уклонении от рекрутской повинности, был обусловлен непониманием важной характерной черты еврейского населения: его подвижности, непременного условия существования мелкой розничной торговли{133}. Становые и губернская администрация пытались взять передвижение купцов и торгующих мещан под полный контроль. В первой половине 1830-х годов для проезда по территории черты требовалось кагальное свидетельство (своего рода удостоверение личности), но после 1836 г. по требованию жандармерии купцы обязаны были выкупать плакатный паспорт (заплатив за него 25 руб.) — по свидетельству уже не пропускали{134}. Ограничение передвижения пагубно сказывалось на хозяйстве местечка: кроме того что росли рекрутские недоимки, неуклонно росли налоговые задолженности еврейских общин. Получался замкнутый круг: государство требовало погашения налоговых недоимок, при этом ограничивало хозяйственную деятельность налогоплательщиков и уменьшало количество здоровых и работающих членов общины, способных эти налоги выплачивать.

В 1840-е годы произошло своеобразное сращение интересов кагальных старост и представителей администрации — тех, кто отвечал за поставку армии рекрутов. Теперь уже сами старосты были заинтересованы любыми способами выполнить квоту, «закрепив» евреев на местах, чтобы те даже не думали никуда отлучаться, предварительно не уведомив общину. В эти годы в качестве «уклоняющихся» в судебных делах упоминаются простые евреи — мелкие ремесленники и мещане, выпавшие на мгновение из-под внимания старост или посмевшие обратиться за годичным паспортом, дающим право передвижения. Обвинения против них свидетельствуют скорее о невероятной, поистине чудовищных масштабов неразберихе, царившей в рекрутских сказках, чем о реальных уклонениях{135}. Несмотря на все несовершенство дореформенного суда, вмешательство судебных инстанций во многих случаях способствовало выяснению истинных обстоятельств дела и ограничивало кагальное самоуправство. Арестованных по ложному доносу «за уклонение» освобождали из-под ареста, как это произошло с Шимоном Литманом, пришедшим за паспортом к катальному старосте и сданным по добавочному призыву в службу{136}, или как это случилось со сбежавшим из тульчинской сборной избы Ароном Беренштейном, не состоявшим на рекрутской очереди{137}.

Несмотря на то что Петербург требовал неуклонного выполнения рекрутской квоты, губернская администрация не одобряла жестокостей по отношению к местному еврейскому населению. На местах было всего очевидней, какой убыток хозяйству приносят рекрутские наборы. Пример тому — разногласия сборщиков и высшей администрации в Подольской губернии. Когда в некоторых местечках евреи попрятали детей, чтобы не отдавать их в армию, действующий заодно со сборщиками подполковник Тимковский приказал заковать стариков, отцов семейств, в кандалы и сдать без зачета. Тут же откуда ни возьмись появилось более семидесяти детей, числившихся в недоимках и готовых для сдачи в батальоны кантонистов. Окрыленный успехом, Тимковский, уставший от нерадивости губернской администрации и, как он выражался, «еврейских козней», просил графа Бибикова позволить ему эту меру — забирать стариков-евреев за недоимочных детей-рекрутов. Бибиков послал запросы другим чиновникам и обнаружил, что барон Корф, в точности выполняя букву рекрутского устава, вообще освободил всех евреев, обучавшихся на фабриках, от рекрутского набора. А генерал-майор Радищев выступал против применения к евреям такой жесткой меры, как бритье лба главам семейств, понимая, что мера грозит полным разорением еврейских обществ. Запугивание «сдам в рекруты без зачета!», санкционированное уставом 1827 г. в качестве острастки уклоняющимся и их укрывателям, осталось надолго, но Бибиков не счел возможным узаконить эту меру устрашения в подвластных ему губерниях{138}.

Страх рекрутчины питал внутриобщинную злобу и подозрительность, а иногда достигал масштабов, доселе в еврейской общинной среде не виданных. Известны два случая, когда составление призывных списков приводило к убийствам. Нашумевшее Ушицкое дело началось с того, что был убит доносчик, писавший жалобы в государственную администрацию на самоуправство старост; по этому делу кроме 80 осужденных впоследствии проходил и был временно заключен в тюрьму хасидский цадик Израиль из Ружина, обвиненный в том, что он якобы дал псак (р’sak, раввинистическое разрешение) расправиться с доносчиками{139}. В Заславском деле подозрение пало на жителей города Заславля: их обвинили в том, что они якобы утопили кагального — тот включил хасидов в списки первоочередных рекрутов{140}. Ни в том, ни в другом случае при самом тщательном расследовании обстоятельств дела вина хасидов не была доказана, но страх и мстительность, доводившая порой евреев до таких жестоких мер, как доносительство на всю общину и преднамеренное убийство, лишний раз свидетельствуют о разлагающем влиянии рекрутчины на еврейские общества.

Рекрутчина, особенно в 1840—1850-е годы, ударила не только по нравственно-моральным устоям еврейских обществ, но и в значительной степени по их хозяйственному благосостоянию. Несколько раз в конце 1820-х предпринимались попытки брать дополнительных рекрутов в счет налоговых недоимок — по одному взрослому еврею за 1000 руб. и по одному ребенку — за 500 руб. недоимок, но, видя, с какой готовностью кагалы и губернское начальство идут на замену недоимок рекрутами, Николай (похоже, с подачи того же Канкрина, как всегда недовольного уменьшением государственных доходов) эту практику отменил. К ней вернулись в начале 1850-х, когда накануне Крымской войны Николай (не сдерживаемый к тому времени уже покойным Канкриным) не останавливался ни перед чем ради того, чтобы максимально увеличить число стоящих под ружьем. Евреев стали брать вдвое и втрое больше положенного, доходило до квоты 25 человек с 1000 душ, причем с евреев взимали рекрутов при наборе с обеих полос империи — в то время как набор с православного населения велся поочередно с каждой полосы. Тогда же Николай согласился с тем, чтобы за 2000 руб. недоимочных взимался один взрослый рекрут, а к 1853 г. эта цифра упала до 300 руб. Одновременно было разрешено принимать двух малолетних взамен одного взрослого рекрута — не случайно в 1853 г. кантонистские заведения оказались битком набиты еврейскими детьми, составлявшими порой до четверти их состава. А с 1852 г. вдобавок были введены специальные зачетные квитанции: сдавший еврея в рекруты получал для своего семейства квитанцию — освобождение от следующего набора{141}.

Положение с недоборами еще более осложнилось в разгар Крымской войны, когда в одном только 1854 г. было произведено три рекрутских набора. Именно тогда, между 1853 и 1856 гг., а не на всем протяжении николаевского царствования, как полагали раньше историки, во множестве появились хаперы (ловчики) — нанятые кагалом здоровяки, профессионально занимавшиеся отловом и сдачей в рекруты беспаспортных, бродяг, сирот, за которых некому заступиться, а то и попросту детей, оставленных без присмотра. К этой теме еврейские историки начала XX в. обращались довольно часто — чтобы заклеймить позором общинную администрацию, кагальных старост, сборщиков и, разумеется, самое николаевскую рекрутчину. Документы свидетельствуют о другом: охота за рекрутскими душами была повсеместной, рядовой еврей из какого-нибудь Могилева-Подольского, выслеживающий, куда соседи увозят пятнадцатилетнего мальчишку, чтобы перехватить его и сдать в рекруты вместо своего собственного сына, в такой же степени нес ответственность за происходящее, как и общинный староста, нанимающий хаперов{142}. Страх рекрутчины разбивал семьи: старшего сына в спешном порядке женили и переправляли подальше от местного рекрутского участка, младшему наносили увечье — а вдруг комиссуют? — и сдавали в рекруты{143}.

Нет сомнений, что восторг и обожание, которое адресовали евреи России вступившему на престол Александру II, были связаны не столько с реформой еврейского образования, допуском евреев в высшие учебные заведения, разрешением некоторым группам евреев «водворяться на постоянное жительство» за чертой оседлости или окончанием Крымской войны, сколько с отменой штрафных и усиленных рекрутских наборов, тяжелейшего бремени николаевской эпохи, — о ней было объявлено в специальном манифесте, опубликованном 26 августа 1856 г., через двадцать девять лет после введения рекрутчины{144}.


Община — общество — армия: новые веяния

В 1860—1870-е годы армия оказалась предметом живейшего интереса еврейских обществ. В какой-то мере этот интерес был вызван эпохой великих реформ, воспринятых большинством евреев России как предзнаменование грядущего еврейского равноправия. Мысль об обещанном гражданском равенстве воспламенила воображение русских евреев, и они с нескрываемым энтузиазмом принялись доказывать, что они — настоящие патриоты отечества, бесспорно заслуживающие равных прав со всем населением империи. Уважение евреев к армии, важнейшему из атрибутов русской государственности, — вот что должно было, по мысли еврейской общины, убедить русское общество в глубочайшей еврейской лояльности.

Совпавший с шумным успехом панславистской идеологии и войной за освобождение славян (Русско-турецкой войной 1877–1878 гг.) патриотический порыв русских евреев проявился во всех областях жизни: в новой русско-еврейской прессе, в акциях еврейских общинных деятелей, в энтузиазме еврейских мальчишек, сменивших страх перед армией на щенячий восторг{145}. Намекая на прежние отношения общины и армии, «Рассвет» писал, что новые общественные настроения, бесспорно, подскажут русским евреям, что им следует исполнять воинскую повинность добровольно и с любовью наравне со всем русским народом{146}. Некто Хаим Фукс из Херсона, блестящий самоучка, бредивший военной службой, написал письмо Александру II, умоляя допустить его к экзаменам в военное училище; и хотя эта привилегия предоставлялась исключительно крещеным евреям, Фукс получил разрешение, за которым последовал и государственный пансион, покрывающий плату за обучение{147}.

Выходившая на трех языках — идише, русском и иврите — русско-еврейская пресса широко освещала военные вопросы. В эту пору евреи оказались жадными читателями русских газет, рассказывающих о событиях недавней Крымской или современной им Балканской войны; точнее сказать — слушателями, толпящимися вокруг своих соотечественников, владеющих русской грамотой и пересказывающих-перетолковывающих события военной хроники на всем им понятном идише{148}. Ежедневная газета Военного министерства «Русский инвалид», редактируемая полковником Главного штаба Петром Лебедевым, впервые в русской прессе опубликовала целую серию филосемитских статей, чем немало вдохновила еврейский патриотический порыв{149}. Как это случилось с офицером Дубовым, одним из главных героев романа Льва Леванды «Горячее время», русские военные заново открыли для себя русских евреев{150}. Вскоре после окончания Крымской войны «Русский инвалид» решительно высказался за пересмотр общепринятых предубеждений по отношению к ним:

Военному ли забыть о евреях или сказать о них укорительное слово, когда в рядах русской армии есть десятки тысяч евреев, честно и верно исполняющих свой долг государю и отечеству, и когда твердыни многострадального Севастополя, наравне с кровию русских, обагрены также кровию еврейских солдат, сражавшихся даже против своих единоверцев!{151}

В этой обстановке еврейские общины также заново открыли и переосмыслили свое отношение к еврейским солдатам. Духовные и казенные раввины — во главе еврейских делегаций — вышли с приветствиями к русским войскам{152}. Некоторые из них, как, например, казенный раввин Лев Биншток, организовали кидуш (праздничное благословение вина) для русских войск, обеспечив вином и сладкими булками русский пехотный полк, возвратившийся с Балканского фронта в Бердичев. Он весьма растрогал военных начальников, выступивших с хвалебным отзывом о еврейских солдатах, участниках большого славянского дела{153}. На волне русско-еврейского патриотизма изменилось отношение к армии духовных и казенных раввинов, общинных еврейских деятелей. Они несколько наивно, но вполне искренне принялись публично и печатно перечислять выгоды новых условий военной службы, запечатленных в Уставе 1874 г. о всесословной воинской повинности (подробней об этом уставе мы расскажем ниже). Армия, по их мнению, решительно изменилась по сравнению с николаевской эпохой: рукоприкладство было отменено, шпицрутены остались в далеком прошлом, еврейскому солдату позволялось оставаться в традиционных поведенческих рамках и даже вроде бы соблюдать законы о кошерной пище; наконец, на праздники солдат отпускали домой, в семьи. При таких условиях, твердили они, еврею даже полезно служить в армии!{154} Маскилы соглашались, с готовностью оправдывая неравенство еврейских солдат перед законом. С их точки зрения, русскому еврею важнее выполнить свой священный долг перед отечеством — попросту, служить в армии, чем сделать военную карьеру или же остаться в рамках еврейской обрядности{155}.

Шолом Абрамович, вошедший в историю как «дедушка еврейской литературы» Менделе Мойхер Сфорим, регулярно публиковал статьи на древнееврейском языке о русско-еврейском патриотизме, выражая совершенно новое понимание возможностей русско-еврейского сближения{156}. Он же и перевел Устав 1874 г. на идиш, сделав его доступным тысячам еврейских читателей. Моше Лейб Лилиенблюм, другой знаменитый русский маскил, отвел все обвинения против русской военной бюрократии в непоследовательном будто бы подходе к евреям и обвинил во всех грехах еврейскую общину, ответственную за уклонения от призыва и подкуп врачей приемных комиссий. Каждый еврей должен достойно исполнять свой долг, призывал он{157}. Подобного мнения придерживались и евреи Центральной Европы: один из редакторов газеты «Га-Магид» подчеркнул, что, подобно своим галицийским собратьям, русские евреи добьются полной эмансипации только тогда, когда будут честно исполнять воинскую повинность{158}. Одними призывами дело не ограничилось: рядовые маскилы из Вильны решили соединить в одном поступке патриотический порыв и идеи еврейского просвещения и записались вольноопределяющимися в войска, чтобы учить еврейских солдат читать и писать на древнееврейском языке{159}.

Еврейский солдат оказался фигурой, вокруг которой выстраивались новые отношения еврейской общины и русской армии. Он же стал первым реципиентом общинного патриотизма. Вот один из поразительных тому примеров. В 1878 г. по инициативе бийской еврейской общины командующий Вятским полком позволил тремстам еврейским солдатам взять с собой на Балканы свиток Торы, принадлежащий местной еврейской общине, в знак солидарности евреев местечка с делом освобождения славян от турок. Он же в сопровождении полковых офицеров, начальника полиции и городского головы принял участие в торжественном возвращении свитка в бийскую синагогу по окончании Балканской кампании{160}.

В эпоху реформ — да и много позже — еврейская община, упорно доказывая свою приверженность русскому делу, широко отмечала памятные исторические даты, связанные со славными победами русского оружия, и особенно события жизни императорской особы, воплощающей идею русской государственности. В 1879 г., после очередного неудачного покушения на жизнь Александра II, некто Иоффе, гильдейский купец, проживавший в Крыму, предложил местной еврейской общине торжественно отметить день чудесного избавления императора и возблагодарить Всевышнего. Он заказал несколько свитков Торы и вручил их в памятный дар солдатам 51-го Литовского полка, размещенного в Севастополе. 30 августа 1879 г. около пятисот еврейских солдат в сопровождении белостокского полкового оркестра, высших городских и воинских начальников с маршем пронесли свитки по улицам Севастополя. Уже в еврейском молельном доме, объявляя о дарении свитков, Иоффе обратился к солдатам полка с просьбой: непременно читать соответствующие разделы Торы в общеобязательные дни, а также по юбилейным дням, когда император Александр чудом уцелел после двух покушений (4 апреля 1864 г. — покушение Каракозова и 2 апреля 1879 г. — покушение Соловьева){161}.

Выступая инициатором праздников посвящения свитков Торы, еврейские общины России преследовали несколько целей. Во-первых, продемонстрировать русскому общественному мнению, что русские евреи испытывают такие же верноподданнические чувства, исповедуют такие же политические идеалы и разделяют ту же систему ценностей, что и их русские собратья. Во-вторых, еврейские солдаты оказались как бы посредниками, своеобразными бессловесными ходатаями по делам русской еврейской общины — они же и выиграли оттого, что направленная на них общинная филантропия приобрела идеологический подтекст. Наконец, еврейские праздники не могли не произвести впечатления на военных. Вовлекая военных и городское начальство в праздничные церемонии, еврейская община надеялась тем самым смягчить предрассудки русских офицеров. Нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что общины, возможно, пытались напомнить солдатам о еврейской обрядности. Празднество, окружающее исполнение 613-й заповеди, а именно — коллективное написание свитка Пятикнижия{162}, напоминало солдатам о необходимости противостоять ассимиляторским тенденциям. А с точки зрения самого командования подобные празднества помогали нейтрализовать зреющие в армии социальные конфликты. Словом, церемония дарения — или внесения в полк — свитка Торы служила интересам как еврейских солдат и еврейской общины, так и интересам военного командования.

В период между 1870-ми и 1890-ми годами, не сговариваясь друг с другом и по разным поводам, к такому выводу пришли различные еврейские общины. Нам удалось зафиксировать как минимум пять случаев дарения свитков в войска армии. Полковник Макеев, командующий 59-м Люблинским полком, разрешил еврейским нижним чинам полка участвовать в организованном общиной празднике хакнасат Тора. Такое же событие произошло в Литовском полку в Севастополе, в Молодечненском полку в Вильне{163}, а также в полках, размещенных в городах Чарджуй и Рогачев{164}. Участие местной администрации придало этим празднествам особую торжественность. В Рогачеве, например, во время посвящения свитка Торы в честь «благополучного выздоровления обожаемого императора» участвовало 140 еврейских солдат 159-го Гурийского полка, начальник уездной полиции, его заместитель и командующий городским гарнизоном. Им была предоставлена честь нести свиток и поместить его в кивот{165}. Из описания подобных праздников следует, что распространенное в еврейской историографии представление о негативном отношении русского офицерства к евреям зиждется на русофобских предрассудках.

Что происходило при этом в офицерской среде, можно представить себе на основе одного из тщательно документированных примеров. В мае 1896 г. раввин Серпеца (Плоцкий уезд Плоцкой губернии) вместе с общинными старостами обратился к полковнику Корбуту, командующему 48-м драгунским Украинским императорским полком с просьбой разрешить его еврейским солдатам собрать деньги на написание свитка Торы. Судя по всему, свиток предполагалось передать в дар полку, чтобы еврейские солдаты могли читать из него соответствующие тексты по торжественным случаям и на праздники. Полковник согласился. Дальнейшие события были изложены в его объяснительной записке, направленной в Военное министерство:

Переговорив с господами офицерами, я — совместно с начальником уезда и несколькими офицерами — отправился в местную синагогу, интересуясь никогда не виденным обрядом. При входе нас встречали все старейшины с раввином во главе и проводили до почетных мест, особо приготовленных. Торжество началось молитвой раввина за Государя Императора, сопровождаемой народным гимном [«Боже, Царя храни»]. Затем раввин произнес речь очень патриотического содержания о доброте и милости Государя и веротерпимости православия. По окончании последней приступили к началу письма сказанной Торы, для чего раввин, подходя по очереди к каждому из нас, просил подержаться за перо и затем на месте пергамента была написана буква. Удовлетворив свое любопытство, мы вышли из синагоги, но, вняв почтенной просьбе почтенного старца раввина, зашли на короткое время к нему на квартиру отведать хлеб-соль. Вышесказанная Тора представляет длинный свиток пергамента, на котором будет вписано все пятикнижие, — работа будет закончена приблизительно через 8—10 месяцев — и представляет из себя образец каллиграфического искусства. Вышесказанное частное посещение синагоги в сознании наших еврейских жителей возводится в необычайное происшествие и произвело на евреев чрезвычайно сильное в благожелательном смысле впечатление{166}.

Бесспорно, посещение синагоги произвело «чрезвычайно сильное в благожелательном смысле впечатление» и на самого полковника Корбута. Хотя в своей записке Корбут приуменьшил торжественность и официальный характер празднества, о котором в самых восторженных тонах писали местные губернские «Ведомости», тем не менее из сопровождающих документов следует: именно Корбут в этот день приказом по полку самолично освободил солдат от занятий, позволил им участвовать в написании свитка и из самых лучших побуждений пытался установить нормальные отношения с еврейскими солдатами и местным еврейским населением. Во всяком случае, именно об этом сообщал репортаж одной из самых официозных русских газет{167}. Взрыв негодования министерских чиновников не изменил позиции Корбута, а жесткие санкции против него не склонили его к раскаянию. Он по-прежнему считал еврейских солдат лояльными, заслуживающими человеческого отношения, но не сегрегации. Корбут, кроме всего прочего, поразился, открыв для себя подлинный патриотизм русской еврейской общины, — именно поэтому он был глубоко убежден в полезности своих действий{168}.

Общинное заступничество оказало решительное воздействие на отношения непосредственных начальников к еврейским солдатам. В первые годы XX столетия любой прагматически мыслящий офицер прекрасно понимал: доброжелательство по отношению к еврейским солдатам и уважение к их обрядности способствуют укреплению среди них дисциплины и в какой-то степени предохраняют их от революционной деятельности. Пусть лучше участвуют в написании свитка Торы, чем революционных воззваний, совершенно справедливо полагало военное начальство. Кроме того, общинные коллективные праздники позволяли полковому командованию не выпускать из-под контроля нижние чины, гарантируя им определенную свободу действий. Пример тому — празднование пасхального седера еврейскими солдатами 40-й артиллерийской бригады Скобелевского военного лагеря под Несвижем с разрешения генерал-майора артиллерии Аннушкина{169}. Как и в случае с Корбутом, для Аннушкина поддержка и личное участие в такого рода церемонии было делом сознательного и ответственного выбора{170}.

Другое дело, что новым отношениям между еврейскими общинами и армией не суждено было реализоваться в полной мере: еврейский патриотический порыв резко не понравился формирующимся правоконсервативным кругам, а позже, после 1881 г., с переменой общественного климата, — и самому военному министру. Государственная администрация решила немедленно пресечь новый тип отношений еврейских общин черты оседлости и армии. Но прежде, чем это произошло, еврейский традиционный мир — в лице, по-видимому, одного из гениальнейших его представителей — сформулировал свое понимание солдата-еврея в русской армии, отличное от того, с которым мы столкнулись сразу после введения рекрутчины.


Результаты встречи

Как изменилось к концу века восприятие евреями армии и военной службы? Идиллические картины симбиоза евреев и армии, возникающие на страницах маскильской прессы, пылкие патриотические статьи еврейской прессы 1914 г. и приведенные в начале этой главы выдержки из писем 1915 г. — очевиднейшее свидетельство этих перемен. Более выразительным примером мог бы послужить совершенно неочевидный в этом смысле источник, возникший в недрах формирующейся ортодоксальной еврейской общины России и отнюдь не предназначенный ни для читающей русской, ни для ассимилированной еврейской аудитории.

В 1881 г. в Вильне появилась небольшая, карманного размера двухсотстраничная книжечка под названием «Маханэ Исраэль» («Стан Израиля»), названная по слову Книги Йехошуа (Иисуса Навина){171}. Книга представляла собой кратчайший свод основных галахических положений (религиозных предписаний) еврейской морали и нравственности и была адресована еврейскому солдату русской армии{172}. В книге, впервые за все время пребывания евреев в армиях европейских стран, была предпринята неслыханной смелости попытка разъяснить еврейским общинам и еврейским солдатам, как совместить традицию и армейские будни, как вести себя в экстремальных ситуациях, когда никакое соблюдение еврейского закона невозможно, как помочь солдату морально выстоять в не всегда и не совсем здоровой казарменной обстановке и, наконец, как должны быть устроены отношения солдата и еврейской общины, чтобы при этом община не воспринимала солдата как еретика и отверженного, а солдат самого себя — брошенным на произвол судьбы{173}. Автором книги был рабби Исраэль Меир Каган, вошедший в историю еврейской мысли под именем Хафец Хаим (так называлась его знаменитая книга против злоречия, ставшая настольной для любого традиционного иудея){174}.

В 1880—1890-е годы Хафец Хаим дважды обращался к теме ассимиляции — в книге, адресованной еврейским солдатам («Маханэ Исраэль»{175}), и в книге, написанной для еврейских эмигрантов («Нидхей Исраэль»{176}), — и в обоих случаях говорил о необходимости уберечь национально-культурные ценности. Он обращался только к той аудитории, которая по разным причинам не может хранить верность традиции, но не к тем, кому полное растворение в иной культуре представлялось удобным способом стряхнуть с себя обузу еврейства. Главное, что пытался внушить Хафец Хаим еврейскому солдату, — что, где бы тот ни был, в казарме ли, на поле боя или в карауле, он по-прежнему оставался плоть от плоти еврейского народа, как и прежде, пребывал под опекой Всевышнего, был защищен метафизически и социально. Меньше всего ему следовало впадать в отчаяние и мыслить себя изгоем, двойным изгнанником, сосланным в диаспору (галут), а затем в армию. Наоборот, он должен был воспринимать происходящее с ним как посланное ему свыше испытание — пройти военную службу, устоять перед искушениями и остаться евреем{177}. Не жалобы на житье-бытье, не мысль о социальной или онтологической несправедливости, но теологический оптимизм — вот что, по мнению Хафеца Хаима, должно было послужить духовной опорой еврею в армии{178}.

Присутствие евреев в армии предъявляло, по мнению Хафеца Хаима, особые требования к еврейским обществам. Солдат — человек бедный, и помогать ему — такая же библейская заповедь, как и помощь неимущим. Именно от обществ зависело создание для солдата в армии приемлемых условий существования. На них лежала огромная ответственность перед ушедшими в армию земляками: они должны были помочь солдату материально и морально, они обязаны были снабдить его кошерной едой, купить ему молельные принадлежности, убедить военное начальство отпустить его на пасхальный седер в ближайшую общину — словом, максимально облегчить его судьбу. «Солдат — по-прежнему общинное существо», — не уставал повторять Хафец Хаим, будто пытаясь переубедить незримого собеседника{179}.

Характерная черта всех рассуждений «Маханэ Исраэль» — уважение к государственному закону и армии, безусловное понимание необходимости прохождения евреями военной службы, сознание приоритета военного устава. Смекалка, маленькие хитрости (хитхахмот), к которым солдат мог прибегать, дабы соблюсти требования традиции, были хороши лишь до тех пор, полагал Хафец Хаим, пока они не противоречили законам государства (в оригинале, разумеется, — «законы царя»). В конечном счете для еврейского солдата служба важнее: если у него никак не получалось исполнять в армии обряды веры, ему следовало помнить, что армия — особь статья, там одно лишь желание исполнить заповедь засчитывалось за исполнение{180}. Кроме того, солдату полезно было знать, что у царского слова свой особый вес и смысл: поэтому нарушение иудейского закона, вызванное исполнением царского приказа, не рассматривалось как нарушение{181}.

Контекст, в котором Хафец Хаим вынужден был объяснять, как еврейскому солдату воспринимать свое стремительное врастание в армейский быт, аккультурацию и утрату еврейских ценностей, вполне понятен. Очевидны и причины, заставлявшие Хафеца Хаима формулировать постулаты особого рода символической традиции, временно заменяющей традицию реальную. Но при этом совсем непонятно, почему Хафец Хаим с такой настойчивостью требовал от еврейских обществ помощи, а от солдата — общинного мироощущения. Ответ напрашивается сам собой: к моменту написания книги еврейский солдат оказался в такой степени оторванным от привычного образа жизни, а общины — настолько угнетены собственными экономическими проблемами, что им было не друг до друга. Брешь между ассимилирующимся еврейским солдатом и замкнутым на себе еврейским обществом стремительно разрасталась, и маленькая книжечка Хафеца Хаима вряд ли могла заделать эту брешь. Тем не менее свою скромную задачу книга выполнила: если верить биографу Хафеца Хаима, он получал благодарственные письма от читателей книги — еврейских солдат, сражающихся на русско-японском фронте, т. е. почти четверть века спустя после выхода книги в свет. С другой стороны, книга косвенным образом зафиксировала завершение важного этапа в формировании русско-еврейского менталитета, для которого патриотизм и законопослушание оказались в числе первостепенных составляющих.


Выводы

С первых лет несения воинской повинности до последней четверти XIX в. отношение евреев к службе в армии претерпело значительные изменения. Еврейство России, будучи в начале XIX в., по сути дела, все еще польским еврейством, изо всех сил сопротивлялось николаевской рекрутчине. Исполнение воинской повинности натурой было воспринято еврейскими обществами как тягчайшее бремя. Николаевская администрация сделала все от нее зависящее, чтобы внушить еврею страх перед армией, ненависть к рекрутчине — тем более, что сама мера была задумана как способ борьбы государства с ростом еврейского населения и еврейской хозяйственной деятельностью. В этом смысле николаевский замысел удался лишь наполовину: правительство не смогло ни ограничить рост еврейского населения, ни подавить хозяйственную деятельность евреев, хотя многие еврейские общины были доведены рекрутчиной до полного разорения.

Николаевский период вряд ли способствовал установлению новых форм взаимоотношений между армией и евреями России. Переосмысление места и роли армии появилось позже — с началом эпохи Великих реформ, когда передовая еврейская мысль призвала евреев отнестись к воинской повинности как к залогу будущего равноправия и когда сами военные впервые взглянули на еврейскую общину с общегражданских позиций. Характерно, что трансформация сознания оказалась глубокой и повсеместной: во вторую половину XIX в. даже самому традиционному из евреев служба в армии представлялась долгом перед отечеством, тогда как для прагматически мыслящего военного среднего уровня толерантное отношение к евреям оказалось sine qua non обстоятельством нормального армейского быта. Возможно, эта трансформация — отнюдь не окончательная и не необратимая — и объясняет тот факт, что армия не принимала никакого участия в еврейских погромах 1881–1884 гг.

В этой главе мы бегло коснулись проблемы рекрутских наборов с «общинной» точки зрения только для того, чтобы подчеркнуть: перед нами бездарное чиновничье администрирование и кагальное самоуправство, отражающие дореформенные отношения государственных и еврейских институций. Это — отдельная большая тема, достаточно освещенная в еврейской историографии. То, что евреи (как и поголовно население империи в дореформенную эпоху) не любили армию с ее двадцатипятилетней службой, — не великое открытие. Гораздо важнее понять, что после 1827 г. евреи оказались братьями по рекрутчине русскому крестьянству, несшему основное бремя воинской повинности. Кроме того, как мы увидим в дальнейшем, армия приблизила к евреям русскую историю, сделав их полноправными участниками русского исторического процесса. С другой стороны, для нас важнее посмотреть на происходящее в армии не общинными, но армейскими глазами. Перефразируя Хемингуэя, на вторую неделю службы различие между теми, кого взяли по рекрутской очереди, и теми, кого сцапали ловчики и обманом сдали в рекруты, бесследно исчезало. Для еврейского рекрута начиналась совершенно иная жизнь.


Глава II. ОБЩИНА В АРМИИ

Мои милые и дорогие папаша, Евочка и деточки!{182} Более восьми дней В[ам] не писал только потому, что нет что писать и теперь тоже ничего такого нового нет, я слава Богу здоров и даже поправился, но жизнь однообразное и скучное. Мы окружены часовыми, так что пойти куда-нибудь без разрешения и без сопровождения часового нельзя, понятно я подразумеваю пойти в город, а в лагерях мы ходим свободно куда угодно. Говорят, что на будущей неделе нас отправят в другое место, куда неизвестно, но письма которые получится нам переотправить, многих уже отправили, теперь нас разместили по баракам по национальностям, так что евреев отдельно, здесь нас евреев человек тысяча и мы здесь завели вполне еврейскую жизнь молимся три раза в день и я говорю «Кадиш», адрес пишите как я здесь пишу на обороте, но на те адреса тоже получится, я в Америку тоже посылаю писем, и я от Вас не имею пока никаких писем и я считаю уже минуты когда получу, другие пленные уже получили но я тоже наверно получу, сердечный привет семейство Щербаковых и всем родным и знакомым. Будьте здоровы. Целую вас, Ваш Захар{183}.

Это письмо Захар Радчик, русский солдат еврейского происхождения, послал своему отцу Залману в Екатеринослав из австрийского лагеря для военнопленных в самом начале Первой мировой войны. Письмо Радчика — любопытный документ. Из него ясно, что и Залман, и его семья органично ассимилировались в русскую культурную и языковую среду. Щербаковы, ближайшие друзья Радчиков, — единственные, о ком упомянуто в письме, — по всей видимости, семейство православное. Обиходным языком Радчиков был русский, не идиш. Обращаясь к своей жене, Залман Радчик называл ее русифицированным уменьшительно-ласкательным вариантом ее имени. Письмо Залмана написано на более-менее правильном русском языке, правда, не без ошибок и ляпсусов, восходящих к полузабытому идишу («я в Америку тоже посылаю писем»). В то же время Залман — типичный представитель традиционного еврейского мира. Он был счастлив оказаться среди соплеменников — еврейских солдат, взятых в плен на австрийском фронте. Военнопленный Первой мировой, Залман всерьез беспокоился о своем большом семействе. Он писал письма родным в Екатеринослав и даже в Америку. Вести «вполне еврейскую жизнь» означало для него ежедневно отправлять обряды иудейской религии, а не вести социалистическую пропаганду среди нижних чинов. Он считал своим долгом читать поминальную молитву (кадиш), вероятно, по покойной матери (ее имя в письме не упомянуто). Ассимиляция в русское общество и интеграция в армейскую среду не изменили важнейших этнических черт Радчика: он был и остался русским Моисеева закона, человеком двух культур, в равной степени ему принадлежащих.

Был ли Залман Радчик типичным «нижним чином еврейского происхождения» в русской армии — или же в большинстве случаев военная служба, эта повивальная бабка насильственной русификации, решительно отрезала пуповину, связующую еврейского солдата с традиционными общинными ценностями и еврейским прошлым? Чем отличался в этом смысле еврей, взятый по рекрутской сказке в солдаты на двадцать пять лет николаевской службы, от новобранца времен Великих реформ Александра II или кануна Русско-японской войны? Действительно ли армия, с ее невероятной грубостью и бытом, раз и навсегда выбивала из солдата-еврея его иудейский трепет — или же ему удалось отстоять самого себя как «человека общинного»? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к анализу социокультурных обстоятельств, обступивших со всех сторон еврейского солдата.


«Обряды веры»

Возвратимся ко времени введения рекрутской повинности. Давление еврейских ходатаев второй половины 1820-х годов поставило русское военное чиновничество перед неожиданной проблемой: как обустроить евреев в армии? С точки зрения русских законов сделать солдата из еврея оказалось задачей не менее трудной, чем превратить его — двадцать лет спустя — в «полезного» подданного. Оба случая требовали известной законотворческой энергии, знания еврейских традиций и обрядов, а также исполнительного механизма, способного воплотить букву закона в жизнь. И хотя военная бюрократия далеко не всегда действовала последовательно, в целом она продемонстрировала очевидное желание создать своеобразную законодательную нишу для своего нового подчиненного, солдата из евреев.

Присутствие тысяч евреев в армии на всем протяжении XIX столетия отразилось в значительном числе распоряжений и законов, отмененных, подтвержденных либо оставшихся на бумаге. Несмотря на введенную в 1874 г. реформу, законодательная схема, разработанная николаевскими чиновниками для евреев, несущих военную службу, надолго утвердилась в военном законодательстве и более чем на полвека пережила николаевскую эпоху. Разумеется, нам не следует переоценивать эффективность русских военных законов, которые часто не сочетались с армейской действительностью, а то и вовсе противоречили ей. Во многих случаях законы либо не воспринимались военным командованием как нечто обязывающее, либо сами законодатели отдавали себе отчет в том, насколько сложно было воплотить их на практике. Глубокое противоречие между военным законодательством и армейским бытом характерно для всего периода прохождения евреями службы в русской армии.

С особой очевидностью это противоречие проявилось в том, как военная бюрократия отнеслась к самому больному вопросу: что делать с присутствием в армии немалого количества нехристей, решительно сопротивляющихся — в отличие от прочих рекрутов-нехристиан и язычников — переходу в православие и, как писали в ту эпоху, «упорствующих в своей вере». По свидетельству военной статистики, даже в годы крупных успехов миссионерской кампании процент крещеных евреев в рядах войск — в отличие от кантонистов — не превышал 1—З{184}. Число крещеных евреев было много меньше в полках, куда евреев набирали в зрелом возрасте, чем в кантонистских батальонах, куда их брали детьми. Русская военная бюрократия была вынуждена ex post facto выработать ряд особых уложений, которые узаконили бы присутствие в армии евреев-иноверцев; закон, милостиво снисходивший к религиозным нуждам еврейских солдат и дозволявший им отправлять обряды веры, призван был, по мысли николаевской бюрократии, свидетельствовать скорее о дарованной высочайшей милости, чем о свободном выборе самих еврейских рекрутов{185}.

В целом отношение государственной бюрократии к еврейским обычаям и ритуалам было весьма осторожным. Так, например, запрос еврейских общин об устройстве эрува{186}, направленный в 1841 г. в Департамент военных поселений, стал причиной длительного межведомственного обсуждения высшими государственными чиновниками вопросов еврейского ритуала{187}. Представив в Министерство внутренних дел всевозможные «за» и «против», включающие, кроме всего прочего, обсуждение соответствующего раздела из «Шулхан Аруха», канонического свода законов еврейской традиции{188}, Департамент военных поселений получил в ответ удивительно трезвую рекомендацию Департамента духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. Департаменту рекомендовалось дозволять такие меры в частном порядке, а в дальнейшем избегать вынесения формальных решений, касающихся такого рода вопросов{189}. Иными словами, администрация признавала, что существует целый ряд проблем, связанных с еврейской традицией, которые лежат за пределами ее компетенции и на которые не имеет смысла распространять действие законодательства. Этот неожиданный ответ, похоже, противоречит тому, что мы знаем о «всевидящем оке» и «всеслышащих ушах» николаевской бюрократии. С другой стороны, Военное министерство не могло совершенно уклониться от разработки особых положений, регулирующих религиозную обрядность еврейских солдат.

Согласно Уставу о рекрутской повинности евреев 1827 г., евреям в армии были дарованы основные религиозные свободы{190}. В законе изначально не содержалось никаких поползновений против иудаизма. Майкл Станиславский вполне корректно заметил, что, «исходя из установленных военных правил, во время прохождения действительной службы евреи пользовались абсолютной религиозной свободой»{191}. Четырнадцатый раздел Устава включал пять положений, касающихся вопросов, которые сегодня мы назвали бы «свободой совести» еврейских рекрутов. В дополнение к ним, через полтора года после введения рекрутской повинности, в июне 1829 г. Инспекторский департамент Военного министерства издал особый циркуляр, согласующий обязанности евреев в дни еврейских традиционных праздников со спецификой армейской службы{192}. Циркуляр был адресован местному военному командованию и выражал мнение государственных властей по поводу всех тонкостей еврейской традиции. В действительности это была первая законодательная попытка осмыслить еврейскую религиозную (галахическую) практику с военной точки зрения. Циркуляр предписывал освобождать еврейских солдат от работ по праздникам первого типа — по субботам и в Йом Кипур. Праздники второго типа включали еврейский Новый год (рош хашана), Кущи (суккот), окончание ежегодного цикла чтения Пятикнижия (симхат тора), Пасху (песах) и Пятидесятницу (шавуот){193}. Очевидно, Военное министерство пользовалось услугами еврейского консультанта — прототипа будущих «ученых евреев» при русских министерствах и губернаторствах, — говорящего на идише и передавшего основные еврейские понятия в характерной русско-еврейской транскрипции (рошашуну, симхестойру, сыкойс). Таким образом, закон даровал евреям основные права, позволявшие им исповедовать иудаизм во время, когда они были свободны от обязанностей по службе. Одновременно офицерам было рекомендовано обратить внимание на то, чтобы еврейским рекрутам, отправляющим обряды веры, не чинилось никаких препятствий{194}.

Вслед за этим Военное министерство попыталось приспособить требования еврейской традиции к армейским условиям. Новый закон проводил тщательнейшее разграничение между видами работ, дозволенных и запрещенных еврейским солдатам в праздники первого и второго типа. Военная бюрократия продемонстрировала недюжинное усердие, проницательность и глубокое понимание ключевых вопросов еврейской традиции, введя строгое разграничение между праздниками, имеющими статус шаббата, и полупраздниками в статусе йомтов. В полупраздники запрещалось использовать евреев на определенного типа работах, включающих строительство, заводской труд, ремесленное дело, письмоводительство, верховую езду и др.; наоборот, разрешались разведение огня, убой скота, чистка обмундирования и амуниции, ведение ружейной стрельбы, перенос вещей с места на место и др. Некоторые правила тем не менее противоречили духу еврейского Закона. Так, уложение ограничивало время отправления службы любого полупраздника до двух часов в день и, кроме того, запрещало евреям отмечать любые праздники, не включенные в реестр. Евреи были вынуждены решительно сократить традиционную службу по таким праздникам, как, например, Новый год, когда иудейское богослужение обычно длится от четырех до пяти часов.

Законы о праздниках были несколько видоизменены в январе 1847 г. Список праздников, их классификация в зависимости от дозволенной и запрещенной работы, а также время, выделяемое для совершения общественного богослужения, были оставлены без изменений, за исключением Песаха, о котором упоминалось как о восьмидневном празднестве, отличающемся особым ритуалом и запретами в первые и последние два дня. Кроме того, Инспекторский департамент Военного министерства издал специальный календарь еврейских праздников, предназначенный для распространения среди полкового и корпусного командования{195}. Были также введены новые ограничения для соблюдающих шаббат: по субботам их освобождали от работ, однако им предписывалось нести строевую службу. Этот закон закрепил противоречие между правами еврейских рекрутов и правилами, которыми руководствовалось начальство. В результате оказалось, что, с одной стороны, еврейские солдаты могут пользоваться правом отправлять обряды веры, а с другой — их ожидало неминуемое наказание за нарушение воинской дисциплины, пусть даже и вызванное желанием соблюдать традицию. Смысл этого противоречия был очевиден для непосредственного командования: права были дарованы исключительно «с позволения военного начальства», в то время как ограничительные правила требовали неукоснительного подчинения: евреи «были обязаны привлекаться» на любые работы в выходные дни. Новое уложение давало еврейским рекрутам некоторые привилегии — и немедленно отнимало их. Это противоречие, заложенное еще в Уставе 1827 г., создало благоприятные условия для начальственного самоуправства{196}.


Закон и праксис

В отличие от своего отношения к кантонистам, Николай I все же покровительствовал религиозной свободе еврейских солдат и не ограничивал исполнение ими ритуала. В марте или мае 1844 г. он получил донесение из Ревеля: крупный армейский чин жаловался на местное военное начальство, позволяющее нижним чинам из евреев уходить на праздники в кагал (т. е. в местную еврейскую общину или синагогу). Николай ответил: «Никто не может препятствовать еврейским чинам исполнять обряды их веры»{197}. А затем распорядился: «Пусть ходят в синагогу без изменения»{198}. В то же время совершенно очевидно, что на местах никакой единой системы отправления еврейскими рекрутами обрядов веры не существовало: степень их религиозной свободы зависела от времени, места, расположения местного начальства, происхождения и упорства самих еврейских рекрутов. Совершенно неожиданно документы военных уголовных процессов позволяют проследить, каким образом этот закон работал (или не работал) в реальной действительности. Поразительный тому пример — уголовное дело барабанщика Пейсиха Шкабло:

Барабанщик Пейсих Шкабло, числясь в барабанной роте 2-го учебного карабинерного полка, находился постоянно в команде мастеровых, которою заведовал поручик того же полка Ефремов. Офицер этот, 29 сентября 1845 г., во время дозволенного отправления нижними чинами из евреев богослужения по их обрядам (еврейский Новый год. — Й. П.-Ш.), войдя в отведенную им полковым командиром моленную (где в обыкновенное время помещались мастерские), с ругательством и непристойными словами приказал всем выйти вон, а мастеровым сесть за работу; но, видя, что евреи, занятые своим богослужением, не исполняют его приказания, призвал до 20 челов. плотников православного исповедания и с помощью их и фельдфебеля команды мастеровых Третьякова выгнал всех молившихся вон; при сем сам Ефремов гасил и ломал свечи, рвал с молившихся одежды, сбил с ног служившего за «жреца» (шалиах цибур. — Й. П.-Ш.) и столкнул с места кивот с заповедями [арон ха-кодеш, где хранится свиток Торы. — Й П.-Ш.] и, наконец, став при дверях комнаты, наносил побои выходящим из оной евреям; потом, как в этот день, так и в бывший затем 12 октября другой праздник, заставил мастеровых из евреев заняться работой, тогда как они в те дни от служебных обязанностей были освобождены; между тем Ефремов за самые маловажные неисправности в работе подвергал некоторых из тех мастеровых строгим наказаниям, приговаривая, что он «истребитель жидов», «уничтожит их праздники и закон». Наконец, 13-го октября Ефремов намерен был наказать трех мастеровых из евреев, в том числе барабанщика Шкабло, за то, что они 12 октября не явились на вечернюю перекличку (в чем они вовсе не были виновны, потому что обязаны были явиться к своим местам утром 13 октября, в особенности же Шкабло, который по назначению полкового командира был особо уволен на еврейские праздники для необходимых при оных распоряжений, должен был по окончании праздников утром 13 октября сдать отведенную для моления комнату полковому квартирмейстеру, а употребляемые при богослужении вещи полковому еврейскому расходчику). Шкабло явился к своей должности в швальню 13 октября утром рано. В 6 часов поутру пришел туда поручик Ефремов и начал наказывать одного из тех мастеровых Меера Дынина розгами; а между тем обратясь к подсудимому барабанщику Шкабло, сказал, что его будут сечь так, что на простыне отнесут его в лазарет. При такой угрозе Шкабло, подойдя к Ефремову, стал просить у него помилования; и как Ефремов, повторяя угрозу, начал еще бить его кулаками по лицу, то в это время Шкабло, мгновенно бросясь на Ефремова, сорвал у него с правого плеча эполет и, убежав с ним прямо на полковую гауптвахту, объявил о своем поступке; однако сорванного эполета, по требованию дежурного по полку и караульного офицера, равно и самого полкового командира, не отдал […], для того, чтобы поступок его не был скрыт начальством. […] Генерал-аудитор ходатайствовал перед Государем о смягчении заслуженного Шкабло наказания, заменив оное тем, чтобы Шкабло наказать шпицрутенами через 500 человек два раза и вместо каторжных работ отослать в арестантские роты инженерного ведомства в разряд всегдашних арестантов{199}.

Пусть нас не шокируют варварские манеры Ефремова: подобное обращение с нижними чинами было нормативным для дореформенной армии{200}. Не следует преувеличивать и жестокость приговора, пытаясь рассматривать его по меркам более позднего уголовного кодекса. Если вспомнить, что две тысячи шпицрутенов считались сравнительно «легким» наказанием, тысячу ударов, предназначенных Шкабло, следует считать наказанием довольно либеральным, как бы мы к этому ни относились. Добавим, что генерал-аудитор, бесспорно, пытался отыскать веские причины для смягчения наказания, а русский юрист, опубликовавший текст дела Шкабло, однозначно заявил, что действия Ефремова заслуживают решительного осуждения{201}.

Драматические события, связанные со Шкабло, не могут заслонить от нас существенные детали быта еврейских солдат, упомянутые в деле{202}. Мастеровые 2-го учебного карабинерного корпуса пользовались предоставленным им правом отправлять обряды веры. В полном согласии с военным законодательством, командир полка освобождал нижних чинов из евреев от работы и даже от появления на службе по праздникам — в нашем случае, на «высокие праздники» (Новый год и Йом Кипур). Командование выделило евреям комнату в мастерских под молельню. Комната была оснащена всеми необходимыми аксессуарами: там был кивот, по-видимому, со свитком Торы, возвышение для чтеца (амвон), декоративные скрижали, подсвечники и свечи, а также таллиты (или «талесы» — молитвенные покрывала) для молящихся. Все еврейские ритуальные принадлежности хранились отдельно и распределялись перед праздниками, причем их было так много, что полковое командование сочло необходимым ввести особую «штатную» должность — еврейского полкового расходчика. Солдаты хорошо знали, что закон и командование позволяют им отправлять обряды веры, — вероятно, именно поэтому они решили воспротивиться Ефремову, грубо нарушившему соответствующее уложение. Кроме того, еврейский солдат отлично понимал, чем отличается военный закон от ежедневной армейской практики, и полагал, что чем выше судебная инстанция, тем скорее он добьется справедливости. Именно этим пониманием объясняется требование Шкабло перенести суд из полка в окружной ордонанс-гауз, которое, кстати, было выполнено{203}.

Ситуация осталась столь же двусмысленной и после реформы 1874 г. Упомянем в связи с этим дело еврейского солдата Шимона Швейда из г. Сороки в Бессарабии. В 1879 г. за неподчинение старшему по званию он был приговорен к трем годам штрафного батальона. Наказан Швейд был почти по такому же поводу, что и Шкабло. В субботу, отправляясь в синагогу на праздничную службу, Швейд переоделся, сменив солдатский мундир на гражданский костюм. В действиях Швейда ничего незаконного не было: как увольнение в шаббат, так и право надеть гражданское платье были предусмотрены военным уложением. По дороге в синагогу Швейда остановил унтер-офицер Шевчук, потребовавший от него немедленно вернуться в казарму и надеть униформу. Швейд отказался. Появившиеся на месте конфликта знакомые и родственники Швейда пытались убедить Шевчука всеми доступными методами, но когда уговоры не помогли, устроили драку (в действительности из дела не ясно, кто первый применил силу){204}. Как и в истории со Шкабло, в потасовке с Шевчука сорвали погон. В результате Швейда наказали за неподчинение унтер-офицеру — но не за самовольную отлучку из расположения полка. Дела Шкабло и Швейда — пример того, к каким методам могли прибегнуть непосредственные начальники евреев, чтобы лишить их законных прав, причем как до, так и после реформы. Несмотря на существующие распоряжения и циркуляры, положение еврейского солдата в армии было шатким и двусмысленным. Двусмысленность сохранялась и в отношении другого важнейшего требования, с которым общины обращались в Военное министерство и к императору в конце 1820-х, — а именно требования допустить раввинов к еврейским рекрутам.


Раввины — капелланы

По букве закона, Устав 1827 г. позволял нижним чинам из евреев посещать синагоги, расположенные в местах дислокации войск, а также пользоваться услугами раввинов. Там, где не было ни синагог, ни раввинов, устав также позволял еврейским солдатам устраивать молельный кворум (миньян), особенно по праздникам, в местах, специально дозволенных для совместной молитвы старшим офицером. Если число еврейских солдат в данном полку превышало триста человек и если они отличались примерным поведением, Устав предполагал назначать к ним — с разрешения командования войсками — штатного раввина с оплатой от казны{205}. Устав признавал необходимость отправления духовных треб для больных, раненых, умирающих и умерших нижних чинов из евреев и потому допускал к ним раввинов. Так, в декабре 1848 г., после подавления русскими войсками венгерского восстания, больных и раненых во время кампании разместили в госпиталях приграничных городов, в первую очередь в Минске. Минскому раввину было выплачено 150 руб. на расходы, связанные с духовными требами раненых еврейских солдат. Военная администрация проявила такт в отношении еврейских погребальных обрядов. Соответствующим распоряжением командованию вменялось в обязанность выдавать на погребение еврейских солдат, умерших в госпиталях, по 21,5 аршина полотна вместо гроба (евреев по традиции хоронят без гроба){206}. Тем не менее вопрос о допуске раввинов к живым солдатам Военное министерство решило отрицательно.

Совершенно неожиданно военно-морское начальство при Николае I оказалось и более дальновидным, и более терпимым, чем, скажем так, сухопутная часть Военного министерства. Многие инициативы, которые только в эпоху Великих реформ появятся на повестке дня, уже в 1820—1830-е годы были воплощены на флоте. Так, в 1829 г. виленский раввинат обратился в Министерство внутренних дел с просьбой послать раввинов к малолетним рекрутам и получил отказ{207}. А за год до этого, в августе 1828 г., морское ведомство согласилось с ходатайством и допустило в Кронштадт к еврейским морякам шкловского (или Могилевского) жителя Илью Ромма для отправления богослужения{208}. Морское ведомство регулярно и подробнейше информировало начальников о еврейских праздниках, т. е. о днях, когда подчиненным следовало предоставлять отгулы. Оно категорически требовало от офицеров, чтобы те обеспечили еврейским солдатам возможность употреблять особую пищу в период пасхального запрета на квасное. Оно позволяло строить и даже покрывало расходы на строительство молельных домов для мусульман и иудеев — так, было возведено специальное молельное здание в Кронштадте{209}. Черноморской военной администрации удалось убедить Николая (тот решительно не хотел дозволять евреям жить в Николаеве и Севастополе) снизойти и все же позволить евреям-морякам оставлять при себе на жительство немощных родителей-стариков{210}. Похоже, морское ведомство — единственное из всех подразделений Военного министерства заботилось о святости субботы: когда в Морской департамент пришел запрос, «можно ли в субботние дни высылать в работу евреев в случае экстренных работ по адмиралтейству», вице-адмирал Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен ответил, что суббота у евреев — самый священный день, и в ходатайстве решительно отказал{211}.

Не дожидаясь специальных распоряжений о капелланах и следуя николаевским же указам, портовая военная администрация позволяла евреям-морякам избирать себе из своей среды раввинов, а последним предписала исполнять духовные требы по военно-морским госпиталям. Судя по служебной переписке, действия морского ведомства в этом отношении были последовательны и эффективны, покуда не вмешался Николай. В 1837 г., когда понадобилось сменить заболевшего севастопольского раввина и поставить на его место другого, чтобы обслуживать 1117 военнослужащих-евреев, Николай написал на ходатайстве морского ведомства: «Повременить»{212}.

Однако этот полузапрет был не повсеместным. На Балтийском флоте ситуация оставалась по-прежнему благоприятной. В некоторых случаях военно-морская администрация даже ходатайствовала о допуске военнослужащих-раввинов к экзаменам на получение ими трети прапорщичьего жалованья, а также о назначении исполняющим обязанности по госпиталям раввинам из нижних чинов прибавочного жалованья, как и всем другим священникам иностранных исповеданий{213}. Так, например, случилось с рядовым ластового экипажа Маркусом Вульфовичем — ему испрашивалось дополнительно 100 руб.{214} И нельзя винить морское ведомство в том, что жалованья он не получил и ходатайство было отклонено: Военное министерство только через двадцать лет разрешило оплату работы раввинов по военным госпиталям, да и то со скрипом.

В дореформенную эпоху распоряжение о назначении раввинов на должности военных капелланов так и не было реализовано. 24 октября 1853 г. его формально отменили. Николай I написал на рапорте Инспекторского департамента: «В армии не должно быть никаких раввинов с оплатой от казны». Он также распорядился исключить из Свода военных законов статью 389, предполагавшую возможность такой оплаты{215}. Об отмене сообщили секретным циркуляром, разослав его по корпусам. Но сам закон из Свода убрать забыли, так что формально он как бы продолжал действовать. Более того, он снова появился в новом варианте Свода, вышедшего в 1859 г. (статья 385).

Только лишь в декабре 1856 г. Военное министерство несколько изменило свою позицию по вопросу о капелланах и приняло решение оплачивать расходы муллам и раввинам (двуколку и 60 коп. командировочных в день) за приведение к присяге мусульман и евреев, служащих в войсках, а также за исполнение для них других обрядов{216}. В мае 1859 г. военный министр отдал распоряжение платить духовным (не казенным) раввинам за каждое посещение ими больных и умирающих евреев в военных госпиталях{217}. Однако, как и многие другие такого рода указания и циркуляры, это распоряжение в одних округах было воплощено сразу, в других — двенадцать лет спустя. После длительного обсуждения вопроса, на каком основании следует возмещать расходы представителей неправославных конфессий, в 1871 г. Военное министерство решило ежегодно выплачивать имамам и раввинам по 28 руб. 57 коп. за каждый посещаемый ими госпиталь. В то же время православным священникам было решено ежегодно выплачивать 36 руб. плюс 7 руб. 20 коп. на закупку необходимых религиозных аксессуаров{218}. В 1872 г. Военное министерство снова обратило внимание на то, что нижние чины неправославных конфессий умирают в военных госпиталях без исполнения духовных треб и что такое положение следует считать недопустимым{219}. Из немногих дошедших до нас документов явствует, что Военное министерство придерживалось принятого решения: так, например, с 1859 г. раввин Ашкенази опекал еврейских солдат, находящихся на излечении в Люблинском военном госпитале, и ежегодно получал из казны за исполнение духовных треб 28 р. 57 коп. Когда в 1867 или 1868 г. он скончался, местное военное начальство позаботилось о том, чтобы на его место был допущен новый городской раввин{220}.

Несмотря на либеральные реформы, в 1860—1870-е годы, задолго до резкого поворота вправо, Военное министерство проявляло все больше симпатий к мусульманам и все меньше — к евреям, украинцам-униатам, полякам и немцам. Так, например, в 1873 г. имамам из нижних чинов были предоставлены немаловажные привилегии (среди них — разрешение носить в армии национальную одежду и не брить бороду){221}. В это же время были сокращены привилегии грекокатоликов: им категорически запрещалось обращаться за исполнением треб к католическим священникам. Если представителей грекокатолического клира рядом не было, им следовало обращаться к православным священникам{222}. Подобная участь постигла и протестантов: немцам и эстонцам запретили отправлять требы по-немецки, обязав их делать это на русском языке{223}. На этом фоне понятно желание Военного министерства вернуться к вопросу о раввинах в войсках и окончательно исключить его из военного Свода в марте 1862 г.{224}

И все же отказ Военного министерства допустить раввинов на должности военных капелланов не означал, что сами раввины согласились с этим решением. Наоборот, как мы увидим, они принимали посильное участие в жизни солдат-евреев и нередко отстаивали их права перед военным начальством.


Солдатские молельни

Поскольку военная бюрократия отказалась допустить раввинов в войска и оплачивать их службу, солдатам самим пришлось взять на себя функцию духовных руководителей. Наиболее грамотные еврейские солдаты заменили отсутствующих раввинов во время принесения единоверцами присяги. Они же выполняли функции раввинов в отдаленных еврейских общинах, где не было других духовных лидеров. Так, например, Аврам Кацман, нижний чин морской рабочей полуроты, проходивший службу в Ревеле, был избран в середине 1840-х годов городской общиной на должность, которую ныне называют должностью председателя местной общины. Одновременно Кацман исполнял функции габая (старосты) в местной солдатской молельне{225}.

Еврейские солдаты, исполнявшие роль духовных руководителей, взяли на себя и обязанности ходатаев по делам единоверцев. Вероятно, именно они были инициаторами обращений к военным властям с просьбой разрешить нижним чинам из евреев обустроить постоянные молельни и синагоги. Получить такое разрешение в черте оседлости представлялось делом непростым, тем более — за пределами черты. Тем не менее в результате таких ходатайств, направленных в Военное министерство в 1830-е и 1840-е годы, как в черте оседлости, так и далеко за ее пределами, появились постоянные солдатские молельни, а вокруг них — первые общины. Так, например, после коллективного обращения солдат киевского гарнизона армейское начальство дозволило им открыть солдатскую молельню на Ярославской улице, в Плоской части города, между двумя другими синагогами, Поалей цедек (Po’alei tsedek, ремесленников) и Горностай польской (хасидов){226}. Местное начальство также позволило открыть солдатскую синагогу, или, как говорилось в ту эпоху, молитвенную школу (бет мидраш), в арендуемых или собственных помещениях в Севастополе{227}, Ревеле{228}, Чарджуе{229}, Томске{230}, Тифлисе{231} и Иркутске.

Парадоксально, что Военное министерство оказалось тем самым российским учреждением, которое, в отличие от других министерств, в первую очередь — Министерства внутренних дел, сделало максимум для преодоления черты оседлости. Севастопольская синагога — вместе с еврейским кладбищем — перешла под опеку еврейских солдат в 1829 г., сразу после того, как евреев изгнали из города и формально вывели Севастополь за пределы черты. Между 1829 и 1844 гг. синагога принадлежала нижним чинам из евреев Сухопутного и Морского департаментов Военного министерства. Большинство из них погибли во время обороны города в Крымскую войну. Тогда же было разрушено и здание синагоги. Но в 1859 г. семьдесят пять отставных николаевских солдат, а также группа местных гильдейских купцов — и тем и другим позволялось жительство за пределами черты — получили разрешение поселиться в городе и обратились к местным властям с просьбой дозволить им построить новый молельный дом. Просьба была удовлетворена{232}. Курьезный факт: петербургские чиновники получили ходатайство от нижних чинов иркутского военного гарнизона, у которых де-факто уже была молельня, с просьбой предоставить синагоге официальный статус. Одновременно такая же заявка поступила от иркутских еврейских купцов-нуворишей с просьбой разрешить им открыть синагогу отдельно от солдат. В результате власти отказали купцам и дали официальное разрешение солдатам. Впоследствии Иркутск стал центром образовавшейся далеко в Сибири еврейской общины{233}.

Еврейские солдаты, лишенные звания и отправленные в военные тюрьмы, также пользовались определенными духовными привилегиями. Виктор Никитин, чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел, обследовавший практически все военные пенитенциарные заведения, существовавшие в России в 1860-е годы, обратил внимание, что бывшие еврейские солдаты пользовались правом свободы совести, особенно в тюрьмах, расположенных в черте оседлости либо вблизи еврейских общин. Евреи Брест-Литовской военной тюрьмы под присмотром конвойных посещали службу в местной синагоге, участвовали в общинном богослужении и оставались послушать проповедь (диврей тора) раввина по окончании службы. В других тюрьмах (скажем, в Бобруйске) осужденным еврейским солдатам была предоставлена комната для молитвы{234}. По мнению тюремных властей, такая практика должна была оказать благоприятное действие на моральное состояние заключенных, «позволяя им легче переносить тяжесть заключения»{235}.

Любопытный пример взаимоотношений еврейских солдат и военной бюрократии — история солдатской синагоги в Санкт-Петербурге (бет-кнесет ха-хайялим), расположенной далеко за пределами черты оседлости. Вопрос об этой синагоге возник в 1856 г., когда Департамент военных поселений передал в распоряжение Инженерного департамента казарму учебного саперного батальона. Ознакомившись с казармой, Инженерный департамент отказался принять помещение под свою опеку и направил жалобу в Департамент военных поселений, объяснив, что флигель казармы отведен под солдатскую молельню еврейских нижних чинов. При рассмотрении жалобы оказалось, что в 1837 г. генерал-майор Кроль приказал открыть в Петербурге синагогу для еврейских солдат гарнизона. Он также распорядился выделить под синагогу особое помещение. Для этого и был использован флигель казармы, где в течение двадцати лет еврейские солдаты пользовались правом «отправлять обряды веры». Инженерный департамент, понимая серьезность возникшего затруднения, составил список нижних чинов из евреев, посещавших синагогу в 1856 г. (Таблица 2.1):


Таблица 2.1. Посещаемость санкт-петербургской солдатской синагоги в 1856 г.:

Название армейского подразделения Численность нижних чинов из евреев, посещающих синагогу
Департамент военных поселений 12
Четыре военных рабочих команды 53
Санкт-петербургские военные ремесленники 100
Второе Ее Величества Отделение 8
Рабочие железнодорожных войск 50
Жандармерия 40
Солдаты Петропавловского крепостного гарнизона и Инженерного замка 90
Аудиториатский департамент и Санкт-Петербургский батальон военных кантонистов 30
Гвардия и другие подразделения 60
Всего 443

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 7. Д. 1176. Л. 8.


Передача помещения одним департаментом Военного министерства другому не привела к прекращению деятельности молельни. Наоборот, поскольку большинство евреев, ее посещающих, принадлежало гвардейским войскам, было решено в обязательном порядке найти для них другое помещение. Так как в городских казармах подходящего помещения найдено не было, а помещение бывшей фабрики офицерской одежды сочли местом неподходящим, Департамент военных поселений предложил найти частную квартиру. В результате поисков департамент арендовал квартиру в доходном доме некоего Гуткова. Департамент обязался выплачивать хозяину 300 руб. ежегодно, обязав владельца дома позаботиться о печи, очистке труб и отхожем месте. Инспектор департамента, регистрирующий посещаемость нового молельного дома, отмечал, что солдатской молельней регулярно пользуются до 370 человек{236}. Таким образом, военная администрация несла финансовую ответственность за исполнение своих же собственных распоряжений.


Солдатские общины

Вполне естественно, что вокруг молелен за чертой оседлости постепенно стали складываться еврейские общины. Когда уже в начале XX в. Министерство внутренних дел подсчитало богоугодные заведения «иностранных исповеданий», среди них, еврейские, в том числе и находящиеся за чертой, оказалось, что в Кронштадте имелся молельный дом и при нем два духовных раввина; по молельному дому имелось в Петрозаводске и Архангельске, Тобольске, Тюмени, Ялуторовске, по два — в Туле, Курске, Белгороде, Дмитриеве, Перми, Екатеринбурге, Симбирске и Уфе. Молельные дома и синагоги были также зарегистрированы в Камске, Красноярске, Енисейске, Томске, Ржеве, Твери…{237} То были совсем небольшие общины, по 300–400 человек, общины, о которых мало что известно. Но в тех случаях, когда о них сохранились хоть какие-то документальные сведения, совершенно очевидно, что они имели солдатское происхождение. Так, например, в донесениях говорилось о Благовещенске: «Несколько еврейских семей из отставных нижних чинов по старому рекрутскому набору»{238}. Иногда о происхождении молельных домов свидетельствуют названия улиц, где они располагались: в Царском Селе — на углу Артиллерийской улицы, в Ораниенбауме — в Военном переулке{239}. По-видимому, мы можем смело экстраполировать имеющиеся сведения об общинах «солдатского происхождения» на многие другие общины, возникавшие по городам и весям внутренних губерний империи.

Конкретные, скрупулезно документированные отчеты о первых еврейских поселениях за пределами черты вполне подтверждают наше предположение. Так, скажем, в Нижнем Новгороде уже в середине XIX в. появилась еврейская община. Она образовалась из кантонистов городского гарнизона и полицейской команды — унтер-офицеров, рядовых солдат, штабных писарей, каптенармусов и военных музыкантов. В 1850-х годах в городе вместе со своими семьями проживало около 300 нижних чинов из евреев, в большинстве — бессрочноотпускных (т. е. отслуживших срок действительной службы). Костяк будущей еврейской общины города составили 33 отставных нижних чина. Из них 21 занимался торговлей, один продолжал служить, два были собственниками недвижимости, один портняжничал, два занимались плотницким делом, один — переплетным, а пять подрядились музыкантами. Заметим в скобках, что среди поселившихся в городе нижних чинов 25 % составляли евреи — унтер-офицеры (11 из 41){240}. Позже, в 1877 г., среди 78 непостоянных еврейских жителей Нижнего Новгорода 63 составляли нижние чины и только 15 — ремесленники и гильдейские купцы{241}.

В 1846 г. в Нижнем существовало три еврейских молельных дома: на Нижней улице (староста-габай — запасной солдат Подиско), на Почайнинской улице (габай — унтер-офицер Дольник) и в районе Ошары (габаи — унтер-офицер Куй и купец Алешников). Судьба Подиско типична для николаевского солдата. Он родился в мещанской семье под Ровно на Волыни, получил домашнее образование, прослужил с 1846 по 1867 г. в армии. По выходе в отставку занялся торговлей готовым платьем, держал лавку на Нижнем рынке, вместе с женой Реббекой Нотена растил двух сыновей. С 1853 г. Ицка Подиско выполнял функции раввина, а командующий городским гарнизоном Бирюков поддерживал его кандидатуру в местных органах гражданской власти. Подиско пробыл на раввинской должности двадцать лет — пока староста новооткрытого миньяна (молитвенного кворума, необходимого для создания общины) на Дворянской улице не отказался признать его авторитет{242}.

Уволенные в запас и поселившиеся за пределами черты николаевские солдаты неожиданно оказались среди общинных лидеров: небольшие еврейские общества неоднократно обращались в Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел с просьбой утвердить того или иного отставного солдата местным раввином. Разумеется, подавляющее большинство этих солдат не имело смихи — документа, позволяющего легально с точки зрения еврейского закона исполнять раввинистические функции, они не учились в ешиботах и не сдавали специальных экзаменов. Но, будучи традиционного происхождения и воспитания и получив крепкую закалку в армии, николаевские солдаты вполне удовлетворяли требованиям новообразованных за пределами черты обществ как люди бывалые, ответственные и — вероятно, на фоне стремительно ассимилирующихся торговых сословий — более-менее грамотные, поднаторевшие в еврейском законе. Военное начальство прекрасно понимало, что общины складываются вокруг молельных домов и что общинные старосты нужны для ведения метрикации браков, учета смертей и рождений, составления призывных списков, и потому всячески поддерживало выдвижение отставных и проходящих службу нижних чинов на эти своего рода руководящие должности. Так было в Архангельске{243}, в Семипалатинске, Иркутске, Владивостоке. Так, например, в 1893 г. оренбургский губернатор просил МВД «допустить до исполнения по должности раввинов для еврейских обществ отставного солдата Ицхока Примака и фельдфебеля Нохима Медника»{244}. Случаи, когда еврейским нижним чинам отказывали в праве на общину, крайне редки и в целом объяснимы. Скажем, иркутский губернатор отказал 26 чинам иудейского происхождения, находящимся на действительной службе в 12-й пехотной сибирской резервной бригаде, «ввиду малочисленности»{245}.

Запасные еврейские солдаты в подавляющем большинстве своем составили «нижнюю среднюю», бедную и беднейшую прослойку еврейского населения России — как в самой черте, так и за ее пределами. Понять, к какому слою относился вышедший в отставку нижний чин из евреев, помогает любопытный пример — скандал, разгоревшийся в 1861 г. в Николаеве из-за выборов местного раввина. Всего в городе проживало около тысячи еврейских семейств, причем 40 из них — гильдейские купцы, а остальные, более 900, отставные нижние чины, по преимуществу ремесленники и мещане. Еще в николаевскую эпоху еврейские солдатские семьи собрали 10 тыс. руб. и построили синагогу. Теперь же оказалось, что к обществу приписаны были только купеческие семьи — они и принимали решение о кандидатуре раввина, противоречащее мнению абсолютного неприписанного большинства. Конечно же, здесь сработал не только эффект приписки, но и очевиднейшее экономическое расслоение, доведшее николаевских евреев до открытого противостояния. Отставные солдаты жаловались в Министерство внутренних дел: из тысячи семейств право выбирать предоставлено сорока, «нас» — «бедный класс евреев» — отстранили от выборов, хотя «мы сами поддерживали синагогу двадцать пять лет»{246}. Характерно, что министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев заступился за отставных нижних чинов и распорядился, чтобы губернатор пересмотрел вопрос о приписке еврейских семейств к местному обществу{247}.


Общества еврейского самоуправления

Еврейские солдаты воссоздали в армии не только элементы религиозной традиции, но и некоторые общинные организации с их особой, характерной для черты оседлости структурой. Добровольные общества самоуправления (havurot), характерная и незаменимая форма организации еврейской общины в любом местечке черты оседлости или Царства Польского, возникли и в русской армии. Такие общества представляли собой самодостаточную традиционную еврейскую организацию (havurah), пытающуюся наладить некое подобие общинной жизни в среде, казалось бы начисто исключающей возможность существования любых организованных этнонациональных групп. В отличие от традиционных еврейских самоуправленческих организаций в черте оседлости, отвечающих, как правило, за строго определенный вид общинной деятельности, еврейские общества в армии заменяли собой всю общину целиком со всеми ее функциями, которые в черте оседлости обычно распределялись между различными организациями (филантропическими, учебными, молельными, погребальными). В армейских еврейских обществах индивидуальная ответственность была выше, а интенсивность вовлечения новых членов — ниже, чем в аналогичных общинах черты. Еврейские организации в армии полезно сравнить с добровольными православными братствами при полковых церквях, хотя бы для того, чтобы убедиться, что сфера деятельности еврейских «братств» была более разнообразной{248}.

В еврейской историографии упоминания об обществах еврейских солдат весьма редки. Согласно одному весьма тенденциозному источнику, в 1827 г., сразу после распространения на евреев рекрутской повинности, рабби Менахем Мендель Шнеерсон, глава любавичских хасидов, отправил своих тайных посланников к рекрутским участкам — подбодрить еврейских рекрутов, дабы они сумели «устоять перед искушением крещения, ожидающего их в ближайшем будущем»{249}. Тот же источник рассказывает:

Когда закон о кантонистах был распространен на евреев, ужас объял еврейский народ. Рабби [Шнеерсон] организовал специальный комитет из трех отделов. Первый из них помогал общинам снизить рекрутскую квоту. Второй спасал еврейских детей, создав «Общество воскрешения из мертвых» (Chevra T’chiyas Hamaisim). Третий посылал своих представителей к рекрутским участкам, чтобы утешить детей и укрепить их в верности иудаизму. Эта невероятно ответственная деятельность означала огромные расходы и ежеминутный риск доноса. Тем не менее в течение двенадцати лет, с 1827-го по 1839-й, только те, кто непосредственно был вовлечен в деятельность комитета, знали о его работе{250}.

Похоже, цитируемый нами источник изрядно искажает и, безусловно, модернизирует факты. Закон о рекрутчине касался всех евреев России, далеко не только детей — будущих кантонистов. «Общество воскрешения из мертвых» как форма еврейского самоуправления не упоминается ни в одном из известных нам источников по еврейской социальной истории в целом и по истории еврейского самоуправления в частности. Среди сотен записных книг (пинкасим) восточноевропейских еврейских обществ последних трех столетий нет и намека на подобный социальный институт. Исключительный приоритет хабад-любавичских хасидов в организации добровольных обществ для еврейских солдат также следует считать преувеличением, и тем более им является свойственная XX, а не XIX в. форма подпольной религиозной работы. И все же даже из такого малонадежного источника следует, что в армии существовали те или иные формы еврейского самоуправления{251}.

Действительно, еврейские рекруты, особенно происходившие из Царства Польского и Литвы, проявили стойкий интерес к самоуправлению. Связан он был прежде всего с требованием еврейской традиции отправлять обряды веры (т. е. совершать богослужение) в миньяне, минимальном кворуме из десяти человек. В соответствии с еврейским законом, для молельного общества — своего рода передвижной синагоги — достаточно десяти взрослых евреев и свитка Торы. Из солдатских миньянов и возникали впоследствии самоуправленческие общества и армейские синагоги. Так, например, еврейские солдаты нескольких полков, расквартированных в Белостоке, организовали особый солдатский кворум в местной синагоге, а затем преобразовали его в молельное общество. В 1871 г. общество формально подтвердило свое существование, заведя собственную записную книгу (pinkas{252}), названную «Пинкас общества Путь праведных солдат Белостока» (Mesilat yesharim shel hayalim be-Bialystok) и содержавшую подробный, развернутый устав. Согласно ему, общество создавалось прежде всего, чтобы укрепить в солдатах еврейского происхождения иудейскую веру и помочь избежать склок и скандалов в солдатской среде. Устав также включал классические требования иудейской традиции, приспосабливая их для армии, — посещение больных, погребение мертвых и сбор пожертвований на нужды солдатского братства{253}.

В подавляющем большинстве случаев армейские пинкасы, написанные на древнееврейском языке и реже на идише, до нас не дошли. Единственный известный западным историкам пинкас такого рода был опубликован и проанализирован Майклом Станиславским{254}. Этот важный документ позволил заглянуть внутрь общества «Читающие псалмы» (Hevrah Magidei Tehillim) Копорского полка. Общество было основано в 1864 г., а после 1867 г., вероятно, прекратило свою деятельность{255}. Общество отличалось строгой дисциплиной и иерархией. Его члены участвовали в ежедневном коллективном богослужении, несли персональную ответственность за поведение членов, выбирали своих руководителей, собирали пожертвования, платили штрафы, а также имели особый фонд для написания собственного свитка Торы. Среди членов общества были как взрослые евреи, взятые по набору, так и бывшие кантонисты, продолжавшие армейскую службу в армии. «Читающие псалмы» — как, вероятно, и многие другие общества такого типа, — стремились заменить собой общину и потому выполняли функции десятка других традиционных обществ. К сожалению, кратковременное существование общества не позволяет подробно остановиться на его деятельности. По той же причине мы не можем восстановить взаимоотношения общества с солдатами-евреями новых наборов и непосредственным военным начальством.

Наше представление о еврейском самоуправлении в армии существенно расширил новонайденный пинкас общества «Хранители веры» (Hevrah Shomrei Emunah) Брянского полка{256}. Общество было образовано в Белостоке в 1843 г., при Николае I, в разгар первого призыва польских евреев в армию. Оно продолжало непрерывную полувековую деятельность вплоть до конца правления Александра III. Последние записи в пинкасе сделаны в Кременчуге в 1893 г., в эпоху, когда начинается революционно-политическое брожение в еврейской среде — и, как следствие, в среде солдат, которых судьба российского и еврейского пролетариата вдруг начинает беспокоить больше, чем дедовская традиция.

Создателем общества был рабби Элиакум-Гетцель Меир Подрабинек (ум. 1850). Именно он подписался первым под уставом общества в 1843 г. Текст устава предполагает блестящее знание арамейского и древнееврейского языков, характерное скорее для образованного раввина, чем для солдата. Наоборот, ошибки в письменном тексте свидетельствуют, что Элиакум-Гетцель, вероятнее всего, диктовал пункты устава самому грамотному из солдат, умевшему аккуратно писать (у самого Подрабинека почерк ужасный){257}. Рабби Подрабинек — немаловажная фигура в еврейском Белостоке. В конце 1830-х годов его выбрали главой раввинского суда, а ко времени появления общества Шомрей эмуна он уже был известен в общине как активный деятель организаций еврейского самоуправления. В 1832 г. он поддержал общество «Неугасимая лампада» (Hevrah Ner Tamid) и стал его членом, затем помог обустроить общество книжных реставраторов (Hevrah Tikkun Sefarim) старого бет-мидраша. Позже, в 1849 г., он вошел почетным членом в общество портных в общинном молельном доме (shtibl). В то же время он выполнял функции государственного цензора еврейских книг{258}. Неудивительно поэтому, что в 1843 г., когда евреев со всего Царства Польского свозили к рекрутским участкам, в том числе и в Белосток, рабби Подрабинек убедил общину подкормить солдат кошерной пищей и сам пришел к еврейским рекрутам — подбодрить их и, как говорится в его письменном обращении к солдатам, предпосланном уставу общества, убедить солдат служить царю верой и правдой, не забывая при этом традиций отцов. Его письменная поддержка еврейских солдат, внесенная в устав общества, оказалась своеобразным гарантом той помощи, которую впоследствии оказывали еврейским солдатам Брянского полка общинные деятели и раввины{259}.

На протяжении первых двадцати дет после образования общества Брянский полк непрерывно находился в движении. Из занесенных в пинкас раввинистических записей — своеобразных рекомендательных писем — следует, что еврейские солдаты Брянского полка устанавливали контакты с местной еврейской общиной и с раввином почти в каждом населенном пункте, где квартировался полк. На то было несколько причин. Во-первых, солдаты, судя по всему, пользовались случаем, чтобы провести субботу в общине, среди своих. Начальство, видимо, не возражало. Во-вторых, как правило, после субботы солдаты просили общинного старосту либо раввина сделать соответствующую запись в пинкасе — своего рода рекомендательное письмо, открывавшее им двери гостеприимства в любой другой общине. Между 1842 и 1859 гг. по крайней мере девятнадцать раввинов Польши, Галиции, Украины, Бессарабии и Буковины сделали записи в пинкасе общества{260}. Последним написал свою рекомендацию в 1882 г. Исраэль Яков Ябец, раввин Кременчуга, где полк был постоянно прописан с конца 1860-х годов. Рекомендации написаны по стандартной формуле. Чтобы представить себе силу этих рекомендаций, приведем одну из них. В 1853 г. корецкий раввин Меир Раппопорт записал:

Люди, упомянутые в этой книге, собрались в священном обществе и открыли свои сердца добрым делам. Дабы укрепить опоры мира — изучение Торы, служение Всевышнему и исполнение заповедей, — они установили для себя твердый устав, решив служить нашему Создателю и исполнять его волю. Столь же важно для них исполнять волю и приказы нашего Государя, да возвеличится его слава. Они просили меня расписаться в их книге и подтвердить праведность их деяний. С великой радостью выполняю эту просьбу! Куда бы они ни пришли, где бы они ни остановились, пусть им будет оказана всяческая помощь, не дай Бог им придется вкушать запретное! Пусть будет окончательным их спасение! Да узрят они Сион и возрожденный Иерусалим!{261}

После 1882 г. 35-й полк обосновался в Кременчуге, и, поскольку местный раввин уже расписался в пинкасе общества, никаких последующих записей сделано не было.

Трудно дать однозначный ответ на вопрос, насколько тесно общались солдаты, члены общества, с другими еврейскими солдатами полка. Кроме того, в отличие, скажем, от записной книги общества «Читающие псалмы» Копорского полка, пинкас общества «Хранители веры» не содержит никаких сведений о возрасте, сроке службы, профессиональной принадлежности, военном чине и профессиональном происхождении своих членов{262}. Единственная важная деталь — внутренняя динамика общества. Общество «Хранители веры» насчитывало 28 членов в 1843 г., 49 — в 1883-м и 44 — в 1893-м. Согласно военной статистике, в Брянском полку было 42 еврея в 1885 г., 69 — в 1886-м, 13 — в 1887-м и 32 — в 1889-м{263}. Из сравнения данных следует, что подавляющее большинство еврейских солдат Брянского полка состояло в обществе «Хранители веры»{264}.

У членов общества «Хранители веры» было определенное понятие о внутренней иерархии общества и четкое представление о престиже, отражавшееся на результатах выборов. Как только Брянский полк осел в Кременчуге — и сразу после введения Закона о всесословной воинской повинности — общество еврейских солдат проявило недюжинную активность. В течение четверти века в обществе регулярно сменялось руководство, о чем делались соответствующие записи (в 1876, 1882, 1883, 1884, 1885, 1886, 1887 и 1893 г.). В 1843 г. выбранные в руководители общества еврейские солдаты польского происхождения оставались на своих постах почти двадцать лет, вероятно, вплоть до увольнения со службы. То же самое случилось и с солдатами 1876 г. набора: новобранцы оставались при своих позициях все шесть лет действительной службы. Своеобразный демократический сдвиг произошел в 1881 г., когда выборы стали проводиться регулярно и руководители менялись каждый год. Правда, теперь вместо главенствующих польских евреев в обществе лидерствовали земляки из Тульчина, постоянно занимавшие места двух старост и трех выборных (габаим и борерим){265}. В последние десять лет деятельности общества Дов Бер Либер из Бердичева, общественный писарь, хорошо знакомый с законами ритуального еврейского письма{266}, выполнял функции писаря, хранителя записной книги общества (шомер ха-пинкас) и, по-видимому, лично отвечал за сохранение целостности общества и его традиций{267}.

Одно из самых поразительных свойств общества Шомрей эмуна — его жизнеспособность в условиях многократной (в течение полувека, как минимум, восьмикратной) полной смены нижних чинов полкового состава. В 1843 г. общество наполовину состояло из евреев Царства Польского и наполовину — из евреев черты оседлости, причем староста (габай) был родом из Гродно. Общество включало двух человек из Варшавской губернии, двух из Виленской, двух из Минской губернии, а также по одному солдату из Киева, Днепропетровска, Пшемышли, Пинска, Житомира и Гродно. В 1862 г., накануне Польского восстания, польские евреи доминировали в обществе (там было пятеро евреев из Варшавы, два — из Радома и по одному — из Августова, Витебска, Лодзи, Люблина и Киева). Однако к началу 1880-х их становилось в обществе все меньше и меньше. Из сорока членов только десять происходили из Варшавы, Амшинова, Сохачева и Ядова, два — из Радомышля и по одному — из Белостока, Люблина и Лодзи. Черта была представлена местечками Киевской, Волынской и Подольской губерний, где, по-видимому, набирался контингент. Треть общества составляли евреи из Бердичева, Чернобыля, Черкасс, Малина, Плискова, Погребищ, Прилук, Смелы и Жинкова, с весьма незначительным числом членов из северных регионов, таких как Пинск. В 1893 г. польских евреев в обществе почти совсем не было — не более двух человек, — а евреи из Волынской, Подольской и Киевской губерний, наоборот, доминировали.

В течение своего полувекового существования общество Шомрей эмуна было теснейшим образом связано с историей Брянского полка и шире — с русской военной историей{268}. События, в которых участвовали брянцы, подробно описаны в полковой историографии{269}. Ко времени своего столетнего юбилея в 1909 г. полк прославился как одно из самых отчаянных и храбрых соединений русской армии. По окончании польской кампании 1830 г. полку был присвоен особый знак отличия «За усмирение Польши»{270}. Венгерская кампания, первая, в которой участвовали солдаты Шомрей эмуна, принесла полку новые награды — серебряные трубы с надписью «За подавление Венгрии в 1849 г.»{271}. В начале 1850-х годов полк получил новые ударные ружья и продемонстрировал свои навыки на параде под Варшавой и на показательных стрельбах под Гомелем. Присутствовавшие на стрельбах императоры — австрийский и русский — остались «весьма довольны» военной подготовкой войск. За прекрасные результаты стрельб все брянские стрелки получили каждый по серебряному рублю. Среди них, надо полагать, были и члены Шомрей эмуна.

Во время Крымской кампании полк сперва защищал западные границы империи в Бессарабии (командование боялось, что Австрия выступит против России на стороне Англии и Турции), а затем был в спешном порядке переброшен в Севастополь, где и принял участие в одной из самых ожесточенных битв столетия. В эту кампанию полк потерял три четверти состава, 3287 человек. Как и еврейские солдаты других полков, участвовавших в обороне Севастополя, погибшие еврейские солдаты Брянского полка были похоронены на еврейском кладбище, где в 1860-е годы им был поставлен памятник, сохранившийся до сих пор. После войны в полку осталось не более 1460 солдат, способных нести строевую службу. За героическую оборону Севастополя все нижние чины полка получили каждый по два рубля, а 122 солдата были награждены знаками отличия{272}. Евреев в ту пору орденами не награждали, но среди участников обороны было немало еврейских солдат, особенно бывших кантонистов, награжденных памятными медалями.

После Крымской войны и до перевода в Кременчуг полк был расквартирован в Полтавской и Харьковской губерниях. В 1863 г. Брянский полк участвовал в подавлении Польского восстания{273}, а в 1877–1878 гг. освобождал Болгарию от турок{274}. Еврейские солдаты, члены общества Шомрей эмуна, наравне со своими православными собратьями защищали гору Св. Николая и Шипкинский перевал. Евреи составляли значительное число нижних чинов нескольких дивизий, участвовавших в Балканской кампании, например, в 35-й дивизии почти треть личного состава, а в 16-й и 13-й дивизиях, набранных в Могилевской и Минской губерниях, около четверти рядового состава{275}. По неизвестным причинам, в самый разгар Балканской кампании из Елецкого и Севского полков в Брянский были переведены три солдата — все евреи: Абрам Дубровский, Адольф Вейнер и Ицка Фукс{276}. Один из офицеров Подольского полка вспоминал, как после очистки окопов на горе Св. Николая от снежных завалов еврейский солдат из Брянского, Подольского или Житомирского полка развлекал прибаутками своих однополчан{277}. Русские и еврейские мемуаристы и публицисты неоднократно отмечали патриотизм и героический порыв еврейских солдат во время Балканской кампании, названной в русской периодике войной за освобождение славян{278}. Среди тех, кто штурмовал Плевну и взял в плен Гали Осман-пашу, также были еврейские солдаты — Абрам Клях, Самуил Брем, Наум Коломиец, Мошка Уманский, Исаак Родзевич и Моисей Масюк{279}. На Шипке брянцы потеряли убитыми и ранеными до 500 человек{280}. Почти каждый мемуарист, пишущий о Шипке, упоминает, что именно брянцы спасли положение, невзирая на тяжелейшие условия обороны{281}. Когда в 1909 г. полк отмечал свой юбилей, он был награжден знаменем Св. Георгия, на котором было начертано «За Севастополь в 1854—55 и Шипку в 1877».

Через десять лет после того, как в пинкасе Шомрей эмуна была сделана последняя запись, Брянский полк принял участие в Русско-японской войне{282}. Контингент еврейских солдат в полку — по сравнению с 1880-ми годами — еще больше вырос. Достаточно сказать, что в Японскую кампанию Брянский полк потерял убитыми и ранеными 124 еврейских солдата{283}. О дальнейшей судьбе полка нам известно совсем немного. Сразу после войны на Дальнем Востоке полк принял участие в подавлении революционного движения в Полтаве. Юбилей полка совпал с двухсотлетием Полтавской битвы. Расположенный по соседству с Полтавой, Брянский полк охранял царственную особу Николая II во время праздничных церемоний. В 1915 г. командир Брянского полка докладывал начальству, что за первые полгода войны из служивших в полку евреев погибло 2,9 %, ранено 15,8 %, награждено Георгиевскими крестами — 4,3 %, георгиевскими медалями — 3,2 % (вдвое меньше, чем награжденных неевреев), и после того, как полк потерял более двух третей личного состава, в строю оставалось 105 солдат-евреев{284}.

Сравнение исторических событий, в которых участвовали брянцы, и записей в пинкасе, сделанных раввинами различных городов и местечек, однозначно указывает, что солдаты из Шомрей эмуна проделали с Брянским полком весь его путь. Судя по всему (см. таблицу 2.2) Шомрей эмуна не пропустило ни одной русской военной кампании, хотя, разумеется, порой — скажем, во время Русско-турецкой войны — членам общества было не до сбора подписей раввинов из окрестных еврейских общин.


Таблица 2.2. Города, местечки и селения, где останавливались солдаты-евреи общества Шомрей эмуна Брянского полка (восстановлено на основании данных, сопровождающих в пинкасе раввинские письма)

Даты Населенные пункты
1843 Белосток
1845 Сруск (32 км к юго-востоку от Лодзи)
1845 Тиктин (Тыкочин, 26 км к западу от Белостока)
1846 Острув (под Пшемышлью, Белостоком либо Люблином)
1846 Новый Двор (Румыния или Польша)
1846 либо Ильинцы (Билинец; 50 км к северо-западу от Черновцов, Буковина) или Линиц (56 км к востоку от Винницы)
1850 Олькуш (32 км к северо-западу от Кракова)
1852 Козелец (69 км к северо-востоку от Киева)
1853 Корец (62 км к востоку от Ровно)
1854 Кременец (69 км к юго-западу от Ровно)
1855 Кишинев (Бессарабия)
1857 Хотин (45 км к северо-востоку от Черновцов)
1859 Луков (82 км к северо-западу от Люблина)
1859 Коловец (Коловерта либо Коливец, под Ровно)
1859 Нежин (94 км к юго-западу от Конотопа)
1882 Кременчуг (133 км к северо-западу от Днепропетровска)

Источник: Русский государственный этнографический музей. Собрание С. Ан-ского. Ф. 2. Оп. 5. Д. 52, Л. 2, 3, 8, 14–17, 46.


Устав общества был занесен в записную книгу в 1843 г. и не менялся вплоть до 1893 г. Правда, в обществе появился свиток Торы, за который сойферу было заплачено из солдатских пожертвований. Этот свиток превратил Шомрей эмуна в независимую молельную группу, а любое помещение, где они собирались, — в синагогу. За пятьдесят лет деятельность Шомрей эмуна подчинялась одним и тем же неизменным законам, ответственность за исполнение которых была возложена на вновь избранных старост. За одним-единственным исключением в обществе не было зафиксировано ни одного внутреннего конфликта. Единственный случай касается еврейского солдата, члена общества, то ли решившего принять христианство, то ли оскорбившего общество своим нееврейским поведением. Его не просто исключили из Шомрей эмуна — его имя аккуратно вырезали из списка членов, оставив на его месте дырку, т. е. в буквальном смысле слова изъяли из списка «еврейских солдат, хранителей веры»{285}. Этот эпизод достаточно красноречиво свидетельствует о том, что для членов общества сама идея членства была глубоко религиозной, а пинкас был своего рода «книгой жизни» — той самой, которую Всевышний читает, если верить постулатам иудаизма, в Судный день, распределяя по заслугам прощение всем, кто в ней упомянут.

Мысль, заложенная в основании общества Шомрей эмуна, — помочь солдатам «последовательно исполнять заповеди», иными словами — укрепить их приверженность традиции{286}. Важнейшее условие существования общества устав определил как взаимоуважение и взаимопомощь. Устав требовал от членов общества соблюдения самых основных заповедей еврейской традиции — ежедневной молитвы и законов субботнего отдыха. Подробнейшие пункты устава в целом повторяли главные пункты свода законов Шулхан Арух, особенно той его части, которая касалась законов ежедневного еврейского быта: от заповеди о тефиллин (филактериях) до категорического запрета вкушать некошерную пищу{287}. Общество строго регулировало взаимоотношения между солдатами-евреями и военным командованием. Жалобщиков, пытавшихся втереться в доверие к офицерам, общество рассматривало как доносчиков и предателей. В случае утраты или поломки ружья (случавшихся, по мнению историков вооружения дореформенной русской армии, весьма часто) члены Шомрей эмуна обязаны были собрать необходимую сумму в самом обществе и за его пределами — среди жителей близлежащих еврейских общин, — чтобы спасти от наказания солдата-еврея, обвинявшегося в умышленной порче оружия. В случае ареста и заключения под стражу члены общества обязывались принять все возможные меры, чтобы «выкупить» арестованного{288}. Если кто-нибудь из еврейских солдат заболевал и его отправляли в военный госпиталь, члены общества обязывались регулярно посещать больного. В случае гибели еврейского солдата (даже не являвшегося членом общества) члены Шомрей эмуна брались организовать его похороны и погребение по еврейскому ритуалу, с последующими семью днями траура и молитвы{289}.

Деятельность Шомрей эмуна строилась по тем же принципам, что и любое другое общество еврейского самоуправления в черте оседлости. Жребием выбирали трех солдат, ответственных за назначение двух старост. Старосты назначали двух «хранителей» — один отвечал за хранение устава (shomer ha-pinkas), другой за общественную кассу или казну (shomer heshbon). Последний занимался еженедельным сбором средств (tsedakah) среди солдат полка и евреев местных общин. Члены общества платили пять копеек еженедельных пожертвований в кассу общества. Старосты следили за поведением членов Шомрей эмуна и отвечали за выполнение пунктов устава. Они же устраивали собрание членов общества — обсудить, что делать с нарушителями устава или как помочь нуждающимся солдатам. По уставу, старосты с одинаковым рвением пресекали попытки отклонения еврейских солдат от законов еврейской традиции (Торы) и от уложений воинской службы (названных в пинкасе «законами Царя»). На старосту также были возложены обязанности штадлана, отстаивающего интересы еврейских солдат перед начальством: «Если вдруг по жребию выпадет одному из членов общества стоять в карауле или же исполнять [запрещенную] работу в субботу или по праздникам, староста должен пойти к офицеру и умолять его отпустить избранного жребием солдата, чтобы тот смог отдохнуть в субботу или на праздник. Мы должны пользоваться любой представившейся нам возможностью, чтобы упрашивать офицера отпустить его»{290}. Хранитель казны всецело отвечал за общественные расходы. Занесенное в пинкас требование полной отчетности по расходам общества лишний раз свидетельствовало, что как в черте оседлости, так и в армии еврейские организации принимали необходимые меры против финансовых злоупотреблений.

Обратим внимание на три особенности Шомрей эмуна. Прежде всего, в отличие от многих других классических обществ еврейского самоуправления, Члены этого общества считали себя не частью от целого, но целым: полноправной еврейской общиной. Об этом говорит употребление в уставе термина кагалену и кагал (т. е. «наша община» или попросту «община»), вместо привычных хавурену или хавура («наше общество» или «общество»). Шомрей эмуна, таким образом, не представляло еврейскую общину, но заменяло ее{291}. Вторая особенность, логически продолжающая предыдущую, заключалась в том, что Шомрей эмуна вбирало в себя функции практически всех разнообразных еврейских обществ, действующих в Царстве Польском или черте оседлости (за небольшими исключениями){292}. Общество Шомрей эмуна отвечало и за пидион швуим (выкуп пленников и арестантов), и за бикур холим (посещение больных), и за гемилут хесед шел эмет (погребение умерших), и за гемилут хасадим (беспроцентные ссуды). Кроме того, Шомрей эмуна действовало еще как обыкновенное молельное общество, особенно после того, как его члены обзавелись собственным свитком Торы{293}. Иными словами, все те функции, которые были распределены между десятками различных добровольных обществ одного или нескольких местечек черты оседлости, были представлены вместе под одной крышей Шомрей эмуна. Наконец, общество отвечало за все 613 заповедей, а не только за некоторые из них, подобно обществам «Читающие псалмы» или «Ухаживающие за больными»{294}. В этом смысле Шомрей эмуна на полстолетия опередило возникновение обществ ортодоксального еврейства в самом конце XIX — начале XX в., названных впоследствии Mahzikei ha-Dat, «укрепляющих веру». Разумеется, самым удивительным в истории Шомрей эмуна была его жизнеспособность: несмотря на все военные катаклизмы, несмотря на жесткое ограничительное законодательство, на текучку, вызванную каждым новым набором, когда состав общества полностью сменялся, общество продолжало существовать и действовать. В этом смысле Шомрей эмуна обнаруживает два удивительных качества еврейских солдат: их общинный характер, их традиционалистское упорство, если не упрямство, и в то же время удивительную гибкость и умение адаптироваться к негостеприимной среде{295}.


Еврейское образование солдатских детей

Картина формирования в среде еврейских солдат традиционных общинных отношений будет не полной, если мы хоть кратко не остановимся на таком важном элементе еврейской жизни, как обучение детей. Из того немногого, что нам известно о формах образования, доступных солдатским детям, напрашивается вывод: и в до- и в послереформенную эпоху еврейский солдат, владеющий русской речью и грамотой, предпочитал для своих детей самое что ни на есть традиционное еврейское образование. Некий культурный архаизм был свойственен образованию еврейских солдатских детей и тогда, когда Хаскала, Великие реформы и ожидание равноправия решительно изменили отношение русских евреев к интеграции. Новые «прогрессивные» формы еврейского просвещения были не по карману еврейскому солдату: он попросту был не в состоянии оплачивать услуги «просвещенных» учителей-маскилим нового поколения. Его выбор был ограничен доступными для него учебными заведениями — более традиционными и более дешевыми. Кроме того, солдаты, попавшие в армию по николаевским наборам и прослужившие около двадцати лет, сохранили традиционное понимание еврейских ценностей, восходящее к эпохе до 1830-х годов. Реформы, вторгшиеся в еврейскую жизнь в 1860-е годы и связанные прежде всего с новым типом школ и новой системой образования, казались николаевским солдатам чужими. Они, может, и соглашались открыть для своих детей талмуд-тору (не хедер), т. е. особую школу, считавшуюся оплотом русификации, но даже в подобных школах, насколько это было в их силах, они пытались составить такую программу, которая отвечала бы в большей степени традиционному типу обучения, чем маскильскому{296}.

Так, например, случилось с талмуд-торой в Симферополе, где николаевские солдаты предпочли скорее отделиться от местной еврейской общины и создать свое собственное учебное заведение, чем принести в жертву старинные традиции и обычаи. В городе уже существовала одна талмуд-тора для еврейских детей, когда в 1868 г. еврейские солдаты, бывшие участники обороны Севастополя, решили открыть еще одну талмуд-тору — специально для детей-сирот, чьи отцы погибли в Крымскую войну. Поскольку первая талмуд-тора, открытая с разрешения Николая Ивановича Пирогова (1810–1881), выдающегося реформатора и большого поклонника новых форм еврейского просвещения, была насквозь маскильской, солдаты отказались посылать туда своих детей{297}. Они также отказались принять пожертвования от тех, кто хотел бы видеть новую школу более-менее «прогрессивным» заведением{298}. Их попытки собрать деньги на новую школу и создать альтернативу уже существующей вызвали внутриобщинные конфликты и вражду. Знаменательно, что казенный раввин Тырмос, избранный директором новой талмуд-торы, поддержал солдат в их попытке обустроить учебное заведение, которое самим своим духом противоречило его, Тырмоса, маскильским взглядам и воспитанию. Вместо того чтобы собирать деньги в Симферополе, было решено отправить представителей по всей черте оседлости и опубликовать статьи в русско-еврейской прессе — чтобы привлечь внимание публики и потенциальных доноров. За шесть месяцев на нужды солдатской талмуд-торы было собрано 466 руб., из которых 167 прислали частные доноры, а 176 поступило из возврата налога на кошерное мясо (коробочный сбор){299}.

Симферопольская солдатская талмуд-тора оказалась в числе немногих специальных школ для солдатских детей внутри черты оседлости. Тырмос печатал в «Рассвете» заметки о состоянии школы. В 1879 г., через десять лет после открытия, в школе, по его словам, было 80 учеников, а ежегодный бюджет составлял 2022 руб.{300} Поскольку школой управлял казенный раввин, получивший, среди прочего, неплохое светское образование в одном из реформаторского толка раввинских училищ, он, видимо, полагал, что следует новым требованиям еврейского воспитания. В 1881 г. Бен-Ами, известный русско-еврейский писатель и журналист, дал совершенно иную оценку школе Тырмоса. Оказалось, что учебная программа в обычной талмуд-торе, насчитывающей 53 ученика, включала русский язык и письмо, арифметику и грамматику древнееврейского языка. Одним словом, требования талмуд-торы целиком соответствовали программе еврейского просвещения. Что касается солдатской талмуд-торы, где училось 70 мальчиков, общие предметы, по словам Бен-Ами, почти не преподавались, а в целом образование было поставлено «первобытным хедерным образом»{301}.

В столице солдаты-евреи относились к прогрессивным формам еврейского образования совсем иначе, однако в этом случае безразличие военного начальства вынудило их остаться при традиционных формах образования. Показателен в этом смысле опыт Санкт-Петербургского училища для солдатских детей, организаторы которого обратились в Военное министерство за материальной поддержкой. Училище для детей еврейских солдат, проходящих службу или постоянно живущих в Санкт-Петербурге, было основано в 1865 г. Моисеем Берманом. В нем насчитывалось 193 учащихся: 74 из солдатских и 119 из богатых купеческих семей, семей николаевских солдат, а также тех, кто имел особые льготы по образованию. Последние платили от 10 до 80 руб. в год, в то время как первые в большинстве своем не платили за обучение вовсе, а девять из них платили от 1 до 40 руб. ежегодно{302}. Программа школы отражала основные направления маскильских еврейских школ Европы и соответствовала трем первым классам русских гимназий. Все предметы, в том числе и Библия, преподавались по-русски. Берман, директор училища, не скрывал своих ассимиляционистских симпатий. Он считал, что училище убедительно демонстрирует необходимость постепенного сближения между евреями и русскими ради «общей пользы». Такое сближение, по Берману, возможно было только на основе общего образования и использования русского языка{303}.

Бермана охотно поддержал великий князь Николай Николаевич, командующий Петербургским военным округом, полагавший — возможно, не без подсказки самого Бермана, — что такое училище сможет стать эффективным оружием в борьбе с предрассудками и обскурантизмом традиционного еврейского общества. Обращаясь к военному министру, Николай Николаевич присоединился к борьбе реформаторов-маскилим против традиционных еврейских учителей (меламедов) и форм еврейского образования (хедеров и ешиботов). По его словам, училище представляло собой

…крайне желательное средство к уничтожению в еврейском населении невежественной замкнутости, внушаемой им фанатиками-учителями. Сверх того, означенное училище в районе вверенного мне округа — единственное заведение, поступая в которое солдатские дети еврейского закона, лишенные почти всяких средств, избегают вредного влияния упомянутых учителей и могут получить такое первоначальное воспитание, где с малолетства приучаются правильно смотреть на свои обязанности в отношении к Престолу и отечеству{304}.

В 1867 г. Берман дважды обращался к военному министру Дмитрию Александровичу Милютину с просьбой выделить для поддержки училища ежегодную сумму в 4600 руб. Командующий округом решительно стал на сторону Бермана, о чем свидетельствуют его неоднократные ходатайства, посланные военному министру. Однако ни граф Ф.Л. Гейден 2-й, глава Главного штаба, ни Милютин не поддержали Николая Николаевича, и в конце концов Милютин отказал Берману в поддержке. По Милютину, в бюджете министерства не оказалось соответствующей статьи, на которую можно было бы списать подобные расходы. Реальной причиной отказа, разумеется, было общее пренебрежение военной бюрократии вопросами еврейской эмансипации. Милютин писал: «Едва ли полезно поощрять [обучение евреев] в отдельных еврейских училищах. Пусть идут в общие училища для русских и других народностей»{305}. Перефразируя Эли Ледерхендлера, Милютин требовал от русских евреев безоговорочной ассимиляции, не предоставляя им ни малейшего шанса на равноправие{306}. Но его нельзя упрекнуть в непоследовательности: в отличие от министра народного просвещения он полагал, что образование евреев должно так же настойчиво проводить политику безоговорочной (быть может, и насильственной) ассимиляции евреев, как это делает армия. В любом случае его действия способствовали тому, что разрыв между традиционными ценностями военнослужащего из евреев и той средой, в которую он поневоле активно интегрировался, становился все более ощутим.


Выводы

Анонимный автор статьи в популярной газете Га-Мелиц, утверждавший, что в казарме еврей не может ни соблюдать субботу, ни достать кошерной еды, был одновременно прав и неправ. Еврейский солдат чаще всего не мог следовать ни жестким требованиям раввинистических авторитетов, ни даже тем минимальным требованиям, которые он предъявлял к самому себе. Он, бесспорно, был вынужден подчиняться армейскому расписанию и нарушать чуть ли не каждую букву еврейского закона. Но он остался при особом духе закона — традиционных символах, ощущении национально-этнической принадлежности, солдатских молельнях, добровольных обществах, приглашениях в общину на праздники. Переход в православие был открыт лишь для тех солдат, кто готов был отрезать пуповину, связующую его с еврейством, ради того, чтобы сделать карьеру в армии.

Россия не предложила никакой либеральной альтернативы своему еврейскому населению, в рамках которой стремительно русифицирующиеся евреи могли бы сохранить свой национальный статус{307}. Поставленный перед дилеммой — аккультурация либо сохранение традиционных форм поведения и мышления, — еврейский солдат стремительными темпами утрачивал живую связь с традицией и превращался в русского солдата еврейского закона. С другой стороны, русификация не означала его немедленного разрыва с традицией. Приверженность ей — в сочетании с новыми формами поведения — порождала подчас гротескные формы. Скажем, как это случилось с Залманом Пинхасовичем Шапиро, меламедом солдатской синагоги размещенного в Санкт-Петербурге лейб-гвардии Семеновского полка. Когда он скончался, его русская православная жена пришла к полковому начальству за телом, а вслед за ней с той же просьбой пришла прежняя жена Шапиро, иудейка. Первой, правда, удалось убедительно доказать начальству, что Шапиро был крещен за семь лет до смерти и что по бумагам он — Василий Степанович Шапиро{308}. Невероятный факт — крещеный еврей до последнего дня жизни учил еврейских солдат Торе — может быть понят только как попытка совместить те крайности восприятия и отталкивания иудейской традиции, с которыми ежедневно сталкивался еврей в армии.

Для еврейского солдата, по слову Хаима Соловейчика, иудейская традиция превратилась из ежедневного праксиса в символический ритуал{309}. Парадоксальное сочетание агрессивно нетрадиционного поведения еврейских солдат с их приверженностью традиционным ценностям расшатывало их национальное самоощущение. Но вплоть до начала XX в. традиционность и законопослушание — как в русском, так и в иудейском смысле — оставались главными ценностными характеристиками еврейских солдат.


Глава III. МАЛЕНЬКИЕ СОЛДАТИКИ ВЕЛИКОЙ ИМПЕРИИ: СУДЬБА ЕВРЕЙСКИХ КАНТОНИСТОВ

«Знаете, много было кантонистов, они с волной беженцев прибыли из Сибири. Люди бывалые, грубые, с зычными голосами. Помню, на Симхас-Тойре — это когда Тойру (пергаментный свиток Пятикнижия Моисея. — Й. П.-Ш.) должны были обносить вокруг “бима” (центральная часть синагоги. — Й. П.-Ш.) — поручили нести свиток одному старому кантонисту — большая честь, между прочим. И кто-то спрашивает его, не тяжело, мол, будет? Так он обиделся, кричит: “Я на своей спине пушки таскал! Что я — это говно не подниму?”»{310} Реплика постаревшего кантониста русской армии из евреев, переданная мемуаристом, переворачивает традиционное представление о кантонистах, утвердившееся в культурной памяти, и заставляет по-новому взглянуть на удивительный опыт интеграции еврейских детей в русскую армейскую среду.

Еврейские дети попали в батальоны военных кантонистов по первому николаевскому рекрутскому набору 1827 г.{311} К этому времени институт военного воспитания малолетних насчитывал около ста лет{312}. Еще в 1721 г. Петр I приказал организовать при полках гарнизонные школы для солдатских отпрысков, по пятидесяти в каждой школе. В 1758 г. императрица Елисавета Петровна подписала указ о закрепощении солдатских детей, согласно которому все дети нижних чинов причислялись к военному ведомству и распределялись в гарнизонные школы. При Павле школы были переименованы в военно-сиротские отделения, а при Александре I детей впервые назвали кантонистами, от немецкого Kanton — призывной округ. В 1824 г. военно-сиротские отделения были вновь переподчинены Департаменту военных поселений. При Николае I отделения были переименованы в роты (250 чел.), полубатальоны (две роты по 250 чел.) и батальоны (1000 чел.), объединенные в пять учебных бригад{313}. Между 1827 и 1855 гг. существовало 13 батальонов, 9 полубатальонов, 3 отдельные роты, а также различные кантонистские отделения и школы при карабинерных полках и в резервной кавалерии. Основные кантонистские заведения находились в Архангельске, Верхнеуральске, Витебске, Воронеже, Иркутске, Казани, Киеве, Красноярске, Омске, Оренбурге, Перми, Петербурге, Пскове, Ревеле, Саратове, Симбирске, Смоленске, Тобольске, Томске и Троицке. В 1840-е годы в кантонистских батальонах числилось около четверти миллиона воспитанников — детей от восьми до восемнадцати лет. При Николае I в батальоны военных кантонистов зачисляли всех солдатских детей (в большинстве своем, как показывает сплошной просмотр батальонных списков, — незаконнорожденных, прижитых солдатскими женами вне брака), затем — малолеток, отнятых от бродяг, а также офицерских детей и детей из обедневших дворянских семей (взятых по желанию родителей), беспризорных и бездомных сирот Царства Польского, а с 1827 г. — еврейских детей-рекрутов{314}.

В отличие от многих нееврейских воспитанников кантонистских заведений, еврейские дети были взяты в крепостные военного ведомства из семейной среды и из мещанского сословия. В батальонах кантонистов они оказались на ступень ниже того сословия, к которому принадлежали. В отличие от детей военных поселян еврейские дети совершенно не были готовы к такому опыту. Об этом повествует обширная литература, как мемуарная, так и историографическая, приводящая множество примеров бесчеловечного обращения с кантонистами из евреев со стороны их непосредственного военного начальства{315}. Эта литература рассматривала еврейского кантониста изолированно, вне его специфического социального и военного контекста. Иными словами, кантонист оказывался один на один со всей русской государственной машиной, озабоченной будто бы только тем, как бы загнать его в православие{316}.

Действительно, представление о еврейском солдате как жертве режима восходит прежде всего к образу еврейского солдатика-кантониста, чью судьбу оплакивало не одно поколение русско-еврейских историков{317}. С нашей точки зрения, такое представление содержит в себе некую долю истины. Достаточно упомянуть, например, то обстоятельство, что всех малолетних кантонистов было разрешено оставлять у родственников и при родителях — кроме еврейских детей. Последних по статусу приравняли к сиротам и распорядились не отпускать домой, «каких бы лет они ни были»{318}. Тем не менее «сиротский» статус никак не объясняет особенностей военной карьеры, службы, быта и самоощущения еврейских кантонистов. Что же такое кантонист из евреев, десяти-двенадцатилетний мальчик, оторванный от чадолюбивых родителей и отправленный за сотни километров от дома в казарму, в совершенно незнакомый быт, в иноязычную среду, печально известную своей многовековой ксенофобией? Кем он стал за годы пребывания в батальонах? Как он отреагировал на навязанное ему крещение и что в действительности он обрел? Чем он отличался от своих сотоварищей по службе и чем походил на них?

Чтобы ответить на эти вопросы, рассмотрим три аспекта, по большей части обойденные вниманием отечественных и западных исследователей. Во-первых, анализируя отчеты о состоянии батальонов военных кантонистов, мы ответим на вопрос, действительно ли рекрутчина была введена для того, чтобы насильно интегрировать русских евреев в доминирующую православную культуру. Для этого мы проследим, каким образом формировалась миссионерская концепция Николая I в отношении еврейских рекрутов и как на нее реагировали еврейские дети-кантонисты. Во-вторых, мы остановимся на некоторых аспектах статистики и быта кантонистов-евреев и попытаемся определить особенности еврейской этнической группы в кантонистской среде с момента попадания в рекрутское присутствие и до распределения на службу в армию. Особое внимание мы уделим медицинскому состоянию батальонов, преступности в кантонистской среде и профессиональным качествам еврейских кантонистов. Мы не будем подробно останавливаться на учебном процессе кантонистских заведений: он был общим для всех кантонистов, независимо от их происхождения, а кроме того, он достаточно полно освещен историками русской армии{319}. В-третьих, мы расскажем о закрытых расследованиях второй половины 1850-х годов, которые дают ретроспективную картину кантонистского быта и подводят неожиданный итог государственному миссионерству эпохи Николая I.


Миссионерский замысел

Как справедливо предположил Саул Гинзбург, призыв евреев в армию и наборы кантонистов из евреев не были частью имперского миссионерства. Мысль привести к крещению евреев, попавших в армию, возникла после обложения евреев рекрутской повинностью, а не до нее и возникла поначалу как нечто второстепенное по отношению к их военной службе. Цифры статистических отчетов 1820—1830-х годов наглядно свидетельствуют, что политика по отношению к солдатам-евреям не была частью тщательно продуманного николаевского замысла, коварно воплощенного его злым гением. Отношение Николая I к еврейскому элементу в армии складывалось постепенно. В том, как оно формировалось, заметны и нерешительность Николая I, и его сомнения, и противоречия. В целом Николаю I не было свойственно глобальное стратегическое мышление, умение придумывать и продумывать крупные далекоидущие проекты. Проигранная им Крымская война, приведшая, как полагают некоторые русские историки, к самоубийству Николая, вскрыла его стратегическую беспомощность{320}. С другой стороны, Николай I был до мозга костей человек военной дисциплины{321}. Контроль за всеми обстоятельствами начатых им проектов он осуществлял чрезвычайно тщательно, скорей как тактик, чем как стратег. Тактика была его сильной стороной. Он приходил к решению путем длительного отслеживания того или иного процесса и только после того, как самостоятельно вникал в дело, принимал решение{322}. Проведенное Николаем следствие по делу декабристов, с которого начинается его царствование, продемонстрировало как его первоначальную растерянность и нерешительность, так и его умение анализировать развитие событий и с немалой выгодой для себя реагировать на них. По-видимому, именно стихийная реакция армейского начальства на появление значительного количества «нехристей» в войсках и привела Николая к мысли придать вялому процессу крещения управляемый административный характер.

Здесь нужно сделать оговорку: крещение по православному обряду ожидало не только евреев. Насильственному переводу в православие подвергались лютеране, католики и магометане{323}. Интенсивность миссионерской кампании в среде кантонистов была обусловлена значительным количеством детей инородческого происхождения. Вместо того чтобы разыскивать представителей неправославного духовенства для приведения кантонистов-инородцев к присяге, тем более раввинов, батальонному начальству гораздо проще было обратить инородцев в православие. Поэтому следует разделять стихийную местную инициативу и решение, принятое на государственном уровне. Как и во многих других случаях, проблему крещения еврейских кантонистов Николай I сформулировал «индуктивно»{324}, спустя пятнадцать лет после введения рекрутской повинности для евреев.

То немногое, что мы знаем об отношении Николая к еврейским рекрутам первого призыва, подкрепляет наше предположение. Первую группу взрослых евреев (около тысячи человек{325}), призванных в армию в самом конце 1827 г., Николай распорядился направить во флот (Балтийский и Черноморский). 12 декабря следующего года Николай отправился в Кронштадт — возможно, с общей инспекцией, а может, и специально для того, чтобы взглянуть на еврейских рекрутов{326}. Во всяком случае, мы знаем, что Николай лично осмотрел Морскую гавань, штурманский экипаж, адмиралтейство — и вдобавок всех евреев, принятых по первому рекрутскому набору. Видимо, осмотром Николай остался доволен: по его окончании он приказал выдать всем евреям по одному рублю, фунту говядины и по чарке вина. А принявшим православие — по пять рублей, два фунта говядины и две чарки вина. Оставим анализ нравственной подоплеки этих цифр жанру исторической публицистики: для нас важно, что как Николай, так и непосредственное кронштадтское начальство не имели ни малейшего понятия, кто же из трехсот евреев, служащих в Кронштадте, перешел в православие. Последнее обстоятельство прояснилось только тогда, когда прикинули общий расход средств на еврейских рекрутов — 423 руб. 92 коп. — и подсчитали, какому экипажу сколько причитается. Оказалось, что из 305 человек по пяти рублей полагалось всего восьми, т. е. 2,6 %.{327}

Если предположить, что Николай приезжал в Кронштадт проверить, как выполняется его тайное распоряжение — приступить к обращению евреев, результат был бы другой. Очевидно, перед нами совсем другая ситуация: Николай, просвещенный монарх, убежденный в преимуществе православия, еще не принял окончательного решения и не сообщил об этом военной администрации — ни в виде секретного послания, ни в виде устного пожелания.


Миссионерская кампания и ее результаты

Как происходила миссионерская кампания и с какого времени процесс крещения еврейских детей можно называть «кампанией»? Прежде всего у этой кампании был вполне объяснимый социокультурный контекст: быт и учеба кантонистов. По приказу начальника Главного штаба от 31 октября 1827 г. еврейских детей полагалось содержать «наравне с христианами». Поэтому в батальонах евреев-кантонистов прежде всего усадили за общий стол со всеми и на просьбы общинных депутатов обеспечить их кошерной пищей ответили решительным отказом. У кантонистов, достигших совершеннолетия (13 лет — время совершения обряда бар-мицва), отобрали тфиллин («десять заповедей, которые они надевают на голову», как в документах). Их обучили общеобязательным в кантонистских заведениях православным молитвам и церковным песнопениям. Из Смоленского батальона доносили, что еврейские мальчики вместе со всеми учатся по русской азбуке, где, помимо прочего, помещены тексты молитв, и каждый день читают молитву «Всемогущий Боже»{328}. Казалось бы, сама обстановка располагала к массовому обращению — тем не менее никакого массового обращения не произошло.

За полтора года, прошедших со времени первого призыва, на службу поступило 1862 еврея-кантониста. Из них согласились принять крещение 125 человек, т. е. 6,6 % (см. таблицу 3.1). Если бы зверства «дядек» и фельдфебелей были частью заранее продуманного плана, спущенного из канцелярии военного министра, вряд ли число принявших крещение было бы столь ничтожно. Кроме того, в конце 1820-х годов еще не существовало никакого плана высылки евреев-кантонистов за пределы черты оседлости, и администрация не ставила себе целью пресечь их общение с местными общинами. Из семи существовавших к 1829 г. батальонов военных кантонистов пять базировались в самой черте, а два находились в непосредственной близости от нее и в местах, где полулегально проживало еврейское население. И все же прямая зависимость между количеством принявших крещение и дальностью их батальонов от черты оседлости проявила себя уже на ранних этапах призыва. Наименьшее число крещеных оказалось в Киевском, Херсонском и Екатеринославском батальонах, т. е. размещенных непосредственно в черте оседлости{329}. Наоборот, в батальонах Пскова и Смоленска, расположенных за чертой, число принявших крещение вдвое превышало число выкрестов в батальонах, расположенных в пределах черты. В Псковском, Смоленском и Рижском батальонах выкресты составляли 13 %, 15,2 % и 11 % соответственно. Командир Витебского батальона, где выкресты составили 26 %, либо по ошибке, либо преднамеренно приписывал выкрестов из лютеран и католиков к выкрестам из евреев и получал в результате высокий процент крещений. Во всяком случае, к февралю 1829 г. прибавилось еще несколько крещеных — шесть человек евреев в Рижском полубатальоне, два в Смоленском и шесть в Витебском{330}. К февралю количество крещеных в трех батальонах достигло соответственно 13 %, 16 % и 30 %.


Таблица 3.1

О числе рекрутов из евреев, принявших христианскую веру к январю 1829 г.

Батальоны Из каких губерний 91 набор 92 набор 93 набор Итого Всего Принявших православие
Смоленский Витебская 62 31 93 93 248 36. 2*
Могилевская 150 5   155    
Рижский Лифляндия 1 - - 396 412 40. 6
Курляндия 6 9 -      
Витебская 97 130 169      
Витебский Минская 60 80 - 140 140 31. 6
Псковский Гродненская 59 76 - 135 201 12. 10. 4
Белостокская 32 34 - 66    
Киевский Киевская 61 41 - 102 584 1
Черниговская 15 21 - 36    
Волынская 210 236 - 446    
Херсонский Херсонская 4 13 8 25 272 5
Подольская 179 62 6 247    
Екатеринославский Екатеринославская 5 - - 5 - -
Итого 941 738 183 1862   125

* В оригинале цифры, выделенные курсивом, дописаны пером и карандашом — в дополнение к основному показателю. Здесь и далее мы оперируем суммарной величиной.

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 2. Д. 1662. Л. 1–2.


В целом процесс шел крайне медленно. За исключением Витебского батальона, казалось, процессом и вовсе никто не управляет. Управляющий Департаментом военных поселений генерал-адъютант Клейнмихель регулярно получал донесения о вновь обращенных в православие, хотя никаких качественных изменений и скачков не было. Выкрещивались по одному, по два, видимо, под влиянием слабых увещеваний и опираясь на личные доводы. Полковник Веймарн докладывал 10 июня 1829 г.: «Вверенного мне полка кантонисты из евреев Псковского полубатальона Меир Сукенин и Ицко Розенталь при принятии греко-российской (т. е. православной. — Й. П.-Ш.) веры восьмого числа сего месяца наречены первый из них Петром Петровым, а последний Александром Петровым, о чем Вашему сиятельству почтеннейше честь имею донести»{331}. В 1830 г. граф Блудов запрашивал генерал-адъютанта Чернышова, управляющего Главным штабом, сколько отводить времени для подготовки еврейских рекрутов к переходу в терпимые исповедания, причем запрос был переслан римско-католической коллегии. Из этого документа следует, что через три года после первого призыва государственная администрация не представляла себе, в какие исповедания должны или могут переходить еврейские рекруты, ни тем более каков должен быть подготовительный период{332}. Более того, из записок генерал-адъютанта Бенкендорфа начальникам различных округов жандармского корпуса следует, что шеф жандармов в 1828 г. категорически, в приказном порядке требовал от начальников кантонистских батальонов, чтобы те не предпринимали решительно никаких попыток склонить еврейских мальчиков в православие, чтобы еврейским детям в батальонах дозволяли видеться с родными и чтобы в батальонах пресекались попытки издевательств христианских мальчиков над еврейскими{333}.

Местное начальство, похоже, не осознавало, на какую из неправославных групп рекрутов следует обратить миссионерский пыл. На всякий случай крестили и евреев. Из этого можно сделать вывод, что никаких прямых инструкций о миссионерской деятельности среди евреев ни в 1827-м, ни в 1828 г. не поступало. Более того, полученные в Штабе военных поселений доклады о крещениях, как правило, содержали цифры приведенных в христианство евреев вперемешку с цифрами окрещенных в православие лютеран и католиков. В летних рапортах встречаются следующие цифры: три крещеных в Смоленском полубатальоне, один в Ревельском и десять в Псковском. Эти десять принявших православие в Псковском полубатальоне выкрещены из лютеран, хотя Клейнмихель просил данные только по евреям{334}. Как в 1828 г., так и впоследствии, при ужесточении миссионерского курса, подобного рода статистическая неразбериха весьма способствовала тому, чтобы на стол Николаю ложились раздутые, не соответствующие действительности цифры.

Не раньше лета 1829 г. Николай предпринял вялую попытку вмешаться в процесс обращения евреев. 18 июля, прочитав рапорт командира Санкт-Петербургского батальона, отдал распоряжение: «объявить Оберпрокурору Синода, дабы вообще священники, при батальонах военных кантонистов состоящие, были разрешены единожды раз навсегда. Кантонистов из евреев, объявляющих желание принять православную веру, крестить по обрядам церкви, не испрашивая впредь разрешения от духовного начальства». Однако полковые священники не были готовы принимать евреев в православие; меньше всего они были похожи на изуверов-инквизиторов, наперегонки загоняющих евреев в христианство, дабы удостоиться ордена Св. Станислава за миссионерскую деятельность, какими их рисует еврейская историография.

Картина в конце 1820-х была существенно иной, да и в 1840-х она отличалась от принятых представлений. В отношении евреев священники, похоже, не проявляли никакой личной активности, ожидая распоряжений сверху. По каждому поводу они испрашивали разрешения вышестоящего синодального начальства. Желание Николая привести еврейских рекрутов к крещению вызывало недоумение и даже смущение некоторых из них. Во всяком случае, до 1829 г. этому желанию не было придано четкой законодательной формы и оно не было подкреплено соответствующими устными распоряжениями. Спустя два месяца после получения циркуляра Николая священник Стефан Славский писал начальнику отделения по батальонам военных кантонистов Перовскому: «На отношение Вашего Высокоблагородия от 17 сентября сим честь имею уведомить, что о евреях, желающих принять христианское крещение, мне от начальства моего еще никакого предписания на сей счет не поступало»{335}. К письму Стефана Славского была приложена записка с искренней жалобой одного из военных чинов на неповоротливость бюрократии: священники, дескать, до сих пор не имеют разрешения крестить евреев! Эта жалоба означала, что в отношении магометан, лютеран и католиков такое разрешение существовало или не требовалось. Должно было пройти еще немало времени, чтобы синодальный аппарат, царские распоряжения и громоздкая военная бюрократия согласовали свои действия в отношении евреев.

Ситуация стала несколько меняться ко второй половине 1829 г. В новообразованном Житомирском батальоне крещение приняло 33 кантониста из евреев. В Киевском добавилось еще шесть; в Черниговском — один; в Ревельском — девять, в Псковском — четыре. Во второй учебной карабинерной роте на 149 кантонистов из евреев оказалось девять выкрестов. В Киевском батальоне — к его характеристике мы еще вернемся в конце этой главы — наметился миссионерский прорыв: из 159 евреев 129 приняли крещение. К концу года кантонистов-евреев распределили в другие подразделения и победно рапортовали в Петербург: в Киевском батальоне военных кантонистов рекрутов из евреев 73, принявших крещение 136 (sic!). Разумеется, в приводимых данных не было никакой индексации. Мы не знаем, сколько среди этих 136 выкрестов из евреев, сколько — из лютеран и сколько — из католиков. Важно отметить, что, обратив внимание на эти дутые цифры, Николай сделал распоряжение на донесении из Киевского батальона военных кантонистов: выдать по 25 руб. каждому еврею из принявших крещение для создания ему особого капитала{336}. Это распоряжение стало основой закона. На этом первый этап миссионерской кампании завершился. Вплоть до конца 1830-х годов Николай не принимал никаких волевых или принципиальных решений по поводу кантонистов из евреев, в чем нас убеждает сплошной просмотр описей фонда Департамента военных поселений за весь период между 1829 и 1839 гг.

Спустя десять лет, в 1839 г., Николай вновь потребовал отчет о положении дел с кантонистами из евреев. Командиры батальонов и учебных рот военных кантонистов составили донесения графу Клейнмихелю, включающие данные, свидетельствующие как о нынешнем положении дел, так и за прошедший с 1827 г. период. Эти данные свели к единому общему рапорту, который и был представлен царю (цифры рапорта в таблице 3.2). Как ясно из этого документа, к лету 1839 г. во всех подразделениях военных кантонистов состояло 4413 кантонистов из евреев. Из них две трети — 69 % — составляли «оставшиеся в своей вере», т. е. кантонисты иудейского вероисповедания, и одну треть — выкресты. В Псковском, Казанском и Оренбургском батальонах евреев оказалось в десять раз больше, чем выкрестов. В Пермском их было почти поровну. В Воронежском и Саратовском выкрестов насчитывалось в два — пять раз больше, чем «оставшихся в своем вероисповедании». Интересно отметить рвение командиров 3-го и 4-го карабинерных полубатальонов, где выкресты составили подавляющее большинство. Весьма неожиданны статистические сведения из Сибири. Загнанные в самую глушь империи, сибирские кантонисты продемонстрировали неслыханную стойкость. Батальоны Омска, Тобольска, Иркутска, Красноярска не дают ни одного наличного кантониста из выкрестов в этот период{337}. В целом общая картина соотношения кантонистов-евреев и выкрестов 2:1 могла оказаться полной неожиданностью для Николая. Тогда, видимо, он и потребовал более полный и детальный отчет о кантонистах из евреев за весь период с 1827 г. (данные рапорта представлены в таблице 3.3).


Таблица 3.2

Кантонисты из евреев, принявшие христианство к 11 июня 1839 г.

Название военного подразделения Принявшие христианство (выкресты) Оставшиеся в своей вере (евреи)
Петербургский батальон 9 11
Псковский полубатальон 15 106
Ревельский батальон 6 88
Воронежский батальон 402 244
Саратовский батальон 255 53
Симбирский батальон 24 15
Казанский батальон 105 989
Пермский батальон 136 132
Оренбургский батальон 63 934
Троицкий полубатальон 111 163
Верхнеуральский батальон 66 116
Омский батальон 26
Тобольский батальон 14
Томский батальон 7
Иркутский батальон 9
Красноярские учебные роты 1
2-й учебный карабинерный полубатальон 24 91
3-й учебный карабинерный полубатальон 64 10
4-й учебный карабинерный полубатальон 114 10
ВСЕГО 1394 3019

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 5. Д. 3771. Л. 3–4.


Таблица 3.3

Справка о численности военных кантонистов из евреев с начала призыва евреев в армию по 1 мая 1840 г. (составлена 23 мая 1840 г.)

Всего принято с 1827 по 1840 Приняло православие Осталось в своей вере К 1 мая налицо
православных евреев
15,050 5,328 9,722 1,336 3,331

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 5. Д. 4468. Л 1–3.


По своим основным цифрам этот новый рапорт, включающий данные за тринадцать лет — с осени 1827 г. до января — марта 1840 г. — в целом повторял картину 1839 г. Из 10 383 евреев, прошедших через кантонистские батальоны с 1827 по 1840 г. и распределенных в войска, чуть меньше двух третей, а именно 61,5 %, не приняли, а чуть более одной трети, т. е. 38,5 %, приняли православие.


Таблица 3.4

За период с 1827 по 1840 г. убыло в армейские и резервные корпуса по распределению

Наименование военного подразделения Число кантонистов, принявших православие Число кантонистов, оставшихся в своей вере
Гвардейский корпус 5 8
Учебные, маршевые и саперные роты 1290 1540
Стрелковые батальоны 23 77
Музыкальные подразделения 7 15
Штабы резервных кавалерийских корпусов 43 94
Полки армии 884 762
Резервные дивизии 522 764
Рабочие команды 2 12
Внутренняя стража 88 228
Черноморская флотилия 0 180
Сигналисты варшавской телефонной линии 33 29
Батальоны военных кантонистов 11 39
Фельдшеры и школьники 111 46
Мастеровые 326 227
Оружейные и паровые заводы 257 190
Розданы военным поселянам 153 1778
В приказы общественного призрения 38 26
Розданы родственникам 3 13
Обращено в первоначальное состояние 2 9
Машинисты 1 4
Умерло 192 350
Бежало 2 -
Каторжные работы по суду 1 -
Всего 3992 6391
Итого 10383

Приведенные в таблице 3.4 данные позволяют сравнить принципы распределения крещеных и некрещеных кантонистов. В действующую армию и в резервные полки за первое десятилетие кантонистских батальонов попало меньше кантонистов-выкрестов, чем некрещеных (1245 против 1548). На «легкую» службу — в музыканты и полковые штабы — некрещеных поступило вдвое больше, чем крещеных (7 против 15). В то же время очевидно, что крещеных евреев скорее, чем некрещеных, брали в ремесло и готовили к трудовой деятельности. Однако, как мы увидим в дальнейшем, это обстоятельство не имело существенных последствий для профессионального роста евреев. Фельдшеров, мастеровых и оружейников из крещеных было ненамного, но все же больше, чем иудеев. Одной из характерных привилегий крещеных кантонистов была возможность работать на оружейных заводах. Евреев на эти работы не брали. Среди фельдшеров, мастеровых и оружейников выкресты составляли соответственно 69 %, 59 % и 57 % от общего числа кантонистов из евреев, принятых на службу. Отчеты по Департаменту изобилуют рапортами об отправке очередной группы кантонистов, принявших православие, на Сестрорецкий и Ижевский оружейные заводы{338}. Вместе с тем и эта привилегия была весьма сомнительной, поскольку труд на заводах отличался особо тяжелыми условиями, даже по сравнению со службой в кантонистских батальонах.

Очевидный перевес кантонистов-евреев в Черноморском флоте (0 против 180) можно объяснить разве что более терпимым отношением Морского департамента к иудеям и иудейской традиции. Войска внутренней стражи, созданные для выполнения полицейских функций по охране внутреннего порядка, набирались из негодных к военной службе офицеров, физически неразвитых и малоспособных к службе солдат, а также оштрафованных{339}. В то же время более чем десятикратный перевес некрещеных кантонистов-евреев, распределенных среди военных поселян, над крещеными свидетельствует, вероятно, о том, что отдавали «нехристей» на «перевоспитание», надеясь, что грубая крестьянская среда, отягченная полувоенным бытом и изоляцией евреев-кантонистов от собратьев по службе, сыграет свою роль{340}. Изучив все донесения о кантонистах «из евреев», Николай I написал на полях рапорта: «Тех, кто принял православную веру, не считать евреями»{341}. То есть в конце 1830-х крещение евреев представлялось Николаю началом и концом решения еврейского вопроса. Казалось бы, не считаться евреем — это ли не важнейшее преимущество! Однако, как мы увидим, на практике даже столь однозначная резолюция Николая не выполнялась ни командирами батальонов, ни самим императором.

Курс на поголовное крещение прибывших кантонистов из евреев был взят позже — на рубеже 1842–1843 гг. На этот раз инициатива исходила непосредственно от царя. 18 февраля 1842 г. он повелел разослать «секретно, циркулярно» распоряжение, сводящее проблему крещения евреев к формальной процедуре, не требующей никаких особых усилий со стороны командиров кантонистских батальонов. Министр внутренних дел генерал-лейтенант Лев Алексеевич Перовский (1792–1856) распорядился разослать циркуляр по всем военным округам, а кроме того, провести его и разослать через Департамент полиции: «сведения о личности и свойствах ищущих крещения евреев собирать и испытание производить как можно безгласнее, освободив их от представления свидетельств Дум, Ратуш и вообще тех мест, где жили Евреи, а вместо того довольствоваться свидетельствами частных, более известных лиц из общества Христиан, удостоверением местного Полицмейстера или Городничего и где можно Благочинного над Православным Духовенством»{342}. На практике это означало, что к миссионерской кампании подключались все воинские начальники. Они получали полную свободу действий, не ограниченную ни контролем со стороны вышестоящего начальства, ни ответственностью с их стороны. В это же время происходит крутой поворот в отношении евреев империи в целом, связанный с решительными попытками Николая преобразовать русское еврейство. Решение о крещении кантонистов было частью этого преобразовательного процесса.

В апреле 1843-го, как и в 1839 г., Николай потребовал полного отчета о евреях, обратившихся в православие. Эти отчеты, сведенные в таблице 3.5, ставили под сомнение всю предыдущую отчетность, из которой следовало, что, по крайней мере, одна треть кантонистов приняла крещение. Судя по новым данным, количество принявших крещение было совершенно ничтожным: 5 % в 1842 г. и 2 %, в 1843-м. Это означало, что после распоряжений Николая предоставить ему сведения за 1827–1839 гг., миссионерская кампания в армии не приняла необратимый характер, а, наоборот, заглохла и ее нужно было начинать заново. Полагаю, что политика Николая в отношении еврейских детей, проводимая после 1843 г. с печально известной фанатичностью и последовательностью, во многом объяснялась следующим обстоятельством: в 1843 г. Николай убедился, что ни военная, ни церковная, ни государственная бюрократия не понимает важности обращения еврейских детей в православие и не хочет активно проводить в жизнь миссионерскую линию. Иными словами, прежде чем сломать активное сопротивление еврейских детей, Николаю придется сломать пассивное и потому гораздо более опасное сопротивление своего собственного государственного аппарата.


Таблица 3.5

Рапорт Николаю I Департамента Военных Поселений по предписанию военного министра о евреях, обратившихся в православие в 1842 и 1843 гг.

Название бригад, полков, батальонов Состояло кантонистов-евреев в 1842 г. Из них обратилось в православие в 1843 г. Состояло кантонистов-евреев в 1843 г. Из них обратилось в православие к 1 апреля 1843 г.
2-ой учебный карабин. полк 36 12
Первая учебная бригада
Архангельский 46 3 44
Псковский 122 104
Вторая учебная бригада
Киевский 9 6
Ревельский 35 19
Казанский 1868 24 1789 63
Пермский 774 150 656 27
Саратовский 365 329
Симбирский 123 6 95
Четвертая учебная бригада
Оренбургский 1171 1073
Троицкий 116 83
Верхнеуральский 85 65
Пятая учебная бригада
Омский 6 8
Тобольский 15 19
Томский 20 1 28
Иркутский 4 1 5
Красноярский 5 8
Воронежский 439 75 359
ИТОГО 5244 259 4702 93

Источник: РГВИА. Ф.405. Оп. 5. Д. 7370. Л. 6–6 об., 7–7 об.


Отчеты 1842–1843 гг. красноречиво свидетельствовали, что стоит только выпустить ситуацию в батальонах кантонистов из-под контроля, как миссионерская кампания снова сойдет на нет. Поэтому, изучив данные о крестившихся в 1842 г. и за первую треть 1843 г., Николай — совершенно неожиданно для Департамента военных поселений — сделал несколько решительных распоряжений, подкрепленных в дальнейшем регулярными и настойчивыми напоминаниями. Прежде всего он распорядился о предоставлении ему ежемесячных ведомостей, к 25 числу каждого месяца, об изменениях численного состава выкрестов{343}. Это распоряжение получило форму «приказа № 3» от 26 июня 1843 г.: «Предписываю командирам учебных карабинерных полков и заведений военных кантонистов, месячные ведомости о числе нижних чинов и кантонистов из евреев, принявших православную веру, представлять в Департамент военных поселений по принятой формуле: название батальона; состоит: нижних чинов; кантонистов; обратилось: нижних чинов; кантонистов». Во-вторых, он потребовал данные об ожидаемом в 1843 г. количестве евреев, должных поступить по рекрутскому набору. В-третьих, он распорядился заменить некоторых, состоящих при войсках духовных наставников на «способнейших и благонадежнейших». В-четвертых, он приказал обер-священнику армии разработать краткую инструкцию для полковых священников об обращении евреев{344}.

В течение 1843 и 1844 гг. Николай был вынужден многократно напоминать о своем решении, прежде чем все участники миссионерской кампании — Синод, командиры батальонов, местные священники — приступили к ее выполнению. Подавляющее большинство командиров кантонистских заведений не осознавало глубокого смысла распоряжения и не догадывалось, зачем надо предоставлять отчеты каждый месяц. Два года Николай получал десятки пустых ведомостей, написанных в жанре бюрократической отписки по схеме «в нашем батальоне состоит евреев столько-то, никто православия не принял»{345}. Николай злился и, противореча собственному приказу, писал на ничего не говорящих рапортах: «представлять тогда, когда получены дополнительные сведения, а не докладывать по частям» (карандашная запись немыслимым николаевским почерком на докладе по Департаменту от 24 июля 1843 г.). В июле, не получив отчетов по нескольким батальонам, Николай приказал присылать отчеты прямо в Департамент, минуя бригадных командиров. В августе он потребовал ускорить работу Синода над «наставлением для обращения». Как только инструкция была готова, он распорядился немедленно разослать ее по батальонам в количестве восьмидесяти экземпляров. В декабре, обсуждая с бароном Корфом успех Тобольского священника, крестившего 48 кантонистов, он высказал мысль, что ему было бы очень приятно, если бы и другие священники также последовали его примеру. В конце декабря это соображение было циркулярно разослано по кантонистским заведениям. В начале января Николай распорядился выделять из казны ежегодно по 57 руб. 14 коп. батальонным законоучителям, обращающим кантонистов в православие, а в конце января он приказал направить этих учителей в батальоны — по два в батальон и по одному в полубатальон{346}. Одновременно Николай отслеживал ежемесячно ход обращения в войсках. Обнаружив, что в сводном отчете по Департаменту неправильно суммированы цифры батальонных отчетов, дающие слишком благоприятное впечатление о ходе кампании, он взял карандаш и принялся исправлять на рапорте: Псковский батальон — крещено не двадцать, а только семнадцать; Киевский — не четыре, а пять; Саратовский — не тридцать, а восемь; всего — не пятьсот два, а сто семьдесят шесть. Глава Департамента, обнаружив правку Николая и убедившись, что отписками не отделаешься, разослал по департаменту секретный циркуляр: в связи с «малым успехом» обращения кантонистов-евреев «вновь подтвердить монаршую волю».

В сентябре 1843 г. ситуация несколько изменилась, хотя из донесений командиров батальонов непонятно, то ли они прибавляли цифры вновь обратившихся к предыдущим, чтобы предоставить желаемый результат, то ли они вписывали в отчетность только вновь крестившихся. Во всяком случае, в сентябре прибавилось 945 новокрещеных, причем половину этой цифры дал Воронежский батальон. Весьма относительный успех Новгородского, Псковского, Архангельского и Тобольского батальонов (73, 53, 98, 48 крещеных) мало что менял в общей картине, где такие многочисленные батальоны, как Оренбургский или Казанский, дали одного-двух выкрестов{347}. Судя по предоставляемым Николаю сведениям, кампания действительно сталкивалась с трудностями, шла неравномерно и медленно. Кроме Воронежского батальона, где крещение за 1843 г. принял 571 кантонист из евреев и 14 горцев, во всех остальных обратившиеся составляли единицы, в исключительных случаях — десятки. Интересно, что воронежский батальонный священник докладывал в Синод, что обращение полутысячи кантонистов — в значительной мере дело рук полковника Романуса, а не его, священника. Особенно плачевно обстояло с обращением у взрослых евреев — нижних чинов армии. За 1843 г. из 465 нижних чинов, состоящих при кантонистских учебных заведениях на строевых и нестроевых должностях, крещение приняло четверо, т. е. меньше 1 %. За это же время из 3472 кантонистов обратилось 199, т. е. 6 %. Обращались крайне неравномерно. Только в Перми, Томске, Новгороде, Тобольске и Втором учебном корпусе — четырех заведениях из тридцати двух — цифры переваливали за десяток (соответственно, 86, 22, 14, 11, 37). Тем не менее пример Воронежского батальона показывал, что успеха добиться можно. Полковник Романус, наряду со священником Тобольского батальона, был поставлен в пример другим батальонным командирам.

Мы не располагаем помесячными сведениями за 1848–1849 гг. Исходя из донесений начала 1850-х годов мы можем предположить, что именно под впечатлением полученных рапортов, доносящих о темпах крещений еврейских рекрутов, И марта 1849 г. Николай подписал циркуляр, несколько отрезвляющий армейских миссионеров{348}. Циркуляр гласил: «Подтвердить, чтобы при обращении рекрутов и кантонистов из евреев отнюдь не были употребляемы никакие насильственные меры, противные духу христианского учения. В этих видах увещевание евреев делать не иначе, как под ближайшим надзором местного начальства, не посылая на встречу к партиям кантонистов, для расположения их к принятию православия, унтер-офицеров молодых и неопытных, которые, увлекаясь излишним усердием, могут своими настояниями вынуждать согласие, не основанное на убеждении и потому шаткое и непрочное»{349}.

Саул Гинзбург считает, что остановить насильственные меры крещения евреев этот циркуляр не мог, да и не преследовал такой цели; он, скорее, «высочайше» одобрял принятые меры и поощрял насильственный миссионерский процесс, а потому являлся воплощением имперского лицемерия и ханжества Николая I{350}. Здесь Гинзбург, как правило, весьма корректно толкующий документы, допускает модернистскую неточность и рассматривает циркуляр сквозь призму совсем другой эпохи — эпохи, где существует общественное мнение и либеральная печать, где государственный документ должен хотя бы внешне соответствовать условиям большой политической игры. В таких условиях вполне мог бы возникнуть документ, подразумевающий нечто прямо противоположное своему содержанию и подкрепляющийся негласными указами, которые подтверждали бы его двойной смысл. Николаевская эпоха была иной: царю не было перед кем заискивать и не на кого оглядываться; ни либеральной печати, ни общественного мнения, способного критически отреагировать на очередной государственный указ, еще не существовало. Нам не известен ни один документ николаевской эпохи, несущий в себе заряд двойного смысла и подразумевающий прямо противоположное своему содержанию. Поэтому циркуляр 11 марта 1849 г., вероятно, следует читать в прямом смысле — как требование перенести внимание с количества «новых христиан» на их качество. То есть — на глубину и крепость их христианских убеждений.

Активная миссионерская практика продолжалась и после постановления, но стопроцентного успеха начальство добиться так и не смогло. Так, по частному 1852 г. набору в Подольское губернское рекрутское присутствие в г. Ровно на военную службу поступило 49 человек «из несовершеннолетних евреев». Послужной список на пятнадцать евреев из этой группы включает девять человек с русскими именами и семь — без указания русских имен и без упоминания о Святом крещении. Из последних семерых один умер в 1853 г., двое находились в розыске и трое были выписаны из Житомирского госпиталя в Воронежский батальон военных кантонистов. К новобранцам, видимо, применялись меры физического воздействия, сломившие многих, но не всех. Находящиеся в розыске, вместе с пятью другими, были найдены в 1860 г. и крещены. Трое кантонистов, отправленных в Воронежский батальон, оставались иудеями до 1859 г. (дальнейшую их судьбу по имеющимся документам проследить невозможно). Таким образом, из 15 малолетних евреев четверо, т. е. 27 %, отстояли свое еврейство, а один из них — Нахман Корман, прибывший первым по набору, заплатил за это право жизнью{351}.

И все же, несмотря на то что к концу 1844 г. решение Николая I обращать кантонистов в христианство было наконец доведено до сознания военачальников, миссионерская кампания сталкивалась со значительными трудностями. Кроме очевидных, связанных с неповоротливостью военной бюрократии, существовало еще несколько немаловажных обстоятельств, препятствовавших воплощению политики Николая. Остановимся на некоторых из них. Прежде всего командиры батальонов не всегда могли изолировать еврейских детей от взрослых солдат, служащих в тех же местах на различных должностях в армии. Так, например, когда командир 3-й учебной бригады склонил четырех кантонистов (среди них — Гофман, Беренштейн, Рубак, Лейзенберг) к принятию крещения и они, по его словам, выразили добровольное желание принять православие, все планы командира расстроил рядовой Фроим Фурман. Прикомандированный к Пензенскому внутреннему гарнизону, он был послан в Саратов для шитья сапог для рекрутов из солдатских детей, где отговорил детей креститься. Разгневанный командир, которому удалось переубедить лишь двоих, потребовал немедленно убрать из Саратовского гарнизона и Фурмана, и двух других еврейских рекрутов, занимавшихся пошивом одежды для кантонистов — Шпицмана и Бровермана, чтобы в дальнейшем у него «не могло случиться подобных последствий»{352}.

Такого же рода жалоба поступила в Департамент военных поселений от подполковника Войденова, командира Казанского батальона, насчитывавшего более полутора тысяч еврейских кантонистов. Объясняя малое число крещений в своем батальоне, он писал 6 июня 1845 г.: «нижние чины из некрещеных евреев, упорствуя сами в принятии православия, примером своим много действуют на непреклонное заблуждение малолетних кантонистов, которые, находясь с ними ежедневно в мастерских, тайно убеждаются ими быть твердыми противу христианской религии, поэтому убеждения не имеют успеха». Покуда не будут высланы из батальона эти нижние чины, по его же отзыву — «весьма хорошие мастеровые» — всего двадцать человек, занимавшихся при батальоне сапожным и портняжным ремеслом, ни о каком убеждении малолетних евреев не может быть и речи. По просьбе подполковника Войденова, 18 человек было переведено в августе 1845 г.{353}

В местах, близких к черте оседлости, кантонисты находились в постоянном контакте с еврейскими общинами. Командир Ревельского батальона Титков рапортовал в Департамент, что меры убеждения священника Голубцова остались и могут навсегда остаться тщетными, поскольку генерал-лейтенант Паткуль отпускает евреев для проведения богослужения «в кагал». Кроме того, по праздникам евреев «увещевает раввин». Сам Титков запретил кантонистам отправлять обряды веры, особенно еврейскую Пасху, выделил им особую комнату в помещении казармы и не отпускал домой. Николай в ответ строго повелел: «мера преждевременная, пусть ходят в синагогу без изменения»{354}. Кроме того, даже далеко за пределами черты кантонисты не были в изоляции. Иногда их отправляли домой в краткосрочные отпуска{355}. Кроме того, они получали финансовую помощь от родителей. Командир Новгородского батальона военных кантонистов майор Якубовский жаловался в Департамент, что все его старания по приведению еврейских детей в христианство остаются безуспешными: «Преткновением сему служит то, как я узнал лично от евреев, что они, вступая в православие, с этим вместе лишаются от родных своих навсегда всякого пособия, почему и остаются непреклонными». Финансовая помощь из дома, регулярная, хоть и минимальная, весьма облегчавшая нищий кантонистский быт, вероятно, оказывалась сильней обещанных и далеко не всегда получаемых наградных денег, значительных, но все же одноразовых.

Кантонисты-евреи не видели особых преимуществ в принятии крещения. Это обстоятельство особо огорчало непосредственное кантонистское начальство. Так, генерал-майор барон Зедделер хвалил выкрестов, умных и способных к фронту, отмечая, что их способности остаются нереализованными, поскольку их запрещено назначать в топографическую службу, в артиллерию и в саперы, что, по мнению Зедделера, «противно учению Евангелия»{356}. Не помогали и финансовые поощрения. Командир Новгородского батальона упоминал, что выкресты так и не получают положенных им 25 руб., вероятно, из-за кражи казенных денег, характерной для военных заведений в целом и Департамента военных поселений в частности. Те, кто принимал крещение за пределами кантонистских батальонов — будь-то мусульмане, католики или иудеи, — наградных денег не получали вовсе, даже если за них ходатайствовал сам Клейнмихель. Логика отказов была железной: наградные полагаются только солдатским детям и кантонистам, но не солдатам, состоящим на службе{357}.

Нежелание самих командиров принимать участие в миссионерской кампании также ставило под вопрос ее успех. Действительно, темпы крещений кантонистов из евреев были крайне неравномерны. Так, например, в 1854 г. из 5991 кантониста-еврея крещение приняло 4565 человек, т. е. — три четверти, причем наименьшее число — во втором учебном карабинерном полку, в Ревельском, Смоленском, Омском, Псковском, Тобольском и Астраханском батальонах. Помесячные ведомости показывают, что в упомянутых батальонах, каждый из которых насчитывал от ста до пятисот кантонистов из евреев, крещение за все время приняло меньше 10 % кантонистов. Иными словами, темп миссионерской кампании измерялся одним процентом в месяц. Наоборот, в Казанском батальоне темпы крещения составляли около 10 % ежемесячно{358}.

Еще одним препятствием к массовому крещению еврейских детей послужило нежелание Священного синода прибегать к мерам увещеваний, практикуемых на местах. В начале 1850-х годов наиболее мрачной была судьба тех еврейских кантонистов, которые попали в Киевский батальон под командование полковника Десимона. Там же, при Киевском батальоне, кантонистам читал уроки Закона Божьего протоиерей Ефим Ремезов, которого считали знатоком древнееврейского языка и талантливым полемистом. Свои соображения о том, как следует переубеждать евреев, он изложил в труде «Краткие извлечения из писем христианина к евреям об истинной вере». Состоящий из 16 статей труд Ремезова ставил себе целью «охладить в евреях суеверную с малолетства приверженность их к неосновательным толкам талмудическим». О том, какое впечатление Ремезов производил на еврейских кантонистов, можно судить хотя бы по тому, что его труд, кроме всего прочего, содержал статьи, доказывающие подлинность кровавого навета («убивать иноплеменника перед Пасхой и пить его кровь») и рассказывающие о «злобной издревле мстительности и бесчеловечности евреев в отношении ко всем народам земли». Как считал Ремезов, его труд заслуживал публикации, поскольку его доводы отличались убедительностью, ясностью и доступностью. Ремезов, ни много ни мало, пытался убедить Священный синод в том, что его труд соответствует основным требованиям христианской риторики. Не называя источник — а им было, разумеется, триединство Св. Фомы Аквинского veritas, caritas, claritas, — Ремезов пытался доказать, что его сочинение доступно, ясно и убедительно. А полковник Десимон даже не сомневался, что труд Ремезова следует немедленно отпечатать и разослать по батальонам, чтобы еврейские кантонисты читали его в свободное время.

В январе 1854 г., сопроводив свой труд пространным письмом и рекомендациями полковника Десимона, Ремезов отправил свой опус в Синод. Обер-прокурор Синода ознакомился с трудом Ремезова, собрал для его обсуждения конференцию Санкт-Петербургской Духовной академии и в своем ответе военному министру не счел полезным рекомендовать его для чтения еврейским кантонистам. В качестве аргументов обер-прокурор Синода назвал уже упомянутые статьи, но главным назвал отсутствие у Ремезова тех самых трех единств — убедительности, ясности и доступности, — о которых говорил автор{359}. Под таким академическим предлогом Синод отказался от варварского способа убеждения кантонистов из евреев, хотя этот способ, особенно при поддержке непосредственного кантонистского начальства, мог бы дать и, как мы увидим в дальнейшем, давал свои результаты.


Кантонисты из евреев среди товарищей по оружию

В батальонах военных кантонистов проявились два свойства еврейской призывной группы. Еврейские дети, как и двадцатилетние евреи-рекруты, показали низкую, ниже среднего уровня готовность к несению службы и сравнительно высокую, выше среднего уровня степень овладения навыками военной учебы. При поступлении в батальоны еврейские дети по большей части отличались в худшую сторону от своих будущих сослуживцев — солдатских детей. Такие же низкие показатели готовности к военному быту были только у кантонистов — мальчиков Царства Польского{360}. Наоборот, при окончании срока обучения в батальонах кантонисты из евреев по основным своим параметрам в целом совпадали с основной массой выпускников-кантонистов, а по некоторым даже превосходили их. Сравнение характеристик еврейских рекрутов при поступлении в батальоны и при выпуске в армию дает поразительную картину как адаптационных способностей евреев, так и их умения сохранять признаки этнической самоидентификации.

Среди еврейских детей, поступивших в батальоны кантонистов, нередки были случаи массовых заболеваний. Рассмотрим данные 95-го набора 1831–1832 гг. Из ста еврейских детей, попавших в Витебский батальон, более семидесяти человек оказались больны. Парша и чесотка были обнаружены у шестидесяти пяти человек, у одного — эпилепсия, «золотушность», у четырех — бельма на глазу. После переосвидетельствования двадцать три человека, т. е. 23 % новобранцев, оказались здоровы. В Смоленский батальон в том же году поступило 103 кантониста из Могилевской губернии. Из них пятьдесят четыре оказались больны, причем по крайней мере у семнадцати обнаружили паршу, а у тридцати четырех — чесотку. Из 133 человек, поступивших в Ярославские батальоны из Волынской губернии, у двадцати была парша, у пятидесяти четырех — чесотка. Из ста пятидесяти шести поступивших в Псковский батальон по набору из Белостокской и Гродненской губерний здоровыми оказались всего тринадцать человек. У остальных болезни распределялись таким образом: лишай — у одиннадцати детей из Белостока и шести из Гродно, легкая форма чесотки, соответственно, у девятнадцати и шести, сильная чесотка — у сорока трех и девятнадцати, слабая парша — у одного и пяти, сильная — у девятнадцати и трех, чесотка — у четырех и двух, венерическая чесотка — у двух из Белостока. Кроме того, один новобранец был признан комиссией слабоумным, поскольку он «не отвечал на вопросы присутствия». По тому же набору в Смоленский батальон попало пятьдесят три рекрута, из них четыре с паршой, пятнадцать с чесоткой. Если предположить, что критерии при осмотре кантонистов, прибывших на службу, более или менее совпадали, оказывается, что в юго-западных (украинских) губерниях ситуация обстояла лучше, чем в Литве и Польше. Из семидесяти шести человек, поступивших в нижегородские кантонисты по набору из Подольской губернии, только трое были отправлены в больницу. Из тридцати восьми поступивших в Воронежский батальон из Киевской губернии всего один оказался больным. В большинстве своем, по показаниям партионных офицеров, дети заболевали в пути, хотя сами кантонисты при опросах говорили, что были больны еще до призыва{361}. Дети, вероятно, полагали, что если они докажут, что были больны до призыва, то их комиссуют по болезни, которую по недосмотру пропустила рекрутская комиссия. В то же время партионные офицеры хотели снять с себя вину за прием заведомо негодных рекрутов, и поэтому небезосновательно валили вину на антисанитарные условия дорожного быта{362}.

Батальонное начальство ужасалось медицинскому состоянию новобранцев-евреев и жаловалось в Департамент, но в течение десяти лет после начала призыва евреев никаких мер к исправлению ситуации не принималось. В 1835 г. в Витебский батальон прибыла группа еврейских детей, набранная в Витебской и Могилевской губерниях. Командир батальона полковник Колтовский направил в Департамент жалобу, что из прибывших 198 еврейских детей всего 9 здоровых, остальные 187 больны чесоткой, паршой и коростой, а также отличаются многочисленными физическими недостатками. При учиненном полковником разборе дела все опрошенные кантонисты показали, что упоминали в рекрутском присутствии о своих болезнях и недостатках, но комиссия освидетельствовала их как годных к службе{363}. Среди тех, кто в 1839 г. попал в Витебский батальон, воспалением легких болели 49 человек, чесоткой — 49, горячкой — 9, различного рода лихорадками — 54, венерическими болезнями — 3, язвами — 8, паршой — 18, 30 человек жаловались на грыжу, 30 отличались физической слабостью, трое имели золотушный вид{364}. Поскольку по свидетельству рекрутской комиссии кантонисты не заявляли в рекрутских присутствиях о болезнях, их не возвращали домой, а оставляли в батальонах. Среди незначительного числа комиссованных евреев было столько же, сколько христиан{365}. Только спустя десять лет, в 1840 г., многолетние жалобы военачальников в Департамент на низкий уровень требований, предъявляемых рекрутскими присутствиями к призывникам, привели к тому, что Департамент, наконец, предложил осматривать партию новоприбывших вместе с медицинским чиновником, а также заявлять о неспособных к службе в самих рекрутских присутствиях{366}.

Низкий уровень медицинского контроля характеризовал не только еврейских детей. Рапорты и отчеты по всему заведению военных кантонистов изобилуют жалобами на дурное санитарно-медицинское состояние батальонов. Инспектор Симбирского батальона докладывал: «одежда на кантонистах очень хороша, фронтовое учение порядочно, хозяйственная часть весьма хороша, кровати и матрасы имеют вид отличный», и тем не менее «число больных кантонистов значительно»{367}. Основная причина заболеваний кантонистов — антисанитарные условия их быта по дороге в батальоны. Командир 2-го учебного карабинерного полка писал Клейнмихелю 19 мая 1831 г.: из 207, поступивших в полк, 121 одержим сильной чесоткой, у 23 застарелая парша на голове, трое больны воспалением глаз, у одного кантониста — язва на мошонке и еще у одного — горячка. Иными словами, 73 % поступивших страдали заболеваниями, которые по реестру болезней считались достаточными причинами для «возвращения в естественное состояние», т. е. для увольнения из армии. Однако никто из них не был возвращен домой{368}. В 1831 г. в лазарет Санкт-Петербурга было доставлено восемь кантонистов с чесоткой, которую, как оказалось, они получили от хозяев постойных квартир. По этому поводу поступило распоряжение не размещать кантонистов в таких домах, однако оно так и осталось на бумаге, поскольку инспекцией постойных квартир никто не занимался{369}.

Кантонистов лечили варварскими способами. От всех болезней (включая трахому, горячку и понос) фельдшеры прописывали касторку. Практиковались также коллективные способы лечения. Так, по свидетельству кантониста прусско-польского происхождения, детей приводили в баню, обмазывали куриным пометом, серой и дегтем, загоняли в парилку на верхнюю полку и, подстегивая их розгами, не давали спуститься вниз, пока зуд не унимался{370}. Этот жестокий, но действенный способ коллективного излечения перекочевал — слово в слово, с той же парилкой, рядовыми, пучками розог, падающими с верхних полок детьми — в еврейскую художественную и мемуарную литературу, где из варварского способа лечения превратился в особую изуверскую пытку, с помощью которой начальство пыталось склонить кантонистов из евреев к переходу в православие{371}.

В середине 1850-х годов, ко времени переподчинения кантонистских школ Управлению училищами военного ведомства, санитарное состояние батальонов несколько улучшилось, даже если учитывать, что цифры заболевших традиционно занижались начальством. В 1858 г. в Саратовском батальоне военных кантонистов насчитывалось восемь рот, от 133 до 346 человек в роте. Всего в батальоне служило 1611 кантонистов. Из них 506 квартировали по обывательским квартирам в Смоленске, 886 — по деревням. В июле 1858 г. больных оказалось 32 человека: у девятнадцати — воспаление глаз (трахома), у троих — падучая (эпилепсия), по два — с поносом, язвой желудка и венерическими заболеваниями, по одному — с тифом и желтой лихорадкой. Четыре человека в июле умерло — трое православных и один из евреев{372}. Если считать, что четверо умерших также болели, оказывается, что больных в батальоне насчитывалось 2,2 %. В это же время заметно повысились медицинские требования к еврейским рекрутам, участились случаи их комиссования по непригодности или по болезням{373}.

Проблема смертности в батальонах — особо болезненная в связи с печально известным герценовским примером еврейских детей-кантонистов, которые «мрут, как мухи»{374}, — не поддается однозначному решению. Во-первых, потому, что статистика такого рода специально не запрашивалась, а значит, и не велась. Во-вторых, потому, что ее скрывали всеми способами. Так, например, официальный историк Военного министерства рассказывает, что лазаретами пользовались для манипуляции сведениями об уровне смертности{375}. В-третьих, отсутствовала сколько-нибудь приемлемая сравнительная отчетность. Так, из отчета командира Казанского батальона за 1838 г. мы узнаем, что среди выпускников батальона трое умерло — один христианин и два еврея. В Троицком батальоне единственным умершим в 1838 г. был еврей. В Пермском батальоне, где было значительное количество евреев, среди четырех умерших в 1839 г. не было ни одного еврея{376}. Разумеется, вряд ли из этих скудных данных можно сделать приемлемый вывод. Более полные сведения также не позволяют прийти к сколько-нибудь вразумительному решению. Приведенная выше сводная таблица за 1827–1840 гг. дает представление о смертности среди выкрестов и евреев, но не дает возможности сравнить смертность среди евреев с общей смертностью по заведениям военных кантонистов. С другой стороны, соотношение «192 умерших еврейских выкреста против 350 умерших евреев» вряд ли означает, что евреев умирало больше из-за того, что над ними издевались, склоняя к переходу в православие; такой вывод был бы неправомерен хотя бы потому, что в целом за этот период евреев в батальонах служило в два раза больше, чем выкрестов. Единственный способ выйти из области случайных цифр — это принять число выкрестов, прошедших службу в батальонах военных кантонистов в указанные годы, за номинальное число христиан и сравнить их с оставшимися в своей вере как с целостной еврейской группой. В этом случае мы получим практически одинаковый процент смертности как среди христиан, так и среди евреев. Для христиан он составит 4,8 % (192 умерших из 3992), для евреев — 5,5 % (350 умерших из 6391){377}. Из этого мы можем сделать осторожный вывод: по уровню смертности евреи не выделялись из общей массы кантонистов{378}.

Существовало несколько характерных признаков, по которым еврейского кантониста можно было выделить из общей массы. Прежде всего — преступность. Даже при полном пренебрежении статистикой этого рода, на основании немногочисленных косвенных свидетельств можно утверждать, что уровень преступности среди еврейских детей — служащих батальонов — был ниже, а уровень дисциплины выше общего уровня в батальонах. Рассмотрим, к примеру, сводный отчет о побегах нижних чинов и кантонистов в 1853 г. Из него следует, что побеги среди солдат христианского вероисповедания составили сорок три в год, среди солдат-евреев — ноль, среди кантонистов-христиан — пять (в одном из этих пяти случаев бежал выкрест из евреев) и, наконец, среди кантонистов-евреев — один. Заметим, что среди бежавших нижних чинов подавляющее большинство — солдатские дети из кантонистов и бывшие кантонисты. Единственный бежавший за этот период кантонист из малолетних евреев был отправлен для поправления здоровья в деревню под Ярославлем и не вернулся из отпуска. Даже если предположить, что он бежал, соотношение евреев-дезертиров к христианам-дезертирам составит один к пяти.

Одна из самых характерных черт кантонистского быта — воровство{379}. Убогая и строго регламентированная кормежка в сочетании с запретом выносить из гарнизонных столовых хлеб вынуждала кантонистов искать себе пропитание всеми доступными способами. Как правило, батальонные начальники закрывали на воровство глаза и даже покрывали виновных. За воровство съестного не наказывали и дел не заводили. Воровство проходило в кантонистских батальонах по линии быта, а не по линии Аудиториатского департамента (предшественника Военно-судного ведомства). Кантонисты терроризировали воровством и жульничеством как военных поселенцев, так и крестьян, торгующих на воскресных базарах. Умение украсть и не быть пойманным считалось особым искусством. Кантонисты устраивали нечто похожее на спортивное состязание, целью которого было украсть сдобную булку, пирог с мясом или калач. Мемуары русских кантонистов не позволяют определить, какое место занимали кантонисты из евреев на этих своеобразных состязаниях. Единственный уникальный случай, свидетельствующий о высоком мастерстве еврейских кантонистов в этой области, — пари, которое заключил во время смотра в 1856 г. под Уманью царь Александр II с генералом Трескиным. Когда начался смотр и учение, кантонист Ходулевич, из могилевских евреев, известный на весь дивизион своими блестящими воровскими способностями, ухитрился украсть у Александра II его карманные часы, за что и был награжден из рук изумленного царя двадцатью пятью рублями{380}.

Еще одним существенным отличием еврейских кантонистов были их профессиональные навыки. В послужных списках кантонистов из солдатских детей, как правило, значилось: «мастерству никакому не обучен». В случае с кантонистами-евреями ситуация прямо противоположная: почти все они за редким исключением владели каким-нибудь ремеслом{381}. Среди восьмидесяти трех евреев-кантонистов, направленных в штаб 5-й пехотной дивизии на нестроевые должности по распределению в 1858 г. из Воронежских батальонов, как, впрочем, и среди пятидесяти семи выкрестов, направленных во внутреннюю стражу, упоминаются представители самых разных ремесел: жестянщики, кровельщики, портные, сапожники, кузнецы, даже белошвейки{382}. Это обстоятельство существенно отличало как выкрестов, так и евреев от прочих кантонистов, вообще не знакомых с ремеслом. Тем не менее в этом, как и во многих других случаях, профессиональная карьера выкрестов складывалась не лучше, чем иудеев. Так, в ноябре 1857 г. при укомплектовании группы мастеровых для обслуживания придворных экипажей, из внесенных в список двадцати восьми человек десять мастеров были исключены: два обойщика карет из крещеных евреев, шесть шорников и два колесника из иудеев. Причина исключения — единая и для тех, и для других: ни евреи, ни выкресты в экипажные мастеровые не допускались{383}.


Таблица 3.6

Распределение кантонистов в армию в 1838 г.

  Казань Пермь Псков 4-ый полк Оренбург Троицк Верхнеуральск Воронеж Саратов Симбирск
Вероисповедание хр е хр е хр е хр е хр е хр е хр е хр е хр е хр е
1 Хорошо обученные 18 лет, годные к строевой 4 2 60 2 20 2             11 3 10 1 53 15
    1                       2       7  
2 Хорошо обученные до 18 лет, годные к строевой 7 4                             55 2    
                                13      
3 Мало обученные 18 лет, годные к строевой 11 40 64 18 19 15 48 3 8 35 3 23 4 16 8 1 4 56 5
1   4       15       9   1           2  
4 Мало обученные до 18 лет, годные к строевой 10 33     7 11 31 5 3 52 12         38 6 4
        1   10       2           3   1  
5 Годные к нестроевой{384} 10 22 23 1 19 5 46 3 5 12 3 9 120 1 9 1 20 5
        3   16           1       2      
6 Инвалидные роты 3 4         66 3     3                
1                                      
7 Негодные ни к какой службе 4 3                             4    
1                                      
8 Умерших 1 2 4 2     1                    
Всего 53 110 156 21 71 33 232 14 16 110 20 35 20 16 132 2 138 10 140 20

Источники: Казань — РГВИА. Ф. 405. Оп. 5. Д. 2703. Л. 10–11, 14–15, 17–43; Пермь — Там же. Л. 128–139, 154, 185–188, 193; Псков — Там же. Л. 131–153; Нижний Новгород — Там же. Д. 2705. Л. 47–66; Оренбург — Там же. Д. 2707, Л. 3–9; Троицк — Там же. Л. 72–76; Верхнеуральск — Там же. Л. 98–99; Воронеж — Там же. Д. 2701, Л. 1—49; Саратов — Там же. Л. 83—115; Симбирск — Там же. Л. 141–194; из двух цифр одной колонки: верхняя — христиане, нижняя — выкресты.


При распределении в армию из батальонов военных кантонистов евреи проявляли те же основные свойства, что и их христианские сослуживцы. Как видно из таблицы 3.6, в 1838 г. евреи составляли 371 из 1349, т. е. 26 % выпускников кантонистских батальонов. С учетом крещеных евреев это число составит 35 % от общего числа распределенных в войска. Отношение выкрестов к евреям составляло 1:4, т. е. 20 % от всех евреев, выпущенных из батальонов кантонистов. Смертность среди выпускников — 3 умерших еврея и 7 христиан — дает совершенно одинаковый процент для обеих групп — 0,8 %. Приняв число выпущенных еврейских кантонистов за 100 %, мы получим весьма любопытный статистический материал, дающий объективную картину прохождения евреями военной службы в батальонах военных кантонистов. Прежде всего обратим внимание на то, что среди хорошо обученных военных кантонистов — до начала массового обращения их в православие — некрещеных было почти вдвое больше, чем крещеных{385}. В относительных цифрах хорошо обученные евреи составляли 8 % от общего числа выпускников 1838 г., в то время как среди христиан этот процент был вдвое выше (19 %). Это соотношение сохраняется и в абсолютных процентах: евреи-кантонисты, крещеные и нет, дают 20 % от общего числа хорошо обученных кантонистов, иными словами — вдвое меньше, чем их процент среди выпуска 1838 г. Большинство кантонистов из евреев составляют (как и у христиан) малообученные — 275 из 371, т. е. 73 %{386}. Малообученные кантонисты составляли большинство среди евреев и христиан также в Пермском батальоне в 1839 г.: 70 христиан и 15 евреев малообученных, по сравнению с 48 христианами и 1 евреем из хорошо обученных{387}. Это означает, что в большинстве своем евреи, как и подавляющее большинство христиан, проявляли средние способности по службе.

Однако самое поразительное среди этих данных — число годных к строевой службе. Вопреки общепринятому мнению, что евреев не брали в строевую службу и что они занимали в основном нестроевые должности, распределение 1838 г. показывает, что 65 % еврейских выпускников кантонистских батальонов были признаны «годными к строевой». Этот процент не только сравним, но он даже немного выше соответствующего процента христиан, годных к несению строевой службы, равного 63 % (613 из 978). Обратим внимание еще на один неожиданный вывод: евреи, известные по позднейшей антисемитской литературе своим легендарным слабосилием и физической незрелостью, дали 123 кантониста в возрасте до 18 лет, годных к службе (33 % от общего числа евреев), тогда как христиане — только 197, т. е. 20 % от общего числа выпущенных в армию христиан. Это значит, что по своим физическим данным евреи 17-летнего возраста не уступали христианским сотоварищам и даже превосходили их, поскольку давали в полтора раза больше годных к строевой службе 17-летних выпускников. И последний неожиданный вывод: среди не годных ни к какому роду службы евреи дают почти такой же (фактически несколько меньший) процент, как христиане, соответственно 0,80 % и 0,92 %. Соотношение между выкрестами и евреями сохраняется и среди наиболее подготовленных к службе: 72 выкреста из евреев относятся к общему числу выпускников из евреев как 1:4 (19 %). Крещеные евреи, таким образом, не представляли собой особой группы, наделенной яркими талантами, способностью к обучению или спецификой карьеры, по сравнению с оставшимися в своей вере. А сами еврейские кантонисты своей основной массой не выделялись из общего числа кантонистов, при том что наиболее выносливые из них превосходили по своим качествам христианских собратьев.

Сравним теперь полученные результаты с аналогичными результатами для христиан. В 1838–1839 гг. еврейские кантонисты вообще не значились среди достигших 17–18 лет и готовых к выпуску в следующих батальонах: Смоленском, Витебском, Ревельском, Томском, Омском, Иркутском, Тобольском, Новгородском, Петровском{388}. Среди кантонистов упомянутых батальонов хорошо обученных был 81 выпускник (29 %), малообученных — 174 (63 %), неспособных к строевой службе — 23(%){389}. Значительный перевес малообученных, таким образом, не был чем-то особенным для кантонистов-евреев: в смысле учебных успехов и в этом случае они ничем не отличались от своих христианских сотоварищей{390}. Последнее обстоятельство, говорящее в пользу того, что в первое десятилетие судьба еврейских кантонистов во многом совпадала с судьбой выкрестов и христиан, — способ распределения кантонистов по войскам. Все еврейские кантонисты, распределенные в 1838 г. в строевую службу, были направлены (вместе с выкрестами и христианами) в учебную дивизию 4-го пехотного корпуса{391}, во 2-й учебный карабинерный полк, в городские гарнизоны, а также машинистами и истопниками на казенные пароходы{392}. Крещеный еврей Альтемберг и оставшийся в своей вере Мильштейн из Воронежского батальона попали вместе в Каргопольский драгунский полк{393}. В 1839 г. малообученные евреи Псковского батальона были направлены вместе с кантонистами из христиан в 1-й карабинерный учебный полк и в резервную дивизию пехотного корпуса; и те и другие из не способных к строевой службе — в госпитальные полки Варшавского сухопутного госпиталя{394}.

Доставлявшие столько хлопот военному начальству сразу после призыва и появления в батальонах кантонистов евреи, похоже, перестают быть нежелательным элементом при распределении в армию. В батальонах, выпускавших в армию сотни еврейских кантонистов, мы не находим никаких упоминаний о кантонистах из евреев, забракованных военным начальством. Так, например, полковник Гулевич, командир 3-го учебного карабинерного полка, в своем рапорте просил не присылать кантонистов к нему в полк «по вялости, тупоумию и дурной фигуре». Он приложил к рапорту список из 114 человек, присланных в полк для прохождения службы и не способных, с его точки зрения, нести строевую службу. Поскольку в списках всегда указывалось вероисповедание, и — если оно дано не по рождению, то с какого года, а для евреев, кроме того, и их прежние имена, — мы можем судить, что среди 144 человек, им забракованных, не было ни одного еврея{395}. Среди других жалоб такого же рода на «тупоумие и неспособность» тридцати кантонистов Санкт-Петербургского батальона мы также не находим евреев{396}.

Попытки гражданских властей выделить евреев из общей массы кантонистов, чтобы взвалить на них вину за собственное разгильдяйство, наталкивались на жесткий отпор военных начальников, о чем свидетельствует, в частности, отношение к этой проблеме командования Саратовского батальона. В 1839 г. военное управление г. Саратова направило графу Клейнмихелю рапорт о распространившихся в Саратове и окрестных городах Вольске и Кузнецке слухах о злонамеренных поджигательствах, совершенных евреями-кантонистами. Жители требовали убрать всех кантонистов-евреев с постойных квартир. Между строк в рапорте читается, что население жаждет мести, поскольку при пожарах неоднократно видели праздношатающихся кантонистов, предположительно — евреев. Начальник Саратовского батальона провел тщательное расследование и доложил, что всего под его началом 1281 кантонист, 255 крещеных евреев и 53 некрещеных. Из всех еврейских кантонистов 59 живут вместе в казарменном помещении. Между прочим, сходство этой цифры с числом некрещеных евреев означает, что «оставшиеся в своем вероисповедании» держались друг друга. Приложив к отчету цветную карту-схему размещения кантонистов в Саратове, он пришел к выводу, что военное начальство обязано категорически «опровергать слухи» и «отклонять рождающиеся нелепости», направленные против еврейских кантонистов{397}.


Религиозный бунт в войсках

Неприятности в Управлении военными поселениями в связи с выкрестами начались, вероятно, уже в 1856 г., а к 1860 г. они приобрели скандальный характер. В ноябре 1856 г., во время пребывания государя императора в Киеве, трое кантонистов-выкрестов из евреев осмелились подать Его Величеству жалобу на насильное обращение в православие. Александр II жалобу принял и повелел киевскому военному губернатору «разобраться и доложить». Генерал-губернатор объяснил, что жалоба бессмысленна и что наглецов, нарушивших процедуру подачи такого рода бумаг, следует отправить в монастырь. «Лучше в Восточную Сибирь», — распорядился Александр{398}.

Следующий инцидент по масштабу также был весьма скромным, замять его не составило особого труда. В 1856 г., как следует из рапорта командира 1-го стрелкового батальона, пятеро кантонистов (выкресты из иудеев) отказались от крещения и пожелали вернуться к прежней вере. Произошло это во время прохождения ими службы в мастеровых командах Санкт-Петербурга. Начальник мастеровых команд в ответ на запрос начальства только развел руками от беспомощности: «во вверенной мне мастеровой команде пятьсот человек иудейского закона, находящихся у вольных мастеров. Наблюдать за пятью выкрестами нет никакой возможности, лучше их отправить в кантонистские заведения»{399}. Всех пятерых удалили из батальона и приступили к их «проработке», о которой в деле, разумеется, ничего не сообщается. Военным начальством была выработана и навязана кантонистам единая формула, мол, кантонисты заявили о своем возвращении в иудаизм «по глупости». В объяснительных записках, написанных словно по единому шаблону, фигурирует выражение «по глупости», из чего ясно, что записки были продиктованы насмерть запуганным кантонистам кем-то из непосредственного начальства. Трое, таким образом, согласились остаться в православии. Два оставшихся иудея — Варлам Банщик и Варлам Нога — упорствовали. В дело вмешался Священный синод, предложив отправить упрямцев в какой-нибудь из православных монастырей и содержать там, «пока не раскаются»{400}. Банщика и Ногу отправили в Юрьевский монастырь, решив, что с бунтовщиками покончено. Между тем оказалось, что скандал в Департаменте военных поселений только набирает силу.

В конце 1856 г. партионный офицер Усов, прапорщик 1-го Архангельского гарнизонного батальона, сопровождавший группу кантонистов на службу в 6-й армейский корпус, доложил начальству, что сорок один кантонист из крещеных евреев отказывается исполнять обряды христианской религии, а трое — Юдович, Лезирович и Мейерович — продолжают исполнять ритуал по еврейскому обряду. Штаб корпуса внутренней стражи, в непосредственное распоряжение которого должны были поступить кантонисты, затребовал на всех выкрестов послужные списки, организовал специальную комиссию и в течение первой половины 1857 г. вел следствие{401}. Между тем о своем нежелании оставаться в православии объявил, кроме сорока одного, еще пятьдесят один крещеный еврей, к которым впоследствии присоединилось еще шестнадцать. «Отказываются ходить по субботам на работу и называют себя евреями», сообщали донесения по Военно-морскому флоту, ужасаясь масштабам происходящего; 103 человека (!) «в аракчеевских казармах молятся по еврейскому закону», пользуются молитвенниками и другими предметами культа{402}. Расследование вел штаб-офицер Соколов, допросивший не только кантонистов и архангельское батальонное начальство, но и их крестников. Одновременно комиссия привлекла к следствию нескольких евреев, служивших в Кронштадте и проходивших ранее обучение в Архангельске, среди них матросов Фейферта и Федцлера. Матросы подтвердили, что в батальоне силой заставляли учить православные молитвы, жестоко наказывали за каждый проступок и советовали перейти в христианство, чтобы избежать дальнейших наказаний. Какого рода наказания и за какие проступки — об этом следственные документы умалчивают.

Сами кантонисты на допросах признались, что решили согласиться на крещение под давлением, причем, заметим особо, только для того, чтобы по выходу из батальонов возвратиться в иудаизм. Устроив генизу для книг и предметов еврейского ритуала, они терпеливо ждали, пока их не переведут из кантонистских батальонов в армию, чтобы откопать свое имущество и возобновить отправление культа{403}. Однако показания крестников и батальонного начальства оказались весомей свидетельств еврейских матросов и кантонистов-выкрестов. Как и в большинстве подобных случаев, имевших место в 1856–1860 гг., следственная комиссия, прибегнув к методам, о которых можно только догадываться, убедила кантонистов оставаться в православии. В отчете следствия утверждалось, что показания кантонистов не подтвердились и что все они приняли христианство добровольно, без всяких принуждений. Дело было закрыто, хотя среди прочего в деле было отмечено (как бы для служебного пользования), что для обращения кантонистов применялись «не одни только кроткие меры увещеваний и вразумлений»{404}. Важно заметить, что делу не был дан ход и оно не было передано в Аудиториатский департамент. То же самое произошло с десятью «совратившимися в иудейство» нижними чинами санкт-петербургских флотских экипажей, числящимися по формулярам православными. Когда они отказались исполнять православные обряды и объявили себя военнослужащими иудейского закона, их перевели из морского ведомства в военное и направили в санкт-петербургский внутренний гарнизон — подальше от посторонних глаз и скандала{405}. Пытаясь сохранить честь мундира, отдельные департаменты Военного министерства предпочли самостоятельно разбираться с каждым конкретным «религиозным бунтом», чем заводить судебный процесс с оглаской на все военное ведомство. Эти бунты не заставили себя ждать{406}.

12 декабря 1858 г. в Московскую команду мастеровых из Киевского батальона военных кантонистов прибыл 161 человек, из них 37 евреев, принявших православие. Среди них — Александр Белецкий, Афанасий Гликсберг, Нестор Цукер, Андрей Дрикер, Кирило Якубович, Герасим Финкельштейн, Василий Гохман, Тимофей Езерский и другие. Все они с православными греко-русскими именами и выразительными еврейскими фамилиями. По прибытии в мастеровые тридцать семь выкрестов назвались прежними еврейскими именами и заявили, что «не крещены и православной веры не принимали». Разгневанный полковник Десимон, командующий Киевским батальоном военных кантонистов, немедленно отправил рапорт в Управление военных поселений с требованием арестовать всех кантонистов поодиночке и предать военному суду по всей строгости закона{407}. А пока в Управлении принимали решение, Десимон начал расследование сам: ему лучше всех комиссий было известно, какими методами в Киеве обращали в православие. Первые расспросы показали, что все кантонисты были приведены к православию в 1853–1855 гг. В 1854 г. для увещевания перейти в православие многих кантонистов собирали в классы к протоиерею Ремезову. Другие утверждали, что их малолетками насильно водили в. церковь. При обыске оказалось, что ни один из тридцати семи не имел нагрудного креста, а у Серапиона Смаркатенко (его еврейское имя в деле не упомянуто) найден на груди «еврейский лапсердак» (т. е. «талескотн»), а также еврейские книжки, «по которым он с товарищами молился». И хотя все это у Смаркатенко было отобрано, в действиях начальства ощущалась нерешительность и даже растерянность: как поступить с кантонистами?

Начались индивидуальные вызовы на допрос. Кантонисты держались как завзятые подпольщики. Афанасий (Пинхес) Гликсберг на допросе утверждал, что священника Ширяева не знает, о крестном Петре Прокуде ему неизвестно, на исповеди он никогда не был, к Ремезову на занятия по закону божьему не ходил, наградных денег за крещение не получал и, по какой причине в письменных отчетах его именуют русским именем, не знает. Его товарищ Тимофей (Мошка) Езерский был более настойчив. Крещения он не принимал, поручику Симоновичу, который называл его русским именем, заявил, что не крещен, у причастия никогда не был, ефрейтор посылал его в церковь, но он туда не ходил. Сам Езерский исполнял ритуал по еврейскому обряду в 5-м батальоне, в чем никто ему не препятствовал. Его увольняли на еврейские праздники, однако в день допроса он был по неизвестным для него причинам наказан розгами за самовольную отлучку на один из таких праздников.

Сообразив, что обычные расспросы кантонистов ни к чему не приведут и что они получают возможность открыто заявлять о своей точке зрения на происходящее, им стали задавать вопросы провокационного характера. У Василия (Лейзера) Мооса не стали спрашивать, ходил ли к причастию, а спросили в лоб: еврейский закон соблюдаешь? деньги возле церкви за крещение получал? может, ваш брат-кантон ист повстречал по дороге какого-нибудь солдата-еврея из взрослых, который вас всех и надоумил отказаться от крещения? Василий Моос отпарировал: еврейский свой обряд исполняю тайным образом, молился, где приходилось, на еврейские праздники ни меня, ни других кантонистов из батальона никуда не увольняли, солдата никакого на пути не встречал… А что касается денег — да, какой-то неизвестный около церкви раздавал нам по пятьдесят копеек «на [сапожные] щетки и ваксу». После очных ставок, допросов и, как мы полагаем, несомненных запугиваний и угроз двадцать пять человек «вразумились» и дали о себе исповедные сведения. Среди них — Лаврентий Гликсберг, Тимофей Езерский, Василий Моос, Федот Бойм. На них были получены чистенькие, словно накануне написанные справки о крещении, а также сведения от киевских священников, что они были у причастия. Вероятно, испугавшись документированных свидетельств и не умея как следует разбираться в их подлинности, кантонисты дали подписку, что остаются в православии. Текст подписок практически у всех одинаков. Во всех фигурирует ключевое утверждение, что «по глупости своей» они сказали, будто были крещены по принуждению. Тем не менее двенадцать человек — на которых тоже были доставлены свидетельства о крещении — продолжали упорствовать{408}.

И тут полковнику Десимону и его помощникам пришла в голову светлая мысль: свалить все на разлагающее влияние взрослых еврейских солдат, которые и надоумили кантонистов публично заявить о своем выходе из православия{409}. Действительно, во время следования партии кантонистов в Москву им могли встречаться солдаты, рассказывавшие, что, дескать, им удалось доказать, что их крестили по принуждению, поэтому им позволили остаться в еврейском законе. Этот ход позволял Десимону, во-первых, снять с себя и с киевского начальства вину и взвалить ее на пронырливых евреев, а во-вторых, заявить, что никаких свидетельств насильного крещения во время расспросов не обнаружено. Иными словами, все кантонисты приняли крещение добровольно, однако были совращены 154 Евреи и русской армии взрослыми. Поэтому в управлении училищ шум решили не поднимать, следствия не производить, сделать упорствующим увещевание, а затем — распределить их на службу в Сибирские линейные батальоны, «с тем, чтобы в свободное от службы время привести их к раскаянию»{410}.

Однако остановить массовые отпадения от православия, неслыханно скандальные для 1850-х годов, уже не удалось. События нарастали снежным комом. Поздней осенью 1858 г. в Одессу поступило 119 кантонистов для распределения на службу в полки 5-го армейского корпуса. Из них 44 выкреста из евреев подали жалобу, что они окрещены вымогательством, побоями, голодом и прочими насилиями, «безо всякого предварительного приготовления в познании догматов веры»{411}. Поскольку это была третья за два с половиной года попытка коллективного выхода кантонистов-евреев из православия, Управление переполошилось не на шутку. Мы подробно остановимся на разборе этого дела, поскольку все остальные имеющиеся на сегодняшний день материалы о насильном обращении кантонистов либо написаны мемуаристами много лет спустя после описываемых событий, либо, как мы увидим в главе VII, представляют собой косвенные свидетельства, пропущенные через призму художественного вымысла. В целом сведения, полученные в результате следствия, подтверждают описания насилия над еврейскими детьми, знакомые нам по воспоминаниям и художественной литературе, — правда, с целым рядом весьма существенных оговорок.

На сей раз следствие велось более пристрастно, чем в 1857 г. Комиссия действительно пыталась разобраться, что же произошло в Киевских учебных ротах, хотя, как и раньше, всем военным чинам предписывалось не давать делу огласки. Сами кантонисты решили быть более откровенными. Во всяком случае, механизм обращения малолетних евреев в православие обрисован в их допросах весьма красноречиво. Александр Хуне, малограмотный, шестнадцати лет, из евреев Варшавской губернии Кутновского уезда местечка Гомбии, рассказал, что «дядька Мостак» (кантонист из служивых) уговаривал его, двенадцатилетнего, согласиться на крещение, а если не согласится — будут сечь розгами и не дадут есть. Ивана Новикова, также из евреев Варшавской губернии, «дядька Свинтовский» бил палкой, после чего он заболел и был отправлен в госпиталь, а потом в деревню на поправку. Когда же его вернули обратно в батальон, дядька Свинтовский снова стал принуждать и бить его. На вопрос комиссии, почему же он не объявил об этом, Новиков ответил, что «кантонисты всегда били тех, кто скажет о насильном обращении в православие». Кантонист-выкрест из евреев Мильштейн бил каталкой по рукам в течение двух недель еврея-кантониста Викентия Дамского из Люблинской губернии, Челецкого уезда. Через две недели, стоя перед фронтом, фельдфебель Антонов объявил: кто не желает креститься — выйти из строя. Дамский вышел. Антонов ударил его два раза по лицу рукой и сказал: «Постой, подлец, я тебе дам». На другой же день Дамский был насильно окрещен. Евсей Вайцман, еврей из Радомской губернии, рассказал на следствии: капитан Бородин приказал фельдфебелю Антонову, чтобы «до завтра все пожелали креститься». Тогда его и еще нескольких мальчиков стали бить линейкой по рукам и каталкой по подошвам ног, а через два дня забрали нескольких человек в церковь «без всякого познания молитв». Евсею Гройскопу Радомской губернии Сандомирского уезда местечка Кийматова «дядька» колол иголкою пальцы и ставил ногами на горячую жесть. Затем его повели в церковь, где облили водой, т. е. окрестили, причем ни своего крещеного отца, ни матери Тройской не видел, иными словами — во время ритуала они не присутствовали. Жаловаться было некому: попытки добиться справедливости пресекались самым решительным образом. Аверкий Жирока, крещеный кантонист из евреев Плоцкой губернии Остромского уезда из села Зарам хотел подать жалобу, но его не выпускали из казармы и усилили побои{412}.

Получив такие показания, следственная комиссия Управления впервые решила допросить с пристрастием и высокопоставленных участников дела, полковника Десимона и генерал-майора Базилевского. Вопросы, которые им были заданы, свидетельствуют о том, что комиссия была настроена решительно. Соблюдались ли меры убеждения и увещевания? Были ли крещены какие-нибудь кантонисты на третий — седьмой день пребывания в батальоне? Каковы причины болезней отправленных в лазарет Железнова, Гройскопа и Новикова? Врач Лукин отверг подозрение в том, что кантонисты поступили с увечьями. Указав даты прибытия кантонистов в госпиталь и даты их выписки, он сообщил диагноз: горячка. Генерал-майор Базилевский признал все показания кантонистов несправедливыми, «произошедшими по подговору каких-либо евреев, всегда способных и склонных ко всякого рода пронырству». Командир 2-й учебной бригады отметил, что, когда он инспектировал Киев и окружающие деревни, где располагались учебные роты кантонистов, ни один из кантонистов не высказал никаких претензий, и вообще он «ничего подобного не слыхал». Поручик Бородин пытался оправдываться, признав, что «склонить евреев к принятию православия и научать в короткое время тех, кто изъявлял желание, возлагалось на кантонистов-дядек». По утверждению Бородина, «многие согласились добровольно, потому что кантонисты-выкресты называли их в батальоне жидами». А полковник Десимон в докладе по Управлению училищ заявил, что все показания кантонистов — выдумки и что никаких принуждений не существовало{413}.

Единственное, чего не учел Десимон, — наступила другая эпоха. Именно об этом свидетельствует развитие следствия. Комиссия не пошла на поводу у армейского начальства. Члены комиссии рассуждали так: если Гройсман был в лазарете с таким серьезным диагнозом, как горячка, вряд ли ему хватило недели (с 10 по 18 июля 1854 г.), чтобы выздороветь. Значит, врач Лукин лжет. Вероятно, он получил соответствующие инструкции генерал-майора Базилевского. Значит, и Базилевский лжет. А подговорил его, вероятно, полковник Десимон. Это вовсе не означает, решили в комиссии, что военное начальство следует призвать к ответственности. Тем не менее комиссия пришла к выводу, что показания кантонистов заслуживают уважения. По результатам работы комиссии было принято несколько решений, из которых два — нечто неслыханное в армейской практике. Генерал-майору Базилевскому было сделано строгое замечание. Полковнику Десимону за то, что не расспросил ни нижних чинов, ни кантонистов, был объявлен строгий выговор. Кроме того, было решено «не предоставлять ему места в новом управлении военного ведомства» (при предстоящей реорганизации Департамента военных поселений в Управление военных училищ). Дело было отправлено киевскому генерал-губернатору на дорасследование. Вспомнили и о циркуляре 1849 г. — не применять к евреям-кантонистам никаких насильственных мер при крещении. Старый, десятилетней давности циркуляр Николая в конце 1858 г. был снова разослан по всем батальонам военных кантонистов. Военный министр подписал специальный циркуляр № 2400 и отправил его в Священный синод, на основании которого Синод издал распоряжение, подтверждающее запрет на насильное обращение кантонистов из евреев в православие{414}. Но самое поразительное было не в этом, а в том, что из сорока четырех подавших жалобу, как и в предыдущих случаях, все сорок четыре заявили, что крещением довольны и пожелали остаться в православии{415}. Ниже мы остановимся на возможных причинах такого решения.

Последний из известных нам скандалов разыгрался в 1859 г. Командир внутреннего гарнизона майор барон Фредерикс доложил в Управление военных училищ, что из числа партии военных кантонистов Киевских батальонов — всего 101 человек — поступило 32 человека выкрестов. При сдаче партии в дивизию они объявили, что приняли православную веру не по собственному желанию, а по принуждению. Среди них оказались поступившие в Калужский пехотный полк Петр Цигельман, Митрофан Давыдович, Павел Райзвасер, Иван Рольницкий, Павел Франкшулер, Терентий Златочасюдирж{416}. Все они были крещены в 1853–1855 гг. А кантонист Гольдштейн, прибывший в Плоцк для поступления в войска из тех же киевских батальонов военных кантонистов, подал жалобу на доставившего его подпоручика Раздеришина, насильно склонившего его к крещению. Следствие было начато без промедлений. На Раздеришина было заведено судебное дело. Во время опроса среди кантонистов еще трое — Асей Финкельштейн, Яков Сар и Кузьма Исович — также упомянули, что крещены по принуждению. Тем не менее все кантонисты — кроме двоих, отправленных в монастырь, — согласились остаться в православии. Следствие оставило после себя любопытный документ, чуть ли не впервые критикующий принятые в армии методы крещения евреев: «…производилось подробное исследование, но никаких положительных доказательств в подтверждение или опровержение претензий не открыто (в этой группе кантонисты не объяснили, в чем состояло принуждение. — Й. П.-Ш.), обнаружено только, что вообще при обращении евреев не вполне соблюдались установленные для сего правила и не всегда с должным усердием употреблялись меры душевного убеждения и назидания» (курсив мой. — Й. П.-Ш.) — Дело было приказано кончить административным порядком, а показания кантонистов приобщить к судебному делу о Раздеришине{417}.

Разумеется, среди насильно крещенных было немало таких, кто действительно был доволен крещением и искренне соглашался остаться в православии, хотя в этом случае непонятно, зачем было предъявлять жалобу, да еще и коллективную, на насильное обращение. Кантонистов, вероятно, запугивали, прежде всего — их новые командиры, грозя поодиночке отправить их в самые отдаленные части империи. Почему же, несмотря на очевидное насилие, совершенное над детьми, им не было позволено возвратиться к своей вере? Прежде всего потому, а может быть, и только потому, что до судебной реформы Александра II, согласно действовавшему в 1850-е годы Уложению о наказаниях, отпадение от православия считалось одним из тягчайших преступлений. За подговоры к отпадению виновного лишали всех прав состояния и ссылали на восемь — десять лет в каторжные работы, иногда с наложением клейм. Уклонившихся от православия «отправляли к духовному начальству для увещевания и вразумления»{418}. Закон не предусматривал никаких возможностей для легального уклонения от православия{419}. Уклонившихся следовало любыми способами возвратить к православию, лишив их на время их сопротивления всех прав состояния и отдав имущество в опеку.

Неудивительно поэтому, что из выразивших протест кантонистов только единицы упорствовали в своем решении. Так, Владимир (Давид) Самсон, родом из Виленской губернии, служивший в Псковском батальоне военных кантонистов, 12 декабря 1860 г. заявил, что никогда бы не решился изменить «веру родителей своих», если бы не насилие со стороны учителей неранжированного батальона бывшего 1-го учебного карабинерного полка. Священник Захария Образцов пытался увещевать Самсона, но его уговоры ни к чему не привели. По свидетельству священника, Самсон не знал ни еврейского языка, ни закона, а знал только почерпнутое из христианства: про ангелов и святых, про чудеса и будущую жизнь, умел различать царство небесное и ад и тем не менее упорствовал. По мнению священника, виной тому — «значительный состав евреев в его команде» (не принявших крещение). Самсона, как и других упрямцев, по решению Управления военных училищ, «для прекращения общения с евреями» сослали в Восточную Сибирь в линейный батальон, дабы «увещевать в свободное от службы время к раскаянию»{420}. Еще через год после этих событий Нога и Банщиков, первые жалобщики, заключенные в Юрьевский монастырь, раскаялись, за что были освобождены из монастыря и в 1861 г. назначены на службу в Новгородский батальон военных кантонистов. Проследить их дальнейшую судьбу не представляется возможным.

Вряд ли можно утверждать однозначно, что на этом инциденте заканчиваются попытки кантонистов-выкрестов возвратиться к своей традиции или что с этих пор они окончательно утверждаются в православии. Похоже, что граница, разделяющая выкрестов и оставшихся в прежнем иудейском вероисповедании, была зыбкой, православие — чисто формальным, и колебания как в одну, так и в другую сторону зависели от многих обстоятельств, прежде всего — от того, где находились кантонисты. К чему приводили массовые попытки отказаться от христианства в армии, мы уже видели. Однако были и совершенно другие — правда, более поздние — примеры, когда позавчерашние кантонисты, казалось бы, раз и навсегда обрусевшие, заявляли о своем возвращении в иудейство. Чаще всего это происходило либо со взрослыми евреями, вышедшими из кантонистского возраста и попавшими в армию, либо с вышедшими в бессрочный отпуск, в запас.

Архангельский кантонист Ицкович выполнил данное себе обещание вернуться в иудаизм — правда, со значительным опозданием, после увольнения в запас армии{421}. Мы об этом знаем из его мемуаров, умалчивающих, по неизвестной причине, об упомянутом следствии над архангельскими кантонистами. Очевидно, что после следствий 1856–1860 гг. решения об окончательном уходе из православия принимались бывшими кантонистами после увольнения. Однако и в самом военном ведомстве были такие случаи. Так, 15 мая 1867 г. воинский начальник Хассав-Юртовского военного госпиталя донес, что лекарский помощник упомянутого госпиталя, коллежский регистратор Корабельников, выкрещенный из евреев в православные, отступил от православия в иудейство и склонил к отпадению свою жену Александру и детей. Увещевания священника 80-го Кабардинского пехотного полка отца Иоанна Санесаревского ни к чему не привели. В Главном штабе возмутились тому, что о совращении не было доложено раньше, и потребовали судебного разбирательства.

Следствие выяснило, что Корабельников был выкрещен в 1843 г. в Воронежском батальоне военных кантонистов, согласившись на крещение только вследствие истязаний и угроз со стороны начальственных лиц. На следствии открылся весьма любопытный факт: жена Корабельникова, православная старообрядческой веры, на допросе признала, что ее муж, заключая с ней брак, предупредил ее, что выкрещен из евреев и что он рано или поздно перейдет в иудейство. Через пять лет после замужества семья Корабельниковых переехала в Александровскую станицу, где проживали субботники. Сойдясь с субботниками, жена Корабельникова переняла у них обрядность, что помогло ей впоследствии перейти в иудейство. Детей — Феклу шестнадцати лет и Семена двенадцати лет — Корабельниковы учили еврейскому закону, хотя, боясь наказания и преследований, двух детей крестили. Дети, как оказалось, знали, что крещены, но в церковь никогда не ходили, умели читать и писать по-еврейски и на допросах заявили, что еврейского закона не изменят. Третью дочь, родившуюся, вероятно, незадолго до скандала, Корабельниковы крестить отказались{422}.

Местное начальство, пытаясь загладить оплошность с «недоносом» (опозданием донести о совращении), потребовало крайних мер: отобрать у Корабельникова бронзовую медаль за участие в Крымской войне, лишить всех прав состояния и сослать в каторгу на восемь лет. В расследование вмешалась жена Корабельникова, обратившись в Главный штаб с ходатайством о муже — верноподданном солдате беспорочной службы, участнике Крымской войны, дважды раненном в боях с горцами. Принятое военно-судным ведомством решение по этому делу — образец бюрократической казуистики. Официальное распоряжение Главного штаба звучало вполне либерально, в лучших традициях эпохи Великих реформ: «Корабельникова…не подвергая наказанию, не лишая прав и преимуществ — отправить на жительство в одну из губерний России». Неофициальное решение несколько от него отличалось — и по форме, и по интонации: исключить из чинов военно-медицинского ведомства, уволить со службы, объявить об увольнении в Высочайшем приказе, но не упоминать о последовавшей конфирмации и без объявления причин увольнения. Иными словами — в противоположность официально объявленному решению — лишить прав состояния (возможно, и пенсии), права зарабатывать медицинской практикой. Вместе с тем истинные причины увольнения Корабельникову назвать устыдились, либо побоялись кассационной жалобы и огласки. Корабельниковых мог утешать лишь тот факт, что выслали их по непонятным причинам не в Иркутск, а в Харьковскую губернию{423}.

У нас нет никаких оснований полагать, что судьба тех, кто пытался возвратиться к традиции отцов после увольнения в запас, была счастливей, чем у восемнадцати-двадцатилетних мальчишек, переведенных из кантонистских батальонов в армию. Скорей наоборот: к сознанию былой армейской несправедливости примешалась горечь цивильного бесправия и беспомощности. Так, в 1871 г. бессрочно-отпускной Шмуйло Розенфрукт, из мещан Радомской губернии, отслужил с 1854 г. положенный ему срок в Киевском батальоне военных кантонистов, поселился в Москве и попытался восстановить связи с родными. На него поступил донос, поскольку в военном ведомстве его считали Гаврилой Розенфруктом, принявшим крещение в год его зачисления кантонистом в Киевский батальон, а вовсе не иудеем Шмуйло (Шмуэлем, Самуилом). Его дело переслали в МВД, в Департамент духовных дел иностранных исповеданий, где ему инкриминировали «совращение в иудейство»{424}. Чем завершилось его дело (оконченное в 1875 г.), мы можем судить по аналогичным делам, скажем, его земляка Мейера Гольдштейна, также уроженца Радомской губернии и такого же, как и Розенфрукт, выпускника Киевского батальона военных кантонистов. С 1858 г. Мейер, названный в батальоне при крещении Николаем, служил во 2-й пехотной дивизии, где исполнял обряды иудейской веры, за что и подвергался наказанию. Но даже после четырех лет монастыря он упорствовал и, устроившись по увольнении в запас сапожником в Курляндии, писал прошения в Военное министерство с поразительной просьбой — вернуть ему его имя. «Вместо заслуженной награды за беспорочную службу — выхожу в отставку, лишаясь имени своего, назначенного мне по иудейскому закону. Прошу вернуть мне имя и не считать в православии…»{425}. В ответ на запрос Главного штаба Департамент духовных дел МВД ответил, что Гольдштейна следует отдать под суд за отступничество и что отступники от православной веры «назидаются в истинной вере и увещеваются духовным начальством»{426}. За Гольдштейном был установлен полицейский и церковный надзор. Его завидное упорство не дало результата: все его просьбы рассматривались МВД как «не заслуживающие уважения»{427}.

Как такого рода людей воспринимали местные еврейские общины — и как реагировали на подобные прошения местные власти? По донесению киевского, подольского и волынского генерал-губернатора, в случае с Иваном Шпигелем, которого в 1852 г. девятилетним забрали в кантонисты и окрестили против воли, все еврейское население г. Заславля (Изяслава Волынской губернии) способствовало его отступничеству. По указанию полиции благочинный Давидович пытался увещевать Шпигеля, но столкнулся с его упорным сопротивлением. Удивительно, что товарищ прокурора Томский считал рекомендуемые меры наказания — например, ссылку в Тобольск — глупостью. Он рекомендовал не ссылать Шпигеля, но «дать ему исповедовать иудаизм гласно»{428}. Начальство было иного мнения: допрос Шпигеля в присутствии местного священника был назван «исповедью», а если Шпигель исповедуется — значит, он православный и его следует вернуть на путь истинный. Его сослали подальше от общины, в Костромскую губернию, под полицейский надзор, и сняли с него надзор только после того, как сам Иван Семенович Шпигель дал подписку, что снова не совратится в иудейство{429}.

Такая же судьба постигла и многих других — отставного рядового Николая (Гирша) Рыжкова, крещенного в 1851 г. в Новгородском батальоне, прослужившего полный срок в Ингерманландском пехотном полку и судимого за совращение в иудейство{430}; писаря Эпельмана, крещенного в 1851 г. в Кунгурском батальоне, упорствующего в своем желании возвратиться в иудаизм: его заточили в монастырь, откуда он бежал и явился к военным властям с просьбой учинить над ним гласный военный суд{431}; Арье Моргенштерна, бывшего военного кантониста, крещеного, пожелавшего вступить в брак с еврейкой Рахилью: Арье отказался от положенного ему (христианину) производства в чин, только чтобы остаться иудеем и жениться, но его посадили на восемь месяцев в тюрьму, а после отправили на перевоспитание к духовному начальству{432}. За каждым из этих имен — горькая судьба и исковерканная жизнь. Чего стоит, например, дело отставного рядового Семена (Зухера) Кляса, начатое в 1869 г.: Кляс, вероятно, в бытность кантонистом был крещен, отслужил в 3-м линейном Восточносибирском батальоне, возвратился в родную Жолкву и к иудаизму, женился на Файге Мейзнер, иудейке, — и тут его арестовали, послали на увещевание к настоятелю Холмской церкви, а когда уговоры не помогли — передали дело в суд{433}.

Впрочем, при административной неразберихе и проколах полицейской системы нельзя исключать и удачных попыток возвращения. Так, например, в 1880 г. суд оправдал бывшего кантониста из евреев Мовшу Айзенберга, обвиненного в подделке паспорта. Айзенберга силой крестили в возрасте 11 лет. После увольнения из армии он, намереваясь жениться на еврейке, заказал себе поддельные документы, указывавшие на его еврейское вероисповедание{434}. И еще пример: в семейном архиве доктора Ларри Беновица (Бостон) сохранились воспоминания о прапрадеде, в первые годы царствования Николая I взятом в армию кантонистом в возрасте двенадцати лет. Он отслужил полный срок, вероятно, был насильно крещен, а по увольнении в запас поселился где-то во внутренних губерниях России вместе со своей православной женой. Два обстоятельства напоминали ему о доме — зашитые в полы одежды и спасенные им записки с данными о родителях и месте жительства семьи, а также старый талес, чудом у него сохранившийся. В один прекрасный вечер он откопал спрятанный им во дворе талес и объявил жене о своем неколебимом решении вернуться в Литву. Жена последовала за ним и уже в Литве, в Мариамполе, перешла в иудаизм, приняв имя Хая Сара, довольно часто встречающееся среди гийорет, женщин, принявших иудейскую веру{435}. Их семья, судя по всему, не подвергалась преследованиям, хотя не следует забывать, что речь все же идет о семейном предании.

Бывших кантонистов, крещенных насильно, за попытку вернуться в иудаизм наказывали тюрьмой, полицейским надзором, ссылкой и заточением в монастырь — вплоть до первой русской революции. Только после специального циркуляра МВД от 18 августа 1905 г. № 4624, подтвердившего распоряжение Булыгина, возвращающихся в иудаизм (как и в любую другую неправославную конфессию) перестали преследовать, и впервые, через пол века, на ходатайствах семидесятилетних кантонистов появилась резолюция МВД: «Заслуживает уважения»{436}.


Конец института военных кантонистов

Согласно распоряжению 1859 г. о преобразовании института военных кантонистов, было решено, что после переименования батальонов в военные училища православные кантонисты, способные к продолжению изучения наук, а также кантонисты из евреев, принявшие православную веру и утвердившиеся в оной, станут воспитанниками училищ{437}. Те же кантонисты, которые страдают телесными недостатками либо не отличаются усердием в науках, а также кантонисты из евреев, не принявших православной веры, должны быть увольняемы к родителям до достижения ими двадцати лет{438}. (Иудаизм, по букве закона, приравнивался к телесным недостаткам.) По достижении двадцатилетнего возраста они подлежали призыву{439}. Еврейские семьи, уверенные в силе закона и жаждущие вернуть себе хоть на пару лет своих детей, буквально завалили управляющего училищами военного ведомства прошениями уволить их детей-кантонистов в отпуск до достижения совершеннолетия. Обилие этих прошений позволяет предположить, что родители обращались с просьбой о возвращении всех детей-кантонистов, как выкрестов, так и оставшихся в своей вере. Это может означать, кроме всего прочего, что утверждения крупнейшего специалиста по еврейским кантонистам Никитина о том, что родители-евреи отрекались от выкрестов-детей, не заслуживают доверия. Наоборот, государство законом запрещало родителям-евреям ходатайствовать о возвращении им детей, принявших православие, — что, к слову, могло быть еще одним аргументом к отпадению в среде крещеных кантонистов{440}.

Прошения, составленные на основе довольно грамотных отсыпок к закону и отличающиеся простотой и ясностью доводов, поначалу натолкнулись на бюрократическую отписку: «…такой-то (имярек) не может быть уволен, поскольку нет на сие закона»{441}. Однако, поскольку закон существовал и можно было ожидать последующих жалоб на непринятие решения, кантонистов в спешном порядке закабаляли. Их отправляли в мастеровые команды и, видимо, не сообщая им о ходатайствах родителей, заставляли подписывать трудовые контракты с мастерами и ремесленниками{442}. У мастеровых был другой статус, никакие увольнения им не полагались, кантонисты вновь оказывались крепостными военной машины. Однако поток прошений вынудил Управление военных училищ найти хоть какое-то оправдание нежеланию следовать букве закона.

Доклад по Управлению 1859 г. отличался двумя замечательными обстоятельствами. Во-первых, его автор, генерал-адъютант Сухозанет, упомянул, что в командах при военных училищах состоит до тысячи двухсот малолетних евреев, не принявших православную веру. Речь, таким образом, шла о судьбе не единиц и не десятков кантонистов. Во-вторых, Сухозанет продемонстрировал чудеса казуистики, оправдывая действия Управления в обход закона. «Кантонисты из евреев, — писал Сухозанет, — рекруты по наборам, и потому они под правила 25 декабря 1856 года об увольнении солдатских детей в свободные податные звания не подходят». Действительно, евреи-кантонисты — не солдатские дети, а рекруты, однако приказ 144 от 1859 г. («малолетних кантонистов снабжать билетами и увольнять») подразумевал всех кантонистов, а не только солдатских детей{443}. Тем не менее мысль Сухозанета была ясна: закон на евреев не распространять. Поэтому и его особое соображение — для сокращения расходов казны отдавать рекрутов родственникам с последующим представлением на службу — осталось на бумаге. Хорнес Рубин, отец кантониста Бениамина, ссылаясь на слабое здоровье сына, просил отпустить его в отпуск до совершеннолетия: для поправки здоровья и в соответствии с законом. Военный врач, проводивший освидетельствование годности евреев-кантонистов, отмечал: «Бениамин… крив на левый глаз, малого роста, худосочный, полезно отдать родственникам для укрепления здоровья. Если достигнет совершеннолетия (sic!), то годится в мастеровую команду». Начальство на местах решило иначе — евреев домой в отпуска не увольнять, сдавать в мастеровые, родителям отвечать, что на тех, кто отдан по контракту на обучение ремеслу, приказ не распространяется. Иван Береговой, русский кантонист, составлял по просьбе еврея Иосифа Бродянского ходатайство с просьбой отпустить к нему Бродянского-младшего. Как и многие другие, эта бумага осталась без последствий, поскольку армия управлялась не законами, а распоряжениями и соображениями средней военной бюрократии, которой закон был не указ{444}. Родители еврейских рекрутов ошиблись дважды: когда в 1827 г. оплакивали судьбу своих детей, как им казалось, навсегда уходящих из семьи и общины, и в 1859-м, когда надеялись, что им вернут детей-кантонистов.

После начала милютинской реформы в армии кантонисты в войсках продолжали существовать как некая отдельная прослойка, подчиняющаяся по инерции дореформенным правилам{445}. Более того — по некоторым косвенным свидетельствам, малолетних продолжали брать в армию даже тогда, когда и батальоны были уже расформированы. Так, в 1860 г. в м. Тростянец некий Ицко Дихтерман самоотверженно бросился спасать еврейских мальчиков от рекрутского набора (его судили и в конце концов оправдали){446}. Восемь лет спустя, 25 сентября 1868 г. в Военное министерство был направлен рапорт от начальника Собственного Его Императорского Величества конвоя, где, как оказалось, служили кантонисты «как из евреев, так и перекрещенные». Именно в связи с ними возник вопрос, должны ли они служить, как солдатские дети, — с восемнадцати лет в течение двенадцати лет — или по другим правилам? Оказалось, что после расформирования батальонов военачальники поступали как им заблагорассудится: одни отдавали кантонистов из евреев родителям на попечение; другие зачисляли их в службу с правом увольнения через двенадцать лет; третьи зачисляли их в военные училища с правом на отставку через шесть лет; наконец, четвертые — большинство — оставляли их в службе на двадцатилетний срок. Ознакомившись с ситуацией, военный министр Милютин направил записку в Главный военный кодификационный комитет: «согласовать службу евреев-кантонистов с общими правилами». После почти двухлетних обсуждений, 24 сентября 1871 г. Военный совет принял решение окончательно уравнять кантонистов-евреев с кантонистами из солдатских детей, даровав им те же самые права по службе и выходу в запас, что и солдатским детям из христиан{447}. При этом Военный совет сделал знаменательное замечание:

…ввиду обнаружившегося в последнее время стремления нашего законодательства к уравнению евреев в правах с другими национальностями и при признанной способности евреев к исполнению многих, по крайней мере нестроевых, обязанностей по военному ведомству, равно ввиду исключений, допускающих помещение их на классные должности по военному ведомству — Военный совет признал удобнейшим вопрос о правах их на производство в офицерский или классный чин и вообще о дальнейшем движении их по службе, по особой важности сего предмета, обсудить отдельно…{448}

Таким образом, не в 1856 г., а только в 1871-м Военное министерство законодательно утвердило то, что стало реальностью уже при первых выпусках кантонистов из батальонов в армию. А именно что еврей-кантонист, несмотря на немалое число касающихся его ограничительных законов и распоряжений, нес равную ответственность по службе со своим христианским собратом. Следует помнить, что в решении вопроса о равноправии евреев по несению воинской повинности, затянувшемся на несколько лет до принятия устава 1874 г., тысячи безымянных кантонистов из евреев, отслуживших в армии верой и правдой двадцать пять лет, сыграли не менее важную роль, чем штадланы-ходатаи 1870-х, такие как барон Гинцбург, добивавшийся равных для евреев прав по военной службе.


Результат кантонистского эксперимента

Итак, с 1827 г. по конец 1850-х через батальоны военных кантонистов прошло, по приблизительным подсчетам, от шестидесяти до восьмидесяти тысяч еврейских детей. В отличие от своих сверстников, еврейские дети, как и сиротские дети, проводили все время в батальонах, их не оставляли до четырнадцати — пятнадцати лет при родителях. В конце 1850-х годов при расформировании батальонов еврейских кантонистов отпустили домой последними. И с точки зрения каждого отдельно взятого кантониста и с точки зрения всех, вместе взятых еврейских кантонистов, за исследуемый период евреи пробыли в батальонах абсолютно и относительно больше времени, чем их православные собратья. В отличие от последних, еврейским кантонистам не было предоставлено права выслуги по службе: будь и семи пядей во лбу, они не могли подняться выше унтер-офицера. При этом, как мы убедились, и для евреев, и для выкрестов многие должности в армии были закрыты. Тем не менее еврейские дети продемонстрировали равные результаты по овладению военными навыками, они оказались в основной струе среднеподготовленных кантонистов, овладели множеством ремесленных специальностей и сохранили в той или иной форме элементы традиционного жизненного уклада. Еврейским кантонистам, выросшим в среде, ничего общего не имеющей с бытом кантонистских батальонов, все же удалось адаптироваться к порядкам и нравам кантонистских учреждений.

Можно считать доказанным, что Николай намеревался частично решить еврейский вопрос насильным крещением кантонистов. Однако рассматривать распространение на евреев рекрутской повинности с точки зрения преднамеренной миссионерской задачи не представляется возможным. Массовые крещения в армии, начавшиеся много позже введения рекрутской повинности для евреев, совпали по времени с решительным поворотом николаевской «еврейской политики» в сторону ассимиляции — через учреждение школ, уничтожение кагала, введение полезных и бесполезных разрядов среди еврейского населения и пр. Сопротивление государственной машины, местного начальства и особенно самих евреев привело к тому, что практически всегда в батальонах кантонистов выкресты составляли по официальным цифрам максимум треть, причем эти цифры следует считать завышенными. Своеобразные бунты в армии и реакция на них военного ведомства — явление поразительное, не укладывающееся в традиционные рамки восприятия евреев середины XIX в. и русской военно-бюрократической машины, — демонстрирует, что Военный департамент не шел слепо на поводу у государственного законодательства и что, вероятно, уже в 1860-е годы высшая военная бюрократия, опережая в своем мышлении на полвека развитие государственного законотворчества, была готова к либеральной реформе, предоставляющей право свободы совести военнослужащим. С другой стороны, эти бунты позволяют говорить о невероятном упорстве еврейских кантонистов и об их неколебимой вере в справедливость государственного закона и в подлинность данных государством обещаний. Важно отметить противоречие между жесткими по отношению к евреям установками государственного уровня и ускользающими от однозначного определения тенденциями и настроениями на местах. В этом смысле особого внимания — и может, дальнейшей разработки — требует вопрос об отношениях еврейских кантонистов и их самого что ни на есть непосредственного начальства, офицеров среднего уровня и соответствующего государственного чиновничества. В первом приближении эти отношения представляются более человечными и прагматичными, чем их рисует русско-еврейская историография.

Черная легенда, оплакивающая судьбу еврейских детей, отданных в солдаты, не выдерживает проверки историческими документами и — что особо интересно — проверки культурной памятью. В семейных воспоминаниях запечатлен совсем иной образ евреев-кантонистов. О них рассказывают — в точном согласии с воспоминанием, процитированным в начале этой главы, — как о людях грубых, мужественных, недюжинной физической силы и душевного здоровья. Не случайно их нанимали сторожами и телохранителями. Владимир Максимович Пискунов вспоминает своего деда, восьмидесятилетнего николаевского кантониста, неслыханной грубости солдафона, закостеневшего в иудейской традиции, которому достаточно было, сидя за столом, пошевелить пальцем, чтобы вокруг него все забегали-засуетились{449}. Дина Рубина сообщает о прадеде своего свекра, Карафелове, еврейском кантонисте, которого священник в батальоне отказался крестить, назвав «Карафелом» — скорей всего, Картафилом, т. е. Вечным жидом. Он отслужил в армии все двадцать пять лет, получил полный георгиевский бант (т. е. награжден орденом Георгия Победоносца всех степеней) и прославился как «нечеловеческой силы и большого мужества мужик». «Еще одна легенда, с ним связанная, повествует о последних днях его жизни, — рассказывает Дина Рубина. — Он уже лежал, парализованный, в своем доме, окруженный детьми и внуками. Один из его сыновей, отчаянный головорез и народоволец, подорвал, как рассказывают, то ли повозку, на которой ехал губернатор, то ли кого-то еще. Словом, он убегал, его преследовали жандармы. Он вбежал в дом, и отец, уже прикованный к постели, показал ему глазами — через чердак — на крыши. И также молча приказал домочадцам достать из шкафа мундир с четырьмя крестами. Его спешно облачили в мундир, и когда жандармы ворвались в дом и увидели лежащего ветерана, да еще полного георгиевского кавалера, они отдали честь и покинули дом»{450}.

Генерал А.А. Игнатьев вспоминает о фельдфебеле Ошанском, печнике из еврейских кантонистов, присланном в начале 1870-х годов в кавалергардский полк и «в обход всех правил и законов» оставленном при полку. Когда он умер, оказалось, «что фельдфебель Ошанский много лет стоял во главе петербургской еврейской общины». Кроме съехавшихся со всего Петербурга евреев всех сословий его, как того требовал устав, хоронил кавалергардский полк в полном составе и при полном параде: «У гроба Александра Ивановича (Ошанского. — Й. П.-Ш.) аристократический военный мир перемешался с еврейским торговым и финансовым, а гвардейские солдаты — со скромными ремесленниками-евреями»{451}.

П. Левенсон ближе всех мемуаристов и литераторов подошел к пониманию специфики кантониста из евреев: его кантонист — грубоватый, полуграмотный, но энергичный русско-еврейский предприниматель, радетель за интересы отставных солдат и защитник традиционного жизненного уклада{452}. Такому кантонисту, вероятно, придется существенно потеснить — а то и полностью вытеснить — сложившийся образ кантониста, представляемого забитым, чахлым и болезненным еврейским выкрестом. Заслуживает упоминания в связи с этим Герцель Цам — единственный в русской армии некрещеный еврей из бывших кантонистов, которому удалось сделать военную карьеру. Цам поступил на службу в 1858 г. В 1876 г., получив специальное разрешение, был произведен из унтер-офицеров в подпоручики. Цам медленно, но неуклонно карабкался по служебной лестнице. Его даже назначили командующим Омской резервной ротой. В 1881 г. он должен был получить звание капитана, однако звания ему не присудили, пока он не уволился в запас. По той же причине — еврейское происхождение — остался нерешенным вопрос о производстве Цама в подполковники, обсуждавшийся в 1903 г.{453}

Сходные черты характеризовали и выкрестов. Крещеный кантонист из евреев Никитин оставил после себя поразительную по силе саморазоблачения автобиографию, свидетельствующую о его привязанности к еврейству и даже о его подавленном угрызении совести{454}. В русской и еврейской мемуарной литературе сохранилось немало рассказов сомнительной достоверности о якобы еврейского происхождения военачальниках-выкрестах — эти военачальники редко вызывали человеческие симпатии у своих коллег по военному или гражданскому ведомству, хотя и пользовались уважением как талантливые руководители, грубые, волевые и решительные люди. Среди них — сын (по мнению Витте) барабанщика из евреев Василий Александрович Гейман (1823–1878), дослужившийся до генерал-лейтенанта. Он командовал 20-й дивизией на кавказском театре военных действий во время Русско-турецкой кампании и прославился как покоритель Кавказа. Генерал Брусилов считал его «исключительно умным и талантливым человеком»{455}, а Витте говорил о Геймане как об «оригинальной личности», однако считал его «самым простым солдатом, еле грамотным», способным выпороть английских военных корреспондентов только потому, что они газетчики{456}. Другой (по мнению Г. Слиозберга) выкрест, генерал Федор Константинович Гершельман, зять военного министра Милютина, бывал в гостях в доме Гинцбургов, а его сын, дослужившийся до должности генерал-губернатора Москвы, «проявлял себя ярым антисемитом»{457}. Важно отметить, что в большинстве случаев документальные свидетельства не подтверждают их еврейского происхождения.

Отдельная большая тема, ожидающая своего исследователя, — русские крещеные евреи, в том числе из кантонистов, сделавшие государственную карьеру. Среди крещеных кантонистов еврейского происхождения один из самых поразительных примеров — Вольф Нахлас. Он получил блестящее талмудическое образование в семье своего отца, богатого хасидского торговца. Происхождение и образование служили ему надежной защитой от армии, однако после смерти отца Нахлас был схвачен хаперами и сдан в рекруты. В Вольском батальоне кантонистов (Саратовская губерния) Нахлас принял православие, после чего, под именем Александра Алексеева, сделался яростным миссионером{458}. Его антиталмудические памфлеты и успешные проповеди среди евреев-кантонистов снискали ему славу, звание унтер-офицера и государственную пенсию{459}. Однако особую известность принесла Нахласу/Алексееву его попытка защитить саратовских евреев (точнее, солдат местного гарнизона), обвиняемых в ритуальном убийстве, и доказать русским чиновникам всю нелепость кровавого навета. Судьба Нахласа перекликается с судьбой другого крещеного кантониста — Александра Зиновьевича Гуревича, дослужившегося до крупных чинов в новгородской губернской администрации. В 1884 г. благодаря его энергичным действиям удалось предотвратить еврейский погром в Нижнем Новгороде{460}. Словом, как проеврейски, так и антиеврейски настроенные «новые христиане» из кантонистов не сумели отречься от своего еврейского прошлого{461}.


Глава IV. БЕСПОЛЕЗНЫЙ СОЛДАТ: ЕВРЕЙСКИЕ НИЖНИЕ ЧИНЫ, ВОЕННАЯ РЕФОРМА И АРМЕЙСКАЯ СТАТИСТИКА

«За редкими исключениями, евреи, по своей физической слабости и крайней трусливости, представляли элемент совершенно непригодный для боевой службы.

Не желая подвергать свою жизнь опасности, они обыкновенно старались устроиться на всевозможные нестроевые должности, а если это не удавалось, то симулировали разные болезни и даже нарочно совершали преступления»{462}. Так охарактеризовал еврейских солдат командир 140-го Зарайского пехотного полка, под началом которого накануне Русско-японской войны (1904–1905) служило около трехсот евреев. Его мнение разделяли многие офицеры русской армии. Справедливо ли было такое мнение? Соответствовало ли оно данным военной статистики?

Вопросы, на которые мы попытаемся ответить в этой главе, не совсем типичны для исследований по военной статистике, поскольку они связаны с утвердившимся в русской военной среде, а также в еврейской коллективной памяти стереотипом еврейского солдата. А именно: евреи поголовно уклоняются от несения воинской повинности; по своим физическим, моральным и психологическим характеристикам евреи-солдаты не годятся для строевых должностей; в армии нижние чины из евреев любыми способами пытаются попасть на нестроевые должности; евреи-солдаты совершенно ненадежны во время боевых действий; евреи разлагают армию недозволенными махинациями (в 1880-е годы) и революционной пропагандой (в 1900-е годы); евреи самые злостные нарушители воинской дисциплины, дающие непропорционально большое число проступков и преступлений. Кроме того, евреи-солдаты отличаются продажностью, трусостью и нахальством{463}


Военные реформы и устав всесословной воинской повинности

Задуманная военным министром Милютиным военная реформа, направленная на повышение профессионализма русской армии, затрагивала прежде всего устройство, вооружение и обеспечение войск{464}. Сразу после подавления Польского восстания 1862–1863 гг. Милютин приступил к реализации своего давно вынашиваемого плана — общему сокращению численности армии и созданию системы резервных войск. Создание резерва преследовало троякую цель: сокращение сроков службы, создание запаса и возможность резкого увеличения армии в случае мобилизации за счет призыва запасных{465}. Критически переоценивая тактику русской армии в Крымской войне, Милютин выступил за решительную замену неуклюжей и громоздкой корпусной системы более подвижной системой военных округов{466}. По инициативе военного министра в середине 1860-х и особенно интенсивно после (и под влиянием) Франко-прусской войны в начале 1870-х годов началось постепенное перевооружение армии{467}.

Реформа коснулась всех армейских институций. В 1862 г. Комиссариатский и Провиантский департаменты были заменены единым интендантским управлением, значительно сократившим возможности хищений и коррупцию в высшей военной администрации{468}. Под влиянием крестьянской реформы изменилось представление о месте и боевой функции солдата. С 1867 г. Военное министерство стало уделять больше внимания вопросам грамотности в войсках, прежде всего нижних чинов. В целях улучшения столь запущенной, с точки зрения Милютина, профессиональной подготовки войск — в 1860-х годах почти половина армии все еще размещалась по квартирам{469} — началось интенсивное строительство казарм. В 1862–1863 гг. пересмотр Уложения о наказаниях привел к реформе всего военного судопроизводства. После 1863 г. рекрутам уже не брили лбы и не сопровождали в военные части как арестантов. Военное министерство постепенно изменило взгляд на армию как пенитенциарное заведение, куда ссылают несовершеннолетних преступников{470}. Кроме всего прочего, Военное министерство оказалось среди застрельщиков «гласности» — новой политики Александра II: ежемесячный «Военный сборник», по сути, открыл самые засекреченные военные и социальные темы для профессионального обсуждения, а ежедневный «Русский инвалид» при Милютине превратился в один из самых прогрессивных — и один из наиболее влиятельных — органов русской прессы{471}. Все эти преобразования послужили ступенями к главной реформе Милютина — закону о всесословной воинской повинности, зафиксированному в Уставе 1874 г.

Для выработки нового устава была создана особая «Комиссия для составления нового положения о личной воинской повинности в Империи и Царстве Польском». Наряду с членами комиссии в разработке устава приняли участие эксперты по еврейскому вопросу — доктор философии Иосиф Зейберлинг, профессор Даниил Хвольсон и барон Гораций Гинцбург{472}. Впервые на заседаниях комиссии со всей отчетливостью выявилось важнейшее противоречие в отношении евреев, представлявшее собой часть более общего конфликта между консервативно-аристократическим и либерально-демократическим отношением к всесословной воинской повинности. В институциональном смысле оно выразилось в противостоянии МВД и Военного министерства, точнее — военного министра Милютина, с одной стороны, министра внутренних дел Тимашева и шефа жандармов Шувалова — с другой{473}. Это противоречие так и не было разрешено ни перед принятием нового устава, ни после. По сути речь шла о двух концепциях еврейской эмансипации. Одни члены комиссии считали, что Военное министерство может и должно сделать шаг вперед по направлению к полному еврейскому равноправию и предоставить евреям одинаковые права по службе и по призыву наряду с основным населением. Другие полагали, что предоставить евреям равные права невозможно, пока не будет решен общий вопрос их гражданского равноправия. Меньшинство комиссии (одиннадцать человек, включая главного эксперта по военной статистике Обручева) выступило против ограничений, содержащихся в уставе и противоречащих его реформаторскому духу. Однако при голосовании председательский голос графа Гейдена оказался решающим, и поправки, касающиеся евреев как особой этнической группы, лишенной доверия, были приняты{474}. В результате МВД получило уникальную возможность отслеживать уклонения евреев от военной службы по особой шкале, отсутствующей для всех прочих этнических меньшинств, а также использовать данные по еврейским уклонениям как козырь в борьбе с либерально-демократическими тенденциями Военного министерства.

В противостоянии Военного министерства и МВД немалую роль сыграла позиция самого военного министра. Милютина принято считать выдающимся реформатором, а его министерство — пионером либеральных реформ эпохи Александра II{475}. Однако позиция Милютина по вопросу национальных меньшинств в армии и русской политики по отношению к национальным меньшинствам в целом (особенно к полякам и балтийским немцам) в известном смысле ограничивает его либерализм, а то и вовсе ставит его под сомнение. Милютин, как и группа его единомышленников, занимал умеренно-центристскую позицию и только на фоне таких оппозиционеров реформ, как ультраконсерваторы генерал Фадеев и князь Барятинский, выглядел человеком либеральных убеждений{476}. То немногое, что известно об отношении Милютина к евреям и еврейскому вопросу в армии, позволяет считать его весьма умеренным реформатором, чьи нововведения базировались скорее на профессиональном чутье, а не на либерально-демократической платформе. Блестящий военный профессионал-реформатор, Милютин оставался человеком более чем консервативных убеждений в социальных или этнических вопросах. Отстаивая перед МВД свои главные реформы, имеющие стратегическое значение, он уступал по менее важным для него вопросам — в частности, по вопросу равных прав еврейских военнослужащих.

К концу своего пребывания на посту военного министра Милютин занял весьма двойственную позицию в отношении евреев. С одной стороны, он все еще придерживался мнения о необходимости введения единых правил несения службы, которое отстаивал накануне 1874 г., а с другой — своими распоряжениями уже предвосхищал секретные (антиеврейские) циркуляры Ванновского. Так, в апреле 1880 г. командующий Варшавским военным округом обратился к Милютину с вопросом: что делать с евреями-ординаторами, проходящими службу в крепостях? Милютин ответил: «Желательно избегать назначать в крепости врачей из евреев; но об этом следует сообщить надлежащему начальству секретно, не объявляя в виде правила»{477}. К концу своего пребывания на посту военного министра Милютин отказался от признания за евреями равных прав по службе.

На заседаниях комиссии по подготовке устава вопрос о праве евреев на производство в офицерский чин — наряду с правом поступать вольноопределяющимися в армию — вызвал особо острые споры{478}. Задолго до начала работы комиссии Еврейский комитет (порождение николаевской эпохи{479}) пытался убедить Александра II в необходимости предоставить еврейским нижним чинам возможность выслуги. Так, еще в 1858 г. комитет представил Александру справку о наличии евреев в офицерском корпусе французской армии (включая генералов), рассчитывая, вероятно, что «французская» ориентация военной реформы в России приведет и для русских евреев к установлению равных прав по военной службе{480}. Тем не менее, хотя после 1860 г. евреям и было предоставлено право получать унтер-офицерские звания, государственная администрация все же решительно сопротивлялась их производству в офицерский чин. Двадцать четыре члена комиссии и председатель отстаивали мнение, что это право может быть предоставлено евреям только после уравнения их в гражданских правах со всем остальным населением империи. А двадцать пять членов комиссии считали, напротив, что евреям, получившим высшее образование и поступившим на службу в армию, следует — при определенной выслуге — присваивать офицерское звание{481}. Перевес оказался на стороне либерально мыслящих членов комиссии. Таким образом, формально и на короткий срок главный вопрос еврейского равноправия в армии решился положительно. По закону евреи могли поступать вольноопределяющимися в армию, сдавать экзамены на офицерский чин и получать офицерское звание, а также поступать в юнкерские училища. Никаких ограничительных оговорок и примечаний к уставу по этому поводу предусмотрено не было.

Опубликованный 1 января 1874 г. Устав предписывал несение воинской повинности мужскому населению всех сословий. Общий срок службы ограничивался шестью годами действительной службы и девятью в запасе (кроме проходящих службу в областях Сибири, где срок был установлен в десять лет — семь лет действительной службы и три года в запасе){482}. Для сыновей-кормильцев устанавливались три льготных разряда. Важную часть составляли льготы по образованию, сокращавшие срок действительной службы для выпускников университетов, гимназий и реальных училищ до полутора лет, в некоторых случаях до полугода{483}. Освобождение от службы предусматривалось для священнослужителей всех христианских исповеданий, но не для раввинов или имамов{484}. Особые льготы предусматривались для меннонитов и чехов-переселенцев, а также для железнодорожных служащих, промышленников и гильдейских торговцев, т. е. для тех, кто был занят в новых сферах сельского хозяйства и промышленности{485}. Никаких ограничений для сдачи офицерского экзамена вольноопределяющимся евреям предусмотрено не было, как, впрочем, и права нижним чинам быть произведенным и в офицерский чин, не говоря уже об унтер-офицерском звании{486}.

Однако ряд пунктов Устава серьезно ущемлял права евреев. Так, устав предписывал новобранцам поступать на службу по месту приписки, а не по месту жительства и работы, что находилось в безусловном противоречии с повышенной мобильностью еврейского населения внутри черты. Десятки тысяч мигрантов, переселившихся Из Литвы в Царство Польское или в Юго-Восточные губернии в 1860—1880-х годах, были совершенно оторваны от мест приписки{487}. Кроме того, при составлении рекрутских списков евреи были выделены в отдельную группу: для всех прочих конфессий метрические записи возлагались на духовных лиц, для евреев же они должны были вестись чиновниками гражданского ведомства{488}. Впоследствии это решение привело к значительному количеству ошибок ономастического характера, из-за которых многие проходившие службу в войсках числились «уклоняющимися»{489}. В дополнение к уставу специальным распоряжением МВД 1874 г. было запрещено временно распускать по домам новобранцев практически всей черты оседлости (особенно Минской, Могилевской и Бессарабской губерний) и Царства Польского, тогда как всем остальным новобранцам было разрешено после краткосрочного отпуска добираться до уездных городов самостоятельно{490}. В целях борьбы с уклонением евреев от несения воинской повинности специальным приложением к Уставу было предусмотрено проведение особой переписи мужского еврейского населения. Евреев, невзирая на их социальный статус и личную репутацию, через четыре месяца после публикации Устава отстранили от участия в работе присутствий в призывных участках{491}.

Противоречия государственной политики в отношении к евреям парадоксальным образом отразились на Уставе: с одной стороны, евреев призывали на равных правах с православными, с другой — в Уставе содержались пункты, согласно которым евреев (и отчасти поляков) выделяли в отдельную группу, подчиняющуюся особым законам. Необходимо признать, что позднейшие решения Сената 1880—1890-х годов и циркуляры Военного министерства, наделяющие воинские присутствия «неограниченным правом возбуждать сомнение в подлинности справок евреев об их семейном положении»{492}, а также другие ограничительные законы, о которых мы будем говорить в следующей главе, в известном смысле восходят к Уставу 1874 г.{493} Парадоксальным образом Устав, один из самых либеральных документов эпохи Великих реформ, оказался законодательной основой для всех последующих антиеврейских законов, принятых Военным министерством.

Сразу после принятия Устава специальным распоряжением Военного министерства число евреев, претендующих на перевод из вольноопределяющихся в офицеры, было ограничено тремя процентами, а еще через год прием евреев в военные и юнкерские училища был полностью запрещен. В результате с 1874 по 1917 г. правом на получение офицерского чина в России воспользовалось всего девять евреев, из которых только один — Герцель Цам — заслужил офицерские погоны благодаря отличной службе. Остальные восемь — дети крупнейших еврейских банкиров — были зачислены в офицерский корпус из соображений сословного престижа и в знак готовности еврейской аристократии служить царю и отечеству. По личному распоряжению Ванновского и высочайшему дозволению Александра III в корнеты запаса 17-го драгунского Волынского полка были произведены сыновья барона Гинцбурга, Альфред и Александр; разумеется, ни тот ни другой не собирались посвящать себя военной службе{494}. Но даже в их случае вопрос о производстве в офицерский чин рассматривался на уровне военного министра и царя как нечто исключительное и не претендующее на создание прецедента{495}.


Военная статистика

На фоне строжайшей секретности николаевского времени публичность статистики в целом и военной статистики в частности оказалась в числе важнейших завоеваний эпохи Великих реформ{496}. В Военном министерстве реформа 1860—1870-х годов шла по двум основным направлениям: финансовому и информационному{497}. Первое было связано с повышением эффективности использования выделяемых на армию бюджетных средств, второе — с решительной переоценкой роли статистики. Страстная общественная полемика вокруг холодной цифири, которую современник тех событий Дизраэли назвал одним из пяти видов лжи, приобрела яркую политическую окраску и оказалась частью общественных дискуссий о судьбе реформы в частности и русского либерализма в целом{498}.

Обрисовать картину отбывания евреями воинской повинности сквозь призму статистики — задача чрезвычайной трудности. В той же степени это касается любой другой национальной группы, отбывавшей воинскую повинность в русской армии. Сбор сведений по той или иной национальной группе чаще всего был государственным заказом, предшествующим или последующим разработке и внедрению специального законодательства, касающегося национальных меньшинств. Так происходило в случае осуществления полномасштабной программы преобразования еврейского быта 1840-х годов{499}, проведения антипольской государственной политики 1860—1870-х годов{500}, либо осуществления антиинородческой политики 1880—1890-х годов XIX столетия.

Статистика оказалась важнейшим инструментом государственной бюрократии в ее манипуляциях с правами и свободами национальных меньшинств. Так, например, чтобы создать впечатление значительного числа постоянных православных жителей Царства Польского, русские военнослужащие и чиновники, временно находящиеся в Царстве Польском, при переписи населения включались в списки на правах православных жителей, постоянно проживающих в этих краях{501}. Наоборот, чтобы создать невыгодное впечатление о моральных качествах национальных меньшинств (католиков или мусульман), сведения об уровне преступности собирались после введения антиинородческих законов, что приводило к искажению картины преступности среди этнических групп населения России{502}. В этом контексте неудивительно, что запросы, требующие тех или иных сведений о еврейских солдатах, составлялись и распространялись Военным министерством таким образом, чтобы у соответствующих военных чиновников, совершенно не готовых к самостоятельному изучению материала, не было и тени сомнения, что эмпирическая действительность должна подтвердить ожидания вышестоящего начальства{503}. В результате такого сбора сведений военными чиновниками статистическая картина оказывалась чрезвычайно путаной — как мы уже видели на примере кантонистов — и противоречивой.

Если реальная действительность не подтверждала ожиданий предубежденного статистика, она попросту отвергалась. Когда данные о судимости среди призывников не соответствовали мнению о том, что «наихудший элемент в армии — инородцы, и особенно евреи», Золотарев, крупнейший авторитет по военной статистике, заявлял, что внимания эти данные не заслуживают{504}. Предвзятость в отношении этнических меньшинств — одна из причин феноменальной глухоты статистиков Военного министерства (даже таких передовых, как Обручев или Золотарев{505}) по отношению как к социальным и историко-культурным аспектам еврейской жизни в черте оседлости, так и к аргументам и выкладкам специалистов по еврейской социологии и статистике, неоднократно указывавших на «ошибки» статистического комитета МВД{506}. Искаженные данные служили, в свою очередь, основанием для антиеврейского (и любого другого антиинородческого) законодательства. Поскольку военная статистика в известном смысле отражала не столько эмпирическую реальность, сколько господствующую государственную идеологию, значительную часть корпуса статистических сведений Военного министерства и МВД в отношении национальных меньшинств, особенно евреев, следует рассматривать критически. С другой стороны, объем сведений, собранных Главным штабом, настолько велик, что было бы нелогично их игнорировать.

Существуют два других обстоятельства, характерных для военной статистики, касающейся евреев. Во-первых, в период относительно либерального отношения Военного министерства к евреям{507} наиболее важные министерские отчеты вообще не выделяли евреев в отдельную группу{508}. Во-вторых, в те два периода русской военной истории, когда статистика все же выделяла евреев из общей массы военнослужащих{509}, данные по еврейской группе приводились Военным министерством, как мы убедимся, вне всякого сравнения с данными по другим этническим группам, а также вне контекста общеармейской статистики. По целому ряду критериев сбор данных в этот период проводился исключительно для евреев, поэтому мы не располагаем аналогичными сведениями ни по другим группам, ни по армии в целом, что в известной степени обессмысливает довольно обширный цифровой материал.

Наконец, при либеральном военном министре Милютине по одним параметрам (скажем, по количеству недобора рекрутов) евреев выделяли в отдельную группу, а по другим — нет. Так случилось, например, со сбором сведений о преступности солдат-евреев. Когда на волне послереволюционной антисемитской кампании помощник военного министра Поливанов распорядился собрать данные о «еврейской преступности» в армии, то Главное военно-судное управление ответило, что «в сведениях о преступности среди нижних чинов армии евреи не выделяются из среды прочих нижних чинов», а мобилизационный отдел подчеркнул, что «по имеющимся сведениям можно иметь лишь весьма приблизительные данные относительно отбывания евреями военной повинности»{510}. А когда тот же Поливанов, получив не удовлетворившие его данные о пребывании еврейских солдат под судом и следствием, свидетельствующие о низком уровне преступности, затребовал более детального отчета, включающего сведения даже о дисциплинарных взысканиях, наложенных на солдат-евреев, военносудное управление ответило, что такого рода сведений вообще «не имеется»{511}.

При всей их проблематичности, в сведениях военной статистики можно выделить две группы: внутриармейские, отражающие особенности несения евреями службы в рядах армии, и внешние, скорее относящиеся к ведению Министерства внутренних дел или местных еврейских общин. Внутренние, сугубо военные данные несистематически, частично, но все же попадали в прессу («Русский инвалид», «Военный сборник», «Военно-статистический сборник», «Военно-медицинский журнал») и редко вызывали широкий общественный резонанс. Наоборот, внешние данные, отражающие, к примеру, отношение всех русских евреев к несению воинской повинности, находились на самом острие общественной полемики. Особенно это касается статистики уклонения евреев от службы, ставшей важнейшей газетной темой второй половины 1870-х — первой половины 1880-х годов{512}. Анализ полемики вокруг военной статистики в русской и русско-еврейской прессе в нашу задачу не входит, тем более что частично он уже был осуществлен{513}. Поэтому мы лишь укажем на некоторые ее аспекты, обратив основное внимание на анализ данных внутренней армейской статистики, менее политизированной и сравнительно более надежной.

Для решения стоящей перед нами задачи существует как минимум два методологических подхода. Первый, более очевидный, заключается в том, чтобы отыскивать и преодолевать противоречия в цифрах, опираясь на сравнительные данные. Этот принцип использовался всеми, кто с цифрами в руках доказывал Военному министерству несостоятельность обвинений еврейской общины и еврейских солдат, — от бухгалтеров барона Гинцбурга до депутата Четвертой Государственной думы Фридмана{514}. В данной главе мы частично используем результаты этого подхода. Второй методологический принцип менее очевиден. Он заключается в том, чтобы отыскивать противоречия в статистических данных и пробиваться через искажения к реальной статистической картине, опираясь на исследование значительной массы военно-статистических материалов. Сравнительный анализ будет проводиться по временному и географическому принципам. Мы сравним данные статистики, подготовленные одним военным округом по запросу Главного штаба, со сходными данными, подготовленными другим военным округом, а также данные, составленные по одному и тому же шаблону, но в разные годы. Мы, таким образом, предлагаем анализировать военную статистику с помощью диахронического подхода. Применив его, мы попробуем отслоить в статистических данных те цифры, которые отражают эмпирическую реальность, от тех, которые отражают идеологические установки составителей анкет и отчетов. По сути дела, этот же метод мы использовали в предыдущей главе, попытавшись с помощью данных самой же военной статистики вскрыть и преодолеть стереотипы мышления военной бюрократии. В основе квантитативного методологического подхода к социальной истории, использованного в данной главе, лежат приемы обращения с цифровым материалом, предложенные Ури Цви Энгельманом{515}, Стивеном Франком{516}, Аркадием Каганом{517}, Симоном Кузницом{518}, Шаулем Штампфером{519}.


Уклонение от службы: коллективное преступление русских евреев

Заложенный в примечаниях к милютинскому Уставу пункт об уклонениях евреев от несения воинской повинности сразу после 1874 г. спровоцировал настоящую политическую кампанию, во главе которой стояло Министерство внутренних дел. Цель кампании заключалась в том, чтобы на фоне, казалось бы, бесспорного отсутствия у евреев чувства долга и патриотизма по отношению к Российской империи доказать бесперспективность какого бы то ни было обсуждения вопроса о еврейском равноправии. Составление статистических отчетов, отражающих уклонения, превратилось в занятие с ярко выраженной идеологической подоплекой, что немедленно отразилось на его результатах.

По данным МВД, в 1875 г. православное население поставило около четырех тысяч рекрутов вместо недостающих еврейских новобранцев. Самый большой недобор евреев-рекрутов пришелся на губернии: Подольскую — 64 чел., Бессарабскую — 320 чел., Волынскую — 247 чел., Киевскую — 178 чел., Ковенскую — 169 чел., Сувалкскую — 151 чел. Главными причинами недоборов МВД считало как физическое состояние призывников, так и уклонения. Неудовлетворительные физические данные еврейских новобранцев МВД списал на нерасторопность врачей. 4 декабря 1877 г. земский отдел МВД докладывал графу Гейдену, адъютанту военного министра, что в Томашевском уезде Люблинской губернии ни один из явившихся евреев не был признан годным к службе и что основная вина лежит на врачах, предъявляющих непомерно высокие требования к еврейским новобранцам{520}. Уклонениям (особенно по Могилевской губернии, где одна шестая вытянувших жребий не явилась к призыву) было дано иное объяснение. Евреи, отмечало МВД, придумывают различные способы уклонения — в частности, приписываются в участки не по месту проживания или к тем участкам, где жеребьевка уже прошла. Другие бегут через границу в Австрию. По сообщениям из Галиции, в пограничных местечках (Гусятине, Сандомире) находилось около тысячи молодых евреев призывного возраста, живущих впроголодь, терпящих лишения, но подверженных влиянию «закостенелых в фанатизме стариков», препятствующих отправке их в воинскую службу{521}. «Поголовное уклонение этой национальности замечено было еще в самом начале призыва», сообщалось в одном из отчетов{522}. Получив отчет, военный министр Милютин распорядился объявить розыск евреев, уклоняющихся от воинской повинности, однако никаких особых мер в отношении евреев вслед за этим распоряжением не последовало. Только спустя год, в 1876 г., было принято формальное решение о создании особой комиссии Военного министерства, которой было поручено разработать и принять меры против уклонения{523}. Решение о создании комиссии было принято вопреки тому, что, как указывалось в докладе военного министра, недобор евреев сократился и в 1876 г. составил 1918 рекрутов — в полтора раза меньше, чем в 1875 г.

Между тем МВД продолжало указывать Военному министерству на его непозволительный либерализм по отношению к евреям. По его данным, недоборы составили 49 % по России и 47 % по Царству Польскому. Вероятно, под влиянием общепатриотического подъема ситуация значительно улучшилась в 1878 г., составив 33,4 % недобора по России и 29,7 % по Царству Польскому. Ситуация продолжала улучшаться и далее. В 1880 г. было принято на службу 9268 евреев при недоборе в 2983, т. е. 24,4 %. Аналогичные цифры приводились в отчетах по отдельным губерниям. Так, по Минской губернии недоборы на службу составили в 1876 г. — 16,5 %; в 1877 г. — 27 %; в 1878 г. — 4 % (см. таблицу 4.1).


Таблица 4.1

Недобор в армию еврейских призывников в 1877–1878 гг.

Годы Место призыва Жеребьевка Поступило в войска Недобор Не явилось
1877 Россия 18884 3385 3240 6465
Царство Польское 26707 4916 4351 7818
1878 Россия 21133 4139 2076 8394
Царство Польское 31076 6203 2630 10024

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 14. Отд. 5. Ст. 1. Д. 15147.


Только под давлением сведений об уклонениях, накопленных МВД в течение четырех лет, Военное министерство согласилось, наконец, созвать комиссию. Начало работы комиссии оказалось первой, хотя и незначительной, победой МВД над либеральничающим Военным министерством. Комиссия для изыскания мер к ограждению правильного исполнения евреями военного призыва собралась 22 сентября 1879 г. В нее вошли товарищ министра внутренних дел, помощник начальника Главного штаба, штатный сотрудник МВД, директор Центрального статистического комитета и управляющий земским комитетом{524}. Отметив трудности учета евреев при настоящем состоянии метрических книг, комиссия внесла ряд предложений, необходимых для принятия мер, препятствующих уклонению. Некоторые из этих предложений действительно способствовали стабилизации призыва, другие, наоборот, искусственно провоцировали еще большие уклонения. По решению комиссии, каждый еврей, достигнув семнадцатилетнего возраста, обязан был получать в городской управе, где хранились метрические книги, приписное свидетельство. Воинскую повинность евреи должны были отбывать совместно с населением тех участков, в которые они входили по воинской приписке, а не по месту жительства. Учитывая особую мобильность еврейского населения, это нововведение грозило обернуться еще большими потерями при наборах. Комиссия предлагала расширить до 28 лет призывной возраст евреев, а также не распространять на вольноопределяющихся из евреев разрешения о производстве в офицеры вплоть до решения вопроса об их гражданских правах{525}.

Мнения генерал-губернаторов, опрошенных комиссией, отличались еще большей резкостью. Сувалкский губернатор предлагал ограничить права евреев на передвижение внутри черты оседлости, а губернаторы бессарабский, витебский и гродненский, видимо, желая вернуть старые добрые николаевские времена, предложили ввести в еврейских обществах коллективную ответственность и за неявку по призыву отдельных евреев требовать к ответу все еврейское общество{526}. В основном предложения комиссии были утверждены МВД и циркулярно разосланы по губерниям. В результате на рубеже 1880–1881 гг. усложнилась процедура выдачи приписных свидетельств, в которых теперь необходимо было указывать основные приметы призывника. Кроме того, МВД предписывало выдавать евреям гильдейские свидетельства только по предъявлению приписного документа. Были введены и всячески поощрялись внезапные переосвидетельствования ранее забракованных к призыву евреев — иными словами, полицейские облавы. За поимку еврея, укрывающегося от службы, установили 50-рублевую награду. Министр внутренних дел Дмитрий Андреевич Толстой утвердил 500-рублевый штраф за неявку к призыву и потребовал от рекрутских комиссий принимать в службу евреев, не имеющих соответствующего медицинским требованиям объема грудной клетки. В 1881 г., собрав дополнительные отчеты губернских начальников (курляндского, томского, варшавского), комиссия добавила новые ограничения, запретив евреям перечисляться из одного призывного участка в другой, отменив замену очередников братьями, льготы по опеке и позволив медицинским комиссиям отступать от физических требований, предъявляемых к призывникам{527}.

Среди материалов, отражающих отношение армии к военнослужащим-евреям, нет ничего более поучительного, чем статистические отчеты, поступавшие из военных округов. Одним из самых аккуратных отчетов был рапорт командующего Киевским военным округом, на основании которого Военное министерство делало выводы о продолжающемся уклонении евреев от службы. Мы не найдем в рапорте командующего округом сравнительных данных об уклонении евреев от службы с другими этническими группами. Нет в нем и полной статистической картины прохождения евреями службы. В рапорте приведены точные данные по количеству евреев, состоящих на учете, показано, сколько было отобрано по жребию, затем — количество явившихся по призыву и, наконец, процентное соотношение явившихся по призыву к состоящим на учете (вместо отношения их к отобранным по жребию, как было бы логично). Если бы рядом с последней цифрой приводилось соотношение между нееврейскими очередниками и явившимися к призыву, из этого можно было бы делать какие-либо выводы о еврейском уклонении. Даже если бы рядом с процентным соотношением явившихся по призыву и состоящих на учете появился процентный состав еврейского населения губернии или уезда по отношению ко всему населению, можно было бы делать выводы о степени участия евреев в исполнении воинской повинности. Однако ни тех ни других данных среди приведенных цифр нет. Более того, промежуточные данные преподносятся в отчете как окончательные, и получается, что из 100 % призванных евреев на службу поступают от 10 % до 25 %, т. е. либо девять десятых, либо три четверти евреев уклоняются от призыва! Разумеется, достаточно ввести вполне напрашивающееся соотношение между прошедшими по жребию и прибывшими на призывные участки, чтобы получить — с помощью тех же данных командующего округом — прямо противоположную картину. В приведенных ниже таблицах нижний ряд и последний столбец (выделенный курсивом) вычислены нами, остальные цифры — данные отчета Военному министерству.


Таблица 4.2

Данные по призыву новобранцев-евреев 1882 г. по Волынской губернии

  Состоит на учете Выбранных по жеребьевке Явилось по призыву В % к состоящим на учете В % к отобранным
Житомир 928 137 145 15,63 105,8
Новоград-Вол. 747 135 135 18,08 100
Заслав 495 108 108 21,82 100
Острог 407 76 76 18,67 100
Ровно 627 124 127 22,55 102,4
Овруч 494 86 86 17,41 100
Луцк 505 98 98 19,41 100
Владимир-Вол. 624 99 99 15,86 100
Ковель 581 68 67 11,53 99
С.-Константинов 436 92 91 20,88 99
Дубно 378 57 83 21,09 145,6
Кременец 510 69 69 13,53 100
ИТОГО 6732 1149 1184 17,59 103

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 5. Д. 957. Л. 4–5.


Таблица 4.3

Данные по призыву новобранцев-евреев 1882 г. по Подольской губернии

  Состоит на учете Выбранных по жеребьевке Явилось по призыву В % к состоящим на учете В % к отобранным
Каменец 528 116 115 21,78 99,1
Проскуров 487 91 91 18,68 100
Летичев 401 85 85 21,19 100
Литин 431 68 68 15,78 100
Винница 483 57 57 11,80 100
Брацлов 557 97 97 17,43 100
Гайсин 597 87 86 14,41 98,8
Ольгополь 682 114 114 16,72 100
Балта 862 182 182 21,11 100
Ямполь 554 70 69 12,45 98,5
Могилев-Под. 513 62 62 12,09 100
Ново-Углицк 482 66 66 13,69 100
ИТОГО 6577 979 977 14,85 99,8

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 5. Д. 957. Л. 8–9.


Таблица 4.4

Данные по призыву новобранцев-евреев 1882 г. по Киевской губернии

  Состоит на учете Выбранных по жеребьевке Явилось по призыву В % к состоящим на учете В % к отобранным
Киев 804 80 78 9,7 97,5
Радомышль 705 101 107 15,18 105,9
Бердичев 532 113 113 21,5 100
Липовец 489 85 85 17,38 100
Умань 757 105 104 13,74 99
Звенигород 626 78 77 12,31 99
Черкассы 651 87 86 13,21 98,8
Чигирин 550 72 88 16 122,2
Канев 602 65 64 10,33 98,4
Тараща 563 68 68 12,07 100
Сквира 566 60 67 11,83 111,6
Васильков 690 96 96 13,91 100
ИТОГО 7535 1010 1033 13,7 102,2

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 5. Д. 957. Л. 4–5.


В отчете командующего Киевским округом между прочим было указано, что кроме учтенных евреев было принято по замене 43 еврея-новобранца. Общие данные по трем губерниям выглядели следующим образом: на учете состояло 20 844 еврея; из них в 1882 г. 3138 было отобрано по жребию. На службу прибыло 3194 человека, а с учетом принятых по замене — 3237. Из этих данных с необходимостью следует, что без учета поступивших по замене в 1882 г. евреи дали 101,78 % необходимых новобранцев, а с учетом замен — 103,16 %.

Рассмотрим аналогичные данные за 1888 г., собранные командующими других округов. Это данные по пяти губерниям — Херсонской, Бессарабской, Минской, Могилевской и Витебской. Из таблицы видно, что ошибка в подсчетах была заложена в самом способе сбора данных. А именно во всех сводных призывных ведомостях решающим процентом было соотношение явившихся к состоявшим на учете, а не к отобранным по жребию.


Таблица 4.5

Сравнительные данные по призыву новобранцев из евреев пяти губерний черты оседлости в 1888 г.

  Состоит на учете Выбранных по жеребьевке Явилось по призыву В % к состоящим на учете В % к отобранным
Херсонская 4919 502 506 10,29 100,8
Бессарабская 3674 370 365 9,93 98,6
Минская 5455 1133 939 18,21 87,6
Могилевская 4097 752 760 18,55 101,1
Витебская 3576 417 358 10,01 75,85
ИТОГО 21721 3174 2982 13,7 93,9

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 5. Д. 957. Л. 11–12.


Разумеется, более сбалансированная картина уклонений (точнее было бы сказать, недоборов) евреев также нуждается в объяснении. Евреи — прежде всего городское население России. Городской контекст и есть тот единственный социальный контекст, в рамках которого следует осмыслять еврейскую национальную группу. Если сравнить 7 % недоборов с недоборами и уклонениями всего городского населения империи, мы получим любопытную картину.


Таблица 4.6

Отношение призванных евреев к призванным горожанам

Годы Всего призвано Городских обывателей В % к общему числу призванных Евреев В % к принятым городским обывателям
1903 314796 34358 10,9 17849 52,0
1904 —*
1905 443969 44035 9,9 16721 38,0
1906 445455 48175 10,8 18966 39,4
1907 440542 45270 10,3 17828 39,4
1908 —* 45882 18108 39,2

Источник: Война и евреи… С. 244.

* Данные отсутствуют


Как следует из таблицы 4.6, город поставлял армии в среднем 10 % всех новобранцев. Среди них львиную долю составляют евреи — в среднем 42 %. Иными словами, в процентном отношении евреи давали армии в четыре раза больше рекрутов, чем городское население. Соответственно эта цифра косвенно свидетельствует о том, что евреи в четыре раза меньше уклонялись от службы, чем в целом городское население.

Сравнение бумажных цифр с реальными, дающее совершенно искаженную картину отбывания евреями воинской повинности, прочно вошло в бюрократическую практику. Военное министерство ежегодно рассылало стандартный циркуляр с запросом о процентном отношении действительно принятых евреев к числу новобранцев, назначенных по расписанию Главным штабом с уезда{528}. Сравнивались не бумажные цифры — с бумажными, например, общее число новобранцев, назначенных по расписанию, и общее число принятых новобранцев; и не реальные цифры — с реальными, к примеру, количество принятых евреев к общему количеству принятых новобранцев; также не сравнивалось количество принятых евреев и количество затребованных Главным штабом. Сравнение осуществлялось по принципу игнорирования недобора по всем группам, кроме еврейской. Полученное процентное соотношение представляло собой весьма выразительную цифру. Смысл ее заключался в том, что в случае реального недобора по любой из социальных или этнических групп вся ответственность за него взваливалась на евреев. Полученное процентное соотношение включало в себя как еврейский недобор, так и все остальные недоборы с прочих призывных групп. В целом из собранных сведений с необходимостью вытекало, что евреи беззастенчиво уклоняются от службы, изыскивают любые средства, чтобы избежать армии, становятся обузой военных госпиталей, словом — никудышные патриоты, не заслуживающие никаких гражданских или военных льгот. Неудивительно поэтому, что накануне Первой мировой войны статистика еврейских уклонений превратилась в политический памфлет{529}.

Обвинения евреев в том, что они больше всех уклоняются от службы, а также сложнейшие расчеты Главного штаба, свидетельствующие против них, шли вразрез не только со статистикой. Они противоречили мнению и отзывам начальников некоторых военных округов и крупных армейских соединений, которые, впрочем, не попадали в прессу и, следовательно, не могли оказать сколько-нибудь существенного влияния на формирование общественного мнения по еврейскому вопросу. В ответ на запрос о числе евреев в пехотных полках 9-го и 10-го армейских корпусов 10 декабря 1885 г. начальник Харьковского военного округа жаловался, что на службе состоит «слишком много евреев». В доказательство он привел следующие данные: в 5-й дивизии округа — 9,57 % еврейских солдат; в 9-й дивизии — 11,56 %; в 31-й — 11,1 %; в 36-й — 9,95 %. По его утверждению, после увольнения в запас нижних чинов призыва 1881-го и части 1882 г. число солдат из евреев «еще больше увеличилось»{530}. Так, в одном только Козловском пехотном полку, насчитывавшем 1479 нижних чинов, их оказалось 267 человек — или 18,1 %! Начальник округа просил Главный штаб принять меры: «Ввиду столь значительного процентного содержания евреев нижних чинов в пехотных частях вверенного мне округа, считаю необходимым довести до сведения, что не признается ли возможным при распределении новобранцев уменьшить число евреев, направляемых в мой округ?» В Главном штабе даже не обратили внимания на данные, достоверные, полученные из первоисточника и поразительно красноречивые. Поэтому 4 мая 1886 г. начальнику Харьковского военного округа ответили: «…вследствие принимаемых в последнее время Правительством строгих мер для предотвращения уклонения евреев от воинской повинности, нельзя ожидать на будущее время уменьшения числа евреев-новобранцев, подлежащих поступлению в войска, и потому в составе их евреи неизбежно всегда будут представлять более или менее значительный процент, с которым необходимо будет считаться»{531}. Иными словами, в ответ на просьбу начальника округа Военное министерство заявило: чем больше евреи уклоняются от призыва, тем больше их будет в армии. Похоже, в Военном министерстве не собирались разрешать этот странный парадокс. Ведь в конечном счете он был основан на твердом и неколебимом убеждении: евреи уклоняются от службы в армии, и это — неоспоримый и доказанный факт.

Анализ данных военной статистики также демонстрирует, что выводы Военного министерства и МВД составлялись на основании небрежного (если не безграмотного) подхода к собранным сведениям. Опираясь на эти же сведения, мы убедились, что евреи в целом с ответственностью подходили к несению воинской повинности. По уклонениям с точки зрения подлежащих призыву национальных меньшинств лидировали румыны, литовцы и поляки, а с точки зрения географической — Московская и Петербургская губернии{532}. Ни с этнической, ни с географической, ни с социальной точки зрения евреи не были, пользуясь выражением военных статистиков, наиболее уклоняющейся этнической группой. Наоборот, евреи давали русской армии больше новобранцев, Чем любая другая группа городского населения. Кроме того, по отношению к еврейскому мужскому населению призывного возраста евреи давали больше новобранцев, чем любая другая этническая группа Российской империи. Недоборы, связанные с внешними и внутренними миграционными процессами, с лихвой покрывались «перебором» новобранцев-евреев, взятых по замене, а также из числа льготных. Итак, при сопоставлении статистических данных Военного министерства с реальными сведениями о еврейском населении оказывается очевидным необоснованный характер обвинений евреев в уклонениях от службы.


Профессиональное распределение еврейских солдат

Первые опубликованные данные по военной статистике свидетельствуют, что в 1860-е годы евреи составляли около 5 % всех нижних чинов. По родам войск евреи распределялись следующим образом: больше всего их было в пехоте — 1,4 %; в инженерных войсках они составляли 0,52 %, в кавалерии — 0,38 %, в артиллерии — 0,36 %. Такое распределение по родам войск в целом было характерно для всех инородцев{533}. Количественные и качественные изменения в распределении евреев начались со второй половины 1870-х годов, но подробные данные об этом появились только во второй половине 1880-х. На варшавском сборном пункте в 1889 г. еврейские призывники составляли 35,4 % от общего числа призывников — втрое больше, чем по другим районам губернии. В Плоцкой губернии еврейские новобранцы составили 10,2 % от общего числа призывников, в Петроковской — около 13,5 %, причем в Лодзи эта цифра поднялась до 17 %, больше, чем в целом по губернии. В Радомской губернии евреи составили более 15 % новобранцев. В Ковенской, Минской и Витебской губерниях евреи дали соответственно 17,5, 19,3 и 11,5 % всех новобранцев, причем наибольшее количество пришлось на города: Ковель — 24 %, Поневеж — 20,1 %, Новоалександровск — 18,5 %, Минск — 25,6 %, Бобруйск — 27 %, Речицу— 19,2 %, Пинск — 23,6 %, Витебск — 22 %, Динабург —16 %{534}. За пределами черты оседлости евреев-новобранцев было на два порядка меньше. Важно отметить, что евреи внутренних губерний находились в более выгодном финансово-экономическом положении и имели больше возможностей откупиться от службы с помощью рекрутских квитанций{535}. Тем не менее они так же, как и евреи черты оседлости, шли в армию{536}. В том же 1888 г. после распределения по военным округам евреев оказалось в Киевском военном округе около 2300; в Одесском — 1200; Московском — 1350; Виленском — 2000; Варшавском — 1200{537}. Всего за четыре года с 1889 по 1893-й службу в этих округах прошло 27 144 еврейских нижних чина, из которых можно было бы составить десять укомплектованных пехотных полков.

Где служили евреи? Действительно ли они всеми силами старались проникнуть на нестроевые должности? Сравнение данных о количественном распределении новобранцев-евреев по Петербургскому военному округу, лежащему за пределами черты оседлости, и по Виленскому военному округу, лежащему в пределах черты, а также профессиональное распределение еврейских солдат по Варшавскому, Киевскому и Виленскому военным округам убеждают нас в обратном.


Таблица 4.7

Количественное распределение нижних чинов-евреев в войсках Виленского военного округа в 1890–1893 гг.

Наименование частей и соединений 1890 1891 1892 1893
16-я пехотная дивизия 158 78 117 220
25-я пехотная дивизия 179 51 135 271
26-я пехотная дивизия 96 113 74 229
7-я пехотная дивизия 89 169 147 243
2-я пехотная дивизия 89 38 113 227
29-я пехотная дивизия 60 152 141 267
2-я саперная бригада 19 18 8 3
Железнодорожная бригада 1 5 2 18
45-я резервная бригада 62 107 1 73
46-я пехотная бригада 40 67 48 113
5-я местная бригада 25 27 14 18
6-я местная бригада 11 40 60 57
Крепостная саперная рота (Ковно) 1 2 2
Крепостная пехотная бригада (Усть-Двинск) 8 11 14
Всего в пехоте 1276 1383 1398 2561
2-я кавалерийская дивизия 17 31 42 11
3-я кавалерийская дивизия 20 21 55 5
4-я кавалерийская дивизия 41 20 42 1
Всего в кавалерии 78 72 139 1751
Первая артиллерийская бригада 48 299 257 176
Летучие артиллерийские парки 20 13 14 5
Конно-артиллерийский батальон 3 6 7 2
Артиллерия, не вошедшая в состав корпусов 43 65 47 40
Госпитали
Всего в артиллерии 114 383 325 223
ИТОГО В ОКРУГЕ 1527 1867 1924 2856

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 6. Д. 960. Л. 124–128.


Рассмотрим данные, приведенные в таблице 4.7. В Виленском военном округе с 1890 по 1893 г. на строевых должностях в пехоте состояло от 84 до 90 % всех евреев-новобранцев. В кавалерии служило от 1 до 7 % еврейского контингента, в среднем за четыре года 4,25 % всех еврейских военнослужащих. Если взять имеющиеся разрозненные данные по этому же округу за 1889 г., дающие 26,4 % евреев-кавалеристов (43 человека), то средний уровень служащих в кавалерии за эти годы окажется более 8%{538}. В артиллерии служило от 8 до 21 % всех евреев-новобранцев, причем, как и в кавалерии, в 1893 г. заметно значительное уменьшение еврейских рекрутов по сравнению с предыдущим, 1892 г.: в семь раз меньше в кавалерии и вдвое меньше в артиллерии. Одновременно отмечается постоянная тенденция к росту числа евреев, служащих в пехоте.


Таблица 4.8

Количественное распределение нижних чинов-евреев в войсках Петербургского военного округа за 1890–1893 гг.

Наименование частей и соединений 1890 1891 1892 1893
5-я пехотная дивизия 119 179 73 202
9-я пехотная дивизия 303 99 50 190
11-я пехотная дивизия 242 272 261 303
12-я пехотная дивизия 200 212 168 285
19-я пехотная дивизия 137 151 62 215
31-я пехотная дивизия 316 122 36 207
32-я пехотная дивизия 190 111 98 212
33-я пехотная дивизия 247 127 100 152
Всего в пехоте 1754 1273 848 1766
9-я кавалерийская дивизия 8 5 66 70
10-я кавалерийская дивизия 10 31 83
11-я кавалерийская дивизия 25 8 43 12
12-я кавалерийская дивизия 49 20 33
5-я бригада кавалерийского запаса 18 9
Всего в кавалерии 89 125 230 20
1-я артиллерийская бригада 84 229 189 125
Конно-артиллерийская бригада 1 7 2 4
Летучие артиллерийские парки 16 14 12 6
Артиллерия, не входящая в состав корпусов 29 24 39 108
Всего в артиллерии 130 274 242 243
3-я стрелковая бригада 130 40 111 60
3-я саперная бригада 1 14 20 30
42-й пехотный резервный батальон 118 99 77 30
47-й пехотный резервный батальон 40 73 72 71
12-я местная бригада 5 2
14-я местная бригада 48 30 35 13
Всего в местных и резервных бригадах 211 204 184 114
ИТОГО В ОКРУГЕ 2315 1930 1635 2233

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 6. Д. 960. Л. 124–128.


Сравним данные по Виленскому с данными по Петербургскому округу (таблица 4.8). В тот же период в Петербургском военном округе в пехоте служило от 53 до 79 % евреев, с такой же тенденцией к росту (если пренебречь спадом в 1892 г.). Еврейские кавалеристы составляли от 4 до 14 % всего еврейского контингента, с таким же высоким показателем за 1889 г. (49 % — 54 чел.) и со средним 6,5 % за четыре года. Через службу в артиллерии прошло от 6 до 11 % всех нижних чинов-евреев. Как и в Виленском округе, в 1893 г. по сравнению с 1892 г. заметен спад приема евреев в кавалерию и артиллерию: более чем в десять раз — в кавалерию и менее чем в полтора раза — в артиллерию. Одновременно намечается и уменьшение количества еврейских военнослужащих с 9—11 % до 5 % в местных и резервных бригадах.

В целом данные по двум округам, один из которых находился в черте оседлости, а другой — за ее пределами, во многом сходны. Подавляющее большинство еврейских военнослужащих несло службу в пехоте. Значительное число их призывалось в артиллерию, что безусловно свидетельствует о высокой оценке командованием профессионально-технической подготовки евреев. Совершенно неожиданны данные о весомом присутствии евреев в кавалерийских частях, опровергающие легенду, восходящую к Исааку Бабелю (садясь на коня, еврей перестает быть евреем). Наконец, резкие колебания в количестве евреев-солдат, служащих в артиллерии и кавалерии, а также рост численности евреев-пехотинцев в 1892–1893 гг. скорее свидетельствуют о действии общевойсковых ограничительных циркуляров, чем о внезапном статистическом изменении контингента призываемых.


Таблица 4.9.

Распределение нижних чинов-евреев в войсках Киевского военного округа в 1908 г.

В частях На строевых должностях На нестроевых должностях
В строю Музыкантов, барабанщиков, горнистов Портных, шапочников, закройщиков Служащих лазаретов Фельдшеров, фармацевтов Обозных Прочих
Пехота 3743 319 103 3 3 3 46
Кавалерия 248 14 14 4 3 3 14
Инженерные войска 66 4 1 1
Артиллерия 20 10 14 8 8 13
Прочие 1 1
Управление
ВСЕГО 4077 348 131 15 11 4 75

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 6. Д. 960. Л. 62–64.


Теперь обратимся к вопросу о распределении евреев внутри родов войск. В Киевском военном округе в 1908 г. (таблица 4.9) состояло 4661 нижних чинов из евреев (сумма цифр в нижней строке). 94,2 % всего еврейского контингента проходило службу в строевых частях. 80 % находилось в пехоте, 5,3 % служили в кавалерии, 1,4 % — в инженерных войсках и меньше одного процента — в артиллерии. Горнисты, музыканты и барабанщики составляли 7,5 % евреев-солдат из несущих строевую службу. На нестроевых должностях находилось всего 5 % всех евреев округа, из них портные, шапочники и закройщики составляли 2,2 %.


Таблица 4.10

Распределение нижних чинов-евреев в войсках Варшавского военного округа в 1908 г.

В частях На строевых должностях На нестроевых должностях
В строю Музыкантов, барабанщиков, горнистов Портных, шапочников, закройщиков Служащих лазаретов Фельдшеров, фармацевтов Обозных Прочих
Пехота 5555 423 43 4 1 10 64
Кавалерия 312 16 11 5 1 15
Инженерные войска 62 20
Артиллерия 562 41 9 5 14
Прочие
Управление
ИТОГО 6491 499 63 15 2 10 93

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 6. Д. 960. Л. 124–128.


Аналогичная ситуация наблюдалась в Варшавском военном округе, где в 1908 г. состояло 7173 нижних чина из евреев (таблица 4.10). 97,4 % всего еврейского контингента проходило службу в строевых частях. 77,4 % находилось «под ружьем» в пехоте, 4,4 % служило в кавалерии, 1 % в инженерных войсках и 7,8 % — в артиллерии. Горнисты, музыканты и барабанщики составляли 7 % евреев-солдат из несущих строевую службу. На нестроевых должностях находилось всего 2,6 % всех евреев округа, из них портные, шапочники и закройщики составляли около 1 %.

Наконец, рассмотрим ситуацию в Виленском военном округе (таблица 4.11). Там в 1908 г. служил 5991 нижний чин из евреев. 97,5 % всего еврейского контингента проходило службу в строевых частях: 71,4 % в пехоте, 2,4 % в кавалерии, 1,2 % в инженерных войсках и почти 10 % — в артиллерии. Горнисты, музыканты и барабанщики составляли 6,2 % евреев-солдат. На нестроевых должностях находилось всего 2,5 % всех евреев округа, из них портные, шапочники и закройщики составляли 0,6 %.

Из приведенных данных становится понятным, почему большинство военных начальников было убеждено, что евреев в армии слишком много и почему они ходатайствовали об уменьшении назначения в войска новобранцев из евреев{539}. Между прочим, под влиянием этого мнения в 1889–1890 гг. в министерстве обсуждалось предложение о формировании из евреев особых нестроевых частей, несущих всю ответственность за выполнение канцелярских, хозяйственных функций и задач по снабжению. Планировалось с этой целью создать один «пробный» еврейский батальон, включающий 688 рядовых, 2 штаб-офицеров, 58 унтер-офицеров и 32 нестроевых офицера. Однако от этого плана отказались, поскольку евреев в армии оказалось больше, нем всех нестроевых должностей, вместе взятых{540}. Чтобы успокоить генералитет, в Военном министерстве решили прибегнуть к подтасовке данных. Главный штаб предписал проверять наличие евреев в каждой отдельной части войск, не сливать их в общую группу, распределять их равномерно между частями войск (что невозможно было сделать из-за существующих ограничений по службе для евреев) и только после этого предоставлять Главному штабу сведения о наличии евреев в войсках{541}. Однако никакие манипуляции с военной статистикой не могли скрыть простого факта: столь характерный для высшего военного командования стереотип еврейского солдата как негодного к строевой службе не соответствовал реальности.


Таблица 4.11

Профессиональное распределение нижних чинов-евреев в войсках Виленского военного округа в 1908 г.

В частях На строевых должностях На нестроевых должностях
В строю Музыкантов, барабанщиков, горнистов Портных, шапочников, закройщиков Служащих лазаретов Фельдшеров, фармацевтов Обозных Прочих
Пехота 4279 334 23 4 8 51
Кавалерия 140 6 2 12
Инженерные войска 69 12
Артиллерия 562 28 8 9 30
Прочие
Управление
ВСЕГО 5464 374 37 15 8 93

Источник: РГВИА. Ф. 400. Оп. 6. Д. 960. Л. 173–174.


Из приведенных данных следует вывод: подавляющее большинство евреев (более 90 % проходивших службу в армии) служило, пользуясь выражением Льва Толстого, chair a canon — «пушечным мясом» на строевых должностях. По трем округам в среднем в пехоте служило 76,3 % всего еврейского контингента, в кавалерии — 4 %, в инженерных частях — 1,2 %, в артиллерии — 6,3 %{542}. Любопытно отметить, что вопреки строжайшему запрету евреям служить в гвардии на любых должностях практически ежегодно в гвардейских полках, иногда даже в кавалерийских, служило по 1–2 еврея{543}. В относительных цифрах меньше всего евреев служило в инженерных войсках, в среднем, по Петербургскому военному округу, от 2 до 11 человек на батальон. Наоборот, значительное число евреев в процентном отношении служило в артиллерийских войсках — от 10 до 50 человек на бригаду, т. е. 2–6 % ее состава, а в некоторых случаях — до 229 человек на бригаду, т. е. более 20 % состава. Более детализированные данные по батареям Виленского и Варшавского военных округов подтверждают эти цифры{544}. На нестроевых должностях находилось всего 3,4 % еврейских военнослужащих. Рассмотрим физические данные еврейского солдата и определим, насколько они соответствовали такому распределению евреев по родам оружия.


Физические данные еврейского солдата

Как в дореформенной, так и в послереформенной армии новобранцев делили на строевых и нестроевых исключительно по их физическим данным. Именно поэтому на протяжении всего XIX столетия в армии существовали отделения солдат, годных к нестроевой службе. Однако на строевую службу также принимали призывников с очевидными телесными недостатками и болезнями{545}. Именно они в первую очередь заполняли военные госпитали и вызывали многочисленные жалобы военных врачей. Присутствия по воинской повинности признавали годными к строевой службе призывников с паршой, лишаем, экземой, чесоткой, гноетечением из ушей, первой степенью цинги и сифилиса. На нестроевую допускали призывников с выпадением прямой кишки, потерей ушных раковин, укороченными конечностями{546}. Произвол чиновников на сборных пунктах давал самые разные, порой противоположные результаты. На одних пунктах предпочитали принимать всех новобранцев даже с перечисленными болезнями, на других предпочитали отбраковывать действительно негодных.

При всех противоречиях в законе и разногласиях между членами приемных комиссий нельзя не отметить, что в целом рекруты западных губерний давали вдвое больше негодных рекрутов, чем внутренние губернии империи. В 1880-е годы по физическим недостаткам было освобождено в Европейской России на каждые 100 принятых на службу новобранцев 22 человека, тогда как в Царстве Польском — 43. Наибольшее количество новобранцев было отбраковано в прибалтийских губерниях, губерниях Царства Польского и в юго-западных, т. е. в районах, наиболее интенсивно заселенных евреями. Наименьшее число отбракованных приходилось на Астраханскую, Донскую, Дагестанскую, Ставропольскую губернии, т. е. на районы, где евреев практически не было. Сходная картина наблюдается при анализе отсрочек. Как правило, 75 % всех отсрочек предоставлялось по недостаточному физическому развитию (невозмужалости), а 25 % по болезни. Свыше 27 % отсрочек приходилось на Калишскую (27,34 %), Варшавскую (29,78 %), Седлецкую (30,57 %), Сувалкскую (31,42 %), Петроковскую (31,80 %), Плоцкую (33,09 %), Радомскую (36,75 %), Келецкую (39,21 %) и Люблинскую (44,07 %) губернии. Для сравнения Забайкальская, Дагестанская, Самарская, Саратовская и Томская губернии давали от 8,47 до 11,95 % негодных новобранцев{547}. Таким образом, западный губернии и Царство Польское давали в три-четыре раза больше негодных призывников, чем внутренние губернии России. Очевидно, что на отсрочки и увольнения еврейских призывников по причине физических недостатков и болезней важнейшее влияние оказывали жизненные условия черты оседлости и Царства Польского, наиболее урбанизированных районов империи. В целом по империи городское население давало значительный процент негодных рекрутов, причем наиболее высоким этот процент был за пределами черты оседлости, в двух столицах империи, где еврейское население составляло меньше полупроцента жителей. Так, в 1878 г. число исключенных из призывников по физической негодности составило по Петербургскому военному округу 9 % всего наличного состава{548}. А в Москве во время призыва 1882 г. из-за физических недостатков было забраковано 69 % всех рекрутов{549}. С другой стороны, как мы увидим далее, выводы о значительном количестве негодных призывников среди поляков и евреев, сделанные воинскими присутствиями, находятся в странном противоречии с выводами медицинской статистики о представителях тех же национальных меньшинств, состоящих на действительной службе.

Среди членов воинских присутствий считалось, что по своим физическим данным евреи-призывники бесспорно уступали призывникам из других этнических групп. Военные врачи многократно отмечали «малогрудость» (малый объем грудной клетки) у евреев, их низкий рост, малый размер конечностей, непропорционально длинное туловище{550}. Соответствующий объему грудной клетки коэффициент у евреев был равен 1,626, в то время как у караимов он был равен 1,645, у русских — 1,657, у литовцев — 1,659, у белорусов — 1,668, у украинцев — 1,670{551}. Малогрудость, связанная, как считалось, со слабой физической подготовкой евреев, была одной из важных причин, по которой еврейских солдат считали негодными к строевой службе{552}. Вряд ли можно серьезно полагаться на эти данные. Как и многие другие, их составляли чиновники, далекие от медицины, а не врачи. Врачи, в свою очередь, тем более профессиональные антропологи, знали, что важнейшим нормативным показателем физического развития был не просто объем груди, но отношение объема груди к полуросту. У польских евреев этот показатель превышал норму на 36 мм, у рогачевских — на 24,5, у кубанских — на 19, у дагестанских — на 12, у кутаисских — на 10{553}.

По утверждению членов воинских присутствий, трахома и грыжа составляли две наиболее характерные («типичные») болезни призывников вообще и еврейских призывников в частности{554}. В большинстве случаев новобранцев с трахомой — без различия вероисповедания — зачисляли в так называемые «глазные команды», где трахома распространялась со скоростью эпидемии. Факт существования в войсках большого числа больных трахомой приводил в отчаяние как военных врачей, так и уездное начальство, столкнувшееся с резким увеличением числа ослепших запасных солдат, которым в пору их службы не было оказано должной медицинской помощи{555}. Авторитетные врачи решительно выступали против этой практики, доказывая, что «вопреки ученому, но теоретическому, кабинетному соображению» войска ничего не потеряют, если откажутся от приема в армию больных трахомой, «даже инородцев — поляков, татар и евреев», поскольку их действительное количество в армии ничтожно{556}.

Мнение членов воинских присутствий о том, что трахома — самое распространенное заболевание еврейских призывников, поголовно страдающих глазными болезнями, опровергается, между прочим, курьезным обстоятельством. В пехотных полках еврейские нижние чины считались лучшими среди стрелков. Среди еврейских военнослужащих стрелки первого разряда составляли 25,28 %, второго разряда — 37,62 %, третьего — 21,08 %. В то же время среди русских нижних чинов стрелки первого, второго и третьего разрядов дают соответственно 23,24 %, 35,36 % и 27,67 %{557}. Вряд ли поголовное заболевание трахомой у евреев могло привести к таким высоким результатам в освоении стрелкового искусства. Отсюда с необходимостью следует, что больных трахомой среди евреев было не больше, чем среди других этнических групп.

Санитарно-гигиенические условия военной службы во многом зависели от экипировки солдат и в целом от материального состояния армии. Вот что писал об этом военный министр Редигер: «В материальном отношении армия была чуть что не нищей. Нижние чины получали продовольствие недостаточное, и чтобы сколько-нибудь улучшить его, их отпускали на вольные работы, причем треть заработка шла в артельную сумму; им не полагалось ни одеял, ни постельного белья, сапожный товар отпускался такого качества, что нижние чины все носили собственные сапоги»{558}. Военные врачи пытались обратить внимание командования на дурное состояние солдатского обмундирования, недостаточного для суровых зимних условий{559}.

Плохое обмундирование также служило причиной заболеваний в армии, в том числе и среди евреев. Самой большой проблемой была обувь. Высказывание Морица Саксонского «победа — в ногах армии» меньше всего было применимо к русскому солдату. Солдаты нередко использовали латаные-перелатаные сапоги третьего и четвертого сроков, в то время как командование не позволяло использовать новую партию обуви, гниющую на складах. Далеко не все могли позволить себе новую пару сапог. Обморожение ног было столь частым явлением в армии, что один из критиков системы армейского снабжения со страниц авторитетного военного издания обратился к командованию с требованием «заявлениям солдат об озноблении ног — верить»{560}. Евреи не были исключением из общего контингента пехоты. В зимний период 1909 г. во время исполнения служебных обязанностей получили обморожения ног рядовые Перновского полка Гирш Чегерин (пальцы правой ноги), Шая Цукерман (кожа правой ноги), 7-го Самогитского полка Шмуль Штурмин (все пальцы левой ноги), 8-го Московского Абрам Шапиро (два пальца левой ноги). О качестве сапог можно судить хотя бы из того, что Абрам Шапиро отморозил себе пальцы, участвуя в тушении пожара{561}.

После призыва картина медицинского состояния новобранцев из евреев менялась на противоположную. Те же самые западные губернии и Царство Польское, где негодных призывников было вдвое больше, чем во внутренних губерниях империи, давали наибольшее количество выносливых новобранцев, приспособленных к суровой армейской жизни. Наибольшим числом больных среди нижних чинов отличались Кавказский, Туркестанский, Петербургский, Казанский и Омский военные округа, наименьшим — Харьковский, Одесский, Виленский, Варшавский и Киевский{562}. Самая высокая болезненность была зафиксирована в Петербургском, Туркестанском и особенно Кавказском военных округах. Самая высокая смертность — в Кавказском, Туркестанском и Западно-Сибирском. Наименьшая смертность была в Харьковском и Одесском округах. Таким образом, в округах, находящихся непосредственно в черте оседлости и насчитывающих наибольшее количество еврейских солдат, заболеваемость и смертность были ниже, чем в округах за пределами черты оседлости. Кроме того, наименьшая смертность — и наименьшая заболеваемость — была отмечена в артиллерии, т. е. там, где евреев в процентном отношении было больше, чем в любом другом роде войск{563}. В целом по армии смертность среди рядовых евреев была наименьшей. В период между 1886 и 1895 гг. из 100 % поступивших больных православные составляли 75,36 %, а среди умерших процент православных составлял 73,57 %. Среди общего контингента больных католики составляли 7,63 %, а общая смертность католиков в войсках достигала 14,29 %. Среди протестантов и магометан процент умерших также превышал процент заболевших: среди больных протестанты составляли 4,54 %, среди умерших — 4,98 %. Соответственно на 3,42 % заболевших магометан приходилось 3,96 % умерших. Только среди рядовых евреев смертность была вдвое ниже заболеваемости: евреи составляли 5,9 % всех заболевших в армии и 2,2 % умерших{564}.

Таким образом, выделить евреев из общевойскового контингента как особую группу, резко отличающуюся по своим медицинским характеристикам от остальных, не представляется возможным. Противоречие между высокой степенью заболеваемости призывников из евреев и их низкой смертностью в армии свидетельствует в пользу того, что внутри армии евреи представляли собой годный для несения строевой службы элемент.


Еврейские деньги и солдатский быт

Ускоренные темпы пауперизации еврейского населения в черте оседлости привели к разительному контрасту между обеспеченными и необеспеченными еврейскими солдатами. Те еврейские солдаты, кого поддерживала община и семья, были лучше обеспечены деньгами, чем их однополчане — представители других национальных меньшинств. Другие, лишенные этой поддержки, были много беднее своих товарищей по оружию. Во многих случаях финансовая поддержка новобранцев свидетельствовала не столько об альтруизме общины, сколько о боязни штрафов всей общине за неявку призывников.

В газетных сообщениях об очередном наборе в армию, составленных казенными раввинами, две основные (если не единственные) темы — «отсутствие недобора» и «сбор средств». Так, М. Хандрос из Владимир-Волынска напрямую связывает отсутствие недобора по своему участку и тот факт, что для призывников-евреев община собрала фонд в 9000 рублей и выдала каждому на руки по 300 руб. и больше{565}. В 1880 г. в качестве финансового поощрения община м. Эйшишки Лидского уезда собрала по 150 руб. для еврейских призывников{566}. В 1879 г. по 150 руб. на призывника было собрано общинами Николаева, Уфы, Вильны, Красилова, от 50 до 100 руб. — общинами Дубоссар и Тирасполя{567}. В 1882 г. в Балте община собрала 2500 руб. для 31 еврейского новобранца (т. е. по 80 руб. на человека), обеспечив, между прочим, стопроцентную явку к призыву{568}. Та же мера была принята в Воронове (Виленской губернии) и Высоко-Литовске, где для новобранцев было собрано по 200 руб.{569} В Бердичеве во избежание недоборов в 1881 г. два общинных представителя собрали по 25 руб. и обратились через синагоги и молельни к прихожанам с предложением собрать как минимум по 200 руб. для всех новобранцев, принятых на службу{570}.

Русско-еврейская пресса спешила рассказать о подобных примерах, однако нельзя не заметить, что в количественном отношении (даже учитывая важность упомянутых городов — призывных центров) вышеназванные населенные пункты составляли от силы десятую часть всех крупных городов черты оседлости. По-видимому, как минимум половина еврейских новобранцев такой поддержкой не располагала. По имеющимся данным в 35-м Брянском полку еврейские солдаты получали большую финансовую поддержку, чем их однополчане из христиан.

В апреле — мае 1908 г. восемь солдат получили извещения о денежных переводах. Пять из них — евреи. Трое других солдат, вместе взятых, получили рубль с лишним. Еврейские солдаты получили почти в десять раз больше: Самуил Зайц, Копель Красовский, Авраам Качер и Авраам Шварцтух — по 3 руб. каждый, Даниил Машталер — 1 руб. 40 коп.{571} Этот пример весьма показателен. Из него можно сделать тот вывод, что отношения еврейских солдат со своими родственниками в черте оседлости были крепче, чем связи солдат из христиан. Во-вторых, независимо от характерной для этого времени пауперизации евреям присылали больше денег, чем христианам. И все же из приведенных цифр вряд ли можно сделать однозначный вывод о солдатских деньгах еврейских нижних чинов. Особенно если вспомнить, что в Брянском полку, набиравшемся в черте оседлости, служило около двухсот евреев{572}, из которых всего пять получили в предпасхальный месяц денежные переводы.

Собранные для солдат-новобранцев средства никак не были лишними в солдатском быту. Бытовые нужды еврейского солдата несколько отличались от соответствующих нужд русского солдата. В русской армии любой нижний чин был привычен к тому, что питаться, одеваться и чинить обмундирование нужно на свои деньги. Казенное обмундирование — ни по качеству сукна, ни по выкройке — никуда не годилось, поэтому казенные материалы продавались за бесценок, а на вырученные деньги солдат обшивал себя сам{573}. Две пары сапог, которые предназначались ежегодно для выдачи солдатам, в реальности выдавались только в военное время. А в мирное солдат получал материалы для выкройки сапог. Он сам должен был озаботиться тем, чтобы сшить себе сапоги, и кроме того, за материал из его так называемых «амуничных денег» высчитывалась изрядная сумма{574}. Нохум Блох, рекрут из Бердичевского уезда, прибыл в Брянский полк в 1908 г. и был направлен в шестую роту, получив при этом стандартный набор полагавшихся ему казенных вещей: три рубахи, три пары белья, три носовых платка, две пары сапог, два полотенца, две простыни, шесть чехлов для матраца, одно одеяло, галстук, причем большая часть выданных ему вещей была в употреблении ранее{575}. Вряд ли этого было достаточно для солдата. Заметим в скобках, что этот скудный набор Блох получил через год после того, как Военное министерство приняло решение о качественном улучшении выдаваемых солдатам казенных вещей.

Максимально экономный бюджет, покрывавший minimum minimorum солдатских нужд, выглядел таким образом. У солдата пехотного полка уходило в неделю четверть фунта махорки по 6 коп., в год — 2 руб. 88 коп. Две коробки спичек в неделю — 2 коп., в год — 96 коп. Шитье сапог (включающее все аксессуары от стелек до кирзы) — 4 руб. 50 коп. и 70 коп. за работу. На чернение и чистку сапог нужны были вакса, деготь и ворвань — 1 руб. 84 коп. в год. Портянки по 15 коп. пара, не менее трех пар в год — 45 коп. Пошив рубашек и подштанников из казенного сукна — 1 руб. 05 коп. Мыло для мытья и стирки — 3 коп. в неделю, 1 руб. 44 коп. в год. Баня (кроме обычного казенного мытья) два раза в месяц — 3 коп., 36 коп. в год. Письма (марка, бумага, конверт и чернила плюс иногда труд грамотного писаря) на 25 % пишущего состава роты, в месяц 10 коп., в год — 1 руб. 20 коп. Чай представлял собой одно из главных лакомств солдат; как правило, он раскрадывался интендантством и заменялся более дешевой водкой. В полковых лавках пачка чаю и три куска сахару стоили 2 коп. На половину роты, которая позволяла себе такую роскошь, как чай, уходило в месяц 40 коп., в год — 4 руб. 80 коп. Кроме того, солдаты обычно покупали еженедельно: булок на 3 коп. (в год — 1 руб. 44 коп.), огурцов, редьки, мяса, лука — 6 коп. в неделю, 2 руб. 88 коп. в год. На подарки женщинам солдат тратил не менее 2 руб. в год{576}. Таким образом, самый экономный бюджет солдата составлял не меньше 20 руб. в год.

Каковы были источники солдатского дохода? Вольные работы давали солдату от 5 до 15 руб. ежегодно, в среднем — 10 руб. По архивным сведениям, зарплата на вольных работах колебалась от 18,5 коп. до 29 коп. в день{577}. От продажи излишков казенного хлеба и муки — 4 руб. 80 коп. Казенный холст, как правило, не удовлетворявший солдата, шел на продажу. За него солдат выручал около 1 руб в год. В среднем денежных писем приходилось на солдата от 5 до 10 руб. в год (600–700 руб. на роту ежегодно){578}. Казалось бы, бюджет полностью покрывался самим солдатом. Тем не менее ежегодный дефицит солдатского бюджета составлял предположительно не менее 10–15 руб., а бюджет еврейского солдата — и того больше. На то было несколько причин. Во-первых, деньги, заработанные во время вольных работ, переходили из кармана работодателя в солдатский карман не автоматически. Случаи ссор между нижними чинами и младшими офицерами по поводу заработанных денег — нередки в солдатском быту{579}. То, что солдат получал, как правило, было меньше того, что он заработал. Кроме того, часть этих денег шла в артельную сумму, из которой брались деньги на общую кормежку. Во-вторых, затраты на еду варьировались в зависимости от сезона (летом сравнительно дешевле, зимой много дороже) и от географии (в центральных и северных губерниях хлеб мог стоить в три-четыре раза дороже, чем в южных){580}. В-третьих, коль скоро речь идет о еврейском солдате, нужно учитывать, что он был занят на вольных работах вместе со всеми прочими солдатами, и немалая часть его заработка шла в артельную сумму. При этом еврейские солдаты, как правило, не питались из котла (т. е. не пользовались продуктовым эквивалентом заработанных денег) и не получали этих денег в виде наличных сумм, чтобы тратить на свои расходы. К такой реконструкции приводят нас подробные отчеты об организации питания и распределения финансов на сборах запасных солдат{581}. Средства из дому не всегда были панацеей от солдатской нищеты. Как только в роте появлялся солдат, которому регулярно присылали из дому деньги, вокруг него образовывалась компания друзей на час, пьяниц и гуляк, жаждущих погулять за чужой счет{582}. Евреи, если полагаться на литературный источник, не были исключением из этого правила{583}.


Котел кошерный и котел ротный

Чтобы облегчить экономическое положение еврейских солдат, особым приказом 1847 г. они были освобождены от дополнительного коробочного сбора, взимаемого с еврейского населения России при покупке кошерного мяса{584}. Это право еврейских солдат было вновь подтверждено мартовским приказом в 1859 г.{585} Тем не менее расходы на любые мясные и молочные продукты у евреев превышали соответствующие траты православных солдат.

Солдатская пища отличалась, как признавали сами военные специалисты, «безвкусием», однообразием и скудостью. Кислые густые щи и перловая каша на обед, картофельная, гречневая или перловая каша вечером и утром, иногда с недоброкачественным салом{586}. Кислая капуста — основной овощ и в рационе — заготавливалась самими солдатами в зимнее время{587}. Для запасных во время сборов предполагался тот же рацион, только в усиленных пропорциях{588}. Это — общие условия; чем же в этих условиях питался еврейский солдат?

Отсутствие прямых свидетельств заставляет нас прибегнуть к косвенным: посмотрим, как было организовано питание еврейских солдат запаса, призванных на лагерные сборы{589}. Так, во время сборов 1887 и 1888 гг. среди запасных солдат Варшавского гарнизона, призванных на краткую переподготовку, евреи составляли 32 %. По собственной инициативе варшавская еврейская община занялась подготовкой пищи. Для еврейских солдат был подготовлен особый котел, установленный у казарм Полтавского полка (где насчитывалось около пятидесяти еврейских запасных). В другом полку Варшавского военного округа (название полка не указано) среди 67 запасных, прибывших на переподготовку, насчитывалось 9 евреев. Все они отказались питаться из ротного котла. Рота была вынуждена выдать евреям карманные деньги на пропитание из общей суммы, предназначенной для обеспечения продовольствием всей роты. Полученная еврейскими запасными сумма оказалась, разумеется, меньше той, которая была выделена для них в составе общей ротной кассы{590}. В Кексгольмском гренадерском полку Варшавского округа было 20 (из 159) запасных еврейских солдат, прибывших на сборы. Командование позволило им готовить отдельно и приобретать мясо у еврейского поставщика (усиленное питание было обязательной частью сборов). Из 20 евреев только один попросил разрешения питаться со всей ротой, поскольку был так беден, что не мог позволить себе кошерного мяса. Остальные рассчитывали получить часть денег из ротного котла, жить в лагерях впроголодь и сохранить обещанные им деньги для семьи, оставшейся без кормильца на время сборов. Как обнаружило командование, в течение трех дней после начала сборов еврейские солдаты питались селедкой с чаем. Поскольку никто из них не озаботился приобретением еды, командование распорядилось немедленно прекратить практикуемое еврейскими солдатами кошерное недоедание. Евреям было приказано питаться из общего котла; им запретили передавать свои порции другим солдатам, а также оставаться в казармах во время еды (чтобы не питаться из общего котла){591}.

Большинство еврейских солдат сохраняло приверженность традиции и предпочитало кошерный стол ротному котлу. Разумеется, особые законы еврейской кухни предусматривали большие расходы на продукты. Отказываясь от ротного котла, еврейские солдаты теряли значительную часть выделяемых им приварочных денег. Если в мирное время командование принуждало еврейских солдат питаться из ротного котла, даже если неподалеку находилась еврейская община, в военное время (или за чертой оседлости) тем более следовало ожидать, что особая еврейская диета останется благим пожеланием. Вплоть до 1880-х годов никаких жестких регламентаций по поводу питания еврейских солдат не существовало. В одних случаях на постое в местечке еврейские солдаты питались вместе со своими хозяевами либо ходили к жителям близлежащих общин{592}. В других случаях их принуждали питаться из общего котла, хотя и в этом случае еврейские солдаты, вероятно, обходились луком, селедкой, хлебом и чаем, охотно обменивая миску каши со свиным жиром на столь необходимые в армейском быту мелочи. Наконец, самые бедные из солдат, неспособные себя содержать, скорей всего добровольно предпочитали кормиться из общего котла.

В конце 1880-х годов возможность выбора у солдат резко сузилась. В 1887–1888 гг. начальство Московского, Одесского, Кавказского, Виленского, Финляндского и Туркестанского военных округов приняло решение не выделять евреев из артели и запретить им питаться отдельно, используя свою часть из артельной суммы{593}. В приказном порядке их обязали питаться из общего котла, кроме праздничных и постных дней, когда им было позволено поститься либо питаться в общине. Вероятно, за этим решением окружного военного начальства стоит некое распоряжение Главного штаба, однако нам не удалось найти его следов. И все же распоряжение командования выполнялось далеко не всегда. Как указывает один в высшей степени тенденциозный источник со ссылкой на командующего Серпуховского полка, в Минске евреи незаконным образом организовывали «тайные кухни» для солдат, отказывавшихся питаться из общего котла{594}.

Мы уже говорили, что с появлением еврейской прессы участие общины в жизни солдат приобрело общественно-политический характер. Неписаный закон приглашать на праздники отдельных солдат и целые их группы к семейному столу дополнился обязательным — и неписаным — продолжением. Казенный раввин из Боркова, сообщала русско-еврейская пресса, организовал пасхальный седер для ста еврейских солдат{595}. Сходным образом общины Кореца, Поневежа, Орши и других городов черты оседлости и Царства Польского с помощью духовных и казенных раввинов проводили праздничные обеды для еврейских солдат в честь инаугурации Александра II{596}. Пожалуй, действительно постоянная помощь была негромкой: мы только через сто лет узнали от мемуаристов, что авторитетнейший Хафец Хаим регулярно приглашал еврейских солдат Лидского гарнизона к себе на шаббат, когда те по дороге на летние сборы проходили через Радом{597}.

Общинная забота о еврейских военнослужащих — в особенности об их пище — претерпела существенные изменения по сравнению с николаевской эпохой. О солдатах вспоминали по большим праздникам и забывали в будни. Отношение это стало повсеместным — не зря Хафец Хаим, возмущенный общинным небрежением к еврейским солдатам, отправился из Радома в Кенигсберг (где не было русской цензуры) и опубликовал там воззвание к евреям Российской империи, требуя немедленно организовать кошерные кухни для еврейских солдат{598}.

Не следует рассматривать еврейского солдата как жертву армейского произвола, вынужденного под давлением всевозможных подзаконных распоряжений нарушать традицию и питаться некошерной едой. Еврейский солдат отвык в армии от кошерного стола по разным причинам, среди них — безразличие еврейской общины, экономический кризис и, бесспорно, отношение самих солдат. В Ломже, например, проживало около пяти тысяч евреев, для которых, вероятно, не составляло труда накормить тридцать шесть еврейских солдат местного гарнизона. Тем не менее, когда эти тридцать шесть обратились к местному раввину с просьбой распределить их по семьям (на манер ешиботников, пользующихся привилегией эссн тог), чтобы снять с них необходимость есть запрещенную для еврея пищу, местный раввин, если верить автору статьи об этом событии, отпарировал: «А по мне хоть трефное ешьте», — предложив им грубейшим образом нарушить еврейский закон{599}. В некоторых местах отдельный стол для солдат из евреев финансировался из добровольных пожертвований. Эти пожертвования в сумме давали на каждого солдата минимальное, если не ничтожное, финансовое обеспечение под продукты. В Минске, например, общинные пожертвования давали две с половиной копейки дневного рациона на одного солдата. Это означало, что солдат мог рассчитывать на причитающиеся ему в особом еврейском котле 23 грамма бараньего жира (самого доступного из возможных), причем о мясе говорить не приходилось{600}. Перед солдатом стоял болезненный выбор: либо ежедневно, в течение всего периода службы, мучиться от голода, либо питаться со всеми из ротного котла. Неудивительно, что еврейские солдаты — за некоторыми незначительными исключениями — предпочли некошерный суп с мясом из ротного котла перспективе полуголодного существования. Тяжелейший экономический кризис, которому сопутствовала резкая пауперизация черты оседлости, особенно ее северо-западных областей, привел, кроме всего прочего, к тому, что община оказалась физически неспособна обеспечить солдатам сносное существование в армии. При этих обстоятельствах ни Хафец Хаим, ни какой другой общинный или религиозный авторитет не могли приостановить ослабление и постепенное отмирание традиционных норм поведения еврейских солдат, особенно в последние годы XIX столетия.


Линия поведения еврейского солдата

Одна из характерных психологических особенностей поведения еврейского солдата — его подчеркнутый индивидуализм, проявляющийся гораздо резче, чем у других солдат (особенно нижних чинов крестьянского происхождения). Обостренное чувство собственного достоинства еврейского солдата нередко сопутствовало несколько ироническому его отношению к традиционному армейскому чинопочитанию. Эта особенность была вызвана социальными условиями, сформировавшими будущего еврейского новобранца, прежде всего — его городским (мещанским) происхождением и способом зарабатывать на жизнь. За пределами армии в подавляющем большинстве случаев еврей призывного возраста занимался независимой трудовой деятельностью и работал самостоятельно (а не по найму), что с необходимостью требовало личной ответственности и самостоятельности в принятии решений{601}. Кроме того, евреи-новобранцы превосходили все прочие национальные меньшинства по уровню грамотности, уступая только русским. По проведенной Офицерской стрелковой школой анкете в 1905 г. в полках русской армии грамотных среди русских насчитывалось 69 %, евреев — 62 %, немцев — 58 %, поляков — 53 %, татар — 22 %{602}. Разумеется, грамотному, рано привыкшему к самостоятельности и личной ответственности еврею было нелегко в рамках воинской дисциплины, да еще учитывая ее отечественную специфику.

Субординация и дисциплина — характерные свойства армейской среды — в русской военной среде, с ее отношением к солдату как к безропотному крестьянину, выражались особенно резко. Самодурство фельдфебеля стало расхожей метафорой еще во времена грибоедовского «Горя от ума». Поведение и самоощущение начальника, требующего безропотного послушания, не могло не порождать конфликт с обостренным самоощущением еврейского солдата — горожанина и человека свободного податного сословия. Реформа 1861 г. могла в одночасье изменить социальный статус будущего новобранца, но не могла изменить психологический климат в войсках. Столкновение еврейского рядового и его непосредственного начальника — дежурного по роте, унтер-офицера, фельдфебеля — представляло собой латентный конфликт, в любую секунду готовый вспыхнуть. Несколько примеров, чрезвычайно редких, но поразительно аутентичных, позволяют восстановить причины этого конфликта. Так, вольноопределяющийся Иосиф Петриковский в присутствии (и с одобрения) нижних чинов из христиан дал решительный отпор обнаглевшему прапорщику, решившему, что Петриковский — обычный нижний чин из евреев и с ним можно не церемониться{603}. Служащий Санкт-Петербургской лаборатории Файвель Маденберг проходил с конвойным мимо прапорщика Кладо, держал руки в карманах и не отдал ему чести. В ответ на замечание он поднес руку к козырьку и проследовал далее. Когда прапорщик вернул его и потребовал ответа по всем правилам, Маденберг ответил: «Я вам отдал честь, чего же вам еще?» При разбирательстве с задолженностью Маденберга сослуживцу Зернову Маденберг заявил полицмейстеру лаборатории: «Ваше благородие, я Зернову не должен, а денег осталось так мало, что стоит послать за четвертью водки, и все дело кончено»{604}. Впоследствии полицмейстер обвинил Маденберга в дерзости, за которую тот и был осужден.

Иногда начальство воспринимало как дерзость характерную нервозность еврейского солдата (и его обостренную способность к самостоятельному мышлению). Так случилось с рядовым Борнштейном. Когда во время доклада Борнштейна штабс-капитан Кучуков пригрозил ему физической расправой, Борнштейн стал размахивать руками и кричать: «Я вам докладываю, а вы меня будете сечь»{605}. Иными словами, Борнштейн в утрированной форме высказал вполне справедливый протест против применения к нему мер воздействия, принятых для штрафованных солдат. Кроме всего прочего, из этого примера следует, что еврейские солдаты неплохо разбирались в уставных взаимоотношениях и понимали, где проходит грань между начальническим самоуправством и уставной законностью, однако это знание могло работать и против них. Так, по мнению дежурного по роте, унтер-офицер Хаим Блох нарушил «благочиние» во время обеденной молитвы всей артиллерийской батареи. В ответ на попытку дежурного по роте оштрафовать его (по субординации дежурный не имел на это права), Блох ответил дежурному: «Эко большая штука постоять», развернулся и ушел{606}. Наказания «дерзких» мало что могли исправить. Даже в военной тюрьме еврейский солдат ощущал свою независимость, как бы низко он ни пал в своем поведении. Арестант Брест-Литовской тюрьмы Юдилевич, отданный в 15 лет кагалом в солдаты, отслужил три года и подался в бега («троску вбезал, потому цизало било слюзить»). В тюрьме Юдилевич отличался буйным нравом. На рош-ха-шана (еврейский новый год) его повели в синагогу, где он выпил рюмку водки, и, когда габай (староста) синагоги сделал ему замечание, Юдилевич полез с ним в драку, угрожая: «Я тебе изкирпцом баску хвацу»{607}.

В конце XIX в. ощущение независимости еврейского солдата вошло в противоречие с резким обнищанием и пролетаризацией еврейской/массы, перешедшей на рубеже веков к работе по найму. Новый социоэкономический контекст наемного труда не мог не сказаться на состоянии психики еврейских солдат. Еврейский солдат 1890—1900-х годов дает в 2–3 раза больше случаев депрессивных психозов, чем в целом контингент новобранцев. На неустойчивую психику еврейских солдат обратили внимание и русские офицеры, и медики, и живые свидетели боевых действий. Инспектор сборов запасных солдат заметил, что во время ночных учений солдаты находились в нервном, возбужденном состоянии, особенно евреи{608}. Александр Степанов, свидетель Русско-японской войны и сын ее участника, рассказал о рядовом Зайце, еврее из Свенцян — то трусливом и запуганном, то отчаянном и героическом{609}. Вадим Белов, русский офицер, участник Первой мировой войны, обнаружил сходную психологическую картину поведения еврейских солдат{610}. Эти примеры полностью подтверждаются наблюдениями над характерными психологическими особенностями еврейских солдат-артиллеристов и артиллерийских телефонистов в воспоминаниях русского артиллерийского офицера В. Милодановича. Телефонист Лейзер Пухович, младший фейерверкер Шмуль Сонц, наводчик Мендель Лапшун отличались, по Милодановичу, колебаниями между нерешительностью и проявлением повышенной личной ответственности. Вот характерный пример поведения Шмуля Сонца, которому под огнем неприятельской артиллерии и при атакующем противнике необходимо было восстановить телефонную линию:

— Ой, Ваше Благородие, «порвата» линия!

— Так исправь!

— Ваше Благородие! Ну как же я пойду? — с полным отчаянием в голосе воскликнул Шмуль Сонц.

— Это уже твое дело, — усмехнулся Курзеньев (старший офицер, штабс-капитан. — Й.П-Ш). — Я тебе помогать не стану.

Шмуль Сонц исчез опять, исправил линию и, конечно, получил георгиевский крест 4-ой степени (а впоследствии, за подобное же деяние, и 3-ей степени, по которой был произведен в младшие фейерверкеры){611}.

Характерно, что все три мемуариста указывают на важнейшую черту еврейской психики: панический страх, растерянность и подавленность, отличающие еврейского новобранца в первые месяцы службы, которые, по всем правилам маниакально-депрессивного психоза, сменялись концентрированным волевым усилием (иными словами, героическим порывом) во время боевых действий{612}.

С другой стороны, как раз во время боевых действий самостоятельность мышления, индивидуализм и независимость еврейского солдата оказались весьма кстати. Анализ поведения еврейского солдата на войне выходит за рамки данного исследования. Тем не менее достаточно будет указать на парадигму большинства еврейских подвигов, о которых так часто писала апологетическая еврейская периодика{613}. В основе этой парадигмы — либо неслыханная концентрация воли в ситуации всеобщей растерянности и паники, либо проявление способности к самостоятельным решениям и готовность к проявлению личной ответственности за других солдат в случае отсутствия (гибели) командиров.


Семейное положение

Как в дореформенный период, так и после реформы военный устав ограничивал возможности вступления в брак младших офицеров и категорически запрещал вступление в брак состоящим на действительной службе нижним чинам{614}. Нижние чины могли обзавестись семьей либо до прохождения действительной службы, либо уйдя в запас, либо выслужив определенный срок в унтер-офицерском чине. В 1860-е годы в пехоте холостые и вдовые нижние чины составляли 57 %, женатые, имеющие детей, — более 38%{615}. После 1874 г. две трети поступающих в войска новобранцев составляли женатые, одна треть — холостые. Наибольшее количество призывников, вступивших в брак до армии, приходилось на центральные русские губернии (Рязанскую, Тамбовскую, Воронежскую, Саратовскую). Среди новобранцев этих губерний от 62 % до 70 % составляли женатые. Из таких областей черты оседлости, интенсивно заселенных еврейским населением, как Бессарабская, Ковенская, Виленская, женатые новобранцы составляли от 4 до 9 %. Соответственно наиболее ранние браки были отмечены у русских, наиболее поздние — у поляков и литовцев. Из этих цифр следует, что женатые еврейские солдаты составляли среди нижних чинов армии абсолютное меньшинство{616}. Кроме того, иногда, уходя в армию, еврейский новобранец давал своей жене условный развод, чтобы она не оказалась в положении agunah (агуна — по еврейскому обычаю, вдова, не имеющая убедительных доказательств смерти мужа и поэтому не имеющая законного права вступать в повторный брак). Возвратившись домой, такой солдат вступал в повторный брак со своей женой{617}.

Отношение военного законодательства к еврейским семейным традициям не отличалось последовательностью. Закон 1834 г. позволял некрещеным евреям иметь при себе семьи при условии, что члены семьи будут носить «немецкое» (т. е. европейское) платье, а не традиционную еврейскую одежду. Это право гарантировалось даже тем евреям, которые служили в столицах{618}. В то же время военное ведомство с готовностью брало под опеку тех членов семейства, кто прошел крещение. Выкресты могли смело рассчитывать, что закон защитит их от любых претензий родственников, оставшихся в иудействе. Сенат, как правило, отказывался рассматривать заявления евреев с просьбой возвратить им насильно отнятых и крещеных детей — даже если такие заявления исходили от обманутых отцов или матерей. Военная бюрократия с симпатией относилась к выкрестам в солдатских семьях, поскольку семейная драма на религиозной почве означала успех миссионерской деятельности. Дети в таких семьях считались сиротами военного ведомства со всеми вытекающими отсюда законодательными последствиями. Парадоксально, что государство брало под опеку даже тех детей («сирот»), которые оставались с членом семьи, не перешедшим в христианство. Так, например, Елизавета Алексеева, жена Хаима Бениаминовича, служившего полковым горнистом, забеременела от нееврейского солдата. 14 мая 1855 г. она приняла православие и вместе со своим сыном Александром, родившимся вскоре после ее крещения, развелась со своим мужем, оставив его с пятью детьми. В ответ на ходатайство Бениаминовича, просившего о «государственной поддержке его пяти детей» МВД не только признало права брошенного мужа на получение постоянного содержания для его детей, но и настояло на том, чтобы содержание было оформлено (и деньги выплачены) задним числом, т. е. с того момента, когда его бросила жена{619}.

Определить процентное соотношение женатых еврейских солдат к неженатым практически невозможно. Наши попытки определить такое соотношение для частных случаев (скажем, для того или иного полка) также не принесли успеха. Метрические книги, существовавшие в каждом полку, в архивных фондах по большей части не сохранились. Немногочисленные дошедшие до нас полковые метрические книги, охватывающие краткие промежутки в полтора-два десятилетия второй половины XIX в., в советский период были перевезены из РГВИА (Москва) в Ялуторовск (Западная Сибирь). Доступа к ним не имеют даже сотрудники РГВИА{620}. Несколько случайных метрических книг, оставшихся в фондах военного архива, представляют собой так называемые шнурованные книги, скрепленные сургучной печатью полкового священника. Они разделены на три части. В них делались записи соответственно о рождении и крещении (солдатских детей), браке и смерти полковых чинов. Вполне естественно, что в просмотренных нами полковых книгах среди браков еврейских регистраций не оказалось — просто потому, что браки еврейских солдат не регистрировались православным священником как выходящие за пределы его компетенции. Наоборот, крещение родившихся солдатских детей, в том числе и еврейских, родители которых предпочли крестить детей, несмотря на то что сами решили остаться иудеями, составляло предмет метрической регистрации. Смерть солдат всех вероисповеданий также регистрировалась полковым священником.

Возьмем, к примеру, метрические книги Нежинского пехотного полка. В 1864 г. у женатых нижних чинов полка родилось десять детей. Среди них было две семьи — иудейская и мусульманская, где родители оставались при соответствующих традициях, но детей (по причинам неизвестным) предпочли крестить. Только поэтому мы знаем, что у рядового Лейзерова родился сын, окрещенный Стефаном. Разумеется, среди девяти зарегистрированных в том же году браков все девять были совершены по православному обряду, поскольку полковому священнику не было необходимости регистрировать брак, совершенный чинами иудейского вероисповедания. Среди 45 умерших в 1864 г. мы находим единственного еврея (холостого), внесенного в метрическую книгу{621}. Таким образом, метрические полковые книги, к сожалению, не могут служить источником сведений о семейном положении еврейских солдат{622}.

Запрещение нижним чинам вступать в брак во время отпусков (остававшееся в силе и в эпоху Александра II) приводило к многочисленным эксцессам. Воинские начальники пытались чем-то помочь подопечным солдатам и просили министерство ускорить разработку нового закона. Главный штаб также рекомендовал Военному министерству отменить существующее запрещение нижним чинам во время отпуска вступать в брак{623}. Заявления с просьбой разрешить рядовым вступать в брак исходили в основном от будущих невест. В 1869 г. Военное министерство получило шестьдесят заявлений такого рода. Сорок три заявления поступило от православных, семь от евреев, пять от католиков, три от лютеран и два от раскольников. Подавляющему большинству всех вероисповеданий было отказано{624}. Невеста Израиля Шейна, выслужившего положенный срок в унтер-офицерском звании, получила добро. Зельда Житомирская, невеста Михаила Гробера, не выслужившего положенного срока в звании фельдфебеля, получила отказ. Любопытный факт: из семи евреек, подавших заявление, три собирались перейти в православие. Вера Неймарк, крещенная в доме ковенского губернатора, намеревалась вступить в брак с рядовым 14-го драгунского полка Владимиром Кушнером, выкрестом. Ривка Займет из Вильны приняла крещение и под именем Мария Никитина обратилась в Военное министерство с просьбой разрешить ей воссоединиться со своим супругом, Янкелем Хацкелевичем, рядовым 42-го резервного пехотного батальона, принявшим православие перед уходом в армию. Надежда Николаева, из евреек, изгнанная родителями из дому за переход в православие, просила о разрешении обвенчаться с писарем 14-го драгунского полка Иваном Матвеевым{625}. Разрешение на брак получила только Ривка Займет (Мария Никитина), да и то спустя два года после подачи заявления. Двум другим было отказано, несмотря на личное ходатайство начальника 7-й пехотной дивизии{626}. Вряд ли из имеющихся данных можно сделать обобщающие выводы, тем не менее они свидетельствуют о кризисных явлениях в еврейской солдатской семье, являющихся частью более общих перемен, происходивших в еврейском обществе во второй половине XIX в.


Преступность среди нижних чинов — евреев

Дореформенная армия отличалась малоэффективной и крайне неповоротливой военно-судной (как она тогда называлась) системой{627}. Степень наказания определялась либо непосредственным полковым начальником, либо аудитором, назначавшимся при всех тех частях, где положено было иметь военно-судные комиссии{628}. Лакуну в дисциплинарной системе армии заполняла либо немедленная физическая расправа (в просторечии «мордобитие»), либо система телесных наказаний{629}. Слабая дисциплина в войсках была притчей во языцех на протяжении всего николаевского периода. Угрозы начальникам и попытки нападения на них — стихийные индивидуальные бунты — обыденное явление николаевской эпохи. Командующий Сибирским отдельным корпусом князь Горчаков жаловался в канцелярию Военного департамента, что нравственность войск не соответствует «видам правительства». Держать солдат в узде трудно; нередки случаи «поднятия оружия на начальников». Наказаний в войсках не боятся, поскольку рекрутам известно постановление, ограничивающее наказание шпицрутенами, а ссылка в каторжные работы является, с их точки зрения, слабым наказанием. Николай I отвечал: действовать без огласки; особо строптивых проводить три раза через тысячу шпицрутенов; из-за дальности расстояния назначать наказание, не докладывая царю{630}.

Несмотря на жалобы корпусных командующих, Николай I последовательно облегчал степень наказания нижних чинов{631}. В 1825 г. наказание плетьми было заменено шпицрутенами, в 1830-м отменены клеймения, в 1831 г. были запрещены наказания тесаками и шомполами. В 1834 г. максимальное количество шпицрутенов было понижено с 6000 до 3000{632}. Эти перемены не означали реформы военно-судной практики в армии. Николай I планировал всего лишь согласовать эклектически составленные статьи военно-уголовного устава, собранные из различных источников (от артикулов Петра Великого до французского полевого уложения{633}) и тем самым обновить устав, не вводя никаких принципиальных изменений{634}. Именно с этой целью в 1846 г. была создана особая Комиссия по пересмотру военно-уголовного устава, приступившая в 1854 г. к выработке окончательного его варианта. Однако в середине 1860-х годов кардинальный пересмотр допустимых в армии наказаний, а также сокращение сроков работ в арестантских ротах и военных тюрьмах потребовали значительно более радикальной переработки всей военно-судебной системы{635}.

В 1867 г. Александр II утвердил проект Комиссии по преобразованию военного судоустройства, созданной по инициативе Милютина (будущего военного министра). По решению Комиссии, в войсках были учреждены постоянные суды, а при судах — прокурорский надзор. Судебные приговоры были изъяты из ведения воинских начальников. Обвиняемый получал право на защитника. На судебные должности были привлечены чиновники со специальным юридическим образованием{636}. Проведенная военно-судная реформа кардинально изменила процедуру судебной практики в армии. Посмотрим, как она отразилась на уровне преступности среди нижних чинов иудейского вероисповедания.

В 1827–1855 гг. евреев (как и большинство других рекрутов из населяющих Россию этнических групп) отдавали под суд лишь в крайних случаях, за третье или четвертое преступление. Первые два обычно наказывались безо всякого суда и без вмешательства Аудиториатского департамента, по решению местного полкового или батальонного начальства. В полковые приказы попадали, по мнению авторитетного мемуариста, сведения о третьей части взысканий и наказаний; остальные две трети наказаний производились «домашним» образом{637}. Из опасений огласки никакой документации, отражающей такого рода наказания, не велось. Как правило, солдаты сами предпочитали «домашнюю» расправу судебному расследованию. Поэтому проследить преступность среди нижних чинов-евреев можно только в тех случаях, когда сведения о них попадали в Аудиториатский департамент.

Вплоть до конца 1850-х годов основные преступления, совершаемые воинскими чинами, составляли уклонение от службы, воровство и мошенничество, развратное поведение и пьянство. Среди нижних чинов по делам уголовного характера — среди которых преобладают преступления средней тяжести — проходили в основном русские, калмыки, татары, узбеки, киргизы и сарты (казахи){638}.

Сплошной просмотр описей департамента не оставляет сомнений в том, что преступлений нижних чинов из евреев за период с 1827 по 1860 г. зафиксировано чрезвычайно мало. Среди них можно выделить один-единственный характерный тип нарушений: побег и «снос казенного имущества» (все, что рекрут унес на себе из казенного обмундирования, считалось украденным). Так, 27 апреля 1839 г. рядовой 5-го батальона Новоингерманландского пехотного полка Лейзер Гершович Каганович, двадцати лет, сданный в рекруты за воровство и бродяжничество, бежал со службы, но был пойман и отправлен в Новгород. По дороге он бежал от конвойных, променял у крестьян шинель на армяк и бродяжничал полтора месяца. 27 июня он был схвачен и доставлен к приставу в Торопецком уезде. По приговору суда он был приговорен к 500 шпицрутенам (дважды), а после наказания отправлен в батальоны принца Оранского гренадерского полка{639}. Рядовой подвижной инвалидной роты при Кишиневском госпитале Товия Вайнштейн, уроженец Подольской губернии, с пятнадцати лет на службе (призван в 1830 г.), сбежал 22 сентября 1838 г., два месяца находился в бегах и был пойман в Тирасполе. Попался Вайнштейн на краже. Совершив подкоп в доме мещанина Лейбы Измаильского, он разломал сундук и украл, по одним сведениям, 10, по другим 53 рубля. Это был уже третий побег Вайнштейна. За первый его наказали розгами (количество ударов не сообщается), за второй ему всыпали 500 розог, за третий дали дважды по 500 шпицрутенов и сослали в арестантские роты{640}.

Сравнение наказаний по этническим группам показывает, что евреев как особую группу, заслуживающую более жестких наказаний, Аудиториатский департамент не выделял. Лютеранам доставалось не меньше, чем иудеям. Рядовой Морис Асман, из рабочих Митавы, призванный в 1846 г., на пятом году службы решил уйти в бега. Пойманный на барахолке, он оказал сопротивление, причем не помогли даже посланные за ним унтер-офицер и пять солдат. Он, так же как и Каганович, получил дважды по 500 шпицрутенов и был отправлен в арестантские роты (вероятно, за оказанное сопротивление){641}.

В отличие от своих строптивых братьев по оружию еврейские солдаты в николаевский период не отличались агрессивностью ни по отношению к начальству, ни по отношению к господствующей религии. Судебное ведомство не отразило ни одного случая антиправославных выпадов или поднятия оружия против начальства со стороны рекрутов-евреев. Практически единственное за весь николаевский период уголовное дело на религиозной антихристианской почве имеет беспрецедентный характер. Из-за своей уникальности оно заслуживает того, чтобы о нем рассказать, хотя анализировать его должен скорей психоаналитик, нежели историк. Главную роль в нем играет рядовой из 5-го сибирского батальона Лейзер Фреймович, осужденный «за поругание над иконой Божьей матери». Сам Фреймович, тридцати четырех лет от роду, был отдан в рекруты кагалом за покушение на изнасилование. В кагале его наказали 25 ударами плетью и 5 апреля 1829 г. сдали в линейный сибирский батальон. За десять лет службы до 1839 г. (времени его ареста) Фреймович штрафам не подвергался. 24 апреля 1839 г. Фреймович стоял на карауле у Омских ворот, недалеко от кардегардии, где происходил ремонт и откуда к нему в будку временно перенесли икону Божьей матери. Недолго думая, Фреймович гвоздем выколол глаза иконе. Затем он подозвал проходящих мимо кантонистов Ерахтина и Перевалова и, показывая на будку, сказал им, что у него «сидит в будке сапожник». А глаза он ему вывертел, «чтобы он ночью далеко не видел». На следствии Фреймович показания кантонистов отрицал, говоря, что «не у него в будке сапожник, а сами кантонисты сапожники». За содеянное Фреймович был пропущен три раза через тысячу шпицрутенов, исключен из военного ведомства и, по выздоровлении, как указывалось в деле, был отправлен в сибирскую каторгу{642}.

Пятьсот и даже тысяча шпицрутенов представляли собой наказание средней тяжести, как бы к этому ни относились историки{643}. Тем не менее под страхом наказания евреи-рекруты иногда изъявляли желание перейти в православие. Меир Готман служил в подвижной 87-й инвалидной роте в Каменец-Подольске. За время службы он дважды уходил в бега, был пойман с фальшивым билетом, обвинен в краже казенного имущества, но избежал наказания, твердо заявив о своем желании принять православную веру. 1 апреля 1841 г. Готман был «приобщен Святых Тайн», стал именоваться Максимом Семеновичем Горчаковым, 28 мая был вновь приведен к присяге и освобожден от суда и следствия. Со времени его ареста в конце 1840 г. и до апреля начальство обменивалось письмами и запросами в ожидании, покуда Меир примет крещение, хотя из переписки очевидно, что командир подвижных инвалидных рот не сомневался в корыстных причинах, заставивших Готмана выкреститься, и относился к выкресту весьма брезгливо{644}. В другом случае местное начальство откровенно и без особой симпатии высказалось о подобном способе уклоняться от наказания, несмотря на то что существовал закон, освобождавший от наказания желающих креститься.

Характерный пример такого отношения — случай с рядовым 41-й подвижной инвалидной роты Абрамом Штейншнайдером, служившим при 2-м Санкт-Петербургском военном госпитале. Осенью 1856 г. он был судим за побег: провожал земляка домой и после проводов в нетрезвом виде сбежал. Через неделю он сам сдался гатчинской полиции. Вот что писал о нем его непосредственный начальник: «В феврале 1856 года Штейншнайдер объявил бывшему помощнику смотрителя майору Измаильскому о желании принять православную веру, почему отослан был им к госпитальному священнику, который неизвестно почему исполнение сего откладывал, то таковая медленность со стороны священника была причиною, что Штейншнайдер, отстав от еврейского закона и не дождавшись присоединения к православной церкви, предался пьянству, единственно для избежания своих товарищей-евреев; а в нетрезвом виде делал уже отлучки от команды и наконец настоящий побег» (курсив мой. — Й.П.-Ш.). И тем не менее Штейншнайдера — теперь уже Николая как принявшего православную веру — было решено от шпицрутенов освободить, в арестантские роты не ссылать, перевести в Инспекторский департамент{645}. Видимо, и военно-судному управлению, и помощнику смотрителя госпиталя, и священнику было ясно, что они имеют дело с законченным циником и лицемером, но все же, подчиняясь закону, они принимали решение, от которого вряд ли можно было ожидать какой-либо пользы Инспекторскому департаменту в частности и военному ведомству в целом.

Вплоть до конца 1880-х годов уголовные обвинения еврейских солдат — крайняя редкость. Среди евреев-бузотеров в армии могли встретиться такие остроумцы, как мастеровой Юда (Иегуда) Саволинский, пойманный на продаже фальшивых билетов для входа в балаганы, или мастеровой Мошка (Моше) Сигал, который получил паспорт как будто для выезда за границу, а на самом деле, чтобы обменять золотую монету{646}. Косвенные статистические данные о дисциплине в армии также свидетельствуют о низком уровне преступности среди еврейских солдат. По данным Военного министерства, в 1871 г. во всех военно-исправительных ротах насчитывалось 7054 человека: православных — 6314, единоверцев — 3, греко-униатов — 2, раскольников — 25, католиков — 308, протестантов — 216, евреев — 79, магометан — 103, язычников — 4{647}. Таким образом, евреи среди них составляли всего 1,1 %. В 1871 г. по империи было принято 1090 евреев, по Царству Польскому — 2045, итого — 3035. Всего в 1871 г. на службу поступило 147 710 новобранцев{648}. Евреи, таким образом, составляли 2,1 % всех новобранцев в 1871 г. Если считать, что кроме указанного числа евреев других евреев в армии не было, то окажется, что среди арестованных и высланных в военно-исправительные роты евреев было вдвое меньше, чем евреев в общем составе армии. Эта цифра будет еще ниже, если мы учтем тех нижних чинов-евреев, которые были взяты по другим наборам и в это же время несли службу в армии{649}. Резкое увеличение числа осужденных еврейских солдат происходит в середине 1880-х годов и достигает 8,8 % всех заключенных в дисциплинарных батальонах, что почти в два раза превышает процентный состав евреев в армии{650}. В то же время параллельно росту преступности евреев в армии наблюдается такой же непропорциональный рост преступности среди евреев черты оседлости: в 1888 г. евреи составили 8,6 % среди осужденных{651}.

В период 1860–1890 гг. большинство преступлений среди всех нижних чинов заключалось в краже и мошенничестве, утрате и порче казенного оружия и имущества, побегах, нарушении воинского чинопочитания, подчиненности и благочиния{652}. В этот период мы практически не находим среди евреев совершивших тяжкие преступления{653}. В подавляющем большинстве случаев в 1860–1890 гг. еврейские солдаты обвинялись либо в членовредительстве, либо в побегах со службы. В некоторых случаях членовредительство было умышленным, в других обвинение строилось на предвзятом отношении к обвиняемому. Так, например, «к одному году штрафных рот» был осужден Шимон Ойрик, рядовой 53-го Волынского полка, обвиненный в умышленном нанесении себе увечья с целью освобождения от службы. Ойрику не помогли отличные служебные характеристики. Суд также отказался рассмотреть его просьбу о привлечении к дознанию врача, знавшего его и о его врожденном увечье до поступления на службу{654}. Другой членовредитель, Герш Вольф Шраф, рядовой 154-го Дербентского полка, был осужден на полтора года штрафных рот за то, что пытался воспользоваться нашатырным спиртом в целях членовредительства. Показания Шрафа, что он страдает головными и ушными болезнями и нюхает нашатырь как средство от головной боли, не были признаны убедительными. Также не были признаны убедительными показания его сослуживца, заявившего, что он оговорил Шрафа{655}. В 1885 г. было возвращено на повторное рассмотрение дело Ицки Сокола, обвиненного в покушении на членовредительство: по договору с рядовым Лебедевым он пытался всыпать ему в ухо порошок, вызывающий воспалительный процесс{656}.

Не менее характерны случаи побегов и «сноса казенного имущества». Так, рядовой 47-го Украинского полка Габриэль Шенькман, ушедший в бега в 1876 г. и пойманный в 1884-м, был приговорен к 10 месяцам дисциплинарных батальонов{657}. Аврум Грунтфест, рядовой 123-го пехотного Козловского полка, находился в бегах с января 1883 по март 1885 г., за что был осужден и отправлен на 8 месяцев в дисциплинарный батальон{658}. Лейба Дорфман, рядовой 66-го пехотного Бутырского полка, был осужден на полтора года дисциплинарных батальонов за побег и кражу казенных вещей (бывших на нем шинели второго срока, третьего срока шаровар, пояса с бляхой и штык-ножа){659}.

В отличие от своих цивильных собратьев, принимавших активное участие в Польском восстании 1862–1863 гг. на стороне поляков, евреи-солдаты русской армии в основном остались верны «царю и отечеству»{660}. Через военные суды прошло значительное количество дел с участием евреев Царства Польского, сочувствовавших или помогавших Польскому восстанию. В пухлом деле «О лицах, состоявших под следствием и судом по обвинениям в польском мятеже 1863–1864 годов» фигурируют в основном мелкие дворяне-однодворцы с польскими фамилиями и евреи. На сто арестованных — девять еврейских имен, преимущественно купцы и мещане. Арон Шнапер, Берко Ширман и Янкель Цицман были обвинены в поставке мятежникам сукна. Эйзер Клейман и Абрам Ройхман заготовляли сухари и рубашки для повстанцев. Лейб Долгопятый и Липа Берлов были арестованы по «подозрению в неблаговидной цели прибытия на могилу расстрелянного офицера Хойновского». Малка Вулфовна хранила в своем доме кавалерийские пики. Большинство подозреваемых отпустили на свободу, а Малку предали гражданскому суду. Рядовые пехотных полков Лейб Корш и Сруль Косой также проходили по делу о польском мятеже. Неизвестно, в чем состояла их вина, но обоих заключили в крепость штаба Киевского военного округа{661}. Разумеется, среди евреев нашлись и те, кто предпочел сотрудничать с русской военной властью и полицией. В августе 1863 г. мещанин Гольдфарб из Кривого Озера обещал военным властям, что даст сведения об участии в Польском восстании помещика Балтского уезда Анишевского, арестованного по доносу евреев и двенадцати крестьян, но только если комиссия будет вести следствие{662}. Арон Финкельштейн писал начальнику Заславского военно-полицейского управления, что шляхта не сдала оружие в селе Хоровицы{663}. Таким образом, кроме двух случаев ареста рядовых по делу о Польском восстании мы не находим никаких других свидетельств активного участия еврейских солдат на стороне восставших.

В конце 1870-х и в 1880-х годах каждые полмесяца канцелярия военного министра собирала поступающие донесения из войск и по собранным материалам составляла всеподданнейший доклад о происшествиях в армии. Доклады представляли собой отчет, включающий сведения о количестве самоубийств, намеренных и случайных убийств, нанесения нечаянных и намеренных увечий и ранений, случаев богохульства, дерзостей, побегов из-под ареста, буйств, нарушения правил караульной службы, кражи казенного имущества, членовредительства, растления, похвальных поступков, а также командировки войск по требованию гражданских властей. В докладах, как правило, отсутствовало указание на вероисповедание правонарушителей или потерпевших. Тем не менее, поскольку виновные назывались поименно, а канцелярия сохраняла все подкрепляющие донесения с мест, дающие полную картину происшествий, на основании этих всеподданнейших докладов мы можем восстановить уровень преступности среди нижних чинов — евреев. Рассмотрим с этой целью один из наиболее важных периодов — начало 1880-х, время еврейских погромов, сращения имперской контрреформы с национализмом, ужесточения внутриармейской позиции по отношению к инородцам вообще и к евреям в частности, а также начала еврейской эмиграции из Российской империи{664}. Возьмем два периода — с января по август 1882 г. и с марта по июль 1884 г. Какие преступления совершили еврейские солдаты за этот период? Рядовой 67-го Тарутинского полка Бенцион Коганский во время несения караульной службы нанес себе рану в руку (указательный палец) и был обвинен в членовредительстве{665}. Моисей Бергман, рядовой Можайского полка, разряжал ружье и нечаянно ранил рядового Федоренко{666}. Во время несения караульной службы стоявший на карауле у Бобруйской тюрьмы рядовой из евреев Исаков выстрелил в тюремное окно, откуда семь арестованных евреев кидали в него камни, убив одного и легко ранив другого арестованного{667}. В местечке Заблудове молодой солдат 61-го Владимирского полка Файвус Мурник не явился на утренние занятия, спрятался на съемной еврейской квартире и оказал сопротивление посланным за ним солдатам, после чего за ним была послана вооруженная команда{668}. За исключением особых случаев командировок войск на подавление антиеврейских беспорядков{669} перечисленные случаи — единственные за весь рассматриваемый период происшествия с участием евреев. В сумме они дают один случай членовредительства (как явствует из отчета, весьма сомнительный и для военного начальства), один — случайного ранения, один случай преднамеренного уклонения от службы и один случай убийства, который даже не был внесен в сводный отчет, поскольку рассматривался военно-судным управлением как проявление похвальной бдительности при несении караульной службы. За это же время по армии среди преступлений, сведенных в итоговую ведомость, было упомянуто 59 убийств, 115 самоубийств, 7 случаев святотатства (так обычно называли разграбление церквей), 64 — случайного нанесения ран и непреднамеренного убийства, 24 — разграбления казенного имущества, 14 — нарушения правил несения караульной службы, 23 — дерзостных высказываний против государя императора, ни в одном из которых нижние чины-евреи не участвовали. Низкий уровень преступности среди еврейских солдат, вероятно, являлся следствием низкого уровня преступности в целом по черте оседлости. Так, среди призывников 1882 г. наибольшее число находилось под судом и следствием в Петербургской, Вологодской, Эстляндской, Лифляндской и Архангельской губерниях (от 4 до 14 на 1000 мужчин), а также в губерниях Западной Сибири, Приуралья, Северного Кавказа, в то время как наименьшее число призывников находилось под судом и следствием в белорусских губерниях, губерниях Северо-Западного и Юго-Западного краев (т. е. на всей территории черты оседлости){670}.

Судебные дела с участием еврейских нижних чинов, попавшие в прессу (прежде всего в раздел «Избранные судебные решения главного военного суда», регулярно публикуемый «Военным сборником»), дают сходную картину преступлений еврейских солдат. За пятнадцать лет — с 1873 по 1888 г. — из 31 преступления, в которых так или иначе участвовали еврейские военнослужащие, восемь связаны с самовольной отлучкой{671}, семь — с кражей{672}, четыре — с неповиновением начальству{673}, четыре — с уклонениями{674}, три — с членовредительством{675}, два — с неуставными взамоотношениями между нижними чинами (о чем ниже) и два связаны с сугубо военными правонарушениями{676}. К чести апелляционной комиссии следует заметить, что из 31 дела только в 11 случаях решение местной судебной администрации было подтверждено. В 20 случаях апелляции были приняты, дела либо отправлены на пересмотр в другом составе суда, либо закрыты за отсутствием состава преступления. Среди правонарушений с участием еврейских солдат следует упомянуть неуставные отношения между нижними чинами и солдатами-арестантами. Так, в 1869 г. Калинин Горник, Янкель Мильд, Максим Мефодьев из 65-го Тифлисского полка дали отдохнуть конвоируемым грузинским арестантам, пили с ними водку и не стреляли, когда те бросились бежать{677}. Мендель Кунин из 10-го гренадерского Малороссийского полка пил чай с православным арестантом и отпустил его из карцера в город «к женщине»{678}. Эти примеры — косвенное свидетельство неоднозначных межнациональных взаимосвязей в русской армии, проявление особых корпоративных отношений между военнослужащими нижнего ранга.

С 1884–1885 гг. военные суды чаще выносят приговоры по более жесткой шкале наказаний в отношении обвиняемых евреев. Так, рядовой 58-го Прагского полка Липман Абрамович был осужден на шесть лет каторги за оскорбление ефрейтора в строю. Такое беспримерно жесткое наказание было вынесено Абрамовичу только за то, что он на шестой день несения службы за пределами строя и вместе с другими рядовыми отказался подчиниться ефрейтору Журбе, которому во время препирательств с солдатами новобранцы сорвали погон{679}. В это же время наблюдается падение уровня дисциплины еврейских солдат и, как следствие, увеличение числа судебных расследований с участием евреев. Особо усиливается количество нарушений при приеме на военную службу. Участились случаи невозвращения из кратких отпусков, предоставленных новобранцам сразу после приема на службу{680}. Военные суды стали чаще прибегать к применению более жестких мер наказания за легкие правонарушения, классифицируя несвоевременное возвращение из отпуска как побег{681}. Малейшее отступление от нормы уставного поведения стало восприниматься непосредственным начальством как дерзость{682}. В 1886, 1887 и 1889 гг. в дисциплинарных батальонах и ротах евреи составляли от 6,9 до 7,4 % от общего числа заключенных{683}.


Таблица 4.12

Преступность среди нижних чинов-евреев в революционное десятилетие

Годы В дисциплинарных батальонах В военных тюрьмах Евреи в % к общему числу Еврейское мужское население (число и % от общего мужского населения России)
Всего Евреев Всего Евреев Военные тюрьмы Дис. бат. В России В армии
1900 5577 341 4086 286 6.99 6.11 2471000 4 % от 62477000 53000 4.94 % от 1076000
1901 5652 327 3921 282 7.19 5.78
1902 5656 320 4264 277 6.49 5.65
1903 6121 352 4601 332 7.21 5.75
1904 6460 364 4667 309 6.62 5.63
1905 6384 409 5006 252 5.03 6.4
1906 6356 383 4544 279 6.13 6.02
1907 7060 540 4230 217 5.13 7.64
1908 11024 747 3716 170 4.57 6.77
1909 12108 1078 3745 220 5.87 8.9

Источник: Война и евреи. С. 131; Государственная дума. Стенографические отчеты. Сессия II, заседание 29 (секретное), 17 апреля 1907 г. (СПб.: Государственная типография, 1907). С. 2177–2183.


В послереволюционный период практика жесткого наказания еврейских солдат за малейшие дисциплинарные провинности стала повсеместной. Военно-судное управление едва справлялось с огромным потоком апелляций, ходатайств и требований пересмотра дел{684}. Из этих апелляций с необходимостью следует, что, во-первых, большинство правонарушений вызвано предвзятым отношением к еврейскому солдату со стороны военной администрации, а во-вторых, что сами по себе правонарушения возникают на почве конфликтов между нижними чинами и непосредственным начальством, а не на основе тех или иных отклонений от дисциплинарной нормы среди еврейских солдат. Тем не менее даже абсолютное увеличение процента преступности среди еврейских солдат в революционное десятилетие ничтожно мало в сравнении с общей преступностью по армии. Так, по политическим делам в период с 1900 по 1910 г. проходило 158 офицеров, 9074 нижних чина, из них — 233 еврея{685}. То есть в революционный период евреи давали всего 2,6 % преступлений политического характера.

В то же революционное десятилетие происходит значительное снижение дисциплины в войсках. В абсолютных цифрах количество дисциплинарных нарушений в целом по войскам с 1900 по 1909 г. поднимается в 2,2 раза (с 5577 до 12 108), в то время как среди еврейских солдат нарушения вырастают в 3,2 раза. И хотя в процентном отношении этот скачок не так заметен, нельзя не обратить внимания на относительно низкое число дисциплинарных нарушений в революционное двухлетие (1905 и 1906 гг.) и значительное увеличение числа мелких дисциплинарных нарушений (за которые присуждали перевод в дисциплинарные батальоны, а не в военные тюрьмы) в 1909 г. Кроме упадка общеармейской дисциплины, вызвавшей понижение уровня военной дисциплины у еврейских солдат, очевидна еще одна причина. А именно усиление антисемитских настроений в войсках и ужесточение антиеврейского военного законодательства (о чем пойдет речь в главе V). Со всем основанием можно утверждать, что рост преступности среди нижних чинов — евреев в армии был прямо пропорционален росту революционной активности еврейского пролетариата и усилению антиеврейской политики Военного министерства.


Выводы

Русская военная статистика, занимающаяся национальными меньшинствами, — противоречивый, малонадежный и малообъективный источник, данные которого требуют сравнительно-сопоставительного анализа, перепроверки, критического осмысления. Если оставить в стороне спор об отношении еврейского населения к военной службе и ограничиться характеристикой еврейского солдата в рядах армии, мы приходим к следующим выводам. В армии евреев в процентном отношении было больше, чем в целом по империи. По своим физическим данным евреи ничем не отличались от новобранцев из городской среды. Вместе с другими призывниками-горожанами евреи уступали по своим физическим характеристикам призывникам из крестьян. Во время прохождения действительной службы в войсках евреи продемонстрировали большую выносливость и способность к адаптации, чем представители любых других национальных меньшинств. По уровню грамотности солдаты-евреи находились на втором месте после русских, что благоприятно сказывалось на степени усвоения евреями военного дела. Именно поэтому полное ограничение возможностей военной карьеры для евреев, запрет на служебные льготы и производство в офицеры, а также распределение подавляющего числа евреев в пехоту нужно признать ошибочной практикой, как и почти полное исключение евреев из инженерных войск. В этом смысле евреи в русской армии находились ниже уровня своих профессиональных способностей. Наоборот, размещение непропорционально большого числа евреев в артиллерии нужно считать положительной практикой. Эта практика привела к высокой оценке артиллерийским командованием мастерства евреев-артиллеристов.

Бытовые условия для евреев в армии оказывались менее благоприятными, чем для остальных нижних чинов. В финансовом отношении положение еврейского солдата, получающего помощь общины или семьи, было несколько лучше, чем у православного солдата или католика. В то же время положение еврейского солдата, не получавшего финансовой поддержки, было намного хуже, чем у православного или католика. Как мы предполагаем, женатых евреев-солдат в армии было пропорционально меньше, чем женатых солдат-неевреев, что также отражает городское (а не крестьянское) происхождение еврейского солдата. Психологические свойства еврейского солдата характерны для представителей городских профессий. Возникающий конфликт между солдатом-евреем и его непосредственным начальником — это конфликт работника, занимающегося независимой трудовой деятельностью и привыкшего работать на себя (self-employed worker) и самостоятельно принимать решения, оказавшегося в ситуации наемного рабочего (hired worker), от которого требуется беспрекословное подчинение нанимателю. Не случайно поэтому, что присущие солдатам-евреям самостоятельность принятия решений и личная ответственность — свойства, причинявшие командованию всяческие неудобства в мирное время, — оказались важнейшей положительной боевой характеристикой в военное время. В целом евреи в русской армии были более дисциплинированными, чем их товарищи-неевреи. На протяжении всего времени своего пребывания в армии евреи дают пропорционально меньший уровень преступности. В этом смысле революционное десятилетие нуждается в особом рассмотрении.


Глава V. ДИЛЕММА 1905 ГОДА: МЕЖДУ АРМИЕЙ И РЕВОЛЮЦИЕЙ

В мае 1908 г. у рядового 103-го Петрозаводского пехотного полка Михаила Горина был изъят любопытный текст. За хранение этого текста Горина осудили на два года и шесть месяцев и 31 мая отправили в Бобруйский дисциплинарный батальон. Сам Горин, 1882 г. рождения, чистокровный русак, из потомственных, но обедневших дворян Ярославской губернии, поступил на службу 18 октября 1905 г., а в мае 1908 г. проштрафился и был посажен на гауптвахту. Как полагается, по истечении срока ареста он вернулся в полк, а в его казенном имуществе, оставшемся на гауптвахте, был произведен обыск. В матрасе Горина был найден текст стихотворения, которое, при сличении почерков, оказалось принадлежащим самому Горину. Привожу текст стихотворения полностью, сохраняя стилистику, синтаксис и ошибки оригинала:

Еврей! Еврей! Кричит весь мир,
Но чем же им он недоволен?
Его считает он за гниль.
Но правды сказать не может.
Все говорят: он мутит наш народ.
Он злобу сеет повсеместно.
А правду-то сказать про русский наш народ
Он дураком останется известно.
Никто не виноват, что мальчиков всех евреев учат.
Пора бы взяться и за наш народ,
Но русской бюрократии далеко.
Они умеют только мучить.
Евреи люди золотые,
Без них мы жить не можем никогда.
Какое-бы дело ни коснулось,
Во всем он нужен нам, как окуню вода.
Хотелось бы русскому народу
Штыком и пулей покорить весь мир.
Сначала поищи-ка броду
Потом иди в морскую ширь{686}.

Как бы ни был неуклюж язык и стиль Горина, нельзя обойти вниманием важную тему, затронутую в его стихотворении: что же на самом деле значит для русского еврей, обвиняемый в низости («гниль») и разжигании революционных страстей («злобу сеет повсеместно»)? Такой вопрос вряд ли мог бы возникнуть до первой русской революции — не случайно дело Горина оказалось среди десятка других дел осужденных за революционную пропаганду. В предреволюционное десятилетие периферийная в русском общественном сознании еврейская тема внезапно оказалась ключевой. Перемены, происходящие в армейской среде, мало чем отличались от происходящего в обществе. Рядовой Горин пытался осмыслить еврейский вопрос как часть русского вопроса и русского выбора. И пока русская общественная мысль выбирала между «царем и отечеством» и революцией, казарма решала вопрос, за кем идти — за военно-боевым комитетом или штабс-капитаном. Именно поэтому важно понять, как на этот выбор влияло присутствие еврейских солдат в военно-боевых комитетах и, более широко, в агитационной работе среди войск.

Настоящая глава посвящена участию евреев — солдат русской армии в революции 1905–1907 гг.{687} Временные рамки главы охватывают период с конца 1890-х до конца 1900-х годов. В этот период еврейский солдат оказывается в гуще важнейших событий русской и русско-еврейской истории, среди которых — мощный подъем еврейского рабочего движения 1897–1899 гг., мобилизация и война с Японией 1904–1905 гг., революционные выступления войск 1905 г., начало политической реакции и послереволюционные волнения в войсках 1907–1908 г.{688} В этой главе мы попытаемся ответить на вопрос, в какой степени еврейские солдаты принимали участие в организации и проведении вооруженных восстаний в армии. Насколько справедливо обвинение, многократно повторявшееся праворадикальными политиками и журналистами, что евреи в целом и еврейские солдаты в частности несут полную ответственность за революционное разложение русской армии? Чтобы ответить на этот вопрос, мы остановимся на некоторых моментах еврейского рабочего движения в Российской империи конца XIX — начала XX в., достаточно полно рассмотренных в работах Бухбиндера, Лещинского, Мендельсона и Тобайаса и необходимых для понимания целокупного исторического процесса, составной частью которого является революционная деятельность еврейских солдат. Особое внимание мы уделим специфическим чертам деятельности еврейских солдат-агитаторов, их связям с еврейской жизнью за пределами казармы, а также их роли в различных военных комитетах партийных групп и организаций. Деятельность революционных партий — Бунда, социал-революционеров (СР) и социал-демократов (СД), с различными целями и методами, с разной интенсивностью и в различное время начавших агитационную работу в армии, послужит необходимым фоном для изучения революционной работы солдат из евреев{689}. Объяснив специфические особенности партийной пропаганды и подходов различных партий к военному вопросу, мы сможем понять, почему армия, при всех усилиях революционной пропаганды в войсках, все же участвовала в погромах{690}.

Поскольку панорама военных мятежей во время первой русской революции достаточно широко, хотя и не без передержек, освещена у Башнелла{691}, а конфликт между армией и обществом детально проанализирован у Фуллера{692}, мы не ставим себе задачей описание армейских выступлений или столкновений армии с гражданским населением. Политическая панорама этого периода — прежде всего октябрьский манифест, Первая и Вторая дума, — дается только в той степени, в которой она определяет деятельность военных комитетов и непосредственно еврейских солдат. Другая сторона политической реальности — своеобразное «схождение» консервативно-охранительных тенденций Военного министерства и правых радикалов, условно говоря, Главного штаба и Союза русского народа, оказавшее значительное воздействие на формирование отношения военных властей к евреям вплоть до Первой мировой войны, если не до февраля 1917 г., — требует отдельного рассмотрения. Эпохе реакции, сменившей революционный подъем и отмеченной этим «схождением», будет уделено внимание в следующей главе.

В основе материалов, использованных в данной главе, — документы Российского государственного военно-исторического архива за 1900–1908 гг.: фонды Главного штаба, военносудного управления, а также Виленского, Варшавского, Киевского, Петербургского и Одесского военных округов. Некоторые документы, как, например, дело военно-боевого комитета социал-демократической организации Петербурга, в свое время упомянутые или обработанные марксистскими историками Ахуном, Петровым, Познером, Покровским, Розенблюмом, прочитаны нами заново с точки зрения их «еврейского» содержания, иногда удачно закамуфлированного (Ахун, Петров), а иногда и выхолощенного (Коновалов, Покровский){693}.


Северо-западные военные округа: Бунд и армия

Невозможно себе представить еврейского рекрута 1900-х годов, если не учесть все те обстоятельства, в которых он созревал профессионально, социально и политически. Иными словами, необходимо хотя бы вкратце обрисовать все те изменения, которые в этот период характеризовали черту оседлости.

Для еврейского населения черты оседлости последняя четверть XIX в. характеризовалась, по крайней мере, четырьмя основными процессами. Во-первых, небывалым приростом населения, выразившимся в перепроизводстве рабочей силы. Во-вторых, пауперизацией значительной массы населения, связанной с ростом промышленного производства и разорением ремесленной массы, не выдерживающей конкуренции на рынке товаров, а также введением в действие и ужесточением майских положений 1882 г., подрывающих статус мелкого еврейского предпринимателя. В-третьих, миграцией рабочей силы в крупные урбанистические центры, приведшей к ускоренной пролетаризации городского населения. В-четвертых, началом организованной экономической и политической борьбы еврейского пролетариата.

Абсолютное увеличение числа еврейских рабочих, занятых в промышленном производстве или в мелком ремесле, отмечается всеми исследователями еврейской экономической истории. Резкие темпы пролетаризации конца XIX столетия — наряду с индустриализацией и урбанизацией — были результатом (и проявлением) резкого скачка в развитии русского капитализма в целом и финансовой политики Витте в частности{694}. Этот скачок, обеспечивший России 8 % ежегодного роста промышленного производства, не мог не сказаться на миграционных процессах. Если вслед за Шаулем Штампфером предположить, что внутренняя миграция мещан (т. е. городского населения) была преимущественно миграцией евреев (в противоположность миграции крестьян), то окажется, что основной поток мигрирующих евреев был направлен не столько на Запад — через Гамбург — в Америку или через Одессу — в Аргентину и Палестину, сколько в районы экономического бума: в крупные промышленные центры Польши (Лодзь, Варшава) и западных губерний империи (Минск, Гомель, Вильна, Гродно){695}. Изменилось социальное расслоение евреев России: на смену мелкому торговцу, типичному представителю беднейших слоев, приходит наемный рабочий. В черте оседлости из 1 197 175 работающих евреев к 1897 г. 660 000 было занято в мануфактуре, 412 000 в торговле. Пролетаризация, таким образом, захватила 55 % еврейского населения{696}.

В Царстве Польском превращение еврея в пролетария шло еще более интенсивными темпами. Введение обязательного выходного дня — воскресенья — сильно подорвало еврейскую мелкую торговлю, вынудив еврейского торговца или ремесленника проводить без заработка еще один дополнительный день. Вытеснению и разорению еврейской мелкой торговли значительно способствовало также появление польского и украинского предпринимательства, а дальнейшее обеднение пролетариата было обусловлено тем фактом, что еврейские предприниматели, вводя на фабриках машинный труд, старались избавиться от еврейских рабочих и заменить их украинцами или поляками{697}. В целом по Российской империи приток крестьян — дешевой рабочей силы — в город и появление других национальных меньшинств в торговле значительно ухудшили положение и еврейских ремесленников, и еврейских торговцев. Рост числа еврейских служащих в непроизводственных сферах, а также фабричных рабочих и чернорабочих стал реакцией на это ухудшение{698}. Обнищанию еврейского населения способствовало также то, что хозяева еврейских промышленных предприятий неохотно брали на работу единоверцев, вынужденных из-за этого наниматься на самые низкооплачиваемые и, как сказали бы сейчас, «экологически небезопасные» предприятия — такие как спичечные и сигаретные фабрики{699}. Государственно-полицейская практика середины 1880-х — конца 1890-х годов привела к резкому снижению уровня жизни и усилению экономических конфликтов в черте. Вначале национализация железнодорожного транспорта оставила без работы еврейских инженеров и железнодорожных рабочих; затем монополизация винной торговли разорила производителей ликеро-водочных изделий, мелких винокуров и шинкарей, пополнивших ряды пауперизованного еврейского населения{700}. Практически перестал действовать закон 1864 г., позволявший лицензированным ремесленникам и мелким предпринимателям поселяться во внутренних губерниях России (т. е. за пределами черты оседлости). Между 1894 и 1900 гг. возросло число случаев высылки еврейских ремесленников, давно работавших во внутренних губерниях, обратно в черту из-за нежелания полиции подтверждать ремесленные лицензии{701}.

Пролетаризация сказалась на изменении облика традиционного еврейства, особенно на еврейских традиционных институтах (havurot), превратившихся к концу века из религиозно-общинных в цеховые, организованные по профессиональному принципу, и призванных сдерживать конкуренцию, регулировать цены и распределение средств из общей кассы в периоды межсезонного застоя. Синагоги черты оседлости также приобрели «профессиональный» статус. В середине XIX в. практически каждый город черты оседлости имел одну синагогу Po’alei Tsedek — «честных рабочих», объединяющую ремесленников разных профессий при главенстве какого-либо одного цеха (например, шляпников или сапожников). В 1880 — 1890-е годы в Житомире, Николаеве, Киеве, Гомеле, Минске, Вильне возникло множество «рабочих» синагог: каменщиков, портных, жестянщиков, сапожников. Эти синагоги превратились в своеобразный центр цеховой деятельности. В конце 1880-х годов произошла дальнейшая секуляризация и трансформация цеховых организаций: параллельно с ними и под их влиянием появились рабочие «кассы» — фонды взаимопомощи, зачаточные профсоюзы, поддерживающие рабочих во время забастовки и черпающие свои средства из скромных копеечных пожертвований самих рабочих{702}. Один из уставов такой кассы, возникшей, по-видимому, в 1898–1899 гг. в Вильне, называет своих членов «конспиративными» и «честными рабочими», переводя на русский язык традиционное цеховое определение ремесленников — «честных рабочих» — po’alei tsedek{703}. Как новый способ борьбы за элементарные экономические права возникла сходка — минимально организованное собрание рабочих одной профессии или даже одного предприятия, обсуждающих условия труда, зарплату и вырабатывающих требования к хозяину предприятия. Переход от ремесленного к фабричному труду радикально изменил традиционные формы еврейской общинной жизни. Растущий еврейский пролетариат решительно порывал с религиозной традицией и ритуалом, до предела обостряя конфликт между более-менее традиционными «стариками» и взбунтовавшейся молодежью{704}.

Конец 1880-х и начало 1890-х годов — время первых выступлений еврейского пролетариата. К концу 1890-х эти выступления выросли в массовое еврейское рабочее движение, в центре которого стоял Бунд. Созданный формально в 1897 г., а фактически в 1894–1895 гг., Бунд быстро завоевал симпатии подавляющего большинства еврейских рабочих промышленно развитых районов северо-западных губерний империи. (Более зажиточные южные губернии тяготели к Поалей Цион{705}.) В то время, когда РСДРП только говорила о стоящей перед партией необходимости возглавить рабочее движение, Бунд фактически руководил крупнейшими еврейскими забастовками, которые в большинстве своем в последние годы XIX столетия приводили к уступкам со стороны предпринимателей, особенно когда это касалось уменьшения рабочего