КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400536 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170335
Пользователей - 91049
Загрузка...

Впечатления

PhilippS про Кузнецов: Сто килограммов для прогресса (Альтернативная история)

Прочёл 100 страниц. Сплошь: "Рыбаки начали рыбачить, рыбный пост у нас..." (баранину ели два раза). На какой странице заклёпки?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Ерзылёв: И тогда, вода нам как земля... (СИ) (Альтернативная история)

Обрывок записок моряка-орнитолога, который на собственном опыте убедился, что лучше журавль в небе, чем синица в жопе.
Искренние соболезнования автору и всем будущим читателям...

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
ZYRA про В: Год Белого Дракона (Альтернативная история)

Читал. Но не дочитал. Если первая книга и начало второй читаемы, на мой взгляд, то в оконцовке такая муть пошла! В общем, отложил и вряд ли вернусь к дочитке.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
nga_rang про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Для Stribog73 По твоему деду: первая война - 1939 год. Оккупация Польши. Вторая, судя по всему 1968 год. Оккупация Чехословакии. А фашизм и коммунизм - близнецы-братья. Поищи книгу с названием "Фашизм - коммунизм" и переведи с оригинала если совсем нечем заняться. Ну или материалы Нюрнбергского процесса, касаемые ОУН-УПА. Вердикт - национально-освободительное движение, в отличие от власовцев - пособников фашистов.
Нормальному человеку было бы стыдно хвастаться такими "подвигами" своего предка. Почитай https://www.svoboda.org/a/30089199.html

Рейтинг: -2 ( 3 за, 5 против).
Гекк про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Дедуля убивал авторов, внучок коверкает тексты. Мельчают негодяйцы...

Рейтинг: +2 ( 6 за, 4 против).
ZYRA про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Судя по твоим комментариям, могу дать только одно критическое замечание-не надо портить оригинал. Писатель то, украинский, к тому же писатель один из основателей Украинской Хельсинкской Группы, сидел в тюрьме по политическим мотивам. А мы, благодаря твоим признаниям, знаем, что твой, горячо тобой любимый дедуля, таких убивал.

Рейтинг: -4 ( 4 за, 8 против).
Stribog73 про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Ребята, представляю вам на вычитку 65 % перевода Путей титанов Бердника.
Работа продолжается.
Критические замечания принимаются.

2 ZYRA
Ты себя к украинцам не относи - у подонков нет национальности.
Мой горячо любимый дедуля прошел две войны добровольцем, и таких как ты подонков всю жизнь изводил. И я продолжу его дело, и мои дети , и мои внуки. И мои друзья украинцы ненавидят таких ублюдков, как ты.

2 Гекк
Господа подонки украинские фашисты. Не приравнивайте к себе великого украинского писателя Олеся Бердника. Он до последних дней СССР оставался СОВЕТСКИМ писателем. Вы бы знали это, если бы вы его хотя бы читали.
А мой дедуля убивал фашистов, в том числе и украинских, а не писателей. Не приравнивайте себя и себе подобных к великим людям.

2 nga_rang
Первая война - Халхин-Гол.
Вторая война - ВОВ.
А ты, ублюдок, пососи у меня.

Рейтинг: +3 ( 8 за, 5 против).

Never (СИ) (fb2)

- Never (СИ) 1.34 Мб, 348с. (скачать fb2) - (Мальвина_Л)

Настройки текста:



У Айзека копна бронзовых кудрей на голове и кожаная куртка, которая скрипит, когда Джексон проводит по ней ладонью. У Айзека ментоловая жвачка во рту и только три бакса в кармане. Джексон наклонится, зарываясь носом в затылок, обхватит плечи ладонями.

- Ты пахнешь стружкой, бро.

Стружкой, а еще немного машинным маслом, выхлопными газами и горькой полынью. Айзек – круглая сирота и зарабатывает на жизнь где и как может. Джексон – богатенький мальчик, не знающий недостатка ни в чем. Айзек ни разу не взял у него ни цента.

- Я не хочу, чтобы наша дружба сводилась к деньгам. Деньги все портят, брат.

И Джексон не спорит, хотя даже не знает, где ночует лучший друг. Это ни хрена не нормально, но Айзек настаивает. Он так упрям, что скорее лоб расшибет, чем согласится на что-то, что считает неправильным.

- Сегодня вечером у меня. Я куплю пиво.

Айзек кивает, и его кудряшки весело подпрыгивают, как золотистые пружинки. Их хочется пропускать сквозь пальцы и весело тормошить на рассвете. Айзек прячет прозрачно-голубые глаза за зеркальными очками, прикусывает губу. Джексон неосознанно повторяет движение, понимая, что хочет, чтоб эти губы шептали его имя. В исступлении, в забытье. Айзек покрутил бы пальцем у виска, если б узнал, о чем думает лучший друг. Так полагает Джексон.


*

Ящик пива подходит к концу, в голове шумит алкоголь, а далеко-далеко внизу – проносящиеся по эстакаде машины. У Айзека черный байк (он называет его ласково – Призрак), а у Джексона – ярко-красный Porsche. Но сейчас они пьют пиво на крыше, сидят прямо на краю небоскреба, свесив ноги над бездной. Это так весело, что они сгибаются пополам от хохота, хотя Лейхи боится высоты, и у него, честно сказать, кружится голова.

- Смотри туда, вниз, видишь? Это мой город, наш. Мой и твой.

У Джексона заплетается язык, но он открывает еще бутылку. Слышится звон стекла, когда они чокаются прямо над пропастью.

- За нас, брат.

- За нас.

Здесь, наверху, ветер пахнет не гарью и сажей, а неожиданно солью и йодом, как если бы они сидели на утесе над океаном. Закрыть глаза, и можно представить, как волны разбиваются о скалы далеко-далеко внизу, как кричат чайки, почувствовать брызги на лице.

- Слушай, а зачем ты приехал в Нью-Йорк?

Это было лет шесть назад, но Джексон ни разу не спрашивал, а Айзек не рассказывал. Пожимает плечами, глотает холодное пиво, жмурясь от удовольствия.

- Не поверишь, хотел увидеть Статую Свободы.

Ржут в голос, будто накурились травки, хватаются друг за друга, чтобы не слететь с крыши.

- Увидел?

- Да как-то не пришлось. Только издалека.

- Мы съездим на остров Свободы, обещаю. Ты увидишь ее так близко, как и не мечтал, и даже потрогаешь…

И он закрывает глаза, уже представляя, как они несутся к острову на катере, и соленые брызги океана летят прямо в лицо, и капли сверкают в его волосах, как россыпь крошечных бриллиантов.

Не думая, что делает, он тянется к руке друга, сплетает их пальцы. Странно, но Айзек лишь улыбается краешком рта. И просто сидит, запрокинув голову, разглядывает звезды, что отражаются в его глазах. А потом чуть сжимает пальцы Джексона, скользит ладонью по запястью.

Кровь ударяет в голову, колотится в висках и затылке. Перед глазами плывет. Еще чуть-чуть, и он рухнет отсюда на мостовую.

В горле пересохло, и он сипит что-то неразборчивое, сглатывая. Айзек тянет его назад, подальше от пропасти, зачем-то кладет руку на затылок. И смотрит, не мигая этими глазами, выбивающими воздух из легких. Приближает лицо. Медленно, так медленно… или это время застыло и раздвинулось, он успевает рассмотреть каждую ресницу и поры на коже. Дышать? Дышать он забывает, дыхание ему не нужно сейчас, когда Айзек так близко.

Он касается его губ осторожно, будто боится вспугнуть, пробует на вкус, а потом втягивает нижнюю губу, чуть посасывая. Проводит языком по губам… Медленно, лениво, неспешно. Джексон перехватит инициативу, углубляет поцелуй, проскальзывая языком глубже. У Айзека вкус горьковатого хмеля и чего-то еще терпкого, сладковатого. Он слизывает этот вкус с его языка, зная, что отныне ему будет мало, всегда будет мало Айзека Лейхи только как друга.

Через несколько минут тот отстранится, запуская пятерню в свою шевелюру. Взлохматит сильнее, но не проронит ни звука, вопросительно глядя на Уитмора.

- Дома было еще пиво, – выдохнет Джексон, зная, что до холодильника они не доберутся.

Лифт плавно заурчит, спуская их ниже. Мягкий полумрак (все же ночь) и начищенные до блеска зеркала. Они не касаются друг друга, но дышат в унисон, и один видит, как капельки пота блестят у другого над губой. Потянется неосознанно, чтобы смахнуть. Коснется губами, срывая низкие стоны с губ.

- Айзек, – тихий вздох, когда руки блондина скользнут под футболку.

Ввалятся в квартиру, беспрестанно целуясь, стягивая друг с друга куртки и джинсы.

«Хорошо, что живу один, без родителей», – подумает Джексон, когда дверь захлопнется.

В кровать они переберутся к рассвету.

Утром – горячий кофе и солнце, бросающее насмешливые лучи на хрустящие льняные простыни. Джексон потянется и взлохматит копну кудрей на голове Лейхи. Так, как всегда и мечтал. Айзек зевнет, распахивая глаза.

Может быть, нужно поговорить, обсудить?

Ни у одного из них нет подходящих слов, как и стремления начать разговор.

- До вечера? Я на работу.

Джексон кивнет, кусая губы, обзывая себя мысленно тюфяком и придурком. Айзек выскользнет в душ, уже в дверях натянет поспешно джинсы и кожаную куртку на голое тело. Растворится в глубине коридора. Дверь захлопнется.


*

Вечером они пьют красное сухое, потягивая, смакуют каждый глоток, ожидая заказ. Айзек не любит пафосные рестораны, но сегодня почти что не возражал.

Джексон тянется через столик, берет его руку, перебирает пальцы. И просто молчит, будто не может подобрать слов.

- Эй, ты же не делаешь мне предложение?

Засмеются, разрубая сковавшее обоих напряжение, что мгновенно рассыплется ржавой трухой.

Он уговорит Айзека переехать к нему, уговорит обязательно. Просто чуть позже.

====== 2. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 2. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c624018/v624018352/3f5b2/N68pwWuLtqU.jpg

- Бля, чувак, ну и забрался же ты в дебри, я еле дошел…

Наверное, он хотел сказать – еле доплелся, думает Хейл, глядя, как Стилински, плюхнувшись своей обтянутой джинсами задницей на рассохшиеся ступени, принялся стаскивать кед, подошва от которого почти отлетела, не выдержав долгого перехода в горах. … И раздолбайства владельца, – мысленно добавляет мужчина, прихлебывая остывающий кофе.

- Слушай, я три горных хребта перешел… кажется. По крайней мере, это было чертовски долго и утомительно. Ты бы хоть поздоровался что ли.

Он швыряет разодранный на боку рюкзак прямо под ноги Дереку. Тот выразительно приподнимает брови, заметив связанную неумелым узлом лямку. Да уж, собрался парень в поход…

- Между прочим, Скотт был уверен, что ни за что не дойду, вызову помощь по спутнику. – Мотнул лохматой головой под ноги Дереку, и тот видит черную антенну, торчащую из кармашка. Рация что ли? – Только я справился, а карта, знаешь ли, у меня чертовски приблизительная.

Он пахнет лесом – сосновыми шишками, смолой и терпкой хвоей, хочется встряхнуть его за шкирку, чтобы заткнулся, и вдохнуть полной грудью, а потом зарыться носом в отросшие за лето волосы…

Ну и херачит тебя, Дерек Хейл.

- Что ты тут делаешь, Стайлз?

Это выходит так хрипло, что вздрагивает и сам Дерек – от неожиданности. А Стайлз, зачем-то натягивая на пальцы рукава своей невозможной клетчатой рубашки, вперивает в него глаза-блюдца и смотрит так, не моргая. А потом выстреливает скороговоркой:

- Черт, Дерек, я понимаю, телефон не ловит. Я знаю, что не ловит, я не смог дозвониться. Но черт, ты даже с зайчиками-белочками поговорить не пробовал? Это ж свихнуться можно – молчать полгода…

Хейл закатывает глаза и подносит кружку к губам, пережидая этот словесный понос. Это проще, чем пытаться заткнуть Стилински. А тот твердит что-то еще про потерявшийся компас и огромных черных муравьев, которые, ну кто бы думал, оказались такими кусучими, будто дикие осы. Кстати об осах, их ведь тут нет? А то он, Стайлз, натерпелся за несколько дней, то ночуя в оврагах, то прячась на деревьях (Стайлз – на деревьях???) от диких койотов.

Мать честная, где он койотов-то здесь нашел?

- Стайлз…

- А потом кончились и бутерброды, и консервированное мясо, но я собирал ягоды…

- Стайлз!

- … фляжку вот потерял…

- Стайлз!!!!!!! – Во всю мощь волчьих легких. Так, что птицы, щебечущие в кронах деревьев вокруг хижины, испуганно замерли, а потом заверещали на все голоса. Оборотень поморщился и, наконец, отставил в сторону треснувшую на боку кружку с остатками кофе.

- А? Ты что-то спросил?

Черт, да как он получился вот таким – наивно-приставуче-надоедливо-обворожительным чучелом? Разглядывая исцарапанную физиономию, вперемежку утыканную родинками и измазанную полосками грязи, Дерек вдруг чувствует, как в груди разливается какое-то непривычно-теплое чувство. Словно он вернулся из холодного, мокрого леса домой, в тепло, а кто-то усадил его к очагу и напоил обжигающим рот грогом.

- Что. Ты. Тут. Делаешь. Стайлз.

Раздельно, почти по слогам, глядя прямо в эти невозможные глазищи, затягивающие в омут грешных мыслей. Сдвинул брови сурово. Может быть, это поможет сбить с пацана эту идиотскую щенячью восторженность, от которой сводит скулы?

Неожиданно Стайлз замолчал. Будто кто-то вырубил звук. Это выглядит так же странно, как если бы клокочущая и беснующаяся масса воды в Ниагаре вдруг разом исчезла, и вместо грохочущей какофонии над рекой воцарилась бы тишина, оседающая водяной пылью, тающей в крошечных разноцветных радугах.

Несколько секунд тишины, будто бы Стилински собирается с мыслями или подыскивает слова. (Серьезно?!)

- Я к тебе пришел, Дерек.

Просто, наивно и непосредственно. Моргает этими своими ресницами, что больше похожи на крылья мотылька (становишься поэтом, Дерек?), рот несколько раз открывается и закрывается, вызывая у волка самые неуместные ассоциации (да угомонись ты уже!)…

Дерек молчит. Ждет продолжения, приподняв брови и чуть вздернув подбородок. Пацан вдруг густо краснеет и пытается спрятать глаза. Скользит взглядом по его плечам, торсу, спрятанному под футболкой прессу… Хейл разве что не стонет вслух, но лицо – как высеченная из камня маска, сквозь которую проступает слабый намек на изумление.

- Серьезно, чувак, ты исчез посреди ночи, бросив лофт и стаю. Брейден задержалась подольше, иначе мы решили бы, что ты укатил с ней. А так – ни записки, ни адреса, телефон не отвечает… Мало ли что…

Он запинается, жует язык, замолкает и начинает сначала. Дерек не понимает ни слова. Вернее, не так. Он понимает все, кроме самого главного – какого ляда мальчишка тащился через непроходимый местами лес и горы, чтобы найти его. Того, кто всегда был волком-одиночкой по своей сути. Омегой.

- Зачем, Стайлз?

Это звучит почти нежно, и на какую-то секунду Дерек внутренне жмурится. Так и хочется дать себе увесистый подзатыльник, а лучше – пинка посильнее. Расчувствовался, как сопляк.

- Ты так и не понял? – Стилински протяжно вздыхает, облизывая свои потрясающе чувственные губы. – Я же беспокоился… и… ну, скучал…

И словно спускает курок этой фразой. Хейл, нависающий над ним, будто скала, дергает Стайлза вверх и на себя. Тот почти падает на грудь твердую, будто гранит (так и синяков заработать недолго, чувак!), моргает испуганно и успевает сделать один только глубокий вдох. Губы у Стайлза мягкие и такие податливые, что Дерек лишается последних остатков самообладания. Слизывает с языка парнишки вкус ежевики и дикого салата, которыми тот питался последние дни.

Ну, что за недотепа…

Когда Стилински, сбросив оцепенение, отвечает на поцелуй, глаза Хейла на мгновение вспыхивают яркой лазурью.


Утро в горах наступает рано. Прохладный воздух струится из распахнутых окон. Стайлз, сонно улыбаясь, потягивается, пытаясь нащупать рядом хоть какую-то одежду. Из-за окна тянет свежесваренным кофе, а он душу бы сейчас отдал за глоток кофеина.

Облокотившись на тревожно потрескивающие перила, Хейл большими глотками прихлебывает чуть ли не кипящий напиток из широкой кружки. Натягивая толстовку, Стайлз молча идет под навес, где на кособоком деревянном столе дымится турка. Плеснув в чашку с отбитой ручкой, долго вдыхает пьянящий запах. Это не только кофе, еще и смола, лес и чуточку дыма. Терпко и возбуждающе. Как Дерек Хейл.

Он чувствует спиной взгляд волчары – настороженный, колючий, с примесью надежды, готовый к разочарованью. Горькому, как горсть прошлогодней хвои.

- Знаешь, наверное, я задержусь тут. Не против?

Ему не надо оборачиваться, чтобы увидеть улыбку, скользнувшую по сжатым в полоску губам.

- Без проблем.

Утренний белесый туман, струящийся над деревьями у обрыва, постепенно тает, когда солнце, яркое и золотистое, как ягоды, что растут на той стороне долины, медленно выползает из-за гор, освещая хижину теплыми лучами.

====== 3.1. Джозеф Морган/Колтон ======

Комментарий к 3.1. Джозеф Морган/Колтон https://pp.vk.me/c627122/v627122352/16c9a/8rC3qq2G3DY.jpg

Колтона наизнанку выворачивает от этих ямочек и британского акцента – приторно-вязкого, как карамельная тянучка, что налипает на зубах и склеивает челюсти. У него кулаки чешутся, когда Джо кивает с другого конца красной дорожки и жизнерадостно выдыхает: «Хей, Колтон!». В ответ – ленивый взмах ладошки, которую так и тянет сжать в кулак и расквасить эту вечно сияющую рожу. Персия, сияя обручальным кольцом и сотней (не меньше) татуировок, проворкует что-то на ушко. Даже на таком расстоянии Хэйнса окутывает тонкий запах духов с терпким привкусом марихуаны.

Они не друзья и никогда ими не были. Случайные знакомые, коллеги по цеху, что пересекаются в перерывах между съемками. Ни одного общего проекта за все эти годы. Пара десятков случайных фраз, изредка – одна сигарета на двоих в коридоре и вкус лимонных пирожных, который Колтон слизывает с фильтра, внутренне жмурясь. Думает, что губы Моргана шершавые на ощупь. Чертыхается мысленно, продолжая бессмысленный треп.

Аккола обходит Моргана за версту, а Персия читает его смс, когда тот идет в спортзал на пару часов. Каждый вторник, если быть точнее. Колтон не понимает, что в нем находят девочки с раскрашенными лицами и юбками, больше напоминающими широкие пояса. Он будто бродяга с этой трехдневной щетиной и волосами, что торчат в разные стороны, как солома из прохудившегося тюфяка.

16 мая Хэйнс давит в зародыше порыв отправить коллеге в подарок коробку, кишащую «черными вдовами». Вместо этого он полдня пропадает в книжном, где в итоге покупает новый роман Кинга, который хорошенькая продавщица, не прекращая тараторить, заворачивает в тонкую, пахнущую типографской краской, бумагу.

Не то, чтобы его приглашали. Гиллис, столкнувшись с ним на парковке, радостно буркнул что-то типа: «У Джо вечеринка, приводи девчонок», и сразу же скрылся в прохладном, гудящем кондиционерами тамбуре. Холлэнд проворчала что-то неразборчивое в телефонную трубку сквозь приглушенные смешки Макса. Кристал укатила в Акапулько за каким-то чертом (или Дэном Шарманом, если точнее).

Он переступает порог клуба, и плотные облака дыма окутывают со всех сторон. Клэр Холт почти сбивает с ног и, радостно взвизгнув, тащит его к барной стойке. Почти не удивляется, видя, как проносится мимо Поузи, тискающий незнакомую мулатку, как Хеклин втирает что-то Дилану, развалившемуся на мягком диване с кальяном и, кажется, слышащему лишь каждое третье слово друга.

— Где Джозеф?! – Пытается перекричать музыку Колтон, но Холт лишь улыбается и тащит его дальше. У стойки кто-то всовывает в ладони большой запотевший стакан с адской смесью джина, водки и тоника. Челюсти сводит, а в горле першит. Но на языке остается чуть горьковатый вкус, который хочется немедленно смыть – чистой родниковой водой, если в идеале.

— Сейчас подойдет, выпей еще. – И она растворяется в беснующейся толпе актеров, на глазах теряющих человеческий облик. Растекаясь по венам, алкоголь словно превращает каждого из них – в оборотня, вампира, зомби – всех тех, кого они пытаются изображать на съемочных площадках изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Наверное, это приступ клаустрофобии, потому что горло словно сжимает огромной ладонью невидимый великан, он давит и давит… А стены будто сдвигаются, и мерцающие вспышки света режут глазные яблоки тонким лезвием опасной бритвы.

— Хэй, Колтон! – Неизменно-тошнотворное приветствие, и хлопок ладонью по плечу.

Хэйнс ёжится, будто его морозит, зачем-то нахлобучивает на голову капюшон от толстовки, улыбается криво. Будто лицо его превратилось в силиконовую маску, обездвиженную, безличную, мертвую.

— С днем рождения, чувак!

Из рук в руки нелепый сверток, который он даже не удосужился перевязать праздничной ленточкой. Нахер заморачиваться такой ерундой?

— Кинг? Ты шутишь?

Серые, будто присыпанные пеплом глаза загораются азартом. Он что, мать вашу, угадал? Ну, это ненамеренно, чувак… Морган пахнет яблочным фрешем и текилой, которую отхлебывает прямо из горлышка.

— Будешь?

— Почему бы и нет? Твое здоровье, чувак. С твоим днем.

Алкоголь течет полноводной рекой, что вот-вот выйдет из берегов. Колтон уже не думает, не помнит, что Джозеф Морган – самовлюбленный засранец и самомнение его – размером со штат Техас. Он курит длинные сигареты, пуская колечки дыма, а Джозеф пытается нанизать их на свою, потухшую сигарету. У него длинные пальцы пианиста, и это неожиданно заводит и злит одновременно.

Сознание делает скачок в будущее, и Колтон не понимает, как оказывается на заднем дворе, за клубом, не понимает, что происходит, когда эти пальцы скользят по лицу, будто стараясь рассмотреть, запомнить наощупь. Губы у Джо не шершавые – твердые, а щетина царапает и колет кожу, когда Морган, опуская ресницы, касается его рта. Медленно, так медленно. Жарко. Руки тянутся к пряжке ремня, стягивают джинсы к коленям… Шум и гвалт где-то далеко за спиной затухает, стирается, словно акварельные краски, размытые холодным дождем.


Проходит неделя, за ней другая. Дни и ночи слились в одну сплошную серую ленту, что тянется куда-то вдаль, насколько хватает глаз. Хэйнс курит чуть больше, чем обычно и пьет кофе без сливок. Часто будто выпадает из реальности, задумываясь о чем-то так глубоко, что сам не замечает. После съемок цепляет наушники и гоняет по городу на спортивном велике, пытаясь обогнать верещащие клаксонами, свистящие шинами такси. Желтые, как изжога.

Когда мраморный Porsche тормозит у обочины, преграждая дорогу, он почти влетает в дорогущую тачку, тормозит в последний момент. Дверь открывается, и Морган ступает на тротуар, прячет глаза за зеркальными очками. Черными, как бездонная пропасть. Бля, ну и показушник. Нутро привычно скручивается тугой спиралью отвращения, и тошнота подступает к горлу.

— Надо поговорить… – произносят обветренные губы, но Колтон видит (вспоминает) совсем другую картину. Как вспышки перед глазами. Будто удар в солнечное сплетение с разбега ногой.

— Не о чем говорить, чувак, – и в голосе столько легкомысленного равнодушия, что Морган стискивает челюсть и едва сдерживается, чтобы не встряхнуть коллегу за воротник, как нашкодившего щенка.

— О том, что было…

— Ничего не было. Слушай, я спешу, поговорим как-нибудь в другой раз, хорошо?

Обворожительная улыбка напоследок. Колтон едва заметно пожимает плечами, а взгляд Моргана словно оглаживает эти скулы, которые хочется целовать, слизывая с них его вкус: клюква и мармелад.

Наушники стирают посторонние звуки, громкость – на полную. Так, чтобы барабаны и электро-гитара выбили из памяти, из мыслей все, чего там быть не должно.

У Джозефа рубашка распахнута на груди и мешки под глазами, будто он неделю не спал. Может быть, много работы?

Колтон пожимает плечами, прибавляя скорости. Еще и еще. Лишь бы выветрить этот запах из легких, и мысли – из головы. Чтобы не тошнило так сильно.

====== 3.2. Колтон/Шарман/Нейт Бузолич ======

Комментарий к 3.2. Колтон/Шарман/Нейт Бузолич Продолжение истории с актерами почти год спустя.

упоминаются Колтон Хэйнс/Джозеф Морган

https://pp.vk.me/c633419/v633419352/2ca7b/HxBgq18uFGE.jpg


Да, и я внезапно решила, что это и предыдущее АУ будут началом фанфика: https://ficbook.net/readfic/4451028

— Вы знаете, я уверен, Кол Майклсон был бы отличным игроком в лакросс. Он принес бы много вреда в Бейкон Хиллс просто ради развлечения, – отвечает Дэниэл на очередной вопрос и ловит боковым зрением ухмылку Нейта.

Им не пришлось сниматься в “Древних” вместе, ведь продюсеры вернули в проект Бузолича лишь когда Кол в теле ведьмака (читай – в теле Дэниэла Шармана) “благополучно” скончался на руках у хорошенькой ведьмы. Они не работали вместе, но уже столько тусили, что могут считаться друзьями, наверное.

— Советовался ли ты с Нейтом по каким-то моментам? Ну, как бы повел себя Кол в той или иной ситуации, ведь изначально этот образ создал именно Натаниэль, – еще один вопрос, и Шарман улыбается во весь рот, вспоминая, как будил приятеля ночными звонками (ох уж эти часовые пояса), засыпая бесконечными вопросами.

— Определенно, и довольно часто...

— Довольно часто? Дружище, да ты мне ночами спать не давал, весь мозг вынес. Но я рад тому, что у нас получилось в итоге. Твой Кол стал более... человечным что ли. Но знаешь, это ведь всегда было в нем, а психопатом-убийцей с замашками садиста его сделали любящие мамочка с папочкой.

Зал взрывается смехом, смеются и актеры. У Дэна уже пересохло в горле от ответов на весь тот вал вопросов, что обрушился на них на Bloody Night Con. Совместная панель двух Колов завершает этот казавшийся бесконечным день, но Шарман доволен. Черт, он прекрасно проводит с ребятами время, несмотря на то, что Колтон так далеко и из-за напряженных графиков они последние дни даже созваниваются урывками.


Вечером – посиделки всей компанией в каком-то неприметном баре, их не атакуют толпы фанатов, а потому можно просто расслабиться. Они пьют текилу, соль и лимон уже разъели губы и во рту кисло так, что Дэн не прекращает морщиться. Они безостановочно смеются над шуткам Чарльза, Гиллис не прекращает пошлить, а Шарман пытается поддерживать разговор, не выпуская из рук телефон: от отправил сообщение Колтону минут сорок назад, и все ждет, когда тот ответит.

— А почему не приехал Джозеф? Я думал, он старается не пропускать такие тусовки, и фанаты его очень любят. Или испугался очередных вопросов про Клауса и Кэролайн? Это на самом деле утомляет, я понимаю.

Компания вдруг замолкает, словно Дэниэл спросил что-то жутко бестактное, и он мгновенно краснеет так, что лицо по цвету больше напоминает перезревший томат. Он бубнит какие-то извинения, но его тезка ловко меняет тему разговора, уводя беседу из неприятного русла. Дэн залпом опрокидывает еще одну стопку, чувствуя себя полным придурком.

— Слушай, не бери в голову, это давняя история просто, – Нейт опускает руку ему на плечо и говорит вполголоса, чтоб не услышали остальные. – Я думал, возможно, ты в курсе. Ну, после каминг-аута Колтона. Ты еще не сообщал об этом нигде, но мы же свои люди и знаем про ваш роман, а та история... Поэтому и Джозефа нет.

Перед глазами плывет, и Шарман чувствует, что еще чуть-чуть, и он выблюет всю текилу либо на Бузолича либо себе под ноги. Голова становится легкой и до странности пустой, и он не узнает свой голос, когда спрашивает едва слышно:

— При чем тут Колтон вообще?

Нейт чертыхается и закусывает губу. Он понимает, что сболтнул лишнего, но лазурные глаза смотрят пристально и просяще. “Скажи, скажи, что это не то, о чем я подумал?”. Вот только Нейт не может врать. Не умеет. Никогда не умел.

— Их прошлогодняя интрижка на день рождения Джо. Все напились в дым, ничего серьезного, бро, я клянусь. Просто Колтон после этого то ли кинул Моргана, то ли послал. Ну, вот Джозеф и не приехал сегодня. Думал, вы вместе появитесь.

— У него съемки в Мексике, – шепчет Дэн, чувствуя, как сильно тошнит.

— Черт, Дэн, я думал, ты знаешь. Нахрен я вообще заикнулся. Вы же не встречались тогда? Это не проблема? Бля, ты так расстроился...

Расстроился? Какое, нахуй, расстроился, да его будто на две части разрезали, вынули внутренности и сшили опять. Наверное, поэтому так пусто в груди. Наверное, поэтому даже не щиплет глаза. И сердце не бьется.

В кармане тренькает телефон и, как в тумане, Дэниэл читает смс от своего парня: “Я так соскучился, детка. Возвращайся скорее”. И вместо привычной улыбки и тепла, разливающемугося по венам, лишь сильное желание запустить телефон в стену. Расколотить к хренам. И никогда больше не слышать голос Колтона Хэйнса, не видеть его самую красивую в мире улыбку, не целовать его губы, захлебываясь эмоциями.

— Дэниэл? Ты же знал? Вы не встречались тогда?

Знал? Разумеется, нет, иначе не чувствовал бы себя сейчас, будто искупался в дерьме. Джозеф Морган и Колтон Хэйнс? В прошлом году? Нет, они не встречались, он вообще тогда, кажется, был в Акапулько, к нему даже Кристалл в гости заглядывала с новым бойфрендом. Не встречались. Но была уже и первая тысяча поцелуев и даже минет по пьяни. Все уже было, понимаешь ты или нет????

— Бля, ты бледный какой-то. Давай выйдем на воздух.

Коллеги почти не обращают на них внимания, занятые каким-то спором. Дэна шатает, как пьяного. То есть, он и так пьян, конечно, но... Черт, плохо, так плохо, словно умерла любимая собака. Нет, еще хуже. Словно вернулся домой и обнаружил, что его нет, а все, кто был дорог, умерли пару десятков лет назад.

Вот же блять.

— Слушай, ты просто дыши, хорошо? Черт же дернул меня за язык. Может, там и не было ничего особенного? Ты с Колтоном поговори.

— Поцелуй меня, – хрипло вдруг выдыхает Шарман и его расширившиеся зрачки в темноте кажется двумя черными дырами, затягивающими мысли, подавляющими волю, лишающими рассудка.

— Что? – Нейт машинально облизывает губы и пытается шагнуть назад, но руки Дэниэла сжимают его плечи, и он не может отчего-то пошевелиться.

— Поцелуй меня, – шепчет он, как под гипнозом, и сам наклоняется, трогая холодными сухими губами чужие губы. Щетина Нейта царапает щеки, но Шарман лишь тянет его ближе, еще ближе, раздвигает губы языком.

А Натаниэль не дышит. Совсем. Его накрывает такой мощной волной возбуждения, что становится абсолютно плевать, что они вообще-то в общественном месте, что их может кто-то увидеть, может задержать полиция. Что у Шармана парень есть, в конце-то концов. Дэн на вкус как кедровые орешки и мед с примесью текилы. Его длинные пальцы сжимают плечи все сильнее, наверняка, до синяков, и Нейт перехватывает его ладонь и тянет вниз, к своему паху. Выдох в губы. Сочный, наполненный возбуждением стон.

А телефон в кармане трезвонит, не смолкая. Это, однозначно, Колтон, которому он не отвечает уже так долго. Это Колтон, которого он любит так, что подгибаются колени. Колтона, который, оказывается, врал. И изменил как минимум раз. Колтона, без которого он ляжет и тихо сдохнет где-нибудь в уголке.

Нейт разрывает поцелуй и смотрит внимательно глазами цвета кофе с коньяком. Он будто струится по венам, самый крепкий, выдержанный коньяк, и хочется курить нестерпимо.

— Ты пожалеешь потом? – шепчет Натаниэль, и, на самом деле, это не звучит, как вопрос.

— Я знаю, – соглашается Шарман и медленно стаскивает с плеч друга холодную кожаную куртку.

====== 4. Эйдан/Итан ======

Комментарий к 4. Эйдан/Итан https://pp.vk.me/c627122/v627122352/16ec0/1uOr7p6pDn8.jpg

Итан не знал, как это – жить без Эйдана, даже представить себе не мог. Потому что Эйдан – просто был всегда. И даже в колыбели спал, крепко-крепко прижавшись к брату. Так очень давно рассказывала мама новой няньке, пытающейся растащить близнецов спать по разным комнатам (должен же в доме быть хотя бы час полной тишины и покоя?).

- Ты не поступишь так со мной, слышишь?

Ему отчаяние раздирает глотку, а глаза полыхают яркой лазурью. Он опускается на колени, касаясь лбом головы брата. И теплая влага бежит по щекам, словно легкий апрельский дождик.

- Эйдан, ты не бросишь меня.

Кровь пузырится на губах, выплескиваясь фонтаном на грудь. Черная, вязкая и липкая, как гудрон. Брат силится улыбнуться сведенным судорогой ртом. Получается плохо. Ни хрена не получается, если честно.

- Все... х-хорошо...

Ни хрена не хорошо, потому что сквозная рана на груди не затягивается, а кровь продолжает сочиться, скапливаясь на асфальте озером черной ртути. У Итана штаны пропитались кровью брата насквозь и липнут к коленкам. Кровь на лице, на руках, на рубахе... Целое море крови. Откуда в нем столько?

- Исцеляйся, мать твою! Эйдан, исцеляйся!

Брат не отвечает, лишь прикрывает устало глаза. Сквозь какую-то мутную пелену Итан видит, как кончики его ресниц подрагивают. Длинные, изогнутые, безумно красивые. Грудь поднимается все реже, и сердце стучит через раз.

- Исцеляйся... – горьким шепотом в никуда, чувствуя, как в собственной груди ширится дыра размером со Вселенную. – Эйдан, прошу...


*

Они всегда были одним целым. Итан учился играть в футбол, потому что это нравилось Эйдану, а Эйдан записался в класс скрипки, потому что так приспичило брату.

Покупали футболки одного оттенка, смотрели одни фильмы (хотя Эйдан любил исключительно триллеры, а Итан с ума сходил от приключений и драм). Теплый диван, полумрак, и только они в обнимку с подушками и поп-корном. Эйдан иногда вырубался в середине фильма, опустив голову на плечо брата. Сопел куда-то в шею, иногда бормотал обрывки бессвязных фраз.

А еще – пикники, как у нормальной семьи, с барбекю и сочными сосисками, которые Итан обмазывал сладковатым кетчупом, а Эйдан, морщась, макал в горчицу. Потом прямо с ложечки скармливал брату остатки соуса, который выдавал за похлебку, тот хохотал, давился, но проглатывал все до капли.

В полнолуние было иначе. Итан стягивал майку, косясь на брата. Эйдан, уже обнаженный, подтягивался на перекладине, дыша так часто, что свистело в ушах. И капельки пота на лбу и над верхней губой хотелось промокнуть бумажным платком.

Они всегда были едины. Даже обращались в волков, не так, как другие оборотни. Эйдан падал на четвереньки, а Итан скользил ладошками по смуглой спине. Выпускал когти, вспарывая перекатывающуюся мышцами кожу. И так рождалось новое существо, настолько близки они не были даже в утробе матери. Никогда.

Он видел его мысли, видел насквозь. Он превращался в Эйдана, как и Эйдан в Итана. И ничего более правильного природа до этого мгновения не создавала.


*

Они всегда были одним целым. В новой школе – общие уроки и парта одна на двоих.

Девчонка с копной волос того же оттенка, что закатное небо в Айдахо поздней осенью, стреляет глазками в Эйдана. Итан чуть поворачивает голову, когда брат облизывает взглядом низкое декольте и скользит языком по губам. Неосознанно, просто во рту пересохло.

- Вечеринка? Да без проблем…

Качнув бедрами и юбкой короче некуда, Лидия Мартин вышагивает вдоль парт, будто по красной дорожке плывет. Ослепительно улыбается, притягивая похотливые и завистливые взгляды. Эйдан поворачивается к брату, чтобы бросить что-то насмешливо-едкое, но взгляд натыкается на пустой стул. Впервые в жизни. Как с размаху в распахнутую дверь.

- Что за херня, чувак?

Эйдан хлопает дверью так сильно, что Итан удивляется, как та не слетает с петель. Громовое эхо от удара волной прокатывается по кварталу, в соседних домах псины, испуганно скуля, прячутся в будки или скребутся в заднюю дверь.

Итан демонстративно смотрит телевизор, прибавляет громкость на полную.

- Кулинарный поединок? Серьезно?

Эйдан выхватывает пульт, жмет на кнопку выключения. На экране розовощекий мужик в переднике продолжает радостно взбивать яйца венчиком в глубокой миске. Итан смотрит так внимательно, будто от искусства приготовления омлета зависит его жизнь.

- Итан, блядь, оторви свой зад от дивана и посмотри на меня!

Тишина. Будто он – пыльное облачко в углу, не стоящее внимания. Совсем охерел? Прыжок сквозь всю комнату, захват. Оба летят куда-то в стену. Дом содрогается, когда Итан въезжает затылком в кирпичную стену. Каменная полка, расколовшись на части, падает сверху прямиком на грудь.

- Какого хера? – Отплевывается, выбираясь из-под обломков, пыль и штукатурка скрипят на зубах.

Подняться не получается, потому что брат дергает за шкирку, рывком ставя на ноги. Еще один удар затылком о стену. Эйдан выпускает клыки, а острые кривые когти вспарывают кожу на предплечье.

- Я. Повторяю. Вопрос. Что за херня?

- Что за херня? – Смех из Итана выплескивается, будто апельсиновый сок из лопнувшего пакета. – Лидия Мартин, я полагаю. Ты хватился меня до того, как она тебе отсосала или позже?

Эйдан отступает на шаг, будто близнец ударил его по лицу. Глаза потухают, и яркая лазурь будто втягивается вглубь, уступая место топленому шоколаду. Это ревность, горькая, ядовитая, безысходная. Она жрет брата изнутри, разрывает на части.

Он, Эйдан, вынес бы все, но не эту отрешенную печаль в ореховом взоре. Будто волк, запертый глубоко внутри человеческого тела, скулит и мечется в поисках выхода, раздирает грудную клетку когтями.

- Итан… – он лишь протягивает руку, за которую близнец ухватывается, как за спасательный круг.

Вжимается мокрым лицом куда-то в воротник. Он пахнет дождем, слезами и каменной крошкой. Вздрагивает, когда пальцы Эйдана чуть приподнимают за подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза. И чувство, будто падаешь и падаешь в межзвездном пространстве, не в силах вдохнуть. Тьма и бесконечность. Бесконечность и тьма.

- Итан…

Губы скользят по лицу, собирая остатки влаги. Он не дышит. Совсем не дышит. И лишь когда Эйдан легонько целует краешек губ, вздрагивает всем телом. Пальцы сжимают плечи, оставляя пурпурные кровоподтеки, расплывающиеся на коже, как следы маркера на мокрой бумаге.

- Ты такой идиот…

Губы к губам, как разряд молнии куда-то в скопление нервов. Раскаты грома за стенами дома вторят стуку сердец, сорвавшихся с привязи. Тонкая ткань трещит и рвется легко, как бумага. Кончиками пальцев – по гладкой груди. На грани оргазма. Ловит губами каждой стон, каждый выдох, слизывает вкус горького кофе и мятных конфет.

- Только ТЫ, дурак… Только ТЫ…


*

Ввязываясь в кровавую бойню за Скотта МакКолла, ни один из них не думал, что удар Они может забрать жизнь одного из них. Никогда.

Эйдан не дышит, не дышит… Паника касается ледяными пальцами затылка, ввинчивается под кожу, растекаясь вдоль позвоночника

- Ты не бросишь меня…

Почему он не исцеляется?

- Эйдан!!!

Итан не чувствует ног, а пол плывет, меняясь местами со стенами, с потолком. Тошнота накатывает волнами, а перед глазами повисает красная пелена – как мутный болотный туман, разбавленный кровью.

- Эйдан, не смей!

Он не исцеляется, потому что не чувствует боли, потому что сознание отключило ее.

Глаза вновь вспыхивают неестественно-синими топазами, когда Итан выпускает когти. Взмах руки, и рваная рана от горла до живота появляется на теле близнеца. Жидкость алая, как свадебный пунш, хлещет на пол, смешиваясь с кровью брата. Красное на черном.

Эйдану не больно, но он чувствует брата даже сейчас, балансируя на тонкой грани. Даже сейчас, когда врата в иной мир уже приоткрылись и Люцифер, потирая ладони, выглядывает в мир живых.

- Эйдан…

Итан падает рядом, нащупывая руку брата – холодную, будто он весь состоит изо льда. Создание уплывает, и боль, закручивающаяся тугими узлами, отключается сознание. Соскальзывая в небытие, Итан чувствует, как внутренности лижет жаркое пламя. Оранжево-красное, как волосы Лидии Мартин.

Он не видит, как грудь Эйдана медленно поднимается и опускается, еще и еще. Края раны бледнеют, стягиваются.

Они все еще держатся за руки. Они всегда были одним целым.

====== 5. Дерек/Стайлз, Тео ======

Комментарий к 5. Дерек/Стайлз, Тео https://pp.vk.me/c627123/v627123352/bbf3/NfkXqDoPl-4.jpg

- Блядь, Стайлз, ты не можешь делать вид, что ничего нет!

От него разит арахисом и гелем для волос. Стайлз терпеть не может ни то ни другое. Просто на дух не переносит. Поэтому морщится и старается задержать дыхание, когда Тео сопит прямо в лицо, прижимая одноклассника к металлической сетке. А он не то что вырваться, дернуться не в состоянии. Куда ему, обычному живому пацану тягаться с оборотнем. Со спятившим оборотнем, если точнее.

Несколько секунд он размышляет о том, писать заявление о домогательстве или врезать коленом между ног. Решить не успевает, потому что Тео встряхивает его за плечи. Внимание что ли пытается привлечь.

Так вот он я, мать твою, не дергаюсь и внимаю...

- Чувак, ты не заболел? Выглядишь что-то хреново...

Стайлз не пытается выглядеть заботливым другом, просто мелет, что в голову приходит. Он мечтает свалить отсюда подальше. Желательно, на другой конец штата. Потому что Тео, кажется, совсем ебанулся, раз решил, что он, Стайлз, воспылал к нему нежными чувствами.

- Ты не можешь избегать меня постоянно! Я просто... просто чувствую это.

Стилински жмурится, когда холодная ладошка ползет по его щеке. Наверное, это что-то вроде ласки, но он передергивается всем телом, будто ему на кожу посадили липкого слизняка.

- Ты же оборотень, ты должен чувствовать, что не возбуждаешь...

В глазах Тео, что кажутся покрытыми мутной грязноватой пленкой, что остается после стирки белья, янтарные трещинки расползаются от зрачков.

- Пожалуйста, отойди. Мне трудно дышать.

Он не астматик, как Скотт, но, ребят, всему есть предел. И вонять так, будто купался в бочке с арахисовым маслом – это уже перебор. Стайлз осторожно опускает ладони на плотную трикотажную ткань, чувствует ладонями, как бьется под ребрами сердце оборотня. Чуть нажимает, отстраняя.

А Тео будто кипятком ошпарили. Выпускает кривые желтые когти, швыряя Стайлза назад. Решетка трясется и прогибается под их весом. Глаза оборотня загораются янтарем, но когти прячутся, когда он тянется к лицу Стилински, вдыхает полной грудью его запах и жмурится, опуская ресницы.

- Серьезно? – новый голос: низкий, насмешливый, до боли родной раздается прямо над ухом, перекатывается под кожей волной облегчения. Стайлз выдыхает, опуская руки. Теперь все будет хорошо. – Уверен, что хочешь этого, Тео?

Вкрадчиво, мягко. Как дикий кот, приближающийся к добыче.

- Кто ты еще такой?

Тео оборачивается рывком и снова дергает Стайлза за воротник толстовки, когда тот делает шаг в сторону выхода.

Мурашки бегут по спине, когда Стилински видит, как оборотень ведет ладошкой по своей щетине, подкидывает биту, перехватывая поудобнее. Дерек и бита? Может он еще на его, Стайлза, джипе прикатил?

- Это Дерек Хейл, чувак. И я бы на твоем месте не нарывался.

Стилински лучится самодовольством, вздергивает подбородок и приподнимает бровь, пытаясь подражать старшему другу. Получается не то, чтобы очень, но Дерек мужественно прячет улыбку.

Тео дергается вперед, собираясь то ли пропороть Стайлзу горло когтями, то ли еще какую пакость устроить...

Хейл не рискует, он только раз взмахивает дубинкой, и мальчишка падает на землю, как срубленное дерево. Пеплом рябины он эту биту что ли обсыпал?

Стайлз косится на Тео, что не подает признаков жизни, но мертвым при этом не кажется.

- Будет жить. Просто оглушил поганца, – и Дерек осторожно прислоняет биту к забору, отряхивает мусор с толстовки Стилински.

А того после секундного ступора будто прорывает.

- Бита, Дерек, серьезно? А зачем Бог дал тебе когти и зубы? А если бы не помогло? Вдруг он меня покалечил бы... или... тебя...

Последнее кажется невероятным, но липкий холодок страха ползет по затылку, стоит только представить...

Стайлз вопит возбужденно, почти подпрыгивает, поглядывая то на распростертое на асфальте тело, то на Хейла. Он изо всех сил старается говорить ровно и не пялиться на обтянутый футболкой пресс.

- Стайлз, ты можешь хотя бы сутки не вляпываться в какую-нибудь историю?

- Я? А что я? Тео сам... – Он лепечет сбивчиво, часто-часто хлопая ресницами... Вдруг замолкает, расплываясь в самой широкой и идиотской улыбке на планете... – Волчара...

Руки худые с ободранными костяшками и следами чернил вдруг обхватывают широкие плечи, крепко-крепко прижимается к груди оборотня.

- Сука, Дерек, где тебя носило все лето?

И сдержанная улыбка в растрепанную макушку.

====== 6. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 6. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c627123/v627123352/c395/tAYhCN07dyE.jpg

Кофе с капелькой виски и щепоткой корицы горячий и приятно пощипывает язык. Айзек переворачивает хрустящую страницу новенькой книги, откидывается на мягкие подушки и жмурится, забрасывая в рот кусочек клубники. Через окно, распахнутое в сад, в комнату врывается теплый ветерок, щекочущий кожу. Это целый ворох ароматов, которые хочется сгрести в охапку и зарыться в них носом, как в пригоршню засушенных листьев: утренняя роса, свежескошенная трава, лохматые пионы и белые кусты роз.

- Яйца пашот, мистер Айзек, и гренки к утреннему кофе, – задорный голосок новой служанки за шиворот выдергивает из преддремотного состояния.

Айзек потягивается, отшвыривая книгу в сторону. Взгляд лениво скользит по гладким бедрам девчонки, едва прикрытым ультракороткой формой с кружевным передничком. Из столовой отчетливо тянет яйцами и поджаренным хлебом, а она улыбается (как-то слишком дерзко для простой деревенской девчонки) и манит молодого хозяина за собой, накручивает длинную белокурую прядь на палец, смачивает губки кончиком языка.

- Спасибо, Эрика, я не голоден. Отец не звонил?

Она прикусывает губу, как от досады, разглаживает фартучек, демонстративно-медленно проводит по накрахмаленной ткани ладошками.

- Нет, мистер Лейхи не звонил. Я могу идти, мистер Айзек?

Так повелось очень давно: хозяин поместья, влиятельный лорд и эсквайр – мистер Лейхи, его мечтательный сын с непослушной копной золотистых кудряшек и неизменным шарфом на шее – мистер Айзек.

Он отпускает служанку небрежным кивком и тянется к книге, раскрывшейся где-то в начале романа. Джек Лондон. Он любит его грубоватый, простой стиль, любит читать о приключениях и мужественных, сильных людях, каким он никогда не станет…

Малиновка, выводящая трели на весь сад, вдруг замолкает, ей на смену приходит рваный гул газонокосилки, что рычит на все поместье, как смертельно раненный зверь. Запах свежей травы усиливается, и, переворачивая страницу, он замечает краем глаза, как блестит от пота дочерна загорелый торс нового садовника.

Потирает мизинцем висок, пытаясь вернуться мысленно в промерзший мир Крайнего Севера, где лишь льды, выжигающая глаза белизна и голод, превращающий человека в дикого зверя… Взгляд то и дело отрывается от ровных черных строчек, непроизвольно соскальзывая в сад. Садовник наклоняется, копаясь в механизме газонокосилки, а косые лучи солнца, подбирающегося к зениту, высвечивают сад нежно-персиковыми оттенками. Айзек сглатывает, когда видит, как перекатываются мышцы под гладкой кожей парня, с усилием отводит взгляд, пытаясь сосредоточиться на сюжете.


Джексон утирает пот со взмокшего лба, не замечая, как запачканные землей пальцы оставляют на коже темные полоски. Солнце печет невыносимо, и он пьет воду из пластиковой бутылки, выплескивая остатки себе на голову.

- Хозяин велит обновить букеты в гостиных, цветы начали увядать, – Эрика пробирается к нему, морщится, глубоко увязая тонкими шпильками в песчаных дорожках, расчерчивающих сад строгими аккуратными прямоугольниками.

- Он же уехал, – бурчит Джексон, вытирая руки какой-то тряпкой.

- Я не про мистера Лейхи, дубина. Я про его сына. Айзек вернулся, помнишь? То-то будет, когда папаша вернется. – Хихикает в кулачок, облизывая садовника похотливыми глазками. Наверное, она собирается шлепнуть его ладошкой по спине, но вместо этого скользит тонкими пальчиками по коже плеча – как легкое касание крыльев яркой, тропической бабочки. Ступает ближе, почти касается грудью груди, обволакивает сладковатым ароматом ванильных духов и абрикосов. И абсолютно не возбуждает. Никак.

- Ебаные эстеты. Делать им нехер, – сплевывает сквозь сжатые зубы и как бы между прочим снимает руки Эрики со своего тела. – Белые розы?

- Нераспустившиеся бутоны, как обычно. – Пожимает плечиками, фыркает что-то тихо-тихо, что не разобрать, и уходит, покачивая бедрами.

Джексону срать, если честно. Джексон – обычный наемный работник, который свалит отсюда, как только лето осыплется рыжей листвой, похрустывающей под башмаками.


В гостиных – и малой, и большой, так тихо, что слышно, как звенит тишина, и его будто затягивает в холодный вакуум. По спине и плечам, на которые Уиттмор таки не удосужился натянуть рубашку, бежит холодок, и он оборачивается, ожидая столкнуться с льдисто-голубым взглядом – внимательным, пристальным. Никого… только сквозняк шевелит занавески на раскрытом окне, да стынет кружка с недопитым кофе на столике у софы.

Поправляет цветы в фарфоровой вазе, что стоит, наверное, больше, чем он тратит за год. Пальцы скользят по бархатистым лепесткам, скрученным в тугие бутоны. Это как нерастраченная ласка, как нежность, которую нужно выплеснуть, будто помои, пока никто не увидел.

Какой-то шорох, будто кошка роется в куче старых газет. Но это лишь ветер, что переворачивает страницы книги, раскрывшейся посередине. Берет томик в руки (осторожно, чтоб не измазать белоснежные страницы), ожидая увидеть дешевое чтиво, но одобрительно присвистывает, пробежав глазами несколько строк. Джексон любит хорошие книги, и Джек Лондон – черт, да Уиттмор его не боготворит разве что…

- Нравятся книги Джека? – голос тихий, почти что застенчивый, какой и не ожидаешь услышать от богатенького лорденыша. А глаза лазурные, но такие теплые, как море на отмели в середине лета. Айзек смотрит внимательно, чуть склонив набок кудрявую голову, завернутый в этот идиотский шарф, который хочется немедленно сдернуть, потому что даже от одного взгляда Джексону становится душно. Улыбка изгибает красиво очерченные губы, и нет в нем ни высокомерия, ни злости, ни пренебрежительной снисходительности…

- Джека, Уайльда, Джойса, Шоу, Уэллса, Киплинга… Их много на самом деле. – Передергивает плечами, чувствуя, как раздражение щекочет где-то в груди и под лопатками. – Я не должен был трогать книгу, извини. Цветы я расставил. Белые розы… как и всегда.

Лейхи грустно кивает, вытаскивает своими длинными пальцами один бутон из букета, вдыхает нежный аромат.

- Любимые цветы мамы…

- Она в отъезде?

- Она умерла…

В глазах двоится, и дымчатая пелена застилает глаза. Даже сейчас, столько лет спустя, вспоминая о маме, он не может оставаться спокойным. Джексон прикусывает губу, чертыхаясь беззвучно, глотает застрявший в горле комок.

- Черт, извини, я не знал…

- Все в порядке, это было давно. – И слабая улыбка сквозь слезы, скопившиеся в уголках глаз, преображает лицо. Словно оно вдруг начинает светиться изнутри. Как в легендах про добрых духов…

Парадная дверь хлопает так громко, что стены без преувеличения вздрагивают, как при землетрясении. Айзек вдруг втягивает голову в плечи, и сразу кажется меньше ростом. Меньше, нежнее, ранимей…

- Эсквайр вернулся. Тебе лучше выйти через заднюю дверь, извини… Я просто… Он будет орать на тебя, понимаешь? Он… жесткий человек.

Шаги приближаются, и кровь отливает от лица парня. Он такой белый, будто кто-то, схватив за волосы, макнул прямо в ведерко с белой краской или известью. Джексон буквально чувствует запах страха, расползающийся по комнате – горький и темный, как остывшая зола. И где-то на задворках сознания тревожно тренькает колокольчик. Почему Айзек называет отца «эсквайр»? Почему?

Бесшумной тенью Джексон выскальзывает в приоткрытую дверь, замирает с другой стороны, пытается не дышать.

«Что-то происходит. Что-то плохое!», – вопят все его инстинкты, оглушая изнутри.

- Айзек? И что ты тут делаешь в разгар практики, позволь узнать? Или для студентов Оксфорда такая ерунда необязательна?

Голос вкрадчивый и такой мерзкий, что хочется немедленно пойти и вымыть руки, будто взял в руки липкую жабу, усеянную бородавками. Джексон не видит ни одного из Лейхи, в узкую щель неплотно притворенной двери виднеется лишь угол гостиной и часть окна. Но и звуков ему достаточно. С избытком.

- Мистер Лейхи… отец… – Айзек мямлит так испуганно, что у садовника сжимается что-то в груди.

Не твое дело, чувак, просто вали, займись своими цветами… траву с южной стороны усадьбы и не начинал стричь, а еще живая изгородь, и…

- Тебя отчислили, так?! – Так ревут быки, бросаясь на тореадора на испанской корриде. И Уиттмор сейчас может поставить последние пять фунтов на то, что глаза лорда в это самое мгновение налились кровью, как у того самого быка…

- Я все объясню…

Звук пощечины эхом разносится по поместью, и Джексон сжимает кулаки, пока кровь колотится в висках, а злость застилает глаза. Гребаный престарелый мудак, да как он смеет… Сына… За что? Глухой стук, и еще, и еще… Айзек молчит. Лишь только раз до ушей Уиттмора доносится то ли всхлип, то ли полу-стон… Почему он не даст отпор?

- Я научу тебя серьезности и хорошим манерам, …мальчишка…

Ваза с цветами врезается в стену у окна, и Джексон отшатывается, когда несколько острых, как бритва, осколков, разлетевшихся по гостиной роем взбесившихся ос, обдирают предплечье до крови. Он ретируется через окно, когда слышит тяжелую поступь эсквайра в эту сторону.

Буквально валится на траву сразу за кустом растрепанных пионов, прижимая ладонь к рваной, но неглубокой ране. Выкрики и грохот в доме становятся тише. Уиттмор смотрит, как крохотный черный жучок карабкается по стеблю, а в голове стучит лишь одно: «Какого хера, Джексон, почему ты не вышел и не заступился…».

Кто он ему – Айзек Лейхи? Богатенький мальчик, что поговорил не как с отбросом, а как с равным? Жопу теперь за него рвать? Он долбит кулаком землю, и черно-зеленые брызги веером разлетаются в стороны.


Какая-то пищуга щебечет, заливается, прячась в высокой кроне дерева, тонущей в ночной тьме. Джексон откидывается на шершавый ствол, вытягивая гудящие ноги. Вдыхает полной грудью пестрый аромат сада, различая цветы просто по запаху: лилии и астры, желтые ирисы и белоснежные флоксы, ярко-алые тюльпаны и остроконечные люпины – ярко-голубые, как глаза Айзека Лейхи.

Глубокая ночь, и в окнах усадьбы – ни проблеска света. А он, как идиот, прислушивается к малейшему скрипу… Приложиться бы затылком о дерево так, чтобы черепушка треснула. Может, это поможет привести мысли в башке в долбаную гармонию, как это было раньше, пока он не переступил порог поместья Лейхи.

Джексон понимает, что все бесполезно, когда долговязая фигура, ступив сквозь полоску лунного света, опускается рядом на влажную от ночной росы траву. Сигарета тлеет в кулаке, и он молча протягивает ее сыну хозяина дома. Айзек смотрит несколько секунд, будто не понимая. Потом кивает и глубоко затягивается, так и не вынимая окурок из пальца садовника. На мгновение губы касаются его пальцев, и затылок словно простреливает электрическим импульсом, отдается в животе и паху.

- Все в порядке? – Ебанутый на самом деле вопрос. Потому что даже в тусклом серебристом свете звезд он видит, что скула у Лейхи рассечена, а под глазом наливается смачный фингал. Если стянуть с парня рубашку, и там живого места не будет, уверен садовник. Так что, какое тут, к дьяволу, «в порядке».

Но Айзек торопливо кивает, с шипением втягивает воздух, когда веточка от куста задевает поврежденную скулу.

- У него просто сложный характер. А я и впрямь облажался.

- Бросил учебу?

- Понимаешь, всегда мечтал ездить по миру и рисовать все, что вижу… Не мое это – точные науки.

- И что теперь?

- Утром он уезжает в Лондон. Когда вернется, мне придется уехать. Йель или Гарвард. Он пока не решил.

Айзек вновь тянется к сигарете, что догорела почти до фильтра, вдыхает терпкий, горьковатый дым. Он не кажется встревоженным, так почему у него, Джексона, погано ноет в груди и слезятся глаза?

- Ты можешь просто уехать. Куда глаза глядят, Айзек. – Он впервые называет Лейхи по имени, и это неожиданно приятно, как перекатывать мятную конфету на языке.

- Я не могу, Джексон. Он меня из-под земли достанет. Нас обоих. А я не хочу, чтобы кто-то причинял тебе боль.

Это звучит охуеть как странно, и Уиттмор давится дымом, прикуривая новую сигарету. Пытается откашляться, чувствуя при этом пристальный взгляд, прожигающий дыру в груди. Он ведь совсем не это имел ввиду. Ведь не это? Или…

Додумать не получается, потому что Айзек вдруг наклоняется так близко, что даже в сумраке видно, как подрагивают кончики ресниц. Он улыбается грустно и смазано чмокает куда-то в краешек рта. Будто извиняется. Поднимается на ноги рывком, распрямляясь, словно пружина. Нервно взбивает кудряшки ладонью. А птица в ветвях все выводит высокие трели.

- Красиво поет соловей… Спокойной ночи, Джексон.

- Подожди…

Дернет рывком на себя, погружаясь языком в сладкий рот. Мягкие, податливые губы раскроются, пропуская, и тихий стон почти заглушит полночную песнь соловья. Руки Айзека скользнут под рубашку, поглаживая спину… Пальцы Джексона запутаются в его волосах – неожиданно мягких и пахнущих кленовыми листьями.

Следующие два дня, пока эсквайр будет в отъезде, они устроят маленький праздник – вино у потрескивающего камина и неторопливый секс на мягком ковре. Губы, скользящие по плоскому животу и кончик языка, вычерчивающий узоры на коже. Эрика приносит им бутылку в ведерке со льдом и корзинку с фруктами, тая от восхищенных улыбок. Большой светло-желтый лабрадор (того же оттенка, что маргаритки в это время года) дернет ухом, откроет один глаз и снова уснет, тихо ворча под нос.

- Ты понравился Медведю, Джексон, – улыбнется Лейхи, ведя пальцами по гладкой щеке.

- У него не было выбора, – хмыкнет тот, переворачиваясь на спину. – Ты собрал вещи?

- Еще на рассвете. Вечером в путь?

- Думаю, подождем до утра… – Дернет Айзека на себя, сцеловывая улыбку с красивых чувственных губ.

Завтра их ждут новые горизонты – крепостные стены Йорка и Тауэр, Стоунхендж и Вестминстерское аббатство, и дальше, дальше, все время на запад, через синие воды Атлантического океана… Все время на запад. Только Айзек и Джексон с рюкзаками за спиной, сбитые ботинки и рваные джинсы. И соленый ветер свободы, хлещущий прямо в лицо.

====== 7. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 7. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c627123/v627123352/c583/7Vcb4kMbmYQ.jpg

Он приходит в себя резко, в одну секунду. Будто кто-то шарахнул в солнечное сплетение, пока он спал. Уснул, стоя у окна? Ни хуя себе, приплыли…

Глаза разлепляются с трудом, словно их до этого залепили клейкой лентой, а вот сейчас отодрали, оставив на ресницах и веках ошметки клея. Тело ломит, как будто кто-то долго-долго пинал ногами по ребрам. А во рту – сухо и вязко одновременно. Когда взгляд фокусируется на разорванной надвое футболке, валяющейся в углу неопрятной тряпкой, Дерек понимает, что руки, неестественно задранные над головой, нестерпимо ломит. Просто выворачивает из суставов.

- Ты долго спал, Дерек Хейл… – протяжный, насмешливый голос доносится сквозь звон сковавших руки цепей.

- Стайлз? Какого хрена тут происходит? И почему ты мокрый, будто душ принимал в одежде?

Хейл с трудом фиксирует взгляд на тощей фигуре, что шагает из залитой ярко-белым светом комнаты в прохладный сумрак. Движения нервные, дерганные, будто он – деревянная кукла или робот на шарнирах. Белая футболка льнет к телу, и сквозь мокрую ткань просвечивают выпирающие ребра. Это что, шутка какая-то?

- Нам нужно многое обсудить, волчара…

Он шальной какой-то и заторможенный одновременно. Ухмыляется криво, будто это не Стайлз, а вернулась Ногицунэ – хитрая, беспринципная лиса, снова завладевшая телом Стилински. Дерек дергает руками раз, второй. И наручники вроде бы поддаются, но на третий раз тело прошибает электрическим разрядом, и оборотень обвисает в цепях, шипя сквозь зубы от боли, чувствуя запах паленой плоти.

- Дьявол, Стилински! Ты ебанулся? Или… это все же не ты?

Всматривается в глаза, пытаясь распознать характерный хитрый прищур, но ореховая радужка тонет в чернильной невозмутимости зрачка, расширившегося, будто пацан нанюхался кокаина или обдолбался амфетаминами.

- Ты понимаешь, я любил Лидию Мартин с третьего класса, – Стайлз подходит так близко, что волк чувствует, как горячее дыхание обволакивает торс. Это ореховая паста, кола и что-то еще – химически едкое, прогорклое, как пригоревший жир. Задумчиво ведет длинными пальцами по телу оборотня: от кадыка через грудь к животу и ниже… Будто линию невидимую чертит.

А у Дерека истома расползается по венам, и член твердеет в штанах. От одного, мать его, небрежного касания.

- Ты любил Лидию Мартин, – кивает Хейл, стараясь, чтобы голос не звучал странно. Хотя Стилински уделан так, что вряд ли заметит.

- Так какого хера ты сделал со мной, Дерек Хейл? Почему мне стало резко насрать на ее пухлые губки и роскошную грудь? Почему я не мечтаю загнуть ее в кабинете химии и вжарить как следует?

Взгляд лихорадочно мечется по комнате – с оборотня на стену, потом к окну и обратно. И он факт под наркотой, потому что… Потому что иных вариантов просто нет.

- Я сделал с тобой? Может быть, расстегнешь эти наручники, чтобы мы могли поговорить?

За окном рассвет растекается по небосклону кленовым сиропом, высвечивая макушки небоскребов. Небоскребов? Дерек присматривается… Нью-Йорк или Чикаго? Ну, охуеть, перемещения в пространстве и времени, может быть, он вообще очутился в параллельной Вселенной? Или спит и видит сон… Точно, кошмар, от которого никак не удается избавиться.

- Я их сниму, ты стукнешь по кумполу и вырубишь меня к херам, а потом засунешь в мешок и в багажнике доставишь папе-шерифу. Не пойдет, чувак…

- Как мы попали сюда, Стайлз? И что происходит?

Пожимает плечами, стряхивая с волос остатки воды, растягивает губы в идиотской усмешке. Так, что правда хочется стукнуть по кумполу и забить хоть на мгновение на ноющую тревогу, зудящую где-то под черепом. Стилински не отвечает, лишь расхаживает взад-вперед, будто гребаный маятник, грызет ноготь большого пальца. А глаза все такие же туманно-невменяемые. Как и вся ситуация, впрочем.

- Что происходит, Стайлз? В чем ты меня обвиняешь?

- Обвиняю? Хотя да, обвиняю. Что ты сделал, Дерек? Почему у меня встает лишь, когда я вижу твою подтянутую задницу или слышу твой голос? Почему мне снится, как ты слизываешь взбитые сливки с моего живота?! Что это за ебаное колдовство, Дерек Хейл?!!

С каждым словом парнишки брови оборотня взметаются все выше. Еще немного, и они оторвутся от лица и взмоют в воздух, заживут отдельной жизнью…

- Ты похитил меня, чтобы выяснить отношения, Стайлз? Как ты, блядь, до такого додумался?

- Кокаин творит чудеса, чувак. Волшебная штука.

Дерек кивает, делая в памяти зарубку перегрызть глотку тому дилеру, что втюхал Стилински дозу…

- Подойди…

- Зачем? – Косится подозрительно.

Может быть, думает, что волк откусит ему башку, как только окажется в зоне доступа. И все же приближается несмело. Так близко, что кончиком носа почти касается его колючего подбородка.

- Не пробовал для начала просто… не знаю… в кино пригласить? Похищение – как-то экстремально для первого свидания, не находишь?

Низким шепотом, скользя губами по приоткрывшимся в изумлении влажным губам.

- С-свидание? – Это почти дыхание рот-в-рот…

Взгляд скользит ниже и только, наверное, сейчас, спотыкается о топорщащуюся ширинку Хейла…

- О! Дерек… – почти вменяемо… Закончить не удается, потому что губы оборотня накрывают этот невозможно-сексуальный, округлившийся рот.

- В следующий раз повезу тебя на пикник, – неразборчиво бормочет волк, прикусывая губу парнишки…

====== 8. Айзек/Денни/Итан ======

Комментарий к 8. Айзек/Денни/Итан Айзек/Денни, Итан/Денни

https://pp.vk.me/c627123/v627123352/c60a/lSCh7pJEqF8.jpg

Парень Денни пропадает где-то вторую неделю, наверное, именно поэтому тот не возражает, когда после тренировки Айзек шагает сквозь плотные клубы пара под тот же самый душ. Денни лишь ослепляет его белозубой улыбкой и пододвигается, освобождая место. Айзек выплескивает на ладонь немного геля для душа из пузатой бутылочки (ментол и хвоя), руки ложатся на смуглую кожу. Денни не отшатывается, лишь оборачивается через плечо, легонько подмигивая. А потом упирается ладонями в кафель. Горячие струи хлещут сверху, как водопад, а Лейхи, не чувствуя скользкий пол под ногами, касается губами шеи, спускается к плечам, скользит языком вдоль позвоночника…

Раздевалка давно опустела, и только сдавленные стоны и шум воды эхом отражаются от шкафчиков. Лампы под потолком мигают, словно вот-вот вырубится электричество. Денни вжимает Айзека в стену, оставляя на шее лиловые метки засосов.

Утром Лейхи явится на урок истории, обмотанный шарфом. Махилани, сверкая ямочками на щеках, что-то взахлеб рассказывает Джексону. А ублюдок хоть и морщится время от времени, но скорее по привычке. Слушает внимательно, то и дело кивая, или спрашивает что-то вполголоса. Это не ревность, думает Айзек, плюхаясь на соседний с Денни стул. Улыбается солнечно, будто лучшему другу, а в ушах все еще – плеск воды и мокрые шлепки голых тел, и его пальцы, сжимающие смуглые бедра…

- Сделал домашку? – И даже этот элементарный вопрос выбивает воздух из легких и разливает жар в животе и паху.

Он пахнет сегодня оливками и облепихой, и Айзеку не терпится слизать сладковатый с кислинкой вкус с припухших от вчерашних поцелуев губ.

- Даже не начинал. Глядишь, пронесет, – и снова эта улыбка как из рекламы жвачки и темно-карий внимательный взгляд.

Уиттмор косится подозрительно, но уходит, умудрившись даже не дернуть бровью и не съязвить напоследок. Если бы Айзек не знал, что Джексон не по мальчикам, решил бы, что тот ревнует.

Мистер Юкимура бесконечно долго бубнит что-то про гражданскую войну и падение Юга, распинается о крушении рабовладельческого строя и глотке свободы для американского народа. Айзек слушает вполуха. У него стоит, и все, о чем получается думать – это длинные пальцы Денни, что беспрестанно крутят шариковую ручку, пока тот внимательно слушает учителя. А потом копается целую вечность, собирая учебники. Вприпрыжку спускается по ступенькам, насвистывая что-то под нос.

Айзек тянет его под лестницу, прижимает к перилам и, не слушая возражений, раздвигается языком мягкие податливые губы. У него привкус шоколадных хлопьев и кукурузы, и это так сладко, так возбуждает, что Лейхи стягивает с парня футболку, облепившую этот идеальный торс, будто вторая кожа… Денни усмехается, помогая блондину снять куртку…

- Это последний раз, Айзек.

И это, сука, даже не вопрос.

- Что, блядь, прости? – Он как раз натягивает брюки, и заявление Махилани, как ебаный удар битой по затылку. Моргает раз, второй… Денни улыбается, застегивая ремень.

- Завтра Итан и Эйдан возвращаются. Ему не понравится, если узнает… понимаешь? Без обид, чувак. С тобой было классно.

И просто уходит, закинув на плечи свой стильный рюкзак. Просто, мать его, уходит…

- Денни! – Выкрик в спину без намека на гордость.

- Как-нибудь повторим…

И вязкая, гулкая тишина разливается по опустевшей школе.

====== 9. Айзек/Итан ======

Комментарий к 9. Айзек/Итан Айзек/Итан, Лидия/Эйдан

https://pp.vk.me/c629224/v629224352/dbfb/qCELVB51V24.jpg

- Лидия, мы занимались…

Близнец старательно отводит глаза в сторону, разглядывает носки собственных кроссовок, зачем-то колупает ногтем крошечную выбоину на парте. Потом скрещивает руки на груди и поджимает губы. Напроказивший карапуз, ей богу.

- Именно поэтому ты, Айзек, растрепан и без майки, а у нашего молчуна расстегнута ширинка? Площадь круга высчитать пытались без циркуля или как?

Эйдан упорно молчит, закусив губу, Лейхи же пытается что-то объяснять, и портит все еще больше, потому что ярко-пунцовый засос над ключицей сверкает ярче любых сигнальных фонарей, и спутать его со ссадиной ну совсем нереально. Технически, конечно, засос – тот же синяк, вот только тут постарался чей-то рот, не кулак…

- Какого круга? – Лупает своими лазурными глазищами, и даже рот округляется удивленно, машинально скользит языком, увлажняя обкусанные губы.

- Я про этот ужасный засос на твоей шее, Айзек Лейхи! Который оставили губы моего парня, заметь!

Она похожа на маленькую взбешенную фурию – разметавшееся пламя волос и глаза, как два ярких-ярких изумруда, что того и гляди взорвутся изнутри. Притопнула ножкой в туфельке на высоченном каблуке, и оба парня, боязливо переглянувшись, отступили к стене, как перед натиском разъяренного медведя.

- О чем ты говоришь, Лидия? – Почти шепотом, охрипший от волнения или испуга. Будто и не Эйдан совсем, а его более смирная, покладистая копия.

Копия? Стоп… Но нет, это свитер Эйдана и парфюм Эйдана. Черт, она же не может спутать запах собственного бойфренда ни с кем другим. Да и с чего бы Лейхи отпирался…

- Голос подать соизволил, Казанова хренов! Мало тебе Лидии Мартин, решил и волчонка потискать под шумок?

Лидия теряется в чувствах и их оттенках, то ли это обида, то ли омерзение, то ли недоумение, что окутывает ватным коконом, и слабеют колени, а в голове пульсирует звенящая тишина, что волнами накатывает, разбиваясь где-то под основанием черепа.

- Лидия, ты все не так поняла…

- Молчи лучше, несчастный!

Обрушивается на него ураганом, колотит кулачками по груди и плечам, он жмурится, уворачивается, пытается перехватить тонкие руки у запястий… Ни один из них не слышит, как отворяется дверь…

- Хэй, детка, чего шумишь? Где пожар? – второй близнец вваливается в аудиторию с мотоциклетным шлемом подмышкой.

Мартин замирает, переводя ошарашенный взгляд с одного брата на второго. Делает один маленький шажок назад.

- Эйдан?

- Конечно, Эйдан, а ты думала кто? … – Моргает несколько раз, как зависшая программа, обрабатывающая информацию. – Ты Итана к Лейхи приревновала что ли?

Прыскает в кулак, явно пытается сдерживаться, чтоб не заржать во весь голос…

- Малыш, ты же не путала нас никогда…

- Но твой свитер…

- Кажется, кто-то скрывается от бойфренда, да, братишка? – Подмигивает близнецу, который медленно краснеет, напоминая перезревший томат…

====== 10. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 10. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c629224/v629224352/dcdf/f5J6jOe9re0.jpg

В офисе прохладно, и даже тихое гудение кондиционера не действует на нервы. На самом деле, он будто попадает в другой мир, как только захлопывается дверь, отрезая его от суетливой секретарши и какого-то зашуганного практиканта, вечно прячущегося за монитором или втягивающего голову в плечи, когда босс, не выспавшийся и хмурый, проходит мимо.

На самом деле, пара чашек кофе, и он вновь перестанет ненавидеть весь мир, если только Эрика снова не додумается раскрыть жалюзи, «впуская в комнату немножечко света и жизни», как она выражается. Убил бы… Полумрак, прохлада и кофе – все, что нужно, чтобы вернуть жажду жизни. Так думает Дерек Хейл, поднимаясь утром в сверкающем зеркалами лифте (даже в глазах рябит от этого блеска) на 29-й этаж.

Откидывается на спинку кресла, прихлебывая крепкий, как гудрон, напиток с щепоткой корицы и долькой лимона. Жмурится, чувствуя, как кровь, загустевшая в венах, разжижается, убыстряясь…

Что-то легкое, невесомое, как пушинка, касается щеки, и Дерек вскакивает, выплескивая на брюки почти кипящую субстанцию…

- Эрика, мать твою! – Стекла в окнах дрожат, и снежно-белая пепельница летит на ковер, подпрыгивая, как резиновый мячик.

Секретарша врывается в помещение с битой наперевес и, вращая глазами, озирается по сторонам.

- Где он, Дерек? Клянусь, я не видела, как кто-то забрался, я просто красила ногти… – и машет в доказательство свежим маникюром у него под носом.

- Почему в кабинете насекомые, Эрика? – Сурово сводит брови, одновременно пытаясь оттереть салфетками пятно с брюк.

В распахнутую дверь просовывается лохматая голова с вытаращенными глазами-блюдцами. Они оттенка кофе со сливками, которые Хейл терпеть не может, и на секунду он зависает, разглядывая клетчатый воротник.

- Это кто?

- Стайлз, наш новенький, на стажировке. Забыл что ли? Бита, кстати, его. О каких насекомых речь? Муха что ли залетела? – Эрика деловито оглядывает помещение, постукивая дубиной по ладони.

- Какой-то вредитель с красными крыльями. Вон на окне. Убери отсюда. Все… И биту чтоб я в офисе не видел.

Вылетает за дверь, едва не сбивая парнишку с ног. Чертыхается сквозь зубы и бормочет что-то невразумительное: «Развели, блин, вредителей…».

Следующим утром все по-прежнему: Эрика увлеченно возит кисточкой по ногтям, Стилински прячется за монитором, из-за которого торчит лишь краешек любопытного уха, Дерек небрит и непроницаемо-хмур. Дверь захлопывается без привычного грохота, шаги стихают в глубине кабинета. Эрика несколько секунд сканирует взглядом дверь из черного дуба, хлопает длиннющими ресницами и только берется за пилочку, как приглушенное ругательство Хейла вперемежку со звуком бьющегося стекла выдергивают девчонку из-за стола. Дверь распахивается, как от пинка, Эрика с визгом отпрыгивает к ксероксу, Стайлз по инерции хватает биту из-под стола.

У Хейла кровь сочится из пореза на щеке, и рубашка порвана на груди.

- Господи, Дерек, – причитает блондинка, пытаясь то ли броситься боссу на шею, то ли обработать рану.

- Там бабочка, Эрика. Вызови дезинфекторов, – брови сдвинуты так плотно, что кажутся сросшимися.

Он бросает на биту Стайлза убийственный взгляд и почти сразу же скрывается в лифте. Стилински лупает глазами и несколько секунд то открывает, то закрывает рот, явно пытаясь что-то сказать.

- Это что, его бабочка так отделала? – Выдыхает он наконец. Эрика качает головой, заглядывая в разгромленный кабинет.

Через час вваливаются чуваки в желтых костюмах и масках, как в фильмах про эпидемию, деловито спрашивают, где «объект» (это они про бабочку, наверное), скрываются в полумраке, где все еще надрывается кондиционер изо всех своих механических сил. Потом на весь офис будет долго вонять химикатами и чем-то отдаленно напоминающим прокисший соус.

В понедельник Дерек не появится ни в восемь, ни в десять, и только к полудню просунет помятую физиономию в створки лифта.

- Все хорошо?

- Э-э-э… ну, да… А что, собственно такое? – Наверное, приключение с бабочками уже благополучно улетучилось из этой милой белокурой головки за уикенд.

Босс обреченно вздыхает, мужественно перешагивая порог кабинета. Стилински на всякий случай нащупывает отполированную рукоять неизменной биты. Хейл, насупив брови и чуть прищурившись, осматривает территорию. Выдыхает и закрывает дверь – прямо перед двумя любопытными носами. И целых два часа – ни звука, кроме приглушенного бормотания да писка компьютера.

Еще полчаса, и Эрика не выдерживает. Ставит на серебристый поднос чашку со свежесваренным кофе, блюдце с круасанами и пузатую сахарницу. Зачем-то щиплет себя за щеки, покусывает губы… Стайлз закатывает глаза, и утыкается в клавиатуру, печатает что-то быстро.

- Господи-боже! – Гортанный выкрик-всхлип и звон разлетающейся посуды. Спотыкаясь и теряя собственные кеды, скользя на гладком полу, Стилински врывается в кабинет и словно врезается с разбега в невидимую стену.

Потому что Эрика, растянувшись на полу, не сводит с Дерека глаз, кофе стремительно впитывается в белый ковер, а Хейл в это время сидит, развалившись, в своем кресле, выставив указательный палец и мило, почти ласково что-то шепчет … бабочке, устроившейся прямо возле ногтя.

- Ну, и что мне с тобой делать, глупая? – Кажется, впервые за две недели, что Стайлз тут работает, он видит улыбку начальника. Машинально растягивает губы в ответ и видит, как в зрачках Дерека искрится смех. – Народ, что рты разинули? Расскажите лучше, чем питаются бабочки?

- Может быть, м-м-м… разрезать ей апельсин? – Блондинка ерзает по полу, собирая острые осколки, размокшие кубики сахара и круассаны.

- Бабочки питаются нектаром, который они собирают с цветов своими хоботками… Дерек, привет. Что тут у вас происходит? – Огненно-рыжая девушка осторожно перешагивает через мокрые пятна на ковре и обломки фарфора. Улыбается не менее яркими губами, а в глазах светится насмешка.

- Какие хоботки, Лидия? – фыркает Дерек, пытаясь то погладить бабочку, то ли пощекотать ей брюшко. – Это не слон тебе с крыльями.

И высокомерно вскидывает брови, всем своим видом пытаясь сказать: «Ну, что за неучи меня окружают». Лидия хихикает, переглядываясь с практикантом. И будто бы подмигивает мальчишке. Забирает какие-то бумаги, и уходит, покачивая бедрами.

- Я так и не узнал, чем кормить бабочку, – выкрикивает Дерек ей вслед. Лидия пожимает плечами, и даже затылок ее, кажется, улыбается.

- И что мне делать? – Философский вопрос в пустоту…

- Может быть, э-э-э… «брызги радуги»? – Выстреливает Стайлз, все еще трущийся где-то на пороге.

- Самое оно! Но… технология сбора продукта не ясна… – Вообще-то, Стилински имел ввиду одноименный фруктовый коктейль, но коли уж так…

А морда у босса такая непроницаемая, что понять, шутит Хейл или абсолютно серьезен, не удается никак. Вздохнув, Стайлз бросает на начальника пристально-тоскующий взгляд и быстро уходит.

Вечером Стилински задерживается дольше обычного. Эрика давно упорхнула, запрыгнув в желтую, как канарейка, спортивную тачку. За окном начинает темнеть, но Стайлз все еще пишет какой-то отчет. Утыкается в экран, когда шеф проходит мимо, листая список контактов в айфоне.

- А где бабочка?

- Я ее выпустил, сдохнет ведь от голода… Не оливками ж ее кормить…

Стайлз грустно смотрит прямо перед собой, когда лифт плавно уходит вниз, увозя в своих недрах Дерека Хейла.

На следующее утро, почти ночь, ведь только-только рассвело, а петухи на фермах, наверное, едва начали прочищать горло, Дерек Хейл замирает у лифта, с интересом разглядывая ершистый затылок и обтянутую джинсами привлекательную мужскую задницу, торчащие из приоткрытой двери в его, Дерека, кабинет.

- Ну, же, глупая, лети, не бойся. Он не обидит. И постарайся не расстраивать его, ладно? Знаешь, он очень хороший… Хмурый только, как волк. Одинокий, наверное…

- И что это ты делаешь, Стайлз?

Пацан оборачивается резко, испуганно таращится на начальника, и пунцовая волна заливает кожу, перетекая с шеи на лицо… У него родинки на лице, как какое-то причудливое созвездие. А губы розовые, влажные… и пахнут кокосами.

- Б-бабочку выпускаю…

Дерек усмехается, мысленно щелкая себя по лбу. Ну, и представление.

- Тут кофейня поблизости…

Господи, Хейл, что ты несешь? Стайлз вытаращивает глаза, хотя, казалось бы, куда больше-то… Жует нижнюю губу, словно пытается не разреветься.

- Им даже разносчик не нужен, я узнавал… на всякий случай…

О чем это он?

- Кофе у них неплох, говорят…

Кто говорит? Когда? Для чего?

- Ты меня приглашаешь?

- Ага…


Дерек отхлебывает кофе, искоса наблюдая, как Стилински вертит в руках оранжевый кленовый лист. Того же оттенка, что и злосчастная бабочка.

- Почему бабочки, Стайлз?

- Ну… – тот впивается белыми зубами в гамбургер, жует, жмурясь от удовольствия. – Ты был такой хмурый всегда и сердитый. В твоей жизни не хватало веселья, Дерек. И красок…

Бубнит с набитым ртом, откусывая просто огромные куски, и чудом умудряется не давиться. Хейл смотрит на пацана почти с нежностью и ловит себя на импульсивном порыве – то ли погладить по голове, то ли просто коснуться пальцами гладкой щеки.

- На лужайке возле моего дома их много. Хочешь, еще наловлю? – Отхлебывает колу, а Дерек вздыхает, представляя, как Стилински в одних трусах и с сачком босиком гонится по траве за бабочкой, угрожая и вопя во всю глотку. … Или он их битой гоняет?

Кажется, теперь в жизни веселья будет с избытком.

====== 11. Джексон/Айзек, Эллисон ======

Комментарий к 11. Джексон/Айзек, Эллисон Джексон/Айзек, Эллисон/Айзек, Эллисон/Джексон

https://pp.vk.me/c629224/v629224352/df39/5otbK_DkSuE.jpg

У него будто кубики льда перекатываются под кожей, такая она холодная, влажная. Или это просто от душа, который еще шумит за спиной, словно барабанную дробь выбивает из каменного пола. Ее одежда мокрая навылет, потому что с Джексона все еще льется вода, струится по обнаженному телу, и Эллисон глаза боится опустить, потому что он так близко, и он совсем голый…

Дышит тяжело, с присвистом, как-то рвано, с надрывом. И глаза мутные-мутные, будто затянутые рваной пленкой. И капельки влаги переливаются на чувственных, чуть приоткрытых губах. Кривые желтые когти скользят по покрывшейся испариной коже, замирая прямо над тонкой голубоватой венкой, что судорожно колотится. Громко, как церковный набат. Одно незаметное глазу движение, и он пропорет ее насквозь, выпуская ярко-алый фонтан крови.

- У тебя такая белая кожа, Эллисон Арджент, – как шипение ядовитой змеи под кроватью.

Уиттмор пахнет злостью и ментоловым шампунем. И подушечки пальцев придавливают под горлом, перекрывая на мгновение доступ воздуха. Будто он предупреждает.

- Такая сладкая, такая нежная… – кончик языка заменяет когти, что втягиваются под кожу, словно оборотень и не терял контроль на мгновение. А она вжимается лопатками в стену и жмурится от ужаса, не может даже закричать, захрипеть даже не может: «На помощь, кто-нибудь! Помогите!».

Он шершавый, его язык, и умелый. Мурашки бегут по позвоночнику, и кожа покрывается пупырышками.

- Джексон, прошу…

Запускает руку ей в волосы, щелкая заколкой. Наматывает рассыпавшиеся пряди на пальцы, и тянет так сильно, что слезы, как капельки прозрачной росы, уже дрожат на длинных изогнутых ресницах.

- Я тоже просил тебя, милая Эллисон, – почти ласково, почти нежно, словно гладит по голове и успокаивает одновременно. Но это ложь, обман, иллюзия, фикция, потому что в глазах – расплавленная сталь. Это взгляд убийцы – беспощадного, хладнокровного. – Я просил тебя, так? Тысячу раз. Молил тебя взглядом, мечтая разорвать свою грудь когтями, чтобы не было так больно… Я просил тебя оставить его. Ты не послушала.

Раздельно, почти нараспев, ошпаривая пасмурным, смеющимся взглядом. Так палач насмехается над жертвой, уже занося топор. Так волк ухмыляется добыче, уже смыкая клыки на беззащитной глотке. Так всматривается в прицел снайпер перед тем, как нажать на курок.

- Я… сделаю все, что ты скажешь…

И она сделает, да, потому что каждый, кто заглядывал смерти в глаза, никогда не захочет ощутить прикосновение ее ледяных пальцев к затылку.

- Ты оставишь Айзека Лейхи и никогда не встретишься с ним снова. Ты забудешь его имя и вкус его губ. И если задумаешь обмануть меня, милая Эллисон, я подарю тебе его красивые голубые глаза на серебристом блюдце на День влюбленных…

«Он не будет твоим, Эллисон Арджент. Если он не будет моим, не будет ничьим… Мой, только мой»...

- Что тут у вас? Эллисон?

Веселый голос от дверей обдает ледяным ужасом, сердце ныряет куда-то в пятки, подпрыгивает к горлу и колотится в груди так яростно, словно вот-вот проломит ребра. Айзек, не надо… Она не думает ни секунды, потому что в лице Уиттмора – предупреждение и угроза одновременно. Эллисон наклоняется, прижимаясь ртом к его твердым, надменным губам, обхватывает ладошками за ягодицы, притягивая ближе…

- Эллисон? Боже…

Она не слышит, чего в этом выдохе больше – изумления или обиды. Не слышит, потому что слезы клокочут в горле, и голос доносится, как из-под воды… Где-то вдалеке хлопает дверь, и шаги затихают в глубине коридора. И Джексон припечатывает к стене своим телом, размыкает языком ее губы…

====== 12. Питер/Айзек/Джексон ======

Комментарий к 12. Питер/Айзек/Джексон Айзек/Питер, Айзек/Джексон

https://pp.vk.me/c629224/v629224352/e373/Sfs0OQ2xXRE.jpg

- Слушай, волчонок, у меня не ночлежка здесь так-то.

Хейл хочет казаться равнодушным и грубым, угрожающим даже. Но получается как-то херово, потому что в небесно-голубых глазах – ни тени страха. Лейхи лишь облизывает свои невозможно-розовые губы и сбрасывает с плеч вещь-мешок.

- Я на пару дней, Питер.

И теребит пальцами ворот шерстяного свитера, распахнутого на груди. Там кожа гладкая – без единой складочки, и Хейл с усилием отворачивается, хотя буйная фантазия разыгралась вовсю, и он уже чувствует на языке капельки виски, которые мог бы слизывать из этой ямки под шеей, вцепившись пальцами в кудряшки на его голове. Интересно, жесткие у Лейхи волосы, или мягкие, как у девчонки? Питер ставил бы на последнее.

К черту, он проверит это еще до исхода ночи…

- Можешь бросить спальник в углу. Не люблю, когда от моего дивана воняет псиной.

А глаза голубые-голубые, доверчивые, как у ребенка. И что это? Благодарность? Улыбка до ушей и язык, что беспрестанно смачивает и без того влажные губы. Розовый, мягкий… И зубы белые, как из рекламы жвачки или зубной пасты.

- Ну, я же не дворняга бездомная, Питер. Прояви гостеприимство.

- Спасибо скажи, что не выставил пинком за дверь и копов не вызвал.

Хотя, что ему копы – клыкастому и борзому. Беты у племянника как на подбор – бесстрашные, сильные, наглые… свеженькие.

- Спасибо, – блондин улыбается, а у Питера кончики пальцев немеют от желания. – Так, можно мне лечь на диване? Вид из окна у тебя потрясающий.

Хейл оборачивается, словно впервые видит и окно во всю стену и панораму города, сияющего мириадами огней и рекламный вывесок.

- Что в Чикаго-то забыл? Альфу блудного ищешь? Зря стараешься, он со своим… кхм… подопечным сейчас где-то у моря.

- Ты читаешь инстаграм Стилински? – Айзек не удивляется, прыскает в кулак и по уши зарывается в свой бездонный мешок. Пижамку на ночь выискивает, быть может?

- Может быть, выпьем? Давно не виделись все же…

Выуживает бутылку вполне сносного бренди, и Питер даже не кривится, доставая бокалы. Почему бы и нет?

Алкоголь согревает кровь, волчонок весело тарахтит про жизнь в Бейкон Хиллс, про нового бету Скотта и проблемы с самоконтролем у Киры, про чудо-способности помощника шерифа (Пэрриш какой-то) и Лидию, перерывшую весь бестиарий в поисках ответа – что за псевдо-феникс объявился в городе.

Они добавляют понемножку аконита в каждую порцию, и голова начинает кружиться, а самоконтроль улетучивается к херам.

Питер и сам не понимает, как тянется к пацану и сгребает золотистые кудряшки в горсть, опрокидывает на себя. Губы к губам. Ваниль и кокосовая стружка. Как пошло, думает Хейл, слизывая сладость с языка парнишки. А Айзек, как мягкий пластилин в его руках – послушный, податливый. Обхватывает губу Питера своими губами, посасывает, заставляя оборотня гортанно рычать.

Питер и сам не понимает, как Айзек стягивает с него кофту и тянется губами к шее, ключицам, оставляя лиловые метки, что почти сразу начинают тускнеть.

Питер и сам не понимает, как оказывается в спальне, вминая пацана в подушки лицом, выпускает когти, проводит самыми кончиками вдоль позвоночника… Не удержавшись, целует шею и плечи… Сладкий, слишком уж сладкий… И вкус кокоса остается на языке.

Перед тем, как сознание отключается, мелькает сумасшедшая мысль – почему Лейхи говорит про Бейкон Хиллс, если уже два года, как он уехал во Францию с Арджентом… Додумать Питер не успевает, тьма шарахает битой по затылку, отправляя в нокаут.


*

- У меня максимум двадцать минут, пока он вырубился. – Шум падающей на пол воды заглушает слова, но Лейхи на всякий случай прикрывает рот и телефон ладонью. Он худой, как скелет, и до сих пор голый. Скорчился за душевой, то и дело поглядывает на дверь.

– Где этот чертов тайник, Джексон? Я не могу торчать тут, когда Питер проснется. Не хотелось бы еще один раунд…

И осекается, словно сболтнул лишнего. И начинает быстро-быстро тараторить, словно оправдывается.

- Слушай, это была твоя идея, ведь так? У Питера есть ответы, и мы их найдем. Ужасные доктора – его рук дело, и разгадка в тайнике. Ты же сам рассказывал, бро… Прекрати фыркать, как ревнивая девчонка…

Опускает ресницы, отводя трубку от уха, пока Уиттмор с той стороны кричит что-то так, что вот-вот разбудит не только своих соседей, но и половину Чикаго.

- Детка, это ничего не значит, ладно? Просто инструмент для работы. Ты хочешь вернуться из Европы домой? Вместе со мной… Рассказывай, где искать…

Наверное, Джексон успокаивается. Потому что крики на другом конце телефона стихают, и Айзек внимательно слушает, склонив набок лохматую голову.

====== 13. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 13. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c629225/v629225352/d5b2/pWIb9wp8PWU.jpg

https://pp.vk.me/c629225/v629225352/d5b9/pEBtYPYf8hI.jpg

- Ну и духота, окно хоть открой…

Уиттмор шлепает босыми ногами по паркету, распахивает холодильник и несколько секунд колеблется, выбирая между пакетом с соком и банкой пива. Ударная доза витаминов – то, что доктор прописал, решает он, разрывая зубами пакет. На нем одни лишь черные боксеры и, даже не поворачиваясь, он знает, что Айзек сейчас глаз не сводит с его задницы. Глотает холодную жидкость и закрывает холодильник, слизывая с губ оранжевые капли.

- Во сколько явился?

Лейхи пожимает плечами, затягивается глубоко, откидывая голову на стену.

- Не запоминал. Светало уже.

Солнечные лучики высвечивают спутанные кудряшки, словно бы покрытые сусальным золотом. И на какое-то мгновение глубокие тени под глазами совсем не видны. На нем пиджак такой мятый, будто его корова жевала. Сизый дым сигареты плывет по комнате, и Джексон видит, что пепельница щетинится окурками, словно испуганный еж. А еще Айзек воняет – приторными духами Эрики, ванильной помадой Эллисон, марихуаной и сексом.

Джексон морщится и распахивает окно – впустить немножечко воздуха, чтоб не скрутило пополам, не вывернуло прямо здесь наизнанку. Глотает утренний воздух, вцепившись в подоконник пальцами так сильно, что они немеют.

- Родители звонили, просят приехать на выходных. Ты как?

И снова этот бессмысленный обдолбанный взгляд и бессмысленное хмыканье в никуда.

- Можно, почему бы и нет…

- Тебе в душ надо, Айзек.

- Угу… – И снова затягивается.

- Блядь, ты издеваешься?!!! – Хватает за воротник, стаскивая с окна. Встряхивает так, что голова вот-вот оторвется и покатится по полу. Еще бы по щекам нахлестать, чтобы очнулся, наконец. – Хватит строить из себя изнеженную школьницу! Айзек, сука, смотри на меня, когда я с тобой говорю…

- Что-то не хочется, – и он сползает в его руках, как тающее на солнце желе.

Чертыхнувшись, тащит в ванную, взвалив эту жердь на плечи. Холодную воду – на полную. Даже не сняв пиджак и брюки.

- Они н-не имели права п-поступать так с нами, Д-джексон, – у Лейхи зуб на зуб не попадает от холода. Дрожит, как в ознобе, и Уиттмор забирается к нему, стягивает с друга мокрые тряпки.

- Никто не знал, что так будет. Это не меняет ничего, слышишь? То, что мой отец трахнул твою мать в незапамятные времена и заделал тебя… Это не горе, не катастрофа, слышишь? И я приемный ребенок, помнишь? Это не инцест даже.

Он уговаривает его, говорит медленно, обстоятельно. Обхватывает ладонями мокрое лицо смотрит пристально в мутно-голубые глаза, пытается поймать расфокусированный взгляд. И сейчас почти наплевать на то, что Лейхи наверняка тискал Эллисон у всех на виду, лапая руками под юбкой, а потом Эрика отсасывала ему в клубном туалете. Которую из них он трахнул первой? Какая разница? Почти не задевает, почти не больно.

- Это не меняет ничего, ты слышишь?

Айзек кивает, когда губы Уиттмора скользят по его скулам, когда он слизывает капельки влаги с шеи и ключиц. Обхватывает плечи руками и утыкается лбом в плечо. Мокрые кудряшки щекочут лицо. Джексон вздыхает, пропуская их сквозь пальцы.

- Я люблю тебя, идиот. Всегда буду любить.

- Прости меня, Джексон…


Несколько месяцев спустя…

Айзек потягивается и открывает глаза. Солнце заливает комнату ровным золотистым светом, а из кухни слышится позвякивание посуды, что-то тихонько напевает Джексон, бормочет телевизор. Сочный запах топленого шоколада и корицы щекочет ноздри, и он улыбается, представляя Уиттмора в переднике и с половником.

- Доброе утро, соня. Как насчет шоколадных кексов с какао?

Оборачивается, целуя парня в припухшие ото сна губы. Лейхи расплывается в улыбке, тянется к Джексону, обхватывая ладонями лицо, возвращает поцелуй.

- Было бы чудесно. … Что смотришь? – Кивает на телевизор, уже откусывая от большого, тающего во рту кекса.

Сладкоежка, думает Джексон, смешивая что-то в кастрюльке на медленном огне.

- Да просто местные новости.

- … Полиция еще не установила личности... Опознание затрудняет тот факт, что погибшие обгорели до неузнаваемости. Возможно, потребуется анализ ДНК. … Родственники пропавших девушек надеются, что найденные тела принадлежат кому-то другому. «Я до последнего буду искать мою девочку», – сказал Крис Арджент, сдерживая слезы… К другим событиям…

- Эрику и Эллисон так и не нашли?

- Не думаю, что с ними случилось что-то плохое. Тусят где-то на побережье, вот увидишь, найдутся…

Джексон задумчиво смотрит на экран, машинально продолжая крошить в пальцах шоколад. Айзек отхлебывает какао, тянется за сканвордом.

Я никому не отдам тебя, Айзек Лейхи, никому.

====== 14. Стайлз/Джексон ======

Комментарий к 14. Стайлз/Джексон Стайлз/Джексон, упоминаются Джексон/Айзек, Стайлз/Дерек

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/34fcd/snXOfDbg2YA.jpg

Дорогие, внезапно из этой зарисовки стало вырисовываться мини, поэтому продолжение здесь: https://ficbook.net/readfic/3538970

- Ты как там, чувак? – Обеспокоенная физиономия просовывается в дверь фургона, замирает настороженно, тараща глаза-блюдца в ожидании ответа.

Как же вы все заебали.

- Стилински, свали! – Он рычит, обнажая клыки, а когти, прорезавшие подушечки пальцев, скребут металлическое сиденье. Неудобное, жесткое.

У него и спина-то давно затекла, а еще заледенела нещадно и, может быть, уже прилипла намертво к холодной стене фургона. Он же сидит тут сколько? Час или два? Или пару дней? Недель? Время размягчилось, а потом скрутилось в тугой комок. На самом деле есть только эта лампа под потолком, мигающая каждые полторы минуты, и стена напротив, отполированная до блеска спинами десятков, если не сотен, заключенных.

- Может, ты просто скажешь, что успокоился, я открою наручники и мы пойдем съедим по бургеру? Ты больше суток не ел...

Сутки? Прошли только сутки? Да быть того не может. Твердые браслеты натирают запястья, кое где кожа слазит длинными лоскутами, но почти сразу затягивается. Регенерация – полезная штука, и только подсохшая кровь царапает кожу, она противно зудит и щекочет.

- Где моя рубашка, Стайлз?

Ни хрена не логично, но хоть что-то. Первый нормальный вопрос после осточертевших: “Стилински, свали”... Снова и снова, как заклинание или мантра.

- Ты разорвал ее о кусты и всю уляпал кровью и грязью. Пришлось выкинуть. Не переживай, я проберусь потом в твой дом и принесу другую, чтобы родители не удивились...

Стайлз тараторит, как заведенный, все еще повиснув на это несчастной двери, облизывает губы все время и теребит воротник. То и дело трет ладонью лицо, будто пытается стереть эти уродливые родинки, усыпающие щеки, как кляксы. Может быть, это признак какой-нибудь мерзкой болезни?

- Тебя не заебало быть таким заботливым все время? Нахер тебе это вообще?

Стилински вдруг шумно глотает и опускает глаза, рассматривает собственные пальцы, будто надеяться разглядеть там... что? Бородавку? Лишний сустав обнаружить?

- Ты успокоился? Чудить не будешь, если отпущу?

Ныряет в фургон, пригибая голову, и сразу наполняет воздух запахом чернил, колы и плавленого сыра.

- Я и не дергался, – пожимает плечами, а перед глазами мелькают картины – полная луна, словно раздутый, кровью накачанный шар, черные деревья, хлещущие ветками по лицу и воздух, обжигающий легкие.

Стайлз изгибает одну бровь и прикусывает губу. Он пахнет огорчением, чувствует волк, поскуливающий где-то глубоко внутри, под ребрами. Он чем-то очень и очень расстроен, и Джексон Уиттмор тут не при чем. Есть еще другой запах – ... сочувствие? горечь, кусочек волнения почему-то...

- Забудь, а?

Протягивает скованные руки, а в глазах цвета расплавленного серебра – почти что мольба: “Не говори, не вспоминай, прошу тебя, Стайлз, не надо...”

Стилински протягивает руку с зажатым в ладони маленьким блестящим ключом, проводит пальцем по запястью оборотня. Упирается взглядом в лицо друга.

- Есть хочешь?

- Дохлую крысу сожрал бы, – и почти не преувеличивает на самом деле.

Щелкает замок, и Джексон растирает запястья, с отвращением отшвыривает браслеты куда-то под лавку.

- Погнали, тут недалеко. Надень вот пока что... – и швыряет в Уиттмора толстовкой. Она красная и с капюшоном, а еще пахнет... пахнет Стилински – лес и машинное масло, немного полыни, арбузная жвачка и ... горьковатый парфюм.

Медлит всего секунду и натягивает через голову.

- Спасибо, Стайлз.

- Ерунда... – широкая улыбка и быстрый хлопок по плечу, и запах тоски, что окутывает пацана плотным коконом, усиливается, густеет... Да что с ним такое?


Чуть больше суток назад:

- Джексон, постой! Джексон, мать твою, идиот, стой... Он уехал, Джексон...

И волчий вой эхом прокатывается по лесу, отскакивает от скал, путается в сплетении деревьев. Вой, что острым ножом вспарывает кожу каждого, кто его слышит, вскрывает вены и рубит внутренности в кровавый фарш. А еще стягивает шею удавкой, так, что лопается тонкая кожа, а вдохнуть практически невозможно.

- Он уехал, ты понимаешь, Стилински? Просто уехал после всего... Мне лишь бы догнать его, поговорить, он же неправильно понял, я не хотел рвать ничего... Нахер ему эта Франция, Стайлз?!!!

Он катался по полу фургона, как раненый зверь, и то вспарывал металлические стены кривыми желтыми когтями, то пытался ими же вцепиться в собственное горло.

Скотт и Стайлз с помощью Итана скрутили дурака, как могли. Стилински откопал в бардачке наручники. МакКол вырубил с третьей попытки.

- Он будет в порядке?

- Очухается, надеюсь...

И призрачное сомнение, растекающееся по воздуху. Никто в этом мире не значил для Джексона столько, сколько Айзек Лейхи.


— Бургер и колу? Или предпочитаешь пиццу?

- Все равно, – Джексон натягивает на голову капюшон и ежится зябко. Черт, Стайлзу тошно и горько при одном только взгляде на блондина, хотя в груди и без того липко, больно и пусто... И... Он же дел натворит, Джексон, если не уследить...

Несколько минут жуют в гробовом молчанье. Закусочная пуста, и лишь позвякиванье посуды из кухни, да сонное бормотанье телевизора в углу разбавляют эту засасывающую тишину.

- Может, по пиву?

- Давай.

На самом деле, Стилински до одури боится, что Джексон нахерачит туда аконита и упьется в хламину, но... он и так уделан почти что в говно. Обошелся без алкоголя и наркотиков даже...

После четвертого или пятого стакана Стайлз вспоминает, что он-то все еще человек. Кажется, поздно, потому что язык заплетается, перед глазами плывет, а пустота под ребрами ширится, еще немного, и он рухнет туда целиком, как в бездонную яму.

- Что с тобой, Стайлз?

Он губы искусал почти что до крови, а лицо такое – как будто с него стерли все краски.

- Дерек... он тоже уехал, – и голос, он дрожит, а в глубине глаз разрастается паника, как огромный снежный ком, несущийся с горы, что вот-вот накроет смертельно-ледяным покрывалом.

Джексон протягивает руку, сжимает его ледяные пальцы. А потом неожиданно для себя наклоняется, касается губами ладони.

- Мы справимся, Стайлз. Мы... придумаем что-то...

====== 15. Скотт/Лиам ======

Комментарий к 15. Скотт/Лиам https://pp.vk.me/c621819/v621819352/35f6a/Sg8D1ump8Bs.jpg

- Пожалуйста, Скотт... – у него взгляд, как у потерявшегося щенка – глазищи на пол-лица, поблескивают влажно, умоляюще, черт, да он заскулит сейчас, не прекратив вилять хвостом. ... Волчонок...

- Лиам, завтра полнолуние, завтра ты снова можешь сорваться и постараешься перегрызть глотку не только мне, но всем, до кого дотянутся твои нежные коготки... понимаешь, о чем я?

Альфа вздыхает, когда мальчишка обиженно моргает и шмыгает носом. Он пахнет папайей, кукурузой и преданностью. Настоящей – до гроба. И Скотт никак не определится нравится ему это или тревожит... Потому что в груди скребет противно тонкими коготочками, а еще почему-то приходится сделать над собой усилие, чтоб не опустить руку на плечо беты.

- Опять будешь привязывать цепями к дереву или просто запрешь в багажнике связанного? – В голосе столько обреченности и немой покорности, что Скотту становится дурно, он слепо шарит по карманам в поисках ингалятора.

Лиам понимает без слов, протягивает аэрозоль, который все это время мирно стоит на тумбочке. Скотт судорожно вдыхает лекарство, прикрывая глаза. И внутренним взором видит почему-то совсем другие голубые, как рассветное небо, испуганные глаза, полные боли... Он не запрет Лиама в морозилке, конечно, но, черт...

- Нет, Лиам... нет... Никаких цепей в этот раз. Ты уже можешь справиться сам. Я просто хочу уберечь тебя, понимаешь? В схватке тебе легко оторвут голову, а я хочу, чтоб ты был в безопасности, понимаешь? Я просто боюсь, что не смогу тебя уберечь, как...

Он не договаривает и вновь прижимает ингалятор ко рту.

- ... как не уберег Эллисон? – Заканчивает за него Лиам и кладет горячую ладонь поверх пальцев Альфы.

Скотт лишь кивает и ... черт, почему так щиплет глаза?

- Тебе понадобится каждый боец завтра, ты понимаешь? Я не хочу потерять свою стаю, Скотт, я не хочу остаться без Альфы.

Наверное, он прав. МакКолл выдыхает, стискивая ладонью предплечье своего беты. Лиам – сильный, он справится, он... Вспышка перед глазами, и сразу без перехода – Эйдан на руках у брата, захлебывающийся черной кровью. И Эллисон, Эллисон Арджент, пронзенная клинком Они... И крик Лидии, разливающий ужас по венам.

- А я не хочу потерять тебя, Лиам. Только не тебя...

Первый бета – это, наверное, как первая любовь, думает Скотт Макколл, борясь с желанием прижаться губами к виску парнишки, где судорожно колотится тонкая синяя жилка.

====== 16. Айзек/Джексон/Стайлз ======

Комментарий к 16. Айзек/Джексон/Стайлз Джексон/Айзек, Джексон/Стайлз

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/36f9b/mXVPQHj2MGQ.jpg

- Слушай, чувак, это неправильно. Ты можешь хотя бы поговорить? С ним или со мной. Так нельзя, Айзек...

- Нахуй иди...

Он так, мать его, задумчив и спокоен, будто выжрал стандарт-другой успокоительных. Или травкой обдолбался. Действует она, кстати, на оборотней или нет? Надо будет у Скотта спросить...

Лейхи крутит в пальцах иголку – обычную медицинскую иглу, тонкий кусочек стали, который не пойми откуда взялся здесь, в кабинете химии.

- Ты не понял...

- Я видел достаточно. Хочешь быть сучкой Джексона Уиттмора – вперед, бро. Но избавь меня от разговоров.

У него глаза злые и холодные, как голубоватые кусочки сухого льда. А волосы всклочены, словно Лейхи не причесывался пару недель минимум. Губы искусаны, а под глазами залегли глубоки тени. Он может строить из себя похуиста и дальше, вот только бессонные ночи оставляют след даже на лице оборотня.

- Ничего не было...

- Ага, и он лапал твой зад просто так – из любви к искусству.

Пожав плечами, Айзек с размаха втыкает иглу в ладонь Стилински. Тонкий истошный вопль прокатывается по классу, как лавина, и Лейхи просто уходит, насвистывая сквозь зубы, пока Стайлз верещит, а другие ученики помогают ему вытащить шприц из руки.

Кожанка, облепившая широкие плечи, поскрипывает на ходу, пока Айзек идет по пустому коридору, выпускает когти и смотрит на них будто бы с удивлением. Не замедляя ход, проводит по шкафчикам, оставляя на тонком железе рваные полосы.

Горьковатый запах одеколона с нотками хвои щекочет ноздри, и Лейхи чувствует, как немеют пальцы на ногах, а в горле словно застряло что-то... Это как приступ астмы, которые бывают у Скотта и сейчас, после обращения. Дыши, просто дыши... Заворачивает за угол и натыкается прямо на Уиттмора, что стоит там в своей идеально отглаженной белой рубашке и разглядывает собственные ногти.

Не смотри, не смотри, не смотри...

- И долго ты будешь дуться?

У него стрелочки на брюках такие идеальные, что тошно смотреть, а ботинки начищены почти до зеркального блеска. Его хочется облить мутной жижей, зачерпнув из канализации, и макнуть мордой в унитаз.

- Мне похуй, Джексон.

И проходит дальше, стараясь не вдыхать его запах, от которого сносит крышу.

- Ты же пиздишь... – Хватает его за плечо, вминает в шкафчики. Айзек пытается отвернуться, но эти глаза – серые, как блестящая от яркого солнца сталь с зелеными крапинками, как брызги травы... – Ты же стонешь в голос, когда я просто касаюсь тебя, Айзек... Ты же любишь, когда я целую тебя, когда делаю так... и вот так...

Он стягивает с Лейхи куртку, и быстрые пальцы ныряют под футболку, скользят по животу, поглаживают плоские соски. Перед глазами темнеет, и Айзек, закусив губу, шагает в сторону, убирая с себя эти руки...

- Мне похуй, Джексон. Если ты искал Стилински, он все еще в кабинете химии. А я пойду, пожалуй...

- Ты же не хочешь этого, Айзек. Не хочешь уходить! Я же слышу твоего волка, чувствую его, он хочет меня, Айзек! Ты хочешь!

Выкрики в удаляющуюся спину, шаги затихают, и Джексон со всей дури лупит кулаком в стену, мечтая то ли пробить ее насквозь, то ли сломать свою гребаную руку...

- Ничего не было, кусок идиота... не было ж ничего... – Шепчет искусанными губами, впечатывает в стену кулак опять и опять...

- Джексон... – Стайлз подходит неслышно, баюкая перебинтованную руку у груди. Что еще то случилось? – Мы должны что-то сделать, Джексон...

- Да, мы должны, – выдыхает Уиттмор, дергая парнишку за плечи. Тот губы облизывает и лупает глазами в недоумении. – Должны пойти до конца, Стайлз.

И обхватывает губы губами, ловя судорожный выдох Стилински, глотая вкус чернил и острого кетчупа, лимонада и мятно-перечной жвачки...

====== 17. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 17. Дерек/Стайлз https://vk.com/wall-98971746_1786?browse_images=1

- Ты не пришел бы просто так, Дерек...

Сжимает длинными пальцами выбеленную ручку своей биты, с которой, кажется, даже спит в обнимку. То и дело покусывает губы, которые неизвестно как до сих пор не покрылись корочками, а остаются розовыми, гладкими, такими влажными, что...

Дерек, не надо, ты не за этим пришел.

“Соберись, волчара”, – шепчет в голове голос знакомый до боли. Он кажется, улыбается – там, в воспоминаниях, которые и были-то, как оказалось, лишь в его голове – в воспаленном стараниями Кейт Арджент мозгу. Лживая сука...

- Я пришел попрощаться, Стайлз.

И эти несколько слов не роняют небо на землю, и его даже не поражает шаровая молния, влетающая сквозь распахнутое окно. Ничего не меняется на самом деле. Лишь только в горле пересохло, как от пары бутылок скотча, разбавленного аконитом. Да еще пацан на кровати – распахивает глаза так широко, что Хейл инстинктивно шарахается к стене, боясь свалиться в эту бездонную пропасть. Снова облизывает губы... Они у него с привкусом жвачки и сливок, которые Стайлз пьет с утренним кофе. По крайней мере, так было там, в воспоминаниях.

Дурацкая идея – тащиться сказать “до свидания” или “прощай” единственному сыну шерифа, с которым они и друзьями то не были...

“Я люблю тебя, Дерек Хейл... еще, прошу тебя, сильнее...”

Липкая капелька пота скользит вдоль позвоночника, и кожанка сдавливает плечи, как лассо тех самых ковбоев, из фильмов про Дикий Запад. Они смотрели их вместе, когда... Никогда. Потому что не было ничего – ни пикников у реки в холодном свете луны, ни жаркого секса на заднем сиденье рассыпающегося джипа Стилински, ни того первого поцелуя после атаки обезумевшей стаи оборотней из соседнего штата...

“Ты в порядке, волчара? Господи, я так испугался...”

Никто и никогда не боялся за Дерека Хейла. Не в этой жизни...

- Но... – Стилински мнется и жует зачем-то язык. А Дерек-то думал, что отучил его от этой привычки... Черт, снова... Вот поэтому и нужно уехать, иначе однажды он не сможет остановиться... – Что-то случилось?

- Нет, просто пора двигаться дальше. Я... хотел попрощаться лично, Стайлз...

“Еще раз посмотреть в эти глаза, утонуть, захлебнуться, почувствовать, как воздух прекращает поступать в легкие, и вздуваются вены, как кровь закипает и начинает разъедать артерии... Еще раз увидеть недоумение, плещущееся у зрачков, когда он вновь невзначай скользнет большим пальцем по скулам, усыпанным родинками, как карта – отметками ближайших остановок...”

Иди, уходи, пока он молчит (Стайлз – молчит???) и лупает глазами, таращась, как Лейхи на Джексона, когда тот впервые просто дернул на себя и заткнул рот влажным поцелуем... Блин, неудачное сравнение, Дерек...

Хочется треснуть себе по лбу кулаком, а лучше пробить кулаком стену или размозжить свою тупую башку кувалдой, топором, да первым, что под руку попадется. Ему очень трудно сейчас не обращаться, хотя волк где-то в груди то начинает рычать, то скулит, жалко царапая когтями кусочек мышцы под ребрами, что превратился в лохмотья уже. А еще когти так и рвутся наружу, и подушечки пальцев нестерпимо чешутся...

- Я пойду, пожалуй. Брейден ждет, – он разворачивается, так и не дождавшись ни единого вразумительного слова от пацана.

Плечи чуть сутулятся, словно он взвалил на них мешок-другой с булыжниками. Плевать, он привыкнет. Чего ты ждал здесь, Дерек Хейл? Объяснений в вечной любви? Слезных просьб не уезжать?

Глупо и наивно, волчара...

“- Влюбился в иллюзию? Дерек Хейл, это лучшая шутка из всех, что мне удавалась за всю жизнь! Черт, да и умереть теперь не жалко...

Она хохочет, откидывая назад волосы, свалявшиеся от липкой крови, фонтаном хлещущей из разорванного горла. Она – ягуар, и выдержит долго. Но и она не бессмертна. Не когда Альфа пришел, чтобы порвать ее на куски.

- Ты так смешон, Дерек... Жалкий... жалкий...

Хриплые выкрики затихают, а он чувствует, как в груди ширится черная дыра, что втягивает, засасывает все эмоции. Радость, надежда, любовь... Этого не было никогда, и Стайлз... Стайлз все еще любит Лидию Мартин, видимо. Он же влюблен в нее с третьего класса... ”

- Дерек... – голос пацана – робкий и нерешительный, останавливает, когда оборотень уже заносит ногу, чтобы переступить порог.

Он оборачивается, и сердце заходится с новой силой только при одном лишь взгляде на это лицо. Скулы, по которым так приятно скользить пальцами, шея, на которой его язык выводил бессчетное число влажных узоров, рот... рот, который вытворял с ним такое...

Он оборачивается, и на лице – ни ожидания, ни просьбы – только вопрос. Горький, как горчица, которую Джон Стилински так любит добавлять в свои хот-доги, пока не видит Стайлз.

- ... останься...

И тут небо раскалывается пополам, а низкие тучи за окном взрываются будто накачанные нитроглицерином емкости. Земля трясется, и стены ходят ходуном, и этот дом вот-вот сложится, как карточный домик, похоронив под собой все живое...

Моргает несколько раз. И очень медленно делает глубокий вдох. Стайлз все еще сидит на кровати и снова облизывает губы. Он смотрит на него, как... Как в тех воспоминаниях, когда они отбивались от стаи – все вместе, и волки и люди. Когда удар чужого альфы распорол грудь Дерека, и кровь, как вырвавшаяся на свободу река, хлынула наружу, Стайлз держал его за руку, бормотал что-то быстро, просил не засыпать. Его трясло, как в ознобе, а глаза были точно такими же, как в эту секунду – он видел в них страх... Страх потерять.

- Останься, – вновь шепчет он, поднимая наконец-то свою задницу с кровати...

Когда холодные руки опускаются на плечи оборотня, он уже знает, что никуда не уедет.

====== 18. Тайлер/Дилан ======

Комментарий к 18. Тайлер/Дилан Тайлер Хеклин/Дилан О'Брайен

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/38666/IVahqwa048c.jpg

- Дерек Хейл не вернется, ребята. Не в этом сезоне, – Тайлер говорит в микрофон очень тихо, но все равно усилители звука разносят этот почти что шепот по всему залу, и по рядам прокатывается судорожный выдох.

И он видит сейчас, видит в каждой паре глаз, устремленной на сцену, что ключевое для них – “не в этом сезоне”. Потому что надежда есть. Потому что Дерек Хейл для них – был, и есть, и всегда будет тем самым альфой, без которого шоу теряет весь смысл. Как поход в кино – без попкорна, как дайвинг – без кораллов и разноцветных рыбешек, как Египет – без пирамид.

Не то, чтобы он не знал. Может быть, надеялся, что страсти поутихли, как волны, затухающие после сильного шторма, разбились о скалы миллионами брызг и просто сгорели на солнце.

- Вы общаетесь с Диланом? – Выкрик из зала вне очереди будто гвоздь забивает в затылок.

Какой-то сумасшедший стерековец, не иначе, думает Тай. Он хочет, очень хочет разозлиться или нахмуриться хотя бы а-ля “грозный волчара”, но не выходит ни хрена, потому что ... ну, речь ведь о Ди...

- Мы с Диланом – большие друзья, – Хеклин старается, очень старается не улыбаться слишком широко, даже кусает себя за губу, да так сильно, что чувствует металлический привкус на языке. Фанаты, наверное, думают, что он с похмелья или не выспался... И пусть... – Я созваниваюсь со всеми из каста, включая и тех ребят, что покинули сериал до меня...

И осекается, потому что если уход из основного состава – это как взведенный курок, то последняя фраза – это полная обойма в голову...

Покинули. Покинули сериал.

Растягивает губы в принужденной улыбке и быстро, очень быстро тараторит что-то в микрофон, вспоминая забавные случаи и казусы со съемок и в перерывах. Он чувствует себя сейчас Стайлзом Стилински, и это такой, мать его, оксюморон, что истерический смешок так и рвется откуда-то изнутри. Тайлер кашляет в кулак, отхлебывает воды из бутылки...

И сразу без перехода вспоминает другую панель совсем в другом городе. Только тогда он не сидел у микрофона один, как несчастный, брошенный всеми омега. Тогда справа был Ди, а сразу за ним – Поузи, что портил воздух с таким невозмутимым видом, что О’Брайену приходилось пинать того под столом. Холл морщила свой красивый носик и хохотала, а Колтон и Дэн... те просто переглядывались без слов, которые им почему-то совсем не были нужны. Как близнецы, что чувствуют друг друга даже с противоположных точек планеты.

Ди тянется к бутылке с водой, свинчивает крышечку, все время встряхивая пластиковый сосуд, и брызги ледяной газировки летят в глаза, заливают футболку. Тай смеется, чувствуя, как ткань липнет к телу, и вдруг спотыкается о задумчивый взгляд коллеги. И язык прилипает к нёбу, а кончики пальцев странно немеют.

Это длится доли секунды, и снова все безудержно ржут, и Поузи откалывает номера, и Холлэнд кокетничает по очереди то с Йеном, то с Диланом. Но странное чувство никуда не проходит. Будто воздух сгустился перед грозой, напитавшись озоном.

А потом вечеринка, и алкоголь спускает последние тормоза, и Дилан хлещет ром прямо из бутылки, запивая пивом и коктейлями цвета закатного неба. Извивается в такт музыке, хлещущей из динамиков, как кипяток из лопнувшей трубы. Курит как паровоз и тискает всех девчонок по очереди, до кого дотягиваются его длинные худые руки.

И сразу, как-то внезапно, – словно огромная дыра во времени и пространстве, сжирающая память, сознание и крохотные остатки трезвого рассудка. И пальцы Ди, комкающие его футболку, скользящие по лицу. И губы – пьяные и такие мягкие, податливые, прижимаются к его рту. Трется пахом о бедро и шепчет, шепчет что-то сбивчивое и жаркое. И тело будто плавится, взрывается в этих руках... руках, сопротивляться которым нет ни сил, ни желанья...

Заднее сиденье такси, влажные поцелуи и терпкий вкус Дилана на губах с капельками алкоголя и сигарет. Смятые простыни в случайной гостинице, разбитый ночник и лиловые засосы на шее и на груди...

И смущенный ускользающий взгляд цвета остывшего кофе в свете пробуждающегося утра... И нерешительный шепот оглушает, гася краски этого мира, растворяя их в недоумении и горечи, оседающей где-то под языком.

“Слушай, это было как-то поспешно, чувак. Может, забудем?”

...

Тайлер возвращается в настоящее, как от толчка, обводит непонимающим взглядом поклонников. Кажется, и выпал-то всего на несколько секунд, а будто неделя прошла... или месяц.

- Что-то вы притихли. Давайте дружнее. – Голос деревянный, и сам он чувствует себя Пиноккио – завравшимся, неживым. Глупой куклой, что пытается быть человеком. – Следующий вопрос?

- Ты скучаешь по ним? – Еще один выкрик, и толпа замирает, и даже ведущая, кажется, прекращает дышать, словно его ответ откроет им какие-то новые тайны вселенной.

Что может быть проще? Скучать по друзьям, тем, кто стал частью семьи. Стаей.

- Конечно. Мы ведь... семья.

Телефон в кармане подпрыгивает и коротенько тренькает, оповещая о новом сообщении. И почему-то Тай не может ждать окончания панели, чтобы прочитать.

“Я тоже скучаю, чувак... Может, по кружке пива сегодня?”

И приближающаяся осень уже не кажется такой холодной и серой...

====== 19. Итан/Эйдан ======

Комментарий к 19. Итан/Эйдан Итан/Эйдан, Итан/Денни, Эйдан/Лидия

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/38e2b/KnUgCv1k3qU.jpg

В новой школе все летит кувырком, когда Итан видит брата воркующим с Лидией Мартин в коридоре у шкафчиков. “Это ничего не значит”, – шепчет близнец сквозь зубы, пока Эйдан, растягивая губы в белозубой улыбке, заправляет за ее маленькое ушко огненную прядь. И как пальцы только не обжигает?

Рюкзак врезается в стену сразу за поворотом коридора. Дверь в раздевалку распахивает с ноги. Клюшки для лакросса, грудой сваленные сразу за порогом, разлетаются в разные стороны, а он сбивает костяшки о стены. Тонкие струйки крови змеятся меж пальцев, и уши закладывает, как тогда, в их походе в Аппалачи, когда рядом не было никого – лишь два близнеца, густые смолистые сосны, скалы, острыми зубьями торчащие там и тут. Ночью – потрескивающий костер, и звезды, перемигивающиеся в вышине – такие яркие и большие, словно нарисованные искусным художником. Одна палатка на двоих, и мягкие губы брата с привкусом орехов и диких ягод, что они собирали по пути.

- Дыши, Итан, дыши... – сбивчиво, хрипло, прокусывая губы.

Он упирается лбом в холодный металл шкафчиков и прикрывает глаза. Сердце бухает в груди, как после масс-брошка по пересеченной местности. Вдох-выдох...

Это ничего не значит... Ничего...

- Все в порядке? Эй, парень, посмотри на меня.

Итан не замечает, как из душевой выходит смуглый парень, вратарь из школьной команды. На Денни лишь полотенце, обернутое вокруг бедер, и капельки воды блестят на смуглой коже.

- Я ... в норме...

И голос предательски срывается на всхлип. Итан вновь стискивает кулаки, замахивается, собираясь погнуть пару-другую дверок или раздробить кости в руке, что уж... Может быть, тогда неведомое существо, скулящее под ребрами, заткнется хоть на мгновение и позволит вдохнуть полной грудью.

- Тебе нужно остыть, Итан...

Гаваец тянет его за собой – в комнату, где из-за влажных клубов пара не видно ни зги, и вода хлещет на пол, словно водопад разбивается о камни. Прикручивает горячий вентиль и вталкивает парня под прохладные, освежающие струи. Прямо в одежде. Итан не сопротивляется, лишь запрокидывает лицо, позволяя каплям воды заливаться в нос и глаза. Ткань моментально промокает и льнет к коже, и это неожиданно отвлекает от барабанной дроби в висках и затылках.

Длинные пальцы вратаря цепляют край футболки, тянут вверх. Он лишь секунду вопрошающе смотрит на одноклассника, и близнец поднимает руки, помогая стащить с себя мокрую тряпку. Когда губы Денни легонько касаются ключицы, хаос голосов в голове... не стихает, нет. Но они словно уплывают куда-то на периферию, сливаясь с плеском воды.

- Все будет хорошо, Итан, – губы касаются губ, слизывая соленые капли.

- Я знаю, – неразборчиво, отвечая на поцелуй.


Вечером Эйдан как ни в чем не бывало заваливается на диван перед телевизором, где Итан смотрит какой-то боевик, даже не пытаясь вникнуть в смысл сюжета. Пихает брата в бок локтем и тянется, целуя в твердую щеку. У него засос на шее размером с небольшую сливу и того же оттенка. Итан морщится от запаха сладковатых духов Лидии, в которых Эйдан, кажется, искупался с головой, и отодвигает брата руками.

- Ты мне мешаешь.

- Ой-ой-ой, какие мы нежные. Брось, братишка, я соскучился... – И тянется к ремню на штанах.

Итан соскакивает с дивана, будто каракурта на подушке увидел. Часы над камином бьют пять раз, и он натягивает толстовку, игнорируя возмущенные возгласы брата.

- Прости, я должен идти. Меня ждут...

- Не тот ли накачанный стероидами тупорез, что с четверть часа торчит у нашей подъездной дорожки на облезлом байке?

- Да, это Денни. – И в голосе столько безразличия, что это как пощечина.

Эйдан хватает брата за воротник, рычит, как почуявший опасность волк.

- Какого хера, Итан? Ты что творишь, брат? Махилани, серьезно?

- Иду на свидание. Думаю, твое прошло неплохо, – и медленно ведет большим пальцем по припухшим исцелованным губам близнеца. – Привет Лидии. Я буду поздно, не жди.


Денни пахнет опавшими листьями и теплым ветром, что гуляет в поредевших кронах деревьев. Черная кожанка на плечах блестит и поскрипывает, когда они идут через лес. Разве что за ручки не держатся. Вот уж смех, честное слово.

- Тебе больно, – шепчет качок так тихо, что Итан едва разбирает, потому что сухая листва хрустит под ногами так громко, что оглушает.

- Уже нет, – улыбается он, и сплетает свои пальцы с пальцами нового друга. Обхватывает губы губами, глотая вкус сладкой дыни и столь любимого Денни латте.

Поскользнувшись, валятся на землю, и в воздух взметается ярко-красно-желто-оранжевый ворох листьев, сияющих в лучах вечернего солнца.

- Со мной тебе не придется грустить, обещаю, – шепчет Махилани, отвечая на поцелуй. Его руки скользят под футболку Итана, поглаживают плечи и кубики пресса на животе. И все становится таким неважным, как ... Как выцветшие фото, размокшие под серым, холодным дождем.


Он лишь касается ручки двери пальцами, как из класса английского раздается такой грохот, словно там устроили разборки футбольные фанаты. Тихий скрип, и деревянная створка тихонько распахивается, открывая взглядам всех желающих весьма фееричную картину. Лидия Мартин, обхватив бедра Эйдана ногами, запрокидывает назад голову, открывая молочно-белую шею жадным губам. Она трется о него так похотливо, что скулы сводит. И огненно-рыжие волосы напоминают пламя костра, взвивающееся в черное ночное небо...

- Детка, ты ненасытна, – усмехается Эйдан, стягивая ее узкие брючки.

Итан тихо прикрывает дверь, чувствует... Ничего не чувствует. Пусто, как в безвоздушном пространстве.


Эйдан ловит близнеца на третей перемене, швыряет в стену, и тот отлетает, больно ударяясь лопатками о выступающий угол.

- Я не хочу терять тебя, Итан, – опускает виновато глаза и касается горячим лбом его прохладного лба. – Я люблю тебя, братишка...

- А Лидия знает? – В его голосе горечи больше, чем в настойке от кашля, которой их в детстве поила мама. Всегда сразу двоих.

Эйдан всматривается в темно-карие глаза, и кажется, будто от зрачков по радужке расползаются мелкие трещинки равнодушия.

- Я все испортил, да?

- Нет. – Пожимает плечами и видит, как за плечом брата в глубине коридора маячит Денни, явно прислушиваясь. – Ты идешь дальше. И я тоже. Давно пора, брат.

- Но я... Я не хочу терять тебя, Итан.

- Я всегда буду рядом, – он обхватывает Эйдана за плечи и зарывается носом в изгиб его шеи, шумно втягивает запах... – Мы справимся, хорошо? Иди, брат, тебя ждет Лидия.

- А тебя – твой ... новый парень, – улыбка выходит кривой и натянутой.

Ничего, еще будет время попрактиковаться. Еще будет время привыкнуть к новым правилам.

====== 20. Тайлер/Дилан ======

Комментарий к 20. Тайлер/Дилан Тайлер Хеклин/Дилан О'Брайен

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/39042/KEh-0Bsib6g.jpg

- Ты слишком много болтаешь, Ди.

Он прижимает палец к губам пацана и вздрагивает, когда шершавый язык скользит по загрубевшей коже. Дыхание учащается за секунду и сердце колотится где-то под кадыком. Он всегда знает, как и в какой степени влияет на Тайлера. Мелкий поганец, думает Хэклин, не переставая улыбаться.

- Не дождусь, пока этот пальчик... – начинает Ди, но Тайлер сдвигает брови и рычит ну точно как экранный Дерек. Разве что когти не выпускает, и глаза не вспыхивают неестественно-насыщенной лазурью. Что поделать, в жизни спецэффектов куда как меньше...

- Ты же помнишь, что мы не одни, да?

И, не удержавшись, вновь касается припухших губ О’Брайена длинными пальцами. Они на корме только вдвоем, и очень трудно не повалить мальчишку на бархатные подушки, забыв о том, что на носу яхты суетятся друзья и коллеги, заканчивая приготовления к вечеринке.

- Брось, Тай, они далеко. Даже не видят, – и руки Дилана проворно ныряют под тонкий трикотаж, пуская по телу волну мурашек, выбивая мысли из головы. И даже пальцы на ногах поджимаются от желания, а в паху пульсирует и пылает...

И голос, голос Ди такой хриплый, каким бывает ночами, когда он, сжимая пальцами подушку, стонет: “Еще, Тай, прошу тебя, еще...”.

- Ты это Поузи скажи, – через силу усмехается Хэклин и кивком указывает на расплывшуюся в улыбке физиономию коллеги, вынырнувшего вдруг из-под белоснежного паруса. – Или вот им...

На противоположной стороне кормы вдруг мелькают бронзовые кудряшки Шармана, которые треплет влажный соленый ветер. Чайки противно кричат чуть в стороне от судна, и Дэн свешивается за борт, пытаясь разглядеть, что делают птицы. Колтон, матерясь сквозь зубы, успевает ухватить того за пояс джинсов до того, как тощее тело опрокидывается за борт.

- Тайлер, Ди! Да где вы все, мы начинаем! Чего попрятались по углам, – веселый голосок Холл летит над морской гладью, созывая компанию. – Эй, так не честно! Йен, немедленно собери этих оболтусов! Макс, Чарли, хватит жрать закуску, оставьте и другим что-то! Кристал, помоги, дорогая...

- Что поделать, детка, она не угомонится, – и поднимается, тянет Дилана за собой, а тот, стараясь выглядеть со стороны довольным и безмятежным, подставляет лицо теплому ветру и шипит сквозь зубы.

- Я тебя неделю не видел с этой чертовой предпремьерной суетой...

- Ди, – Хэклин вздыхает, заглядывает в глаза цвета выдержанного коньяка, тянется, чтоб растрепать отросшие волосы. – Они не знают о нас, ты помнишь? Ты сам так хотел, и я не возражал.

- Помню, – бурчит тот и, засунув руки в карманы, плетется на нос, где суетится Холлэнд, превратившая остальную часть каста в личных рабов.

Тайлер вздыхает, глядя в напряженную спину. Ничего, наступит ночь, и тогда... Он знает, что Дилан не умеет долго дуться. Не на него.

- С днем рождения, Тай! – Визжат хором коллеги, и в воздух взмывает 28 разноцветных шаров, стреляют хлопушки, засыпая Хэклина и всю палубу разноцветными конфетти и яркими лентами.

Пока девчонки суетятся, раздавая хрустальные бокалы, Джей достает из ведерка со льдом ледяной брют, и уже через секунду золотистая жидкость, стреляя пузырьками, льется в тонкие фужеры.

- Внимание, итак! Друзья, 28 лет назад на свет появился наш любимый оболдуй... – Говорит Холлэнд так торжественно, что Макс хихикает куда-то ей в плечо.

- Холл, подожди, можно я? – Неожиданно подает голос Дилан, и все оборачиваются на него. Тайлер делает большие глаза, шлет молчаливый призыв не наделать глупостей, но О’Брайен подмигивает и вдруг глубоко вдыхает, как тогда, перед прыжком с парашютом...

- Конечно, Ди, давай.

- Сегодня День рождения у одного из самых близких наших друзей. Тайлер, – начинает тот очень официально, и Хэклин чувствует, как изображение перед глазами начинает плыть. Нехорошее предчувствие усиливается. – В этом мире очень мало людей, которые дороги нам так же, как ты. Дороги мне... Я хочу, чтобы ты был счастлив, чувак. И знаю, что для этого ты должен иметь возможность быть самим собой всегда и всюду. С лучшими друзьями в том числе. – Лучшие друзья озадаченно переглядываются, и тишина повисает такая, что слышно, как бурлит вода за кормой, разрезаемая винтами. – А потому сегодня я хочу сказать перед всеми. Я люблю тебя, Тайлер Хэклин. Люблю так, как ты и представить не можешь. Все эти месяцы, что мы с тобой вместе, ты думал, что для меня наши отношения не больше игра, ты думал, это временная прихоть. Но правда в том, что я не смогу без тебя. И хочу быть рядом не урывками за закрытыми дверями. Я хочу, чтобы все узнали о наших чувствах. ... С днем рождения, чувак.

И в гробовой тишине он подходит к Тайлеру, челюсть которого отпала где-то до уровня нижней палубы, и целует его, раздвигая языком пересохшие губы. Тот не реагирует целую секунду, но потом, поддавшись вперед, отвечает, запускает пальцы в мягкие волосы Дилана, прижимаясь крепче.

- Я тоже люблю тебя, Ди, – шепчет он, слыша, как друзья за спиной радостно визжат и аплодируют.

- Кстати, – добавляет О’Брайен, разрывая поцелуй. – Забыл вам сказать, что Тай возвращается в сериал. Может быть, повезет, и Джефф даст нам Стерек, – хохочет он и жмурится от удовольствия, когда Хэклин подтаскивает его ближе, обнимает за плечи, явно намереваясь не отпускать от себя ни на шаг до конца вечеринки.

Или до конца жизни, как уж получится.

====== 21. Дерек/Джексон (броманс), Джайзек ======

Комментарий к 21. Дерек/Джексон (броманс), Джайзек Дерек/Джексон (как броманс), Джексон/Айзек

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/39185/Lxat5lis-uM.jpg

- Она никогда не была такой огромной, такой ... бледно-голубой, – шепчет Джексон, вглядываясь в небо, где луна покачивается среди облаков, как хрустальный магический шар, пульсирующий каким-то неоновым светом.

Этот свет... он напоминает что-то, но образ все время ускользает, как призрак, растворяющийся туманной дымкой на горизонте.

Дерек кивает и, засунув руки в карманы джинсов, глубоко вдыхает запах прелых листьев и осенней сырости. Смотрит, как бета, расправив плечи, опускает ресницы и впускает в себя звуки ночи: гул прохладного ветерка, скрип старых деревьев, что стонут, как старики, жалующиеся на обострившийся ревматизм, звонкий плеск ручейка у старого дуба, отдаленный гул машин, шелестящих шинами по автостраде...

- Ты просто никогда не смотрел на луну глазами оборотня, Джексон.

И Уиттмор кивает (!?), расправляя плечи. Раскидывает руки, будто собрался взлететь... или обнять черное полотно неба, в которое этой ночью хочется просто упасть, окунуться с головой, позволив вязкой тьме окутать тело, будто коконом...

- Зачем мы здесь, Дерек?

- Сегодня полнолуние, а я – твой альфа.

- Но это не первое мое полнолуние.

- Первое. С тех пор, как ты стал... нормальным оборотнем.

Они стараются не вспоминать то время, пока Уиттмор был канимой – мерзким кровожадным ящером, контролируемым психопатом-подростком.

- Я умею контролировать себя, видишь, большой серый волк? – И поднимает руку, разглядывая ее в серебристом свете луны, струящимся сквозь бледную кожу пальцев.

Он мог бы и не тащиться с Хейлом черти куда на ночь глядя, но дома... Лидия не давала проходу и, если честно, успела утомить своей слащавой заботой.

“- Ты все еще...?

- Да, да, я все еще люблю тебя, Джексон! – И теплые губы, собирающие соленую влагу с холодных щек, на которых все еще проступал зеленый узор чешуи...”

Но почему тогда с того дня, когда глаза его вспыхнули ультрамарином, Джексон не чувствовал ничего, когда руки или губы Лидии Мартин касались его тела? Будто... будто он стал пустым изнутри. Треснувший кувшин, из которого вода вылилась на жаркий песок, испаряясь в дрожащем мареве.

- Ты просто ищешь не там, Джексон, – голос Хейла так тих, что, кажется, будто Дерек думает в его голове, будто голос просачивается под кожу, впитываясь в сознание. Может быть, так и есть. Связь альфы и беты необъяснима.

И тут гулкий протяжный вой встряхивает за шиворот и заставляет вдохнуть глубоко, обжигая легкие. Это чувство... Этот звук – он пускает по телу волны необъяснимой истомы и трепета. Он заставляет шерсть прорастать на лице и пробиваться сквозь позвонки, он выворачивает наизнанку, обнажая нутро – все самое сокровенное. То, что скрыто глубоко внутри. Оно выплескивается наружу мощным потоком. Оно сбивает с ног...

- Что... Кто это?

- Айзек Лейхи.

- Твой первый бета?

Дерек согласно хмыкает, наблюдая за Джексоном так пристально, будто старается разглядеть что-то под кожей или в глубине таких темных сейчас глаз.

Вой повторяется, и бета вздрагивает всем телом, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику, впивается в затылок, пронзая мозг...

- Почему я ...?

“Почему этот вой зовет меня, манит, будто это единственное, что имеет значение здесь и сейчас? Почему мне хочется упасть на четвереньки и, выпустив когти, завыть в ответ, а потом броситься туда, раздирая бока голыми ветками? ...”, – хочет спросить Джексон, но лишь облизывает губы, вслушиваясь в суматошный стук собственного сердца.

- Потому что это волк, Джексон. Твой волк, – улыбается Дерек, хлопая бету по плечу. – Не сопротивляйся. Волк внутри тебя узнал его – твою пару.

И темный лес, фигура кажущегося таким довольным альфы – все это течет, расплывается, когда тело Уиттмора начинает меняться.

====== 22. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 22. Джексон/Айзек Джексон/Айзек, Джексон/Лидия

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/3a775/jmgrJlvk7Wk.jpg

- Джексон Уиттмор смеется? Я сплю что ли? Ущипни меня, Скотт! Ай, ну нафига так сильно-то, синяк теперь будет...

Стайлз тараторит, будто у него батарейка в заднице с нескончаемым зарядом, он пытается прятаться за шкафчиками, но все время подпрыгивает, чтобы не пропустить самого интересного. Скотт смотрит на друга со смесью снисходительности и недоумения, но злиться не получается. Это же Стайлз.

- Стайлз, он только вернулся, дай им вдвоем побыть что ли, – и тянет Стилински за лямку рюкзака, но тот упирается пятками в пол и вцепляется в металлическую дверку так, что не отодрать. – Просто позволь им побыть вместе.

- Его два года не было! А у нее был Эйдан, который, конечно, умер, но еще Пэрриш, помнишь такого? Цербер и по совместительству помощник моего отца. А еще Айзек...

Джексон на заднем плане смеется так искренне и счастливо, что даже МакКолл вытягивает шею, всматриваясь в воркующую парочку. Лидия держит Уиттмора за руку, и ее глаза – как два сверкающих изумруда, в которых отражаются неоновые огни. И они так красивы, нет, совершенны вместе, что больно смотреть.

- Лейхи-то тут причем? – Шепчет Скотт одними губами, надеясь, что тихий голос, а еще очарование Лидии Мартин не позволят Уиттмору услышать, о чем они сплетничают тут, как две девчонки. – Он сам только-только из Франции.

- А ты разве не знаешь, что они виделись каждые выходные? Европа – это как маленькая провинция, друг мой...

- И что с того?

- Господи, Скотт, ты как ребенок... О чем они там говорят? Подслушай...

Стилински распирает от совершенно неуместного любопытства, и МакКолл искренне хочет осадить лучшего друга, как до его слуха доносятся обрывки фраз:

“- Я так скучала, Джексон, почему ты не звонил, ведь...

- Моя девочка стала еще красивее... Ты... ты все еще... – и он запинается, и почему-то краснеет. Но Мартин понимает.

- Да, я все еще люблю тебя, Джексон Уиттмор, никогда не переставала. Хотя и уверена, что ты совратил половину девчонок Лондона... ”

И смешок, срывающийся с губ Джексона такой неестественный, что вздрагивает даже Скотт, цепляясь взглядом за Стайлза. Тот лишь плечами пожимает, и в глубине его глаз плещется самодовольное: “А я что тебе говорил?”.


- Они типа снова вместе? – Лейхи запихивает ладони в карманы узких джинсов, покусывает кончик свисающей с губ сигареты. В нем столько лоска и похуизма, что в глазах рябит. А еще Айзек будто в одеколоне купался и благоухает на всю школу.

- А он не сказал тебе разве? – Стайлз прищуривается а-ля детектив Стилински. – Вы же лучшими друзьями были все эти годы.

- Так, пересекались пару раз, – уклончиво бросает кудряшка и прикусывает губу, когда Джексон обхватывает ладонью грудь Мартин, утыкается носом в огненную шевелюру банши.

- Айзек, вы встречались? – Выпаливает Стилински, как из пулемета, заставляя Скотта поперхнуться воздухом, а Лейхи удивленно округлить глаза. – Теперь вы расстались, и он пытается забыть тебя с Лидией, так?

Оборотень молчит лишь секунду прежде, чем рассмеяться. Громко, раскатисто, взахлеб. У него даже слезы катятся по щекам, и МакКолл боится, что бета кони двинет здесь и сейчас от этого неожиданного приступа веселья.

- Ну, ты отжег, Стайлз, – выдыхает он, утирая лицо рукавом. – Такого я еще не слышал.

- Эй, вы чего там прячетесь? Идите сюда, – зовет Лидия, размахивая руками, как ветряная мельница. – Айзек, тебя это тоже касается, я вижу, ты слинять пытаешься.

- Тебе показалось, Лидс. – Лейхи расплывается в такой широкой улыбке, что скулы моментально начинает ломить.

- Мы собирались в боулинг, вы с нами?

- А... мы не помешаем? – Кажется, воздух наэлектризован, и молнии беззвучно вспыхивают над головами.

- Брось, Скотт, все мы друзья и не виделись тысячу лет, не меньше.

Джексон Уиттмор никогда не был таким радушным и милым, думает МакКолл, разглядывая нового члена своей стаи. Но даже он не видит один короткий взгляд, который блондин бросает на Айзека перед тем, как подняться.

====== 23. Джексон/Айзек, Лидия/Эллисон ======

Комментарий к 23. Джексон/Айзек, Лидия/Эллисон Джексон/Айзек, Джексон/Лидия, Айзек/Эллисон, Лидия/Эллисон

https://pp.vk.me/c621820/v621820352/37803/Qfl-9O74W18.jpg

Здесь тихо, и на многие мили вокруг раздается лишь едва уловимый плеск озерных волн, да ветер шелестит в пестрых кронах, то и дело срывая пригоршни ярко-красных и желто-оранжевых листьев, швыряет их прямо в лицо. Пихает за воротник пальто. Здесь пахнет облетающей осенью и покоем. Здесь слышно, как по небу плывут облака – то снежно-белые и легкие словно пух, то свинцово-тяжелые, низкие, злые.

Эллисон натягивает рукава на озябшие пальцы, упирается лбом в шершавый, холодный ствол старого клена. Она опускает ресницы и дышит глубоко: дышит лесом, свежестью. Не думает. Совсем ни о чем. И от этого так хорошо, что хочется петь и кружиться по лесу, подкидывая в воздух охапки хрустящей листвы.

- Мы тебя потеряли. А ты, оказывается, по лесу бродишь, как привидение. – Лидия подходит неслышно и привычно обхватывает плечи подруги маленькими холеными ладошками, прижимает Арджент к груди. – Эй, ты же не плачешь?

Элли лишь мотает головой и откидывает голову Лидии на плечо, обхватывает пальцами тонкую ручку. Теперь не плачу, нет. Теперь все хорошо, когда ты здесь.

- Я просто гуляла. … Думала.

Невозможно не улыбаться, когда Лидия Мартин стоит так близко, когда ее длинные ресницы щекочут щеку, когда только дюйм разделяет их губы, и можно почувствовать вишневый вкус ее помады.

- У вас все наладится, подружка. Мы тоже проходили такое – Джексон стал вдруг такой холодный и чужой, хмурый. Совсем не смеялся… – Задумалась вдруг, прикусила пухлую губку, наматывая огненный локон на пальчик.

- А потом?

Эллисон не хочет слушать советы. Эллисон плевать, что отношения с Лейхи рассыпаются карточным домиком. Эллисон не собирается делать что-то, что оживит этот обреченный роман. Но голос Лидии – как «Времена года» Вивальди, которые слушать можно бесконечно, выпадая из реальности.

- А потом все стало, как прежде. Он и сейчас порой будто стеклянной стеной отгораживается. Но это же Джексон, – у Лидии улыбка, как свежая роза с капельками утреней росы на лепестках, и Эллисон честно старается не морщиться при упоминании Уиттмора.

Они ведь друзья. Все трое. И парень не виноват, что она, Эллисон, поехала крышей и не спит ночами, думая о молочно-белой коже Лидии и глазах зеленых, как у ведьмы из сказок.

- Между прочим, он будет волноваться. – И Мартин многозначительно приподнимает брови, чуть кивая в сторону домика, прячущегося в густом скоплении сосен прямо над озером. – Да и ты вся замерзла. – Прижимает к себе теснее, вытряхивая из головы все связные мысли. И сердце колотится в груди, ударяясь прямо о ее ладонь, и дыхание сбивается, а глаза заволакивает туманом.

Губы будто онемели, но Эллисон тянется к Мартин, смущенно касается краешка губ, что будто измазаны ягодным соком. Лидия моргает медленно, и в густой зелени ее глаз пробиваются искорки изумления. А потом встряхивает волосами, рассыпая их по ярко-красному драпу теплого пальто, тормошит подругу, тянет за собой на тропинку, тараторит что-то сбивчиво. И так напоминает сейчас Стайлза Стилински, что истерический смешок рвется из груди, пробивая застрявший в горле комок грусти.


Камин негромко потрескивает, пуская по комнате волны тепла, обволакивающие мягким одеялом. Лидия достает из коробки хрустальные бокалы, а Джексон – бутылку вина из ведерка со льдом. Эллисон смотрит на огонь, подтянув колени к самому подбородку, и старается не думать о том, что пламя точно передает оттенок волос Лидии. Ночь, опустившаяся на лес и озеро, заглядывает в окна голубоватыми капельками звезд. Прогорающие поленья то и дело громко трещат, взметая вверх снопы искр, бросающих алые отсветы на стены.

Когда дверь приоткрывается, впуская долговязую фигуру, она даже не оборачивается. Лидия расцветает в улыбке, бросаясь на шею вошедшему. Джексон почему-то беззвучно чертыхается, и меж бровей залегает тонкая складочка.

- Айзек, малыш, вот и ты! Почему так долго?! – Мартин шутливо пихает его в плечо, но потом касается губами щеки, воркует что-то тихонько.

Лейхи замотан в полосатый шарф почти до бровей, а в светлых кудряшках запуталось несколько крошечных высохших листиков. Арджент вздыхает и несколькими штрихами рисует на лице улыбку, поворачиваясь к парню.

- Вот так сюрприз.

Длинные руки обвивают тонкое тело, он зарывается носом в каштановые волосы на затылке и невесомо целует. А потом сталкивается взглядом с Уиттмором и сдержано кивает.

- Я же соскучился, солнышко. – И взгляд теплый, как летнее небо, прогретое янтарными солнечными лучами.

- Я думаю, можно начинать! – Лидия хлопает в ладоши и подмигивает Джексону, явно довольная собой.

- На кой черт ты его позвала? – Шипит блондин сквозь зубы, так, чтобы не слышали Айзек и Эллисон.

- Тихо ты, блин. Испортишь же все. Элли грустит, ты не видишь?

Джексон закатывает глаза и с о-боже-ты-мой лицом возвращается к столику, где в хрустале отражаются свечи, что неизвестно когда успела зажечь Лидия.

Терпкое вино перекатывается на языке, убыстряет кровь, и постепенно странное напряжение тает, растворяясь в алкоголе ли, или в задорном смехе Лидии, которая болтает без умолку и все время заставляет Уиттмора подливать всем вино.

И только через час до Арджент доходит, что парни почти не разговаривают между собой. А, когда Айзек тянется через весь стол за апельсином и случайно касается пальцев Джексона, тот вскакивает, будто его разрядом молнии шибануло, и, буркнув что-то нечленораздельное, выходит из комнаты. Правда возвращается очень быстро с новой бутылкой вина, и … Наверное, у нее просто нервы шалят, вот и мерещится всякое.

Когда огонь в камине почти догорает, Лидия, мягко подмигнув Джексону, тянет его в спальню. У нее лицо заговорщика или шпиона из фильма, и Эллисон смешно и грустно одновременно, потому что она хочет быть той, чьи пальцы сжимает эта девушка, к чьим губам тянется за поцелуем.


В ее комнате кровать холодная и кажется твердой. Айзек осторожно стягивает рубашку, путаясь в рукавах, пока она перекладывает щетки для волос и какие-то пузырьки на столике у окна. Он кажется смущенным, нерешительным, неловким даже. Как тогда, несколько месяцев назад, когда Элли была еще нормальной девчонкой, а он потянулся к ее губам, даже не рассчитывая на взаимность.

- Я могу лечь на диване, – осторожно, будто пробует почву. А у самого в глазах столько тоски, что впору застрелиться из отцовского арбалета.

- Что ты придумал, глупый? – Эллисон берет его холодную ладонь и тянет к себе, позволяя обнять, прячет лицо на груди. Слышит, как сердце бУхает под ухом, будто он в гору бежал несколько часов без передышки. Прижимается крепко-крепко, вдыхая аромат лимона и горьковатой хвои. И ничего не чувствует кроме сдавливающей горло печали и отчаяния. – Я просто немного устала за эти дни, понимаешь? У нас все хорошо, Айзек. Мы вместе.

- Элли…

Опускается на кровать, увлекая девушку за собой. И просто ложится, все также прижимая к груди, как хрустальную статуэтку, которую страшно сломать небрежным касанием.

- Просто поспи…

- Но… ты и я… мы…

- Все хорошо, – и снова ласковое касание губами лохматой макушки.

Когда из-за стены раздается протяжный стон Лидии Мартин и сразу за ним – чуть более низкий – Джексона, Эллисон тянет Айзека на себя, прижимаясь губами к губам. Запускает пальчики в его волосы, притягивая ближе, лишь бы не слышать, не представлять… А он отвечает с каким-то отчаянным напором, вминая в простыни, целуя так жадно, будто воздуха не хватает.


Луна над озером такая огромная, что кажется, стоит привстать на цыпочки, и брякнешься головой о бледно-голубой шар. Айзек не курит, лишь дышит воздухом да вслушивается в звуки ночи, что, наверное, могут пугать, когда ты совсем один и вокруг не видно ни зги кроме крошечных пятнышек света на небе.

Может быть, он ждал его здесь. Или просто надеялся, как последний дурак. Но Лейхи не удивляется, когда дверь с тонким скрипом приоткрывается, пропуская Джексона. На нем только темные боксеры, и от этого дыхание мгновенно сбивается, а сердце проваливается куда-то в черную дыру, что не в пятках даже – под полом, на дне озера или еще в какой непроглядной дали. А, может, дело и не в полуголом парне, а в том, что это ведь Джексон. Джексон, который пахнет так, что задохнуться не жалко.

- Это охренеть, как сложно, чувак…

Он так близко, что стоит лишь руку протянуть. Пальцы все еще помнят, какая гладкая у него кожа, помнят, что волосы немного жесткие, помнят каждую чувствительную точку на этом совершенном теле…

Лейхи кивает, чувствуя себя таким идиотом. Что он может сказать? Что мир замкнулся на Джексоне? Что он видит его постоянно, стоит лишь ресницы опустить? Может быть, поведать, что он и на месте Эллисон его представляет, когда трахает, вбивая в кровать?

«А ты думаешь обо мне хоть иногда?», – хочет спросить Лейхи, но вместо этого шепчет:

- Я так скучаю…

- Айзек… Я не могу, понимаешь… – И стискивает перила так сильно, что они потрескивают, а в пальцы вонзаются занозы.

- Ты же любишь меня. Я видел это сегодня весь вечер. Видел в отражении твоих глаз. Ты думал, я не смотрю… Ты любишь меня…

У Джексона губы дрожат, но он сжимает их в плотную полоску и качает головой. Несколько раз.

- Иди спать, Айзек. Меня Лидия ждет.

И уходит в тепло дома, зябко передернув плечами. А Айзек еще долго смотрит в черную водную гладь – ровную, без единого всплеска. Она похожа на озеро медленной, тягучей ртути. И луна отражается в ней бледно-желтой дорожкой, которая, кажется, ведет прямо в небо.

====== 24. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 24. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c621820/v621820352/38daa/6CB98Fgyti0.jpg

https://pp.vk.me/c621820/v621820352/38db1/feHd1FIDY2A.jpg

Лейхи больше не улыбается, когда Джексон проходит мимо. Не скользит взглядом по идеальной линии скул, не касается невзначай спины или предплечья, не расправляет своими длинными пальцами воротничок рубашки.

Уиттмор пытается поймать ускользающий взгляд – прозрачно-голубой, как ледяная родниковая вода, фонтаном хлещущая из-под земли. Айзек прячется за черным стеклом зеркальных очков и буквально закапывается в свой телефон каждый раз, как Джексон оказывается неподалеку.

Утрами у Лейхи на голове беспредельный пиздец, а на ключицах засосы размером с геоглифы Наски. Каждый раз, когда кудрявый разматывает свой длинный шарф, Джексон говорит себе: “Похуй, ты ведь Джексон Уиттмор. Тебя хотят все без исключения девчонки в этой школе, да и половина парней, если быть честным. Не насрать ли, что там за метки на этой длинной орясине?”

Айзек улыбается тонко своими невозможно-влажными губами и закрывает шкафчик, делая вид, что Уиттмор – не стоящий внимания предмет мебели, часть интерьера. Идет в класс, быстро что-то печатает на ходу в телефоне, то и дело запускает руку в золотистые кудри, привычно взбивая их пятерней.

А Джексон с наслаждением пинает стены в туалете, а потом пускает ледяную воду, брызгает на лицо, запихивает голову под кран и долго стоит так, чувствуя, как ломит виски и затылок. Чувствуя, как ярость, струящаяся по венам разъедающим ядом, утекает в сток вместе с пахнущей дезинфектором водой.

Айзек Лейхи и его губы с привкусом меда и свежего хлеба. Айзек Лейхи и его широкая улыбка, от которой хотелось летать. Айзек Лейхи и его мягкие кудри, которые так здорово пропускать меж пальцев. Айзек Лейхи...

Когда-то давно он говорил, что Джексона поцеловало солнце, оставив на носу и щеках свои крошечные метки. Пересчитывал веснушки пальцами, навалившись поперек груди, а Уиттмор улыбался в полудреме и время от времени касался губами его теплой ладони.

А потом в город вернулся Тео Рейкен. Вернулся в Бейкон Хиллс, в школу и в жизнь Джексона, из которой исчез бесследно пару лет назад.

- Ты не нужен мне, Тео, – шептал Уиттмор, когда парень, опустившись на колени, стягивал его джинсы к коленям. – Я с Айзеком, понимаешь?

Но Рейкен лишь ухмылялся, ловя губами горячую плоть. И пальцы сами собой сомкнулись на коротко стриженном затылке, и хриплый стон прокатился по коридорам опустевшей школы. И Джексон уже не помнил, что именно сегодня Айзек тренируется допоздна, а он должен ждать его на парковке. И даже не заметил худой силуэт в глубине коридора и глаза парня, наполнившиеся влагой, как тучи – дождем.

А следующим утром просто посмотрел сквозь него, будто он, Джексон, превратился в бестелесного призрака, горстку тумана, рассеивающегося над городом ранним утром. И уже через пару дней Лейхи облизывал в раздевалке Лиама Данбара, стягивая с мальчишки вонючую, пропотевшую форму. А Джексон лупил кулаками по стенам и шкафчикам, оставляя на металлических дверцах кривые вмятины и кусочки кожи с разбитых костяшек. Но боль в руках не перекрывала другую, прогрызающую дыру под ребрами, выедающую зрачки, наполняющую длинные ночи вязкими, как патока, кошмарами.

Кошмарами, что продолжались и днем, когда Айзек равнодушно проходил мимо, то и дело трогая пальцами метки от чужих губ на своей шее.

====== 25. Айзек/Стайлз (броманс), Джайзек ======

Комментарий к 25. Айзек/Стайлз (броманс), Джайзек Айзек/Стайлз (броманс), Айзек/Джексон

https://pp.vk.me/c621820/v621820352/384dc/en59SM6g8-Y.jpg

Айзек комкает ладонями лист с расписанием, отщипывает от бумажки по крошечному кусочку, которые складывает горкой на крае стола. Стайлз перемешивает ложечкой густой, вязкий кофе, искоса поглядывая на расстроенное лицо парня.

- Тебе незачем оставаться дома. Пятница, чувак. Это волшебное слово. Этот день создан для тусовок, веселья. День, чтоб беспределить по-черному.

Из него слова вылетают со скоростью пять фраз в секунду, и некоторые звуки Стилински проглатывает, прихлебывая похожий на машинное масло напиток. Айзек морщится инстинктивно и качает головой, чувствуя горечь под языком. Его кудряшки задорно подпрыгивают, словно пытаются подбодрить Лейхи: “Ну, ты что, как калоша? Встряхнись, давай оторвемся!”.

- Я должен заниматься. По химии и математике с оценками просто беда. Я не могу подвести Джона, Стайлз. – Вздыхает, когда Стилински бубнит что-то невразумительное, набивая рот овсяным печеньем. Старается не смотреть на его длинные красивые пальцы. Как у пианиста. – Спасибо тебе.

- Было б за что. Да ты зря паришься, Айзек. Папа не станет придираться. И ты же живой человек, имеешь право отдохнуть.

- Я не могу. Я не хочу, чтоб твой отец пожалел о том, что ввязался в это.

Он говорит об опеке, которую шериф взял над взрослым подростком после гибели мистера Лейхи. Наверное, он мог звать Джона отцом. Но не хотелось. Он вообще почти не разговаривал с тех пор, как перебрался в их дом. Сутками сидел, по уши закопавшись в учебниках. Иногда Стайлз находил парня под утро обмотанным шарфом, как каким-то экзотическим коконом, с раскрытой книжкой на острых коленках.

Книжный червь какой-то...

Будил его, осторожно встряхивая за плечи, и отводил в кровать, где накрывал одеялом. Айзек, так и не проснувшийся до конца, бормотал что-то сонно и сворачивался клубочком, подтягивая колени к груди.

Он просто хотел вытащить Лейхи из той норы, в которую он забился, забаррикадировавшись изнутри ледяными глыбами из отчаяния и тоски. Беспросветной грустью, что затягивала его жизнь, как серые мрачные тучи прозрачное высокое небо.


- Он замкнулся в себе, понимаешь. Сидит над этими книжками, чертит что-то в тетрадках. Он даже “Звездные войны” смотреть отказался, можешь себе это представить, Лидс?

Девушка наклоняется к самому лицу Стайлза, потому что повисший в помещении гул и звон сталкивающихся друг с другом шаров заглушают каждое слово. Джексон выбивает страйк и подпрыгивает, издавая победный вопль. Стайлз закатывает глаза и выразительно смотрит на Лидию взглядом “что-ты-нашла-в-этом-придурке”.

- Слушай, Стайлз, я не психолог. Попробуй вытащить его с нами в боулинг в следующую пятницу, пусть мальчик развеется.

Он хочет сказать, что пытался, хочет объяснить, что тащить куда-то Айзека – все равно, что пытаться двигать горы, но Мартин уже не слушает, она повисла на Уиттморе и хлопает длиннющими ресницами, заглядывая в скучающее лицо красавчика-блондина. У него взгляд такой постный, пресыщенный, что Стайлзу от его вида хочется выблевать сжеванную второпях пиццу. Уебок надменный.


Через неделю Лейхи захлопывает учебник, когда Стайлз кубарем скатывается по лестнице, на ходу натягивая футболку. Цепляется кедом за последнюю ступеньку и летит прямо на замершего с приоткрытым ртом Айзека, который подхватывает пацана уже у самого пола.

- Когда-нибудь башку себе размозжишь, – ворчит он, ставя друга на ноги.

- Спасибо, чувак. Ты меня просто спас.

А сам пахнет чипсами и едкой пузыристой колой, которую хлещет вместо воды круглыми сутками. Айзек разглядывает россыпь родинок на скулах и шее мальчишки, будто карту причудливую читает, и ловит себя на том, что губы невольно расползаются в улыбку. Солнечную, как первый теплый летний день после затяжной дождливой весны.

- Снова в боулинг?

- Ага. Лидия и Джексон уже ждут, Скотт и Эллисон позже подтянутся. Присоединишься?

- Почему бы и нет. Только куртку возьму.

Стайлз лупает глазами, разглядывая костлявую спину, пока Лейхи взбегает по ступеням. Так вот просто что ли?


- Бля, Айзек, не тупи. Кто так шар держит... иди сюда, покажу...

Джексон ворчит как-то удивительно беззлобно и тянет Айзека за собой, благоухая дорогущим парфюмом на весь клуб. Лейхи быстро-быстро моргает и что-то тихо твердит, не прекращая улыбаться.

- Ты что с Джексоном сделала, Лидс?

Стайлз округляет глаза, когда Уиттмор, поддерживая длинного нескладного Лейхи, помогает сделать бросок, и даже не морщится, приобнимая парня за пояс.

- Сама в шоке...

Лидия дует губки и, кажется, ревнует.

- Слушай, Кудряшка, ты не так туп, как кажешься, – это почти оскорбление, но парни ржут, хлопая друг друга по плечам, а потом на секунду сцепляются взглядами. И в какое то мгновение Стилински уверен, что видит, как меж их пальцев вспыхивает яркий разряд. – Я еще сделаю из тебя хорошего игрока.

- Как насчет тренировки в следующую пятницу? – И запускает пальцы в свою невозможную шевелюру.

Волнуется что ли?

- Лучше завтра, – улыбается Джексон.

Джексон! Улыбается! И легонько подмигивает.

Айзек облизывает губы, и Уиттмор гулко глотает, трет шею... Лидия Мартин, громко фыркнув, разворачивается на каблуках и уходит, размахивая сумочкой.


Когда следующим вечером Стайлз видит в своей гостиной Уиттмора и Лейхи, режущихся в приставку и запивающих пиццу темным пивом, он даже не удивляется. И пытается не ухмыляться, когда Джексон тянется, чтобы стряхнуть крошки с губ Айзека.

====== 26. Сангстер/О’Брайен/Хеклин ======

Комментарий к 26. Сангстер/О'Брайен/Хеклин Кроссовер. Актеры.

Томас Сангстер/Дилан О'Брайен/Тайлер Хеклин

http://cs628428.vk.me/v628428352/1ef23/gTee7iwr2Qc.jpg

Дилан утыкается носом в плюшевое чудо, которое тискает уже четверть часа, бормоча что-то насколько лишенное смысла, что Сангстер даже разобрать не пытается. Он просто смотрит, смотрит и, блять, тихо завидует мохнатику, вылизывающему шершавым языком усыпанные родинками скулы.

Пиздец, Томас, ты докатился. Завидовать псу – ну, это как-то уже самое днище, чувак.

Щенок повизгивает и из стороны в сторону мотает обрубком хвоста, щурясь каждый раз, когда длинные пальцы чешут его мягкое шерстяное пузо (ну, чем блин не кот?).

- Кто у нас тут такой мягкий, а? Кто такой маленький и пахнет молочком?

Ди несет такую ерунду, что Томас заржал бы в голос, если б чертова нежность не забила так плотно горло, не растеклась бы по позвонкам, не лишила бы способности ориентироваться в пространстве.

“Сука, Дилан, вот нахрена ты такой красивый?”, – долбится где-то в подкорке, пока он разглядывает беспредельный пиздец на голове друга. Словно кто-то опять и опять дергал руками за волосы, закручивал смешные рожки из прядок, ерошил, пропуская сквозь пальцы...

Он пялится, как идиот, как девчонка-фанатка, что случайно наткнулась на кумира в собственном дворе и лишилась голоса от страха и радости.

На самом деле в любой момент по ступенькам вон того трейлера может скатиться Поузи, вопя во все горло похабные штучки, или Холлэнд величественно проплывет мимо к гримеру, или Шелли нарисуется, хлопая глазами. Всего пару минут назад рядом пролетел один из Карверов (он так и не научился их различать), прижимая к уху мобильник.

“Теряешь драгоценное время, дебил!”

Он зол. Он так зол на себя за все, что случилось. Или наоборот – не случилось. Ведь он был так близко – на съемках, в отеле, на интервью и панелях... Изо дня в день. Столько Дилана, что его запах и раскованный смех, кажется, стал неотъемлемой частью Томаса.

Может быть, О’Брайен чувствует излишне пристальный взгляд? Или он, Томас, думает слишком громко? Потому что Ди вдруг замирает и медленно оборачивается, выглядывая из-под очков. И на лице его такая изумленная радость, что целую секунду Сангстер думает, что все, пиздец, сердце больше не сделает ни удара, а служба спасения поспеет лишь к его бездыханному телу.

- Томми, чувак! Вот это сюрприз!

Рот до ушей и озорной блеск глаз, что пьянит хлеще вискаря в любых дозах. Того же оттенка, той же крепости, вот только виски не вызывал такой зависимости, как эти глаза, вытаскивающие душу зрачками.

У него губы пересыхают от этого небрежно-нежного “Томми”. Это он, Сангстер, звал так на съемках Дилана. И когда во время премьеры Ньют на огромном, во всю стену, экране выдохнул свое глухое: “Спасибо, Томми”, зал взорвался такими оглушающе-восторженными воплями, что на секунду актеры решили, будто оглохли. А потом Дилан нашел в темноте его руку и хохотнул в самое ухо: “Они хотят эту пару, чувак. Все еще хотят”.

“Теперь даже больше”, – подумал тогда он в ответ, но лишь улыбнулся, любуясь профилем Дилана.

- Ты в гости или по делу?

О’Брайен подскакивает как-то невероятно проворно, умудряясь не уронить мелкую псину и одновременно обхватить Томаса поперек ребер. Он пахнет... пахнет все так же, и земля качается под ногами, будто палуба корабля, вышедшего в открытое море. И его губы – в дюйме от лица. Они розовые, идеальные, сладкие... Он точно знает, что сладкие и пьянящие. Знает, хотя и не пробовал ни разу.

“Да, чувак, зачем ты здесь? Всего за несколько часов до рейса. Какого хрена ты забыл на съемочной площадке “Волчонка”?”

Просто выдохнуть: “Я соскучился, Дилан. Я спать не могу, когда ты не сопишь на второй половине кровати, поленившись тащиться в свой номер после затянувшегося заполночь просмотра чемпионата по бейсболу. Я так скучаю по твоему дурацкому пению в душе и яичнице с ветчиной, которую ты трескаешь каждое утро...”

- У меня самолет ночью, – блять, какой же ты жалкий, Сангстер, расплачься еще для комплекта... Он даже морщится от звука собственного голоса, но пытается продолжить, надо же что-то говорить... – И я тут...

- О, в Лондон. Аве привет передашь? Она просто прелесть...

- В Лондон, ага...

- Слушай, молодец, что пришел. Мы просто обязаны загудеть напоследок, сейчас я...

Забытый щенок обиженно скулит и тычется влажной мордой куда-то Дилану в подмышку. Тот хохочет и легонько щелкает по носу.

- Эй, кто-то расстроился, да? Смотри, Томми, какой милаха. Совсем мелкий еще.

- Ты где его спер, признавайся? Кого из девчонок ограбил? И, поскольку вопли Холлэнд не оглашают окрестности, ставлю на Шелли или...

- Да мой он. Подарок такой... Только вот имя я еще не придумал... Эй, нехорошо быть безымянным мохнатиком, правда? – Молчит, несколько раз медленно моргая, а потом стягивает очки, засовывая их в задний карман. – Я придумал, чувак, я придумал. Томми! Как тебе имечко, а? Я назову его Томми. Смотри, он на тебя даже похож чем-то... Эй, мохнатая морда, ты теперь Томми. Томми. В честь моего бро, так и знай... Не опозорь.

Пряное тепло растекается по венам, и Томас давит порыв притянуть к себе друга, накрыть уже его губы своими губами... Но Ди тараторит, как заведенный. Не заткнуть, не переслушать... Он слушал бы его вечность и еще целый месяц на самом деле.

Когда на Ди нападает словесный понос, его прет похлеще, чем Стилински, и сдержать этот нескончаемый поток не в силах ничто. Сангстер знает один способ, но не уверен, что не получит от друга по роже за такую наглость...

- Так, погнали что ли, ты ж на самолет опоздаешь иначе...

Крутится на месте волчком, вытягивает шею.

“Нахуй Лондон, Дилан. Только ты рядом будь...”, – вертится на языке вместе с другим, таким важным вопросом, который он никогда не осмелится задать.

- Где шляется Шелли, когда она так нужна, а? – В ответ на непонимающий взгляд кивает на щенка, что, кажется, задремал, разомлев от тепла его тела. – Маленький он еще по барам шататься и смотреть, как папа Дилан ужирается в хлам. Щас к няньке пристрою, и отчаливаем.

И скрывается между трейлами, выкрикивая имя подруги во всю глотку.

Томас опускается на ступени ближайшего дома на колесах, кладет подбородок на сцепленные ладони. Он прикрывает глаза, слезящиеся от яркого солнца, когда дверь за спиной распахивается, и голый по пояс парень чертыхается сквозь зубы, спотыкаясь о него. Черные, как ночь, всклоченные волосы, легкая щетина на лице и яркие засосы на шее.

- Тайлер?

Он что? Вернулся в “Волчонка”? Или ... стоп, это же трейлер Ди, так? И алые пятна на шее, ключицах, как насмешка... И... какого хрена перед глазами плывет? Грохнись еще в обморок, как баба...

- Сангстер? А ты тут какими судьбами?

“Тебе, блять, отчитаться забыл...”

Откуда эта скрытая вражда? Они ведь всегда неплохо так ладили... раньше...

- О, Тай, ты проснулся? Думал, до вечера продрыхнешь, как минимум. Мы тут затусить решили, Томми ночью улетает домой...

- Томми? – И брови, что давно стали одной из главных легенд “Волчонка”, медленно ползут на лоб.

- Томми. Томас. Ты не узнал его что ли? – Дилан пожимает плечами и тычет пальцем в блондина. – Так ты с нами или нет? Томми я Холлэнд на время отдал, присмотрит, пока не вернемся.

Хеклин переводит взгляд с Сангстера на О’Брайена и обратно, явно пытаясь решить, курили они травку или кокс в десна втирали.

- Как ты мог отдать Томми Холлэнд, если вот он стоит и глазищами лупает?

- Я ж про щенка, Тай, не тупи. Мелкого, бархатного... Ты что, про свой же подарок мне не помнишь? В общем, он не будет скучать, а мы намерены нажраться. Ты с нами или как?

Дилан притопывает ногой, явно начиная раздражаться, а брови Хеклина взлетают еще выше, хотя, казалось бы, куда выше-то...

- Ты назвал нашего щенка Томми?

Ему странно, это видно невооруженным глазом, и Томас, что молчит себе чуть в стороне, чувствует себя, как будто в дерьме искупался...

А чего ты ждал, собственно? ... Зато теперь понятно, куда исчез Дилан тогда в Лондоне во время промо-тура... На целые сутки исчез, а потом врал так неумело и отчаянно, что от него просто отстали... А ведь у Хеклина был день рождения, они же в одной гостинице жили...

Ну и тупица ты, Томас...

- Ребят... я пойду. Серьезно, куча недоделанных дел до самолета. Я ж правда только попрощаться зашел, Ди. ... Давай, не скучай... Рад видеть был, Тай...

Солнце такое яркое, что выжигает глаза. Не видно ни хрена. И пить, да, так хочется пить. Убил бы за глоток воды. Как... как в Жаровне...

А ведь он убьет его, как-то бессвязно вспоминает Сангстер. Томми убьет своего Ньюта, выстрелит в упор.

“Пожалуйста, Томми, пожалуйста”...

Так хочется просто... просто сесть в самолет и улететь подальше. Туманный Альбион ждет тебя, Томас. Прохлада, сырость, и никакой размягчающей мозги жары.

Голоса за спиной чуть повышаются. Кажется, в них проскальзывают сердитые нотки.

“Пожалуйста, Ди, пожалуйста... Не ругайся с ним из-за меня. Ты же так любишь его. Пожалуйста, Ди...”

====== 27. Джексон Уиттмор/Айзек Лейхи/Рой Харпер ======

Комментарий к 27. Джексон Уиттмор/Айзек Лейхи/Рой Харпер Кроссовер со Стрелой.

Джексон Уиттмор/Айзек Лейхи/Рой Харпер

http://cs628120.vk.me/v628120352/1ffd7/kg7bplHLMiU.jpg

Париж надоел Айзеку до колик, набил оскомину и навевал тоску. Волчонок сутками шатался по улочкам, глазея на туристов и старинную архитектуру, излазил вдоль и поперек Эйфелеву башю (и даже селфи умудрился сделать на самой макушке). Крис рыскал по стране с другими охотниками, разыскивая свою безумную сестрицу, а Лейхи варился в собственном соку, тихо сходя с ума.

Он позвонил в Бейкон-Хиллс только раз после отъезда. Запыхавшийся Стайлз ответил мгновенно, будто ждал.

“Как ты, чувак? Нет, у нас все хорошо... Джексон? А с чего ему объявляться? В Лондоне наверное. Соскучился что ли?”, – и тихий беззлобный смешок.

Никто ведь не знал, чего Айзеку стоил целый год в Бейкон-Хиллс без Уиттмора. Который свалил и не удосужился позвонить ни разу. Даже сообщение не прислал. А хватило бы простого – “Я в норме, не скучай”. Малейшего напоминания о том, что ему не приснилась та ночь – как вспышка. И все последующие ночи, когда Джексон на ощупь искал в темноте его губы, перебирая пальцами курчавые прядки, а потом глухо выдыхал в затылок: “Айзек, малыш...”

Молча уехал, будто сбежал. Вычеркнул, забыл, перевернул страницу... Айзеку не нужно много, Айзеку хватило бы двух слов, и их отсутствие заставляет обиду пульсировать в затылке и разъедать щелочью глаза. Даже сейчас, когда больше года прошло.

Может быть, поэтому, когда он видит, как Уиттмор преспокойно идет по Улице Роз, заткнув уши наушниками, он не раздумывает ни секунды. Подлетает к парню, сжимая ладонями мягкую ткань теплой толстовки, вжимает в стену ближайшего магазина. В висках бухают удары, будто церковный колокол звенит в голове, и Айзек жмурится на мгновение, пытаясь погасить ярко-желтое пламя в глазах.

Джексон смотрит удивленно, чуть склонив голову набок, и не предпринимает ни малейшей попытки освободиться. На лице разгорается улыбка, и так хочется провести пальцами по ямочкам на щеках, пересчитать, как и прежде, крошечные рыжие веснушки на носу...

Шарф душит, сдавливает горло, мешает дышать. Рывком ослабляет его, глотая воздух так жадно, будто выброшенная на берег рыба.

- Эммммм... привет? – Выдыхает Джексон и стягивает с головы красный капюшон.

А Айзек даже не думает, как тот изменился, он слышит этот голос, от которого губы дрожат и слезы клокочут в горле, он просто обхватывает затылок ладонью, тянет на себя, целуя, как в последний раз. Целуя так, будто никогда не надеялся больше...

Он слышит удивленный смешок, а потом тихий гортанный стон, когда Уиттмор отвечает, поддаваясь вперед.

- Какого черта, Джекс? – Лейхи разрывает поцелуй и дышит тяжело, касаясь лбом его прохладного лба. – Сука, ты даже позвонить не мог? Просто сказать, что ты в порядке! Я же чуть с ума не сошел, чучело ты огородное!

- Послушай...

- Нет, это ты послушай меня, чертов эгоист самовлюбленный! Мы не клялись друг другу в любви, но ты говорил, помнишь? Помнишь, как шептал в темноте: “Ты так дорог мне, Айзек, ты делаешь меня счастливым”. И просто свалил на другой континент, даже записки не оставил...

Джексон тянется, стирая влагу с бледного лица Лейхи, а потом обхватывает пальцы ладонью, притягивает к себе. Скользит щекой по щеке, и Айзек опускает ресницы, из под которых все еще капают мелкие слезинки. Одна-две за секунду.

- Прости меня, ладно? Просто прости... я... никуда не денусь больше, обещаю тебе. Айзек...

Выдыхает его имя, будто на вкус пробует, перекатывает на языке, раскатывает по губам.

- Думаешь, это так просто?

- Нет. Но я... я докажу. Слушай, просто пойдем посидим где-нибудь сейчас. Хочешь перекусить? Тут недалеко чудесная кофейня...

И впервые за все время Лейхи улыбается, и глаза его светятся такой насыщенной бирюзой, что его спутник глаз оторвать не может. Его улыбка такая красивая, что сносит крышу... Что хочется лишь смотреть и не дышать, больше никогда не дышать. Господи, как кто-то мог оставить его? Такого... такого идеально-прекрасного.

- Ты приглашаешь меня на свидание, Джексон Уиттмор? Серьезно? Вот так – на виду у всех?

Парень, которого никогда раньше не называли Джексоном Уиттмором, смеется и сплетает их пальцы.

- Вот так, Айзек. Так просто. На виду у всех. Почему я не могу пригласить на свидание моего парня?

- Какого черта с тобой сотворили в Лондоне?

Кудрявый мальчишка пахнет счастьем. Рой Харпер тянет его за собой, думая, что не упустит этот шанс, не выбросит на обочину подарок судьбы. И никогда не заставит Айзека грустить.

Он станет для него хоть Джексоном, хоть чертом, хоть ангелом. Кем угодно, лишь бы Айзек продолжал улыбаться.


Три месяца спустя.

Айзек чертыхается, обжигая пальцы о плиту, когда в холле верещит дверной звонок, заставляя парня вздрогнуть. Джексон ушел всего с полчаса назад и обещал вернуться к ланчу. Может, он что-то забыл?

Посасывая обожженные пальцы и шипя от боли, Лейхи распахивает дверь, солнечно улыбаясь.

- Ну, что растеряшка... ?

Да так и замирает на пороге, лупая глазами.

Джексон. Джексон Уиттмор в голубой идеально отглаженной рубашке и брендовых брюках вертит в пальцах темные очки, растягивая губы в привычной усмешкие. Джексон, что пахнет своим любимым Hugo Boss и самую чуточку мускатным орехом. Джексон, который не носит толстовки и кеды. Джексон, которого он не видел так долго. Со времен Бейкон-Хиллс.

Один звонок дверь, и все встает на места – и изменившийся запах, и попытки его парня увернуться от разговоров о прошлом, а еще полнолуние... Он всегда исчезал в полнолуние. Все становится на свои места, когда Айзек понимает. Это кто-то другой. Не Джексон, не его любимый оборотень...

- Джексон? Ты...

- Так долго искал тебя, охломон ты кудрявый. – Перешагивает порог и вдруг обнимает крепко, утыкаясь носом в изгиб шеи. – Айзек, малыш...

У Лейхи голова кругом идет, и кажется, череп сейчас лопнет, как перезревший арбуз... Как это возможно? Как возможно все это?

- Почему от тебя пахнет... Пахнет кем-то другим?

Джексон медленно поднимает свои льдистые глаза, упирая их в Айзека. А потом берет фото с каминной полки. Хохочущий Лейхи и он, Джексон, целующий парня в висок.

- Это не я...

- Не ты... – кивает согласно, хоть и понял все три секунды назад.

- Кто это, Айзек?

И столько боли во взгляде, будто это не Джексон пропадал черти где почти два бесконечных года. Ни звонка, ни смс...

- Мой парень...

И оба синхронно оборачиваются ко входу, когда третий голос произносит с порога.

- Меня зовут Рой. Рой Харпер. ... Здравствуй, братишка...

И точная копия Джексона Уиттмора закрывает дверь и смотрит на Айзека так виновато...

- Думаю, нам надо поговорить.

====== 28. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 28. Дерек/Стайлз Дерек/Стайлз, Стайлз/Скотт (броманс)

http://cs629327.vk.me/v629327352/15f1a/Is1P4qwRpX8.jpg

- Ты не пиздишь, бро?

У Стайлза, кажется, даже кончики пальцев немеют и желудок скручивается узлом, когда он слышит, о чем говорит Скотт. Хотя нет, как слышит. Слова расплываются по подкорке эдакой тоненькой пленкой, которая никак не впитается в мозг, не усвоится, не дойдет.

- Я и Дерек? Да ну нахуй! Скотт, ты же брешешь?

Ореховые глаза горят беспокойством и одновременно каким-то ненормальным восторгом. Будто Стилински накурился травы и его тащит, как гада. Его на самом деле тащит. Самую малость. Потому что вечеринка слишком уж затянулась, а виски он не привык пить в таких количествах, но, бля...

- Ты помнишь, как вернулся домой?

Проще было бы спросить, о чем вообще он помнит. Потому что вечер, особенно его окончание, отсвечивали в голове смазанными вспышками, теряющимися в тумане.


*

Известие о дне рождения Дерека Хейла – альфы всея Бейкон Хиллс настигло внезапно, когда он прогревал мотор джипа. Лидия с Эрикой бросились в лофт, чтобы “привести это страшное логово в праздничный вид”, а Скотт и Стайлз с увязавшимися за ними близнецами отправились собирать стаю. Джексон с Айзеком нашлись нежащимися на берегу озера сразу за городом, Малия с Кирой упражнялись с катаной на заднем дворе Юкимуры, Питер, удосужившийся ответить на звонок, хмыкнул что-то неопределенное, но явно принял известие о вечеринке к сведению. Бойда и Лиама, отрабатывающих на школьном стадионе броски, долго искать не пришлось.

Через пару часов лофт преобразился, и стая ждала вожака, гадая, мелькнет ли на обычно хмуром небритом лице улыбка, или Дерек пошлет всех нахер прямо с порога, даже не удосужившись узнать, что происходит. С него станется на самом деле.

Звук открывающейся двери, крики и поздравления, оглушающие вопли: “С днем рождения, волчара!” – все это сливается в непрерывный, неразборчивый гул, когда Дерек Хейл переступает порог собственного дома. Он не скалит клыки и даже раздвигает губы в улыбке, когда Лидия Мартин водружает ему на голову нелепый колпак и застенчиво целует в твердую щеку.

А после – тосты, музыка, смех и разноцветные огни, вспыхивающие под потолком. И много-много ярких коктейлей, виски и коньяка, которые, конечно не действуют на оборотней, если не подмешать туда аконита.

Стайлз – человек, и ему не нужна чудо-трава, чтобы напиться, но почему-то, когда Итан, подмигивая, зовет его за собой, помахивая перед лицом косячком, Стилински не ищет предлог, чтоб отказаться. Даже когда Эйдан увязывается следом, чмокнув Лидию в уголок рта. Даже когда Эрика подныривает одному из близнецов под руку, когда тот уже закрывает дверь.

Стайлз пока что не в хлам, он стоит на ногах и даже язык почти что не заплетается. Но почему-то холодок бежит по затылку, когда он видит перед собой Дерека Хейла.

- Э-э... чувак... твой ж день рождения. А ты в туалете прячешься.

- На звонок отвечал, – и машет перед лицом черным айфоном, привычно хмуря брови.

Близнецы нервно переглядываются, явно собираясь сбежать, когда альфа подмигивает вдруг очень по-доброму:

- Я даже отсюда чувствую запах травы. Не стесняйтесь.

И не уходит. Просто смотрит, как волчата затягиваются, передавая косяк по кругу, Итан выдыхает сладковатый дым прямо в рот Эрике, которая не упускает случая просунуть розовый язычок меж его губ.

Стайлз затягивается раз, второй. Тело вдруг становится легким-легким, как облачко пара.

- Будешь? – Хлопает альфу по плечу, и когда Эйдан бледнеет, как первый снег, Стайлз понимает, что брякнул что-то не то. – Эм-м-м... ну, я имею ввиду, почему бы и нет, день рождения все-таки... Ты это... Забей?

Он даже жмурится на всякий случай. Ну, мало ли что... Но, благослови боже Лидию Мартин...

- Дерек, гости ждут, куда ты запропастился? – Слышится откуда-то издалека звонкий голосок банши.

- Скоро приду, – улыбается краешком губ альфа, и почему-то смотрит так пристально, что у Стилински голова крутом идет...


- А дальше – пусто, как в итоговом тесте за полугодие, – Стайлз сконфуженно разводит руками, искоса поглядывая на друга. – Я... да? Это я? Что я сделал? Дерек злится? Сказал, чтоб на глаза не показывался?

Эмоции выплескиваются из пацана через край, и вот-вот затопят всю школу волной необъяснимого ужаса, приправленного почему-то ноткой восторга.

- Он вообще ни слова не сказал. Эрика и близнецы в итоге свалили, а ты и Дерек остались.

- Зачем? – Стайлз даже приседает почему-то, и голос такой сиплый, будто он до рассвета не виски глушил, а лед жрал горстями.

- А это ты у альфы спроси. Тем более, что потом улыбался он больше, чем за последний год. Ну, про тебя я вообще молчу. Губа не болит?

- Губа? – Стилински чувствует себя идиотом, пытаясь осмыслить услышанное. Получается плохо, потому что... Дерек. Дерек и Стайлз?

- Она у тебя потом все время кровью сочилась, лопнула может. Наверное, Дерек любит кусаться, – и ухмыляется криво, пытаясь увернуться от тычка в бок. – А когда позвонил шериф, ты сорвался домой, будто за тобой все псы преисподней гнались... Совсем не помнишь?

Так сочувственно, будто он собственную свадьбу проспал.

- Нет...

Тихий вздох сожаления. Какого хрена, Стайлз Стилински, тебе не везет настолько, что ты умудряешься забыть момент наедине с Дереком Хейлом? Неудачник по жизни...

- Эй, стой... Видишь?

- Не вижу я ни хера! Дальше собственного носа не вижу. Как можно было забыть это, Скотт? Скажи мне? Наедине с самым охуительным мужиком на этой планете????

- Стайлз...

- Да, блять...

И слова застревают в горле, когда он все же оборачивается. Потому что там – прямо напротив – стоит Дерек Хейл, оперевшись своей восхитительной задницей о чуть менее восхитительную черную Camaro. И смотрит прямо на него. Смотрит так, что язык отнимается и перед глазами темнеет. И чуть приподнимает брови, кивая головой.

- Это он меня зовет? – Кажется, из тела откачали всю влагу, и именно поэтому во рту так пересохло, что язык почти не шевелится.

- Иди, идиот. Он к тебе же приехал.

Несколько шагов вперед, как по зыбучим пескам.

- П-привет...

Стайлз даже жмурится (от удивления или удовольствия?), когда Хейл ведет ладонью по его лицу.

- Дерек... я ... я не...

- Я помогу тебе вспомнить, – и накрывает его рот своими губами.

Стайлзу кажется, что он слышит, как где-то позади челюсть МакКола ударяется об асфальт, когда он обхватывает плечи оборотня руками, чтоб не упасть.

====== 29. Дерек/Питер ======

Комментарий к 29. Дерек/Питер https://pp.vk.me/c629327/v629327352/15fb7/ig-k1cUW8ic.jpg

https://pp.vk.me/c629327/v629327352/15fbe/cg1SmfGHxA0.jpg

Рассвет растекается над городом бледно-оранжевым маревом, мажет у горизонта ярко-розовыми полосками, высвечивает лиловым матовые стекла в окнах высоток. Огромное – от пола до потолка – окно распахнуто, и прохладный воздух пускает мурашки по обнаженной коже оборотня, что сидит на самом краю кровати, уставившись вдаль стеклянно-лазурным взглядом.

Шорох одежды за спиной раздражает, а еще эта полу-улыбочка, что, Дерек может поклясться, не сходит с губ Питера с тех самых пор, как оборотень проснулся. Проснулся, а Дерек уже сидел так – голый и неподвижный, как статуя. Сидел, вглядываясь в еще темное небо, медленно светлеющее на востоке.

Уйти. Он должен просто уйти и не сверлить затылок своими льдистыми глазами, не скользить взглядом по алым меткам на плечах и шее, что не не успели исчезнуть. Свидетельства слабости. Позора.

Дерек дышит глубоко, пытаясь втягивать запах, сочащийся из-за окна, но легкие наполняются им – Питером, который пропитал собою, кажется, каждую частичку, молекулу лофта. Это горьковатый грейпфрут, немного пихты, мускус. Дерек ненавидит грейпфруты с тех пор, как впервые терпко-вяжущий вкус остался на языке ранним утром.

- Уходи.

Одно слово хриплым выдохом. Будто горло ободрано так, что не может нормально функционировать. Оно и правда ободрано – Питером Хейлом, его запахом, вкусом. Лучше бы чистого аконита нахлебался или вскрыл себе горло когтями.

- Ты знаешь, что я вернусь.

Он знает, как знает и то, что к вечеру сил выставить Питера за дверь уже не останется. Наркотик. Наваждение. Потребность.

- Ненавижу тебя.

Горьким шепотом, сжав до боли виски.

- Не можешь без меня.

Он никогда не говорит “Я не могу без тебя”, всегда это надменное – “Ты не можешь”.

Тонкий изгиб губ и самодовольный смешок. Будто и не было этих громких стонов ночью и тела, гнущегося в руках оборотня послушной марионеткой. Будто их не будет этим вечером, как и жадных губ, сминающих губы, глотающих гортанные рыки и влажные всхлипы, будто не будет рук, ныряющих под футболку, оглаживающих горячее тело.

- Я серьезно. Не приходи.

Долгий взгляд в напряженный затылок и сквозняк, прокатывающийся по помещению, когда входная дверь хлопает, и звук удаляющихся шагов постепенно стихает.

Сегодня полнолуние. До него еще пятнадцать часов, но Дерек уже чувствует, как волк глубоко внутри воет и жалобно скулит, поднимаясь на задние лапы, заискивающе лижет щеку шершавым языком.

“Пожалуйста, я не смогу. Ты не сможешь. Мы...”

- Смогу... на этот раз получится.

Тихо, почти в голове. Стараясь не слышать едкий смешок подсознания с оттенками голоса Питера.

====== 30. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 30. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c622329/v622329352/59d03/OeN5YgDQQOg.jpg

Ненавижу...

Шепчет беззвучно, глядя, как кудрявый волчонок идет по лестнице, сплетая пальцы с охотницей.

Маразм...

Эллисон улыбается, заглядывая в глаза ярко-голубые, как два сверкающих в лучах солнца кристалла. На щеках ее играют очаровательные ямочки, и Айзек светится весь, как сраная рождественская гирлянда, которую дети любят зажигать в Сочельник.

Придурок...

Горечь от трех чашек крепкого кофе и четверти пачки сигарет растекается по небу, сползая куда-то в гортань. И ниже, ниже, ниже. Опутывает внутренности, будто склеивая их густой вязкой жижей.

У Лейхи руки длинные, как у обезьяны, а на голове будто тщательно запутанный моток шерстяных ниток. Или пара мотков.

Неудачник...

Арджент вскидывает взгляд, упираясь им прямо в Уиттмора. После секундного замешательства машет рукой, толкая спутника в бок. Тот улыбается еще солнечнее. И его зубы такие белые, что хочется сжать кулак и повыбивать их к херам.

Лузер...

- Джексон, привет! Мы собираемся пообедать. Присоединяйся?

Сглатывает, пытаясь справиться с накатившей вдруг волной тошноты. Морщится брезгливо и закидывает рюкзак на плечо, стараясь не видеть, как чертов Лейхи отпускает руку девчонки, чтобы взять у нее стопку книжек.

Подкаблучник...

- Так ты с нами?

Фыркает громко и цепляет на лицо мерзкую ухмылочку, которая так и кричит: “С вами? Да я лучше с голода сдохну”. Разворачивается на пятках, чувствуя, как озадаченный взгляд скребет по затылку.

- Джексон...

Догоняет его уже у выхода и опускает на плечо ладонь. Тощие запястья торчат из широких рукавов, и зачем-то хочется скользнуть пальцами по бледной коже.

Уебок...

- Ты меня задерживаешь, Лейхи.

Парень моргает несколько раз, но руку не убирает.

- Что происходит, Джексон? Я думал, мы друзья.

Я тоже думал, хочет кричать Уиттмор, вспоминая бледно-голубые вспышки экрана в темной гостиной, холодное пиво и вкус пиццы во рту. Его заливистый смех и бедро, что так плотно прижималось к ноге, пока они рубились в приставку, пихая друг друга плечом.

Жалкий...

- Я не дружу с лузерами, Лейхи.

И дергает плечом, пытаясь стряхнуть руку, что вцепилась в кофту длинными, будто щупальца спрута, пальцами, и никак не отпустит.

- Все дело в Эллисон, да? Ты ревнуешь? Она тебе нравится?

Пытается заглянуть в лицо, а Уиттмор отворачивается упорно и изо все сил старается не заржать истерично в голос. Эллисон Арджент? Лейхи, ты правда слепой?

- Чувак, я... Прости... Я не знал.

Да, идиот, ты не знал. И не узнаешь, пока я дышу.

- Просто уйди.

Толкает в плечо, освобождая проход. Идет к выходу, быстро-быстро моргая. Солнце сегодня такое яркое, что щиплет слезящиеся глаза. Он слышит, как Эллисон сзади подходит к Айзеку, представляет, как ее пальчики обвивают широкую ладонь.

- Ну, ты чего расстроился? Это же Джексон. Ты еще не привык?

Уиттмор хлопает дверью, стискивая челюсть так, что эмаль крошится.

Похуй. Просто насрать.

====== 31. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 31. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c622329/v622329352/5a5a8/e6KkUk-VB1Q.jpg

Он натягивает на голову капюшон перед тем, как зайти в класс. Идет к своему месту, кривя губы в привычной надменной усмешке, и даже не смотрит на вторую слева парту, где сидит кудрявый блондин. Длинный, как жердь, нескладный, нелепый. Он смотрит в сторону, но точно знает, что Лейхи облизывает языком свои блядские губы. Он всегда делает так. То ли задумался о чем-то, то ли хочет еще больше выбесить его, Джексона, то ли губы у него тупо пересыхают все время... Разумное объяснение, но Уиттмору похуй.

Когда учитель заходит в класс и отворачивается к доске, диктуя новую тему, Джексон старательно записывает каждое слово в тетрадь. И нет, он не видит, как длинные пальцы кудряшки тянут в сторону растянутый ворот свитера. Будто этому недомерку жарко или очень трудно дышать. И у него самого в глотке пересыхает не от этого жеста и не от того, что он представляет, как подушечки пальцев скользят по его горлу... Нахуй.

И когда уже после звонка учебник с парты Лейхи с глухим грохотом валится с парты прямо под ноги Уиттмору, тот и бровью не ведет (ну, разве что самую малость). Перешагивает как-то брезгливо и нет, не слышит раздраженный окрик в спину.


Это началось недавно. И ничего особенного, на самом деле. Затянувшаяся допоздна тренировка, две банки пива и косячок на двоих на пустом тихом поле под яркими и кажущими влажными, как слезы, звездами. Болтали о какой-то ерунде (комиксы, девчонки, байки) и ржали, как сумасшедшие. Так, что пиво шло носом. А потом – раздевалка и душ. Клубы пара такие плотные, что больше похожи на молочный туман рано утром в горах. Они продолжали обсуждать какой-то тупой боевик, смывая с себя пот, пыль и грязь. И Лейхи скользил пальцами по своим плечам так... так чувственно, что у Джексона встал. И, наверное, этот чертов пар размягчил мозги, потому что, когда глаза Айзека вспыхнули пониманием, Джексон какого-то хера шагнул вперед, очерчивая пальцем линию губ. И Лейхи не отшатнулся. Он, блядь, подался вперед, опуская ресницы, ловя губами тянущиеся к нему губы, слизывая с них капли воды, что падала и падала сверху, как гребаный водопад или ливень.


Дома тихо, и лишь откуда-то из кухни мягко шелестит радио и звенит посуда. Наверное, мама готовит обед. Он не голоден. Он зол и отчего-то расстроен так сильно, что ребра ломит. В темной комнате (он не любит раскрывать окно, предпочитая оставаться в полумраке) рюкзак летит в угол, а стянутая через голову кофта – на кровать.

- Привет.

Тихо, из кресла, задвинутого в дальний угол. Джексон даже подпрыгивает от неожиданности. И только сейчас замечает и взъерошенного Лейхи и занавеску, надувающуюся пузырем из-за притока воздуха в приоткрытое окно.

- Ты херли тут делаешь?

И взгляд мимо – куда-то в стену. И нет, сердце колотится в горле лишь от внезапности и испуга. И от этого же вдруг вспотели ладони. Так сильно, что хочется незаметно их вытереть о джинсы.

- А ты как думаешь?

- Ты, блядь, через окно что ли влез?

Хочется разозлиться, вскипеть, швырнуть придурка в стену башкой. Так, чтобы еще сверху грохнулось что-нибудь потяжелее. Но он лишь моргает растерянно и чувствует, как под кожей разливается какое-то вязкое чувство, а Айзек чуть морщит нос, будто улавливает запах тоски и отчаяния, разъедающих Уиттмора, расщепляющих парня на атомы.

- Нам надо поговорить.

- Не о чем.

И зачем-то продолжает раздеваться, неподвижно глядя в глаза. Такие ледяные, что мороз ползет по коже, покрывая мурашками. И это не приглашение, нет. Скорее намек: “Уходи, убирайся, проваливай”.

- Я не уйду. Я заебался, что ты бегаешь от меня, как от заразного. Месяц прошел, Джексон...

- И ты ни хера за месяц не понял? – Сипло, испуганно как-то, аж самому стремно.

- Я целый месяц слушал, как колотится твое ебаное сердце, когда ты мимо идешь. И, думаешь, я не чувствую твой взгляд? Часами, Джексон.

- Глючит тебя, кудряшка...

Прозвище слетает с губ легко и непринужденно, и лед в глазах вдруг тает, растекаясь по радужке яркой лазурью.

- Глючит, говоришь...

Горячая ладонь опускается на тонкую ткань боксеров, облепившую бедра и налившийся член так плотно, что еще немного, и лопнет по шву.

- И это мне кажется?

Жарким дыханием по линии скул. Красивый. Такой красивый, что больно дышать.

- Лейхи... – Хрипло, с каким-то болезненным присвистом. – Лейхи, не...

- Хочешь, чтобы я остановился?

“Блядские, блядские губы”, – перезвоном трезвонит в голове, пока Уиттмор пытается протолкнуть воздух сквозь пересохшее горло.

- Нет. Не смей.

И дергает на себя, сжимая пальцами обтянутую джинсами задницу.

====== 32. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 32. Джексон/Айзек http://cs622425.vk.me/v622425352/4eeb5/Q6XR6TqvWdI.jpg

- Джексон?

Мягкий бархатистый голос в трубке звучал как-то настороженно, и Уиттмор мгновенно напрягся, стягивая с лица черные очки.

- Айзек, скажи мне, что ты уже вылетел. Или хотя бы подъезжаешь к аэропорту.

Он улыбнулся, так ясно представив, как Лейхи хмурится, покусывая губу, будто волчонок стоял сейчас перед ним. Вспыхнувшее было раздражение рассеялось, как только Джексон услышал этот волнующий голос, пускающий сотни мурашек по коже.

Как же я соскучился по тебе…

- Я еще дома! – Выпалил Лейхи, и Уиттмор застонал в голос. – Я знаю, что Лидия спустит с нас три шкуры, если мы опоздаем на праздничную вечеринку, но, блять, Джексон! Я помню, что ты выбрал в подарок колье с сапфиром Марии Румынской, и я даже думать боюсь, кому под юбку или в брюки ты там залез, чтобы заполучить это украшение. Но я не хочу приезжать с пустыми руками.

Господи, за какие прегрешения ему досталось это нескладное упертое недоразумение? Был бы он сейчас рядом, затащил бы без долгих разговоров себе на колени, заткнул рот губами…

- Если хочешь успеть на самолет, выезжать надо прямо сейчас, – одна только мысль об этих сладких губах и влажном языке заставляла кровь в голове шуметь, а дыхание – сбиться. – Пожалуйста, Айзек. С подарком мы все решим, если ты хочешь…

- Я не виноват, что Крис сорвался еще на рассвете и умотал в аэропорт, я проснуться даже не успел. А теперь добираться одному… И этот подарок.

Он продолжал свой возмущенный монолог, кажется, даже не услышав слов своего парня. Джексон выдохнул шумно, надеясь, что ослышался. Потому, что они все обсудили и решили уже давно, а теперь…

- Крис Арджент, Айзек? Опять? Скажи мне, что он не ночевал у тебя! Вообще, какого хера охотник забыл во Франции? Он же в Бейкон Хиллс вернулся…

Отхлебнул черный обжигающий кофе, стараясь смыть противный кислый привкус с языка. Получилось плохо.

- Джексон, не начинай! – Голос сорвался почти на ультразвук, и Уиттмор снова поморщился, отодвигая телефон подальше от уха. Так ж, мать твою, и оглохнуть недолго. – Я тебя две недели не видел! Где тебя, сука, носило в прошлый уикенд? Променял меня на прием у королевы-матери. Между прочим, твоя очередь была приезжать! А я в Лондон больше ни ногой, так и знай. Там холодно. И туман такой, что до костей пробирает. Какого черта я должен покидать теплый Буживаль ради высокомерного оборотня, который забивает на меня через раз?! А в Лондоне этом твоем даже шарф не спасает… Шарф… Я придумал, подарю Эрике шарф.

Джексон почти в голос застонал, представив, как Лейхи бросает все и носится по бутикам и салонам в поисках самого стильного шарфа для самой экстравагантной волчицы стаи.

- Айзек, малыш… Не уверен, что у тебя есть время на магазины…

- При чем тут магазины, Джексон? – Оборотень представил, как его волчонок раздражено фыркает, прикрывая трубку ладонью, как запускает пальцы в волосы, нервно взбивая непослушные кудряшки. – Тем более, на них времени действительно нет. Свяжу сам по дороге. Ты знаешь, что я смогу. Лететь все равно несколько часов, плюс пробки по дороге в аэропорт.

Уиттмор прыснул в кулак, представляя Лейхи, деловито стучащего спицами, и его охуевших попутчиков. Но да, волчонок умел. Не зря все его квартира, как и комната Джексона в Лондоне, была завалена многочисленными шарфами, вязаными ковриками, наволочками для подушек, пледами… Айзек все грозился связать ему свитер, но, видимо, руки пока не дошли.

- Ладно, кажется, такси сигналит внизу. Увидимся через несколько часов. Люблю тебя.

Чмокающий звук, видимо, означал воздушный поцелуй, предназначенный Джексону. Парень облизнул губы, представляя другую, более откровенную картинку, которую он воплотит в жизнь сразу, как только встретит Лейхи в аэропорту, и они доберутся до лофта… А, может быть, и до дома они ждать не станут.

- Ты мне зубы-то не заговаривай. – Грозно рыкнул оборотень, почему-то солнечно улыбаясь. – Про Криса ты мне еще объяснишь. … И вообще, Лейхи, хватит болтаться тебе одному. Готовься паковать чемоданы.

И отключился, оставив Айзека растерянно моргать и пытаться понять, что его бойфренд имел ввиду. Джексон потянулся, разминая спину, залпом допил остывший кофе и поднялся, подхватывая сумку с пола. Кажется, объявили регистрацию на рейс до Калифорнии.


Айзек осторожно приоткрыл дверь, просовывая кудрявую голову в образовавшуюся щель. Потянул носом, вдыхая витающие в воздухе ароматы пряностей, жаркого, взбитых сливок, клубники… Из гостиной доносился громкий гомон, видимо, все уже собрались.

- Черт, так и знал, что мы опоздаем. Это ты виноват, – и укоризненно зыркнул на парня, с невинным видом застегивающего штаны.

- Кажется, только начали, не суетись. – Джексон пожал плечами и звонко чмокнул Айзека куда-то в скулу, прямо над ярким засосом, что уже начал бледнеть. – Доставай наш подарок.

- Подарки, – поправил кудряшка, роясь в рюкзаке. – Надеюсь, ей понравится.

Держась за руки, они распахнули двери, шагая вперед. Джексон присвистнул, заметив прямо посреди лофта виновницу торжества на высоком импровизированном троне с золотой короной на голове. Хм… может быть, за этим Арджент мотался во Францию? Чтобы стянуть реликвию из Лувра?

- Вы опоздали… – Лидия нахмурилась и притопнула ножкой, осуждающе глядя на оборотней. Лейхи попытался спрятаться Джексону за спину, но тот лишь приобнял бойфренда рукой и улыбнулся так обворожительно, что Мартин невольно заулыбалась в ответ.

- Мой самолет задержали на час. Не злись, милая банши, сегодня ведь праздник. Эрика, как я рад тебя видеть, дорогая.

Пихнул Лейхи в бок и тот достал мягкие красиво перевязанные свертки и протянул похожей на принцессу девушке.

- С Днем рождения, Эрика. Мы тут с Айзеком кое-что приготовили. Говорят, что сапфир укрощает страсти. – Уиттмор осторожно открыл коробочку и достал украшение. Кажущийся огромным насыщенно-синий сапфир будто подмигивал девушке. – Ювелиры огранили этот камень более 100 лет назад. Его носили королевы и принцессы, но такой красивой и очаровательной владелицы у камня еще не было.

- Бля, че за пафос, Джексон? – Лейхи дернул его за рукав и заулыбался, глядя в мерцающую лазурь, затопившую радужку. – Эрика, Джексон хотел сказать, что мы желаем тебе всегда оставаться такой же прекрасной, доброй, заботливой. Мы любим тебя, подружка, и очень-очень скучаем там, в далекой Европе. Ну, а укрощение страстей… уверен, ты укротишь любого, принцесса. Как уже успела укротить нашего Бойда, – и быстро спрятался за спину Уиттмора от грозно рыкнувшего на него темнокожего оборотня.

- А еще Айзек связал для тебя шарф, пока летел сюда в самолете, – ехидно хмыкнул Джексон, заставив волчонка сравняться по цвету с разлитым по бокалам вином. – Это чтобы ты не замерзла, когда приедешь навестить нас. В Лондоне сейчас холодно. – И подмигнул хлопающему длинными ресницами Лейхи.

Они наклонились, одновременно целуя девушку в щеки. Кто-то сделал музыку громче. Веселье продолжалось.

- Что ты имел ввиду? – Часа через два Айзек, не выдержав, дернул Джексона за рукав, привлекая внимание. – Навестить НАС в Лондоне? Ты о чем вообще?

- О том, что ты переезжаешь ко мне, горе луковое. Я заебался, что Арджент таскается к тебе, как к себе домой...

Джексон усмехнулся, обнимая парня за плечи.

- Но я и так живу в его квартире... – Айзек тряхнул головой, пытаясь увернуться от поцелуя.

- Тем более. Не спорь, ладно? Это не обсуждается.

И накрыл ртом влажные, розовые губы, обрывая все дальнейшие возражения.

====== 33. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 33. Джексон/Айзек http://cs625122.vk.me/v625122352/497b8/JN5aWA4KqD4.jpg

http://cs625122.vk.me/v625122352/497bf/Ey4KSyboHhE.jpg

- Не ври мне, Джексон, только не ври.

Он не плачет, хотя слезы клокочут в горле, разъедают глаза серной кислотой, но Лейхи лишь вздергивает подбородок, смаргивая грусть и обиду с ресниц, и взгляд его режет будто ножом, он знает это точно, чувствует волка, свою пару, что вздрагивает и будто сжимается, чуть опуская голову.

- Не устраивай сцен, Айзек. – Уиттмор шипит сквозь стиснутые зубы, и на скулах (господи, эти скулы!) ходят желваки. И это такой диссонанс с тем, что оборотень чувствует в эту минуту, что Лейхи стоит большого труда не ебнуть его кулаком промеж глаз прямо сейчас.

Потому что – блять, сколько можно уже?

- Ты заебал меня, Джексон. Ты и твое вранье. Твои отговорки, твой похуизм. Ты эгоист, Уиттмор, и умеешь любить лишь себя.

- Айзек... – Резкий испуганный выдох, и страх в глазах цвета сухого льда становится осязаемым. Он точно знает, что может нащупать его прямо сейчас, стоит лишь руку протянуть. – Айзек, не надо.

- Ты пришел ко мне сам, помнишь? Сидел у кровати, и мы разговаривали всю ночь, и даже не заметили, что это была ночь полнолуния. И в следующее полнолуние ты пришел снова, а потом стал приходить чаще, чем раз в месяц. Ты помнишь, как впервые поцеловал меня, Джексон? Вижу, что помнишь. Это всегда был ты, понимаешь? Каждый следующий шаг делал именно ты. Я не просил.

- Но и не отталкивал! – Уиттмор почти кричит, и Айзеку так хочется обхватить ладонями виски и сжать голову, чтобы череп треснул, а мозги выплеснулись на асфальт. Может быть, это поможет хоть на секунду забыть, отвлечься... забить на этого самовлюбленного сученыша...

Как же я тебя ненавижу.

- Дай мне еще время. Немного. Я прошу тебя, Айзек. – Шепотом, нервно облизывая пересохшие губы.

Лейхи чувствует, как отчаяние пульсирует в каждом слове, как печаль затягивает свинцовые глаза дымкой тумана.

- У тебя было четыре месяца. И есть сегодняшние день и ночь. До того, как взойдет солнце. Если. Если решишь оставить, как есть, я пойму. Но. Мое окно будет закрыто.

И уходит, закутываясь в шарф, как в броню. Тонкие пальцы зябнут, будто они не в Калифорнии, а где-нибудь на Аляске в разгар зимы. Джексон молчит, но тяжелый взгляд буравит затылок все время, пока Лейхи не сворачивает за угол.


Когда солнце лижет горизонт, скатываясь все ниже, стая устраивает вечеринку у озера за почти отреставрированным особняком Хейлов. Айзек не собирался присоединяться, но ноги сами принесли его на поляну. Оборотни глушат пиво с аконитом и хмелеют на глазах. Дерек, не стесняясь, лапает Стилински за задницу, а тот лишь растягивает губы в пьяной ухмылке и трется об альфу всем телом. Бойд и Эрика отплясывают у костра, а Скотт хвостом таскается за охотницей, почти заглядывая ей в рот.

Это весело, наверное, и легко. И Лейхи думает, что прийти сюда было не такой уж плохой идеей, пока взгляд не спотыкается о банши с припухшими, исцелованными губами. Она тянется наманикюренными пальчиками к рубашке Уиттмора, ловко расстегивает мелкие пуговки, а оборотень лишь урчит довольно, притягивая девушку ближе, когда она ведет ладошкой по загорелой коже груди.

Воздух в легких не кончается, и земля не шатается под ногами, туман не застилает глаза. Просто тело становится вдруг легким-легким, невесомым, как облачко пара, что, вырываясь изо рта, поднимается в черное, кажущееся стеклянным небо.

Он лишь кивает каким-то неоформленным даже мыслям, и плотнее запахивает пальто, шагая в темноту. Джексон вскидывает взгляд, пронзает им насквозь, будто отравленным аконитом кинжалом. Быстро целует Лидию в щеку и идет к Лейхи, прямо сквозь кусты и бурелом, преградивший дорогу.

- Айзек, я...

- Я думаю, ты выбрал, малыш.

Улыбается так горько, что стягивает виски тугой пружиной. А Джексон задыхается от этого “малыш”, потому что...

- Не уходи, не прощайся. Я... я не смогу без тебя, Айзек.

- Ты ни разу не подумал о том, чего не смогу я. Развлекай свою даму, Джекс.

Он больше не слышит, что говорит оборотень торопливо, глотая окончания слов. Не слышит просьбу, почти мольбу, в речитативе из фраз и междометий. Похуй, плевать...

Кажется, Арджент говорил, что не прочь взять попутчика до Парижа...

“Но я же... я же люблю тебя, блять! Так люблю тебя!”, – шепотом ветра в высоких кронах деревьев.

====== 34. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 34. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c622216/v622216352/3aea6/UEJ-_AhD0ac.jpg

- Думаешь, самый умный здесь? Или решил, что, раз твой папаша – шериф в каком-то Богом забытом городишке, можешь безнаказанно заниматься самодеятельностью? Или выговор, может, хочешь?

“Хочу твой язык в мой рот”, – думает Стилински, стараясь не ухмыляться. Он смотрит в глаза своего нового напарника и почему-то вспоминает, что такого же насыщенного зеленого оттенка было небо перед тем ураганом. “Виктория”? “Катрина”? Черт, да что за мода давать разрушающей стихии красивые женские имена?

У Хейла улыбочка такая ласковая и нежная, что коллеги обходят их за версту, опасливо оглядываясь. Руки сжаты в кулаки, и Стайлзу большого труда стоит не пялиться на перекатывающиеся под кожей мышцы.

- Блять, Стилински, я сам бы голову в пекло сунул за своего бро, и понимаю, что значит для тебя МакКолл, но есть такие вещи, как прямые приказы начальства. Нахера ты под пули полез? Что, если бы тебя подстрелили?

- Слушай, Дерек, не заводись.

Голос хрипловатый, с эдаким придыханием. Хейл чувствует, как мурашки ползут по затылку. Он сгребает ладонями форму пацана (всего лишь пацан, Дерек! Просто пацан! Зеленый, как авокадо, которые ты терпеть не можешь) и притягивает к себе, опаляя горячим дыханием. Почти обжигает на самом деле.

- Не заводиться? А ребят Девкалиона ты тоже просил не заводиться? Переждать перед тем, как нашпиговать твою тупую башку свинцом?

- Сука, Хейл, да в чем проблема-то? Никто же не пострадал, и мне удалось уговорить их отпустить заложников.

Пальцы Дерека все мнут форму, обжигая сквозь тонкую ткань рубашки. А Стайлз сглатывает, представляя, как эти руки скользили бы по его обнаженному телу.

- Проблема в том, что, пойди все немного не так, и я отскребал бы твои мозги от асфальта.

Наверное, он понимает, что держит напарника за грудки слишком долго. Выпускает резко. Так, что Стилински почти врезается в стену за спиной. С трудом удается сохранить равновесие, но он больно впечатывается затылком в бетонную колонну, и закусывает губу, чтобы выступившие от боли и неожиданности слезы не брызнули из глаз.

- Эй... ты там в порядке? – Ласковая улыбочка, не предвещающая ничего хорошего, сменяется хмурым беспокойством, но Стайлз лишь закатывает глаза и машет рукой: “не парься, чувак, жить буду”.

А потом спешит к ковыряющемуся под капотом патрульной машины Лейхи, чувствуя, как скребет по затылку тяжелый взгляд Хейла.

- Проблемы с напарником?

Айзек весь перемазан машинным маслом, но небесно-голубые глаза чистые и почти прозрачные. Стайлз хмуро бурчит что-то, чувствуя кислый привкус на языке. Может быть, это и есть вкус разочарования? Или обиды.

- Скотт мог погибнуть, мы с детства дружим, как он не поймет, у меня никого ближе нет. И почему мне достался такой бездушный чурбан в напарники? Задница у него, правда, потрясающая, – мечтательно причмокивает вдруг он, и Лейхи закатывает глаза.

- А еще этот о-мой-бог-пресс, мускулы. ... Щетина! Как я мог забыть про щетину?

Ржет, как довольный конь, когда Стилински отвешивает ему шутливый подзатыльник. Легко ему прикалываться, как же, когда у самого в напарниках гребаное совершенство, на которое Лейхи разве что не молится. В этот момент совершенство выходит из участка, поправляя отглаженную форму. Какого хрена Уиттмор умудряется всегда выглядеть, как фотомодель? Даже после перестрелки.

- Тебя там Финсток вызывает, – небрежно (почти брезгливо) бросает Джексон Стайлзу и подтаскивает Айзека к себе за ремень. – Я соскучился, малыш.

Блять, да они и десять минут вдали друг от друга не могут. Это не зависть, нет, убеждает себя Стилински, когда, опустив голову, плетется по темному коридору в кабинет в комиссара. Настроение портится окончательно, когда Финсток начинает орать, выпучивая глаза и брызжа слюной. Дерек молча стоит в стороне и смотрит из-под нахмуренных бровей, скрестив на груди руки. Стайлз представляет, как твердые губы напарника скользят по груди, спускаясь к животу. Вопли начальника превращаются в незначительный фоновый шум...


В следующее дежурство Стайлз зевает так широко, что Хейлу в какой-то момент кажется, что его невозможный рот попросту разорвется. Он честно старается не пялиться на влажные розовые губы и на россыпь родинок, что сползают с лица на шею и теряются под воротником форменной рубахи. Он пересчитал бы их пальцами, а потом повторил весь путь своим ртом, легонько посасывая нежную кожу... или наоборот – втягивая так сильно и глубоко, чтобы оставшиеся пунцовые засосы кричали каждому встречному – не трогать! мое! помечено Дереком Хейлом!

- Это что? – В пятый, кажется, раз спрашивает Стилински, с удивлением глядя на впавшего в прострацию напарника, который зачем-то продолжает толкать ему в руки картонный стаканчик.

Дерек моргает несколько раз, возвращаясь в реальность. Кажется, или легкая краска смущения действительно заливает это непроницаемое лицо?

- Твой кофе, – он снова сдвигает брови – вылитый дикий волк, блин.

- Ты никогда не покупал мне кофе, – замечает Стилински, но стакан забирает, стаскивает крышечку и сует свой нос чуть ли не в сам дымящийся напиток. – С молоком и корицей. Мой любимый. Чувак, если бы не проработали вместе уже почти месяц, и если бы я, как мне кажется, не узнал тебя так хорошо, сказал бы, что ты пытаешься извиниться.

Из него слова вылетают со скоростью строчащего на передовой пулемета. А Хейлу едва удается не хлопнуть себя ладонью по лбу. Он лишь смотрит на напарника и задирает брови так высоко, что Стилински кажется – вот сейчас, они отделятся от тела и, превратившись, в черных неведомых птиц, улетят далеко-далеко.

- Пей свой кофе, Стайлз. Спящий на дежурстве напарник мне точно не нужен.

Ему не надо повторять дважды, Стилински жадно прихлебывает напиток, который кажется как минимум амброзией. На несколько минут в машине становится так тихо, что Дереку кажется, вот он умер и попал в рай.


*

Дежурство проходит спокойно. Перед тем, как отправиться в участок и сдать смену, Дерек без привычного раздражения смотрит на ковыряющегося в телефоне напарника, который даже кончик розового языка высунул.

- Надо же, ты умудрился не вляпаться в неприятности, поздравляю, – полушутливо бросает он, Стайлз что-то мычит согласно в ответ, хотя Хейл сомневается, слышал ли тот хотя бы слово. Он заводит мотор, и в этот момент их машину накрывает автоматной очередью из темного переулка напротив.

Даже не задумываясь, хватает Стилински за шкирку и выдергивает из машины, а потом вместе с ним падает плашмя на землю. Они оказываются зажаты в узком пространстве между стеной и автомобилем. Он прижимает пацана к асфальту и накрывает собой, вжимаясь лицом куда-то в шею.

- Блять, я дышать не могу, – жалуется Стайлз, ерзая под напарником. Кажется, что сердце Дерека колотится прямо о его спину, отдаваясь раскатистым гулом в затылке. – Дерек, слезь с меня. Слышишь же, не стреляют уже.

- Угу, слезь и получи пулю между глаз. Не дергайся, недоразумение, – шипит он и зачем-то трогает губами его красивую шею.

- Эй, ты чего? – Шепотом спрашивает Стайлз, который, кажется, даже дышать перестал.

- Ничего, – так же шепотом отвечает Хейл и касается кожи кончиком языка.

Он так и не понимает, как мальчишке удается извернуться таким образом, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Эти глаза – словно блюдца, и он может поклясться, что видит, как их затягивает дымка влечения, а еще Дерек на все сто уверен, что парень чувствует, как в него упирается стояк Хейла.

- В нас тут стреляют вообще-то, – выдыхает Стилински и снова облизывается.

Дерек согласно мычит и накрывает этот болтливый рот своими губами.

- Крайне непрофессионально, офицер, – успевает брякнуть Стайлз прежде, чем язык Дерека в буквальном смысле обрывает этот нескончаемый поток слов.

====== 35. Эйдан/Итан/Денни ======

Комментарий к 35. Эйдан/Итан/Денни Итан/Эйдан, Итан/Денни

https://pp.vk.me/c627922/v627922352/46b67/5sH9p50Bt-c.jpg

- Слушай, хватит бегать за МакКоллом, как собачонка. То, что нам нужен альфа, еще не значит...

Эйдан сбивается на полуслове, и Итан видит, как зрачки брата расширяются от удивления, а сам он почему-то вдруг отчетливо пахнет злостью, приправленной чем-то невыносимо-горьким.

- Что там? – Он начинает разворачиваться, но близнец обхватывает пальцами гладкий подбородок и целует, раздвигая языком твердые губы. Глубоко. Отчаянно как-то.

- Там ничего и никого кроме глупых человеческих школьников. – Неразборчиво бормочет Эйдан в губы брата, что пахнут ежевикой и сладким мокаччино.

Итан расслабляется на мгновение и отвечает на поцелуй, но сразу упирается ладонями в широкие плечи, почти отталкивает брата. А у того вид не виноватый, но какой-то до одури расстроенный, и где-то в мозгу тревожным колокольчиком звенит: “Не оборачивайся, не смотри”. Но он все же смотрит. Оборачивается, зачем-то вцепляясь в руку брата, будто клещами.

А потом видит его. Дэнни Махилани. Красавчика Дэнни, что сидит на скамейке неподалеку от стоянки школьных автобусов и смеется раскованно, запрокидывая голову назад. У него ямочки на щеках, которых совсем недавно Итан так любил касаться губами, а в глазах будто отражается солнце, и улыбка – она ослепляет. И этот нескладный белобрысый парень из команды по лакроссу, Итан и имени-то его не помнит (или не знал никогда) – он смеется вместе с Дэнни и касается пальцами смуглой руки. И это как взрыв гранаты в голове, как удар битой по затылку с размаха, как гребаное небо, падающее на землю, размазывающее по грязи тоненьким жалким слоем.

- Не надо, пожалуйста. Итан.

Не слушает, скидывает руку брата и прет вперед, как внедорожник, чувствуя, как пульсирует кровь в венах.

- Итан, остановись!

Но голос Эйдана раздается будто откуда-то из-под воды, а смех Дэнни впитывается под кожу и зудит там, и хочется разодрать собственные артерии к херам, а лучше – выдрать позвоночник из этого блондинчика, а потом смастерить из него рождественскую гирлянду. Подушечки пальцев начинают нестерпимо чесаться, и он с трудом сдерживает обращение, хотя сдерживаться как раз-таки не хочется, но если Дэнни увидит...

- Ты с ним порвал, помнишь? – Шипение раздается над самым ухом, и сильный удар отбрасывает в сторону.

Итан оскаливает клыки и позволяет когтям прорезать мягкую плоть, вырываясь наружу.

- Это все ты. “С тобой он не будет в безопасности, братик”, – кривляется, передразнивая, а у самого слезинки застыли на длинных изогнутых ресницах. – Ненавижу!

- Замолкни уже, – прижимает всем телом к какой-то стене и ведет губами по линии скул. Итан уворачивается, но Эйдан всегда был чуточку сильнее близнеца.

- Ненавижу тебя, – рваный всхлип в шею.

- Никто не сможет чувствовать тебя, как я. – Глотая рыки и тихие стоны. – Никто, Итан. Никогда.

И Итан сдается, запускает пальцы в короткие жесткие волосы, дергает на себя, целуя исступленно, потеряно. А потом хватает за ворот тонкой кофты и дергает в стороны, мелкие пуговки ссыпаются под ноги, а он скользит ладонями по этому совершенному телу, выводит языком узоры на коже. Целует, кусает, снова целует...

И задорный смех Дэнни Махилани становится тише, пока не исчезает, тонет, растворяется в шумных звуках дыхания и сбивчивых стонах.

====== 36. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 36. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c628231/v628231352/1e4a5/GAoMpjkGcPo.jpg

Солнце хлещет через распахнутую на террасу дверь, отражаясь ото всех стеклянных и блестящих поверхностей вокруг, и солнечные зайчики озверевшим табуном мечутся по помещению, один из них прыгает на темный затылок Дерека Хейла, и Стайлз, поймав точно такого же любопытным вздернутым носом, оглушительно чихает, а потом подходит ближе, чтобы взъерошить черные волосы своего волка.

- Свободно мог поспать еще с полчаса, – хмыкает Хейл, помешивая что-то в кастрюле. – Спишь на ходу.

- Без тебя там холодно и пусто, – Стайлз широко зевает, а потом облепляет мужчину руками, прижимаясь щекой к широкой спине.

- Холодно в такую жару. Ага, – Дерек неопределенно хмыкает, но даже не видя сейчас его лица, Стилински знает, что тот улыбается. Ярко и солнечно, как все это утро.

На нем сейчас белая футболка и джинсы, а Стайлз напялил одну из дерековых толстовок, которую, очевидно, раздобыл в комнате. Потому что очередная клетчатая рубашка без единой пуговки (все они остались на полу. опять) валялась где-то под кроватью, наверное.

- Ты планомерно уничтожаешь мой гардероб, – мычит помятый и заспанный Стайлз, будто мысли оборотня читает.

Эй, это Дереку положено быть таким проницательным. Но. Черт. Это же Стайлз. Неугомонный, нелепый и такой теплый, что о него руки можно греть холодными зимними вечерами.

- Может быть, нам удастся изменить стиль твоей одежды?

Мальчишка вскидывается, резко отскакивая от оборотня на пол-кухни, прищуривает свои глаза цвета крепкого, дурманящего рассудок коньяка.

- Ненавидишь мои рубашки значит?

“Обожаю твои рубашки”, – думает Дерек, все еще улыбаясь. Черт, рядом с этим созданием он улыбается больше, чем за всю свою предыдущую жизнь.

“Обожаю твои рубашки. Обожаю тебя, недотепа. Мой недотепа”

- Треснул бы в лоб, да руки заняты, – Хейл и бровью не ведет, продолжая помешивать неведомое варево.

Стайлз тут же успокаивается, будто и не заводился за секунду до этого.

- Решил загипнотизировать кастрюлю? – Он устраивает свою задницу на табурете прямо возле окна и жмурится, подставляя лицо потоку яркого света. Света, что высвечивает каждую родинку на этой идеально гладкой коже. Родинки, каждую из которых Дерек безошибочно найдет и с закрытыми глазами. Находит – каждую ночь и каждый день.

- Решил откормить кое-кого. Потому что, когда шериф прибудет с проверкой через пару недель, наделает в твоем оборотне дырок, когда увидит, что ты превратился в обтянутый кожей скелет.

- Эй! – Стилински взмахивает руками и почти падает со своего ненадежного насеста, но Хейл в последний момент подхватывает у самого пола.

Чертова волчья супер-реакция.

- Между прочим, я пару фунтов прибавил, – ворчит волку в шею, будто оправдывается. А у Дерека мгновенно немеют кончики пальцев, и он зарывается лицом в шевелюру своего парня, шумно втягивая запах ментолового шампуня и почему-то круассанов. – И папа не такой...

- Угу, – мягко ворчит Хейл, проглаживая гладкую спину под теплой толстовкой. – А кто наставил на меня табельное после того, как узнал, что мы переезжаем в Нью-Йорк? И теперь является с проверками два раза в месяц с эдаким суровым видом. Я не против его визитов, конечно, но...

- Он тебя любит, – Стайлз плавится и гнется под прикосновениями своего волка, он сейчас как растаявший на солнце шоколад. Полгода прошло, а каждый день – как начало медового месяца. – И я тебя люблю, – бормочет уже куда-то в поцелуй, чувствуя, как щетина царапает кожу лица. – Колючий ты у меня, – и это не звучит, как претензия или упрек. – Постой, а как же работа, волчара? Ты ж везде опоздал!

И снова Дерек смеется, запуская пальцы в мягкие пряди и чуть оттягивает назад, чтоб удобнее было целовать губы, подбородок, скулы.

- Уик-енд, Стайлз. Какая работа? И какие к черту опоздания, если это наша компания?

Наша.

Стайлз довольно урчит и начинает стаскивать с Дерека футболку. Почему нет? Выходные же.

====== 37. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 37. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c627129/v627129352/28998/MK-L12pDpvs.jpg

- Хочу ребенка, – буркнул Айзек застегивая рубашку.

Джексон поперхнулся воздухом и выбрался из-под одеял, надеясь, что ослышался.

- Что, прости?

Айзек с невозмутимым видом взъерошил и без того растрепанное гнездо на своей голове. Золотистые прядки запрыгали упругими пружинками, которые так хотелось оттягивать пальцами, а потом целовать шею у кромки волос... Джексон решил сосредоточиться на том, что говорит его парень, а не думать, как бы затащить его назад в кровать.

- Ребенка хочу, – кудряшка упрямо притопнул ногой и глянул на Уиттмора так жалобно, что в груди что-то немедленно екнуло и стало быстро-быстро плавиться. – Маленького и лупоглазого, чтобы пускал слюни и дергал за волосы, агукал без конца и дрыгал крошечными ножками. И чтобы ямочки на щеках... как у тебя.

Он вдруг замолчал, будто смутившись, и торопливо принялся натягивать штаны. Такие узкие, того и гляди лопнут по шву, выставляя напоказ восхитительную задницу Айзека Лейхи.

- Айзек, малыш, – Уиттмор тяжело вздыхает, опасаясь скандала, ступает босыми пятками на пол. – Какой нам ребенок сейчас...

Он хочет сказать, что еще рано, что они должны пожить для себя и посмотреть мир. Собирались же съездить к Ниагарскому водопаду и посмотреть Большой Каньон, побывать в Йеллоустоне, выбраться на Остров Пасхи и увидеть наконец-то своими глазами дворцы русских царей под Петербургом. Он хочет сказать это и многое другое, но Лейхи поджимает губы и, торопливо кивнув, вылетает из спальни, громко хлопает дверью.

- Какой нам ребенок, ей-богу, у меня один уже есть, – бубнит себе под нос Джексон и, не удосужившись надеть даже трусы, шлепает в кухню.

Чашка крепкого кофе, и он придумает, что делать с этим избалованным великовозрастным мальчишкой.


Вечером Айзек упорно молчит, свернувшись калачиком в кресле. Он делает вид, что смотрит футбол, который терпеть не может, и листает какие-то страницы в своем телефоне, то и дело зависая на несколько секунд, будто что-то разглядывает. Мечтательная улыбка то и дело вспыхивает на красивом лице, но почти сразу он, будто опомнившись, снова натягивает маску безразличия и похуизма. Он каждый раз делает так, если чем-то расстроен. Джексон знает это так же хорошо, как и то, что Лейхи любит ванильное мороженое с кусочками шоколада, горькие грейпфруты, горячий ромовый пунш и мягкие булочки с тмином. А еще он любит ходить по дому в его, Джексона, рубашках, любит, когда Уиттмор наваливается сверху, целуя медленно и лениво – везде, куда получается дотянуться, любит, когда он хрипло выдыхает его имя, кончая...

Он знает, что делать, когда его мальчик обижен, а потому словно бы невзначай садится на подлокотник кресла и запускает руку в бронзовые кудряшки. Айзек напрягается, будто готовится прыгнуть, а потом просто стряхивает руку Уиттмора и открывает банку пива, которую все это время перекатывал в ладонях.

- Я с тобой не разговариваю, – сообщает он перед тем, как сделать большой глоток.

- Айзек...

- Я хочу ребенка. Это единственная тема, которую я согласен обсуждать.

И снова впяливается в экран, будто этот сраный матч – все, что его интересует на данную минуту. Джексон пинает диван, направляясь к выходу. Что за детский сад в самом деле? Ничего, когда Айзек отправится спать...

Но Айзек не отправляется. Он укладывается спать в гостевой, даже постель не разбирает. Наверное, мерзнет всю ночь, потому что его длинные конечности имеют привычку постоянно вылазить из-под одеяла, а Джексона нет рядом, чтобы согреть. Уиттмор дергается и психует, умудряется сломать кофе-машину и утром вылетает из дома злой, как черт, на два часа раньше, чем обычно.

Его хватает на два с половиной дня. А потом Джексон сдается и отправляются с сияющим, как рождественская елка, Лейхи по магазинам покупать кроватку, коляску, подгузники, бутылочки и всякую прочую лабуду – что там еще нужно младенцам?

Кажется, он смиряется, что совсем скоро их жизнь превратится в ад, состоящий из пронзительных воплей, слюней и какашек, подгузников и прочих житейских радостей.


- Привет. Рад, что вы пришли, – Айзек появляется на пороге, он какой-то лохматый и взбудораженный. Говорит неожиданно тихо, почти шепчет. А еще крадется на цыпочках – и это то, чего Лейхи не делал вообще никогда, даже когда в детстве в прятки играл. – Постарайтесь не шуметь. Макс недавно уснул, и если мы его разбудим, Джексон всех на ленты порвет.

Дерек, нагруженный ворохом из пакетов и коробок, перевязанных небесно-голубыми ленточками, лишь вскидывает брови, Стайлз придерживает дверь, помогая ему пройти, Эрика и Бойд тихонечко ржут, прикрывая ладонями рты, Лидия машет рукой, призывая всех ускориться и одновременно что-то быстро печатает в телефоне (наверное, очередную смс-ку Эйдану), а Скотт тянет Эллисон за рукав, почти подпрыгивая на месте от нетерпения.

- Ребенок, Элли, я хочу увидеть этого чудо-ребенка, – бормочет МакКолл и прет, как вездеход по бездорожью. Эллисон накрывает его руку своей, и этого достаточно, чтобы волчонок угомонился.

В гостиной царит полумрак и какая-то ненормально-идеальная чистота. Как в операционной, думает Скотт, рассеянно озираясь.

- Постарайтесь не орать, как на матче по лакроссу, – просит Джексон. У него мешки под глазами, но рожа такая довольная, что стая невольно начинает улыбаться, толкая друг друга локтями.

- Пива хочешь?

Слабый кивок, и Айзек пихает ему ледяную бутылку, опускает руки на плечи, массируя затекшие мышцы, поглаживает затылок. Джексон прикрывает глаза и разве что не мурлычет от удовольствия. Тут же из спальни, дверь в которую плотно закрыта, доносится едва слышное кряхтение. Уже через секунду Уиттмор скрывается с глаз, бормоча что-то про слонов в волчьих шкурах.

Лидия отрывается от телефона, похлопывая расстроенного Лейхи по плечу.

- Детка, кажется это ты хотел маленького, а Джексон разве что к кровати тебя не пристегивал, доказывая, что вам это не нужно. Сладкий, как получилось, что вы вдруг поменялись местами?

- Сам в шоке, – бросает кудряшка и одним глотком осушает почти полную бутылку пива, забытую Джексоном.

Меньше, чем через полчаса Уиттмор возвращается. У него в руках крохотный сверток, из которого торчат сжимающиеся в кулачки ручонки, а еще любопытное личико с глазищами на пол-лица: ярко-голубыми, как высокое чистое небо. В точности, как у Айзека Лейхи.

- Народ, знакомьтесь, это наш Макс! – Джексон гордо приподнимает ребенка, демонстрируя каждому по очереди, а потом, когда мелкий начинает кряхтеть, прижимает к себе и шепчет что-то успокаивающее.

- Эм... ребят, а вы уверены, что Айзек точно не его биологический отец? – Осторожно спрашивает Стайлз и на всякий случай прячется за спину Хейла.

- Правда ведь похож? – Джексон раздувается от гордости, как павлин, будто это неожиданное сходство – всецело его заслуга.

Наверное, вопрос считается исчерпанным, потому что девчонки немедленно начинают лепетать что-то бессвязное, пытаясь взять Макса на руки, что на самом деле бесполезно, потому что Уиттмор не наседка даже, а коршун или волчица, что начинает рычать каждый раз, как кто-то тянет руки к ее ребенку.

Вот это номер.

Вскоре Джексон вежливо просит стаю убраться, потому что “Макс еще маленький, и его пугает такое количество посторонних людей и незнакомых запахов, он переутомится и будет плохо спать, у него разболится животик...”.

Айзек закатывает глаза и провожает друзей до дверей. Пытается извиняться, но его лишь сочувственно хлопают по плечам и советуют запастись терпением.

- ..Но Дерек, подумай хотя бы. Ты видел, он такой маленький, милый... – слышит Лейхи сбивчивый монолог Стилински перед тем, как повернуть ключ в замке.


Проходит пара недель, но в их доме мало что меняется.

- Джексон, я соскучился по тебе. – В его голосе отчаяние мешается с обидой, но Уиттмор лишь мычит в ответ что-то невразумительное и снова принимается щекотать носом пузо Макса, который при этом пытается ухватить его то ли за ухо, то ли за нос.

- Ты же устал, на пределе уже. После того, как ребята заходили, ты из дома ни разу не вышел, только с Максом погулять. На работе отпуск бессрочный взял, а сам даже спишь в детской. Может быть, мы няню наймем? Сходим с тобой куда-нибудь – на пару дней в горы или к морю, как летом хотели...

Он говорит, захлебываясь и торопясь, словно пытается как можно скорее донести до Джекса все, что его так волнует, тревожит, но парень вскидывает на него опешивший взгляд, где у зрачков, Лейхи видит это очень хорошо, как трещинки на стекле, разбегаются яркие лазурные прожилки.

- Няню, Айзек? Ты в дуб въебался или где? Ты доверишь нашего сына абсолютно чужому человеку? Постороннему?!!! А если у него живот заболит или зубки резаться начнут?! Уедешь на несколько дней, оставишь его тут одного, чтобы он решил, что мы его бросили?!? Да что с тобой происходит вообще? Это же наш сын, Айзек! Мой и твой!

Ребенок хнычет, недовольный, что про него так надолго забыли. Джексон мгновенно оказывается рядом, хватает на руки и начинает укачивать и твердит что-то вроде: “Тише-тише, карапуз, чего разорался? Папа Джексон здесь, я никуда не ушел, видишь...”

- Видишь, что ты наделал! Макса напугал.

“Да пошел ты”, – думает Лейхи, глотая обиду, но не говорит ничего, просто выходит из комнаты, стараясь не разреветься, как девчонка.


Широкая кровать кажется холодной и такой пустой без Джексона. Айзек ворочается уже несколько часов, но больше не пытается уснуть, прислушивается к тихому пению, что раздается через стену в детской. Слезы копятся под веками и разъедают глаза, он жмурится, чтоб удержать их внутри.

“Я хотел семью, Джексон, но никогда не думал, что потеряю тебя. Не думал, что мне будет так одиноко в нашей кровати”

Дверь тихо скрипит, отворяясь. Уиттмор заходит, стараясь не шуметь, откидывает одеяло, придвигается ближе, изо всех сил стараясь не разбудить спящего, как ему кажется, парня. Айзек распахивает глаза и смотрит, не мигая. Джексон протягивает руку и ведет по щеке, будто извиняется.

- Айзек, малыш.

Лейхи хлюпает носом и зачем-то пытается отодвинутся, но его обхватывают поперек ребер и тянут к себе. А потом Джексон утыкается носом в макушку, вдыхает терпкий любимый запах, ведет губами по лицу, собирая соленые капельки влаги, а руки скользят по гладкому телу, которого он не касался так долго.

- Айзек Лейхи, я же люблю тебя. Простишь меня? – Шепчет он, накручивая на пальцы золотистые пружинки волос. – Лейхи... у нас уже сын, а ты все еще Лейхи, какого черта, Айзек?

- Джексон, ты умом тронулся? – Шепчет Лейхи, улыбаясь прямо в поцелуй.

- Ты же мой. Только мой, – бормочет Уиттмор, а глаза блестят каким-то сумасшедшим светом, как будто у него лихорадка. – Выйдешь за меня?

Айзек не отвечает, он вдруг рывком опрокидывает друга на спину, вжимая в матрас, наваливается сверху, раздвигая языком его губы. Наверное, это “да”, думает Джексон, опуская ресницы.

====== 38.1. Скотт/Айзек/Джексон ======

Комментарий к 38.1. Скотт/Айзек/Джексон https://pp.vk.me/c630222/v630222352/412f/S_qHRHBwEWY.jpg

https://pp.vk.me/c630222/v630222352/4137/1e10eV1cbFI.jpg

Солнце слишком ярко светит в глаза, а Скотт улыбается слишком широко, слишком счастливо. У Айзека легкие горят и щиплет язык, но он рта раскрыть не может, чтобы сказать четыре коротких слова, которые разрубят этот запутавшийся узел, что стягивает горло колючей удавкой, мешает ловить кайф от лакросса и пары пива в компании друзей, мешает расслабиться, выпустить пар, отпустить чувства на волю.

Я не люблю тебя.

- Лидия устраивает барбекю вечером. Мы приглашены, – сообщает Скотт и тянется, чтобы сорвать похожие на колокольчики цветы. Сорняк, что пробился между плит на подъездной дорожке к дому МакКоллов.

Лидия Мартин и ее вечеринки с барбекю. Лейхи точно знает, что там будет Джексон и его охуенные скулы. И эти глаза, что будут смотреть, немного щурясь, и язык будет скользить по губам, словно провоцируя, завлекая. У него джинсы натягиваются в области паха даже сейчас, когда он просто вспоминает надменную усмешку этого самовлюбленного ублюдка...

Какой-то ебаный экзистенциальный кризис, не иначе.

- Я не пойду! – Выдыхает Айзек, чувствуя спиной растерянный взгляд. – Мне надо... эм... к контрольной готовиться.

Какая, мать твою, контрольная, если на улице – жаркий июль, и в школьных классах книжные полки скрипят от пыли, а краны в душевых тихонько ржавеют.

- Что-то случилось? – В голосе МакКолла такое искреннее беспокойство, что хочется немедленно пойти и удавиться в чулане. Или провалиться сквозь землю через прогнившую крышку заброшенного погреба. А сверху пусть засыплет землей и обломками. Может быть, не хватится никто? – Айзек, что происходит?

Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СКОТТ!!!

Беззвучный крик застревает в горле, и наружу вырывается лишь какой-то жалобный всхлип, напоминающий полу-плач.

Прости. Прости. Прости. Я не могу. НЕ ХОЧУ ТЕБЯ. Уже нет.

Серебристый Porshe проносится мимо по дороге, не снижая скорости. Айзек успевает рассмотреть высокомерный профиль. Идеальный. Совершенный. Который хочется сжать пальцами и целовать до тех пор, пока не сведет скулы.

- Айзек?

Телефон тренькает в кармане, и Лейхи лезет в узкие джинсы, хотя уже знает, кто ему написал.

“Я расстегну каждую пуговку на твоей блядской рубашке своими зубами. Сегодня, Лейхи”

И мерзко прищурившийся смайл с пошлым розовым языком, рождающий самые влажные ассоциации в воспаленном мозгу.

Пропади ты пропадом, Джексон Уиттмор!

Скотт задумчиво ведет ладонью по волосам и смотрит на Айзека пристально. Слишком пристально.

- Кто тебе пишет все время?

- Это Стилински. Знаешь же эту трещетку, – Айзек отвечает слишком быстро и неестественно улыбается. А еще напрочь забывает о том, что Стайлз уговорил Хейла на поход аж в Аппалачи, и уже дня два дозвониться до них было попросту невозможно – связь не ловит в такой глуши.

- Ничего не хочешь мне сказать?

Лейхи качает головой, и упругие пружинки, будто бы скрученные из полосочек бронзы, подпрыгивают и раскачиваются в разные стороны. Скотт по привычке зависает, любуясь своим парнем, но потом щелчком откидывает в сторону смятый цветок и молча уходит в дом, даже не взглянув на блондина.

Телефон, сжатый вспотевшей ладонью, словно только и ждал ухода МакКолла, он радостно взвизгивает, подпрыгивая, и судорожно мигает синим огоньком.

“Я буду облизывать твою шею, Лейхи. Медленно, долго. А потом украшу твою бледную кожу ожерельем из засосов”

Придурок.

Кровь шумит в голове, и перед глазами темнеет. Он долго смотрит на экран, то и дело касаясь сенсора пальцем, чтоб не погас. Перечитывает похабные строчки снова и снова. Удалить, вычеркнуть, забыть. Но лишь свернет диалоговое окно и вернется в прохладу дома, чтобы выпить со Скоттом ледяного пива.

Какая же ты сволочь, Айзек Лейхи.


- Так ты едешь? – Скотт делает вид, что не расстроен, Айзек кусает губы и претворяется, что все чудесно.

- Угу. подождешь в машине? Я телефон в спальне забыл.

И быстро взлетает по лестнице, чтоб напечатать несколько слов и отправить адресату с глазами в цвет его навороченной тачки.

“Не пиши мне, не звони, не подходи. Я серьезно, Уиттмор”

И круглая ухмыляющаяся рожа в ответ. Что за дебильная привычка везде пихать эти придурочные смайлы?


Вечеринка в самом разгаре, и Айзек умудряется расслабиться, потому что Джексон держится на расстоянии, он шутит со всеми подряд, заигрывает с Лидией. А потом флиртует с Дэнни, и Лейхи неожиданно психует и налегает на выпивку больше обычного. Скотт не отходит ни на шаг, все время берет его за руку, обнимает за плечи со спины и трогает губами шею.

- Ты пахнешь карамелью, – шепчет он хрипло и возбужденно, но не вызывает в Лейхи ничего, кроме досады.

Я не люблю тебя, Скотт.

Через час с небольшим МакКолл исчезает куда-то, а Айзек уходит вглубь сада, чтобы проветрить мозги. И совсем не удивляется, когда кто-то (понятно ведь, кто) хватает из темноты за руки и прижимает к твердому шершавому стволу какого-то дерева.

- Не подходить, значит? Уверен? – Губами по скулам и кончиком языка вдоль шеи. Когда Уиттмор цепляет зубами первую пуговку, чтобы исполнить “угрозу”, Лейхи упирается ладонями в широкие плечи, пытаясь оттолкнуть.

- Ты ошалел, Джексон?

Что, блять, с голосом? Какой-то жалкий щенячий скулеж...

- Не бойся, кудряшка. Твой мальчик нянчится с перепившим Данбаром. Час-полтора у нас есть. – И спускается к следующей пуговке.

Вычерчивает на груди влажные узоры языком, прихватывает кожу зубами. Язык ныряет во впадинку пупка, а Лейхи скулит, откидывая назад голову. Он чувствует, как губы начинают обратный путь, останавливаются на ключицах. Он чувствует, как земля шатается под ногами и как ноет, пульсирует член, как напрягаются соски.

- Джекс, не...

- Т-с-с-с... малыш, помолчи.

Сминает губы губами. У них вкус сигарет и оливок, сочной груши и немножечко кешью. У Айзека все мысли окончательно вылетают из головы, когда Джексон обхватывает ягодицы ладонями и прижимает к себе, трется бедрами о пах. А потом, не прекращая целовать, медленно (подчеркнуто медленно) расстегивает его джинсы, стягивая к коленям.

- Не надо, – всхлипывает Лейхи, когда горячая ладонь сжимает твердую плоть.

- Останови меня, – шепчет парень в ответ, и начинает двигать рукой, а губы при этом возвращаются к шее, оставляя на бледной, почти прозрачной коже, крошечные пунцовые метки.

Айзек кончает через несколько минут. Его колотит так сильно, что приходится ухватиться за Уиттмора, чтоб не упасть. А тот прижимает к себе неожиданно нежно и зарывается носом в кудряшки.

- Сегодня ты едешь ко мне. – Не терпящим возражений голосом.

- Но Скотт...

- Мне похуй на Скотта. Или хочешь, я поговорю с ним?

- Не нужно ничего говорить... – Оборачиваются на голос синхронно – растрепанные с раскрасневшимися щеками и исцелованными губами.

МакКолл курит в кулак и улыбается нервно и криво. У него глаза темные и печальные, и пахнет он какой-то терпкой разъедающей грустью. Айзек шагает вперед, чтобы ... чтобы что? Сделать что-то? Сказать? Объяснить? Скотт лишь качает отрицательно головой, и Джексон ловит Лейхи сзади за рубашку.

- Прости меня.

Короткий кивок, и парень уходит, закуривая новую сигарету.

====== 38.2. Скотт/Лиам ======

Комментарий к 38.2. Скотт/Лиам Скотт/Лиам, упоминаются Скотт/Айзек, Джексон/Айзек

https://pp.vk.me/c629308/v629308352/22adc/kHyOmg4kFok.jpg

- Я взял билеты на бейсбол, – невозмутимо выдает Лиам, плюхаясь рядом со Скоттом и пихая плечом вместо приветствия. МакКолл морщится, но отказаться не успевает, потому что мальчишка и не собирался закрывать свой рот. – Я знаю, что ты не дежуришь в клинике в субботу, готовиться к тестам не надо, Стайлз все еще не вернулся из отпуска, так что отмазки не принимаются, друг. Мы идем.

И моргает этими огромными голубыми глазищами с ресницами длиннее, чем у Лидии Мартин. Смотрит – смотрит с надеждой, наверное, а еще там, у зрачков, читается что-то вроде: “Пожалуйста, Скотти, не отказывай мне”.

В какой момент этот мальчишка успел так безнадежно прицепиться к нему, как колючки к штанам? Таскается всюду хвостом, будто комнатный песик на поводке, и все время заглядывает в глаза, будто пытается отсканировать мысли.

- Я не пойду.

Почти рычит злобным голодным волком и разве что когти не выпускает, чтобы распороть это смазливое совсем юное личико. Лиам вздыхает и хлопает друга по плечу, но ладонь не убирает, а зачем-то поглаживает успокаивающе.

- Они не придут, я узнавал. У Джексона какие-то дела в Небраске, а Ай...

Непроизнесенное имя едва не срывается с губ, но Данбар успевает прикусить язык и лишь виновато сверлит Скотта глазищами.

“А Айзек не расстается с ним даже на пару часов”, – заканчивает про себя МакКолл и улыбается грустно, хотя прошло уже почти два месяца, и уже почти не больно, и в груди почти противно не ноет, когда он видит, как Уиттмор притягивает его бывшего парня к себе за шарф и целует глубоко. Джексон Уиттмор. У всех на виду. Эта парочка стала сенсацией года, а Скотт... Скотт почти научился терпеть сочувственные взгляды.

Слишком много почти. И слишком много мыслей в голове. Слишком много Лиама – мать его – Данбара с его назойливой заботой.

- Мне все равно, о чем ты там толкуешь. Даже если бы я и понимал. При чем тут Джекс?

Будто бы это не он рассек скулу главному красавчику школы на той памятной тренировке по лакроссу, и Финсток орал так, что команда почти оглохла. Айзек тогда бросился к парню через все поле, шептал что-то, наверное, стирая кровь с лица. На Скотта он не смотрел, лишь скользнул мимолетно взглядом – горечь, обида и чувство вины – адский коктейль, между прочим. Похлеще того пойла, что продают в “Джунглях”.

Айзек. Он теперь пахнет апельсинами, которые так любит Уиттмор, и счастьем.

Сука, ты такой жалкий, МакКолл.

- Чего ты к Мейсону не лезешь со своим бейсболом? Я его терпеть не могу.

Он врет и даже не пытается выглядеть убедительным. Его засосало, наверное, в пучину безысходности. Такая стадия после разрыва, когда впадаешь в ступор, и не то что трахаться, жить как-то в лом.

- Скотти... – Пальцы на плече сжимаются и вдруг касаются твердой щеки. Робко. С опаской. – Ты так погряз в своей обиде, Скотти, что даже не видишь вокруг ничего. Никого.

Быстро трогает скулу губами. И уходит так быстро, словно за ним стая волков гонится вприпрыжку, сверкая острыми клыками.


На трибунах шумно и муторно. Игроки уже выходят на поле, а Лиам зло дергает воротник и часто моргает.

- Вот ты где. Чувак, кое как отыскал. Мог бы и скинуть номера наших мест, между прочим.

Скотт улыбается и впервые за долгое время не выглядит бледным или осунувшимся. Не напоминает жалкий, гремящий цепями призрак. У Скотта искры в глазах, словно кто-то внутри зажигает крошечные яркие лампочки. Лиам невольно тянет улыбку в ответ и пододвигается освобождая место.

- Я рад, что ты смог прийти, – шепчет он, думая, что МакКолл не услышит за всем этим шумом и криками.

Возможно, Скотт и не слышит, но, когда начинается игра, он перекладывает банку с пивом в другую руку и тянется пальцами к горячей ладони Данбара.

- Скотти, – беззвучный выдох и юркие мурашки от запястья к плечу и дальше. А еще бешеный стук крови в висках и сердце, бУхающее где-то в горле.

Примерно через час Лиам обнаруживает, что прижат спиной к широкой груди, чувствует, как дышит МакКолл – жарко, прямо в макушку. А сам Данбар не шевелится даже и дышит через раз – словно боится спугнуть. Или проснуться.

- Хорошая игра, – говорит Скотт.

Лиам слышит, что он улыбается.

====== 39. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 39. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c633324/v633324352/4e92/HnQ-5BpVzoE.jpg

- Стайлз. Эта футболка – не вариант. Я в ней как педик какой-то, – Дерек вертит головой, оглядывая себя, и фыркает при виде натянувшегося трикотажа, а еще пупка, торчащего из-под мягкой полосатой ткани, и темной дорожки волос, прячущейся под ремнем.

И. Блять.

Стилински резко отворачивается от ноутбука, почти падая на пол вместе с крутящимся стулом. Ехидно вздергивает брови (у меня хороший учитель, чувак!).

- Как педик? Да ладно? Чувак, кто в здравом уме, глядя на это совершенное тело примет тебя за гея?

Прыскает в кулак, а потом Хейл рывком сдергивает футболку через голову (ткань жалобно трещит по швам и вот-вот разлезется лоскутами). И это определенно так, будто из комнаты за полсекунды откачали весь воздух, одновременно треснув кулаком куда-то в грудину. Стайлз лупает глазами и облизывает губы с сумасшедшей скоростью.

- Кто это у тебя? Ты говорил, вроде, кузен? – Махилани отрывается от ноутбука и дергает друга за рукав, потому что тот то ли язык откусил, то ли впал в какой-то психический транс.

- К-кузен? – Стилински выныривает из своих фантазий, в которых он уже завалил Дерека на собственную кровать и облизал, как брусок фруктового льда в тропическую жару. – А, ... кузен. Конечно, познакомься, это мой кузен Мигель. Из Мексики приехал. Бежал, так сказать. La Eme почти удалось настигнуть его, но это же Мигель, пробрался через границы в грузовике контрабандистов. Они бананы везли, а в один ящик его запихали. Мигель их видеть больше не может. Я имею ввиду бананы, конечно. ... Так о чем это я? А, ну, собственно, вот. Теперь он у нас, и нужно подобрать гардероб на первое время. Не ходить же ему в драном сомбреро, сверкая ослепительно-голым задом. ... Зад у него, надо сказать, отменный...

Стайлза несет, и, на самом деле, он готов прямо сейчас впечататься своей тупой башкой в этот вот стол, расколов его на две части. Дэнни смотрит по очереди то на одноклассника, то на Дерека-Мигеля, и медленно кивает, словно бы принимая к сведению. Дерек же, Стайлз может поклясться, давным-давно закатил глаза и перебрал мысленно все известные ему способы убийства подростка с неудержимым словесным поносом и мокрыми опилками в голове вместо мозгов.

- В принципе, ключ я к этому шифру подобрал, дальше ты... то есть, вы с Мигелем сами справитесь. – Неожиданно изящно Махилани поднимается с шаткого стула, закидывает на плечи рюкзак и подмигивает заговорщески уже на пороге, сверкая своими очаровательными ямочками.

А потом тихо закрывает за собой дверь.

- С Итаном тискаться пошел стопудово. Когда-нибудь Эйдан ему башку оторвет за брата. Дэнни же у нас сердцеед. Я сам, знаешь, одно время думал, что запал на него. Такие мускулы, такое тело... Ну, ты сам видел его – слюнки текут... Ты меня слушаешь? Дерек?

Шарит взглядом по комнате, которая кажется такой же захламленной, как прежде, но до одурения пустой. До спазмов в животе и поджимающихся от обиды губ.

- Ну вот... свалил волчара...

- Меня зовут Мигель, – горячие губы трогают мочку уха, и Стилински взвизгивает громко и пронзительно, как девчонка. Подскакивает на стуле, больно ударяясь щиколоткой о ножку стола. – Значит, от этого качка у тебя слюнки текут? – Вкрадчиво интересуется голос, а кончик языка ныряет в ушную раковину, заставляя мальчишку охнуть, вцепляясь в столешницу пальцами.

- Д-дерек... Ты чего?

- Хочешь, чтобы он ревновал тебя, Стайлз?

“Блять, да он ебанулся. Это какая-то разновидность оборотневого помешательства не иначе”, – думает Стилински, а сам плавится, как шоколад на солнцепеке и, кажется, готов оторвать Хейлу голову, если тот прекратит.

- К-кто?

- Гаваец-качок, – губы спускаются к шее, чуть втягивая тонкую до прозрачности кожу. Кажется, он обводит языком каждую родинку и это тоже пиздец, как странно...

- Дэнни?! Чувак, да ты мозги застудил? Или... не знаю, расплавил? Какой в жопу Дэнни...

И стремительно краснеет, понимая, как, мать его, двусмысленно звучат эти слова. А потом Хейл дергает за воротник, поднимает на ноги и вжимает Стайлза спиной в свое тело. Так крепко, что Стилински чувствует ... все чувствует. И упирающийся в него стояк тоже.

Он такой огромный. ОМОЙБОГ!!!!!!

“Похож на педика, значит”, – мелькает ехидная мысль прежде, чем его разворачивают лицом и накрывают губы губами.

“Сраное совершенство”, – думает Стайлз.

А потом мысли просто кончаются.

====== 40. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 40. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c628627/v628627352/22070/X3DGGpT1xMI.jpg

- А ты хорошо, я смотрю устроился! – орет Лейхи, как только соединение устанавливается. – Заебись обстановочка, да, Джексон? И что ты такое ему позволил, что Питер Хейл отдал тебе свой личный самолет?

Джексон не спал уже несколько дней. Блять, да никакая волчья выносливость не спасет, когда веки будто накачаны свинцом от усталости, а эта истеричка верещит так, что срывается на ульразвук, динамики фонят, и уши закладывает.

- Истерику прекрати.

Уиттмор трет бровь кончиком пальца, будто надеется вот так просто избавиться от ощущения, что его долго и методично пинали ногами в обитых железом ботинках.

- Прекратить?! Да я не начинал еще! – он так мило дергает себя за отросшие кудри, что у Джексона невольно рот расползается до ушей.

Нескладный, нелепый, дерганный и неуверенный в себе. Очаровательный и самый красивый на свете.

- Малыш...

- Ты трахаешься с Питером, да? Потому он такой щедрый? Потому что, Джексон, ну, ты ебаная фотомодель – только-только с обложки журнала, и только идиот тебя не захочет, но... мы встречаемся вроде как, и я думал...

У него запал угасает с каждым словом. Айзек нервно теребит край шарфа, в который он замотался, как гусеница в кокон. Губу кусает так, что выступили пунцовые бисеринки крови.

Черт, натуральное недоразумение.

- Малыш, ты какую-то хуйню несешь, – выдыхает Уиттмор, гадая, какого хера решил позвонить своему бойфренду по скайпу вместо того, чтобы спокойно заснуть еще во время взлета. – Какой секс с Питером? Ты сознаешь, что Лидия мне лицо располосует за это своими ноготками-бритвами? Да и вообще...

- Не спишь еще? – Крис Арджент подходит со спины, заглядывая в экран ноутбука, почти перегибается через плечо Уиттмора. – О, Айзек, привет. Как Франция?

И каким-то образом Джексон чувствует, как электричество разливается в воздухе салона. Так, что волоски на руках и затылке поднимаются дыбом. Айзек, ну блять, только не...

- Вы там начинайте сосаться, не стесняйтесь. Я, отключусь, пожалуй. Знаешь, сигнал пропадает.

И быстро сбрасывает звонок. Охламон. Кудрявый, как пиздец, и ревнивый. Как тот же пиздец.

- И что это было?

Охотник плюхается на кресло напротив и блаженно вытягивает ноги, прихлебывая виски прямо из бутылки.

- Мой парень – дебил, – вздыхает Джексон, потому что уснуть вряд ли получится. Если эта образина отчебучит что-то прежде, чем они с Крисом доберутся до Парижа. Сука, он же не знает ни о чем, не подозревает даже.

- Но ты его любишь, да? – Крис усмехается и, кажется, совсем не ждет ответа. – Кольцо не забыл?

Джексон хлопает себя по карманам и достает из одного плоскую черную коробочку.

- Нахуй я в это ввязался, Крис? И, напомни, какого хера ты-то тут делаешь? Свечку держать будешь, когда прибудем?

Сил нет даже злиться. И, что уж греха таить, как можно будучи в здравом уме злиться на Лейхи? Милого, наивного и такого робкого. До сих пор.

- Айзек мне как сын вообще-то, дружок. Не дрейфь, как только увидит нас на пороге, облапит тебя своими несуразно-длинными конечностями и выкинет из головы всякие глупости. Ты бы правда поспал, а то свалишься ему под ноги, как рождественский подарок из дымохода. Да и мешки твои под глазами скоро будут размером как раз с подарочный мешок Санты.

Почему-то Уиттмор не спорит. Он закрывает глаза и соскальзывает в сон под тихое урчание моторов. Ему снятся золотистые кудри и глаза того же оттенка, что бескрайнее небо, раскинувшееся за иллюминатором от края до края.

====== 41. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 41. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c629507/v629507352/2a318/VrgBkk2rjbA.jpg

“Знаешь, бро, иногда мне до сих пор кажется это херовой идеей. Потому что: я и Дерек? Серьезно? Это путешествие станет испытанием на выносливость, наверно. Для него. ... Блять, бро, если он меня не убьет, это будет чудом”

“Дерек говорил, что Анды с самолета смотрятся круче, чем Панамский канал. Знаешь, он спиздел, это так охуенно, что... в общем, Панамский канал я даже с берега не видел, но волчара говорит, это ненадолго. Чувак, ты представляешь, этот дичайший на свете оборотень нарычал на стюарда только за то, что тот предложил мне выпивку. Спрашивается, зачем еще нужны стюарды? Этот Хейл – форменный пещерный человек, целуется правда, как бог. ... Упс, бро, прости, я же обещал... Прости ;)”

“Блять, я знаю, знаю, знаю, Скотти. Клянусь, я не виноват, это все Миссисипи, долбаные комары и малярия. Дерек чуть с ума не сошел, а я говорил ему, что нехуй паниковать. Обычная лихорадка, но он чуть медиков местных не поубивал и, кажется, выдрал собственную щетину когтями. Это так забавно. Знаешь, если бы меня не качало от слабости, ржал бы как сумасшедший, но что-то устаю так быстро. Кстати, обязательно скажи Джексону, если не перестанет тупить, Лейхи отчается и окончательно переметнется к Питеру. А мы потом ебанемся все хором. ... Как там Кора? До сих пор злится?”

“Слушай, Дерек говорит, что Кора успокоилась и все ее психи – исключительно сестринская ревность. А я было решил, что она меня ненавидит и братца своего заодно, ибо как он посмел засмотреться на такого лузера, как Стайлз Стилински и все такое. Черт, знаешь, он же мне обещал вырвать язык (пальцы в данном конкретном случае будут актуальнее), если еще хоть слово плохое скажу про него. Про Стайлза то есть. Блять, я запутался, буду закругляться. Смотрит на меня особенно хмуро (знаешь та стадия подозрительной хмурости, о которой я тебе как-то рассказывал), утром ему показалось, что девушка на ресепшне строила мне глазки. Прикинь, а она ведь пыталась узнать у меня номерок этой недовольной морды. Думаешь, он мне поверил? Хер там. ... Ладно, Скотти, надо бежать на посадку. Сегодня в планах – египетские пирамиды. Не заделай Элли ребенка, я еще не готов стать дядей”

“Знаешь, Скотти, бедуины – страшные люди. Без дураков. Я слышал, конечно, что они воруют тут женщин, и каждый караван с туристами сопровождают вооруженные до зубов охранники, но пытаться умыкнуть тощего несчастного и бледного Стайлза – это до какого отчаяния дойти нужно? Ты не пугайся только, со мной же Дерек. Или я с Дереком. Отрастил когти, сверкнул на них алой радужкой, разбежались все, завывая и причитая что-то на своем странном языке. Не знаю, как волчара меня к себе после не привязал. Но глаз не спускает. И знаешь, бро, когда все успокоились, он прижал меня так к груди крепко-крепко. Могу поклясться, что его колотило, как от озноба. Кажется, он испугался, прикинь. Только не сдай меня, Дерек ни за что ведь не признается. Блять, кажется, он всерьез вознамерился напялить на меня паранджу. Ну, пиздец. Я-то надеялся что он пошутил. Не оборотень, а пещерный человек какой-то”

“Через час вылетаем в Арктику. Не заеб, как это называет Дерек, просто Стайлз никогда не видел пингвинов. Есть у меня подозрение, что они похожи на маленьких выебистых Уиттморов в смокингах. LOL. Если все правда, наш Лейхи поселится в снегах и отрастит себе бороду. Ох, чувак, это лучшее путешествие в моей жизни, без дураков. Никогда не думал, что Дерек может быть таким романтиком. Хотя он, конечно, это тщательно скрывает. Не удивлюсь, если заставит бедных пингвинов нацепить туфли для чечетки и танцевать для меня, выстроившись сердечком. Прикинь, он и такое может”

“Скотт, никогда и не под каким предлогом не соглашайся летать на Южный полюс. Если только ты не белый медведь (хотя они тут, оказывается, не живут). Понимаешь, здесь не холодно, здесь какой-то ебаный ад изо льда. У Стайлза сопли до колен и в горло будто колючек напихали. Дерек заставляет меня пить какое-то мерзкое горячее молоко, почему-то отдающее огурцами, и растирает меня самой вонючей мазью в мире. Предполагалось, что это некая репетиция нашего медового месяца, а тут опять засада такая. Второй раз, ты прикинь. Блять, наверное, я неудачник пожизни. А мы ведь еще в Австралию собирались. И в Индию на слонах прокатиться”

“Слушай, дружище, тут такое дело. Ты же помнишь, наверное, как я расстроился из-за своей простуды и из-за того, что сорвались страусы, кенгуру и слоники? Тут такое дело, чувак. Дерек устал, наверное, слушать, мое нытье бесконечное и отвез напоследок в Лас Вегас развлечься. Казино, тусовки и прочая лабуда. Слушай, Скотти, я знаю, что обещал не просить, но прикрой в последний раз. Понимаешь, я тату сделал маленькое совсем на пояснице. Но папа расстроится, наверное. Поговори с ним как-нибудь, ладно? Подготовь его что ли. Да, еще мы с Дереком поженились. Как-то так вышло. Может, ты об этом тоже упомянешь, чтоб сильно его не шокировать? Возьми там Мелиссу в качестве группы поддержки. Может быть, мы тогда переживем это возвращение, и не придется даже в Мексику мигрировать... ”

====== 42. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 42. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c630526/v630526352/bac2/lQxt8hBJvNY.jpg

У Джексона глаза холоднее, чем снежинки, что падают с неба кружевными пушистыми хлопьями, тая на острых скулах, путаясь в жестких от геля волосах. На нем свитер дурацкий (хорошо, не с оленями), а на лице – снисходительно-высокомерная ухмылочка и пара складок на лбу (о, блять, я не умер тут от скуки, вот это сюрприз!).

Он благоухает, как пафосный парфюмерный бутик, а в носки его идеально начищенных ботинок можно смотреться, как в зеркало. Он останавливается за воротами, не ступая на подъездную дорожку, что ведет к дому, и вскидывает свои невозможные брови, сканируя взглядом дверь в доме напротив – ту, что через улицу. А потом почему-то просто пихает ладони в карманы брюк и запрокидывает голову в небо, ловя холодные снежинки языком.

Лидия Мартин паркуется у обочины и смотрит несколько секунд, будто не веря своим глазам. Потом выходит осторожно, стараясь не поскользнуться на высоченных каблуках. Трогает твердую щеку ярко-розовыми губами.

- Машина сломалась? Могу подбросить, – фраза как пробный камень на самом деле, потому что ничто не мешало бы Уиттмору вызвать такси или взять одну из тачек родителей.

- Я буду позже, – отрезает он, и голос – будто когти скребут по ледяному стеклу.

Девушка морщится и притопывает ножкой так, что огненные пружинки локонов сердито качаются в такт.

- Детка, это Рождество, и у нас вечеринка, если ты не придешь, я вырву твои яйца вот этими слабыми ручками, понял?

И больно тычет пальцами куда-то под ребра. Туда, где все онемело и словно бы отмерло на самом деле. Это страх или ужас. Или просто... Джексон не может объяснить это даже себе, потому что кровь в венах вдруг трансформировалась в жидкий лед, а кусочки льдинок застыли в глазах и царапают веки каждый раз, когда он пытается моргать.

Рождество, мать-его. Рождество. Вечеринка стаи, теплый глинтвейн, ростбиф с кровью, сладкий пирог с яблоками, тыквой, пеканскими орехами, а еще сладкий картофель. Праздная болтовня, где не будет ни слова про охотящихся на них монстров, соперничающие стаи, взбесившихся альф и прочие опасности. Возможно, глупая игра в фанты или бутылочку.

Джексон Уиттмор любил Рождество, хотя не признался бы в этом и под страхом смерти. Любил смотреть, как пламя, разгорающееся в камине, бросает рыжие отблески на светлые кудри нелепо-длинного Айзека Лейхи, что всегда садился ближе к очагу, подтягивая колени к груди и разматывая свой дурацкий полосатый шарф.

И стоило ждать этого дня хотя бы ради странного чувства покоя и умиротворения, что накатывало каждый раз, когда он словно бы невзначай касался его неожиданно холодной руки.

И, черт, он на самом деле стал ждать этого дня с каким-то нетерпением даже. Вот только вчера Стайлз, поедая огромный сандвич и раздевая взглядом Хейла, отжимающегося на перекладине, меланхолично заявил, что Лейхи не придет.

- Откуда я знаю? – Проворчал пацан с набитым ртом и пожал худыми плечами. – Просто прислал смс, чтобы его не ждали. Это же Лейхи, может у него просто вселенская тоска или потребность побыть одному.

У Джексона тогда скулы свело и захотелось треснуть по лбу или кулаком по столу, встряхнуть за шиворот и просто спросить: “Вам что до такой степени насрать на мальчишку?!”. Но он лишь пожал плечами и вышел в сгущающиеся сумерки. В конце концов, это и не его дело.

А сейчас сам не понял, как вышло так, что ноги принесли прямо на крылечко дома Айзека, а пальцы сжались в кулак, чтобы постучать. Мистер Лейхи распахивает двери – лохматый, помятый со стойким ароматом перегара. Уиттмор изо всех сил старается не морщиться и выдает дежурно-обворожительно-уважительную улыбку, какую обычно адресует взрослым.

- Здравствуйте. А Айзек дома? Я... за ним пришел...

- А ты кто такой? – Мужчина подозрительно прищуривается опухшими с перепоя глазами, что мутно поблескивают из-под захыватанных жирными пальцами очков.

- Джексон. Джексон Уиттмор, сэр. Мы... заниматься хотели. Контрольная через пару дней.

Краем глаза видит, как потрясенный парень застывает за спиной отца и даже не дышит, кажется. Запускает пальцы в кудряшки, чтобы взъерошить рассеянно.

- Пап? Джексон?

На нем нет синяков и отметин, но глаза запали, и глубоко внутри, почти за зрачками поселилась такая тоска, что впору в петлю лезть, наверное. Джексон вздыхает, понимая, что, кажется, блять, он пропал. Отодвигает мужчину плечом и тянет одноклассника за руку.

- Твой отец разрешил нам позаниматься. Пойдем, мама накормит нас ужином.

Айзек не понимает, почему не упирается, он успевает лишь схватить с вешалки куртку и красно-черный шарф.

- В десять чтобы был дома, – запоздало кричит из квартиры отец.

- Что это было? – Шепчет Лейхи, обхватывая себя руками.

- Как ты умудрился снова замерзнуть? – Вместо ответа спрашивает Джексон и тащит мальчишку через улицу, открывает свой Porshe, заталкивает паренька на пассажирское сиденье, врубает на полную обогрев.

Айзек тянет синеющие пальцы к теплым потокам воздуха, и загнанное выражение в глубине льдистых глаз почти что тает. Почти.

- Какого черта, Джекс? – В его голосе растерянность, толика любопытства и яркая, звенящая тревога.

- Ты больше не вернешься к нему. И вообще, кудряшка, сегодня Рождество. И мы едем праздновать со стаей.

Он улыбается, старается растормошить того, кто никогда не был даже другом, но умудрился стать кем-то важным. Незаменимым.

- А потом я вернусь домой, и отец снова...

Осекается, будто сболтнул лишнего. Но Джексон обхватывает ладонь пальцами и тянет на себя.

- Ты. Не. Вернешься. К. Нему. Больше нет, Айзек.

- Почему? – Успевает выдохнуть тот, когда губы встречаются с губами, а вторая рука опускается на затылок, притягивая ближе.

- Потому что я так сказал, – бормочет он, не задумываясь о том, услышит ли его Лейхи.

Лейхи, которого хочется прижать к груди и никогда не отпускать. Лейхи, которому он, Джексон, устроит лучшее Рождество в жизни. Лейхи, который больше не будет грустить. Никогда.

====== 43. Джексон/Стайлз ======

Комментарий к 43. Джексон/Стайлз https://pp.vk.me/c629506/v629506352/2ef18/kJwNln4zoQ0.jpg

https://pp.vk.me/c629506/v629506352/2ef1f/gTx_7KZwpjM.jpg

Джексон достает из коробки яркий красный шар и осторожно, будто боится разбить, вешает на одну из пушистых веток. На нем свитер с котами и снежинками – подарок от Стайлза на прошлое Рождество. Может быть, он напялил его лишь потому, что замерз, а пижонские идеально отглаженные рубашки не очень-то и греют. Стилински надеется, что есть и другая причина.

Они в загородном доме Уиттморов только вдвоем, сегодня канун Нового года, который в Америке обычно почти не празднуют. И Стайлз старается не думать, что Джексон позвал его только потому, что Лидия ушла от него сразу после Рождества, а Дэнни не отклеивался от очередного дружка уже больше недели. Стайлз не хочет думать, что он для Джексона – лишь способ разбавить звенящую тишину, лишь последний в списке друзей. Стайлз хочет надеяться – может быть он нравится этому самовлюбленному красавчику хотя бы немного. Иначе зачем бы он сохранил этот дурацкий свитер.

- Так и будешь задницу там протирать или поможешь? – Ворчит Уиттмор, а Стайлз в эту секунду думает, что не видел никого красивее за всю свою жизнь. Серьезно, одни только эти скулы. Их хочется касаться, облизывать... Правда, порезаться можно, почти наверняка, но... – Стилински, прием! Земля вызывает!

Странно, что Джексон не злится и не брызжет ядом, как обычно. Он лишь чуть повышает голос и изгибает одну бровь.

- Да, я сейчас. Черт, Джекс, столько коробок.

Взмахивает руками, спотыкаясь об одну, и почти падает носом в ворох стеклянных шаров, когда одноклассник ловит его за ворот футболки, помогая удержаться на ногах. Красно-белая шапка Санты слетает с головы, улетая куда-то на пол.

- Вечно ты такой неуклюжий, – ворчит Уиттмор почти с нежностью, и Стайлз вздрагивает, чувствуя, как по рукам и вдоль позвоночника ползут мурашки от легкой хрипотцы в его голосе.

Стайлз уже твердо стоит на ногах (не считая того, что колени безбожно подгибаются, и весь он плывет, тонет, захлебывается в глазах цвета пасмурного утра), но руки не отпускают, расправляя тонкий трикотаж на плечах, скользят по спине, чуть прижимая.

Стилински краснеет, как та самая шапка, которой на голове уже нет, и думает, что если Джексон заметит его стояк, будет скандал. Или позор, как минимум. Но Уиттмор лишь быстро (и как-то понимающе) подмигивает прежде, чем отпустить, а Стайлз беспрестанно облизывает пересохшие губы и тараторит что-то со скоростью сто слов в минуту. При этом абсолютно не понимает, что там мелет его язык, потому что кровь в голове шумит так громко, что он почти оглох.

- Давай закончим с елкой, – напоминает Джексон как-то простужено, и на секунду в голове вспыхивает шальная мысль – а, может быть, и он чувствует это напряжение, повисшее в комнате. Напряжение, что можно снять лишь одним способом.

- Ага, – кивает Стайлз и снова облизывает губы. – Нам еще ужин готовить.

- Ну уже нет! Ужин я уже заказал, часа через два привезут. А то спалим тут кухню, родители меня убьют.

И опять ни малейшей заносчивости или пренебрежения. Будто они лучшие друзья или... бойфренды, которые решили встретить Новый год только вдвоем.

Мечтай, мечтай, Стайлз Стилински. Глупый, наивный Стайлз...

Не понимая, какого хрена он так расстроился (с Джексоном ему изначально ничего не светило), Стайлз наклоняется, чтобы достать из коробки гирлянду.

...

Позже они разводят огонь в камине, доставка привозит ужин, и Джексон открывает вино.

- На Новый год обычно пьют шампанское, но я его терпеть не могу, – словно бы извиняется Уиттмор, разливая алкоголь по бокалам.

- От него так щекочет в носу, что я все время чихаю, – соглашается Стайлз, принимая свой бокал. И вздрагивает, когда теплые пальцы касаются его запястья.

Кажется, или Джексон правда проводит несколько раз подушечками пальцев по виднеющимся под кожей голубоватым венкам прежде, чем отойти?

Жарко, так жарко – не от камина, что пускает по комнате волны тепла, а от этих глаз, что будто раздевают, гладят, ласкают. Стайлз теребит ворот футболки, мечтая окунуться в ледяной бассейн. Рухнуть вниз головой, чтоб отпустило. Он старается выглядеть обычным Стайлзом Стилински, но болтает, наверное, чуть меньше обычного, а моментами словно бы зависает на несколько секунд.

Позже они сидят на полу и пьют вторую или третью по счету бутылку вина. В голове приятно шумит, и Джексон рассказывает что-то о походе в горы с отцом и встрече с медведем. Это безумно интересно, но через Стайлза будто электрический ток пропускают, он кивает невпопад, мычит что-то невразумительное. Пока Джексон не отбирает его бокал, отставляя в сторону.

- Мы должны что-то с этим сделать, ведь так? – Тихо и как-то интимно шепчет он прежде, чем потянуть парня на себя, накрываясь им, словно одеялом.

У Джексона губы вкуса вина, винограда и сыра, Стайлз плавится и тает, как шоколад, в его руках. Он думает, что упился в хлам и словил глюки, но отвечает на поцелуй, обвивая Уиттмора руками.

- Черт, я весь день этого ждал, – бормочет Джексон, запуская ладони под футболку Стайлза.

====== 44. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 44. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c629505/v629505352/2d35c/Ca4C73M2Sow.jpg

- Ненавижу бананы, – ворчит Джексон, когда Лейхи опрокидывает его на кровать, а потом усаживается сверху, обхватывая длинными ногами.

- При чем здесь бананы? – Ухмыляется Айзек и наклоняется, чтобы слизать с груди своего парня сладкий мусс, которым измазал его чуть раньше.

У него вкус ванили, бананов и нежных сливок. Уиттмор вздрагивает, когда язык скользит по его груди, поднимаясь к шее, собирая сладкое лакомство.

- Я, блять, липкий весь, – выдыхает он сквозь сжатые зубы, когда Айзек прикусывает кожу за ухом, а потом втягивает губами, оставляя пунцовую метку. У него вся шея и плечи в засосах, но кудряшка будто не может остановиться.

Это словно дело принципа – пометить Джексона Уиттмора, показать всему миру, что он только его – Айзека Лейхи. И больше ничей.

- Тебе же нравится, когда я так делаю, – ухмыляется Айзек и легонько прикусывает мочку уха.

Джексон стонет гортанно и тянется, чтобы обхватить худое тело поперек ребер, прижать ближе, но Лейхи перехватывает руки, зажимая над головой.

- Я еще не закончил с тобой.

И рывком переворачивает на живот, целует шею у кромки волос, а потом скользит губами вдоль позвоночника, трется бесстыдно пахом об упругие ягодицы парня, целует плечи, лопатки, поясницу.

- Айзек, – почти хрипит Джексон, когда тот оставляет очередную метку на его бедре, а потом легонько дует и зализывает языком.

Умудряется извернуться под ним и обхватить за плечи, роняет в подушки, а потом нависает сверху, раскрывая языком влажные губы. Айзек льнет к нему всем телом, изгибается так красиво, что дыхание перехватывает.

- Мой, только мой, – хрипит он, притягивая ближе, еще ближе.

...

Утром жаркое солнце будит их уже около полудня. Айзек, как-то хитро улыбаясь и прикрывая ладонью трубку, заказывает завтрак в номер. Из душа сквозь плеск воды раздается негромкое пение, и Лейхи, не удержавшись, скидывает футболку, чтобы скользнуть следом, обхватить сзади, слизать капельки влаги с красивой спины...

- Завтрак принесли, – скажет позже Айзек, стряхивая воду с бронзовых кудряшек, и завернется в халат, чтобы впустить горничную с тележкой. – Спасибо, милая, дальше мы сами, – и весело подмигнет, запихивая ей банкноту в карман кружевного фартучка.

- Надеюсь, там что-то съедобное.

Джексон, сверкающий потрясающим голым задом, скрещивает руки на груди, подозрительно глядя на своего довольного бойфренда.

- Айзек? Бананы? Серьезно?

И закатывает глаза, усаживаясь на диванчик, пока Лейхи расставляет приборы.

- Еще блинчики и вино. У нас же каникулы, помнишь? Все лето в разъездах. Правда, Нью-Йорк мы пока не посмотрели.

- Свожу тебя сегодня в Центральный парк лебедей покормим, – отвечает Уиттмор с набитым ртом.

Надо признаться, блинчики с банановым сиропом вполне даже сносны на вкус. Может быть, он, Джексон, их даже полюбит, раздумывает Уиттмор, пока Лейхи разливает вино. Он такой невероятно кудрявый и нежный, что хочется плюнуть на завтрак и прогулки по городу, затащить его к себе на колени и целовать, пока в глазах не потемнеет от желания, пока он не начнет скулить и просить большего, пока не скажет, как любит его.

Но кудряшка слышит о лебедях, и глаза его загораются такой радостью, что Джексон сдерживается, прикусывая губу. Потом, в Центральном парке, он уронит его в пруд (на мелководье, конечно, чтобы не утонул) и будет беззастенчиво пялится на мокрую футболку, обтягивающую тело.

- Джексон, блять, ты идиот, – выдохнет Лейхи, стягивая трикотаж через голову.

- Я тоже люблю тебя, малыш, – рассмеется Уиттмор и запустит руку в мокрые кудри, целуя.

Завтра они съездят к Статуе Свободы, а потом отправятся на озеро Тахо, потом – Ниагарский водопад, и дальше-дальше-дальше. Айзек Лейхи домашний мальчик и никогда прежде не выезжал из Бейкон Хиллс. Джексон Уиттмор покажет ему весь мир, а потом подарит его по кусочкам.

====== 45. Тайлер/Дилан ======

Комментарий к 45. Тайлер/Дилан Тайлер Хеклин/Дилан О'Брайен

https://pp.vk.me/c629507/v629507352/2e869/Mq_VnCEJeA0.jpg

Тайлер вваливается в темный и пустой номер, и в голове его, ошалевшей от многочасовой экскурсии, стучит лишь одно: душ и кровать, кровать и душ. Потому что он не ходил столько пешком с... да никогда он не ходил столько. И эта липкая пыль, что, кажется, впиталась в каждую пору кожи и даже поскрипывала на зубах.

Хеклин стягивает пропитавшуюся грязью и потом худи, отшвыривает куда-то в угол и только берется за пряжку ремня, как насмешливый голос от окна хлещет по пальцам, заставляя остановиться.

- Стоп-стоп-стоп. Я тебя тут жду, конечно, но бесплатный стриптиз не заказывал.

Он бледный до синевы, взъерошенный, как чертенок, а еще такой злой, что кажется, едва может усидеть на месте, чтоб не подскочить и не вцепиться Хеклину в лицо. Или в волосы.

- Дилан, – Тайлер лыбится, как умалишенный, шагает вперед, протягивая руки. Потому что это ведь О’Брайен. Дилан. Ди.

Сука, да он еще пару месяцев не надеялся увидеть это нескладно-сексуальное чудо.

- Хорошо время проводишь, Тай?

Он какой-то колючий, а глаза – глаза будто чай со льдом. Да что происходит? И какого черта он забыл в Риме в разгар съемок?

- Нормально. А ты что тут делаешь, Ди? Съемки отменили?

- Нахуй съемки, – почти плюется О’Брайен, а потом вытаскивает сигарету и закуривает на глазах у офигевшего Тайлера, запускает руку в свои отросшие волосы и тянет зачем-то так, что слезы на глазах выступают.

- Ди, что случилось?

- А ты чего один? Где Алена? Она же Алена, да?

И держит, держит взгляд этими своими глазищами, выбивающими воздух из легких, лишающими воли, размягчающими мозги.

Алена? Он что совсем одурел?

- Какая Алена?

Тай чувствует себя не то, чтобы идиотом, но ему странно и неловко. А еще Дилан и сигарета, зажатая меж этих влажных губ. Какая к черту Алена, если единственное, о чем он может думать сейчас – это О’Брайен – настоящий, живой, из плоти и крови. В его номере. Нахуй сон и кровать. Они же целую вечность не виделись.

Завалить на кровать (к черту кровать, пол тоже сойдет), сорвать эту невозможную рубашку с чертовой горой пуговиц, облизать каждый сантиметр тела, ловить стоны губами...

- Иди сюда, Ди. Я так соскучился.

- Я заметил, – едко фыркает мальчишка и подскакивает на ноги, когда Хеклин подходит, чтобы обнять, чтобы притянуть ближе, зарыться носом в эти волосы. И целовать-целовать-целовать. До тех пор, пока он не заскулит. – И не я один, знаешь ли. Про вас во всех таблоидах пишут. Новая девушка Тайлера Хеклина. Наркоманка, алкоголичка и так далее. Удастся ли Хеклину перевоспитать восходящую звезду, или он ничего не имеет против такого образа жизни?

- Ди, ты сдурел?

А тот швыряет в него журналом и лезет за новой сигаретой. Тайлер, матерясь сквозь зубы, отмахивается от шелестящих страниц, забирает у Дилана пачку и только потом решает посмотреть, что так разозлило парня. На ярких лощеных страницах он видит себя за ручку со смутно знакомой девушкой. И это же...

- Это же давняя подружка Таннера, Ди. Всего лишь один вечер как одолжение, чтобы отшить навязчивого ухажера.

- Ага, – бормочет парень скептически, но даже невооруженным глазом видно, как расслабляются его плечи, а взгляд снова становится теплым, мягким, обволакивающим.

- Эй, прекрати. Нет никакой девушки, ты же знаешь. И быть не может. Не для того я расставался с Бритт, чтобы... Ди, блять, да я тут скучаю, как сумасшедший, а ты думаешь, что....

- Все-все-все, Тай, я все понял, – О’Брайен вскидывает руки, как военнопленный в фильме, и вдруг шепчет тихо, одними губами: – Клянешься? Никакой Алены? Совсем никого?

- Только ты, обормот, – смеется, Тайлер и обхватывает-таки парня руками, увлекая в глубокий поцелуй.

Они на кровати уже через пару минут, и он целует его, одновременно стягивая с них одежду, оглаживает ладонями красивую спину и знает, что как только утолит их общую жажду хотя бы немного, обведет языком каждую родинку на скулах, шее, плечах, на груди и спине.

- Погоди, – он замирает, отрываясь от Дилана, дышит рвано, и глаза сияют, как у безумца. – Ди, ты что, слинял со съемок и прилетел на другой континент, чтобы закатить мне сцену ревности?

- А я должен был написать смс? – Ворчит О’Брайен и затыкает рот Хеклина своими губами.

====== 46. Итан/Эйдан ======

Комментарий к 46. Итан/Эйдан https://pp.vk.me/c629508/v629508352/296af/TXxIZWvCt6k.jpg

“Хочу себе одного”, – поглядывая на близнецов, ворковала у школьных шкафчиков рыжая девчонка с изумрудными глазами ведьмы, а чернявая охотница с милыми ямочками на щеках смеялась этому заявлению, как самой удачной шутке.

“Которого же из них?”, – подкалывала она, а рыжая, одернув юбку короче некуда, уверенно отвечала: “Того, что натурал, конечно же”. И шла к нему, Эйдану, чуть склонив набок голову, взмахивая длинными пушистыми ресницами.

“Ты не сможешь остаться равнодушным. Ты не сможешь не захотеть Лидию Мартин”, – кричали ее глаза, сверкающие так ярко, что приходилось чуть щуриться, глядя на нее.

Лидия Мартин никогда еще так не ошибалась.

Дэнни Махилани безошибочно уловил своим радаром одного из братьев, но вот со вторым он сплоховал. Может быть, потому что его, Эйдана, радар всегда был настроен только на Итана?

- Это не может быть хорошей идеей. Я не хочу, чтобы ты делал это, брат.

- Мы оба сделаем это. Девкалиону нужен шпион внутри их стаи, значит мы сделаем так, чтобы нас приняли. Ты возьмешь на себя красавчика-гавайца. А я позабочусь о огненноволосой банши, видишь, как смотрит?

И усмехается широко, чтобы скрыть гримасу боли, раскалывающей тело на части. А потом взъерошит волосы на затылке брата и быстро, пока не передумал, направится в сторону Лидии Мартин, что поглядывает через зеркальце, подкрашивая пухлые губки.

Через несколько дней, зажимая девушку в кабинете английского, заметит, как в коридоре мелькнет горячая парочка – Итан и Дэнни. Сердце замрет на пару секунд, чтобы тут же оглушительно залупить по ребрам. Глаза зажгутся алым, когти прорежут подушечки пальцев, и он взвоет, задрав голову-морду вверх.

Лидия отшатнется, но лишь поправит спокойно блузку, пригладит растрепанные кудри.

- Что-то случилось?

Когда она поднимет свои красивые глазки от телефона, в помещении будет пусто, и лишь сквозняк, врывающийся в распахнутое окно, подскажет маленькой банши о том, куда делся парень.


- Надо заканчивать, – выпалит Итан, как только близнец переступит порог их дома. – Я видеть его не могу, понимаешь? Он хороший и милый, но он просто парень, каких полно. А ты... ты тискаешь эту Мартин по всем углам, и я не знаю, как еще не начал убивать.

У него слезы собираются в глазах, а кожа на кулаках сбита, будто он долго и с наслаждением (наслаждением от боли) лупил по стенам и всем твердым поверхностям, которые попадались на пути.

- Итан, послушай...

- Нет, я не закончил. Я знаю, что Девкалион сказал ясно, и мне плевать, понимаешь? Мы уходим из стаи – ты и я. Прямо сегодня. Что это за семья такая, из-за которой я должен лишаться тебя? Нет-нет и нет, я сказал. И пусть натравит на нас Кали и всех остальных. Пусть попробуют справиться с нами. Когда мы вместе, мы сила, ты помнишь, брат?

Эйдан больше не пробует говорить. Он просто шагает вперед и обхватывает голову близнеца ладонями, а потом прижимается губами к губам, прерывая этот нескончаемый поток слов.

- Я люблю тебя, слышишь? И мы уходим из стаи. Прямо сейчас.

====== 47. Дерек/Стайлз и стая ======

Комментарий к 47. Дерек/Стайлз и стая Дерек/Стайлз и прочая стая

https://pp.vk.me/c629508/v629508352/2969f/5cRR9Q9PsrA.jpg

Дерек тихонько выругался, когда Стайлз, отдавив ему руку и обе ноги, перелез на другую сторону кровати и скатился на пол.

- Во-о-олче, – тихонько позвал он, явно опасаясь разбудить большого и хмурого альфу. – Во-о-олче, ты спишь? Рождество же, Дерек.

Хейл уже проснулся (попробуй тут не проснись, когда через тебя эдакий слоник ползает), но на всякий случай пробормотал что-то сонно и плотнее закрыл глаза.

- Ну вот, так всегда, Стайлз должен идти один искать подарки, – буркнул себе под нос Стилински, натягивая трусы и любимую красную толстовку.

Внизу уже вовсю шумели волчата, а потому, закрыв за собой дверь в спальню, Стайлз кубарем скатился по лестнице, падая прямо на растрепанного Лейхи с засосом в полшеи.

- Ого. Это откуда? – Стилински бесцеремонно оттянул край футболки, чтобы лучше рассмотреть свидетельство позора. – Я как бы все понимаю, но сегодня же Джексон прилетает, ты думаешь он не убьет тебя за то, что его волчонок так удачно приземлился на чьи-то губы?

- Стилински, захлопнись, – Уиттмор вырос откуда-то из-за спины и притянул к кудрявого, смачно целуя в губы. – Прекрасная ночь, малыш. С Рождеством, – и всунул в руки сверток в шуршащей бумаге, перетянутый красной ленточкой.

“Наверное, ночью вернулся”, – запоздало сообразил Стайлз и тут же завопил на Айзека, начавшего разворачивать подарок.

- Нет-нет-нет, стойте, вы офигели!? Все подарки – под елку. И потом уже достаем оттуда и разворачиваем по-очереди. Все понятно?!

И грозно сдвинул брови для убедительности.

- Да, мамочка, – прыснула только что вышедшая из кухни Эрика и подмигнула Бойду, который то ли пытался сохранять серьезное выражение лица, то ли вообще не умел улыбаться. Стайлз пока не разобрался в этом вопросе.

- Вообще, Дерек скоро проснется, надо бы сварить ему кофе, – заторопился на кухню Стилински, как от входа раздался какой-то шум, топот и смешки одновременно.

В лофт ввалились Скотт под руку с Эллисон и Лидия с близнецами, которые сегодня казались особенно одинаковыми в колпаках Санта Клауса и свитерах с оленями.

Айзек бегал вокруг со своим фотоаппаратом, снимая все и всех без разбора и цепляясь за мебель своим длиннющим шарфом, которым зачем-то обмотался с утра пораньше. Наверное, стесняется, что Элли увидит засос размером с Атлантику на его нежной шейке, – сообразил Стайлз, снимая с огня готовый кофе.

Когда Дерек созрел для того, чтобы выйти из спальни, в лофте царил такой хаос, что разобрать, кто где находится и чем занимается, не представлялось возможным.

- Что здесь происходит? – Спросил альфа в никуда, даже особо не повышая голос.

Волчата замерли на месте, а потом загомонили все разом, поздравляя вожака с Рождеством. Дерек усмехнулся, видя, как к нему пробирается Стайлз с дымящейся кружкой кофе, расталкивая всех руками и ногами.

“По-о-осторонись!”, – то и дело звонко вопил мальчишка, грозно вращая глазами-блюдцами.

- Господи, детка, ты бы хоть штаны надел, – закатил глаза Хейл, увидев облачение своего бойфренда.

- С Рождеством, Дерек! – Заорал Стлински, повисая на шее оборотня и чудом не обваривая его горячим напитком.

====== 48. Дерек/Айзек ======

Комментарий к 48. Дерек/Айзек https://pp.vk.me/c629508/v629508352/29bd3/3MNpkcGjWzk.jpg

Он несется вперед, рассекая воздух. Капли крови уже мертвой добычи подсыхают на морде, ее сладкий вкус все еще щекочет язык. Еще один глупец, осмелившийся нарушить границу владений Альфы – хозяина этих земель. Глупец, который больше не сделает ни вдоха. Глупец, которого он рвал на куски, когда уловил протяжный жалобный стон вдалеке, а еще этот запах – сладкие персики и нектар цветов, что распускаются на закате, расправляя гигантские насыщенно-синие лепестки, переливающиеся сапфирами в лучах догорающего солнца.

Волк останавливается на мгновение и вскидывает морду, принюхиваясь. Запах становится четче, насыщеннее, к нему прибавляются нотки боли, и он устремляется вперед. «Успеть. Лишь бы успеть», – стучит в голове. Волк не понимает, почему это так важно – жизненно необходимо. Волка гонит вперед инстинкт. Спасти. Защитить.

Он находит существо у корней огромного дуба, раскинувшего широко в стороны узловатые руки-ветви. Тормозит, зарываясь лапами глубоко во влажный жирный чернозем, и смотрит вперед, чувствуя, как странно тянет внутри, там, где быстро и горячо бьется о ребра горячее злое сердце оборотня.

Он тонкий и хрупкий, почти прозрачный, золотистая кожа посерела и кажется обмазанной пеплом – холодным и вязким, липнущим к пальцам. Длинные уши не подрагивают любопытно, как прежде, а мягкие бронзовые волосы свалялись, пропитавшись густой кровью, сочащейся из раны на затылке. Кровью, что пахнет свежими фруктами, как и весь этот остроухий мальчишка – воздушное, неземное создание, распростертое сейчас на земле у ног волка. Создание, так похожее на изломанный стебель райского цветка, который никто никогда не видел.

Волк тихо скулит, а потом жалобно воет, устремляя морду в высокое, скрытое изумрудной листвой, небо. Садится, обвивая лапы хвостом, а потом по заросшему черной густой шерстью телу зверя пробегает едва заметная дрожь: оборотень скидывает личину волка, чтобы вернуть себе человеческий облик.

Эльф открывает глаза, когда его касаются горячие, перепачканные землей и травой пальцы, поднимая на руки.

- Дерек, – и тень бледной улыбки проступает на прекрасном лице. Сквозь пелену боли, мутной пленкой затягивающей прозрачный голубой взор, волк видит вспыхнувшую радость и теплоту. Перед тем, как сознание отключается, увлекая существо в страну бессознательного, он проводит ладонью по заросшей колючей щетиной щеке и еще раз выдыхает имя большого и страшного волка. – Дерек.


Он наткнулся на их поселение несколько полнолуний назад – воздушные, эфемерные создания, будто сотканные из золотистых лучей солнечного света, пробивающегося сквозь густую зелень вековых деревьев. Эльфы, о которых оборотень слышал лишь в старинных преданиях и легендах, что так любила его мать Талия Хейл – Альфа крупнейшей стаи волков в кажущемся бесконечном лесу, что разбивался о возвышающиеся на западе скалы, как ледяные волны – о берег. Они обитали высоко в кронах деревьев неподалеку от границ его земель и казались прозрачными, невесомыми – сказочными. Порхали с ветки на ветку, как бабочки, и, кажется, почти не спускались на землю. У них не было крыльев, но изящным, легким, почти воздушным телам они и не были нужны. Эльфы собирали травы и ягоды, питались росой и цветочным нектаром, а еще постоянно пели. И, кажется, даже время замирало на месте, оцепенев от восторга, когда кто-то из них начинал выводить нежную, трепещущую мелодию на диковинном языке, которого он, Дерек, никогда прежде не слышал.

Волк, что оставил свою стаю, бросил сородичей ради одиночества и тишины, лишь изредка перемежаемых предсмертными хрипами настигнутой добычи, стал приходить к поселению эльфов все чаще. Он наблюдал издали, ловя себя на том, что любуется гибкими изящными телами, наслаждается музыкой, журчащей в их голосах. Не приближался, следуя каким-то скрытым инстинктам, в которых даже не пытался разобраться.

А раз задремал, сморенный жарким летним полуднем, и сам не заметил, как тело изменилось: фигура зверя задрожала, поплыла, как мираж в жаркой пустыне. Молоденький эльфик, что любовался нежно-розовыми цветами на другом крае поляны, любопытно дернув острыми ушами, спрятался за деревом, но тут же высунулся из густого подлеска, наблюдая, как меняется волк. Будто кто-то невидимый перекатывает в ладонях как глину, вылепляя из тела совсем новую, не звериную сущность. Эльф замирает, завороженный мощью и красотой спящего тела, тянется, чтобы коснуться пальцами предплечья, где так красиво перекатываются под кожей литые мышцы. Но тут густые черные ресницы вздрагивают, поднимаясь, и взгляд того же оттенка, что и листва высоко над головами, пронзает насквозь, пригвождает к месту. Тот, кто еще недавно был волком, усмехается, видя, как сжимается от ужаса это воздушное чудо. Потягивается, расправляя плечи, и заговаривает впервые за последние несколько лет.

- Можешь потрогать, я не кусаюсь, – сверкает белоснежными зубами, что так легко (эльфик видел это своими глазами) могут превратиться в острые смертоносные клыки. – Имя у тебя есть?

Он не уверен, что существо понимает его речь, но по тому, как ярко светятся эти удивительные глаза, оборотень понимает – его уже не боятся.

- Я – Айзек, – вдруг отвечает тот, и ничего прекраснее в своей жизни волк прежде не слышал. Потому что это не просто голос, не просто музыка, завораживающая красотой. Наверное, именно так поют ангелы в загробном мире, думает он, не в силах оторвать взгляд от эльфа, на лоб и плечи которого будто ручные опускаются искрящиеся лазурные бабочки. – А ты – оборотень? Тот, кто приходит сюда наблюдать?

- Меня зовут Дерек, – кивает волк, с удивлением замечая, что ему нравится говорить. Говорить и смотреть, скользя взглядом по совершенному телу. Идеальный. – Ты не боишься?

- Ты не враг, – пожимает плечами создание, а потом вдруг вскакивает и хватает нового друга за руку. – Пойдем, я покажу тебе ягоды, которые должен собрать. Скоро зима, и особый отвар поможет нам пережить холода, не замерзнуть насмерть в ледышки в наших убежищах.

Дерек смеется (еще одно чудо) и устремляется следом за Айзеком – гибким, золотистым, проворным. Он показывает ему грозди голубоватых ягод, напоминающих виноград, и Дерек ловит себя на том, что зависает, когда эти красивые длинные пальцы скользят по стеблям и касаются плодов трепетно, благоговейно. Айзек сам пахнет, как какой-то диковинный фрукт. Его хочется целовать и облизывать, слизывая нектар с бархатистой кожи. Он говорит и говорит, и чистейшие звуки этого голоса впитываются в кожу, проникают в вены дурманящим ядом, пускают по телу сладкую негу. Оборотень окунается в него с головой, закутывается в него, как в одежду. Он даже не улавливает смысл того, что слышит, лишь улыбается бездумно и, наверное, глупо, и просто пялится, понимая, как сильно хочется узнать, какова эта кожа на ощупь.

На следующий день Дерек снова приходит к поселению эльфов, и через день, и еще через день. Каждый раз Айзек ждет его на границе и, завидев «своего волка», начинает словно бы светиться изнутри. А волк все чаще остается в человеческом облике, лишь иногда перекидываясь, и даже тогда он позволяет странному бесстрашному эльфу гладить свою шерсть, пропуская черные пряди сквозь пальцы.

А потом эльф исчезает, и оборотень мечется по лесу, силясь уловить его запах. День, два, неделю, десять дней.


Дерек несется вперед, не обращая внимания на ветви и колючки, разрывающие незащищенную даже элементарной одеждой кожу. Пара часов нескончаемого бега, воздух, разрывающий легкие, и щиплющий открывшиеся на боках раны, раны, которые благодаря усиленной регенерации, затягиваются прямо на глазах.

«Ты же эльф, Айзек, магическое, сказочное создание. Почему? Почему твои раны не исцеляются?!!»

Дерек слишком занят, чтобы спросить. Да и бесчувственный эльф, раскинувшийся на сильных руках, вряд ли услышит, а если и услышит, то не найдет в себе силы, чтобы ответить.

В пещере темно, но волк найдет там каждую мелочь и с закрытыми глазами. Он опускает Айзека на мягкую подстилку из свежего мха, промывает рану родниковой водой и долго готовит исцеляющее снадобье по особому рецепту Талии Хейл. А потом не спит несколько дней, меняя повязки, стирая кровь и пот с горячего лба, смачивая губы водой.

Иногда он прижимает ладонь к осунувшемуся лицу, убеждая себя, что просто проверяет – ушел ли жар. Иногда трогает губами высокий лоб, замирая так на пару мгновений. Волк глубоко внутри воет и скулит и дерет грудную клетку когтями. Волк хочет вылизать мальчишку шершавым языком, хочет куснуть, оставить метку, оставить эльфа здесь навсегда. Дерек хмурится, злится и заставляет зверюгу заткнуться. А потом накрывает Айзека теплым пледом, что непонятно когда и зачем приволок в свое логово, и выходит на улицу в сгущающуюся ночь.

- Ты мог бы отнести меня в деревню, а не к себе, – почти две луны спустя Айзек, неслышно ступая, выходит вслед за волком наружу, пошатываясь от слабости. Он бледный до синевы и такой тоненький, что, кажется, малейший, самый ничтожный порыв ветра, подхватит его и унесет прочь, закручивая в воздухе, как сорванный с ветки листок.

- Я так испугался, – признает Дерек и опускает голову.

Возможно, эльфы вылечили бы Айзека быстрее, использовав свою тайную магию. Возможно, из-за него и его глупости, Айзек оказался на волосок от смерти. Возможно, он почти умер здесь, в глухом и одиноком логове волка.

- Это был берсерк, – сообщает эльф, и в свете звезд его глаза вспыхивают как небо ранним утром. – Он учуял на мне твой запах, ты был в опасности, Дерек. Но теперь уже нет. Я все… все сделал правильно, вот только один раз он попал.

И потирает затылок, где под шелковистыми волосами навсегда останется узкий глубокий шрам от раны, нанесенной когтями чудовища. Мертвенный страх ядовитыми когтями вонзается в тело оборотня, и он чувствует, как глаза вспыхивают алым, как клыки рвут десна, стремясь вцепиться врагу в хребет. Врагу, что был уже мертв, если Айзек не ошибается.

Как он мог справиться с ним? Маленький, хрупкий и беззащитный. Наверное, эльф читает мысли волка, потому что улыбается бледно и касается твердого плеча.

- У меня всегда с собой отравленные дротики, Дерек. – И раскрывает ладонь, демонстрируя маленькие костяные иглы. – У берсерка не было шансов. Вернее, шанс был, но он не успел.

Заглядывает обеспокоенно в глаза и морщит лоб, видя тяжелый взгляд и нахмуренные брови.

- Ты мог погибнуть из-за меня.

- Я мог? Конечно же нет. Ты же не винишь себя, Дерек?

И по напрягшейся спине, закаменевшему лицу видит, что да, он винит, рвет себя изнутри клыками, кромсает в ошметки. И тогда тонкие изящные руки, будто порхая, касаются скул и лба, разглаживая морщинки, а потом скользят по плечам, забирая тяжесть и боль, сковавшие тело непроницаемым панцирем. Дерек выдыхает. Просто опускает ресницы, когда мягкие (боги, такие нежные!) губы заменяют пальцы, трогая оцепеневшие мышцы. Втягивает воздух с каким-то всхлипом-рычанием, и не может, никак не может удержать когти, что рвут кожу пальцев, пробиваясь наружу.

- Я должен… я отведу тебя утром в деревню к твоим. Я не хочу причинить тебе боль.

И разбивает себя на осколки этой фразой. А Айзек просто смотрит – внимательно и неподвижно, будто считывает мысли с кончиков ресниц. Его длинные уши чуть подрагивают, будто от холода, и волк давит в себе желание обнять, защитить от холодных порывов ветра, согреть. Потому что если коснется сейчас хотя бы кончиком пальца, не остановится уже никогда.

- Ты хочешь, чтобы я ушел? – Спрашивает эльф наконец. Мерещится, или в глубине огромных распахнутых глаз крупными каплями росы блестят обида и грусть?

Волк глухо рычит и разворачивается на пятках, чтобы рвануть в лес, в самую чащу, перекинуться в зверя и долго выть на луну, а потом драть когтями кору с деревьев, рвать на куски зазевавшуюся добычу, залить кровью жертв глухую боль, пластающую изнутри.

- Я не уйду, – шепчет эльф и как-то совершенно беззвучно оказывается рядом, обнимает Дерека со спины, утыкаясь лицом в шею, а потом обводит кончиком пальца трискелион, выбитый на спине оборотня – три стадии жизни, возможность меняться, отринуть рамки.

Он хрупкий и такой красивый, что на него смотреть даже страшно – вдруг сломается. Дерек сам не понимает, почему притягивает эльфа к себе и вдыхает полной грудью аромат цветов и нектара, капелька меда, персики и что-то еще – призрачно-знакомое, но до конца не уловимое. Губы смыкаются на губах, и воздух улетучивается, испаряется, просто исчезает из легких, когда Айзек отвечает и тихо стонет, запуская руки в жесткие волосы волка.

Небо на востоке, где-то очень далеко за заросшими лишайником скалами, медленно начинает светлеть, и розоватые блики растекаются по небосклону, как румянец на бледном лице эльфа, целующего оборотня у входа в логово. Логово, в котором больше не будет холодно и одиноко.

====== 49. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 49. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c628229/v628229352/367f4/g0JYueX0JvU.jpg

Солнце льется сквозь распахнутую дверь, как вода из крана на раскаленную сковороду. Оно выжигает сетчатку кислотными лучами, оставляет на бледной коже метки-ожоги. Почти такие же появлялись на шее и плечах каждое утро после ночи, проведенной в лофте у Дерека. Но Дерека больше нет, а лофт продан заезжим торговцам разнокалиберным хламом.

Ступени горячие и очень твердые, у него задница занемела и, кажется, трансформировалась в деревяшку. Стайлзу плевать. Он смотрит на сцепленные в замок пальцы, и в голове – ни одной связной мысли. Хорошие новости из больницы не поступают уже неделю: “Без изменений. Стабильно-тяжелый. Мы делаем все возможное”.

“Мы не знаем, что происходит”, – было бы точнее. Но разве они когда-то признавались в подобном?

У него внутри так пусто, что даже слез не осталось, хотя глаза опухли и покраснели. По венам будто жидкий лед струится, замерзая. Наверное, именно от этого покалывает пальцы, и кровь не бежит, когда он прижимает к ладони лезвие – просто проверить.

- Стайлз, не надо.

Он привык к тревоге и нежности, звучащим в этом голосе раз от раза, но сейчас к ним примешиваются раздражение и злость. Наверное, поэтому Стилински поднимает глаза, что хлещут обвинением, упреком, обидой, пластают душу на рваные ленты, как плантатор – спину раба пропитанным кровью хлыстом.

- Шел бы ты нахуй, Дерек Хейл, – в его вздохе – вся тяжесть свалившегося за эти месяцы на худые юношеские плечи. Он зло отшвыривает покрытое алым лезвие и трет порез, из которого кровь все же медленно капает на пол – яркими блестящими бусинами. Кап-кап-кап.

- Ты злишься.

И это, блядь, совсем не вопрос. Охуеть, проницательность.

- Злюсь. Разбит. Опустошен. Подавлен. Еще что придумаешь? Я слышал это уже сотни раз, волче. Если бы ты правда был здесь, въебал бы тебе, не думая, хотя бы попробовал разбить это сраное совершенное лицо. Но тебя нет ведь, Дерек. Тебя год уже нет.

И в диссонанс к этим словам смеется – громко, с надрывом. Кусает собственные губы и все думает, какого хера тогда, очень давно, гребаный Темный Лис проиграл, сдох, оставив его, Стайлза, один на один со всей ебаной несправедливостью этого мира.

- Вот он я, перед тобой.

Все тот же насупленный взгляд и щетина на лице. Все та же весенняя зелень глаз, которые когда-то умели смеяться лишь для него, для Стайлза. Для него, с ним, над ним...

Сука, как же я тебя ненавижу.

У него пепел рябины насыпан на самом пороге узкой извивающейся змейкой. Ни один оборотень не пройдет. Даже Дерек. Но это не Дерек, лишь плод больного воображения, один из симптомов обострившейся давней болезни. С тех пор, как Стайлз забросил принимать аддерол, мерещилось и не такое. Десятки раз Хейл, созданный подсознанием, переступал эту черту и садился рядом на ступени. Десятки раз, но не сегодня.

“Тебя больше нет у меня. Тебя тоже больше нет и не будет”

Слезинка – большая и прозрачная, каплей родниковой воды повисает на носу, а потом срывается на пол, где смешивается с лужицей крови. Дерек морщится и дергается, чтобы зайти, но врезается в прозрачную стену, вздыхает укоризненно.

- Стайлз, не будь ребенком. Рябину убери.

- Иди нахуй из моей головы. Я устал, понимаешь? Я так пиздецки устал, волче. И я не могу думать о тебе сейчас, когда папа умирает.

Ну вот, он сказал это вслух, и боль кривыми острыми когтями вцепляется в горло, чтобы разодрать в лохмотья. Он видит, как темнеют глаза волка, превращаясь в бездонные омуты. Видит, как тот устало трет лоб и переводит дыхание.

- Я привез противоядие из Мексики. Мне Дитон позвонил. Потребовалось время, чтобы найти нужные ингредиенты. Какого хера ты сам не позвонил мне, Стайлз?!

Стилински вскакивает на ноги, будто его подкинуло, ломится вперед, хватая волка за плечи. Он ждет, наверное, что пальцы ухватятся за воздух, но чувствует и мягкость футболки, и жар его кожи, и стук сердца под ладонью.

- Дерек...

Он даже пятится от неожиданности, снося кроссовкой рябиновый барьер против оборотней. А Дерек немедленно шагает следом и тянет руки, чтобы прижать к себе, выпить всю боль до капли, освободить, уберечь – все-все-все и многое другое, что не сделал, не успел, упустил. Не протестует, когда костлявые кулачки колотят твердые плечи, спину и грудь. Лишь гладит по спине нежно, будто бы извиняясь.

- Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу тебя. Какого хуя, Дерек? Уехал, бросил меня. Просто свалил. Ты знаешь, что тут было? Мы же чуть не сдохли тут из-за этих Ужасных Докторов и химер. И Тео... он Скотта почти что убил. Сука, Дерек, мой отец умирает!!!

- Мы едем в больницу прямо сейчас. Я отдам Мелиссе противоядие, и потом ты закроешь свой болтливый рот и выслушаешь все, что я скажу. Ты понял, Стайлз?

И светит красной радужкой – нетерпеливо и раздраженно, как прежде. Стилински выворачивается из крепкой хватки ловко и проворно, будто змея. А потом смотрит неподвижно – будто кожу зрачками сдирает, и усмехается холодно и колюче. Равнодушно, но вместе с тем зло. И рвет, разбивает на кусочки, которые уже не собрать.

- Ты отдашь мне лекарство сейчас. И съебешь туда, откуда приехал. И больше не преступишь порог этого дома. Никогда, Хейл.

У него глаза, как черные дыры, высасывающие эмоции и чувства. Он пустой, понимает волк, пустой и сломанный изнутри.

Его пальцы вздрагивают лишь раз, когда он протягивает мальчишке пузырек с порошком.

Машина (не джип, с удивлением понимает Хейл) взвизгивает шинами, срываясь с места. Вонь бензина и выхлопных газов забивает ноздри. Дерек разжимает руку и с удивлением смотрит на ладонь, расхераченную до костей прорезавшимися когтями.

====== 50. Стайлз/Скотт ======

Комментарий к 50. Стайлз/Скотт https://pp.vk.me/c628230/v628230352/2eac6/E9wvrR_JRkE.jpg

- Стайлз, остановись!

Скотт бросается наперерез уже отъезжающему авто, зная, что Стайлз не станет давить лучшего друга. Машина тормозит, и запах жженой резины перебивает ароматы цветущих у дома гортензий.

- Я не могу отпустить тебя одного, Стайлз. Ты погибнешь, понимаешь? Ты не выстоишь против химер в одиночку, ведь ты...

И замолкает, прокусывая с досадой собственную губу.

- ... всего лишь человек, – с горькой усмешкой заканчивает сидящий за рулем мальчишка.

МакКолл слышит, как сердце в груди человека останавливается, пропуская удар, потом быстро-быстро ударяется о ребра, и вдруг успокаивается, выравнивая темп, ... тормозит.

- Я не... я не об этом.

“Не все из нас истинные альфы. Некоторые из нас совершают ошибки. Некоторые из нас всего лишь люди”

И вкус дождя, что падал и падал с неба в тот день непроглядной пеленой, все еще щиплет язык раскаленными каплями ртути. Ртути, что вытекала из глаз и ноздрей умирающих “химер” – продуктов провалившегося эксперимента паранормальных маньяков.

- Я нужен тебе, Стайлз.

- Ты? Ты не нужен мне.

Смотрит прямо через стекло на того, кто столько лет звался лучшим (единственным) другом. Кто стал ближе, чем брат. Смотрит, и глаза, в которых раньше было столько солнца, затягивает черной пленкой. Будто Темный Лис вернулся, чтобы забрать себе Стайлза Стилински уже навсегда.

- Пожалуйста, Стайлз.

Его прошибает молнией вдоль позвонков от этого “пожалуйста”. Потому что он слышал, так часто слышал это слово, слетающее с губ Скотта МакКолла. Не горько и обреченно, как сейчас, а низко и хрипло, на выдохе. И губы не хранили тогда вкус крови и аконита. Они пахли каштанами и теплым какао, они были мягкими, податливыми, нежными... Как и все его тело, что плавилось и менялось в его руках, изгибалось податливо и послушно.

А потом появился Тео. Тео Райкен, который ломал все, к чему прикасался, крушил все и всех, кого не мог (не умел) получить.

- Ты верил ему.

Ладонями по рулю так, что удар отдается в голове, и что-то звенит в ушах, рассыпаясь по венам пустым равнодушием.

- Я так просил тебя, Скотти. Умолял. Ты помнишь?

“Пожалуйста, Скотт, скажи, что веришь мне”, – и слезы смешивались с ледяной водой, падали под ноги, впитываясь в грязь. А Скотт смотрел как чужой, и трещина между ними росла, ширилась, превращаясь в бездонную пропасть, которую отныне не обойти, не перепрыгнуть. Даже ему – истинному альфе.

- Ты тоже в конце концов поверил ему. Он как змея, Стайлз, он нас всех запутал и одурачил.

Скотт пытается защищаться, оправдываясь, но даже ему эти отговорки кажутся жалкими, ничтожными, лживыми.

- Если бы и я поверил ему, мы не разговаривали бы сейчас с тобой, Скотт. Я был бы частью его стаи, а ты – хладным трупом, наспех закопанным где-то в лесу.

Бьет каждым словом наотмашь и отводит глаза, наклоняясь к замку зажигания.

А Скотт хотел бы сейчас рывком выдернуть Стилински из этой машины, вхерачить затылком в стену и целовать до тех пор, пока тот не начнет задыхаться. Нежно, просяще, провести рукой по щеке, позволить считать с себя каждую мысль и эмоцию, каждое движение сердца. Он так хотел бы упасть на колени в грязь и просить, молить о прощении, потому что подвел, предал – не поверил. И, черт, ему жаль, так жаль, что у Лиама не вышло, что он продолжает дышать.

- Я же твой лучший друг. Мы же были... все это... Пожалуйста, Стайлз.

- А я теперь думаю, что же это за дружба такая, мать твою, Скотт? Дружба, потребность, влюбленность. Что это было, если какой-то там Тео смог расхерачить все вдребезги одной лишь усмешкой?

Скотт хватает ртом воздух, не зная, что ответить.

Стайлз поворачивает ключ и нажимает на газ.

====== 51. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 51. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c629506/v629506352/2f829/zUMYmjgGKPM.jpg

- Айзек! Айзек, блядь, где ты?!

Джексон кричит, срывая глотку, пытаясь заглушить шум ветра и волн, разбивающихся о берег острыми стальными лезвиями – одна за другой.

- Айзек, мать твою, Лейхи, не испытывай мое терпение!

Руки содраны о спресованный обжигающе-холодной водой песок и каменистую гальку, он умудрился распластать тонкие подошвы сандалий и потерять телефон на этом глухом побережье, что напоминает пристанище нечистой силы сейчас, в этой непроглядной тьме, перемежаемой редкими всполохами желто-голубых разрядов, раскалывающих залитое чернильным мраком небо на кривые асимметричные осколки.

- Сука, Лейхи, я тебе хребет вырву, если вздумаешь утонуть.

Он находит волчонка за утесом, тот сидит на узкой полоске песка между бушующими волнами и острыми зубьями скал, уставившимися в небо изломанными иглами. Море похоже на кипящий котел ведьмы, которой только ядовитых грибов не хватает, чтобы закончить дьявольское зелье и выжечь эту землю черным огнем.

- Айзек, малыш.

Кудряшка зубами стучит от холода. Сидит, притянув колени к груди, и просто смотрит в кипящую бездну. Он не может не слышать Уиттмора – его голос, стук такого испуганного сердца в груди, не может не чувствовать запах волнения и отчаяния, вцепившегося в виски цепкими клешнями. Но не реагирует, не шевелится даже, и слезы, медленно стекающие по красивому бледному лицу никак не удается принять за брызги, летящие в них с океана.

Джексон чувствует себя бестелесным невидимым призраком, когда падает на усыпанный обломками камня песок, сбивая колени, обхватывает кудрявую голову парня и кричит прямо в лицо, сжимая его ладонями, перекрикивая шторм.

- Айзек, я здесь! Зачем ты убежал сюда в шторм, глупый? Все хорошо, ты слышишь? Все хорошо. И всегда будет хорошо.

- Они забирают тебя у меня, – шепчет кудрявый одними губами, и Джексон наклоняется, слизывая с них соленые капельки влаги.

- Это невозможно, малыш. Я всегда буду с тобой. Ты же мой, понимаешь? Мой Айзек Лейхи. Думаешь, я смогу быть где-то совсем один? Без тебя?

- Твои родители, Джекс, они увозят тебя в Лондон, я слышал. И ты... ты ни слова против не сказал. Радовался даже.

Айзек всхлипывает и дрожит, отталкивая руки, что перебирают его мокрые волосы, поглаживают затылок, пытаясь забрать, вытянуть захлестывающую парня боль.

- И ты не остался, чтобы дослушать, что едешь с нами, ведь так? Куда я без тебя, дурак? Любимый дурак.

- Джексон...

Сцеловывать шепот с растрескавшихся от морской соли губ, погружать язык в сладкую влажность рта, стягивать одежду, промокшую до нитки.

Низкие тучи сталкиваются, оглашая побережье похожим на рев морского чудовища грохотом, высекая ломаные молнии, одну за другой. Волны накатывают на берег, накрывая парочку с головой.

Не замечать ничего, целовать так, будто это впервые. Опрокинуть в песок, выводя языком на коже узоры, сплетая пальцы, сплетая тела. Выгибаться в этих руках под грохот грозы в тревожном свете вспыхивающих молний и мечущихся огней прибрежного маяка. Отдавать себя без остатка, забирая взамен его, мечтая раствориться, исчезнуть, чтобы стать чем-то неразделимым. Единым.

...

Они вернутся на виллу, где отдыхают этим летом с мистером и миссис Уиттмор, уже под утро. Женщина с усталым лицом улыбнется, плотнее запахивая халат, нальет им обжигающее какао с корицей, а потом взъерошит спутанные кудряшки на голове долговязого мальчишки и обнимет без слов. Айзек всхлипнет носом, обнимая женщину, ставшую за последний год почти матерью.

Мистер Уиттмор хмыкнет добродушно, глядя на растрепанных мокрых парней, измазанных грязью и мокрым песком.

- Больше не убегай так, сынок. Мы волновались.

И отправится спать, хлопнув на прощанье каждого из парней по спине.

====== 52. Тео/Скотт ======

Комментарий к 52. Тео/Скотт https://pp.vk.me/c633716/v633716352/9b47/QcZAy3D9N64.jpg

- Охуеть, ты так весь день просидел? Целоваться взасос с этой псиной пробовал?

Тео злится, а потому рычит и брызжет ядом, но Скотти лишь хохочет в ответ и тычется носом в макушку собаки. Пес довольно урчит и изо всех своих собачьих сил размахивает обрубком хвоста из стороны в сторону.

- Это твоя собака, Тео, и он скучает. Ты же хуй на него забил – не выгуливаешь, не занимаешься, не гладишь даже. Ему плохо. А я все же истинный альфа, и он чувствует себя лучше, когда я рядом. Не так одиноко. Правда, Балбес?

Рейкен отчетливо фыркает (и кто тут балбес, интересно?) и закатывает глаза. А потом ухватывает МакКолла за ремень, ныряя жадным взглядом в ворот распахнутой на груди рубашки, и подтаскивает к себе.

- И какого хера ты прогулял сегодня школу, истинный альфа? – Он шепчет это низко, гортанно в самые губы, а в последний момент, когда Скотт подается вперед, чуть наклоняется, прихватывая зубами кожу на шее, где уже через мгновение наливается лиловая метка.

- Ай, больно же. Поздоровайся с собакой Тео, мы с самого утра тебя ждем.

- Оторвал бы свою жопа с дивана, увиделись бы раньше. Мне вопрос повторить?

Злость расплескивается по окрестностям, расползается в стороны как белесый влажный туман поутру. Скотт вздыхает и пытается отвернуться, но цепкие пальцы обхватывают гладкий подбородок, не позволяя отвести смущенный взгляд.

- Желудочный грипп! – Выдыхает, наконец, мальчишка и радостно улыбается.

Сердце пропускает удар, а потом хреначит по ребрам с такой частотой, будто у него в грудной клетке крошечные человечки учатся в теннис играть. Тео хочет расхохотаться в голос, глядя в это простодушно-довольное лицо. Такой бесхитростный. И врать не умеет определенно. Никогда не умел.

- Ты оборотень, Скотт! Оборотни не болеют!

- Но Харрис об этом не знает, – альфа жмурится и зарывается пальцами в короткие пшеничные волосы друга, трогает губами ямочку на шее. – Зато я не провалю контрольную.

- С Мелиссой сам разберешься. Уж ее сказками про желудочный грипп не проведешь.

Тео улыбается тонко, разглядывая ошарашенного мальчишку. Растрепанные волосы (факт с самого утра не причесывался), простодушная улыбка, щенячьи глазки.

Блять, и как тебя угораздило, Тео Рейкен?

- Черт... мама. Она мне голову оторвет, – Скотт кажется расстроенным, он понуро опускает плечи и плетется в сторону дома, явно “предвкушая” вечерние разборки с матерью.

А Тео любуется обтянутой джинсами задницей и широкими плечами, которые рубашка облепила будто вторая кожа. Выдыхает сквозь зубы и считает мысленно до десяти, чтобы не догнать в два прыжка и не завалить прямо здесь, на крыльце – на глазах у всей улицы.

Лишь когда МакКолл исчезает в прохладе темной прихожей, Тео следует за ним, скидывая рюкзак прямо на рассохшиеся поскрипывающие ступени. Вжимает в стену, раздвигая ноги коленом и запуская ладони под тонкую ткань рубашки.

- Подумать только, ведь когда-то ты приехал в этот город, чтобы убить меня и забрать мою стаю.

- Заебал вспоминать, – снова психует Тео, – даже лучшие из нас могут ошибаться.

И замолкает, раскрывая языком мягкие и сладкие, как мармеладка, губы.

====== 53. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 53. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c630622/v630622352/130a2/M7XchEY5PDU.jpg

- Холодно, Айзек. Давай застегну, простудишься же.

У него пальцы дрожат, когда Джексон пытается попасть пуговицей в петельку, губы сжаты так плотно, что их почти и не видно. А в лице – ни кровинки. Он на зомби похож. Или на мумию, обмотанную бинтами.

- Джексон. Джекс.

Накрывает руки ладонями, безмолвно прося остановиться. Замереть на мгновение и просто посмотреть в его глаза. Глаза, в которых отражается небо. Небо не теплее пальцев кудряшки, которые он привык согревать своим дыханием долгими дождливыми вечерами.

- Всего четыре месяца, Джексон. Мы сможем говорить по скайпу и телефону, а еще есть смс, помнишь? Это не навсегда.

Наверное, он сам верит во все, что говорит – торопливо, сбивчиво, запинаясь через слово. Но вот отчего-то беспрестанно кусает губы, которые уже почти превратились в лохмотья. И там, у зрачков, Уиттмор ясно видит слезы – чистые и прозрачные, как утренняя роса на розовых кустах его приемной матери за их домом.

- Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Всего четыре месяца, Джексон. Четыре месяца, и твой отец докажет суду, что ублюдок Лейхи издевался над сыном, избивал, запирал в морозильной камере в подвале... Четыре месяца, и вы всегда будете вместе. Четыре месяца – это ничто, если впереди целая жизнь.

- Это идея твоего отца, Джексон. Я... ты знаешь, что я лучше остался бы с тобой, но если отец найдет меня до суда...

Уиттмор вздрагивает, и кулаки непроизвольно сжимаются, а кровь стучит в голове так, что сосуды почти взрываются.

- Он твой отец, малыш. И ты запретил, но я все еще хотел бы сжать его горло ладонями и смотреть, как его мерзкая рожа синеет от нехватки кислорода... Ненавижу. Как же я ненавижу его. И теперь. Ты будешь так далеко. Хреновы четыре месяца, Айзек. Я сдохну тут без тебя.

- Эй, – кудряшка пытается улыбаться, но Джексон видит, что тот зябнет в своем теплом пальто. Обматывает шею мальчишки большим пушистым шарфом и коротко целует в краешек рта. – Элли присмотрит за мной. Время пролетит очень быстро.

Эллисон Арджент и ее квартира в Париже, где будет жить его парень. Красотка Эллисон с соблазнительными ямочками на щеках и улыбкой, затмевающей солнце.

Ревность хуярит битой по затылку. Так, что в глазах темнеет и воздух застревает в горле кубиком льда.

- Элли присмотрит, да, – бурчит Уиттмор, вспоминая, как однажды застукал Айзека стягивающего майку перед черноглазой охотницей, одетой лишь в узкие трусики. – Присмотрит...

Наверное, в его взгляде что-то меняется, или голос кажется слишком задушенным даже для такой промозглой погоды. Но Лейхи глядит обеспокоенно и тянется к твердой щеке своего парня.

- Прошу тебя, не ревнуй. У Элли ведь Скотт, помнишь?

- Помню, – рявкает Джексон, прикладывая все усилия, чтобы не обратиться прямо здесь, посреди улицы, под накрапывающим с неба дождем, стекающим колючими каплями за воротник.

Помню твой взгляд, и как ты пах возбуждением и сиял, будто прожектор сожрал.

- Мы не встречались тогда. – Айзек расстроенно вздыхает и пытается заглянуть в лицо своего парня. – Джексон. Это было сто лет назад. Я же с тобой сейчас, Джексон. Навсегда.

У него голос дрожит и губы расстроенно подрагивают. Уиттмор вцепляется пальцами в шершавый драп и тянет на себя, полной грудью вдыхая запах фисташек, арахиса и сосны.

- Все хорошо, малыш. Я просто не хочу тебя отпускать.

- Ты будешь писать? И звонить? – Айзек чуть расслабляется, но грусть из небесно-голубых глаз никуда не исчезает. Растекается по радужке прозрачной пленкой.

- Еще надоем, – ухмыляется Уиттмор и тянется за поцелуем.

“Я боюсь. Я так боюсь, что ты не вернешься”, – гремит в голове, пока язык его мягко скользить по влажным чуть солоноватым губам парня.

====== 54. Джексон/Айзек, Эллисон ======

Комментарий к 54. Джексон/Айзек, Эллисон Айзек\Эллисон, Айзек\Джексон

https://pp.vk.me/c633319/v633319352/e3e6/UNMerv5ss_I.jpg

Ее волосы пахнут ветром, а лицо холодное, будто снег. Айзек моргает четыре раза подряд, щипает себя за щеку, а потом незаметно протыкает собственное колено когтями и шипит сквозь зубы от острой боли. Штанина быстро темнеет, пропитываясь кровью, а Эллисон улыбается ласково и немножечко грустно, и ямочки на ее щеках такие же очаровательные, как и прежде. Когда он любил ее. Когда она любила его.

Когда она была еще жива. Пока клинок Они не проткнул тонкое тело насквозь.

- Ты запутался, Айзек. Я здесь, чтобы помочь.

Голос чуть хрипловатый, будто она только проснулась. Но Лейхи понимает, что спит сейчас он. Потому что Эллисон Арджент мертва, она не может прийти и вот так запросто взять за руку холодными тонкими пальчиками просто, чтобы решить его, Айзека, придурочные проблемы, которые существуют, быть может, лишь в его голове. Глупость какая.

Я же любил тебя, Элли.

А теперь осталась лишь грусть цвета первых солнечных лучей, опускающихся утром на подушку. А еще ее голос, что звучит иногда в голове, как напоминание или предостережение.

“Просто будь осторожен”

- Сегодня так сыро в Париже, – она обхватывает себя за плечи как-то смущенно, а потом закрывает распахнутое в прохладную ночь окно, и тихий шелест дождя по асфальту и в кронах деревьев умолкает, как звук выключенного телевизора.

- Мне так тебя не хватает. Ты никогда не любила меня, но...

Заставляет умолкнуть, прижав подушечку пальца к обветренным губам. И смотрит укоризненно и виновато одновременно.

- Тебя же не это тревожит, малыш, – он вздрагивает от этого обращения. А она повторяет, чуть склоняя набок голову. – Малыш, до Лондона чуть больше шести часов пути. Почему ты просто не сядешь на поезд?

- Не называй меня так. Пожалуйста Элли...

“Это слово как аконит прямо в вену, как острый нож, срезающий верхний слой кожи, как кислота на завтрак вместо утреннего кофе”

- Потому что он называл тебя так? – ладошкой к щеке, чтобы повернуть к себе упрямо отворачивающего волчонка. Заглянуть в слезящиеся глаза. – Ты знаешь, он все еще зовет тебя так, Айзек. Малыш. Когда ночью не получается уснуть и в окно светит полная луна. Круглая и желтая, как лимон.

Лейхи снова кусает губу, раздирая кожу зубами почти что в лохмотья. Смаргивает грусть с ресниц, что поселилась тут так давно, что он почти что привык.

- Хочешь рассказать мне, Айзек?

Эллисон не говорит больше “малыш”, и за одно это он уже благодарен. Как и за то, что может просто быть рядом сейчас, касаться руки, вдыхать ее запах (жимолость и мимозы, как прежде, но еще – пронизывающий до костей ветер и снег, что искрится на кончиках ресниц, когда она чуть поворачивает голову).

- Ты умерла, и я сорвался, поехал к нему... Не мог оставаться там со всеми. Ходить по тем же улицам, где мы гуляли, смотреть на то же небо, вдыхать тот же воздух и знать, что тебя больше нет.

Шмыгает носом, а она ласково взъерошивает спутанные кудряшки, и мальчишка снова дрожит. От холода, печали, иррациональности происходящего. Хотя... он – оборотень, она была охотницей, павшей от клинка демона Они, чьи глаза светились золотисто-зеленым, а ее лучшая подруга-банши в это время захлебывалась собственным криком, почувствовав ее смерть. ... Вся его жизнь, ее смерть – один сплошной сюрр.

- Поехал к нему, – повторяет опять, будто бы вспоминая или пробуя слово на вкус.

- И понял, что любил лишь его. С самого начала, Айзек. ... Первая любовь – она не проходит, милый. Не у вас, не у волчат. Она навсегда. А он ведь был в самом начале?

Откуда ты знаешь так много, Эллисон Арджент? Зачем ты роешься в моей голове, вытаскивая прошлое из темных пыльных углов, куда я затолкал его, надеясь никогда больше не вспоминать? Вычеркнуть, как какой-то из пунктов в списке покупок.

- Так глупо... Мы были детьми, лет по 12.

- Он тоже чувствует это. Вы оба, Айзек. Иначе ты не пролетел бы полмира в том самолете, хотя так боишься высоты. Ты знал, что только он поможет тебе, ведь так? Почему ты испугался? Зачем сбежал от него среди ночи и плутал до рассвета по темному холодному Лондону?

“Что, если он тоже умрет? Что, если я несу смерть всем, к кому прикасаюсь? Как с тобой, милая Элли?”

Холодные губы оставляют на щеке фантомный поцелуй. Она уже не улыбается, обхватывая лицо ладонями, заглядывая через зрачки в самую душу.

- Он ведь ищет тебя, а ты даже не знаешь. Спрятался так хорошо... Вернись, Айзек. Обещай, что вернешься.

Ее образ плывет и будто бы течет между пальцев, как рисунок на кирпичной стене сада, размываемый теплым летним дождем. Рука выскальзывает из руки и палец снова касается губ напоследок.

- Обещай. В память обо мне. Обещай, что попробуешь снова.

- Я... обещаю...

В темной и уже такой пустой комнате, где лишь полная луна заглядывает сквозь ветви в окно. Озноб пробирает до костей, и Айзек наматывает на шею свой шарф, пытаясь вспомнить, куда засунул чемодан.

- Я обещаю, Эллисон.

====== 55. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 55. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c633319/v633319352/f4df/Z1S6FACJC-g.jpg

- Джексон, мы должны уходить. Джексон, пожалуйста, очнись!

Пальцы бездумно сжимают мятый хлопок обычно идеально отглаженной рубашки. Встряхивает снова и снова, никакой реакции. С размаху по щекам, оставляя на идеальной коже красные следы от ладоней. Раз, другой, третий. Бесполезно.

- Джексон, пожалуйста. Джекс...

У Айзека глаза щиплет от отчаяния и беспомощности, и всхлипы почти рвутся из горла, грозясь заглушит доносящийся снаружи грохот, звуки выстрелов и треск от рушащихся небоскребов, что складываются один за другим как карточные домики от порыва ворвавшегося в окно сквозняка.

- Джексон!!!

Глаза пустые, будто из них высосали жизнь, будто это не его Джексон, а подделка – резиновая кукла, оболочка, которую кто-то подкинул вместо обычно саркастичного и насмешливого парня. Кто-то дергает за рукав, и Айзек слышит крики друзей, пытающихся перекричать нарастающий шум. Где-то вдалеке раздается гул крутящихся лопастей вертолета, вспарывающих воздух, как газонокосилка траву. Как-то тупо и отстранено он думает, что кому-то повезло. Кто-то еще успеет убраться из города, что превратился в гигантский капкан, адскую мышеловку из огня, стекла и бетона, которой мегаполис стал за каких-то 15 часов...

- Айзек, тащим наверх, на крышу. Давай помогу, подхвачу его с той стороны. Айзек не стой столбом, вертолет Хейлов приземлится меньше, чем через 20 минут. Черт, да проснись ты уже!!!

Скотт встряхивает бету за шкирку, и лицо кудряшки приобретает-таки осмысленное выражение, глаза проясняются, уже не напоминая затянутое тиной болотце.

- Я не брошу его.

- Никто не предлагает бросать. Держи его крепче, ускоряйся!!!

Они волокут его по заваленным мусором лестничным пролетам все время вверх и вверх, как мешок с булыжниками или гнилыми овощами. Плечи ноют, и из разодранные об острые прутья бока сочится густая кровь, пропитывая превращающиеся в лохмотья одежду.

Еще немного, последний рывок, и они вываливаются на крышу, откидывая в сторону приржавевший намертво люк. Хватают ртами воздух, стараясь не замечать гнилостную вонь и черные клубы дыма, затягивающего город. Город, что стал бы прекрасной иллюстрацией к одной из тех компьютерных игр о конце цивилизации, в которые так любил херачиться Стилински, бездельничая в лофте у Дерека. Пока мир не покатился в преисподнюю.

- Джексон...

Айзек, пересиливая пульсирующую боль под ребрами, ползет к все еще недвижимому парню, что стоит в стороне и будто разглядывает разворачивающийся внизу хаос. Вот только он не слышит, не видит, не чувствует на самом деле. И Лейхи надеется, черт, он просто молится всем существующим и вымышленным божествам, духам и демонам, чтобы это был всего лишь передоз аконита, а не тот разжижающий мозги вирус, про который Дитон говорил еще неделю назад. Вирус, выведенный в лабораториях психов, что называют себя Ужасными докторами. Вирус, что действует только на оборотней, превращая их в комнатные растения – бесчувственные и молчаливые.

- Джексон.

Вертолет приближается, волна жаркого воздуха вздымает пыль и мусор, забивающиеся в глаза, приходится ухватится руками за торчащие из стен трубы, чтобы остаться на месте. Лейхи прижимает Джексона к себе, заглядывает в бессмысленные пустые глаза, а потом просто обхватывает губы губами и шепчет неразборчиво, глухо:

- Я из тебя душу вытрясу, когда очухаешься, ты понял? Я же жить без тебя не могу, идиот. Не хочу... Джексон, мать твою, Джекс... Скажи мне хоть что-нибудь. Хотя бы просто моргни. Я же люблю тебя, чурка бесчувственная...

Вертолет зависает в нескольких сантиметрах от крыши, как хищная железная птица, что топорщит в разные стороны стальные черные перья, и МакКолл опрометью кидается внутрь, заметив в проеме встревоженное лицо Эллисон Арджент. Айзек дергает Уиттмора за рубашку, тянет за собой, пригибаясь в потоке сбивающего с ног воздуха. Питер Хейл матерится изысканно и рычит одновременно, пытаясь удержать огромную машину на месте:

- Они нашли нас, скорее! Сука, Лейхи, брось ты этот овощ!

Лейхи беспомощно стискивает холодные пальцы Джексона, зная, что не дотащит, не успеет.

- Джексон, прошу. Я не брошу тебя. Я не хочу умирать...

Когда первая химера вырывается на крышу, щелкая хвостом, как хлыстом, Айзек чувствует, как пальцы Уиттмора стискивают его руку в ответ. Они вместе прыгают в распахнутую дверь, и вертолет набирает высоту, уже через секунду ныряет в плотные клубы жирного черного дыма, скрываясь из вида.


Вертолет уносится вдаль, петляя в узких просветах меж еще не рухнувших небоскребов. Джексон моргает и трясет головой будто ему в ухо попала вода, а Лейхи чувствует, как напряжение и ужас отпускают, чувствует, как его топит в волне такого облегчения, что хочется петь и смеяться на пылающих и дымящихся развалинах этого мира.

- Джексон, сука, ну и напугал же ты меня.

Длинными пальцами по острым скулам. Уиттмор опускает ресницы, когда кудряшка тянется к нему, чтобы тронуть губы губами.

- Держитесь, птенчики, мы разворачиваемся! – Радостно кричит Питер, и вертолет почти заваливается набок, беря курс к морю.

====== 56. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 56. Дерек/Стайлз https://pp.vk.me/c629331/v629331352/3b8ed/TR6nCX4TbbI.jpg

- Надеюсь, ты не жрешь там какую-нибудь дрянь? В здоровом теле – здоровый дух. И чтобы никакого сырого мяса с кровью... Брррр.

Стайлз прижимает телефонную трубку плечом, устраиваясь задницей на кухонном столе, перемешивает в тарелке овсяные хлопья с молоком. Не то, чтобы очень уж вкусно, но растущему организму нужны витамины.

В телефоне раздается невразумительное мычание вперемежку с торопливым чавканьем, и Стайлз морщится, отодвигая динамик подальше от уха.

- Судя по звукам, ты там кролика дожевываешь. Неосвежеванного.

- Детка... – а дальше какое-то неразборчивое шуршание и нечто, отчаянно напоминающее хихиканье, заглушенное ладонью. – Ты забыл, что я у матери, а не в притоне? У нее даже умирающий от голода гамбургер не выпросит.

Талия Хейл и ее знаменитая полезная пища, диетические обеды, никакого фастфуда, попкорна и прочей гадости. Чудеснейшая женщина – его будущая теща (или свекровь?). Стайлз даже жмурится от удовольствия, представив будущие семейные обеды по воскресеньям, в Рождество, на День Благодарения...

- Ты там язык не сожрал вместе со своими мерзкими хлопьями?

Замечтавшийся Стилински аж подпрыгивает на столе, и чашка с грохотом валится на пол, разбухшие хлопья летят в разные стороны, а потеки молока остаются на ножках стола, на плите, заляпывают табуретки...

- Блять, Дерек, ты ясновидящий или видеонаблюдение здесь установил? – мальчишка визжит в телефон, подозрительно оглядывая стены и потолок.

Подтягивает пижамные штаны, что умудряются сползти с задницы даже сейчас, пока он сидит.

- Да ты их каждое утро трескаешь так, что уши шевелятся. Можно не обременять себя слежкой.

От теплоты в голосе этого обычно хмурого и раздражительного (но – с другими, не с ним, не со Стайлзом!) мужлана Стайлз млеет и буквально растекается по столешнице ванильной лужицей растаявшего желе. А потом чуть подбирается, пытаясь собрать себя в кучу, вспомнив, что не задал один очень важный вопрос:

- Ты помнишь, какой сегодня день, Дерек Хейл? – тихонько и вкрадчиво, как кот, подстерегающий мышь у норы.

Еще один тихий и какой-то очень уж ласковый смешок с другой стороны.

- Детка, я не забыл бы, даже если б пытался. Ты же все уши прожужжал мне про столь знаменательную дату.

- И это значит, что сегодня ты вернешься наконец-то домой? И спасешь своего несчастного парня от тоски и одиночества... – Стайлз подвывает для убедительности и пытается шмыгать носом. Хейл стоически пытается не ржать в голос над этими попытками.

- Стайлз, ты офигел. Я уехал вчера вечером. И через час выезжаю обратно.

- Я приготовлю праздничный ужин! – мгновенно оживляется парнишка, в уме уже проводя ревизию холодильника и кухонных шкафов.

Сегодня он порадует своего волчару особенно изысканными лакомствами. И, ладно, даже не подумает про шпинат и стручковую фасоль. Один раз можно и расслабиться, наверное.

- Малыш, может быть, мы закажем ужин из ресторана? – осторожно интересуется Хейл, явно скрещивая пальцы.

- Вот еще, и получим кучу гадости в соусах, еще и консервантов каких-нибудь напихают, а то и плюнут в подливку. Нет уж, волчара, я приготовлю все сам! Ты будешь в восторге! Я обещаю. Все собирайся. И целуй от меня Лору и Талию. Кора, думаю, обойдется...

Дерек вздыхает так тяжело, будто ему предложили сбегать до вершины Эвереста в буран и быстренько вернуться обратно, не прерываясь на отдых.

- Хорошо, – так покорно, будто на самом деле уверен, что Стилински накормит его гороховой кашей и капустным салатом на их годовщину, а ему придется жрать это, не убирая с лица улыбку счастливейшего из смертных.

Стайлз отключается. А потом хитро щурится и опрометью кидается в комнату, чтоб переодеться. Для вкуснейших отбивных по рецепту семейства Стилински просто необходима свежайшая вырезка и особые приправы, что продают в крохотном азиатском магазинчике на углу. И шпинат... без шпината все же никак не обойтись.

====== 57. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 57. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c633928/v633928352/11cb6/37GRYA_tPK8.jpg

- Джексон, я просто...

Потупленный взор, чуть сгорбленные плечи и пальцы сжатые до побелевших костяшек. Длинные, красивые пальцы, что когда-то до синяков стискивали его, Джексона, плечи, когда он входил в это тело рывком, до упора, прижимая к кровати, не позволяя отвести взор ни на мгновение. Когда-то. Буквально вчера.

- Схуя ты решил, что мне интересно? Бесишь, Лейхи. Жалкий, какой же ты, сука, жалкий. Пиздливый. Затасканный, как пиздец. Блять, ты можешь не дышать в мою сторону? От тебя же чужой спермой разит за милю. Меня щас стошнит.

Тошнота и впрямь накатывает волнами, сжимая горло спазмами, которые Уиттмор едва умудряется сдерживать. Под веками щиплет и щекочет, а лицо словно судорогой свело, но он тянет свою фирменную ухмылку и цепляет любимую маску “я-ничего-не-чувствую”.

- Не было ничего. Ничего не было, Джексон. Клянусь тебе.

Бормочет еле слышно и, кажется, все время губы кусает. А глаз так и не поднимает, и крупные прозрачные слезы капают из глаз на футболку, расползаясь по ней темными бесформенными кляксами.

Волк скулит и рычит одновременно, поднимается на задние лапы и дерет грудь изнутри когтями, пытаясь вырваться, рвануть навстречу. Слизать слезы с лица, ткнуться влажным носом в ладонь. Утешить.

Это же Айзек. Твой Айзек.

- И ты не стонал, как сучка, когда он вылизывал твою блядскую шею и лапал за зад?

- Джексон, это... больше не было ничего. Как затмение. Прости меня, Джекс... я никогда...

- Ты никогда! – рявкает Уиттмор, сверкнув лазурной радужкой, и чувствуя, как из сжавшихся в кулаки ладоней на размокшую от недавнего дождя землю капает кровь – горячая, как свежесваренный грог.

Делает ровно два глубоких вдоха, останавливая обращение. И изо всех сил старается не протянуть руку, чтобы вытереть слезы с его лица. Красивый. Ранимый. Любимый. Все еще любимый.

До скончания времен.

Продолжает уже на два тона ниже:

- Конечно же никогда. Потому что теперь ты свободен, как птица в полете. Уходи, Айзек. Просто вали.

- Не надо, пожалуйста, Джексон. Джексон, прошу...

Его широкие плечи дрожат, а слезы уже льются по лицу непрерывным потоком. Внутренний волк задирает морду к всходящей луне и заунывно воет, обвив лапы пушистым хвостом. Хочется въебать себе по лицу или спрыгнуть с обрыва. Чтобы не было так щемяще-пусто в груди. Чтобы волк не сходил с ума. Чтобы забыть, навсегда вычеркнуть въевшуюся в память картину: Лейхи, отвечающий на поцелуи другого, Лейхи, плавящийся в чужих руках, как шоколадный батончик на солнце.

- Мне даже смотреть на тебя противно. Нет, вру, я чувствую, что вот-вот блевану, даже когда вспоминаю, что ты где-то там есть...

“А еще меня скручивает так, что ни выдохнуть, ни вдохнуть. Загнусь без тебя, Айзек. Задохнусь просто”

- Я жить без тебя не могу. Не хочу. Прошу тебя. Прости. Все, что хочешь сделаю, Джексон. Я так люблю тебя, Джекс... Боже, какой же я идиот!

И вдруг плюхается перед ним на колени. Прямо в жидкую грязь. А потом поднимает опухшее от слез лицо с глазами такими красными, будто он не оборотень, а вампир. Или альфа на грани обращения.

- Прошу тебя, Джекс...

И обхватывает колени Уиттмора своими длинными, как у орангутанга, руками, утыкается в него лицом, и джинсы моментально промокают от слез, что все еще струятся из глаз. Таких прекрасных, волнующих глаз. Прозрачных, будто летнее небо.

Отталкивает двумя руками так сильно, что мальчишка плюхается на задницу прямо в глубокую холодную лужу. Вытирает брезгливо руки о куртку, словно измазался какой-то липкой гадостью.

“Выцарапать бы тебя из своей тупой башки”

- Не интересует. Любовничку звякни. Как его? Кори, кажется? Что за тупое имя. ... Лейхи, серьезно. Не звони, не подходи. Я тебе глаза вырву в следующий раз, Богом клянусь.

Он уходит, стараясь не обернуться. Уходит, прекрасно зная, что Айзек сидит в этой луже и не шевелится даже. Сидит, глядя ему вслед. А по красивому бледному лицу бегут и бегут слезы. Как чертов апрельский дождь. Холодный и безнадежный.

====== 58. Стайлз/Скотт ======

Комментарий к 58. Стайлз/Скотт https://pp.vk.me/c633928/v633928352/123cb/u17mm7-YfK4.jpg

“Ты нужен мне”

До ломоты в висках и холодной крови во рту. До проломленных ребер и зияющей раны в груди. До раздробленных пальцев и отчаяния, струящегося по венам.

“Ты нужен мне, чтобы жить. Нужнее воздуха, Стайлз”

Он смотрит неподвижно и холодно. Не моргает и, кажется, даже не дышит. И взгляд цвета спелых орехов затягивает черная пленочка пустоты, что растекается по радужке, заливая ее целиком.

“Я знаю, что ты где-то там. Борись, я прошу. Возвращайся ко мне”

Соленые капли на языке и губах, и он вспоминает другую ночь – дождливую, безнадежную. Ночь, когда он так облажался. Ночь, когда он позволил Темному Лису вернуться одним лишь своим: “Я не верю”.

- Стайлз умер, Скотти. Его больше нет.

Ногицунэ скалится гримасой усмешки, а потом привычным жестом Стайлза Стилински поправляет взлохмаченные волосы.

Ложь. Ложь. Ложь. Лиса может лишь лгать. Никогда не скажет ни слова правды.

- Ты врешь, он все еще где-то там. И я найду способ достучаться, придумаю, как загнать тебя в преисподнюю, откуда ты вылез.

- Но это ты открыл мне ворота, Истинный Альфа. Ты сделал так, что Стайлз не захотел больше бороться. Он сдался и тихонечко умер. Издох. Остался лишь я.

“Пожалуйста, Стайлз, что мне делать? Ты нужен мне. Я же не справлюсь один, понимаешь?”

- Волчонок плачет? Волчонок хочет к мамочке Стайлзу?

Ногицунэ хохочет откидывая голову назад, обнажая усыпанную родинками шею, которые всегда хотелось пересчитывать – взглядом, пальцами, языком. Соединить сплошной линией, рисуя на бледной коже карту звездного неба.

“Я не могу потерять тебя, Стайлз. Я не сказал тебе самого главного”

- Я уничтожу тебя.

- Попробуй.

Самоуверенный блеф без тени сомнений. Такая холодная кожа, и сердце, что бьется в груди в два раза медленней, тише. Губы, утратившие былую мягкость, словно покрытые тонким слоем воска. И бесстрастно-механический голос, прячущий самодовольство за маской ироничного равнодушия:

- Ты можешь попытаться убить меня, Скотт. Но тогда твой дружок точно умрет, и ты никогда не узнаешь, был ли шанс спасти Стайлза.

- Он есть.

Полшага вперед, и руки обхватывают такое родное и одновременно чужое лицо, пальцы поглаживают скулы, и на миг в черных провалах глаз зажигаются огоньки изумления, когда губы Скотта прижимаются ко рту лучшего друга.

“Я здесь, Стайлз. Навсегда... Только вернись”

Холодный раскатистый смех. Темный Лис веселится. Не пытается мешать, но и не отвечает. Но Скотт замечает, как черная пленка в глазах друга начинает трескаться. Он углубляет поцелуй, раскрывая языком сухие обветренные губы. Ладонь опускается на затылок, притягивая ближе.

- Ты нужен мне, Стайлз. Вернись. Вернись, я прошу.

В ответ – тишина. Такая громкая, что рвет перепонки.

Ошибся, думает Скотт, отступая к стене. Не вышло. Не смог. Глаза нестерпимо чешутся, а сердце в груди, наверное, превращается в камень. Иначе почему оно стучит вдруг тяжело, будто с одышкой?

Почти отворачивается, когда парень быстро шагает вперед и, дернув за футболку, прижимает к себе. Возвращает поцелуй – торопливо, влажно и неумело.

- С-стайлз?

Моргает три раза, и видит кривоватую усмешку в ответ и эти огромные глаза цвета любимого какао с корицей.

- Я нужен тебе? Как же Тео и смерть Донована? – вопрос с привкусом горького тмина.

- Прости меня, Стайлз. Я знаю, что поздно. Я облажался, дружище. Ты только прости. И... не уходи больше, Стайлз...

- Зачем я стал вдруг нужен тебе?

Моргает растерянно, но слушает, не уходит. Будто правда хочет понять. Будто ему не все равно. Будто... будто может простить. Теплый легкий ветерок надежды дует прямо в лицо, и слезы зачем-то текут по щекам, как летний солнечный дождь.

- Всегда был нужен, – бормочет МакКолл и тянется за новым поцелуем.

Стайлз опускает ресницы, и когда теплые ладони ложатся на плечи, сминая тонкий трикотаж, Скотт точно знает: он не уйдет.

====== 59. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 59. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c633928/v633928352/12158/eesizRFWYIs.jpg

Глаза волчонка вспыхивают жидким золотом и он сплевывает на траву, демонстративно отворачиваясь от ухмыляющегося Уиттмора. У Джексона на голове идеальная укладка, а улыбка такая красивая, что хочется повыбивать эти жемчужные зубы к херам.

— Нахуй свалил от меня, – шипит Айзек сквозь зубы, зная, что волк без проблем услышит и с другого конца поля.

Натягивает шлем, а Джексон на секунду зависает, разглядывая эти длинные пальцы, рождающие в мозгу самые неприличные и развязные ассоциации. Он знает, чувствует, как Айзек ощупывает взглядом его идеальное тело, скользит по будто бы высеченным из мрамора скулам, оглаживает красивую шею, мечтая стянуть с него дурацкую неудобную форму прямо здесь, перед всеми. Подкидывает клюшку поудобнее, а потом несколько раз ведет ладонью по рукоятке, так двусмысленно облизывая губы, что кудряшка моментально давится воздухом, а потом рычит так глухо и, черт возьми, сексуально, что у Джексона моментально встает.

Бобби Финсток вылетает на поле, свистя в свисток, как очумелый, игроки встают на позиции, и можно, наконец, отлипнуть от этих блядски-соблазнительных губ. Таких мягких и влажных. Таких, мать вашу, податливых.

Айзек дышит прерывисто, стараясь не смотреть на эти постоянно мелькающие поблизости скулы, старается включиться в игру и слушать вопли тренера, но получается плохо, потому что он отвлекает. Не дает сосредоточиться. Не дает забыть о себе ни на мгновение.

Стилински почти делает сальто, отдавая Лейхи пас, и тот путается в невообразимо длинных конечностях Дэнни, пытаясь перехватить мяч под носом у Итана. Нелепый взмах руками, клюшка отлетает в лоб кому-то из игроков, шлем сваливается с головы, и Айзек нехило так прикладывается затылком об землю. Кажется, даже слышится хруст костей, а перед глазами повисает черная пелена, что почти сразу начинает рассеиваться, уступая место огненно-красным всполохам, будто над полем взорвалась комета как минимум.

Джексон оказывается рядом так быстро, что никто не понимает, как ему это вообще удалось. Как снаряд, метнувшийся через все поле, как мяч, запущенный точно в цель. Он падает возле кудряшки, сбивая колени, прижимает ладонь к вспотевшему лбу, и только посвященные понимают, почему вены Уиттмора наливаются вдруг черным, а гримаса боли на лице Айзека постепенно разглаживается.

— Блять, ну и полоротый же ты, Лейхи, – ворчит Уиттмор, не прекращая поглаживать все еще бледное лицо парня, и в голосе его столько нежности, что впору захлебнуться.

Или проверить собственную температуру – потому что Джексон и нежность? С какого бы хрена?

— Айзек, ты нормально? Прости, я не хотел... – Дэнни суетится где-то за спиной Уиттмора, низкий рык оглашает окрестности, когда тот кидается на Махилани, сбивая с ног. Итан моментально щерится, и радужка вспыхивает алым огнем, когти рассекают воздух с пронзительным свистом...

— Успокойтесь вы наконец, – стонет с земли Айзек, и Джексон забывает про близнеца, словно и не мечтал вцепиться ему в глотку мгновение назад.

— Что-то болит? Встать можешь?

— Наседка, блять, выискалась. Я все еще не разговариваю с тобой, мистер засранец, – ворчит Лейхи, пытаясь подняться.

Но ворчит как-то нежно и абсолютно беззлобно, и даже не отталкивает руку Джексона, которую тот протягивает ему с такой мольбой во взгляде, что смех щекочет горло, и Лейхи едва удается не заржать в голос.

— Малыш, не психуй. Ну, хочешь официальный ужин и знакомство с родителями? Хочешь свидание в ресторане с шампанским? Хочешь...

— Ты мне, блять, цветы еще притащи, то-то смеху будет, – все еще бурчит волчонок, но наклоняется, касаясь щекой щеки. А потом сгребает короткие волосы на затылке, чуть оттягивая. – Я тебе горло перегрызу в следующий раз. Отвечаю.

— Какой же ты у меня дурак ревнивый, – шепчет Джексон, целуя губы со вкусом малины и карамели. – Волчонок.

====== 60. Кори/Мэйсон ======

Комментарий к 60. Кори/Мэйсон https://vk.com/wall-98971746_8972?browse_images=1

— Мэйсон, все хорошо. Они не найдут тебя, слышишь? Я позабочусь об этом.

Он так растерян и испуган, что даже губы дрожат, а ладони холодные, как ледышки. Кори согревает их дыханием, растирает плечи, окоченевшие так сильно, что пальцы покалывает даже сквозь футболку. Он будто покрыт слоем прозрачного инея. Еще немного, и дышать перестанет.

— Прошу тебя, уходи. Просто беги подальше. Ведь он – это я. И получается, я себя даже не контролирую, никогда не знаю, что это произойдет. Что я превращаюсь в Зверя. Я не хочу навредить тебе, Кори. Даже думать об этом боюсь.

В голосе столько безнадежности и неконтролируемого страха, что у Кори горло перехватывает от жалости. Он прижимает ладонь к смуглой щеке друга, чуть прижимает, заставляя смотреть прямо на него, не прятать глаза.

— Я не боюсь, Мэйсон. И ты не плохой, никто даже еще не доказал, что Зверь – это ты. А вдруг все это – одно большое недоразумение? Ужасная ошибка.

— Ты будешь говорить об ошибке и тогда, когда я разорву тебя на куски? А потом удавлюсь где-нибудь в переулке за школой?

А глаза, что лихорадочно блестят на покрытом испариной лице, так и кричат, вопят, надрываясь: “Я же чудовище, монстр! Ты умрешь, если останешься здесь, если не остановишь меня прямо сейчас”

— Ты не чудовище. И ты не плохой. Я не хочу умирать, но и ты умирать не должен. Ты не умрешь, даже если Зверь – это ты.

У Кори в голове шумит и перед глазами темнеет, когда он пробует думать о том, что Мэйсона больше не будет. Это так легко, как оказалось – поверить, что кто-то любит тебя. Поверить, что больше ты не один.

— Наверное, я эгоист. Я лишь хочу, чтобы ты жил, потому что без тебя не будет меня. Ты нужен мне, Мэйсон.

“Я даже не думал, что могу вот так полюбить...”

— А я хочу, чтобы жил ты. Потому что ты – заслужил. И теперь ты в команде хороших парней. Ну же, малыш. Сделай все правильно.

— К черту иди.

Коснуться лбом холодного лба, вдохнуть его воздух, тронуть губы губами, раскатывая языком по тонкой кожице соленые капли.

“Жеводанский Зверь – это не ты”, – долбится в висках одна и та же навязчивая мысль, как мантра, заклинание, как мольба. И Кори изо всех сил пытается не обращать внимание на горьковато-сладкий запашок парня, который учуял еще тогда, в автобусе. Старается не думать про подошвы кроссовок десятого размера, измазанные в крови Джордана Пэрриша. Старается не думать о том, что Мэйсон ни разу не видел Зверя, даже не слышал его...

“Жеводанский Зверь – это не ты”, – если повторять это достаточно часто, может быть, судьба смилостивится и все будет именно так? Еще пара дней, и Скотт с ребятами найдут настоящего Зверя. Тогда Мэйсон будет спасен.

“Если Зверь вспомнит, подросток исчезнет...”

Блять. Просто блять. Я же тоже исчезну с тобой. Рассыплюсь горсточкой серого праха, и не останется ни единой души, что будет скучать по мне хоть немного. Никто даже не вспомнит, что я был. Если Зверь ты... Мне даже дышать незачем будет.

“Жеводанский Зверь – это не ты”

— Если ты и правда превращаешься в Зверя, мы придумаем, как спасти тебя. И все станет, как прежде.

— Не плачь.

Кори вздрагивает, когда пальцы друга осторожно стирают дорожки влаги с его лица, скользят по скулам, касаются губ. Он даже не заметил, не понял, когда начал плакать. Зачем? Почему? Все же в порядке, все будет в порядке. А руки уже исследуют шею, поглаживают плечи, ключицы. Касаются нежно, как будто... как будто в последний раз. Так, словно он прощается.

— Мэйсон! Не смей.

Улыбка грустная и печальная. Какая-то обреченная. Словно он понял, принял, смирился. Мэйсон не отвечает, притягивает парня к себе, вовлекая в новый поцелуй – влажный, глубокий. Отчаянный.

— Пока я – это я.

— Мэйсон, не смей, – слезы жгут кожу, оставляя глубокие ожоги и шрамы, которые не затянутся никогда. От такого не исцеляются. Даже химеры.

— Ты – лучшее, что у меня было. Позволь Скотту закончить.

И не дает возразить, глуша поцелуями любые слова, отговорки, протесты.

“Пока я – это я”

====== 61. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 61. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c631918/v631918352/16ef9/_MWYkeFemnw.jpg

— Ты знаешь, что не должен быть здесь.

Море теплое, как парное молоко, огромная луна, занимающая полнеба, и серебристые капельки звезд, закручивающиеся в причудливые спирали и пирамиды. Кожа Айзека все еще влажная, дыхание сбито, а упругие кудряшки хочется оттягивать пальцами, как золотые пружинки в старинных часах. Джексон привычно зарывается ладонью в эти волосы, что пахнут, как и прежде, древесной стружкой, солнцем, хвоей.

— Ты не должен быть здесь, – повторяет Айзек как-то равнодушно, будто это не он совсем недавно гнулся в его руках так послушно и целовал с такой жадностью, будто воздуха не хватает, будто не он стонал, задыхаясь, а с губ его срывались какие-то бессвязные нежности, которые Джексон копил в своей памяти. Собирал, как кто-то – старинные марки или золотые монеты.

Лейхи прав, он не должен. Они решили все еще тысячу лет назад – в старшей школе. Обсудили спокойно и без скандалов: крышесносный секс еще не повод заводить отношения. Секс может остаться лишь сексом, а они – просто приятелями, почти что друзья, что трахаются, когда и где им приспичит. По мере желания и необходимости.

Ни один из них не произнес тогда: “я не люблю тебя”. Это было очевидным настолько, что не требовало подтверждения. Земля круглая, солнце садится на западе, а люди не умеют летать. Оборотни, впрочем, тоже.

“Я не люблю тебя”, – как истина, вдолбленная в подкорку, отпечатавшаяся на сетчатке, впрыснутая в вены раствором аконита.

“Я не люблю тебя”, – как отсроченный приговор, как прыжок с вертолета с непроверенным парашютом, как пепел рябины в утреннем кофе.

“Я не люблю тебя”, – как неизбежность, проклятие, расплата.

— Я никому ничего не должен, Лейхи. Ты мог бы уже и запомнить, – сжимает в пальцах его отросшие кудряшки и чувствует резкий укол в груди, когда прохладная ладонь опускается на бедро.

Словно одним только этим касанием вогнал тонкую длинную иглу прямо меж ребер.

— Какого хрена ты забыл во Франции, Джексон?

Волчонок будто с луной разговаривает, смотрит в небо, а в сторону Уиттмора даже голову не повернет. И кажется, будто он пытается разглядеть межзвездную светящуюся пыль или крошечные точки комет, пролетающих за границами Солнечной системы. Он так старается показать свое безразличие, что Уиттмор чувствует новый укол – на этот раз прямо в сердце. Насквозь.

Он мог бы сказать, что был тут проездом и прибило потрахаться. Он мог бы сказать, что приехал в командировку или на учебу по обмену. Он мог бы сказать, что встречается здесь с родителями или с членами новой стаи. С новым парнем или девушкой в конце концов. Но он просто слышит, как тихо, размеренно стучит сердце в груди Айзека Лейхи. Как метроном. И понимает, наверное.

— Так скучал по тебе, – выдыхает в холодную ночь белым облачком пара, улетающим к звездам.

— Что ты сказал? – Айзека даже подкидывает и он трясет головой, будто вода попала в уши и мешает слышать.

— То, что давно должен был, глупый ты оборотень, – и прижимает к себе – голого, извалявшегося в песке, нескладного, длинного. Такого, мать его, идеального. Красивого до сжатых зубов и россыпи искр перед глазами. Желанного до поджимающихся пальцев и пожара в крови. Нужного до гипоксии и остановки дыхания – прекращения всех жизненных функций.

— Я просто не хочу больше жить без тебя.

Айзек шмыгает носом и утыкается лицом куда-то в плечо. И то ли с волос его бежит вода, то ли это капают слезы. Джексон ведет ладонями по спине, пересчитывая позвонки, притягивая ближе и ближе.

— Останься, – и вздрагивает от собственных слов, не веря, что осмелился озвучить, не побоялся усмешки и отповеди на тему: “малыш, так не пойдет”.

— Зачем, ты думаешь, я здесь? – все же усмехается Уиттмор, а где-то на периферии слышится ласковый плеск волн и далекий-далекий шум автострады.

Это должно было случиться, ведь так? Кто-то должен был озвучить, что “я не люблю тебя” всегда было не больше, чем ложью. Маской, которую так и не удалось спутать с лицом. Поршнем, что так и не смог заменить сердце. Жизнью, которая вдали от него всегда будет блеклой и серой хроникой, бессмысленной кинолентой, отформатированным диском.

Потому что я просто устал без тебя.

Потому что ты – всегда был больше, чем секс.

====== 62. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 62. Джексон/Айзек Предупреждение: смерть основного персонажа

https://pp.vk.me/c631126/v631126352/1ae4c/Oi1MEeqzAj4.jpg

Еще один вызов, черт. Джексон застегивает пряжку под подбородком, на ходу запрыгивая в вертолет, который, будто только его и ждал, немедленно отрывается от земли, взмывая в синее-синее, без единого облачка, небо Лос Анджелеса.

— Что, блять, еще приключилось? Наша смена почти закончилась.

— Какой-то парнишка сорвался со скалы и умудрился запутаться в страховочной веревке. У него будет шанс, если мы поспешим, а ты прекратишь уже брюзжать и займешься делом.

Дерек Хейл – командир отряда службы спасения и по совместительству один из лучших друзей Джексона Уиттмора, закончив воспитательную речь, отворачивается к приборам и, не прекращая хмуриться, чуть наклоняет голову, вслушиваясь в сообщение диспетчера.

— Ты типа не знаешь, что наша смена закончилась с полчаса назад. Я имею права злиться, Дерек, у меня планы.

— Думаю, Айзек может подождать, учитывая, что вы треплетесь по скайпу каждый день и добрую половину каждой ночи. Куда, мать их, смотрят NASA, такой расход ресурсов впустую...

Вертолет наклоняется, разворачиваясь, и Джексон вцепляется пальцами в сиденье, чтобы ненароком не вывалиться за борт.

— Лейхи – один из лучших их астронавтов, между прочим. Не удивительно, что они идут на некоторые поблажки...

— Думаешь, кто-то в командном центре отворачивается, пока вы дрочите на светлые образы друг дружки? – ржет Бойд, уворачиваясь от подзатыльника. – Ой, да ладно тебе, всем известно, что любые разговоры, ведущиеся с орбиты, записываются и тщательно изучаются. Ты че как младенец то...

Джексон раздраженно дергает плечом, стряхивая широкую ладонь товарища.

— Иди нахуй, Бойд. Давайте лучше заткнемся и сделаем то, за что нам платят деньги. Если повезет, достанем этого чудика из расселины и бегом на базу...


— Айзек?! Вылезай из шкафа немедленно, земля на связи, и у твоего дружка разве что пар из ноздрей не идет. Блять, у вас что, реально ломка друг без друга?

Девушка усмехается и, стянув с головы шлем, рассыпает по плечам копну ярко-платиновых волос.

— Сама ты в шкафу. Я просто боялся, что с ним что-то случилось. И ты знаешь, мы тут уже почти полгода, я не могу соскучиться по своему парню?

Длинный нескладный парень с копной спутанных кудряшек на голове пробирается через ворох спутанных проводов, расшвыривая их в разные стороны.

— Если ты что-нибудь порвешь или сломаешь...

— Эрика, просто умолкни, ок?

Он такой злой и взъерошенный, разве что током не бьет, и он совсем не похож на обычно улыбающегося доброжелательного Айзека Лейхи, улыбающегося по делу и без и способного рассмешить любого даже без особого повода.

— Эй, ты чего?

Осторожно касается плеча друга, но отшатывается, когда он зыркает на нее и кажется будто в обычно ярко-голубых глазах злость вспыхивает расплавленным золотом, почти закипает.

— Эрика, просто пусти его уже наконец в переговорную, и закончим эту недоистерику, – Скотт вываливается в главный коридор станции, обвитый какими-то проводами с охапкой инструментов, которые он почти нежно прижимает к груди. – Погоди, вернемся домой, он закроется с Джексоном в загородном доме на неделю-другую, и снова станет тем Лейхи, которого мы знаем и любим – душой компании. Шаттл прибывает уже послезавтра, осталось немного.

— Если все дело в сексе, чего же он помощи не попросит, – бурчит Эрика, озадаченно пожимая плечами. – Я совсем не против.

— Детка, ты видела Джексона Уиттмора? – ржет МакКол откуда-то из-за угла.

Эрика ощетинивается, как рассерженный еж, и очень веселит этим коллегу.

— Между прочим, я ничуть не хуже.

— Да кто же спорит. Вот только ты забыла одну важную вещь – как-то так вышло, что у тебя нет члена, а Айзек, знаешь, очень любит член своего парня...


— Джекс... – Айзек тянется длинными пальцами к экрану, на котором виднеется немного расфокусированное изображение хмурящегося Уиттмора. – Джекс, слава богу, ты в порядке.

— Малыш, – голос парня звучит с задержкой и кажется больше металлическим скрипом, чем живым человеческим голосом, но у Лейхи слезы облегчения выступают на глазах, и он старается незаметно смахнуть их, впиваясь взглядом в экран. – Малыш, это был срочный вызов, какой-то остолоп свалился в расселину, поэтому мы задержались. Ты же не думал, что я продинамил тебя?

“Продинамил? Нет, я просто думал, что ты погиб на одном из этих ваших безумных заданий”

Почти истеричный смешок, и слезы уже капают на грудь, расплываясь на виднеющейся под комбинезоном футболке бесформенными пятнами.

— Малыш, да что случилось такое? Ты мне расскажешь?

В его голосе страх и недоумение, а в глазах такая тревога, что Айзек знает, будь его воля, будь это возможно сейчас, Джексон притянул бы его к себе, тронул губы губами, а потом шептал бы что-то долго и нежно, пока он не перестал бы дрожать.

— У меня охуеть какое нехорошее предчувствие, Джекс. Я места себе не нахожу, и когда земля сообщила, что сеанс связи переносится, я думал, я решил... Но вот сейчас ты тут, а чувство не проходит. И мне снятся кошмары, понимаешь? У тебя такая опасная работа.

Замолчал, прерывая сам себя на полуслове, видя, как Уиттмор удивленно моргает глазами и улыбается так нежно, что щемит под ребрами.

— Детка, из нас двоих ты сейчас болтаешься в этой жестянке на орбите, а у меня под ногами твердая земля и воздуха хоть отбавляй. Малыш, я тоже соскучился, но осталось меньше двух суток, и ты будешь дома. Я наберу тебе ванну с персиковой пеной, как ты любишь, зажгу свечи и буду массировать твои плечи, пока не расслабишься. Мы будем пить вино и забудем про всю хуйню и все страхи, ладно?

Айзек ловит себя на том, что улыбается смущенно и почти что краснеет – в отличие от Уиттмора он никогда не забывает, что их разговоры слушает целый отдел, а, может, и больше.

— И наконец-то уедем в отпуск, как собирались.

— Конечно, уедем. – Джексон на экране улыбается, трогая губы своими красивыми пальцами. Айзек вздрагивает, вспоминая, предвкушая... Почти стонет в голос, чувствуя эти пальцы на своих губах, поглаживающих шею, расстегивающих мудреные застежки комбинезона... Глаза заволакивает дымкой желания, но вряд ли Джексон сможет это увидеть, учитывая качество связи. Наверное, он чувствует, потому что голос его такой сиплый, когда парень добавляет: – Люблю тебя, малыш.

А потом что-то щелкает, и экран идет рябью, сменившейся косыми полосами. Он чертыхается и впечатывает в стену кулак. Связь всегда обрывается внезапно, и каждый раз под языком оседает горечь недосказанности и тоска, превращающая кровь в венах в густую, вязкую субстанцию.


— Они, сука, сговорились там что ли?! – Джексон умудряется перекрикивать шум винтов, лицо от злости пепельно-белое, а глаза яркие, злые.

— Уиттмор, захлопнись. Не устраивает работа – напишешь рапорт на увольнение, как вернемся. Твое бесконечное нытье кого угодно заебет. – Дерек вцепился в штурвал так, будто собрался вырвать его к херам и выбросить за окно. На скулах вспыхивают красные пятна, проступающие сквозь щетину. Так бывает всегда, когда Хейл бесится.

— И напишу! Сил больше нет вытаскивать из дерьма этих идиотов, падающих с обрывов, попадающих под обвалы, проваливающихся под лед. ... Так и сделаю, уволюсь сегодня же.

И наконец-то они с Айзеком объедут все те места, куда собирались, смогут отправиться на несколько недель в горы, съездить в национальный парк, ночевать в палатках и заниматься любовью под звездами.

— Джексон, может быть, такое решение надо обдумать более обстоятельно, – вкрадчиво начинает Бойд, но тут же замолкает, споткнувшись о взгляд, обжигающий жидким металлом. – У тебя, блять, какой-то непрекращающийся ПМС. Скорее бы уже Лейхи вернулся и вытрахал из тебя всю эту желчь и дурь...

— Заткнетесь сегодня? Объект прямо по курсу, – и Дерек кивком головы указывает в сторону обрыва, где сорвавшаяся с узкой дороги спортивная тачка повисла почти вертикально, зацепившись за колючие кусты.

— Дер, слишком узко, мы заденем винтом за скалу!

— Поднимайся выше! Джексон, страховку крепи, будешь вырезать этого горе-гонщика из этой раскрашенной консервы, пока она не ебнулась в пропасть. Давайте, парни, мы сделаем это!

А потом все происходит одновременно – Джексон пытается вскрыть застрявшую в кустах тачку, корни этих самых кустов не выдерживают, и вся конструкция, закручиваясь в воздухе и то и дело ударяясь о скалы, летит вниз, обрывая по пути страховочный торс.

— Джексон! Блять, Джексон, ты там живой?! – Орет Хейл в рацию и колотит кулаком по приборной панели. Бойд молчит, уставившись расширенными глазами вниз, где только что расцвел огненно-красный цветок. В наушниках – только треск и тишина.

— Джексон!!!

— Дер, бесполезно, – смуглая рука Вернона накрывает ладонь командира. Он говорит тихо, едва разборчиво, будто в горле застряли колючки и мешают говорить. – Его утащило вниз вместе с машиной. И такой взрыв, ты видел. Никто бы не выжил.

— Джекс, как же так?! Блять, как же так?! Бойд, сука, как я скажу об этом Айзеку, он же завтра возвращается...

Прозрачные слезы сбегают по лицу, падая на пол. И в грохоте работающих винтов тишина кажется почти оглушающей, вязкой.

— Мы что-нибудь придумаем, Дер. Мы... черт, я не знаю.


Сообщать Айзеку не потребовалось. На следующий день на 327-й секунде полета шаттл, на котором отработавший смену экипаж возвращался на Землю, взорвался над Атлантическим океаном близ побережья центральной части полуострова Флорида. Члены экипажа: Эрика Рейес, Скотт МакКол и Айзек Лейхи погибли.

====== 63. Стайлз/Скотт ======

Комментарий к 63. Стайлз/Скотт https://pp.vk.me/c633421/v633421352/1c7bc/MJvXk3VFV2A.jpg

Он просыпается среди ночи каждое полнолуние, чувствуя горячее дыхание на шее и тепло тела возле себя. Он лежит так до утра, не поворачивая головы, просто разглядывает потолок, каждую точечку и трещинку, что в голубоватом свете луны кажутся какими-то тайными письменами, которые Стайлз, забыв про усталость и сон, немедленно начал бы разгадывать, будь он на самом деле здесь.

— Мне тебя не хватает, – шепчет одними губами, не боясь разбудить того, кто сопит на соседней подушке. Не боясь разбудить, потревожить, вспугнуть.

Потому что Скотт знает причуды подсознания и пасьянсы, что раскладывает его поврежденный (не иначе) рассудок именно в полнолуние. Потому что его комната, его кровать пуста и одинока, как ночь до этого, как еще много-много таких же ночей, слившихся в одну нескончаемую серую вереницу, исчезающую много-много страниц календаря тому назад.

А Скотт так хотел бы обернуться и просто смотреть на спящего мальчишку, щеки и шея которого усыпаны родинками, как полночное небо – звездами. Слушать, как он дышит, как поднимается и опускается его грудь и смешно подергивается нос, когда он пытается чихнуть от лезущего в нос пера из подушки. Возможно, невесомо провести пальцами вдоль линии скул или коснуться острых ключиц или губ, так остро пахнущих какао с корицей. Потому что... он ведь скучал.

Но Стайлз Стилински в Нью-Йорке – то ли тусит с новой компанией, пропадая до рассвета на вечеринках, то ли по уши зарылся в учебники и не соизволит даже снять трубку и позвонить. Просто чтобы спросить: “Ну, как ты там, бро?”

Пиздец, как скучаю.

Не по Лиаму и Хейден, что поступили в один из колледжей Бостона, не по тихой и мягкой Кире, что до сих пор пропадает где-то в пустыне с перевертышами, не по Лидии Мартин, что, прихватив Малию Тейт, умчалась в Вашингтон, строить новую жизнь и делать блестящую карьеру. Нет. По тому, кто единственный из них всех остался человеком – слабым и смертным. Особенным и таким необходимым.

Шорох колес по гравийке, тихий скрип крыльца, какие-то стуки снаружи. Опустить ресницы, представить, как Стайлз Стилински взбегает по лестнице, распахивая дверь в его комнату нараспашку, как прежде, а потом плюхается на кровать, пихаясь и размахивая руками, как ветряная мельница, то и дело норовя то ли выбить глаз, то ли поставить фингал.

— Даже не скажешь, что ты оборотень. На небе полная луна, а ты валяешься тут, как ни в чем не бывало, и в потолок плюешь.

Голос от окна чуть насмешливый, но осторожный. Будто... пробует почву, следит за реакцией. Скотт не удивляется – его помешательству (или тоске – называйте, как хотите) давно пора было выйти на новый уровень.

— Никаких девчонок и вечеринок? Думал, отрываешься тут по полной, жизнь прожигаешь. Веселишься так, что забыл даже номера телефонов старых друзей...

МакКол фыркает, не сдерживаясь, он заржал бы в голос, да вот сил что-то совсем не осталось, они будто утекли куда-то, просочились сквозь трещины в ребрах, испарились вместе с невыплаканными слезами, растворились в завязывающей внутренности в узел боли.

— Решил, что беру пример с тебя, дружище?

Он ебнулся, не иначе, если разговаривает с фантомом, призраком, вызванным его же подсознанием, что, наверное, хоть как-то пытается справиться, заделать брешь. Сублимировать, может быть.

— Посмотри на меня... – тихо-тихо и грустно, как будто прощаясь навеки.

“Вот только ты и попрощаться не удосужился, друг”

Но стук спортивной сумки об пол кажется таким громким, таким настоящим. И Скотт поворачивается медленно, будто заржавелый механизм, пару лет провалявшийся на лужайке под палящими лучами солнца и проливными дождями. И спотыкается, летит кувырком в этот ореховый взгляд, что за эти годы стал немножко темнее, серьезней, печальней.

— Это не ты...

— Ну, конечно. И ты не у себя дома, а в доме Айкена, в одиночке. Скотт, блять, просто не зли меня. Какого хрена ты проебался, сам не звонишь и номер зачем-то сменил?

Его скулы стали острее, а плечи шире, руки сильнее. Пол качается, как палуба корабля, и весь Скотт, как пьяный, но поднимается, хватаясь руками за стены.

— Ты на чем-то сидишь? Думал, на вашего брата не действует вся эта дрянь...

Хлопает ресницами – нет, Скотт не забыл, что они длинные и пушистые, как у девчонки, и, наверное, будут щекотать его щеки, если он только осмелиться... хотя бы разок.

Вот только если бы Стайлз действительно был здесь.

— Лучше бы я сдох тогда, Стайлз, лучше бы Жеводанский зверь разорвал меня на куски, чем вот так – как прозрачная тень в темном сыром подвале, где звуки отражаются от стен и вскрывают череп, как железную банку консервным ножом. Или знаешь, целыми днями так тихо, что я слышу, как капает вода из крана в доме твоего отца.

Ненормально и нереально.

Но он вздрагивает, когда ладонь опускается на плечо, обжигая сквозь рубашку. Вскидывает мутный и какой-то измученный взгляд.

— Это какой-то пиздец.

— Скотти, мать твою, Скотт! Смотри на меня!

— Это не можешь быть ты.

Вместо ответа обхватит губы губами, раздвинет их языком, слизывая вкус горькой мяты и перца. Это не может быть правдой, потому что руки цепляются не за пустоту, а под ладонью о ребра колотится живое человеческое сердце, то самое, единственное.

— Прости меня, просто прости. Скотт, я не знал, даже не думал. Думал, что буду тут лишним, обузой, – бессвязно и неразборчиво, не отрываясь от губ, прокусывая их в кровь, зализывая мгновенно регенерирующие ранки языком. Так сладко. Так правильно.

— Скотти.

— Боже мой, Стайлз.

Выдох, и туман перед глазами рассеивается, и кровь в венах будто очищается с каждым глотком этого воздуха, пропахшего Стайлзом Стилински – его чипсами, его колой, его парфюмом с нотками терпкой хвои. Скотт будто стряхивает с плеч саван, что долгие месяцы стягивал тело, ограничивая движения, мешая сделать нормальный вдох. Он будто сидел где-то в тесной каморке, согнувшись, а теперь встает на ноги, распрямляясь в полный рост, разминая затекшие мышцы.

Губы сладкие и пахнут дольками апельсина, он толкает Стайлза к кровати, перехватывая инициативу, углубляя поцелуй. Ладони ныряют под футболку, поглаживая гладкую кожу, и тело вздрагивает от каждого касания, а с губ срывается низкий гортанный стон, что он ловит своими губами, раскатывает по нёбу языком.

Луна бледнеет, и рассвет растекается по небу, наползая с востока мягким и теплым приливом. Скомканная, местами порванная одежда в беспорядке раскидана по комнате, и слышатся лишь беспорядочные стоны и рваное дыхание, скрип кровати и влажные шлепки тел друг о друга, а еще редкий неразборчивый срывающийся шепот – что-то о потребности или необходимости, о снах и яви, о прощении и тоске.

Что-то очень важное лишь для двоих.

====== 64. Тайлер/Дилан ======

Комментарий к 64. Тайлер/Дилан Тайлер Хеклин/Дилан О'Брайен

https://pp.vk.me/c627529/v627529352/49d88/lyA_v05sI6A.jpg

— Тай, я в порядке, не стоило приезжать.

Он выглядит пиздец, каким несчастным, а еще почему-то все время теребит край одеяла и упорно не поднимает глаз, будто с собственными пальцами разговаривает. Это могло бы взбесить, если бы комок не застрял в горле, если бы Тайлер не скучал так сильно, если бы так не волновался.

— Ты даже не позвонил. Ди, почему я обо всем должен узнавать из твиттера? Я все же тебе не чужой.

Он не говорит о панике, что вызвала самый настоящий приступ астмы прямо во время интервью, когда кто-то спросил о травме Ди, а он только шевелил губами, не издавая ни звука, судорожно пытаясь вдохнуть. Не рассказывает, как ужас ледяными пальцами сжал затылок, когда он представил шебутного и неугомонного О’Брайена на больничной койке, опутанного проводами, подключенного к аппаратам жизнеобеспечения. Все не так страшно, как оказалось, и у кого-то слишком уж больная фантазия, но все эти разговоры и сплетни об автокатастрофе...

— У тебя пресс-тур по твоему новому фильму. Зачем я буду дергать тебя по какой-то там ерунде? Мы и не созванивались целую вечность...

Пресс-тур, ну как же. А сам пашет одновременно на двух проектах, пытаясь успеть везде и сразу, никого не подвести. Солнечный и улыбчивый, а еще такой красивый, что страшно смотреть, страшно привыкнуть. Страшно однажды проснуться и понять – эта красота не твоя, Тай, не для тебя.

— Ты же себя в могилу загонишь такими вот темпами. Я говорил с продюсером, Ди. Ты не банально поскользнулся, ты грохнулся в обморок от переутомления. Грохнулся в обморок прямо на крыше вагона. А мог ведь убиться...

— Не убился же.

Хеклин и сам не понимает, начерта приперся в Ванкувер, почти штурмом взял больницу, осаждаемую фанатами и оцепленную таким плотным кольцом полицейских, будто в этих стенах находится особа королевских кровей, не меньше.

А Дилан теребит воротник больничной пижамы и продолжает отворачиваться, будто на Тайлера смотреть попросту неприятно.

Приехали.

— Я делаю все, что могу и все, что должен. То, чего ждут мои поклонники, которых я не могу разочаровать. Делаю все для проектов, для нашей команды. Я подвел всех сейчас, но я поправлюсь, несколько дней, и буду, как новенький.

— Ты шагу не ступишь из этих стен. Совсем обалдел? Сотрясение, множественные ушибы, трещина. Про переутомление я уже говорил. Ты сдохнуть решил поскорее? Или инвалидом себя сделать? Давай, вперед, поклонники будут счастливы, думаешь?

Мальчишка вздыхает, но спорить не пытается, дергает раздраженно плечом, и наконец-то поднимает глаза. Огромные, цвета лесных орехов с крапинками темного шоколада. Неподвижные, переполненные обидой и грустью.

— Я думаю, ты должен возвращаться в Чикаго, Майами, или какой там город на очереди.

— Что происходит, Ди? Почему ты так говоришь со мной?

... как с чужим.

“Может быть, потому что я чувствую себя брошенным на обочине щенком с перебитыми лапами?”

— Все хорошо. За мной тут присмотрят. И вообще... Тай, я устал.

Устал физически и морально, истощен, уже на пределе.

Тайлер садится на краешек кровати, находит его холодные длинные пальцы, сжимает легонько.

— Я никуда не уйду, хорошо?

— Да что тебе нужно, в конце то концов?! Ни одного звонка все эти месяцы, ни самого захудалого смс, ни весточки. А стоит мне навернуться с вагона на съемках, вот он ты, мчишь через весь континент, засвидетельствовать участие. Это муки совести что ли? Или хейтеры твиттер бомбят?

“Я же чуть не рехнулся, пока несся к тебе, кусок идиота. Ни зубную щетку не взял, ни трусов запасных...”

— Мне нужно быть рядом, Ди. Только это. И я не уеду, пока тебе лучше не станет, пока врачи...

— Врачи сказали уже что я буду в порядке, можешь проваливать. Здесь нету камер, Тайлер, нет толп поклонников. Не притворяйся.

Он заслужил, наверное. Все это время... все эти попытки как-то справиться, отрицать. Но ведь не вышло, и вряд ли выйдет хоть когда-нибудь. Потому что это ведь Ди.

— Я никогда не притворялся с тобой.

Осторожно обхватить ладонями бледное лицо, провести подушечками пальцев по скулам, поглаживая родинки. А потом коснуться губами губ. Легко и естественно, как глотнуть воздуха.

— А теперь спи, ты устал. Я буду здесь, когда ты проснешься.

Дилан не возражает и не пытается огрызаться. Просто молча кивает и опускает свои длинные ресницы, что бросают на щеки глубокие изогнутые тени. Уже через мгновение он спит и дышит ровно, глубоко. Он спит и чуть улыбается во сне. Будто ему снится что-то очень и очень светлое.

Тайлер вытягивает ноги, пытаясь устроиться поудобнее. Наверное, стоит попросить раскладушку. На первое время.

====== 65. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 65. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c628520/v628520352/4d7ac/T39TEdlCeZ4.jpg

— Видеть тебя не могу. Бесишь, сука, пиздец.

Айзек буквально плюется словами. Он пахнет обидой и лимонными печеньями. А у Джексона злость растекается по радужке пленкой лазури, когда он вцепляется пальцами в воротник волчонка и дергает на себя, целуя отчаянно и глубоко, раздвигая языком холодные влажные губы.

Лейхи вздрагивает, но не сопротивляется. Он, как податливая, мягкая глина в его руках. Он тихо стонет прямо в рот Джексона и опускает ресницы, отбрасывающие на щеки длинные изогнутые тени.

— Я люблю тебя, – шепчет Уиттмор, скользя языком по обветренным губам мальчишки. – Я люблю тебя и не отпущу никуда, понимаешь?

Пальцы Айзека красивые и длинные, как у пианиста, поглаживают скулы и шею, спускаясь к ключицам. Пускает мурашки по телу каждым касанием, путает мысли, плавит сознание в один плотный клубок желания и слепого обожания.

— ... не отпущу, хоть ты тресни.

Он слышит, как где-то там, за спиной восхищенно-пораженно охает Лидия, как Стилински тараторит со скоростью двести слов в минуту, захлебываясь фразами, как хихикает Эрика, колотя кулачком по плечу невозмутимого Бойда, и как Дерек рявкает, приказывая стае заткнуться, а МакКоллу – подобрать челюсть с земли.

Джексону наплевать, потому что Айзек так близко, он мягкий и теплый, яркий, как солнышко с искристыми лучиками во взгляде.

— Ты знаешь, я идиот.

Айзек кивает и пятится. Два шага назад. Для Джексона – как два выстрела в упор куда-то в висок.

— Все кончено, Джекс.

— Не надо. Блять, Айзек, нет. Я прошу.

Нет... Он смотрит, как Лейхи уходит сквозь скопившуюся на парковке толпу, как поднимает воротник и застегивает молнию на куртке. Первые крупные капли дождя падают и падают сверху, будто плачет небо – оплакивает то, что уже не вернется. Лейхи стряхивает влагу с кудряшек, и Джексон видит, как блестит на его пальце полоска бледного металла – то самое кольцо, что он подарил на помолвку.

Я же люблю тебя, Айзек. Зачем?

И сквозь кровь, колотящуюся в висках, он слышит отдаленный вой сирен пожарных и спасателей. Как будто где-то случилось что-то плохое. Как будто не только его жизнь только что пошла по пизде.


Тихий писк приборов и глубокие тени в углах. Голова как из куска железа, а во рту так пересохло, что язык, кажется, превратился в кусок мерзкой пакли. Пытается сесть, и взгляд падает на трубки, торчащие из рук, а боль пульсирует в каждой клеточке тела, будто взрывая его изнутри.

Где я?

Айзек, задремавший на жестком стуле у изголовья, подскакивает, лупает глазами, стискивает ледяные ладони. А Джексон почему-то чувствует странное облегчение, видя на пальце все то же кольцо.

— Джексон? Джекс? Ты очнулся?

— Ч-ч-что...

“Что случилось?”, – хочет спросить Уиттмор, но одно короткое слово словно забирает все силы, а новая порция боли выламывает ребра к херам и заливает в глотку порцию кислоты.

Лейхи, он здесь. Кудрявый, испуганный и такой красивый, что хочется плакать.

— Просто лежи, ладно? Все хорошо, ты будешь в порядке. Доктора постарались, ну и волчья регенерация, конечно. Сука, ну и напугал ты меня. Porshe в лепешку просто, самого еле выскребли оттуда. Думал... думал потеряю тебя, кусок идиота...

Авария? Но когда?

Айзек всхлипывает все громче, стирая набегающие слезы рукавом мятой рубашки, а потом просто позволяет им литься на больничные простыни непрерывным потоком.

— Я думал, оторву Тео башку, устроили, блять, гонки без правил за две недели до свадьбы. Дерек ему выписал пиздюлей, Стайлз забегал рассказал. Ну, когда выяснилось, что ты будешь жить. Ты мне пообещай просто, что больше никогда. Джексон, я прошу.

Уиттмор моргает (и даже от этого кажется, что крошечные злобные человечки где-то под кожей пилят на части каждую кость своими микроскопическими пилами, выбивают суставы молоточками, режут сухожилия заточенными ножами) и хочет спросить: “Это ведь я просил тебя, помнишь?”.

Когда так все поменялось? И две недели до свадьбы?

“Ты же бросил меня, Айзек. Ты просто ушел. Ушел даже до того, как мы успели назначить дату”

Наверное, он выглядит малость охуевшим, потому что Лейхи хмурит брови и озадаченно взбивает свои неугомонные кудри пятерней.

— Надо позвать Мелиссу, но ты поспи, ладно? Я никуда не уйду, буду ждать, пока ты снова проснешься.

Его пальцам так тепло в ладони Лейхи, и он устал, безмерно устал. Глаза закрываются сами собой, но он силится просипеть из последних сил:

— Т-ты... н-не бр-росил меня?

Айзек распахивает глаза так широко, что на секунду Уиттмор думает, что грохнется туда сейчас прямо с кроватью.

— Ты в дуб въебался или как? Ах да, ты ведь и правда... – он наклоняется, осторожно трогая губы губами, а потом ласково берет его бледное лицо в ладони. – Ты в отключке был девять дней. И сегодня бормотать что-то начал, как в бреду, или будто тебе снились кошмары. Мелисса предупреждала, что это возможно из-за препаратов. Так что просто успокойся. Куда я денусь-то от тебя? Не дождешься, блять.

И нежно, почти трепетно, ведет рукой по лицу. Слезы скапливаются в глазах, и одна, не удержавшись, срывается с ресниц и катится вниз по щеке.

— А ты... ты... ?

— Конечно же я люблю тебя, идиот. Всегда любил.

Проваливаясь в сон со слабой улыбкой на губах, Джексон успевает подумать, о том, какой он все-таки правда придурок.

====== 66. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 66. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c628831/v628831352/45af3/tYjD1fH5M1A.jpg

— Должен сообщить вам, мистер Лейхи, что ваши успехи в химии весьма удручающие. Итоговая контрольная меньше, чем через месяц, если вы не продемонстрируете хотя бы удовлетворительные результаты, о переходе в выпускной класс можно будет забыть.

Харрис чуть улыбается тонкими губами, и за поблескивающими стеклами очков, Айзек в этом поклясться всеми волчьими богами готов, его маленькие крысиные глазки смеются. Смеются над лузером Лейхи, смеются от переполняющего учителя чувства власти. И эта подчеркнутая вежливость, как еще одна разновидность скрытой насмешки, издевательства.

Айзек скрежещет зубами и стискивает кулаки, чувствуя, как когти, прорезающиеся из подушечек пальцев, разрезают ладони, и теплые струйки крови капают прямо на ботинки. Он старается дышать чаще, чтобы глаза не зажглись плавленным янтарем, чтобы не сорваться на рык и не вцепиться этому уроду в горло когтями, разрывая беззащитную человеческую плоть.

Не потому, что не хочет пролить невинную кровь. С определением “невинный” применительно к Харрису он бы поспорил. Просто Дерек велел не привлекать лишнего внимания, потому что охотники активизировались, и договор с ними висит на волоске.

“Просто выдохни, Лейхи”, – неторопливый и какой-то вальяжный голос звучит, кажется, прямо в голове. Айзек оглядывается, но в классе кроме него и Харриса – только Джексон Уиттмор, складывающий тетради в рюкзак. И это не может быть он, не так ли, учитывая...

— Думаю, вам нужен репетитор или дополнительные занятия. Но, зная вашу ситуацию. Вряд ли вам сие по карману...

Харрис просто лучится самодовольством, и Айзек всерьез раздумывает над тем, чтоб выбить тому хотя бы парочку передних зубов, как мистер совершенство-Уиттмор вдруг откидывается на своем стуле и объявляет громогласно:

— Я позанимаюсь с Айзеком, сэр. Подтяну его к контрольной, и проблема будет решена.

Нет, серьезно? И это после той потасовки на тренировке, когда они возили друг друга по полю, пытаясь макнуть лицом в жидкую грязь, оставшуюся после дождя, и рычали так, что распугали половину команды.

“Потому что ты, самовлюбленный кусок дерьма, Уиттмор”

“Ты – жалкий неудачник, Лейхи, смирись”

— Я думал, у вас, мистер Уиттмор, своих дел предостаточно. И вы вроде как не друзья, – Харрис выпучивает влажные покрасневшие глазки и, кажется, даже вздыхает от досады.

— Я один из сильнейших учеников в вашем классе по химии. Кто натаскает Лейхи лучше, чем я?

Вряд ли Харрис доволен ответом, но спорить с Джексоном явно не входит в его планы. А потому он бурчит что-то вроде: “дело ваше” и ретируется из класса, вцепившись руками в свой потертый портфель.

— Ну, и что это было? – Айзек скрещивает на груди руки, все еще мечтая выпустить когти и располосовать ими чьи-нибудь рожу, но зарождающийся приступ паники отступил, и дышать уже получается через раз.

У Джексона равнодушие в глазах растекается вязким серым туманом, и губы он сжимает в узкую полоску, будто старается спрятать улыбку.

— Мы в одной стае вообще-то и должны помогать друг другу. Разве не так говорит наш вожак? – и подмигивает быстро, выходя в коридор. Уже из-за дверей до обалдевшего Лейхи доносится веселое: – в шесть у меня. Не опаздывай.

Айзек рассеянно запускает руку в кудри, он делает так всегда, когда озадачен или взволнован. С каких это пор Джексон прислушивается к словам Дерека? И еще – кто подменил Уиттмора и для каких таких целей?


— Нет, здесь не так, смотри, все проще, – Джексон подходит сзади и наклоняется прямо на сгорбившегося за его столом Айзека, тянется через плечо, скользнув щекой по щеке.

Он чертит что-то в тетради, разрисовывает формулы красивыми четкими стрелками и объясняет так легко и доступно, что до Лейхи наконец-то доходит. Он улыбается широко и старается не дрожать, когда дыхание Уиттмора касается шеи, а руки все обнимают за плечи. Айзек чувствует спиной прижимающееся сзади горячее тело, и... Господи, он просто труп, если Джекс хоть на секунду заподозрит, в какую сторону обратились его фантазии...

“Это просто от неожиданности. И он так близко, и пахнет миндалем, апельсинами, мятой. Он так близко, и от этого путается в голове, потому что я не привык...”

Мысли скачут в голове взбесившимися грызунами. Лейхи чувствует, как горит лицо, и уверен, что кожа покрылась яркими пунцовыми пятнами.

— С-спасибо тебе, – голос скрипит, но он умудряется выдохнуть эту фразу и сразу же прикусывает губу от того, как жалко она прозвучала.

“Жалкий. Жалкий неудачник”

— Ты умный и сообразительный. А Харрис – полный дебил. Он и объяснять-то не умеет доступно, – фыркает Джексон, а Айзек зависает, любуясь изгибом этих чувственных губ.

“Оу, дружище, отвисни, прием. Земля вызывает. Опозоришься ведь по полной программе”

— Зато у тебя получается просто прекрасно, и я не знаю, почему...

Он замолкает, когда Джексон вдруг накрывает его руку своими пальцами, скользит по ладони к запястью и выше, будто узоры выводит. И... кажется, сердце Уиттмора только что пропустило удар. Послышалось, может?

— У тебя красивые руки, – вдруг выдает как-то сипло главный школьный красавчик и разворачивает парня к себе. Ведет указательным пальцем вдоль скул, легонько касается длинных пушистых ресниц. – Ты очень красивый, Айзек. Солнечный.

“Может, я сплю? И это либо кошмар, либо одно из тех мокрых сновидений, что непременно закончится испорченными простынями”

— А еще ты так пахнешь... – бормочет Джекс, опуская ресницы. Его как будто ведет – об этом говорят и подрагивающие губы, и кончики пальцев, что все еще исследуют лицо, спускаясь к шее, ключицам. – Ты так пахнешь, что у меня крышу сносит.

“Это правда Джексон? Или копия, которой заменили его пришельцы?”

И мысли Лейхи вполне имеют право на существование, ведь инопланетяне, существуй они на самом деле, похитили бы именно Уиттмора – такого идеально красивого, что пальцы немеют от восхищения.

— Ты же меня всегда ненави... – начинает Айзек, но глотает окончание слова, когда чужие губы в прямом смысле затыкают его, выкачивая из легких весь воздух, заменяя какой-то горячей субстанцией.

Джексон запускает пальцы в его волосы, притягивая ближе, вылизывает его рот, посасывает язык, как леденец, прикусывает по очереди губы. А Лейхи не может пошевелиться, его будто в статую превратили. Статую, что горит изнутри синим пламенем и вот-вот взорвется фейерверком огненных искр.

— Айзек, волчонок... – бормочет ему в губы, а ладони уже блуждают под свитером, оглаживая плавящееся от этих касаний тело.

— Химия... – зачем-то пытается напомнить Айзек, хотя все формулы и элементы периодической системы давно вылетели из головы, улетучились куда-то в космическое пространство.

— К черту химию, – стонет Джексон, и в глазах его в этот миг нет ничего, кроме нежности и желания.

К черту химию, к черту Харриса. И, может быть, кто-то из них уже завтра пожалеет об этом, но...

“Господи, Джексон”


Через две с половиной недели Харрис прогуливается перед классом с кипой исписанных листов, поглядывая на притихших школьников из-под очков.

— Что же, дамы и господа. Результаты, конечно, не на высшем уровне, но некоторым из вас удалось меня удивить. Мистер Стилински, можете не улыбаться, к вам это не относится – всего лишь “F+”, у мистера Макколла чуть лучше, но не намного. Мистер Уиттмор, мисс Мартин, как всегда, превосходно, “А+”. Гринберг, вашу работу я так и не увидел, вы ее съели, быть может? Что же... мистер Айзек Лейхи...

Кудряшка отрывается от телефона, вздрагивая всем телом, и смотрит на учителя исподлобья, с опаской. Джексон незаметно подмигивает, показывая большой палец.

— “А-“, мистер Лейхи. Сказать, что я поражен, это значит не сказать ничего. Не знаю, как Джексону удалось это чудо...

Айзек краснеет, как перезревший томат, и сильнее кутается в шарф, маскирующий гирлянду багровых засосов, оставленных губами капитана школьной команды по лакроссу. Лидия хихикает в ладошку, а Стайлз ржет в голос, почти скатываясь под парту. Джексон грозит ему кулаком, усугубляя веселье. И даже Скотт улыбается во весь рот, переглядываясь с Эллисон.

— Что? В чем дело вообще? Немедленно успокойтесь. Мистер Лейхи, почему на вас шарф? Лето на дворе! Немедленно снимите.

Под новый взрыв хохота Айзек бормочет что-то о простуде и ларингите, краснея еще больше и заикаясь. Теплая ладонь вдруг находит его пальцы под партой, сжимает легонько, и он успокаивается, улыбаясь Джексону широко и счастливо.

“После тренировки”, – шепчет тот одними губами, и Айзек уже представляет, как они останутся в душевой одни, когда все игроки разойдутся...

====== 67. Дэниэл Шарман/Макс Карвер ======

Комментарий к 67. Дэниэл Шарман/Макс Карвер АУ с актерами Дэниэл Шарман/Макс Карвер

https://pp.vk.me/c631623/v631623741/23667/y_zCWqzpGWk.jpg

— Это что, обезьяна? Орехом в нас целится?

Макс щурится от яркого тропического солнца и буйства красок, выжигающих глаза после блеклой серости тусклых мегаполисов Штатов.

— Ага, блин. Мартышка вышла на тропу войну, почуяв в тебе конкурента.

Шарман хохочет, откидывая голову назад, и солнечные лучи бликуют на очках, которые он зачем-то нацепил. А еще этот плотный шарф, обмотанный вокруг шеи. В такую-то жару. Да на него даже смотреть невыносимо душно.

— Смешно ему, как же, а прилетит орехом в лоб и вырастет шишка размером с кокос. А то и два, – ворчит Макс под тихое хихиканье Дэна, стараясь побыстрее уйти из-под раскидистых пальм. И вдруг спрашивает невпопад: – Тебе Джефф не звонил?

Шарман останавливается резко, словно в стену с разбега влетел. Смотрит молча на друга, поправляя очки. Нарочитую дурашливость как рукой сняло, и он поджимает губы, будто вопрос его чем-то очень и очень тревожит. И даже макаки, планирующие атаку где-то над головой, благополучно забыты.

— Откуда ты... стой. Он и тебе звонил, да? Это то, о чем я подумал?

— Решил собрать старый каст. Немудрено, с такими-то рейтингами. Не знаю, как у него это выйдет, учитывая, что большинство из нас сейчас впахивают, как проклятые, на нескольких проектах сразу.

Макс пожимает плечами и отводит глаза, роется по карманам в поисках телефона.

— Ты согласился ведь, так? – Дэн пытается говорить ровно, но Карвер знает его не первый день, не первый год даже, а потому разбирает в голосе и оттенки грусти, почему-то разбавленной обидой, и огорчение, что моментально расстраивает и Макса, чувствующего мельчайшие оттенки настроения давнего друга.

— И Чарли. Не только мы с ним – Йен и Джей Ар снимаются вовсю, Тайлер сказал, что подумает, но, уверен, и он согласиться, Дилан ведь с него живьем не слезет. Кристал приезжает на площадку через пару недель, кажется. Ты же не из-за нее переживаешь, ведь так? Хоть вы и расстались, но не врагами...

У Дэна лицо такое несчастное, что хочется то ли заплакать, то ли просто обнять и пообещать, что все наладится. Хотя, какого дьявола, правда? Все ведь И ТАК хорошо.

— Про Колтона вот не знаю, но можно написать Йену, они недавно в теннис, вроде, играли, – Карвер бросает первый камень на пробу. Видимо, не очень удачно, потому что Дэн сжимает челюсти так, что скулы белеют, и раздраженно дергает плечом.

— Вы сговорились что ли? При чем тут Колтон вообще? Плавает где-то себе на единороге с радужным хвостом, жизни радуется, – замолкает и вздыхает, будто жалея о своей вспышке. – Я не хочу возвращаться в “Волчонка”, и та наша пьяная интрижка с Хэйнсом тут не при чем. Ты должен мне верить, Макс.

“Кто, если не ты?!”, – кричат-просят его глаза. Голубые-голубые, как небо над Акапулько.

— Куда же я денусь? – беззвучно шепчет Карвер и накрывает руку Дэна своею, сплетает их пальцы, просто физически ощущая, как расслабляется британец, и тянется, обнимая рукою за пояс.

Это потребность и нежность, что пьянит сильнее самого выдержанного вина. Это истома, что рассеивает тревогу, просачиваясь в вены. Это просто солнечный свет, без которого гибнет все живое.

— Спасибо, Макс, – губами в приоткрытые губы, слизывая вкус киви и повисших в воздухе, так и не озвученных сомнений. – Спасибо, что не ревнуешь.

— Я просто надеюсь, что однажды это пройдет, – говорит он, проглатывая недосказанное: “Я лишь надеюсь, что вас не бросит друг к другу, когда вы обсудите это. Как тогда, в трейлере, после съемок”.

Тропическое солнце припекает, и кожа краснеет, еще немного, и вспухнет волдырями. Они находят уютный бар, где коктейли подают прямо в кокосах, и девчонки-официантки щеголяют в набедренных повязках из пальмовых листьев, а волосы их украшены кричащими цветами – огромными, будто подсолнухи.

— Чарли считает, нам пора выйти из шкафа, – чуть позже заявляет Макс, потягивая коктейль через трубочку. Дэниэл давится чем-то, напоминающим смесь джина, рома и тоника, непонимающе хлопает ресницами.

— Что насчет Холл? Она изображает твою девушку так долго.

— Она писала, что появился кто-то на примете. Имен не называет, сглазить боится. Ты ж ее знаешь, суеверная до жути, – переводит дыхание, будто собираясь сигануть в море с обрыва. – Так, что насчет... Ты подумаешь, Дэн?

— Ну, разумеется, мы обдумаем и решим, – легкомысленно бросает тот, слыша в голове другой голос, тот, что давно стал (должен был стать) чужим:

“Мы могли бы быть вместе, малыш. Только ты и я. Навсегда”.

====== 68. Стайлз/Йен Галлагер/Микки Милкович ======

Комментарий к 68. Стайлз/Йен Галлагер/Микки Милкович Кроссовер с “Бесстыжими”. Йен/Стайлз, Йен/Микки; Лидия

https://pp.vk.me/c631624/v631624760/26f03/ftlnc5O-pOw.jpg

https://pp.vk.me/c631624/v631624636/2ac30/xAA8vLLsk_k.jpg

— У тебя засос в половину шеи, сладенький. Не пытайся спрятать его под футболкой, это не водолазка даже.

Йен краснеет, как стыдливая школьница и бормочет что-то, отводя глаза. А Лидия тянется, сжимает тоненькими пальчиками широченную ладонь парня.

— Что ты там мычишь? Я не слышу.

— Я... упал?

Пиздец, какая оригинальная отмазка, конечно же. Пять за сообразительность, Йен.

— На губы этого уголовника, конечно же, – фыркает Мартин и притягивает парня к себе. – Ты поговоришь с ним? Стайлз все еще остается твоим братом.

Йен отшатывается и растерянно чешет рыжий затылок пятерней. У него тоска в глазах мешается с горькой виной, а щеки будто зацелованы солнцем. Но даже эти конопушки не могут скрыть волну смущения и тревоги, заливающую бледную кожу.

— В том-то и дело, – непонятно бормочет он и пытается отцепить от себя ее руки, сбежать, исчезнуть, раствориться. Боже, просто оставить все позади.

— Да что с тобой, Йен? Это же Микки! Микки Милкович, что перетрахал половину Чикаго до переезда сюда. Ты знаешь, что он в тюрьме сидел? Трижды!

— У него глаза теплеют, когда он на меня смотрит. И... кажется, я люблю его, Лидс.

И Йен никогда не выглядел еще таким растерянным и виноватым одновременно. Даже в ту ночь, когда поцеловал Стайлза Стилински, а тот оттолкнул его с недоумением и каким-то суеверным ужасом.

“Я не должен был, Лидс. Блять, я испортил все, понимаешь?”, – он не плакал тогда, но отчаяние разливалось изнутри, отравляя вены ядом разочарования и тоски.

“— Как я буду жить без него?”

“— Тебе не придется, малыш. Он же твой брат, хоть и не по крови. Он поймет, дай ему время”

— Любишь? Но, Йен...

— Лидс, я пойду, хорошо? Меня Микки ждет, – и убегает, торопливо и стыдливо чмокнув подругу в краешек рта.

Убегает и, несмотря на чувство вины, столь отчетливо проступающего на лице, кажется, что он светится изнутри. Будто кто-то зажег ему персональное солнце. Для него, только для Йена.


— Постой, это что, Йен?

Стайлз почти спотыкается о Лидию, замирая на месте. За школой Милкович вминает Йена в стену, а тот жмурится и подставляет губы и шею жадным губам. И это выглядело бы горячо, определенно, если бы от это не было так тошно.

Лидия моргает два раза и натягивает на губы самую беззаботную и обворожительную из своих фирменных улыбок.

— Детка, нам ехать надо. Встреча со Скоттом и Кирой, ты помнишь?

Тянет за руку подальше от парковки, подальше оттуда, где его брат вот-вот и трахнет другого – парня с наколками на пальцах и тонной нахальства в пасмурном взгляде.

“Я ведь люблю его, Лидс”

Они обжимаются по углам Бейкон Хиллс не меньше недели, и городок гудит от этой новости, как растревоженный улей. Только шериф да Стайлз, кажется, не знают еще ничего.

— Он ведь сказал бы мне, да? Лидия, черт, не молчи!

Сказал бы? Мартин смеется ненатурально и смотрится в зеркальце, поправляя помаду. Сказал бы после того, как поцеловал названного брата, а тот оттолкнул и просто сбежал из дома посреди ночи?

Это вряд ли, милый.


*

— Ты меня избегаешь?

На улице давно ночь, Стайлз сидит на ступеньках и курит в кулак, нимало не заботясь о том, увидит ли шериф из окна. Он бледный и взъерошенный, и миллиард родинок на шее и щеках, как зашифрованная карта звездного неба.

“Я ж не просил ничего, Стайлз. Только тебя”

— Нет, а должен был?

Йен сильно навеселе и чуть растягивает слова вместе с нарочитой, неловкой какой-то улыбкой. Протянуть бы руку и дотронуться до щеки.

Блять, чувак, я так по тебе скучаю.

— Раньше мы все делали вместе, помнишь? С детства. И в школу потом – только вдвоем. А теперь ты пропадаешь где-то ночами, а я даже не знаю, с кем и зачем.

“Раньше” – до злополучного поцелуя, быть может?

Йен Галлагер появился в доме Стилински почти сразу после похорон Клаудии. Маленький, тощий и рыжий, зашуганный и дрожащий, как лист на ветру. Прятался за спиной Джона, и зыркал исподлобья, почти что шипел. Но очень быстро стал полноправным членом семьи и лучшим братом для Стайлза из всех, что могли бы быть.

— Я думал ты знаешь. Я с Микки встречаюсь, – небрежно бросает Йен и прикуривает, опускаясь рядом с братом на ступени.

На самом деле, это даже не новость. Особенно после утреннего “представления”. Но почему так остро ноет в груди и кто-то словно выламывает ребра?

Блять.

— Я не должен был, – начинают они одновременно и замолкают, хохотнув невесело.

“Я не должен был тебя целовать”

“Я не должен был отталкивать”

— Это серьезно?

Стайлз не хочет знать, даже думать об этом не хочет. Но у Йена счастье в глазах, и... Блять, ты просто потерпишь.

— Наверное. Мне по-настоящему с ним хорошо. Хотя я не знаю никого, кто бы так матерился. Мы думаем о том, чтобы попробовать снять квартиру.

Как-то так, наверное, небо падает на землю, кроша черепушку обломками. Как-то так взрывается граната в замкнутом пространстве, превращая внутренности в фарш. Как-то так... как-то так понимаешь, что мир кончился, что впереди – лишь пустота.

Но Стайлз находит откуда-то силы, чтобы опустит руку на плечо брата, чуть сжать и улыбнуться. Почти что естественно. Почти.

— Я рад за тебя, братишка. Если у тебя все хорошо.

— Лучше и быть не может, – пальцы Йена поверх его руки обжигают до волдырей, и в горле так горячо, будто он свинца расплавленного налакался. Пиздец. – А ты? Когда уже пригласишь Лидс на свидание? Ты же влюблен в нее с третьего класса.

Это не ревность и не затаенная обида даже. Участие, волнение за брата. А Стайлзу смешно так, что чешутся губы. И хочется заржать, откинув голову, и спросить лишь одно: “Серьезно? Серьезно, блять, Йен? У тебя так быстро прошло?”.

Но он не спросит. И постарается справиться с тошнотой, когда в следующий раз увидит, как Милкович целует Йена на глазах у всей школы.

“Это должен был быть я”

“Ты опоздал”

====== 69. Шарман/Колтон ======

Комментарий к 69. Шарман/Колтон https://pp.vk.me/c630821/v630821352/27eba/jA1ytbs89js.jpg

— Мы должны это отметить, как считаешь? Пропустим по рюмочке?

— Конечно, бро, дадим папарацци свеженького материала, и пусть ленты в твиттере и инстаграме пестрят нашими пьяными фотками, а бульварные газетенки орут на все первые полосы, что Колтон Хэйнс и Чарли Карвер “вышли из шкафа”, чтобы иметь возможность публично быть вместе. Почему нет?

Чарли смешно морщится и зачем-то натягивает кепку на глаза. Смотрит на друга с жалостью — Колтон кажется таким измотанным, будто не каминг-аут совершил, а впахивал на стройке три смены подряд, не прерываясь на отдых.

— Все знают, зачем ты это сделал, – начинает Карвер, но тут же осекается, быстро опуская глаза на фырканье приятеля. – Ладно, ты прав, не знает никто, кроме тех, кто снимался в “Волчонке”, но слухи-то ходят давно.

— Чарли, я люблю тебя, как брата, но, может быть, ты соизволишь заткнуться? Мы, кажется, не собирались говорить про каминг-аут — ни мой, ни твой. Ты как-то тоже не стремишься представить миру свою “даму сердца”.

— Ой, да пошел ты, – Чарли лезет за телефоном, печатает что-то быстро. – Не парься, всего лишь сообщаю Максу и Холл, что мы не пойдем с ними в клуб сегодня, как собирались. Похоже, тебе правда нужна передышка.

Колтон благодарно моргает и лишь раздраженно вздыхает на неизбежный, но такой болезненный вопрос:

— Уже несколько дней, как вышло твое интервью. От него так и не слышно ничего?

Не слышно. Не писал в твиттере или инстаграме, не писал на мыло, не звонил и не прислал даже смс. Какая разница? Колтон сделал это лишь для себя, потому что так устал притворяться. Не то, чтобы он собирался теперь кричать о своих чувствах на каждом углу, но...

— Он и не должен как-то реагировать, бро. Знаешь, сходи ты все же на вечеринку, вечность с братом не виделся. А я просто поеду домой и отосплюсь.

— Ты точно будешь в порядке? – Чарли смотрит нерешительно и очень пытается не казаться довольным, но и идиоту понятно, что он уже предвкушает встречу с Максом.

— А что со мной станется-то? Не при смерти, вроде, всего лишь объявил всему миру, что гей. Ты сам сделал то же несколько месяцев назад и умирающим тоже не кажешься.

Чарли треплет друга по плечу перед тем, как посадить его в такси, а потом пишет брату и его девушке, что передумал. Дэниэлу Шарману на всякий случай тоже отправляет совсем короткое: “Сегодня в семь в нашем клубе. Не отрывайся от коллектива, чувак”.

Удивительно (или нет?), но Дэн приходит. Карверы пьют текилу, губы нестерпимо щиплет от лимона и соли, в ушах гудит от громкой музыки, а разноцветные вспышки перед глазами создают ощущение не то праздника, не то карнавала, как в Новом Орлеане, куда они тоже собирались, но так и не доехали с Хэйнсом.

— Хэй, Дэниэл, вот это встреча! Не думала, что ты почтишь нас своим присутствием, – весело щебечет Холлэнд, повисая на шее у Шармана, смазано трогает его щеку губами. – Выпьешь с нами?

— Конечно! – Дэн усаживается на стул, развернув его спинкой вперед и смотрит прямо на Чарли, будто ждет объяснений. – Ну, и где виновник торжества?

— Друг, ты о чем? Мы ничего не празднуем, просто тусим...

Макс кажется удивленным, а Дэн лишь приподнимает одну бровь и смотрит на Чарли этим “ты-ничего-не-хочешь-объяснить?” взглядом.

— О’кей, я понял, у вас двоих какие-то там тайны Мадридского двора, намек понят. Холл, детка, потанцуем? – Макс утаскивает сопротивляющуюся подругу на танцпол, а Чарли с невинным видом наливает еще по стопке.

— Хочешь сказать, что позвал меня просто на пьянку? Я слишком хорошо тебя знаю, чувак. Выкладывай.

Шарман вытряхивает сигарету из пачки, прикуривает и смотрит в упор, выпуская облачко сизого дыма. Чарли не должен, так? Он не должен, но... черт... Ведь это его друзья, и, если не вмешаться, они так и будут тыкаться, как слепые котята, во все преграды вокруг, в упор не обнаруживая друг друга.

— Ты слышал про Колтона?

Неестественная кривая улыбка, и длинные пальцы Дэниэла, что вдруг сминают несчастную сигарету в кулаке. И кажется, будто у него скулы свело какой-то внезапной судорогой.

— Кто же не слышал? – нарочито, слишком уж нарочито и спокойно.

— И ты даже не написал ему ничего? Чувак, это не дело. Когда это сделал я, ты поддержал меня одним из первых, ему нелегко...

У Шармана глаза яркие и твердые, как кристаллы. И белоснежная улыбка кажется слишком уж искусственной. Черт, даже эти бронзовые кудряшки хочется разворошить пальцами, чтобы хоть на секунду заставить его рассмеяться.

— Ну, и где он?

Нет, Шарман не хочет казаться раздраженным или взбешенным. Он рад за Колтона, они друзья, и, черт, это круто, что твой товарищ может теперь быть просто собой, не скрываясь, и... И он точно не понимает, почему при мысли об этом так странно пощипывает губы и кончики пальцев самопроизвольно поджимаются.

— Он очень устал, знаешь ли. Поверь, это нелегко. Просто поехал домой. Слушай, Дэниэл, мы никогда не говорили об этом, но ты не мог не замечать...

— Чарли, не надо! – Дэн выкрикивает эту фразу иррационально громко, так, что на них начинают оборачиваться. Он продолжает, чуть сбавив громкость: – я знаю, что вы друзья, но это только между ним и мной. Ладно?

— О чем речь, друг. Просто не тяни с этим, ладно? Я не о том, что может быть поздно, но кто знает. Сейчас, когда он открыт и свободен...

— Чарли, блять! – кулак врезается в столик с такой силой, что стопки подпрыгивают в воздух, дружно звякнув друг о друга, словно чокаются. – Не начинай. Мы не будем об этом говорить. Не сейчас. Вообще, я должен идти.

— Не сейчас? – хитрая усмешка и дружеский хлопок по плечу. – Ты же помнишь, где он живет?

— Нахер иди!!!!


“Мистер Хэйнс, к вам мистер Дэниэл Шарман”, – как-то взволнованно шелестит в трубку портье, и Колтон собирает все силы, чтобы выдохнуть в ответ: “Пропустите”. А у самого сердце колотится где-то в горле, а внутренний голос шепчет лишь одно: “Это ничего не значит, совсем ничего”.

Тихое журчание поднимающегося лифта сводит с ума. Это ничего не значит, ведь так? Он всего лишь проходил неподалеку, они слишком давно не виделись. И все же когда-то были друзьями. Почти друзьями. Чисто условно.

Блять.

Он распахивает дверь за мгновение до того, как Дэниэл успевает постучать. Распахивает ее и замирает на месте, потому что у Шармана форменный пиздец на голове – не тот, что обычно, а усиленный троекратно, и глаза – шальные, безумные, пьяные, невменяемые просто.

— Дэниэл...

— Ты не позвонил мне! – орет тот с порога и заталкивает Колтона назад в номер, захлопывает дверь. – Ты не позвонил и не сказал. И что я должен был думать, что у тебя появился, наконец, кто-то, с кем ты захотел открыто быть вместе? Блять, Колтон! Нахуй ты мне мозги так ебешь?!

— Дэн...

Он лишь успевает выдохнуть всего один только раз, большего Шарман не позволяет, сгребает в кулак рубашку на груди так, что половина пуговиц сыплется на пол, притягивает к себе. Глаза к глазам, губы к губам. И тело пронзает разрядом электричества, когда пальцы обхватывают ладонь, а другая рука опускается на затылок.

“Ты мой, понимаешь? Ты только мой”, – они накурились тогда, как сволочи просто, и на утро не помнили половины из того, что говорили, но на губах вместе со сладковатым привкусом травки остался и другой вкус – терпкий с кислинкой. Вкус, о котором ни один из них так и не заговорил.

— Скажи, просто скажи, что нет никого, – шепчет Дэниэл, не прекращая вылизывать его рот, он задыхается, тает, плавится от того, как близко его тело, как громко стучит его сердце, как сладко он выдыхает в ответ на поцелуи. – Просто, блять, скажи, что у тебя никто не появился. Пожалуйста, Колтон.

Стаскивает пиджак и рубашку через голову, обрывая последние пуговицы, прижимается губами к груди, а потом опускается на колени, скользя языком по таким красивым линиям тела, ныряя самым кончиком во впадинку пупка.

— Ты идиот, честное слово, – выдыхает Хэйнс сквозь сжатые зубы и откидывает голову назад, вцепившись руками в эти невозможные кудри.

“Кто же, кроме тебя, придурок? Кто же еще?”

Когда вымотанный до предела Колтон засыпает, уткнувшись губами куда-то в шею Дэна, за окном растекается рассвет бледно-лимонным заревом. Шарман смотрит на него, трогая длинными пальцами скулы, чуть касается подрагивающих ресниц. А потом берет с прикроватного столика телефон, быстро делает селфи со спящим у него на плече парнем и просто постит его в инстаграм. Постит и сразу же отключает телефон.

Наверное, когда они проснутся, весь интернет будет пестреть заголовками типа: “Еще один каминг-аут в “Волчонке!”, “Джефф Дэвис, ты вообще брал в этот сериал хоть одного натурала?!”.

Он закрывает глаза и слышит, как тихо и ровно дышит Колтон во сне. Интересно, что он скажет, когда проснется?

====== 70. Айзек/Кори ======

Комментарий к 70. Айзек/Кори https://pp.vk.me/c628731/v628731561/52923/N5lBj4sSsqw.jpg

https://pp.vk.me/c628731/v628731644/58dcb/tqQ_mhWFXcU.jpg

Айзек не понимает его, правда. Кори таскается за ним, как собачка ручная и смотрит своими темными влажными глазами куда-то в самую душу. Он везде — таращится грустно в спину на уроках (почти половина из которых как раз общие), попадается под ноги в коридорах, вздыхает за соседним столиком в кафетерии, черт, умудряется даже выбить себе соседний шкафчик в раздевалке и следующий по порядку номер в команде по лакроссу.

Какой-то, блять, цирк, не иначе.

“Ничего не будет”, — говорит он ему каждый день. Кори не прекращает.

“Мейсон вернется, и ты успокоишься”, — добавляет он чуть менее уверенно, чувствуя, как отчего-то знобит от внимательного взгляда глаз цвета горького шоколада.

“Я не люблю тебя”, — усталый шепот, который робкий мальчишка не хочет и слышать.

Избегать его невозможно, разговаривать с ним — хуже пытки, потому что Кори (он никак не запомнит фамилию) заглядывает буквально в рот и ловит каждое слово. Может быть, забрать его домой и научить приносить тапочки? Айзека тошнит на самом деле от подобных мыслей. Он же не какой-то там сноб типа Уиттмора, он просто... просто не может.

— Давай я понесу твою сумку, Айзек?

Лейхи глядит на это чудо сверху-вниз. Он мелкий, и до плеча не достает, лупоглазый с чуть оттопыренными ушами. Теребит свой рюкзак за лямку и улыбается так нежно и предано, что становится тошно.

— Кори, я не девчонка, за мной не надо ухаживать. И я в состоянии сам нести свой рюкзак. Послушай, я не думаю, что нам по пути, и не думаю, что это когда-нибудь изменится. Осознай, хорошо?

Мальчишка моргает и, кажется, еще немного, и расплачется прямо здесь, перед всеми. У Айзека болит голова и чешутся пальцы. Плюнуть бы на все, обратиться и побегать по лесу, выпустив волка на волю.

— Айзек, постой, — Кори тянет за рукав свитера, и пальцы его странно переливаются, будто фосфорецируют. И очень сильно пахнет озоном. На самом деле, так легко забыть, что и он — не человек. Химера, хамелеон, перевертыш. Айзек постоянно забывает. Но Айзек всегда был малость рассеянным. — Ты не понимаешь? Он не вернется, я слышал разговор Стайлза и Лидии. Он не вернется уже никогда. Дай мне шанс.

— Не понимаю, о чем ты, да и мне все равно, — Лейхи стряхивает с себя руку и уходит, думая о том, чтобы сказать Лиаму осадить пацаненка. Все же он достался им “в наследство” именно от его беглого дружка.

— Джексон уже не приедет, — эхом разносится по школьным коридорам, а до Лейхи никак не дойдет, при чем здесь он, и почему так липко в груди.


После тренировки (с которой Кори в кои-то веки сбежал раньше других) Айзек долго переодевается, думая о чем-то так напряженно, что в голове остается лишь звенящая тишина, а осколки мыслей будто смывает приливной волной, унесшей все подчистую. Это не так и важно, все, что происходит, сейчас он просто примет душ и отправится домой. Домой, где стены совсем не давят. Домой, где он ни по кому не скучает.

Не было же ничего. А потому и сожалеть не о ком, как не о ком и скучать.

Вода льется сверху, и он закрывает глаза, подставляя лицо прохладным струям, ведет рукой по плечам, по груди, а потом вытряхивает немного геля для душа на ладонь. И сильный запах озона вновь щекочет ноздри. На самом деле, Лейхи не успевает даже подумать о чем-то, он лишь открывает глаза и видит, как на фоне мокрой стены проявляется человеческий силуэт. Как будто мираж в пустыне обретает вдруг плоть.

— Не говори ничего, — шепчет химера, кусая губы, — просто позволь.

И Айзек, он не позволяет, но не мешает и не отталкивает, когда ладони опускаются на его грудь, а губы прижимаются к шее требовательно и жадно. А потом скользят вниз по мокрой коже, и мальчишка опускается на колени, вцепившись в бедра оборотня руками для лучшей устойчивости.

— Кори, не... — фраза тонет в гортанном стоне, когда губы обхватывают твердую плоть.

И пальцы сами собой зарываются во влажные волосы, а бедра подстраиваются под движения умелого (и где научился? когда?) рта.

Кори не позволяет Лейхи отстраниться, когда тот кончает. Глотает все до капли, и только тогда отпускает, поднимаясь с колен. У него взгляд смущенный и какой-то счастливый, а на краешке губ матово блестит капелька спермы, которую Айзек стирает подушечкой пальца. Ему странно и грустно, потому что это ничего не меняет, потому что он говорил Кори сотни и тысячи раз.

— Ничего не будет, пойми.

— Дай мне шанс, пожалуйста, Айзек.

Но Лейхи не отвечает, он идет прочь, одевается, как в тумане. Кори громко дышит у него за спиной, а он просто... просто не может выкинуть из головы глаза цвета расплавленной стали, надменную усмешку и скулы такие острые, что можно порезать пальцы, всего лишь коснувшись.

Не хочет, не может, не в состоянии.

— Прости.

Джексон Уиттмор уехал в Лондон уже очень давно. У Джексона новая жизнь и новые друзья, новый номер телефона и новая стая. Джексон уехал. Уехал и прихватил с собой кусочек Айзека Лейхи. Тот самый, что отвечает за чувства, наверное.

====== 71. Джексон/Стайлз ======

Комментарий к 71. Джексон/Стайлз Джексон/Стайлз (еще один человек, упоминающийся в тексте, не является ни Дереком, ни Айзеком)

https://pp.vk.me/c604522/v604522352/c67f/UJ159nuep20.jpg

— Эй, улыбайся. Ну же, улыбайся, тебе говорят. Стилински, не вредничай, кто-то ведь может влюбится в твою улыбку.

Джексон щелкает затвором фотоаппарата и улыбается из-под очков. У него идеальные пальцы и идеальная прическа, самая красивая в мире улыбка и камера, что стоит больше разваливающегося на запчасти джипа Стайлза. И солнце в глазах, когда он просто смотрит на Стилински. Смотрит и в стопятидесятитысячный раз понимает, насколько пропал.

— Кто-то влюбится, а ты закажешь его киллеру? Джекс, серьезно, не испытывай судьбу. Я тебя в тюряге навещать не буду и трахаться с тобой в камере для свиданий – тоже.

Стайлз умеет дурачиться с таким серьезным выражением лица, что Джексон ему почти верит. Главный засранец Бейкон Хиллс, золотой мальчик, потерявший голову и рассудок из-за лузера и недотепы с кожей бледной, как у вампира из старинных легенд и родинками яркими, как вспышки сверхновых на полуночном небе высоко в горах.

— Никто не посмеет, а иначе я им зубы повыбиваю.

Он перекатывает соломинку на губах и убирает, наконец, фотоаппарат. Стайлз подбегает, чтобы взъерошить эту тошнотворную симметрию на его голове и оставить пару засосов на шее и ключицах. Серьезно, как можно быть таким мистером Совершенство? Скучно и приторно. А Стайлз любит веселье. Веселье, что в его вселенной – почти что синоним первозданного хаоса.

— Все еще не пойму, как можно было так сильно удариться головой и согласиться встречаться с тобой? Мистер засранец.

— Ты не смог устоять перед моей совершенной красотой, – смеется Уиттмор и обхватывает парня за пояс, чтоб закружить. А потом оба они валятся в траву и просто лежат, сцепив пальцы, уставившись слезящимися от яркого солнца глазами в высокое, словно нарисованное, небо.

Это лето похоже на диснеевский мультфильм, раскрашенный самыми яркими красками – если зеленый, то изумрудный, если красный, то ярче, чем свежая кровь, желтый – пушистый, как только что вылупившийся цыпленок, а синий свежее океанской прохлады. И жизнь, как разноцветные фотографии, которые Джексон долго и придирчиво отбирает, а потом печатает лучшие на лазерном принтере, развешивает на стенах своей чистенькой комнаты. На этих снимках – Стайлз радостный и озадаченный, хмурый, серьезный, дурашливый, милый, спящий, жующий, вопящий во все горло... На все вкусы и случаи жизни. Так, будто Джексон Уиттмор ведет летопись его жизни на всякий случай. Чтобы помнить всегда. Хранить каждую секунду, каждое мгновение, как бесценное сокровище. Как пираты хранят свою добычу в темных и жутких пещерах.

— Ты такой придурок высокомерный, – в голосе Стайлза плещется нежность, и хочется накрыть его собой и целовать, пока не заболят губы.

— Но ты меня любишь, – самодовольно заявляет Уиттмор и все же наваливается на мальчишку, зарываясь вместе с ним в густую зеленую траву.

— Это ты так решил, – Стайлз вертится под ним, пытаясь спихнуть, но потом тянет, прижимая к себе, стаскивая с него эту пижонскую денди-рубашку и попутно ероша волосы с улыбкой довольной, как у пятилетнего пацана, пробравшегося к ящику с игрушками старшего брата.


Джекс раскинулся на разворошенной кровати, лениво наблюдая, как его парень носится по комнате, разыскивая разбросанные вещи. Стайлз орет, матерится и падает каждые три с половиной секунды, цепляясь ногами то за бейсбольную биту, то за клюшку для лакросса, то за опрокинутый стул.

— К черту занятия, возвращайся сюда, – тянет Джексон, потягиваясь ленивым, но таким довольным котом.

— Это твои родители смогут заплатить, если тебя решать вышвырнуть. Мой отец – обычный шериф, не забывай, он просто не потянет. ... Блять...

Стилински опять оказывается на полу, нелепо всплеснув перед этим руками. Он ворчит и кряхтит, потирая ушибленный бок, а Джексон свешивается с кровати и умудряется затащить к себе сопротивляющегося парня.

— Харрис с меня пять шкур спустит за прогул... ох...

Воздух выходит из легких, и руки обвиваются вокруг худого тела. Джексон прижимает мальчишку спиной к своему животу и трогает шею, а потом затылок губами.

— Никакого Харриса сегодня, чучело, спи. Я ж из тебя все соки выжал, уснешь за рулем.

Стайлз пытается возражать, брыкаться и чмокает губами, но как-то очень быстро засыпает, расслабляясь в объятиях бойфренда. Джексон оставляет на плече легкий поцелуй, а потом прослеживает подушечкой пальца узор из родинок на его теле. Кожа отдает корицей и почему-то арбузом, а волосы пахнут свежескошенной травой.

А потом, уже ночью, телефонный звонок разобьет умиротворяющую тишину спальни, как неловкая рука, роняющая хрустальный бокал на мраморный пол. Тянется за телефоном осторожно, чтоб не потревожить спящего Стилински, шипит зло в трубку, только бросив взгляд на номер звонящего:

— Я же просил не звонить. Я не один... Да, я с ним. Я с ним, блять, навсегда, а ты забудь этот номер... Если только попробуешь приблизиться к Стайлзу, я тебе ноги переломаю или просто башку прострелю, ты же знаешь, что смогу, учитывая... все, что случилось. ... А вот нихрена, ты сделал свой выбор, а здесь жизнь продолжается. ... Слушай, оставь нас в покое, еще раз позвонишь, я в полицию о преследовании заявлю.

Короткие гудки оседают тревогой где-то в затылке, и он осторожно кладет телефон обратно на прикроватный столик, а потом обнимает спящего крепко-крепко, как осьминог опутывает щупальцами субмарину, чтоб не отпустить уже никогда.

— М-м-м-м? Джекс, ты чего? – сонно пробормочет мальчишка, потираясь щекой о его плечо.

— Спи, чучело, просто сон приснился, – шепнет Уиттмор и, не удержавшись, прижмется ладонью к гладкой щеке. – Люблю тебя, – добавит он одними губами, опуская ресницы.

====== 72. Джексон/Стайлз/Скотт ======

Комментарий к 72. Джексон/Стайлз/Скотт https://pp.vk.me/c630122/v630122367/3c7f5/MuxOtFF7du4.jpg

— Извиниться не хочешь? – Скотт пихает Уиттмора со всей силы так, что тот отлетает на метр, ударяясь задницей о капот своей тачки.

— Страх потерял, МакКолл, или зубы лишние? – сплевывает Джексон, и на острых скулах играют желваки, а губы белеют от злости.

— Воу-воу, ребята, полегче, давайте попробуем не ссорится, – пытается вмешаться Стилински, но отшатывается, когда напоминающие бойцовых петухов парни рявкают в голос, даже не повернув в его сторону головы:

— Просто заткнись!!!

Заткнуться? Заметано, чуваки, какие проблемы?! Стайлз вскидывает руки (не то, чтобы кто-то заметил этот жест) и уходит к машине, на ходу выуживая ключи из рюкзака. Заткнуться? Прекрасно, Стайлз заткнется. Да так, что не услышите больше. Не то, чтобы он был из обидчивых или какой-то там нежно-ранимый. Не девчонка все же, не хлюпик, но... Блять.

Эти двое реально достали.

— Ты не можешь оскорблять людей постоянно. Ты привык, что тебе все сходит с рук. Блять, Джексон, ведь ты не всегда был таким вот засранцем! Это же Стайлз, который и мухи не обидит, а ты постоянно толкаешь, обзываешь, унижаешь...

— Пасть завали, мамочка-Скотти, он что, за себя сказать не может? А ты как наседка... смотреть, сука противно, голубки...

— Что ты...

Окончание фразы МакКолла тонет в реве двигателя, когда голубой джип вылетает с парковки так стремительно, что, кажется, еще немного, и рассыплется на части на полном ходу... или передавит зазевавшихся однокурсников.

— Стайлз? – выдыхают синхронно-растерянно, и даже злость друг на друга улетучивается куда-то, оставив место лишь смутной тревоге.


— И куда ты свалил? Я вообще-то за тебя заступался, – Скотт по привычке перемахивает через подоконник и выжидающе пялится на друга.

Стайлз лишь раздраженно передергивает плечами, не отворачиваясь от матово поблескивающего монитора.

— Я тебя об этом просил? Я не твоя подружка, чувак, чтобы ты защищал мою честь перед этим надутым индюком. Сам за себя постоять могу.

— Эй, хватит дуться, я же забочусь о тебе, – теплые ладони опускаются на напряженные плечи, а губы трогают затылок, будто бы извиняясь. – Ты не подружка, хорошо? Я знаю это, все знают. Но, черт, мы вроде как вместе, и я обращаться начинаю, когда он выкидывает эти свои высокомерные штучки. ... Стайлз, ты вообще меня слушаешь?

— Угу... ладно, Скотт, просто кончай, договорились?

Парень отрывается, наконец, от клавиатуры и резко разворачивается на кресле, оказываясь в кольце рук друга.

— Кончать, говоришь? – хриплый голос пускает табун мурашек по коже, а глаза зажигаются плавленым янтарем.

— Сейчас разберемся, кто из нас здесь девчонка, – тихо фыркает Стайлз уже в губы, что отдают сегодня ежевикой и фантой.


— Что такого в этом лузере, что ты слюни на него пускаешь и прилепился, блять, не отодрать, – Джексон сверлит взглядом свои сцепленные пальцы и не смотрит на мальчишку, что трет пальцами щеку и переминается с ноги на ногу, то и дело дергая воротник рубашки.

— Я думал, мы нормально поговорим. Ты же можешь быть человеком, Джекс. Я знаю, что ты не ублюдок, каким тебя считают. Я...

— Да ни хера ты не знаешь. Блять, Стилински, смотреть противно, сосетесь в тихушку, типа не дойдет ни до кого, дрочите, наверное, друг дружке под одеялом... или не только дрочите?

Красивое лицо с точеными скулами покрывается лихорадочными пунцовыми пятнами, а злость в глазах того же оттенка, что предгрозовое небо над озером Тахо, вспыхивает ярко, как разряды молнии глубокой безлунной ночью.

— Пошел ты. Правду Скотт говорил, твой язык способен только мерзости произносить. Я думал, с тобой по-хорошему можно, но ты... Ай, да нахуй...

Расстроенно и как-то безнадежно взмахивает рукой, отворачиваясь от капитана школьной команды, а тот как-то быстро оказывается вдруг совсем близко, сгребает рубашку на груди в кулак и тянет на себя, шипит в лицо, как змея, и зрачки его вдруг неестественно расширяются. А Стилински как-то отстранено удивляется – почему вдруг его радужка пропитывается изумрудным?

— Значит, думаешь, что мой язык только на мерзости способен, Стайлз? Считаешь самовлюбленным ублюдком? – тихо-тихо, на грани слышимости.

— Именно так и я ду... – начинает Стилински, когда его затыкают твердые влажные губы с терпким привкусом апельсина и горьковатого виски.

— Ты...? – пытается пробормотать Стайлз сквозь поцелуй, но получается хреново, потому что чужой язык уже раздвигает его губы, погружаясь в рот. И это... блять.

— Ты ебанулся, чувак? – через какое-то время он приходит в себя настолько, чтобы упереться в обтянутые кожанкой плечи ладонями и попытаться освободиться. Язык заплетается, а колени отчего-то подрагивают, но Стайлз не думает, не хочет думать даже, что все это значит.

— Это ты у нас то ли идиот, то ли слепой, – издевательски бросает Джексон, а потом просто уходит, закинув в рот подушечку ягодной жвачки.

Просто, мать его, уходит, взрывая мозг и сознание Стайлза Стилински к чертям.

Потому что Джексон Уиттмор? И Скотт. Есть же еще Скотт. И нет, определенно не хочется думать про то, кто и какая вершина в этом странном треугольнике, блять, не до геометрии как-то совсем.

Но... Джексон?

====== 73. Дэниэл Шарман/Колтон Хэйнс ======

Комментарий к 73. Дэниэл Шарман/Колтон Хэйнс https://pp.vk.me/c636027/v636027352/16f35/_71BgHRKb3g.jpg

Это день воздушных шаров, вечеринки-сюрприза, свечей в торте, пузырьков от шампанского в носу. Это день, когда телефон, твиттер, инстаграм и все остальные социальные сети и приложения взрывают мозг, не затыкаясь ни на мгновение, каждую секунду оповещая о новых и новых сообщениях-поздравлениях, радостных смайлах, охапках воздушных шаров, не очень-то и нужных подарках. И он давно уже не ждет это скупо-натянутое: «С днем рождения, друг!», после которого сердце колотится так, что отдает в затылке, но меньше, чем через час, отходняк накрывает выворачивающей суставы ломкой и хочется не удавиться в чулане, конечно. Хочется просто, чтобы все съебались немедленно. Хочется курить в тишине, пуская в звездное небо белесые кольца дыма. А еще – не думать о том, что могло.

Да не могло никогда.

Сегодня еще до рассвета он отрубает в мобиле интернет, ставит на беззвучку и набирает Холл, чтоб отменить праздник:

— Хэй, детка, так не годиться, это я должна была звонить, чтоб поздравить, – у нее голос заспанный и счастливый. А еще, кажется, Колтон различает тихое сопение спящего Макса, как будто ее голова лежит у него на плече.

— Малыш, вечеринку придется отменить. Знаю, ты старалась, но я хотел бы побыть один. Извинишься перед ребятами?

Ему 28 сегодня. И чувство, что за все эти 28 лет он и глаз не сомкнул. Милая, милая Холл, она понимает. Вздыхает сочувственно, не лезет с вопросами. Лучшая девчонка на свете. Просто шепчет тихо и хрипло:

— Обещай, что будешь в порядке? Поедешь...туда?

— Там тихо и совсем нет людей, хотя не такая уж глушь. То, что доктор прописал. И, Холлэнд… спасибо. Все будет хорошо, я обещаю.

Грустный вдох, и Хэйнс отключается, а потом вызывает такси, бросает в сумку самое необходимое, затыкает уши капельками с проводами.


Дэн находит это место легко. Все, как и сказала Холлэнд – тихая заводь за протокой в спрятавшемся сразу за пригородом лесочке. Небольшой дом, почти хижина со скошенными ступенями. Байк тихо урчит, останавливаясь, а Шарман оглядывается в поисках друга, потому что жилище выглядит пустым и печальным. Сбрасывает кроссовки, подворачивает джинсы. Теплая трава щекочет ноги, сухие веточки колют подошвы.

Загорелая фигура – у самой воды. Полощет в ней пальцы, подставляя красивую спину под смазанные поцелуи палящего солнца. Дэн думает, что его кожа на ощупь должна быть бархатистой и немного терпкой на вкус. Зависает, когда Хэйнс наклоняется ниже, прогибаясь в пояснице. Сам себе отвешивает мысленную оплеуху. Придумал, блять, тоже.

— С днем рождения, беглец.

Колтон вздрагивает крупно, роняет что-то в воду. А потом выпрямляется, вытирая ладони о шорты, чуть щурится, будто с насмешкой, и лишь через четыре долгих секунды Дэн вспоминает про его зрение и думает, что линзы, наверное, тот не надел. У него глаза без них зеленые, как весна. Или как у героя в диснеевском мультике.

— Дэниэл? Ты как здесь?

Понятно ведь, «как», другой вопрос – нахуя.

— Холлэнд сказала, ты решил всех продинамить и сыграть в отшельника. А я, кажется, сотню лет не выбирался из города. Составлю компанию? Или подальше пошлешь? У меня, кстати, вино с собой. Не будем же мы чокаться родниковой водой.

— Оставайся. Только телефон отключи. Хочется тишины, – сердце не херачит по ребрам бейсбольной битой, в голове не шумит. Сознание – чистое, ясное. Как высокое небо в полуденный зной, ни единого облачка. – Пошли, найдем тебе какую-нибудь одежду. Ухерачишь здесь свои белые штаны в момент.

Уже вечером они разводят костер и тихо смеются, сидя на каких-то бревнышках, впивающихся в задницы обломками сучьев. Жарят зефир на кривых тонких веточках и пьют вино из горлышка, передавая бутылку друг другу. Пальцы покалывает, когда руки соприкасаются невзначай, и вдоль позвоночника бежит холодок. А лица горят от жара костра, и пламя громко трещит, высвечивая волосы Шармана красным золотом.

— У тебя кто-нибудь есть? – алкоголь распускает язык, и казавшиеся запретными вопросы сами собой всплывают на поверхность.

Колтон лишь пожимает плечами и молчит, уставившись на огонь. В черное небо взметаются кудрявые языки пламени.

— А вы с Крис снова сошлись?

— Не виделись даже целую вечность. Ты с чего вдруг решил?

— Не знаю, таблоиды писали. Показалось похожим на правду. Вы были хорошей парой. … Выпьем еще?

Уже глубокой ночью Колтон будет долго возиться на узкой кровати, потому что туман плывет в голове не от нескольких бутылок вина на двоих. Дэниэлу, кажется, тоже не спится: диван в соседней комнатушке то и дело жалобно скрипит, когда тот пытается перевернуться. Колтон не хочет думать, в чем лег его друг, хмельное сознание и без того услужливо подсовывает картинки одну горячее другой. Хриплый и низкий стон заставляет вздрогнуть, а уже было успокоившийся член – болезненно заныть. Парень закусывает подушку, пробираясь рукой под резинку трусов.

Да пошло оно все.


Возвращаются в город еще до полудня. Неловко хлопают друг друга по плечам, и Хэйнс отводит глаза, вспоминая, как мало было воздуха в домике и в легких ночью, как обжигали фантазии, как Дэн дышал совсем рядом – через стену буквально, дышал и трогал себя, может быть, представляя… Да нет, ерунда.

— Спасибо, что навестил.

— Был рад повидаться.

Дома автоответчик раздраженно мигает пунцовым, но Колтон и не думает проверять сообщения. Зашвыривает тощую сумку в угол, распахивает окно, впуская в квартиру струю прохладного ветра. Стягивает через голову толстовку, прикуривает, вглядываясь в опостылевший частокол высоток, торчащих до горизонта – куда ни глянь. Как острые кинжалы клыков в раззявленной вонючей пасти великана. Треснуться бы о стену башкой или выжечь окурком глаза, чтобы не видеть. Не видеть уже никогда.

Далекий хлопок входной двери кажется фантомной иллюзией. И парень даже не оборачивается, пока плеча не касаются холодные губы. Губы, что едва не выбивают опору из-под ног. Пальцы стискивают подоконник, и рой взбесившихся в голове голосов вдруг настороженно замолкает. Будто прислушиваясь.

— Мы начали не с того.

«У него запястья изящные, тонкие. Двумя пальцами можно сломать», – звенит где-то внутри, когда худые руки прижимают так близко, обнимая со спины.

«Ты ебу дался?», – чешется на языке, но Шарман нажимает пальцем на подбородок, побуждая чуть повернуть голову. И мыслей не остается совсем, когда губы находят губы, когда прошибает от затылка до кончиков пальцев так, что удивляется – как не изжарился просто в момент?

— Ты дымом пахнешь. Я ночью глаз не сомкнул, все думал, какой ты на вкус, – Дэн задыхается почти, прижимается бедрами. И упирающийся в задницу стояк – не то, что может примерещиться Колтону в такой ситуации.

— Ты…ты… – слова тают до того, как он произносит их, плавятся от внутреннего жара. Это ведь Дэниэл, Дэни – тот, что пахнет грейпфрутом и целуется так, что хочется ущипнуть себя, чтобы поверить: все правда, не сон.

— Я забыл про подарок, – сдавленно, жадно в изгиб шеи, собирая языком вкус его кожи. Пальцы – длинные, красивые, – пальцы, на которых Колтон зависал пару тысяч (не меньше) раз, скользят по груди, опускаясь к плоскому животу.

— Т-ты пьян? – единственное, наверное, разумное объяснение происходящему, но Шарман смеется беззвучно, не прекращая целовать, тянется к поясу шорт.

— Нет. Всего лишь влюблен. Крышу от тебя сносит, сукин ты сын. И я заебался делать вид, что нет ничего. Как типа не было тогда, на съемках второго сезона. Помнишь?

Помнит? Не смог бы забыть даже после какой-нибудь лоботомии, наверное.

— Влюблен?

— Задолбал отвлекать, – ворчит Шарман, стягивая через голову футболку.

====== 74. Джексон Уиттмор/Рой Харпер ======

Комментарий к 74. Джексон Уиттмор/Рой Харпер Кроссовер со “Стрелой”.

Джексон Уиттмор/Рой Харпер

https://pp.vk.me/c636027/v636027352/16f95/scOGpjMj6qM.jpg

Неправда.

Рой замирает, будто в стену с размаха влетает, капюшон сваливается с головы, наушники – из ушей. Липкая вязкая горечь на языке, будто консервов протухших на ночь наелся, и резь в глазах, словно крошечные человечки выковыривают их своими микроскопическими пальчиками. Шаг назад, чтобы слиться с кирпичной стеной. Дышать через раз. Все, как учил старина Оливер.

— Эй, осторожнее, башку ему оторвешь, тогда Малкольм оторвет кое-что тебе. Велено доставить живым, ты забыл? – Рой дышит глубоко, вслушиваясь в незнакомые голоса шестерок Мерлина, и злость резким скачком выплескивается в вены, пульсирует в затылке, когда он слышит сдавленный стон парня с рассеченным лицом. Лицом, которое он, Рой Харпер, каждый день видит в зеркале.

Я никогда не верил в то, что ты есть.

Незнакомцу чем-то скручивают за спиной руки, заталкивают в тонированную тачку. Парень вырывается и, отдергивая лицо от очередного удара, вновь оборачивается так, что Харпер видит – не показалось. А потом глаза того вспыхивают ультрамарином, и раны на лице и руках затягиваются сами собой.

Что за херня?

Рой зависает на пару мгновений, как лагающая программа. А когда приходит в себя – переулок чист, и только угольный след шин на асфальте, да стойкий запах жженой резины не дают ему списать все на посткокаиновый глюк. Учитывая, что и порошок-то он нюхал последний раз черти когда. Почти в прошлой жизни. Или в позапрошлой.

Это на самом деле ты?

А потом номер на мобильном, даже на экран не глядя. Откуда-то из того прошлого, в котором остались и Старлинг-сити, и Оливер Куин с сестрой, имя которой и сейчас болью отдается где-то под ребрами. Быть может, вырезано там лазером, прямиком на костях?

— Привет, это я. Черная канарейка все еще в деле? Нужна помощь.

Не мне. Но если не поможем ему…

Я не могу потерять тебя, только узнав, что ты – не сон и не бред. Я не могу снова остаться один. Никого ведь нету кроме тебя. И не будет.


*

Наотмашь по красивому, ухмыляющемуся лицу. Еще и еще. Сладковатый запах запекшейся крови в воздухе, будто где-то за углом готовят изысканный соус к мясу. Но раны на лице срастаются за секунды, и – ни вспышки, ни оттенка боли в глазах цвета пасмурной стали. Только насмешка такая едкая, что похитители почти воют от бессилия. Потому что он улыбается. Сплевывает кровь прямо на пол (ни капли при этом не попадает на отглаженную, словно для свадьбы, рубашку) и смеется. Громко, гротескно, издеваясь.

— Слабаки.

Откуда им знать об оборотнях и волчьей регенерации, правда? Откуда знать, что настоящая боль – это ужас на любимом лице и собственные руки по локоть в крови? В крови тех, имен кого он даже не знал никогда. Или предпочел не запомнить.

— Так-так-так, кто там у нас?

Хитрый прищур и мертвенный какой-то взгляд, что мог бы заморозить на месте, если бы Джексон испугался, хоть на секунду. Щелкает ухоженными пальцами, и золотые кольца звонко ударяются друг о друга. Только одна рука, но чужак пахнет опасностью. Похож на готовящегося к прыжку зверя.

— Арсенал собственной персоной? А ты не так уязвим, как казался, правда, мальчик? Ничего, мы это исправим.

У Джексона руки скручены за спиной, он и шевельнуться не может. Шестерки кучкуются чуть поодаль, хихикают гаденько, предвкушая, должно быть, расправу, и нехорошее предчувствие расползается в груди холодным туманом. Малкольм (кажется, так его называли?) не успевает и руку поднять. Джексон чувствует ветер у лица, слышит острый и тонкий свист, когда стрела рассекает воздух, вонзаясь в плечо его визави.

— Вторая рука не дорога? Отошел от него, и шавок своих отзови, – резкий смутно знакомый голос, и тень отделяется от стены. Ярко-красный костюм, колчан за плечом и стрела на натянутой тетиве, нацеленная точно в лоб.

— Харпер… надо же. Вас даже двое. Освоил клонирование… или? – понимание искажает побледневшее лицо, и Мерлин нервно стирает капельки испарины с высокого лба. – Моя дочь вообще знает, что ты жив?

Осторожный шаг в сторону, еще один. Ближе к пленнику, лишь только бы дотянуться.

— Руки убрал! Ты знаешь, я стреляю без промаха. Никто не тронет моего брата, Малкольм, никто. Сара, сейчас!

Свист стрел, вопли, выкрики, пальба. У Джексона в глазах рябит от закрутившейся перед ним круговерти, но странный парень в нелепом костюме супергероя оказывается так близко. Склоняется, развязывая руки. И в кажущихся знакомыми серебристых глазах, что он прячет за маской, Джексон видит что-то. Что-то правильное, быть может.

Брат? Он назвал меня братом?


— Откуда ты взялся? С чего ты решил? Это не может быть вот так. Все эти годы…

Джексон и сам понимает, наверное, что членораздельной его речь называть очень трудно. Этот странный чудила, он не может быть прав. Нет никакого брата, не было никогда, родители бы знали, сказали бы ему. Он как-то сам мог бы понять, почувствовать что ли.

— Кто ты вообще?

— Меня зовут Рой, Джексон. Ты же Джексон? – его голос странно дрожит, как натянутая до предела, вибрирующая струна. Но с чего он вообще…

Тот, что назвал себя Роем, стягивает маску и капюшон, и мысли обрываются, как будто кто-то выключил звук, щелкнул рубильником и обесточил весь мир. И так тихо не бывает, наверное, даже в гробу. Так, что собственных мыслей не слышно. Будто их нет, вымыло тем самым цунами, что только что расхерачило в щепки жизнь Джексона Уиттмора. Или кого?

Кто я такой? И кто, во имя всех волчьих богов, ты?

— Джексон?

Опускает затянутую в перчатку ладонь на плечо, и даже сквозь плотную ткань Джексон чувствует, как по коже распространяется волна нежности и тепла. Рой чуть сжимает губы, хмурится, и меж бровей залегает вертикальная складочка – в точности, как у Уиттмора, когда он чем-то встревожен.

— Как это возможно вообще?

Его точная копия (клон, двойник, кто угодно, но какой, мать вашу, брат!?) передергивает плечами и кажется вдруг таким злым и несчастным, что Джексон…

Ох, Джексон хочет просто проснуться.

— Мама говорила что-то, когда заболела. Я думал, это бред…горячка и все такое. Но надежда прилипла, наверное, где-то под ребрами…Брат.

Шагнет ближе, прижимая ладонь к острой скуле, вдохнет полной грудью горьковатый запах парфюма и терпкий, щекочущий ноздри – самого Джексона. Сотрет капельку крови, засохшую в уголке губ. А тот опустит ресницы, слыша, как сердце выламывает грудную клетку. Брат…Мать...заболела.

— Мама? Твоя и мо…?

— Нет, не наша, – одним лишь взмахом ресниц остановит зарождающийся ураган, проведет кончиком пальца по лицу – отражению своего, – я тоже приемный, как и ты. Не думал, что ты где-то есть, что найду вот так…

Когда жизнь разлетится по глухой автостраде пригоршней расхлестанных ветром надежд.

— Это не можешь быть ты.

— Это я.

Это как-то логично, естественно, правильно до ломоты в груди и озноба вдоль позвоночника, когда твердые, чуть суховатые губы накроют его рот. Мгновенное побуждение, импульс, потребность – распробовать, поверить, узнать. Рой на вкус как орехи, приправленные тмином. Пахнет волнением и страхом, щемящей тоской и такой нежностью, что срывает все тормоза. Он не оттолкнет, лишь замрет на долю секунды, чтобы тут же податься вперед, углубить поцелуй, вцепившись пальцами в прикрытые только тонким льном плечи.

Воздух, прохладный и влажный, окутает наползающим с Темзы туманом. Но ни одному из них не холодно здесь и сейчас, и ни один из них не вспомнит, что будет завтра, что надо куда-то спешить.

Потому что ничто больше не имеет значения в этом мире. Уже нет.

====== 75. Джексон/Дэнни (броманс) ======

Комментарий к 75. Джексон/Дэнни (броманс) https://pp.vk.me/c615822/v615822352/1bc73/WYl3WcSvm2U.jpg

— Джексон, ты палишься. Так жрешь его глазами, что у бедняги уши пылают.

Уиттмор хмыкает, невозмутимо возвращаясь к формулам, которые он записывает в тетрадь своим идеальным каллиграфическим почерком. Он продолжает писать еще с полминуты, хотя друг смотрит на него с откровенной насмешкой и разве что не ржет в голос. Чертов Махилани и его проницательность.

— Бля, Дэнни, отстань, а? Ничего я такого…

— Не делаешь? Не трахаешь глазами? Не залипаешь на его губы, пока он грызет колпачок от ручки? Не представляешь, что бы делали эти губы с твоим…

— Заткнись! – так громко, что одноклассники недоуменно оборачиваются, перешептываясь, Харрис злобно зыркает из-под очков, и только объект его наблюдений не обращает никакого внимания на происходящее, словно гипнотизируя лежащий перед ним девственно-чистый лист бумаги.

Девственно-чистый, как и сам…

— Ты палишься, Джекс, – повторяет Дэнни тихо и абсолютно серьезно. – Посмотри на себя, осунулся, глаза запали. Ты ночами хоть спишь?

Спит ли он? Усмехается невесело, вспоминая долгие бессонные ночи, наполненные болезненной, не приносящей никакого облегчения дрочкой, а еще непонятной слежкой, за которую его точно упрятали бы или в психушку или за решетку, прознай кто-то об этом. Джексон не отдает себе отчета в том, что происходит, но каждый раз приходит в себя уже под окнами одноклассника и долго курит, наблюдая через улицу, как мелькают за зашторенными окнами силуэты, как мальчишка стягивает футболку, отправляясь в кровать.

Сумасшествие, не иначе. Он, Джексон Уиттмор, окончательно двинулся крышей. Вот только знать об этом кому-то вовсе не обязательно. Даже лучшему другу.

— Тебе поговорить больше не о чем? Это доморощенная забота, что нахуй мне никуда не уперлась, или чистое любопытство?

Джексон ядом плюется, как песчаная гадюка, а глаза – серые и злые, острые, как закипающая сталь.

— Джексон…

— Тему закрыли! Бля, Махилани, если я завалю эти тесты, сам за меня Харрису пересдавать пойдешь.

Он чиркает что-то ручкой в тетради, замечая, как сильнее и сильнее сутулятся плечи того, кто сидит почти под самым носом у злобного химика. В седьмой за последние 15 минут раз (да, блять, я считал!) запускает руку в волосы, дергает, сжимает, пропускает сквозь пальцы. Словно это как-то поможет найти правильные ответы на не такие уж и простые задачи. Помочь не поможет, но вот Джексон очень даже хорошо представляет, как…

— Если хочешь знать мое мнение…

— Я не хочу, нахер иди, – рявкает Уиттмор, но Дэнни продолжает, ничуть не обидевшись:

— Он смотрит иногда на тебя, когда ты не видишь. Когда думает, что не видит никто. Он так смотрит и так боится при этом. Ты же злой постоянно, как черт. Того и гляди живьем сожрешь. Правда, он и не подозревает, что сожрать его ты хотел бы в другом смысле.

Махилани продолжает писать что-то, то и дело останавливается, чтобы обдумать ответ, не смотрит даже на друга, который краснеет от злости все больше, да так, что скоро пар из ушей повалит. А Уиттмор всерьез думает – что делать команде по лакроссу на близящихся соревнованиях, если он переломает их вратарю руки или ноги. Или все конечности разом.

— Ты можешь фантазировать как-то беззвучно? Заебал, мешаешь ведь.

— Ты бы подошел к нему, спросил, как дела. Если не грохнется в обморок от счастья или ужаса (а ты умеешь вгонять в ужас нормальных людей, поверь мне), все может и получиться. Мой гей-радар не обманешь, Джекс. Он лишь с тобой не сработал, но ты-то – бесчувственная скотина, а этот мальчишка, он…просто проверь.

— Нахуй иди, – огрызается Уиттмор, а сердце в груди колотится быстро-быстро, и он забывает про незаконченный тест, про отметки за семестр, забывает обо всем, опять залипая на эти невозможные пальцы, на острую линию шеи и губы, ох, эти губы, которые он просто обязан попробовать на вкус. На вкус и не только.

Сегодня.

Дэнни удовлетворенно кивает и пытается не улыбаться, возвращаясь к контрольной.

====== 76. Стайлз/Джексон/Айзек ======

Комментарий к 76. Стайлз/Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c630224/v630224352/3b5c0/POmaJbWeGfs.jpg

Мисс Блейк твердит что-то про модальные глаголы нудно и заунывно, на одной ноте. Стилински почти засыпает, слушая, как поскрипывает о бумагу ручка Лейхи, как он пыхтит, выводя старательно нечитаемые каракули, даже язык от усердия высунул. Голова раскалывается, как после бурной гулянки, и взгляд то и дело соскальзывает чуть левее. Но Стайлз пытается не смотреть. Пытается, честно. Херово пытается: не может не пялиться на широкие плечи и красивую шею, на идеально уложенные волосы, которые он столько раз ворошил пальцами, сжимал в кулаке, чуть оттягивая…

Словно почувствовав взгляд, Джексон оборачивается и улыбается так искренне и тепло, что у Стайлза губы начинают дрожать, и он почти тянет робкую улыбку в ответ, как вдруг замечает – внезапно, как битой по морде в ночной подворотне, – глаза холоднее твердого гранита, что отсвечивают вдруг морем, сморят куда-то мимо. Звуки вокруг стираются, тают, будто голову обмотали плотным слоем ваты, но откуда-то издалека Стайлз различает, что сопение Айзека смолкло. Не поворачивается, но улыбка соседа по парте и без того такая щенячье-глупая и счастливая, что можно ослепнуть. Как если долго смотреть на солнце.

Стилински лишь сжимает пальцы чуть крепче, и карандаш с громким треском ломается пополам. Стайлз чертыхается беззвучно, смаргивая злую влагу с ресниц. Джексон уже вернулся к конспектам, но, кажется, даже спина его выглядит…дружелюбной?

— Ревнуешь? – Айзек не насмехается, но смотрит так пристально, будто надеется прочитать в лице какую-то тайну.

— С чего бы? – Стилински отбрасывает обломки карандаша и кусает испачканные чернилами губы. – Мы же… – «расстались», чуть не срывается с языка, но он вовремя умолкает, прикусывая язык почти до крови. – Мы и вместе-то не были никогда.

Крышесносный секс в его кровати, машине, на набережной, в раздевалке после тренировки, в проулке за супермаркетом даже – это, конечно, не в счет. Дружеский перепих, блять. Средство от спермотоксикоза.

Лейхи хмыкает недоверчиво и продолжает сверлить взглядом льдистых внимательных глаз. Будто лазером дыру в башке прожигает. Стайлз считает про себя от десяти до одного пять раз подряд и пытается следить за лицом. Он ведь сам сделал этот выбор, ведь так? Не ожидал, правда, что Уиттмор согласится настолько легко.


— Давай прекратим все, Джекс, я устал, – ковыряя кедом асфальт, глядя куда угодно, но не в лицо.

— Надоело? – протяжно и равнодушно, закидывая подушечку ягодной жвачки в рот, поигрывая ключами от Porshe.

— Типа того…

— Как скажешь. Давай…

Так просто. Так больно, и под ребрами ноет, как будто по ним футбольная команда в полном составе пинала – долго так, от души…

Джекс не спросил, и Стайлз не сказал настоящую причину – просто так мало, так ненормально, неправильно, целовать по темным углам, зажимать в кабинке туалета, пока не видит никто, не позволять даже взять за руку, рискуя нарваться на злобное шипение рассерженной дикой кошки. Собирать крохи ласки, как беспризорнику, утайкой, оглядываясь по сторонам. А Стайлз так хотел бы запрыгнуть на него в коридорах их школы, обхватить ногами и целовать, зарываясь руками в жесткие от геля волосы, подставлять свою шею жадным губам, чувствовать, как горячие ладони поддерживают за задницу, чтоб не навернулся…

Стайлз смотрел, как Джексон уходит, забросив на плечо пиджак, поддернув до локтей рукава рубашки, которую хотелось бы смять, сорвать с него, рассыпая пуговицы по салону Porshe, сбивая колени и локти, поминутно ударяясь макушкой о потолок. Захлебываться его запахом, умирать ежесекундно, чувствуя его внутри, припадать губами к губам, глотая громкие стоны.

Но Джексон уходил, насвистывая какую-то веселую песенку, а до Стайлза все никак не доходило – это и правда конец.


После занятий он задерживается в классе, собирая рассыпавшиеся по полу учебники. Одноклассники уже ушли, тишину нарушает лишь размеренное гудение кондиционера. Стайлз ворчит что-то неразборчиво, закидывая рюкзак на плечо, толкает дверь в коридор…И запутывается в собственных ногах, потому что…

Ничего такого, нет. Просто Джексон Уиттмор и Айзек Лейхи у школьных шкафчиков. Просто блеск в глазах ярче рождественской иллюминации. Просто палец, медленно стряхивающий какую-то невидимую крошку с губы. Просто бедра к бедрам и губы к губам. Близко, так близко, на грани фола.

А потом наматывает на палец золотистую кудряшку, чуть тянет, чтоб наклонился, трогает ухо губами и шепчет что-то, от чего Лейхи идет красными пятнами, но кивает торопливо и с места не трогается, не пытается даже вернуть столь ценимое им личностное пространство.

Развернуться на пятках и прочь, прочь, прочь. Подошвы будто к полу прилипли или вдруг кто-то налил в кроссовки свинца. И каждый шаг дается с трудом, приходится буквально отдирать ноги от пола. И этот запах – имбирь, зеленые яблоки, чуть-чуть табака, – они впитались под кожу, щекочут ноздри. Глаза слезятся, но идти становится легче, а за спиной по коридору растекается тихий, журчащий смех Уиттмора, как плеск ручейка в лесной чаще жарким полуднем.


Музыка в клубе глушит срывающийся крик в голове, и Стайлз вливает в себя коктейль за коктейлем, не чувствуя вкуса, пока обкусанные губы продолжают шептать, как в бреду: «Ты никогда не любил меня. Ты никогда…меня…никогда…меня».

Цветомузыка яркими иглами пытается выколоть глаза, а на танцполе извиваются потные пьяные тела. У него липкий пот струится вдоль позвоночника, а в висках будто мелкие злобные гномы херачат молоточками. Нет, это не от того, что прямо напротив Айзек и Джексон зажимают Эрику на танцполе, трутся о стройное гладенькое тело, покрывают невесомыми, как касание крыльев бабочки, поцелуями оголенные плечики, а потом…встречаются губами на точеной шейке.

Под потолком яркие вспышки – синие, зеленые, красные, золотые и серебристые. Как фейерверки в новогоднюю ночь. Во рту сухо и мерзко.

Пальцы Джексона на шее Лейхи, скользят к волосам, запутываясь в кудряшках. Эрика исчезает ненужным, пустым приложением, а между телами этих двоих и спичку не просунешь. Кончик языка, ныряющий в приоткрывшийся рот. И стон Джексона, который Стайлз не может слышать, но который вибрирует где-то внутри, и коротко остриженные ногти впиваются в ладони так сильно, почти вспарывают кожу.

«Ревнуешь?»

«Нет, подыхаю»

Воздуха мало, совсем нет, его будто бы выжгла эта тоска, что кислотой вывела где-то под веками это имя. Джексон. Джексон Уиттмор.

Блять, как же так?

Стайлз приходит в себя в туалете, плещет в лицо ледяную воду, потом пихает голову под кран. Обжигающие холодом струи стекают по шее, за шиворот. Сползает по стеночке, стискивая разламывающуюся голову ладонями.

Сейчас, посижу так пару минут, и все пройдет. Все пройдет, обещаю.

Дверь открывается на секунду, и Стилински сжимается от охеренно плохого предчувствия. Вот не хватало только, чтобы сладкая парочка вломилась сюда перепихнуться или отсосать друг у друга в туалетной кабинке. И он уже хватает ртом воздух, пытаясь не задохнуться, но это всего лишь какой-то хмурый парень, что, мазнув мимолетно тяжелым взглядом, проходит мимо.

Теперь так будет всегда? Влюбленный до идиотизма Уиттмор, вжимающий Айзека во все вертикальные поверхности и в собственное охуенное тело? А его, Стайлза, будто и не существовало никогда…

«Брось, Джекс, отношения? Мы неплохо так трахаемся, зачем усложнять?», – тихий стон и сжатые до красных кругов перед глазами веки. Умница, Стайлз, тебя кто вообще за язык твой тянул?

— Эй, ты в порядке? – приглушенный долбящей музыкой хрипловатый голос. Щетина, кожаная куртка, вздернутые в немом вопросе брови.

— Да вот, на куски типа разваливаюсь. А ты кто и откуда…Мигель? – нервный смешок, как признак подкрадывающейся истерики. – Чувак, я буду звать тебя Мигелем, не против? Тебе подходит.

Улыбка, больше смахивающая на гримасу. Так, будто парень привык только хмуриться и рычать.

— Мигель так Мигель. Пошли, найдем тебе выпить, на труп оживший похож.

И протягивает ладонь. Широкую, теплую, твердую.

— А че б и нет, – пожимает плечами Стилински, цепляясь за руку.

====== 77. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 77. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c630228/v630228352/383e0/wqyiuufmxF4.jpg

Айзек залипает на губу Уиттмора, по которой тот ведет языком, трахая взглядом новенькую девчонку. Просто он помнит слишком уж хорошо, как эти губы смыкаются на его члене, а язык... Святые волчьи угодники, у Лейхи встает за секунду, но тут Джекс выдыхает с похабным причмокиванием:

— Ее попка, мой член. Сегодня. После матча.

И Айзек не уязвлен, лишь вскидывает брови и подмигивает другу:

— Покажи ей, что капитан нашей команды охуенен не только на поле.

Ну да, разумеется. Тебе ли не знать?

Уиттмор подмигивает в ответ и идет в раздевалку, хлопнув Лейхи по заднице походя. Ничего такого, почему бы и нет? Эти руки и не там побывали на самом деле...

Айзек опускает ресницы, представляя, как струи воды стекают по широкой груди, плоскому животу их капитана. Он помнит, как слизывал их неделю назад. Помнит, как стонал Джексон, зарываясь пальцами во влажные кудри. Такое не забывают.

Поэтому он копается в раздевалке до тех пор, пока все не расходятся. До матча еще несколько часов, и Джексон подмигивает, натягивая боксеры на гладкое тело. Бросает что-то вроде: “Увидимся, копуша”. Айзек не слушает, буквально сбегает в душ, где подставляет лицо хлещущим потокам воды. Слишком горячая, надо похолоднее. В идеале – почти ледяную.

Вечером команда играет как по нотам, игроки понимают капитана и друг друга с полу-вдоха, даже слов им не надо, тренер Финсток, кажется, рыдает от счастья и зачем-то кружит Гринберга в перерывах. Та девчонка (Луиза? Эллисон? Айзек не запомнил) подпрыгивает на трибунах рядом с Лидией и усыпает Уиттмора воздушными поцелуями. У нее ямочки на щеках такие красивые, что хочется пальцем потрогать – правда настоящие?

Джексон лучится самодовольством, а Айзек злится и думает – какого хуя, дружище? Как раз Джексон не нарушил ни одного из их негласных правил, угомонись.

Они выигрывают с разгромным для соперников счетом, радостный смех, улюлюканье, хлопки по плечам, дружеские объятия. Лейхи упускает момент, когда капитан стискивает его сильнее положенного, и ощутимый стояк упирается прямо в бедро, и Джексон шепчет, невесомо трогая ухо губами. Так, что табун мурашек – по спине и рукам:

— Трахнул бы тебя прямо здесь. Сука, Лейхи, так пахнешь, я почти кончаю.

И отпускает так быстро, что Айзек и ответить не успевает. Бежит через поле к новенькой, смачно целует подставленные губы. Лейхи сверлит взглядом тискающуюся парочку полторы секунды. А потом чьи-то узкие ладошки закрывают глаза, и радостный смех над ухом – лучше любой музыки.

— На кого уставился, обормот? Не ревнуй, никто из них не достоин моего мальчика.

— Эрика, детка! – хохочет так громко, что притягивает взгляды (и даже тот, матово-ртутный, но почему-то плевать), а потом убирает руки от глаз и кружит по полю, а со всех сторон доносится ободряющий свист. Джексон смотрит, не отрываясь. И глаза его – как бутылочное стекло. Неподвижные, яркие, прозрачные. И почему-то пальцы, что оглаживают бока лучшей подружки, жжет нестерпимо, будто их в кислоту окунают.

До глубокой ночи они пьют пиво – бутылку за бутылкой, целуются, как безумные, а потом Айзек расстегивает крошечные пуговки на ее блузке губами, почти не вспоминая, что в эту минуту Джексон, быть может, наматывает на пальцы смоляные локоны новой пассии или ее аккуратные ноготки впиваются в его спину, оставляя отметины вдоль позвоночника...

Утром спотыкается на парковке о взъерошенного и какого-то помятого Уиттмора. Что, мать вашу, стало с мистером идеальное совершенство?

— Смотри, блять, куда прешь, – он или бар ночью выпил в одиночку, или опустошил алкогольные запасы отца, или ограбил завод виски – тот, что в соседнем городке.

Айзек морщится, но руку с плеча не убирает.

— Джекс, ты чего? Что-то с этой девчонкой, как ее? Черт, я не помню, но ты их меняешь чаще, кажется, чем рубашки. Толку их имена запоминать, лишняя информация.

Он злится почему-то все сильнее, а у Уиттмора взгляд мутный, плывет куда-то, словно он еще... не протрезвел? И так сел за руль? Охереть. Ухмыляется гаденько, так, как умеет лишь этот мистер “вы-пыль-под-моими-ногами”, а потом ведет пальцем по шее Лейхи – от ямочки под ухом до ключицы. Где-то прижимает сильнее и это лицо – его будто вывернет прямо сейчас, прямо на ботинки Айзека.

— Какие следы, малыш. Горячая штучка? Пометила, будто сучку свою. Слюнями ее провонял, сил нет, блять.

И неожиданно толкает двумя руками. Сильно. Так, что Айзек падает задницей на чей-то капот, больно ударяясь копчиком.

— Ты головой приложился? Или мозг со спермой ночью весь вытек? Ты что, блять, творишь?!

— А ты? – непонятно, но как-то горько-злобно выплевывает Уиттмор и уходит, закинув сумку на плечо.

Лидия и Эллисон (точно, именно Эллисон) пялятся, не скрываясь. У новенькой глаза чуть припухли, и вообще не выглядит она человеком, кувыркавшимся всю ночь до рассвета (то, что Джексон в этом – лучше других, Айзеку рассказывать не надо).

— Лидия, послушай, я... – почему-то он начинает оправдываться, как только разъяренная фурия с пожаром цвета осеннего леса на голове приближается к нему, громко цокая каблучками.

— Пса своего ручного на цепь посади. Обидел Эллисон вчера ни за что, свидание отменил, орал на нее, как больной. Разберитесь уже, детка, а то яйца вырву обоим и вашим братьям меньшим скормлю. Сырыми. Понял, волчонок?

Глаза огромные и зеленые, как лужайка перед домом. Лейхи кивает, гадая, какого черта это только что было.

... А потом получается как-то само. Джексон в умывальнике. Мокрый по пояс, еще злее, чем прежде. И костяшки сбиты до крови.

— Если ты сейчас скажешь, что это не из-за Эрики, я тебе ебну, – предупреждает Айзек, зашвыривая сумку подальше.

Уиттмор огрызается непонятно, но не спорит и затихает, когда руки обнимают со спины, а губы зарываются в волосы на затылке.

— Это было... неожиданно. Не думал, что психану, – каждое слово будто под пытками из себя выжимает и отворачивается, чтобы не встретиться в зеркале взглядом. Колючий и напряженный, как натянутая тетива.

— Не думал, каково это со стороны, да? Трахаться со мной в свободное время, потом клеить девчонок, любую, на какую глаз упадет и член шевельнется...

Айзек не выбирает слова, а Джексона передергивает от отвращения.

— Не надо.

— Я с ней не спал.

— Что?

И как он мог бы поверить, после этих засосов и опухших губ...

— Блять, да не встал. Нажрался, как сволочь. Эрика надо мной до утра угорала.

Нажрался как сволочь, ну да.

— Чтобы я эту Эрику рядом больше не видел. Вообще никого, – это звучит угрожающе, и Айзек хотел бы поставить условия, но его рот слишком занят, и получается только стонать, а потом запрокидывать голову, подставляя шею жадным губам.

Четверть часа спустя МакКолл и Стилински заглядывают то ли, чтобы вымыть руки, то ли разыскивают этого новенького Лиама, который, кажется, у Скотта теперь вместо ручной собачки, как Прада у Лидии. Меньше секунды спустя выпрыгивают в коридор, запинаясь друг о друга, хватают ртом воздух, словно враз растеряли весь словарный запас.

— Чувак. Блять, я хочу развидеть это прямо сейчас и навсегда. Член Лейхи...боже.

— Член Лейхи во рту у Уиттмора, бро. Вот где пиздец всем пиздецам.

Низкий стон из-за двери заставит друзей подпрыгнуть на месте. Переглянувшись, они рванут подальше в страхе увидеть еще какие-нибудь подробности из личной жизни их не-очень-то-и-друзей.

====== 78. Шарман/Колтон, Хеклин/О’Брайен ======

Комментарий к 78. Шарман/Колтон, Хеклин/О'Брайен https://pp.vk.me/c626623/v626623676/1e353/Mq0g7d6DDmo.jpg

— Колтон, блять, прекрати моргать и ерзать, будто у тебя в заднице шило или муравьи в трусах. Дай сфотаю нормально.

Тайлер вскидывает фотоаппарат, но в последний момент, перед самой вспышкой, Хэйнс снова начинается чесаться остервенело. Сдвигает брови домиком и смотрит на друга так жалостливо, что тот ржет в голос и запрокидывает голову так, что бейсболка сваливается на землю.

— Черт, Тай, да нахрен эти снимки. Голова не тем забита.

Спрыгивает с каменной ограды на которой позировал, болтая ногами, и пытается отвернуться, потому что Хеклин не прекращает снимать, приговаривая дурашливым голосом: “Ну же, зай, улыбочку, давай вот так, повернись, в спинке прогнись”.

— Ты охуел, да? – устало выдает Колтон, но улыбка так и лезет на лицо, потому что это же Тайлер, Тай, дружище и лучшая жилетка для соплей и сердечных проблем, которая была у него в жизни.

— Ой, да расслабься, представь, что кудрявая орясина твоя вон в тех кустах засела и снимает исподтишка.

Парень враз грустнеет, а Тайлер чертыхается, опуская треклятый фотоаппарат.

— Слушай, друг, че за хандра? У нас новые проекты, жизнь продолжается. У меня вон Ди вообще с декораций наебнулся и половину лица расхерачил, я почему-то не изображаю умирающего лебедя?

Хэйнс улыбается вымученно как-то, резиново и криво. Снова чешет искусанную москитами шею.

— Дилан выздоровел почти и хотя бы дома сидит, а не крутит жопой на разных премьерах, конах, презентациях, по пабам не шляется, матчам футбольным. Убил бы...

И хмурится так, как, наверное, ни один из поклонников ни разу не видел. Это же Колтон Хэйнс – улыбчивый мальчик, солнышко, заводилка. Тот, глядя на кого, нельзя не улыбаться, потому что кажется, будто его поцеловало солнце. Потому что он – как будто сердце этого мира, что существует, пока он улыбается. Быть может поэтому Дэниэл Шарман, гетеросексуальный от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, не сдержался однажды и сгреб его в охапку прямо на какой-то шумной и пьяной тусовке, уволок подальше от разинувшихся ртов и целовал так, что воздуха не хватало.

А теперь...

— Так ты ревнуешь? Психуешь, что он там среди красивых девочек на шпильках с огромными сиськами?

— Ладно девочки, ты видел парней на этой тусовке в честь “Арсенала”? Пиздец какой-то.

Тай приподнимает скептически бровь и так похож на Дерека Хейла сейчас, что у Колтона истеричный смех пузырится где-то в горле.

— Он и не смотрел никогда на парней до тебя. Уймись ты уже, накручиваешь больше. Когда он звонил?

— Минут 40 назад смс кинул, что соскучился и... ну... кхм... разное там.

Краснеет вдруг, как хорошо проваренный рак к пиву, даже кончики ушей полыхают.

— Всё-всё, подробности ваших сексуальных планов меня никак не интересуют. Просто объясни, чего ты так дергаешься?

— А ты не дергался, когда Дилан уехал с Сангстером в промо-тур? И потом, когда съемки начались. Эти чокнутые фанаты...

— Эти чокнутые фанаты описались бы от восторга, узнав про тебя и Дэни. Чувак, ты ему доверять должен. Вроде на этом отношения строятся. И, имей ввиду, когда Ди с кастом “Бегущего”, я нервничаю не потому, что ревную. Я просто волнуюсь за него. Небезосновательно, как оказалось...

— Главное, он в порядке уже и даже на съемки возвращается. Слушай, я фото в твиттере видел. Ты его потому теперь скрываешь? Он ж зарос, как пещерный человек. Ахахаха, да ладно тебе, не убивай меня взглядом, смотрится мило. А он видел твои промо-фотки в образе супермена?

Тайлер брови сдвигает и пытается выглядеть как можно более устрашающим. Не помогает, потому что у Колтона будто припадок. Он даже про ревность свою и вселенскую тоску позабыл, лупит кулаком по колену и не может остановить брызнувшие из глаз слезы.

— Скажешь хоть слово про задницу, я тебе врежу, – предупреждает Тай, вызывая новый приступ веселья.

— Ладно, ладно, я все. Мы же на катере прокатиться собирались... Ой, постой, телефон звонит. Дэни? Малыш, когда ты...

Хеклин ухмыляется, отходя в сторону, чтоб не подслушивать воркование сладкой парочки. Телефон в кармане тренькает, оповещая о новом сообщении.

Дилан.

“Ты немедленно должен приехать. Не успокоюсь, пока не прощупаю весь твой зад своими руками и не удостоверюсь, что тебе не закачали туда пару пудов силикона”.

Хеклин фыркает, набирая ответ, и понимает, что не может перестать улыбаться. За спиной счастливо ржет Колтон. Солнце припекает затылок, и легкий ветерок с моря шевелит волосы.

====== 79. Айзек/Кори ======

Комментарий к 79. Айзек/Кори https://pp.vk.me/c626322/v626322352/21f31/93pN_Mv0eF4.jpg

https://pp.vk.me/c626322/v626322352/21f38/VhhoUXJ7lfo.jpg

Айзек поступает в колледж на третий год после переезда во Францию. Он думает, что готов, когда собственный крик не будит ночами, когда истекающая кровью Элли не умирает на его руках из сна в сон, когда он почти не вспоминает пасмурный взгляд того, кто уехал первым. Уехал и не обернулся ни разу.

На занятиях Лейхи вслушивается в уже не такую чуждую речь, изредка переглядывается с хорошенькой Беатрис и убеждает себя, еще пара дней, и позовет девчонку на свидание, еще немного.

Он ест на завтрак поджаристые тосты с клубникой, всегда покупает на углу горячие круассаны и горький кофе с капелькой сладкого кленового сиропа.

А потом в их группу приходит новенький, и устоявшаяся жизнь летит кувырком.

— Хэй, Айзек, я Кори. Здорово увидеть здесь земляка. Не то, чтобы я считал всех вокруг лягушатниками, но старая добрая американская рожа... Черт, приятно смотреть.

Айзек хлопает ресницами, создавая сквозняк. Девчонки за спиной хихикают, строя глазки смазливому новенькому. У Лейхи раздражение чешется в кончиках пальцев, в затылке, щекочет в горле.

— Крис шлет привет, обещал, ты присмотришь за мной, – подмигивает так недвусмысленно, что у Лейхи кончики ушей пылают, будто их кто-то поджег зажигалкой.

Сопляк.

Значит, привет из Бейкон Хиллс? Крис уехал с полгода назад, буркнув что-то о Пустынной волчице и разборках с какими-то неясными ужасными докторами. Они не созваниваются каждый день, не шлют друг другу сообщения по праздникам. Они так и не стали семьей – заросший щетиной охотник с потухшим выцветшим взглядом и кудрявый волчонок, что достался в наследство от погибшей от рук демона дочери.

— Что ты забыл в Париже?

Не то, чтобы Айзек хочет общаться. Дома все хорошо, иначе Крис написал бы. Лейхи немного... тоскливо, быть может? И так тянет услышать об очередной выходке Стайлза, об успехах команды, причудах Финстока. И еще немного, быть может, о самовлюбленном напыщенном снобе, что свалил в Лондон, как поджавшая хвост подзаборная псина. Еще до того, как все окончательно пошло прахом.

И Кори рассказывает, упоминая попутно каких-то незнакомых людей, кучу химер (он и сам какой-то недохамелеон, и пепел рябины ему нипочем, везет же засранцам). Не говорит лишь, зачем уехал оттуда, пол-мира пролетел, чтобы что? Сбежать от чего-то?

Айзеку наплевать, у него собственные демоны поселились под кожей. Демоны, что с приездом мальчишки проснулись, зашевелились опять. И тихие, задушенные стоны снова оглашали ночами темную пустую квартирку: Эрика... Эллисон... Джексон...

— Ты шутишь? Кино? Чувак, я не хожу на свидания, – Айзек смеется фальшиво и рвано, старательно отводит глаза, но мальчишка стоит над душой, пихает в руку билеты.

— Хватит хоронить себя, Айзек. Жизнь продолжается, даже если стольких из них уже нет рядом с нами, – и замолкает, а теплый, как шоколад, взгляд заволакивает мутная пленочка грусти.

Может быть, вспоминает того мальчишку, фото которого Лейхи на днях случайно увидел в бумажнике. Мейсон.

“Я же живу дальше”, – твердит, кричит весь его облик.

Айзек дергает плечом и настойчиво пихает смятую бумажку мальчишке в карман. Отрицательно мотает головой.

Не пойду, не хочу, не готов.

Попытается спрятать дрожь, что прошьет тело насквозь после случайного касания гладкой кожи. Теплой, как нагретая солнцем лужайка. Ухмылка мальчишки покажет – не удалось.

— Вечером. В семь, – бросит Кори через плечо, уже уходя.

А Айзек зависнет, оглаживая взглядом красивую спину и обтянутую джинсами задницу. Не тот, не так, не цепляет.

— Знал, что придешь, – выпалит сверкая, как новенький цент, повиснет зачем-то на шее, как будто невзначай прижимаясь на секунду всем телом. Обжигая, распаляя, заставляя кровь закипеть.

Пахнет попкорном и ягодным джемом. Не болтает, как тот же Стилински, комментируя каждую фразу, каждый момент. Айзек даже забывает про него на какое-то время, погружаясь в историю автоботов и десептиконов с головой. Забывает обо всем, даже о припрятанной в тумбочке пуле с частичками аконита. На тот самый случай, когда не захочется ни просыпаться, ни засыпать.

— Такой молчаливый, – шепнет химера, сжимая его длинные пальцы горячей ладонью. Пуская по венам волну желания. Примитивного, яркого, жгучего. Так, что приходится губу кусать, чтоб не застонать вслух прямо здесь.

*

— Я не смогу тебя полюбить, – позже шепнет Айзек позже, вминая мальчишку в холодную стену какого-то тупичка.

Кори мотнет головой, втянет в рот его нижнюю губу, пробираясь руками к ремню.

— Мне не нужны отношения, – стаскивая с него футболку, собирая губами с плеч и ключиц привкус ванили, кофейных зерен и мяты.

Пацан лишь прогнется в его руках, прижимаясь ближе, открывая доступ везде и всюду, куда дотянется, где захочет коснуться.

Развернуть лицом к стене, скользнуть ладонями вдоль гибкой спины, задержаться на ягодицах. Красивый.

— Я умею лишь разрушать, – горьким выдохом в шею.

— Я тоже, Айзек. Я тоже.

Он ждал от пацана: “Дай мне шанс” и “Давай просто попробуем”. Он ждал просящих взглядов и робких упреков. Он ждал, опасался, напрягался внутри. Но Кори трахался самозабвенно, откидывал голову на плечо, царапал пальцами кирпичную кладку, дышал рвано, почти задыхался, подмахивал яростно. Отдавался, как в последний раз.

А потом хмыкнул, натягивая штаны:

— Видишь, это не страшно. Не больно. Даже если не с ним.

И Айзек не спросил, кто это “он”. Оба знали ответ.

— Как-нибудь повторим?

====== 80. Джексон/Стайлз ======

Комментарий к 80. Джексон/Стайлз https://pp.vk.me/c631930/v631930352/44d3c/RHKj8FYT5mI.jpg

— Поговорить? Чувак, ты, блять, издеваешься, не иначе. Это вроде как праздник, и ты меня порядочно в дерьме извалял. За весь этот год. И предыдущий. И раньше.

У Стайлза пятна злости на лице – яркие, как пунцовые маки. У Стайлза дыхание сбилось и глаза блестят, будто в них целое звездное небо отсвечивает. У Стайлза влажные губы, которые он облизывает после каждой фразы. Ничего такого, вполне машинально, как он делал все эти годы в школе. У Стайлза родинки на щеках, как тайные метки, сбегающие по худой шее, исчезающие в вороте рубашки.

Джексон гулко глотает, впиваясь глазами в бледную кожу мальчишки.

У Джексона растрепанная идеальная прическа и острые скулы. У Джексона самомнение размером с Канаду. У Джексона зуд в подушечках пальцев и ссохшиеся от жажды губы. У Джексона звон в голове такой громкий, что рвет перепонки в лохмотья, пластает, как шредер – секретные файлы. А еще глаза. Сейчас – бирюзовые, глубокие, холодные, как волны в открытом море.

Стайлз отступает ровно на шаг, словно боится рухнуть вниз с обрыва и больше не выплыть, когда Уиттмор бросает едкое:

— Переломишься что ли?

Цедит высокомерно, а сам незаметно себя за щеку кусает. И начинает подташнивать от солоноватого вкуса на языке или лишней порции скотча. Не смотреть, не смотреть, не смотреть на длинные пальцы, что теребят узел галстука, ослабляя, сражаются с верхними пуговицами рубашки. Так, будто с удушьем борется. Так, словно на шее – удавка из пеньковой веревки, царапающая кожу.

А Джексон бы хотел языком собрать с нее вкус. Наверное, оливки, арахис, щепотка соли. Пить хочется так, что кожица на губах почти лопается.

— Да нет, боюсь, вытошнит прямо на твои пижонские брендовые туфли. Не расплачусь же потом. Валил бы ты к Лидии, Джексон. Не волнуйся, я давно понял, мне там не светит.

Выражение лица – нечитаемо. Зашифрованный ребус, как загадочные древние письмена на острове Пасхи.

Джексон Уиттмор? Что ты творишь?

— Все еще любишь ее?

Получается горько. Безнадежно и жалко. Ногтями – в ладони. И еще лбом бы об стену, чтоб наверняка. Идиот. Только вот вопрос – который из них?

Стилински хлопает ресницами, не понимая. И рот приоткрывается когда начинает что-то нащупывать. И наверное, кусочки в голове складываются, как детали конструктора – один к одному. Это как внезапно увидеть что-то совсем рядом. Как собственные руки в кромешной тьме, когда разветривается вдруг пасмурное низкое небо. Забитое тюками мокрой свалявшейся ваты.

— Джексон...

— Блять, просто забудь. Нахуй вообще...

Громкие отчетливые шаги вдоль коридора, грохот музыки за стеной, а еще что-то горьковато-древесное с оттенком свежескошенной травы щекочет ноздри, оседая в легких, впечатываясь в память привкусом недоумения и какого-то задушенного ужасом восторга.

Джексон?


— Стилински, не борзей.

Перекладывает что-то в шкафчике, швыряет, сбивая костяшки о металлический угол, втягивает воздух сквозь сжатые зубы и давится, захлебывается Стайлзом, что пыхтит в самое ухо, прилепился, как колючка болотная, не отдерешь.

— Не пыхти, блять, так громко, оглохну.

А сам стискивает зачем-то бейсбольный мяч (как он тут вообще оказался?) и думает невпопад, уймется ли бухающий под ребрами кусок (огрызок уже) мышцы, если он обдерет костяшки, выбивая парочку зубов недоноску?

— Ты хотел поговорить.

Блять, он нарочно? Низко, хрипловато. Касаясь дыханием волосков на шее.

— Перехотел, отвали.

И не думает, сука. Еще шаг, ближе. Так, что впритирку. Так, что бедрами – к бедрам. Так, что мажет губами по коже. Возмутительно невозмутимый. Обжигает, как костер на привале холодной ночью. И... мягкие губы.

— Я не ответил вчера на вопрос. И мой ответ – нет. Не люблю. Я не люблю Лидию Мартин. Не чувствую к ней ничего.

Какого дьявола он продолжает шептать? Губами в изгиб шеи, пуская мурашки от затылка и ниже, и ниже.

Просто развернуться и отпихнуть от себя, а потом стряхивать с кулаков отпечатки этих аляпистых родинок, которые наверняка останутся на ладонях. Так просто.

— Да поебать.

— Да ладно тебе, – трогая губами ухо, ныряя в раковину кончиком юркого язычка, прикусывая легонько мочку, срывая с чужих губ непроизвольный захлебнувшийся стон. – Так как, поговорим?

Ладонями – по поясу брюк, чуть приподнимая плотный свитер, как будто случайно кончиками пальцев по оголившейся коже. Еще один стон. Смешок задыхающийся. Играет, засранец, дразнит, заводит.

— Я с тобой так поговорю, ни сидеть, ни стоять не сможешь, – рыкает Уиттмор, перехватывая тонкие запястья.

Единственное, о чем почему-то может думать Стилински следующие несколько долгих минут: Джексон любит арбузную жвачку. Джексон сейчас сожрет, заглотит целиком, как удав. Джексон сейчас...

А потом Стайлз уже не может думать.

====== 81. Кори/Айзек ======

Комментарий к 81. Кори/Айзек https://pp.vk.me/c637424/v637424352/7ce2/oe2QxU9RhmU.jpg

https://pp.vk.me/c637424/v637424352/7ce9/qDlAMz4HNQ8.jpg

— Просто закрой глаза.

Его губы немного обветрены и пахнут апельсинами. Айзек хочет отшатнуться, но узкие бедра прижимаются ближе, вдавливая в стену, и возбуждение ошпаривает, как кипяток из брякнувшегося на пол чайника, выскользнувшего из разжавшихся в недоумении пальцев.

— Закрой глаза, Айзек. Я все сделаю сам.

Изогнутые ресницы послушно вздрагивают, опускаясь. Губы ломит от нетерпения, и он раскрывает их навстречу жадным губам неугомонного мальчишки. Вздрагивает, когда руки пробираются под футболку, оглаживают покрывающуюся мурашками кожу, спускаются к пояснице.

— Я не...

Закончить не получается, потому что палец давит на губы, обрывая в самом начале.

— Не говори ничего, не объясняй, хорошо?

И Лейхи молчит, отпускает инстинкты на волю, растворяется в этой истоме, плавится от губ и от рук, от этого голода, что превращает кровь в венах в тягучую магму, и пульс в висках оглушает, и Кори глотает его глухой задушенный стон, слизывает языком. А потом тянет за собой, опрокидывает навзничь на кожаный диван, зажимает руки над головой, наваливаясь сверху. И шепчет рвано и сбивчиво между поцелуями-укусами и жадными вздохами:

— Сладкий. Единственный. Мой.

Нетерпеливые руки стаскивают джинсы вместе с бельем, и мыслей в голове не остается, когда поцелуи смещаются от шеи к груди, плоскому животу, а потом смыкаются на горячем пульсирующем члене, и сознание почти отключается.

Хорошо. Так хорошо, что можно и умереть.

— Люблю тебя, – шепчет мальчишка и снова целует, а взгляд от возбуждения расфокусированный, пьяный, шальной.

Айзек не отвечает, лишь разводит ноги шире, вскидывает бедра навстречу, когда Кори делает первый толчок, переплетая их пальцы.

...

Потом торопливо собирает разбросанные вещи, натягивает на себя, стараясь не смотреть на разомлевшего мальчишку, что курит, откинувшись на низкую спинку дивана, пускает в потолок пушистые белые кольца дыма.

— Ты можешь остаться хотя бы раз? – спрашивает почти безразлично, вот только пальцы сжимают сигарету так, что та лопается у фильтра, обсыпая его щепотками желтоватого табака.

— Не могу спать в чужом доме, ты же знаешь. Не злись.

Лейхи отводит взгляд виновато, а Кори кивает. Все правильно. Знает. Смирился. Довольствуется малым.

— Чувствуешь хоть что-то ко мне? – это не звучит ни умоляюще, ни жалко. Как погодой интересуется, прикуривая новую сигарету. А Айзеку так нравится аромат его дыхания. Без привкуса этой пепельной горечи.

— Разве я был бы здесь, если бы не чувствовал?

Вопросом на вопрос. Противно и мерзко, чувствуя себя не то трусом, не то подлецом. Потому что Кори не заслужил. Но Кори и без этого знает, чье лицо Айзек представляет, закрывая глаза. Кори знает, чего звонка (или даже возвращения) ждет кудрявый волчонок, из вечера в вечер торопясь в свою пустую квартиру.

Кори вздыхает, а Айзека будто в стену лицом впечатывают.

— Прости, я правда хотел бы, но...

Но он пустой изнутри, выскоблен, вычищен досуха, ничего не осталось.

Кори снова кивает. Он знает без лишних объяснений. Чувствует, понимает.

— Я тебе билеты купил, заберешь на столе.

— Я не поеду, не...

— У него свадьба через четыре дня. Уверен, что готов отдать просто так? Того, кого любишь.

— Ты же меня отпускаешь. Кори, почему?

— Потому что ты никогда не был моим. Не забудь шарф, ладно? Кажется, там очень сыро в это время года.

Улыбнется грустно вслед вихрастой макушке. Достанет из бара початую бутылку виски. Эта ночь будет долгой. Но оно стоит того, если Айзек снова начнет улыбаться.

====== 82. Питер/Дерек ======

Комментарий к 82. Питер/Дерек https://pp.vk.me/c630122/v630122422/55395/YYGzIUlcKPc.jpg

https://pp.vk.me/c630122/v630122970/47bcd/2ZzBqJLumH8.jpg

Дерек переступает порог лофта и досадливо морщится, хлебнув воздуха, пропитанного этим запахом – горьковатый парфюм с нотками дерева и хвои, кофейные зерна, сигары, совсем немного мускуса.

Годы идут а Питер Хейл не меняется – все тот же самовлюбленный, напыщенный сноб, выбешивающий не с первого взгляда даже – с первого вдоха.

— Это мой дом, – бросает Дерек, пытаясь контролировать сердцебиение и не допустить самопроизвольного обращения. – Тебя не приглашали.

— И тебе здравствуй, племянничек. Сколько лет...

Тонкая змеистая полу-ухмылка искажает лицо, которое Дерек никогда не назовет красивым. Не потому что все еще помнит уродливые шрамы от ожогов. Просто язык не повернется. Потому что Питер все тот же: все та же колючая щетина, все тот же насмешливый лед во взгляде, больше напоминающем твердые безжизненные кристаллы.

Бесчувственный расчетливый ублюдок, уверенный, что другие – всего лишь карты и фишки в его партии в покер.

— Выметайся.

— Я – все еще твой альфа. Или ты забыл?

Он – альфа. Глава несуществующей стаи, все так. Вот только никто не сказал, что Дерек упадет на спину лапами кверху, подставляя горло и брюхо острым клыкам хищника. Не сегодня. Никогда.

— Ты – альфа без стаи. Я лучше стану омегой, чем позволю...

И замолкает, будто с разбегу врезавшись в стену. Будто сам себе оплеуху залепил так, что пальцы заныли. Будто смех, тонкими лучиками разбегающийся от зрачков Питера, не вызывает желание, потребность даже, выпустить клыки и вцепиться в незащищенное горло.

— Чем позволишь пометить тебя? Несколько поздно, Дерек, не находишь?

Голос такой постный, скучающий, что выбешивает в разы сильнее. Это как персональный атомный взрыв где-то под сводами черепа. Это как епитимья, которую накладывают снова и снова за грехи, которых не совершал.

И кожа в месте зажившего давно укуса не жжет даже – пылает, словно содрали кожу живьем и плеснули разбавленной пеплом рябины кислоты на открытую рану.

Он вдруг понимает, что это Питер касается ямки под шеей кончиком пальца. И глаза такие задумчивые, будто он стихи декламирует, а не разглядывает непокорного племянника, что вот-вот и выпустит клыки или попросту обратится, кидаясь вперед.

— Знал бы ты, как я тебя...

Не заканчивает, просто руки роняет и опускает ресницы. Заросшая щетиной щека чешется нестерпимо, а дядя как мысли читает – прижимает к ней ладонь, прошибая разрядом.

— Ненавидишь? Не смеши. Ты ведь даже ненавидеть не можешь, слишком уж хочешь. Я прав?

Тихо-тихо, интимно. Так, что мурашки врассыпную бросаются от затылка вниз вдоль позвоночника, а член в штанах напрягается просто до боли. Молчит. Лучше язык откусит под корень и выплюнет кусок окровавленного мяса шакалам, чем... чем скажет, ответит... признает.

— Иди сюда, – шепчет, почти мурлычет дядя, затаскивая на колени, впиваясь в горло губами, стаскивая с племянника холодную куртку и уже промокшую от пота футболку. – Иди сюда.

Ладони скользнут под пояс джинсов, сожмутся на подтянутых ягодицах. Выдох-всхлип, перетекающий в гортанный рык, и тело послушно гнется в руках, прижимаясь ближе, пальцы зарываются в короткие жесткие волосы, а губы ищут губы, прокусывает в кровь, будто бы мстит за свою слабость. За то, что не может... не хочет свободы.

Кожа к коже, губы в губы. Как взрыв аконитовой бомбы.

Так пленник склоняется перед захватчиком. Так сдают города, распахивая перед врагами ворота. Так заложник заглядывает в лицо террористу, забывая, кто приставил холодное дуло к затылку... кто сомкнул клыки на оголенном горле.

“Я попробую убить тебя. Я попробую, ты знаешь”

“Попробуешь, милый. Попробуешь, но не сегодня”

====== 83. Итан/Эйдан ======

Комментарий к 83. Итан/Эйдан https://pp.vk.me/c637319/v637319352/ea67/BTBg7Ix_B_Y.jpg

Воздух сухой и почему-то пахнет озоном, хотя дождя не было уже с неделю, и до грозы еще далеко. Далеко впереди – безбрежное море зелени и тонущие в голубоватой дымке холмы.

Эйдан вздыхает, зачем-то крутит в пальцах полупустую пачку сигарет. Близнец вторит, как эхо, как отражение. У него профиль четкий и острый – как барельеф, высеченный в скалах. Такой же холодный и твердый.

— Так и будешь молчать?

Брат не знает, что говорить. У него в горле щекотка, а под ребрами – крошево из костяной пыли, горечи и обиды. У него круги под глазами огромные и черные, как у енота. С него джинсы сваливаются, потому что кусок в горло не лезет.

— У тебя все хорошо?

Каждое слово дерет пересохшее горло, лупит бейсбольной битой по затылку с размаха.

— Прекрасно. Не считая того, что почти подыхаю.

Нечестный, запрещенный прием. Не то, чтобы Эйдан не знал – чувствовал брата с пеленок, с рождения, с материнской утробы. Эйдан никогда не оставлял брата дольше, чем на несколько часов. Эйдан никогда не проводил даже сутки без его голоса, запаха, смеха...

— Итан...

— Ты меня бросил. Ушел, – голос не дрожит, но пальцы сцеплены так, что костяшки побелели, будто их белой краской облили. Все также смотрит куда-то на горизонт, все также нервно губы кусает. – А ведь ты всегда был рядом.

— Ты сказал, чтоб я убирался. Что видеть не хочешь. Что противно...

— С каких это пор ты слушаешь все, что я говорю?

Горько-горько, как чай из полыни.

— Итан... мне тоже плохо. Давай все забудем. Мы сможем, как раньше...

— Забудем, как ты бросил меня одного на чертовых четыре месяца? Сто двадцать шесть долбанных дней. Ни звонка, ни сообщения даже, ни весточки через МакКолла и его стаю. ... Или забудем, как родной брат сделал все, чтобы я расстался с тем, кого любил?

Злится, хлещет каждым словом наотмашь. А Эйдан успокаивается почему-то, и тепло растекается в груди. Как будто вернулся домой холодным дождливым вечером, вытянул ноги у камина, обхватил ладонями чашку с горячим шоколадом, уткнулся носом брату куда-то в изгиб шеи...

— Я всегда буду любить тебя больше...

Тихо-тихо. Тише, чем дыхание бабочки на лице. Тише, чем шелест тумана в ущелье за сотни километров отсюда. Тише, чем сердце, замершее в груди покойника.

Итан не вздрагивает, не вскидывает в удивлении брови. Будто всегда знал, подозревал... чувствовал. Все также не глядя протянет руку, как мост через пропасть. Сожмет холодные пальцы. А потом подтянет ближе, опустит голову на плечо, вдохнет полной грудью: каштаны, яблоки, немного хвои.

— Ты больше не исчезай. Давай в следующий раз лучше подеремся. До крови, выбитых зубов и вывихнутых конечностей. Я же... свихнусь без тебя.

Эйдан наклонится, трогая щеку брата губами.

Рядом. Правильно. Только так.

====== 84. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 84. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c636023/v636023352/31bc6/veYU2bTc0AU.jpg

Он похож на щенка, серьезно, – радостный, теплый, кудрявый, ... любимый. Нарезает по лесу круги, вздымая в теплый, пропитанный осенним солнцем воздух тысячи сухих сосновых иголок, раскидывает в стороны шишки, разве что не повизгивает от восторга.

Джексон думает – выскочи сейчас на опушку местные зайцы, офигеют сначала, а потом примут за одного из своих и даже присоединятся, пожалуй.

Под ребрами тянет какой-то безнадежностью, с озера уже веет вечерней прохладой, и изломанные тени становятся насыщенней, глубже, будто пропитываются черной кровью отравленного рябиной оборотня.

Айзек, черт, Айзек, малыш, зачем так усложнять?

У Джексона в горле першит, будто туда пепла той самой рябины напихали. В затылке пульсирует, а на виске (он не знает – чувствует просто) колотится тонкая синяя жилка. Словно жгутом с размаха стегают. Наотмашь.

— Джексон! Джекс, ты чего там стоишь? Я видел белок, представь, их там целая семья – если в лес поглубже зайти. Вопят так прикольно, а мамаша-белка в меня пустой шишкой кинула...

Сука, ну откуда он такой взялся?

— Айзек, – тихим выдохом, ломая собственные ребра, впиваясь ногтями в ладони до лопнувшей кожи, – Айзек, послушай...

Он же не знает, не понял, не поразмыслил. Почему вдруг после двух месяцев непрекращающейся ругани и редких драк до рассеченных бровей вдруг – вдвоем на весь уикенд в какую-то глухомань. Далеко-далеко. Сюда, где от красоты сердце останавливается, и умереть не жалко.

— Зай, а давай нырнем? Я знаю, осень и все такое, но так хочется, и солнце пока не ушло. И мы же пыльные, как черти, после дороги. Давай?

А глаза голубые-голубые. Как грани сапфиров, переливающиеся в лучах солнца. Невинные, доверчивые.

Блять.

— Я знаю, ты устал, – торопится, не дождавшись ответа, заглядывает в лицо, тормошит, невзначай скользнув губами по холодной щеке. – Но не зря же мы ехали в такую даль. Пару минут, ладно?

Джексон фыркает, закатывая глаза, и опускает ресницы в молчаливом согласии. Хули с тобой сделаешь, неугомонный.

— Только недолго. Простуженного волчонка мне еще не хватало. ... Хэй?!

Не успевает закончить, как длинные руки хватают поперек туловища, и эта нескладная орясина несется к воде, взвалив его на плечо, улюлюкает и даже подпрыгивает по дороге.

— Оборотни не болеют. И ты идиот, если решил, что я буду купаться один, без тебя.

Не снижая скорости – в ледяную прозрачную воду. Воду, где отражаются далекие горы с снежными шапками и высокое далекое небо. Падают в глубину, прямо в одежде, отфыркиваются, хватаясь друг на друга. Так холодно, что зубы немедленно начинают выстукивать дробь, а губы синеют.

Джексон матерится сквозь зубы, отталкивая цепляющуюся за него обезьяну. Лейхи ойкает коротко, и через мгновение озерная гладь смыкается над беспокойной кудрявой головой.

Это что, шутка такая?

Секунда, вторая, четвертая... Вода гладкая-гладкая, как нарисовали.

Ноги сводит судорогой от холода, а сердце в груди пускается галопом, когда до Уиттмора доходит.

Лейхи, блять, идиот! Придушу!

Вдыхает глубоко, ныряя.

Наверное, тут не так глубоко, как казалось. Или он, Джексон, так испугался, что... К черту... Подхватывает подмышки уже у самого дна, тянет наверх – к воздуху, к ветру. Выволакивает на берег. Айзек виснет в руках тряпичной куклой – красивый, беззащитный... холодный.

Дыши, мать твою, Лейхи, просто дыши!

Искусственное дыхание – рот в рот. Я буду дышать для тебя, слышишь, ты только очнись. Айзек, малыш... Непрямой массаж сердца, как учили на курсах спасателей.

— Малыш, дыши. Дыши, я прошу. Я же люблю тебя. Я не смогу... Айзек...

В ушах такой звон, что странно, как перепонки еще не полопались.

— Айзек...

Тело в руках дергается, а потом волчонка сгибает пополам, он кашляет, отплевываясь, вода течет из носа, изо рта. Джексон прижимает к себе так, что слышится хруст костей.

— Ты зачем в воду полез, если плавать не умеешь? Я же чуть не рехнулся, ты же мог... Блять, Айзек. Я так испугался, малыш.

Перебирает спутанные мокрые кудряшки, что сейчас, в свете заката отсвечивают бронзой. Целует торопливо в макушку, в затылок, лоб, щеки, губы...

— П-прости, – Лейхи всхлипывает и жмется к такому же мокрому, холодному телу, не знает, куда спрятать глаза, сжимается, как в ожидании удара или, как минимум – скандала. – Я все испортил. Ты такие выходные нам устроил, хотел дать нам шанс все исправить, все эти месяцы, а я...

Тихие, рваные всхлипы и горячие слезы Джексону на руки. Слезы, что проедают кожу похлеще раствора аконита.

Блять, я правда такой вот тиран, что меня собственный парень боится?

— Тихо, тихо, Айзек. Все хорошо. Ты ничего не испортил, слышишь? Все хорошо. Теперь у нас всегда все будет хорошо. Я обещаю.

Я просто, блять, обещаю.

====== 85. Джексон/Стайлз ======

Комментарий к 85. Джексон/Стайлз https://pp.vk.me/c636024/v636024352/32568/ce9X6N3I-3k.jpg

— Если ты еще раз... если я только увижу... засажу далеко и надолго. Никакие связи твоих родителей не помогут. Ты слышишь меня, Джексон? Ни связи, ни деньги, ни непомерная спесь...

Стилински-старший не орет, не брызжет слюной. Выплевывает рваные, рубленые фразы, как короткие, резкие очереди из пулемета. Руки шерифа притягивают ближе, мнут дорогой пиджак Уиттмора. Джексон почти не дышит и совсем не моргает, когда Джон наклоняется к самому лицу, выдыхая побелевшими от злости губами:

— Пальцем его не тронешь, или... Все понял?

И в блёклых, усталых глазах копа – холодная ярость и такая решимость, что пот прошибает, и Джексон чувствует, как ледяная липкая струйка стекает вдоль позвоночника.

Кивает заторможено, не в силах даже выдать короткое: “да”. Словно язык отнялся, онемел, заморожен, парализован ядом канимы...

Джон разжимает пальцы, почти отшвыривая от себя пацана, вытирает ладони брезгливо, будто только что склизкой жабы касался.

— А теперь – вон.

Уиттмора из участка сдувает как ураганом. Уже в дверях спотыкается, хватая за плечи запыхавшееся недоразумение с узлом галстука под ухом и пуговицами, застегнутыми наперекосяк. Что за создание, боже?

“Пальцем его не тронешь”, – всплывает в голове резкой оплеухой наотмашь, и Джексон демонстративно шагает назад, вскидывая ладони. Не трогаю, мол, не касаюсь, даже не думал.

— Джексон, Джекс, блять... понимаешь. Он же не думал, не знал. Ты меня травил все эти годы, а тут Дэнни, и ты взбесился, не выслушал даже, и все это... Джекс, ну посмотри же на меня.

Стайлз тараторит, перебивая сам себя, заглядывает в лицо, щеку трет все время, будто пытается стереть лихорадочно пылающий румянец. А глаза живые, подвижные, блестящие, словно ртуть.

Ухмылка Уиттмора больше напоминает волчий оскал. Надменно вскидывает бровь.

— Что же ты не спешил поправить родителя, Стилински? Не зажимался бы по углам черти с кем... – голос насмешливый, ровный и твердый, как чертовы камни в запонках. – Ах, да, как я мог забыть? Ведь шериф и не подозревает, что единственный сынок у нас по мальчикам. Правда, сладкий?

И это “сладкий” – больней, чем пощечина, язвительней, гаже...

— Дэнни – твой лучший друг, – почти шепчет мальчишка беспомощно и опять теребит нелепый галстук, тянет руку, будто хочет коснуться, опустить ладонь на плечо, успокоить. Но отшатывается, споткнувшись о плещущийся брезгливостью взгляд.

Серый-серый, как тяжелые волны осеннего моря. До мурашек холодный. Обжигающий.

— Думал, что друг, – как-то горько хмыкает Джексон, отодвигая парня плечом. – Как в дешевом сериале, правда? Лучший друг и люби... любовник. Классика жанра. Иди нахуй, Стилински. Понятно излагаю? Не приближайся. Твой папаша мне чем только не грозил, если я еще раз его сыночка... Может не беспокоится, и пальцем не трону. Блять, да я теперь лучше Гринберга трахну...

Демонстративно оправляет измятый пиджак, набирает что-то быстро в телефоне, не слушая невнятный сбивчивый лепет за спиной, не обращая внимания на горечь, что разъедает внутренности и забивает горло, так, что каждый вдох, словно пытка, пытаясь справиться со слабостью, что разливается по венам, укутывает плотным тягучим коконом, и больше всего хочется свернуться калачиком, подтянуть колени к груди и просто лежать. Пока не остановится сердце.

Или лупить кулаками шкафчики в раздевалке пока не собьет костяшки к чертовой матери.

— Джексон. Джексон. Джексон. Джексон, постой, – пытается рвануть следом, но грозный окрик из кабинета шерифа прибивает к полу, и Стайлз, втянув голову в плечи, понуро плетется на зов родителя. Плетется, пытаясь бороться с тошнотой и часто-часто моргая.

Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо.

— Ты что здесь делаешь в такой час? Стайлз, ну что за ребенок. Он больше не будет тебя доставать, обещаю.

— Папа.

— Почему ты не сказал мне раньше про травлю? Я думал, он успокоился, ты ведь ходил непривычно-довольный. Ребенок, ты прости, что так мало времени тебе уделяю, но этот мальчишка никогда не тронет больше...

“Да я лучше Гринберга трахну...”

— Папа, не так все, я сразу должен был сказать.

—... и не посмотрю на их деньги и связи, ни в какие ворота...

— Я люблю его, пап.

— ... привык, что все сходит с рук...

— Я ЛЮБЛЮ ЕГО. ЛЮБЛЮ ДЖЕКСОНА.

— Что?


— Ты смерти моей хочешь, придурок? Совсем рехнулся? Руку дай, пизданусь же сейчас.

Стайлз ухватывается за теплые длинные пальцы, помогая парню пробраться в комнату. Поспешно закрывает окно, отсекая волну прохладного ночного воздуха, льющегося в дом. Радостная улыбка лезет на лицо, и родинки в неровном свете ночника кажутся темнее и ярче одновременно.

— Джекс, ты пришел, – голос звенит от облегчения, разбивается о стены серебристым звоном. Стайлз, будто опомнившись, зажимает ладонями рот, хотя отец на дежурстве, и кроме них двоих в доме – ни души. Стоило ли лезть через окно, рискуя сломанной шеей?

— Ты чего шерифу наплел, кусок идиота? Думал, душу из меня вытрясет. Снова. Разобрались же уже.

— Сказал, что люблю тебя. Теперь я под домашним арестом.

Джексон давится воздухом, глаза выпучивает смешно. Стайлз заржал бы в голос, если бы... Но лишь смущенно отворачивается, теребит растянутый ворот футболки. Дался он красивому и богатенькому Уиттмору со своей постылой любовью, конечно...

— Правда ебанутый, – шепчет парень с какой-то странной нежностью и подтаскивает мальчишку к себе, прижимается губами к виску, поглаживая ладонями напряженную спину.

Стайлз шмыгает носом от неожиданности, а потом чуть поворачивается, подставляя губы губам, жмурится, как на чертовом колесе, и цепляется за широкие плечи, чтоб устоять.

— Что насчет Дэнни? – Джексон ерзает, пытается то ли отодвинуться, то ли отвернуться, прячет глаза, лезет опять целоваться. – Джекс?

— Нормально все с Дэнни, – шипит неохотно, а Стайлз едва сдерживает смешок, замечая порозовевшие скулы и пылающие кончики ушей. – И вообще, – Уиттмор высокомерно вздергивает подбородок и смотрит в упор, с вызовом даже, – у любых дружеских объятий должны быть рамки. В следующий раз ноги переломаю или руки. Усек?

Да ладно, Джексон Уиттмор признал, что был неправ? Почти что признал.

Шипит и пихается, когда Стилински громко хохочет и лезет обниматься, виснет на нем обезьяной, а потом шепчет прямо в ухо, заставляя Джексона вздрагивать от каждого слова:

— Дурак ревнивый. Дурак. Мой.

Влажными губами – в самое ухо, опаляя горячим дыханием, обводя раковину по контуру кончиком языка. И тихий выдох, когда нетерпеливые руки тянут с него одежду, когда ткань трещит, почти разлезаясь по швам, когда кровать поскрипывает от тяжести тел, когда мысли отключаются, смываясь приливной волной жажды, истомы, потребности...

“Мой”

====== 86. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 86. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c837228/v837228352/11dbc/Z9zQmlZLK6I.jpg

— Все еще не верю, блять, что пошел у тебя на поводу. Детский сад какой-то ей-богу.

Джексон фыркает, потирая подбородок, и кажется раздраженным и злым. Айзек пихает его в бок, а потом легонько дует в ухо, обжигая нарочито-томным шепотом:

— Не будь занудой, Джекс. Смотри, как красиво, — и тянет за руку, вслед за собой – куда-то, где разноцветные вспышки, огни и радостный хохот слились в какое-то подобие новоорлеанского карнавала, на котором Лейхи не был ни разу. —Ты любишь сладкую вату? Я обожаю. Правда, пробовал раза два, не больше...

И как-то скисает, словно вспомнил о чем-то, раздирающим грудь изнутри острыми когтями, вскрывающим плоть, вспарывающим гноящиеся нарывы и язвы. Джексон, что собрался было по привычке закатить глаза и начать ворчать об играющем в заднице детстве, вдруг подтаскивает парня ближе, с глухим ворчанием зарывается носом в пшеничные кудряшки на виске.

— Веди к своей вате что ли. Не отстанешь ведь.

Ладонью — в спутанные пружинки волос, больше напоминающие свежие древесные стружки. Там, под холодной курткой, сердце сжимается в какой-то ноющий комок из сочувствия, боли и злости.

Какого черта? Это он, Джексон Уиттмор жил в приемной семье. Но именно у Айзека Лейхи никогда не было того самого детства — с каруселями, сладкой ватой и походами на воскресные ярмарки.

Уиттмор не успевает опомниться, как волчонок пихает ему в руки какой-то приторный ужас, который гордо именует сахарной ватой.

— Какого черта она не розовая? Ржавая какая-то и воняет, — бурчит скорее по привычке, с тщательно скрываемым наслаждением любуясь поедающим свою порцию ваты парнем.

— Сам ты ржавый, скрипишь, как несмазанная цепь, — сообщает тот и заталкивает в рот почти половину. — Это карамель, придурок. Ешь, вкусно же, — окончание фразы Айзек выдает с набитым ртом, но Джексон понимает.

Может быть, волчье чутье. Хотя, скорее, просто привычка.

Так привык к этому кудрявому идиоту, что скоро научится понимать, какие сны тому снятся только лишь по глубине дыхания и ночным теням на лице.

— Измазался, как свинтус, — констатирует Джексон, скользя губами по липкой от сахара, но такой ароматной коже. — Куда теперь? “Чертово колесо”?

Айзек ощутимо вздрагивает, но не протестует, просто реагирует как-то вяло и кажется таким явно расстроенным, что Джексон тревожится.

— Малыш? Все в порядке? Если не хочешь...

— Хочу, — слишком громко глотает и пихает остатки своей ваты в мусорницу. — Я просто ни разу... и так высоко. Что, если мы упадем?

— Ты высоты что ли боишься? Мы же оборотни, ты помнишь? — Джексон, уже представивший очередную порцию приветов из сказочного детства Лейхи, даже улыбается, а потом обнимает, так тесно прижимая к себе, что пряжка ремня впивается в живот, и шепчет: — Это колесо ползет медленно-медленно, Айзек. И кабинки закрываются так, что пассажиров видно лишь сверху. Представь, что я смогу делать с тобой там — на высоте птичьего полета. Ты даже забудешь, что когда-то боялся...

У Лейхи волоски на руках и затылке поднимаются дыбом от этого хриплого шепота. Не только волоски. И не только на руках... смотрит на бойфренда расфокусировано, пьяно. Не смотрит — плывет. Будто вот только что обдолбался какими-то особыми аконитовыми таблетками. Кивает заторможено.

Джексон сплетает их пальцы, ведет за собой все дальше и дальше, игнорируя очередь и рыкая на недовольное ворчание посетителей парка. Покупают билеты, протискиваются в кабинку — вдвоем, как и собирались, — сооружение приходит в движение, и Айзек немного бледнеет, когда пол начинает шататься под ногами.

— Хэй, все хорошо, я с тобой, — снова шепчет Уиттмор, усаживая своего волчонка на сиденье. Опускается на колени, даже не думая о том, что испортит свои пижонские брендовые брюки за пару тысяч баксов. Несколько секунд сражается с пряжкой ремня, почти вырывая с корнем.

Айзек стискивает ладонями сиденье, когда горячий рот касается его плоти. Вскидывает бедра, откидывая голову назад. Кабинка раскачивается над землей, ледяной ветер хлещет по лицу, задувает за шиворот. Джексон отстраняется, скользит языком от основания до головки, обхватывает губами. Поднимает глаза, не прекращая сосать, вцепляется взглядом. Лейхи стонет, запуская пальцы в светлые жесткие волосы, безбожно портя идеальную прическу.

Кончит прямо в жадный и такой умелый рот, когда колесо почти завершит круг. Джексон встанет, отряхивая изгвазданные штанины. Потянется, целуя солоноватыми губами с привкусом лайма.

— Ну, как. Не страшно было? — хмыкнет Уиттмор, поглядывая на все еще какого-то обдолбанно-уютного Айзека.

Потом будут и карусели с единорогами, пони и обычными лошадьми, будет тир и огромный мягкий медведь победителю (для его парня, конечно). Будут какие-то дурацкие конкурсы с бегом в мешках и плетение глупых хипповских фенечек из кожи и бисера. Обветренные зацелованные губы, россыпь быстро бледнеющих алых отметин на шеях. И глаза такие яркие, будто отражают свет неоновых фонарей.

— Все еще не веришь, что согласился? — хихикнет уже в машине Айзек, выуживая из волос Джексона поп-корн.

— Это было... поучительно, — выдохнет Уиттмор, а потом свернет с дороги, глуша мотор и одновременно стаскивая с Лейхи его невозможный полосатый шарф.

====== 87. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 87. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c636831/v636831352/3daab/ZzxjOZNdzCA.jpg

— Это дурдом...

Джексон смотрит на балансирующего на табурете Лейхи, забравшегося под самый потолок. У него в руках белоснежный ангел, которого волчонок пытается пристроить на самую макушку пушистой ели. Эта ель так одуряюще пахнет на весь дом снегом и хвоей, что у Уиттмора кружится голова.

Или она кружится от взгляда Айзека, что взмахнул своими длиннющими ресницами и уставился голубыми-голубыми глазами. Как воды теплого океана у какого-нибудь тропического острова. Очаровательный.

— Чего ты забрался туда, жердь. Навернешься, я тебя поднимать не буду, так и знай.

Ворчит, наверное, по привычке. Зависает на обтянутой джинсами заднице. В голове моментально вспыхивает картинка – как и что он сделал бы с этой задницей прямо сейчас. Облизывается.

— Ангела вот надо на макушку.

Лейхи улыбается. Солнечно-солнечно. Почти ослепляет.

Джексон сглатывает, а потом тянется, обхватывает ладонями узкие бедра мальчишки, ведет вверх, прижимая.

— Так я точно свалюсь, – Айзек смеется, опуская ладони на плечи своего парня. Вздрагивает, когда теплые губы касаются живота. Даже вот так, через рубашку.

— Далась тебе эта елка, слезай оттуда, я знаю занятие поинтереснее.

Расстегивает пуговки зубами, ныряет языком во впадинку пупка. Айзек вздрагивает и шумно втягивает воздух. Пальцы на плечах сжимаются, оставляя синяки. Джексон тянется к молнии джинсов. Лейхи охает, когда штаны ползут вниз, а губы Уиттмора смыкаются на уже твердом члене.

— Джексон, ох... но елка... и ангел.

— Т-с-с-с-с-с-с-с... помолчи.

Посасывает самый кончик, скользит языком по всей длине, а потом заглатывает глубоко, до самого основания. Лейхи жмурится до звездочек перед глазами и подается бедрами вперед.

— Кончу сейчас.

Джексон лишь легонько кивает и начинает сосать быстрее. Айзек вскрикивает, кончая. Хочет отстраниться, но Уиттмор держит крепко и глотает все до капли, а потом причмокивает, облизывается довольно, все еще глядя на парня снизу вверх.

— Полночь через час, а у нас елка не наряжена до конца. Джекс, не отвлекай, лучше помоги.

У него румянец на скулах и искры смущения в лазурных глазах. Наклоняется, целуя долго и глубоко, чувствуя на губах Уиттмора собственный вкус, а еще привкус мандаринов и красного терпкого вина.

— Я люблю тебя.

— С Новым годом, малыш. Давай уже нарядим это твое мохнатое чудовище. Куда эти колокольчики?

За окном грохочут фейерверки, визжит ребятня. Айзек заканчивает с гирляндой и сразу же зажигает. Красные, синие и зеленые огоньки весело разбегаются в разные стороны. У них пара бутылок шампанского в ведерке со льдом, фрукты, клубника и сыр. А еще мясо, что ждет своего часа в духовке.

Джексон задумчиво вешает на одну из ветвей большой красный шар. Айзек задумчиво ведет кончиком пальца от запястья к локтю, пуская по коже стадо мурашек. Дыхание сбивается мгновенно, и Джексон обхватывает его поперек груди, прижимается сзади, потираясь бедрами.

— С ума сводишь. Все время.

И завалит прям тут, на ковре. Под уже наряженной елкой, под непрекращающиеся выстрелы салютов на улице.

С Новым годом, малыш.

====== 88. Тео/Лиам ======

Комментарий к 88. Тео/Лиам https://pp.vk.me/c636719/v636719352/4139a/LZqdj3ON1c8.jpg

— Мы не справимся без него, — упрямый повтор, как на реверсе.

И страх сжимающей его предплечье Хейден перетекает в тело оборотня, заставляя ладони потеть, а зрачки — расширяться. Кажется, химера вспарывает куртку прорезавшимися от волнения когтями. Куртку, а еще плоть — до кости.

Лиам даже не морщится. Фигня вопрос. Заживет, и моргнуть не успеешь. Рукав уже тяжелый от крови, а в голове молоточками колотится страх. Липкий, противный, въедливый. А еще этот голос, что шепчет, поддевая ехидно: “Вы не справитесь? Вы, Лиам? Или только ты? Ты можешь быть честным?”

Нет.

Нет. Не так и не здесь.

Лиам жмурится на мгновение, а потом распахивает глаза, и радужку будто топит жидкий янтарь. С размаха втыкает катану Киры в гладкий пол. Вибрация такая сильная, что ноют зубы. Отдается в каждой мышце, в каждой косточке. Или это просто руки так трясутся от страха и зуб на зуб не попадает.

Ужас — самое верное слово.

Животный, первозданный. Темнее безлунной ночи, темнее лиц всадников Дикой охоты, заглянув в которые, ты никогда не вынырнешь из бездны.

Тонкая змеящаяся трещина молнией раскалывает камень под ногами. Точно такой же, с которой приходят Всадники, забирая все новые жертвы. Разлом ширится, еще немного, и оборотень с химерой рухнут в разверзшуюся пропасть. Стены дрожат, пара мгновений, и сложатся карточным домиком, погребая под собой живых.

Секундная пауза, рвущая звенящей тишиной перепонки, и рука, хватающаяся за острый край разлома. Рука с кривыми когтями, царапающими камень. Рука, что через мгновение сжимает шею волчонка, заставляя кашлять и хватать ртом воздух.

Вот только воздуха больше не надо, и боли нет. Лиам даже не чувствует удушья, лишь какую-то запредельную радость, что затапливает изнутри как цунами, и в голове колотится только одно: “Получилось, во имя всех богов, получилось. ... Получилось. Он здесь. Он...”.

Воздух искрит и сгущается. И будто издалека сквозь сверкающие в отдалении разряды молний Лиам видит кривую ухмылку химеры и глаза, вспыхивающие янтарем. Всегда янтарем — сколько бы крови не было на руках беспринципного ублюдка.

Тео Рейкен.

Мне просто нужно было попытаться...

Иррационально, болезненно, запредельно.

Смотреть, как он дышит. Видеть, как кривит презрительно рот, как опускает ресницы, моргая. Слышать громкое дыхание. Вдыхать его запах: кровь, жженый сахар, пряные травы.

Альфа шагает через порог, подавляя инстинкты, но Тео успевает понимающе хмыкнуть, скользнув по волчонку заинтересованным взглядом. Химеры тоже читают эмоции, и бьющееся как птица в силках сердце мальчишки сейчас не услышал бы только глухой. И Тео слышит. Слышит и понимает.

— Обнимашек, я так думаю, не будет, — хмыкает Рейкен в ответ на низкое рычание МакКолла.

— Мы вернем его к перевертышам.

Скотт с трудом отдирает взбесившуюся Малию от Тео, смотрит на своего бету чуть укоризненно. Молча покачивает головой, призывая, прося, уговаривая: “Не надо, Лиам, опомнись”.

— Ты не можешь! — выкрик, которого не ожидал от себя даже сам. — Он... он помнит Стайлза. Ужасные Доктора знали все о Дикой охоте, он сможет помочь.

— Он может убить нас, — возражает Скотт, уже понимая, что спор бесполезен. Потому что альфа чувствует бету, как никто. Потому что он, кажется, даже может читать его мысли.

“Он нужен мне, Скотт, пожалуйста, так нужен мне”

“Зачем?”

“Я... не знаю”

— Он — МОЯ ответственность!

И замолкает, захлопнув рот. Скотт глядит, не мигая. Хейден чуть хмурится, склонив набок голову. Она тоже слышит, но не понимает... не так. Тео из своего угла просто сверлит (будто поглаживает кончиками пальцев) взглядом. Разглядывает, как диковинную зверушку.

“Нужен. Хочу. Дай...дай...дай...”

— Ты помнишь, кто он, Лиам? — уводит мальчишку подальше от объекта их спора, от девчонок, которые уже просто на взводе. — Он забрался тебе в голову, и ты пытался убить меня. Когда это не сработало, он убил меня сам. И Трейси, и Джоша, и свою сестру.

— Но это может быть единственным способом вернуть Стайлза, — упрямо твердит Лиам, будто это он, а не МакКолл не может жить без Стилински. Будто все дело в Стайлзе, только в Стайлзе, не в Тео. — Мы должны использовать все, чтобы найти его, понимаешь?

> ... ... <

— Я верну тебя в землю, если ты накосячишь, — голос не дрожит, и смотреть получается твердо.

Кого ты обманываешь? Бесстыжие глаза Тео смеются, когда он серьезно кивает, а потом, когда никто больше не смотрит, быстро подмигивает. Будто бы... что? Обещает?

...

Наверное, это была плохая идея — посадить на цепь, как бешеную собаку. Они идут по лесу, и эти самые цепи гремят за спиной. Рейкен недовольно ворчит, но не кажется злым, а Хейден время от времени касается ладошкой плеча, успокаивая.

— Я верю в тебя, — говорит ему девушка, склоняясь к лицу. Ее губы мягкие с привкусом мятных леденцов, а Лиам гадает, какого вкуса был бы Рейкен, если бы...

“Тише, не думай. Не надо”

Тонкие пальчики гладят шею, лицо, влажный язычок обводит губы по контуру, а потом пробирается между ними, чтоб скользнуть в рот волчонка... Если закрыть глаза, можно представить... слушать его яростное сбитое дыхание за спиной, нырять в его аромат, что почти сбивает с ног, опьяняя.

Оба чуть не падают, когда цепь сзади натягивается до предела, и психованный койот мечется попавшим в западню зверем. Диким... опасным... ревнивым?

— Хотите, чтобы я оставил вас наедине? Ах, да, я не могу! Я ж на цепи, — шипит, сужая глаза, но почему-то смотрит чуть в сторону — мимо Лиама.

Такой красивый, когда бесится. Опасный. Такой желанный. Пульс и дыхание учащаются, когда Лиам шагает вплотную и дергает за плечо.

— Уймись. Или назад захотел?

Во рту пересыхает, потому что Тео смотрит. Смотрит и видит насквозь. И куда испаряется нежданная ревность, когда он снова кривит губы в злобно-самоуверенной усмешке, как бы отвечая: “ну-ну”.

— Мы это обсудим, волчонок. Когда закончим с Дикой охотой. Нам ведь есть, что сказать друг другу, ведь правда?

Смачивает языком пересохшие губы и громко смеется, потому что Лиам отшатывается, отпрыгивает почти что и глухо рычит, ощетинившись.

— Нам не о чем говорить.

— И я так думаю, детка, — еще одна порция смеха под злым, неуверенным взглядом.

И молча, без слов:

“Ты вернул, ты меня ждал, ты скучал”

“Сука, Тео, я тебя ненавижу. Я не... я не хочу”

“Тебе не придется, я не уйду. Как я могу? Такой сладкий мальчик. Такой... влюбленный”

“Только не умирай. Больше не умирай”

====== 89. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 89. Джексон/Айзек Джексон/Айзек – просто диалог. Милые, если вас раздражают просто диалоги, дайте мне знать, я их сюда выкладывать тогда перестану.

https://pp.vk.me/c837327/v837327352/1f873/SrmQV_ewq4Q.jpg

https://pp.vk.me/c837327/v837327352/1f87b/ikP22TQ9ejA.jpg

— Итан? Серьезно? Уверен, Дэнни будет впечатлен.

— Решил ревновать к каждому столбу? Джекс, уже не смешно. Мы в одной стае вообще-то. Я виноват, что он тоже оказался в Париже?

— И что? Стоит мне выложить фотку Лидии, с которой мы, заметь, тоже в одной стае, ты закатываешь истерику.

— Ты с ней встречался вообще-то.

— А Итан — гей и тот еще кобелина.

— Логика, пиздец. Такого ты мнения о парне лучшего друга?

— Именно.

— Офигеть, еще и надулся. Сок передай.

— Позови стюардессу. Хотя ты, наверное, предпочитаешь стюарда, правда? У него упругая попка...

— Ты его уже за задницу полапал? Какая же ты сука, Джексон Уиттмор.

— Айзек.

— Нахуй иди.

— Малыш...

— Этого вон “малышом” называй. Смотри как слюни пускает. Может, в туалете уединитесь? Мы взлетели как раз.

— Это пиздец. Айзек, уймись. Малыш...

— Уйди. Я с тобой не разговариваю.

— Значит так? Ладно.

— Угу. ... Джекс! Блять, ты что творишь?! Идиот. Увидят же... О-о-ох... Дже-ексон...

> ... ... <

Через 10 минут ”

— Все еще злишься?

— Ты правда чокнутый.

— Тебе же понравилось.

— Только ты мог додуматься до минета в полном людей самолете. А если бы увидел кто?

— И что... не высадили бы нас в конце концов.

— И что я в тебе нашел?

— У меня офигенная задница?

— И рот рабочий. ... Ай, не пихайся.

— ...

— Джекс?

— Чего?

— Люблю тебя.

====== 90. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 90. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c636829/v636829352/51cb5/-dD3xcqEts8.jpg

Часики тикают. Секунда спешит за секундой, сливается в минуты, перетекая в часы. Сраная вечность.

Накрахмаленный воротничок зверски натирает шею, дебильная бабочка кажется удавкой, и даже эта идиотская прическа с пробором (Лидия настояла. Разумеется) бесит. Бесит так, что скрипит зубами, едва сдерживаясь, чтобы не разбить костяшки о гладкий кафель или не не расхерачить зеркало.

Холодно. Так холодно, что дыхание вырывается сизым облачком, и пальцы теряют чувствительность.

Ты не можешь. Ты не станешь, ведь правда?

Похер. Похер, мне все равно. Хоть пропади ты вообще...

Дверь тихонько и коротко скрипит, сразу же закрываясь. Джексон не поворачивается. Упирается лбом в холодное зеркало, глаз не открывает. Дышит через раз, но слышит, как он останавливается точно позади. Осторожно, будто боясь, кладет руку на плечо. Руку с этими длинными пальцами, в которых он, Джексон, переломал бы каждую косточку, чтобы и не думал, не смел, чтобы не рыпался даже, сучонок.

— Лапы убрал, — отрывистой хлесткой пощечиной наотмашь.

— Выслушай, Джекс.

— Поебать. Меня и не было бы здесь, но ты знаешь нашу милую банши. Проще дохлую мышь сожрать, чем убедить ее, что не голоден. Лейхи, съеби по-хорошему.

Рука с плеча не исчезает, поглаживает, чуть сжимает, пытается успокоить. И только бешенство разжигает. Вырвать бы руку эту к херам...или ухватить крепче, впечатать в стену, как прежде, сдирать одежду, вгрызаться в эту белую шею, слизывая привкус земляных орехов и свежего хлеба.

— Я не хочу этой свадьбы, ты знаешь. Но мой отец... и дом... и залог. Эта женитьба решит все проблемы. Джекс, блять, ну послушай меня. Я не люблю ее. Никогда не любил!

“Я тебя люблю, ты же знаешь”

Уиттмор разлепляет глаза, наконец, оборачивается медленно, театрально. По комнате будто разноцветные круги плывут, нанизываясь один на другой, а пальцы ледяные, даже не гнутся. Но губы кривятся в прежней брезгливой усмешке, заламывает бровь, бросая надменно:

— Серьезно решил, что меня волнует такая хуйня? Мне насрать, Лейхи, фиолетово. Ровно.

Айзек губы кусает, и нежно-голубой взор затягивает мутной пленочкой. В груди у Уиттмора что-то сжимается, трескаясь снова и снова (и что бы это могло быть? там пусто, там пусто давно), но он лишь ведет безразлично плечом и будто не помнит, как чертов небосвод грохнулся на голову, прижимая гранитной махиной к земле, когда Айзек признался. Признался всего за неделю до... когда больше не смог врать и скрывать.

“— Что ты делаешь, блять, идиот? Я же люблю тебя. Все дело в деньгах? Я дам твоему папаше, сколько захочет. Только не надо, Айзек, малыш...

— Он нас обоих пристрелит скорее. Джексон, ведь ты же знаешь отца...”

— Мы ведь и раньше скрывали. Ты Лидии не сказал, даже когда вы расстались. Ничего не изменится...

— Ты правда дебил?

Дебил, придурок и эгоист.

— Я не могу потерять тебя, сдохну...

Да ладно? Ничего, что я УЖЕ мертв? Твоими стараниями, мальчик.

Короткий выдох. Переждать пару секунд, года пол под ногами перестанет качаться. Тронуть кончиками пальцев гладкую скулу.

Мой мальчик... Иди, уходи, пока я держусь. Пока могу, пока не сорвался.

— Айзек, иди, гости ждут. И невеста. Элли не заслужила, чтобы ее заставляли ждать у алтаря. Иди, я прошу, — обманчиво-мягко, просяще.

Только не моргай, не моргай, не моргай. Только не смей. Не надо, чтобы он понял, увидел...

— Поцелуй...

И тянется как к солнцу цветок, хлопая пушистыми ресницами. Красивый, как ангел. Гореть тебе в аду, не иначе. Прижать палец к обкусанным губам, отодвинуться сквозь шум в голове.

— Поговорим еще, ладно? Просто иди.

— Джекс? Ты же любишь меня? Ты все еще?..

Усталый кивок и стиснутые зубы, и ногти, до крови впивающиеся в ладони.

— Иди...

Через 10 минут лучший друг подружки невесты покинет место торжества через заднюю дверь, спустив перед этим телефон в унитаз и сорвав с шеи осточертевшую бабочку. Через 13 минут серебристый Porshe, взвизгнув шинами, сорвется с места и почти моментально растворится в облаке пыли. Через 27 минут вырулит на автостраду, ведущую к аэропорту.

Все это время жених у алтаря будет силиться прошептать “да”, тщетно выискивая кого-то глазами среди гостей и виновато улыбаясь смущенной невесте.

— Элли, прости... я не мог даже дышать, — уже позже просипит он, понимающе сжимающей его руку девушке в тот момент, когда самолет до Лондона вырулит на взлетную полосу.

А Лидия Мартин будет снова и снова набирать один и тот же номер, слыша в ответ равнодушный механический голос, предлагающий попробовать дозвониться чуть позже.

====== 91. Тео/Лиам ======

Комментарий к 91. Тео/Лиам https://pp.vk.me/c636830/v636830352/5231c/MbRqRsDFjMU.jpg

— Что ты, блять, делаешь?! Тео! Да пропади ты пропадом...

— Уже пропадал. Мне не понравилось, знаешь.

Всадники Дикой охоты все ближе, пули с зеленым мутным туманом рассекают воздух у висков. А этот дебил все хихикает, вталкивая волчонка в лифт. Какого дьявола ты задумал, придурок?

— Что ты делаешь?

Вопрос вырывается из груди вместе с воздухом, когда Лиам валится на пол, отбивая, кажется, каждую конечность, а заодно еще почки, печень, легкие, что там еще у него внутрь понапихано?

— Становлюсь приманкой вообще-то.

Двери лифта закрываются плавно, бесповоротно. Механизм там, где-то вверху, утробно урчит, и Лиама тащит куда-то. Он даже не может определить направление, бросаясь на створки, выпуская когти, вгоняя их в едва различимую щель.

Бесполезно.

— Нет! Тео, придурок, не смей!

Даже не надо усиливать слух, чтобы расслышать и хлопки выстрелов, и свист десятка призрачных кнутов, и громкий рокочущий рык придурка-койота. Мальчишки, что остался один на один со всей Дикой охотой.

Тео.

“Хэй, не дрейфь, я и не из такого выбирался. Еще увидимся, обещаю”, — звучит в голове то ли стершимся воспоминанием, то ли надеждой, которой здесь даже не место.

Живучий, эгоистичный подонок. Я не должен о тебе волноваться.

Воет, скулит, подтягивая колени к груди и пряча в ладонях лицо.

— Врун! Ты чертов врун, Тео Рейкен! Какого черта ты все наврал, что держишься рядом, чтобы был шанс у самого, что сдашь меня, не раздумывая?! Ненавижу!!!

Ладонью — о холодный металл. Снова и снова. Так, чтобы кисть онемела, чтобы отдалось в локоть, в плечо, чтобы отбить, переклинить, не думать.

— Ты же все врал. Врал мне всегда.

Странная тишина укутывает ватным одеялом. Так тихо, что не слышно даже звона в ушах, а шум драки и перестрелки остается лишь расплывчатым эхом на донышке сознания.

Так тихо, словно Всадники забрали всех и каждого, и теперь он, Лиам, совсем один в этом призрачном городе смерти. Лифт плавно и странно беззвучно, услужливо как-то распахивает дверцы, но впереди — лишь устремляющийся в неизвестность тоннель, вдоль которого время от времени вспыхивают снопы белых искр.

Один единственный звук пробивается сквозь плотное безмолвие. Звук приближающегося по рельсам поезда, гулкий гудок, а еще тихий рокот человеческих голосов.

Вперед, туда, даже не думая.

Тео.

— Засранец, если ты окажешься там, всю душу вытрясу, но ты мне ответишь. Ты мне объяснишь доступно, что это было.

Вперед, будто призраки дышат в спину. Так быстро, как будто тяжелое дыхание уже обжигает затылок. Что-то делать, бежать, спасать, узнавать.

Только не думать, не помнить его ладонь, со странной нежностью скользнувшую по щеке, и взгляд такой — будто смотрел и не мог насмотреться. Будто думал, что в последний раз, чтобы хватило. Будто... Да нет же! Нет! Невозможно!

Дернет головой, словно вытряхивая все эти глупости. Просто...

Тео Рейкен снова что-то задумал.

Я найду тебя. Найду тебя, чтобы остановить. Чего бы мне ни стоило это.

====== 92. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 92. Джексон/Айзек https://pp.vk.me/c636831/v636831352/473d3/CdBilkw1PwA.jpg

Не страшно. Не страшно. Не страшно. Не...

Гулкий хлопок закрывшейся двери, и веревки, врезающиеся в запястья, сдирающие кожу до крови. Липкая пленочка пота на изгибающемся дугой теле. Неразборчивый хрип с искусанных губ.

Шелест шагов по холодному камню. Лицо, выплывающее из мрака. Не лицо — застывшая маска. Неподвижная, бледная, гладкая. И лишь глаза — яркие, живые. Как серебристая блестящая ртуть. Тяжелая, темная... ядовитая.

Кончиком ледяного пальца — от уголка глаза вниз по скуле. Будто стирая невидимый след от слезы или дорожку подсохшей крови. Уже не вздрагивает, не пытается сжаться в комочек, подтянуть колени к груди.

Глаза в глаза, не мигая.

Сизый клубящийся туман и чистое-чистое высокое небо.

— Не дергаешься больше? Похвально, — не радость, не одобрение, не равнодушие даже. Что-то механическое, пустое. Бездушное.

— Зачем я здесь?

Губы давно растрескались, и в глотке так пересохло, что несколько слов едва-едва удается вытолкнуть наружу. И тут же заходится булькающим, надсадным кашлем. Будто густая кровь клокочет в горле.

— Потому что я так хочу.

Холодные губы скользят по скуле, а длинные ресницы вздрагивают, опускаясь, когда пленник втягивает воздух сквозь зубы, а потом задерживает дыхание. Зрачки расширяются, затапливая радужку. И глаза сейчас как черные ямы, бездонные провалы.

— Ты боишься, Айзек. Не надо, не бойся. Я просто не могу отпустить тебя. Тебе больно, но это пройдет. Ты нужен мне, Айзек.

— З-зачем?

— Потому что я люблю тебя, глупый.

Ладонь на ощупь больше напоминает гранит. Гладит, исследует, знакомится. Мурашки из-под пальцев — врассыпную по плечам и груди, на длинные, замерзшие руки. Губы влажные и холодные, как кубики льда. Поцелуи-касания, бледно-голубые следы, остающиеся на коже.

Разве любовь бывает — такой?

А потом — темнота. Гулкая и пустая, как пересохший колодец в пустыне.

>... ...<

Голова тяжелая и пустая. Нет сил, чтобы приподнять от подушки, невозможно даже посмотреть по сторонам. Лишь чувствует, что путы больше не стягивают руки и ноги. Но тело будто парализовано. Или слишком измождено, чтобы шевелиться.

— Ты должен попить.

Все тот же голос, но с какими-то другими, неправильными нотками. Как будто звук сломавшегося механизма. Что-то изменилось. Что-то не так.

— Ну же, давай. Айзек.

Комната плывет перед глазами, и Лейхи смотрит на все будто со стороны. Как Джексон присаживается рядом, приподнимает голову, устраивая на своих коленях, пропускает спутанные волосы сквозь пальцы. Гладит нежно (нежно?!) и смотрит, смотрит, смотрит...

Прохладная жидкость — на губах и во рту, течет в горло, и будто пробуждает к жизни.

— Д-джексон? Что?..

— Т-с-с-с-с, все хорошо. Полежи, у тебя мало сил. Ты слишком устал, мальчик мой.

Выдох. Теплые ладони на висках, и странная легкость, растекающаяся по венам.

— Тебе еще больно? Потерпи, скоро пройдет.

Больно? Айзек закрывает глаза, прислушиваясь к телу.

Не больно. Уже не больно. Не страшно. Только холодно так, что ноги почти сводит судорогой.

Джексон будто мысли читает, накрывает бережно невесть откуда взявшимся одеялом. И сам прижимается близко-близко к худому, избитому телу. Греет как печка.

— Все будет хорошо. Ты мне веришь? Веришь, малыш?

Верю ли?

Хочет засмеяться, но ладонь поглаживает затылок и словно отключает сознание, перенося его в какие-то дальние дали. Куда-то, где свежий ветер шелестит в зеленой листве, где солнце гладит теплыми лучами золотистую от загара кожу, где много-много света, где нет боли и сырости, крови. Куда-то, где так хорошо.

Куда-то, куда еще пробивается тихий опечаленный голос:

— Я люблю тебя, понимаешь? Я не смогу...

>... ...<

— Ты никогда не простишь меня, правда?

Айзек открывает глаза, но видит перед собой лишь ссутуленные плечи и опущенную голову. Переводит взгляд на себя — застегнутая на все пуговицы рубашка, джинсы, кроссовки. И раны, ссадины больше не ноют, не кровоточат, не болят даже.

— Ты ненормальный. Псих. Сумасшедший. Знаешь это?

— Я просто люблю тебя, — все еще не поднимая глаз, все еще сжимая ладонью собственное горло, все еще вздрагивая от каждого своего слова. — Я не мог... когда ты далеко. Ты мне нужен. Но я не могу и вот так. Я чудовище, Айзек?

И это не вопрос даже.

Молчание в ответ звонкое и тревожное. Грохочет громче обвинений и криков, хлещет больнее ударов. Айзек поднимается с кровати, покачиваясь от слабости. Хватается руками за стены, с отвращением отталкивая протянутую для опоры руку.

— Я люблю тебя, Лейхи. Веришь? Люблю...

— Ты мог попробовать позвать меня на свидание. Ведь мог? Ах, да, ведь Айзек Лейхи — нищеброд, неудачник, как мог опуститься до него такой золотой мальчик, как Джексон Уиттмор? Избалованный сынок своих родителей, привыкший получать все, что хочет, по щелчку.

“Я тебя ненавижу. Ненавижу!”, — пульсирует в висках, но слова эти застревают где-то внутри, будто к нёбу прилипли, их не получается даже выплюнуть...

Ну и ладно.

Там, впереди, — приоткрытая дверь и желтый свет льется в комнату с лестницы.

Еще пара шагов — и он почувствует солнце на коже и ветер в волосах, и... И сильный рывок со спины, руки обхватывают поперек груди. И мокрая щека, прижимается между лопаток.

— Пожалуйста, Айзек. Пожалуйста, останься со мной.

И слово, готовое разрезать воздух, как ножик, вдруг растворяется на губах. И Айзек Лейхи даже не вздрагивает, разворачиваясь в кольце его рук. Медленно-медленно поднимает глаза. Глаза, в которых Джексон читает ответ на вопрос.

— Что мне сделать? Скажи? Я сделаю, веришь?

— Верить? Тебе?

— Что мне сделать, блять, Айзек. Просто скажи! Что угодно.

— Сдохни. Просто больше не мучай меня.

Руки разжимаются, опускаясь. Айзек чувствует — его больше не держат. Не смотрит на сжатые губы, не видит остекленевший взгляд.

“Я люблю тебя”

“Мне все равно”

А впереди — влажный ветер с запахом дождя, и первые цветы на лужайке. И солнце весеннее, теплое. Такое яркое, что слезятся глаза.

====== 93. Дерек/Стайлз ======

Комментарий к 93. Дерек/Стайлз Дерек/Стайлз – просто диалог

https://cs540100.vk.me/c812227/u80965068/docs/db31ffc2f6c9/sterek.gif?extra=kfa822jeLtUIhHRN3m0zISTQbikpYa9pVHF40LhDmM8v2k0xpx7XsKqGENhYaceJUVFe3ruRMmvS-DsGqY-S2sej6zwdR_CeljJthnDcZvsguQxZ0w

— Ты сделал... что?

— Ой, да не делай ты такое лицо. Ну, подумаешь, немного... преувеличил.

— ...

— Дерек? Ты можешь быть самую чуточку проще? Я всего лишь...

— Сказал своему отцу, который, заметь (!), шериф! Сказал ему, что крутишь со мной роман? Блять, Стайлз, прямо сейчас мне даже не хочется тебя убить.

— Это же... кхм... хорошо?

— Ты правда на всю голову больной? Ты понимаешь, ЧТО сделает Джон? Как минимум, начинит меня свинцом под завязку прежде, чем начать разговор.

— Ну, это ведь не серебро, не рябина... Волче, ну, выхода просто не было.

— Да что ты такое говоришь...

— Блять, а как я должен был объяснять ему, что пропадаю в твоем лофте днем и ночью, прогуливаю здесь занятия? Стоило рассказать, что ты альфа, а я помогаю тренировать твоих съезжающих с катушек в полнолуние волчат?

— Мог бы придумать что-то получше...

— Вообще-то я и придумал. Между прочим, любой, кто тебя видел хоть раз, даже и секунды сомневаться не станет. Потому что, чувак, ну посмотри на себя в зеркало. Эти мышцы, эта щетина, эти скулы. А ты задницу свою видел хоть раз?

— ...Айзек, исчезни! Вместо того, чтобы скалиться тут, развесив уши, убрал бы от моего дома эту ящерку, что поджидает тебя за дверью уже с четверть часа.

— Дружище, за меня не волнуйся. Ну, что он мне сделает в конце концов? Перегрызет горло своими большими и острыми зубами?

— Ты нарываешься, Стайлз.

— А ты создаешь проблемы там, где их нет. Все, он ушел, можешь больше не зыркать на меня так убийственно... Дер?

— Скажи, что ты пошутил? Развел меня, подъебал... Чем ты там еще любишь заниматься, будучи уверенным, что это смешно?

— Большой страшный волк, я просто не понимаю проблемы. Ну, сказал я отцу...

— Так мне действительно лучше бежать из страны прямо сейчас? Хотя, граница, наверное, уже перекрыта. Стайлз, ты придурок. И то, что Джона здесь все еще нет, говорит лишь об одном...

— Он не против?

— Его план по моему уничтожению будет продуман до мелочей...

— Брось, никто ничего не знает о нас. Ты всегда можешь сказать, что я наврал. Отец меня знает, он поверит тебе... Что? Что я снова сказал не так?

— Никто не знает? Вообще-то Джексон и Айзек все еще подслушивают с той стороны двери. И ты серьезно считал, что ни один из волков не учует на тебе мой запах?

— Эм... да? Но Скотти...

— Оу, ну, Скотт у нас, определенно, образец сообразительности.

— Что будем делать?

— Уже ничего.

— М?

— Машина шерифа только что припарковалась внизу.

====== 94. Колтон Хэйнс/Дэн Шарман ======

“Ошеломлен. Ошеломлен любовью и поддержкой”. Он даже не думал, и думать не мог.

Милый, милый Колтон, ты понимаешь, что заслужил это больше, чем кто-то еще?

Смотрю на ваши влюбленные фото и, кажется, чувствую влажный ветер, слышу тихий шелест прибоя. Чувствую твою улыбку, вижу, как смеются, искрятся счастьем твои глаза.

Я так хотел бы разделить это счастье. Сейчас отдал бы все за то, чтобы повернуть время вспять и тогда, четыре года назад сделать все по-другому.

Но сейчас ты светишься изнутри, и какое я имею право, правда? Потому что это — лишь ваше. А я... я не смею даже напомнить о себе простым смс, чтоб не испортить, не омрачить, чтоб ни на секунду тень не заслонила тот свет, что я вижу в тебе.

— Ты меня не простишь?

Знаешь, ведь я даже не смею, не имею права, не могу даже этого — просить, чтоб ты простил. Потому что не было ничего кроме нескольких даже мне не ясных полувзглядов, касаний вскользь, пары двусмысленных фраз.

Я никогда не любил тебя достаточно для того, чтоб решиться, а ты... ты всегда был достоин лучшего. Всего того, что он делает для тебя сейчас. И будет делать и дальше.

Он так любит тебя.

Я не завидую, и не больно.

Какое право имею я сейчас говорить о себе, если за все эти годы не сделал даже крошечного шага вперед, навстречу к тебе?

Я всегда больше боялся скандала, огласки, шумихи, непонимания, чем любил тебя. Правда?

Но я ведь любил. Любил. Люблю...

Сегодня Холлэнд звонила, ревела в трубку, Чарли сообщение скидывал так, знаешь... осторожно. Спрашивал, видел ли... Наверное, он всегда о чем-то догадывался, но молчал. А как иначе, если не о чем говорить?

Ведь все, чего не было — это только фантазии, правда?

— Теперь ты светишься в темноте, а я по-прежнему боюсь своей тени. Прости.

“Кто бы мог подумать, что мальчик встретит такую любовь и отправится в свое самое главное путешествие в жизни, больше похожее на кино?”.

Кто мог бы думать, правда? А я не сомневался, что ты встретишь, дождешься. И будешь... просто будешь собой — улыбчивым, солнечным, светлым.

Я всегда знал, что ты будешь самым счастливым.

Знаешь, Колтон, если бы я мог, я подарил бы тебе все звезды с этого неба. Но это буду делать не я. А ты будешь самым счастливым. Теперь навсегда. Обещай мне это, ладно?

В память о том, чего не было.

“Независимо от того, кого ты любишь. Просто не бойся любить”.

Сейчас я бы уже не боялся.

====== 95. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 95. Джексон/Айзек https://pp.userapi.com/c837227/v837227352/1cd0f/UqZhGk4VGOE.jpg

— Пошел ты, — яркая улыбка-насмешка во взбешенное лицо. Бледное, будто из воска отлитое. Улыбка-оплеуха, улыбка-пощечина.

Сильно, наотмашь.

Отталкивает двумя руками и вновь возвращается на танцпол, извивается, почти растворяясь в разноцветных вспышках светомузыки. Пурпурные, нефритовые, золотые. Выжигают сетчатку, впиваясь острыми иглами прямо в мозг.

Хватает за покатые бедра девчонку, прижимается сзади, трется похабно. Убирает за ушко золотистую прядку, накручивая на палец. Трогает губами гладкую шейку. Девчонка хихикает, опуская длиннющие, как у куклы, ресницы, откидывает голову на плечо пацана, позволяя его ладоням оглаживать плоский живот, высокую упругую грудь.

“Каждый палец переломаю, кобелина. Отбойным молотком расхреначу, чтобы в пыль. Чтобы не смел”

Злость долбит по затылку не бейсбольной битой даже — кувалдой. Злость заставляет кровь в венах кипеть, заставляет клыки пробиваться сквозь десна, окрашивает радужку неестественной синевой, трансформирует ногти в кривые острые когти, которыми так и хочется вцепиться в глотку волчонку.

Кудрявому, нахальному, оборзевшему.

Швырнуть на кровать и трахать до звездочек перед глазами. Пока не забудет всех эрик и эллисон разом, пока не признает, не скажет то, что уже давно стало аксиомой, непреложной истиной, не требующей доказательств. Чем-то незыблемым, постоянным и нерушимым.

“Только мой”

А он все танцует под это подобие музыки, не отпуская блондинку и на пол шага. Его руки, наверняка, уже пробрались в кружевные трусики, и он определенно продумал пути отступления — к тем же туалетам, где сможет загнуть ее в ближайшей кабинке и трахнуть по-быстрому.

Провокатор мелкий. Мелкий и наглый.

“Зубы повыбиваю. А потом поставлю на колени прямо на этот заплеванный пол, и...”

— Джекс, успокойся, — его перехватывают уже почти на танцполе. Руки обхватывают со спины, и шепчут, шепчут, шепчут.

В горле першит от кисловатого запаха тревоги, разливающегося в и без того спертом воздухе. А еще он пахнет арахисом, луковыми колечками, фантой. Невозможно, как Дерек выносит...

— Стилински, съеби, — рыкает, обнажая клыки, и радужку таки топит неоновым ультрамарином.

Дергается вперед, но пальцы мальчишки вцепляются в плечи клещами. И вообще он как настырная обезьяна, которую никак не удается стряхнуть.

— Джексон, блять, да он просто провоцирует. Не ведись. Ты Уиттмор или хрен с горы? В самом деле...

Раз-во-дит. Он просто разводит тебя на эмоции, Джексон. Хочет, чтобы бесился, чтобы с ума сходил, чтобы извел себя, как придурок. Чтоб р е в н о в а л.

— Просто уйди.

— Ага, а ты прибьешь тут кого-то, потом моему же отцу разгребать. Выдохни, Джексон. Слышишь, дыши. Какая муха его опять укусила?

Муха? Скорее уж койот с отравленной, сука, пастью.

— Придумал себе очередную хуйню. Встряхну щас за шкирку, чтобы...

— Джекс, не гони. Он не будет слушать сейчас.

— Ага, пусть трахнет эту вот... прямо здесь. Хотя, до уборных они, наверное, все же дойдут.

В глазах темнеет, и боль раскаленным расплавленным свинцом разливается в затылке. Виски выламывает просто, а в горле отчего-то становится так горячо.

Айзек, и его солнечная улыбка, и губы, тянущиеся не к нему. Губы, на которых сейчас наверняка остается жирный карамельный блеск, губы, что шепчут низко, развратно: “Хочу тебя, детка. Прямо сейчас”.

И тонкое мелодичное женское хихиканье в ответ, как раскат грома в грозу, как молния, пронзающая небосвод, ударяющая прямо в мозг. У нее губы исцелованы так, что опухли. А еще засос на плечике, ближе к шее, и такой туманный расфокусированный взгляд...

Джексон рычит. Ему хочется убивать, хочется вцепиться в горло и сдавливать пальцы, пока не посинеет, пока не захрипит, пока пена не пойдет изо рта, а с лица не исчезнет эта самоуверенная ухмылка.

— Джекс! Стой, не надо! — выкрикивает Стайлз уже где-то там, за спиной. И все исчезает, музыка стихает, а лица толпы стираются, превращаясь в одно бесформенное пятно. И только Айзек впереди. Айзек, его губы, его длинные пальцы, его ключицы, которые он так любит целовать, оставляя багровые метки...

Прет через плотное людское скопление, не чувствуя тычков, не слыша возмущенных выкриков, не воспринимая вообще ничего. Как будто взглядом зацепился за взгляд, как на крючок попал. И все, не уйти.

Не уйдет.

Руками сгребает за воротник. Встряхивает так, что клацает челюсть. Улыбка волчонка — самодовольная и счастливая. Блондинка исчезает куда-то, сливается с фоном.

— Трахаться захотел? Развлекаешься, сука? А что если я — тебя, прямо сейчас. Вот перед всеми.

Его трясет, и злые слова сами срываются с языка. А Лейхи отчего-то жмурится радостно, наклоняется, не то целуя, не то кусая за ухо.

— И как оно? Не понравилось? А я должен был смотреть, как ты с тем отморозком. Так и знай, в следующий раз я и правда кого-нибудь трахну, потому что уже заебал.

— Я и не начинал еще, детка. Сидеть завтра не сможешь.

Толкает в стену, одновременно обхватывая ладонями задницу. У него губы холодные и твердые, чуть влажные, как будто совсем недавно стоял под дождем. У него руки злые, сильные, жадные, уже шарят под одеждой, уже оглаживают собственнически, показывая всем и каждому — мой, только мой. Уже вцепляется пальцами в волосы, оттягивая назад, оголяя шею.

А потом запихивает в какой-то закуток и заставляет наклониться, упираясь ладонями в стену.

— Так? Хорошо?

— В следующий раз будешь сосать перед всеми.

— Дже-ексон, боже. Еще.

Зло, быстро и глубоко. Сладко и горячо. Забывая дышать. Погружаясь, растворяясь, превращаясь друг в друга, проникая в легкие, под кожу, везде.

“Люблю. Так люблю”

“В следующий раз на ленты порву”

====== 96. Айзек/Кори ======

Комментарий к 96. Айзек/Кори Айзек/Кори + упоминается Джайзек

Айзеку душно, а еще очень хочется пить. Язык так распух и растрескался, что больше похож на какую-то шершавую дерюгу, которой заткнули рот, чтобы заткнулся. Сколько он здесь? Два часа? Пять? Двенадцать? Руки в наручниках затекли, но тот коп с лучиками добрых морщинок вокруг усталых, каких-то бесцветных глаз, и не подумал снять железки, когда втолкнул в камеру. Ушел торопливо вдоль гулкого коридора, прикладывая тарахтящий телефон к уху.

Айзек вздохнул и потянулся, пытаясь размять запястья. Не смертельно, конечно. Вообще, бывало и хуже, как тогда, когда попался отморозкам из банды Девкалиона. Живого места не оставили, суки. А тут, подумаешь, скорость превысил. Правда, за такое наручники не надевают, но помощник шерифа, кажется, бормотал, про какие-то приметы и розыск. Наверное, просто похож... В любом случае, Дерек узнает, и сделает все, чтобы вытащить...

О том, что новости до вожака дойдут ой как не скоро, Лейхи пытался не думать. В конце концов, пока можно попробовать поспать, может быть, так эта ужасная жажда отступит...

— Привет, красавчик!

Радостный и до тошнотворного бодрый голос выдергивает из нездоровой дремоты, прогоняя кошмар, в котором Айзек мчится вперед, он почему-то босиком, и ноги сбил уже не до крови даже — до мяса. Но почему-то не больно, вот только жутко хочется пить, а еще он знает одно: должен, просто должен догнать. Успеть. Объяснить. А в затылке при этом щекочет-зудит нехорошая, липкая тревога, и...

И пробуждение очень даже кстати, несмотря на то, что источник шума успел осточертеть так, что даже рычать надоело. Ну, серьезно, сколько можно таскаться по пятам побитым щенком и предано заглядывать в рот?

— Тебе не надоело? В участок-то ты как умудрился попасть?

Устал, как же устал. А еще жажда усилилась так, что эти несколько слов не произносит — почти что выстанывает и сразу заходится судорожным лающим кашлем-сипом, сгибается пополам.

— Пить хочешь? На, я принес.

И тянет между прутьев запотевшую бутылку воды. Айзек принимает неловко (наручники все же мешают), отвинчивает крышечку и припадает губами. Прохладная жидкость льется в горло, как эликсир жизни, тонкие струйки стекают по губам на подбородок, на грудь. Жадно глотает, чувствуя, как дергается кадык. И ему не надо смотреть, чтобы видеть, как неприлично залипает мальчишка, как шумно выдыхает, как облизывает торопливо губы своим влажным юрким язычком...

— Спасибо. Хотя я все равно не понимаю, что ты забыл здесь.

— Отец здесь работает, ко мне привыкли, и не обращают внимания, где я болтаюсь. Все же сын шерифа...

Сын шерифа? Серьезно? Получше придумать не мог ничего? Айзек фыркает и осторожно закручивает пробку, предусмотрительно отодвигая бутылку в угол. Мало ли, как долго придется пробыть здесь.

— Вообще-то я знаю Стайлза, и ты, поверь мне, совсем не он.

Еще бы не знать, если я — в “стае” Дерека, а Стилински-младший из его лофта сутками не вылазит.

— Вообще-то я младше на два года, и не родной ему брат. Отец забрал меня только в этом году. Длинная история, в общем...

Внебрачный сын Ноа Стилински? Что-то новенькое. Наверное, Айзек даже заинтересовался бы, если бы это был не Кори, который достал так, хоть в другой штат беги, хоть в программу защиты свидетелей просись.

— Не боишься, что я расскажу папаше о твоих домогательствах?

— Неа, — щурится хитро и облизывается провокационно, так, что у Айзека снова моментально пересыхает во рту, и он тянется за бутылкой, забыв про наручники, неудачно выворачивает запястье и шипит от боли... — Думаешь, ты здесь по ошибке, и недоразумение скоро разрешится? А помнишь историю о нападениях на подростков в соседнем штате?

— Ты бы не стал...

Блять. Блятьблятьблять. Мелкий, настырный. Убью. Вот только выберусь отсюда, всю душу вытрясу из поганца.

— Ну, должен же я был как-то привлечь твое внимание? Ты ж на меня, как на пустое место смотрел, а тут не сбежишь.

“А улыбка у него красивая”, — отрешенно думает Лейхи и даже вздыхает с сожалением, понимая, что портить такую красоту будет несколько жаль.

— Ну, что ты волком смотришь? Ладно, я преувеличил немного, мы просто напутали кое-что в базах данных, и через пару-тройку часов они разберутся, и выяснят, почему разнятся некоторые факты, а к части папок нет доступа...

Он тарахтит что-то еще, не понимая, что проговорился.

— Мы?

— Ну да, Стайлз помог. Не думал же ты, что у меня с братом разлад? Да он — мой лучший друг, и вполне понимает. Сам-то вспомни, как он изощрялся, пока внимания своего Хейла не добился.

“Убью. Этого, а потом и Стилински. И пофиг, что шериф даже за решетку упрятать не успеет, потому что Дерек Хейл порвет на ленты раньше, чем успеешь чихнуть. Нахрен... сам виноват. Не мог уследить за психом своим малолетним?..”

— Ты хоть на одно свидание со мной сходи. Айзек, я же с ума схожу по тебе. Дай мне шанс.

Детский сад на прогулке. Акт первый. Сейчас разревется, чтобы уж наверняка. Пиздец.

— Я же знаю, что ты по мальчикам. Стайлз рассказывал про вашего одноклассника, который уехал потом...

Тарахтит что-то еще, захлебывается, пытается успеть до того, как его здесь все же найдут и выдерут за уши, а потом выставят вон. Айзек опускает ресницы, даже не пытаясь оградиться от голоса, потому что уже правда не слышит. Потому что в ушах, в голове гудит так, будто где-то рядом, вот почти за углом небо чернеет, и на горизонте вырастает огромный гребень волны, что накроет город, разбросает дома, как игрушки, как щепки, сравняет с землей, ничего не оставит, как и у него внутри ничего не осталось. Выжженная пустыня. Голая скала, на которую даже чайки не сядут, чтобы расправиться с добычей.

Бесплодные земли.

— Айзек? Айзек, что с тобой?! Помогите!!! Сюда, кто-нибудь, у него приступ...

Крики, топот откуда-то издалека, грохот дверей. Перед тем, как все исчезает, успевает подумать лишь: “Может быть, все? Может быть, наконец это кончится?”

Может быть...

> ... ... <

— Ты нас всех напугал, — женщина в белом халате с внимательным темным взглядом улыбается тепло, опускает руку на лоб, наверное, проверяет, нет ли жара. Вот только зачем, если в него трубок понатыкано, как в какую-то жертву экспериментов безумных докторов из дешевых ужастиков конца прошлого века?

— Это бывает со мной, — пытается дышать ровнее и одновременно осматривается.

Не участок, больница. Значит, его отпустили? Или за дверью — коп с оружием в кобуре и парой наручников на тот случай, если ему слишком уж полегчает?

“Ты дебил? Ты зачем про Джекса заговорил? Я тебе что рассказывал? Ты его охмурить хочешь или угробить?”, — раздраженное шипение Стилински прорывается через больничную суету, и Айзек даже чуть улыбается, откидываясь на подушки. Разобрать второй голос: испуганный, виноватый, оправдывающийся, — почти не удается, да и не хочется, если честно.

— Они не прорвутся сюда? — силы остаются лишь на этот, последний вопрос.

Мелисса (точно! это же мама Скотта, и как он не узнал ее сразу?) лишь прячет понимающую улыбку в какой-то журнал, куда быстро вносит пометки, то и дело сверяясь с приборами.

— Посещения строго запрещены, пока мы не отключим тебя от этих аппаратов.

Наверное, стоило бы спросить, что с ним случилось на этот раз, какой орган отказался работать, и как, а, главное, зачем, его вытащили на этот раз. Оставили бы в покое уже, дали сдохнуть спокойно.

“Я так соскучился, Джексон”.

“Придурок, я разрешал тебе умирать?”, — конечно, он не слышит ответ, просто начинает действовать снотворное, и Айзек засыпает, спит, соскальзывает в небытие, где иногда бывает так хорошо, где Джексон Уиттмор держит его руку, смеется и говорит ему, как любит. Он не собирается в Лондон и не садится в тот самолет, что непременно рухнет в Атлантику, когда в хвостовом отсеке взорвется коробка...

— Прости, прости меня, ладно?

Это еще кажется отголосками сна, какой-то нелепой сменой декораций и планов. Но глаза разжимаются с трудом, неохотно, и черноволосая скорченная у кровати фигура не оставляет сомнений в том, что сон кончился.

Кори.

За какие такие прегрешения, боже?

— Дерек обещал оторвать Стайлзу голову, знаешь? — как-то горько сообщает создание, и зыркает исподлобья глазами-вишнями.

— Я тут при чем?

Вообще, Айзек уверен, что Стайлзу, настоящее имя которого он не выговорит никогда, давно пора выписать неплохих таких пиздюлей. Чтобы не нарывался и не играл в салки с судьбой.

— Поговори с ним, ты его бета. Он же из-за тебя так взъерепенился. Я знаю, что виноват, но Стайлз-то при чем? Я же все сам, он меня даже ругал за то, что я сказал... напомнил...

И замолкает, как мордой в стену впечатался. Боится, наверное, снова ступить на зыбкую почву, боится уронить в пропасть, спровоцировать приступ.

Глупый, ты просто не знаешь, что отсчет уже давно начался. Часики тикают, и их не остановит никто.

— Айзек, ты ведь не пытаешься даже, — не уточняет, но оба знают, о чем идет речь.

— Не хочу.

“Упрямый осел”, — глубоко внутри голосом, от которого и сейчас так больно и хорошо одновременно.

— Что мне сделать, чтобы ты согласился? Попробовать только...

— Что мне сделать, чтобы отъебался? Насовсем.

Рожица довольная и такая хитрая, что Айзек невольно вспоминает, что это вообще-то брат Стайлза, значит непременно что-то задумал.

— Своди меня на свидание. Лишь на одно. И я отстану, если тебе не понравится.

— Ладно. А теперь съеби, я устал.

Довольное существо прошмыгивает за дверь. Уверен, что поймал удачу за хвост. Глупый, какой же ты глупый, Кори. Ты не получишь от этой затеи ничего, кроме боли.

“Попробуй. Ради меня”.

Нет, он не может с ним говорить, всего лишь ветер за окном. Всего лишь слишком громко кровь шумит в венах. Всего лишь нужно поспать. И, может быть, в этот раз все закончится.

====== 97. Джексон/Айзек ======

Комментарий к 97. Джексон/Айзек https://pp.userapi.com/c637822/v637822352/46a73/m3K9KEsqtfk.jpg

предупреждение: смерть основного персонажа

“Примите наши соболезнования”, “Боже, такая потеря”, “Такой еще молодой”, “Несправедливо...”

Он не пытается изобразить благодарную улыбку — просто забыл, как это делается. Не сдерживает слезы — глаза сухие, будто железы атрофировались, или он сам разучился чувствовать. Потому что даже боли нет. Нет ничего. Пусто. Словно кто-то забрался к нему в комнату ночью и выскреб десертной ложкой изнутри все, что смог унести.

волнение, страхи, тревоги. надежды, мечты, планы на будущее. предчувствия, опасения, веру...

— Детка, ты как?

У Лидии глаза огромные, просто бездонные. Капельки слез дрожат на ресницах. А Айзеку хочется заорать, завопить в это издевательски-безоблачное, ясное небо.

— Почему? Почему я не могу даже заплакать? Почему, Лидс?!

Вместо ответа прижмет к себе тонкими ручками, растреплет короткий ежик волос, что остался вместо мягких золотистых кудряшек, которые Джексон так любит накручивать на свои невозможно-прекрасные пальцы. Любит. Любил.

— Т-с-с-с-с, тише, Айзек, тише, детка.

Она не говорит, что все хорошо, потому что Лидия Мартин не врет. Она не называет даже “малыш”, потому что так звал его Джексон. Она не предлагает поплакать, выпустить боль, потому что слез нет. Как и боли.

Почему мне не больно?

— Давай помолчим?

Люди, так много людей, что несут соболезнования и белые цветы: лилии, розы, тюльпаны. Ни один из них не знает, как Джексон ненавидит все это — приторную белизну, сладкий, удушающий запах. Люди говорят и говорят, и подходят, пытаются жать руку, хлопают по плечу. Айзек не отшатывается, потому что без Джексона нет даже привычного отвращения к чужакам. Только Джексон знает, как Айзека выворачивает от чужих запахов, чужого дыхания, чужих рук. Только Джексон может касаться его — жать руку, тискать, обнимать, обволакивая собой, привнося в его мир все, что нужно для того, чтобы просто дышать.

Айзек не любит кладбища. Не после того, как работал там вместе с отцом, как как-то просидел в сырой яме целую ночь, сверзившись с завалившегося сверху экскаватора. Он слишком хорошо помнит все эти чинные зеленые лужайки и мраморные бледные плиты. И удушающую пустоту, что исчезла, когда Джексон просто пришел в его жизнь, ворвался потоком солнечного света, тепла.

Ты не должен лежать тут. Джексон, не ты.

У тебя же кожа на вкус, как медовые сливки, и россыпь веселых веснушек на носу. Ты всегда чихаешь, когда я принимаюсь их пересчитывать, а потом, не удержавшись, щекочу языком.

— Лидия, я не хочу.

— Я знаю, милый. Просто так надо. Ты понимаешь?

Нет. Не хочу. Просто... просто позвольте мне остаться с ним рядом. Не больно, не грустно, никак. Это даже не похоже на то, как пугаешься в детстве, когда выключили вдруг свет во всем доме, на всей улице, а то и в квартале. Это не сравнить ни с чем. И даже в космосе, наверное, дышится легче, чем вот так.

когда остался один.

...

Помнишь, как все началось? Еще в школе. Ты грустил у реки, болтал ногами в стылой воде, сидя на самом краешке моста, а я слишком поздно шел с тренировки и уже ждал, что отец отлупит до полусмерти. Вместо этого мы до утра искали лягушек, а потом ныряли в глубину, визжа и отфыркиваясь. Совсем голышом, ведь не топать же потом через весь город с мокрыми задницами. А на следующий вечер встретились там опять, и ты так бережно прикладывал мокрые листья к мое ссадине на щеке. И через неделю, и дальше.

Поцеловал ты меня через месяц. Я даже испугался, что сплю. А еще казалось, что все это либо шутка, либо у Джексона Уиттмора есть охуенный близнец, что сбегает из дома ночами, чтобы искупаться вместе в протоке. Все боялся поверить, что со мной ты другой. Совсем не похож на засранца, перед которым преклонялась вся школа.

...

— Детка, пора.

Она будет крепко держать его руку, пока не отпустит, пропуская вперед. Туда, где самые родные и близкие. Семья. Съехались все со всех Штатов, и даже бабушка Маргарет из Канады. Она прямая и сухая, как палка. И все время молчит, поджимая сухие бледные губы. Ее третий (или четвертый?) муж держится чуть поодаль и все время опускает глаза, нащупывая фляжку в кармане.

А Айзку даже не хочется пить. Не хочется ничего.

...

Помнишь, как мы не спали до рассвета каждую ночь в наше первое лето? Помнишь, как купались до одури, а потом целовались посиневшими губами, пока не делалось жарко, пока ты не опрокидывал меня в песок, а потом целовал долго-долго, исследовал пальцами и губами, а еще просто смотрел. Будто боялся, что не запомнишь.

А следующим летом ты проколол себе ухо и мы поехали к океану, учились кататься на серфе. Ты все время хотел держать мою руку и никогда не пытался скрывать отношения. Кажется, ты любил и гордился. И всем своим видом кричал: “Мой, смотрите. Он мой. Собственный. Навсегда”.

Пока смерть не разлучит нас.

...

Свежо и пахнет цветами. Так много цветов, что щекочет в носу и хочется все время чихать. А лучше развернуться и уйти, чтобы не видеть.

Не верить.

Ты мог просто уехать, ведь правда? Если захотел бы исчезнуть, спрятаться от целого мира, чтобы отстали с этими планами, наследством, высшим образованием в лучшем университете страны. Твой отец мечтал, что ты закончишь Кембридж, а сам ты соглашался максимум на Сорбонну. Потому что Париж, Эйфелева башня за окном, круассаны, персиковый джем, и только мы вдвоем. Ты и я. Квартирка Криса, которую он уже согласился сдать нам на год-другой. Пикники на берегу Сены, Версаль, может быть, ты бы даже согласился показать мне Лувр...

Ты мог просто уехать, сбежать от давления и все учащающихся упреков. Ты мог просто...

А помнишь, ты ведь обещал, что никогда меня не оставишь.

Лежишь там сейчас в дизайнерском костюме с галстуком, что стоит больше, чем мой отец зарабатывал за неделю. Лежишь, прикрыв ресницы, которыми так любишь щекотать мой живот.

Лежишь тихо-тихо, словно уснул.

Я не хочу подходить и смотреть. Не хочу видеть, зная, что это в последний...

...не надо.

Лидия как-то опять оказывается рядом. Обхватывает поперек туловища. Может быть, боится, что следом в яму сигану? Глупая, глупая девочка. Ведь это не Джексон. Джексон оставил меня. Джексон сбежал. Он ушел.

— Детка, пожалуйста.

Почему в ее глазах такой страх? Ха, наверное, это я хохочу, как припадочный, будто услышал лучшую из твоих шуток. Ты ведь так пошутил? Правда ведь, Джекс? Это шутка такая? Ответь же мне, блять, сколько ты можешь молчать?!!!

— Айзек, люди смотрят.

Да пусть хоть засмотрятся. Пусть подавятся этим сочувствием, что прет из каждого и воняет как тухлая рыба. Как же я вас ненавижу. Слетелись сюда, как стервятники.

— Тебе больно, я знаю.

Больно?

Новый приступ хохота сгибает пополам. Так, что в животе даже больно. И слезы, слезы бегут по щекам, и режет глазницы, как раскаленные иглы втыкают. Кто-то оглядывается, кто-то головой сокрушенно качает, кто-то прикрывает ладонью округлившийся рот. Смех никак не кончается, соленая влага струится из глаз, и губы щиплет, будто раньше кто-то расхреначил их в кровь. Как ты, когда не целовал, а грыз и кусал, соскучившись слишком сильно или разозлившись. Придурок ревнивый.

Кто-то подходит со спины и обнимает так сильно, что кости трещат. Прижимается к лопаткам щекой:

— Больно. Так больно, сынок. Как же мы теперь... без него.

Голосом так похожим на твой.

Всхлип тихий, как выдох. Как дуновение слабого ветра на самом рассвете, когда ты спал, раскинувшись по кровати звездой, а я курил на подоконнике и любовался, как кожа твоя высвечивается бронзой в первых лучах просыпающегося дня.

Как же я теперь без тебя?

Я не буду.

Откуда-то далекий, пронзительный крик чайки.

Как плач.

====== 98. Айзек/Скотт ======

Комментарий к 98. Айзек/Скотт https://68.media.tumblr.com/509b827c13c81427b2a4b8d12fae27fd/tumblr_inline_oa68×6TSgt1sjei2x_500.gif

— Ты?..

Кажется, Истинный Альфа захлебывается воздухом, и даже слова больше выдавить не может. Он не моргает и просто пялится на кудряшку, как будто тот гипнотизирует.

У него ресницы длинные, золотистые и загнутые на кончиках, думает Скотт.

У него темные крапинки в небесно-голубых глазах, как россыпь звезд ночью на небе.

У него чуть дергается уголок рта, когда он нервничает. Будто усмехнуться пытается.

У него губы четко очерчены, а на нижней едва заметная складочка-трещинка. Похоже на старый шрам, еще с детства.

У него пальцы невозможно-длинные, и на них невозможно не зависать, когда запускает в свою шевелюру, чтобы спутать кудряшки сильнее. И это тоже, наверно, от нервов.

Он такой идеальный, что просто пиздец.

Скотт знает, что прямо сейчас так легко, чуть наклониться и тронуть губы губами, и наконец-то проверить их вкус: апельсины или какао? Клубника или спелое манго? Быть может малина? Или все же лесной орех? Может быть, немножечко тмина? Персики? Мята?

— У тебя такое лицо, будто ты в обморок вот-вот грохнешься. Ладно, забей, я ошибся.

Лейхи отворачивается, корябает что-то в тетради, даже не пытаясь сделать вид, что слушает Финстока, заунывно вещающего что-то о законах экономики, о принципах рынка, о здоровой конкуренции.

Скотт пытается дышать. Скотт пытается встряхнуться, сделать хоть что-то, чтобы выплыть из этого ступора. Сбросить оцепенение, отмереть. Его словно ядом канимы парализовало. Или скрутили пропитанными аконитом веревками, да еще пепла рябины всюду насыпали.

Невозможно. Айзек не мог. Так вот просто. Просто сказать... как погоду спросил. Или время.

— Айзек?

Уиттмор оборачивается на них со своего места от окна, презрительно щурит глаза. У него такое надменно-злое лицо, что Скотту на мгновение становится странно, и какая-то мысль мелькает там, в подсознании, но кудряшка отрывает глаза от бумаги и смотрит на соседа по парте выжидающе. Губу кусает. Опять.

“Вот откуда тот маленький шрам”, — думает МакКолл и снова плывет. Как будто этот взгляд — растворяющая золото и сталь кислота. Или субстанция, лишающая разума. Как будто сам Айзек Лейхи — существо из легенд, подчиняющее сознание одним лишь взмахом ресниц.

Невероятный, притягательный, лучший.

“Мой. Я просто хочу, чтобы ты был моим”.

— Слушай, если ты ничего не скажешь... — Лейхи вздыхает и шевелит в воздухе пальцами, будто пытаясь подобрать слова.

— Ты правда?.. правда сказал то, что сказал?

И собственный голос кажется каким-то замученным цыплячьим писком.

“И это голос Истинного Альфы? Слабак”, — цедит презрительно кто-то в его голове, но времени разбираться нет, потому что...

Айзек закатывает глаза и фыркает так громко, что кудряшки на его голове весело скачут, и Скотт понимает, что снова плывет, что не может сопротивляться, не может отстраниться, отвернуться даже не может.

— Я... все это время... не мог и подумать.

Не смел и мечтать, потому что рядом постоянно крутился Джексон-сноб-Уиттмор — надменный ублюдок с серебряной (или золотой?) ложкой во рту, и Скотт был уверен, что Айзек...

— И не надо. Знаешь, без обид, это не очень у тебя получается, — и ржет, легонько стукая кулаком по плечу. — Серьезно, Скотт, видел бы ты свое лицо. Ну, так что? Сходим куда-нибудь на этой неделе?

Бар? Или клуб? Или кино с поп-корном, темным залом, последним зрительным рядом и тянущими, терпкими поцелуями, и руками под рубашкой, и...

— Что насчет фильма? Кажется, в пятницу показывают что-то совсем не плохое.

Вздрагивает, когда длинные пальцы под партой сжимают его руку. Ведет по запястью, вызывая жар по венам и озноб одновременно. Захлебывается воздухом, видя как расширяются зрачки напротив, как топят небесно-голубую радужку.

— Уже не терпится, — Лейхи улыбается, облизывая пересохшие губы. А Скотт утыкается в тетрадь, думая, что стук его сердца слышат все оборотни города. Или штата. Или страны.

А еще, наверняка, чувствуют кисло-сладкий аромат надежды, восторга и чего-то еще, что, наверное, можно назвать счастьем.

====== 99. Джексон/Стайлз ======

Комментарий к 99. Джексон/Стайлз https://pp.userapi.com/c639528/v639528352/198be/450qbwBhv0Y.jpg

От него разит потом, улицей, грязью, чужим парфюмом. Снова.

У него в глазах надменный вызов блестит заточенной сталью: “Давай же, будь хоть раз мужиком, яйца, блять, отрасти”.

У него губы твердые и холодные, будто из камня высеченный барельеф.

У него и мускул не дрогнет на этом красивом, совершенном лице. И скулы. Скулы все еще острые, пальцы порежешь.

Стайлз помнит, он резался. Каждый раз — до крови. Каждый раз — иголки под ногти и сердце в ленты. И шрамы на ладонях уже не заживают. А то, что когда-то звалось гордостью так задолбалось пищать откуда-то из-под плинтуса задушенной мышью.

— Джексон, я заебался. Все.

Солоно на языке, и глаза настолько пропитались влагой, как тучи — дождем перед грозой. Лишь шевельнись, и лопнет, прорвет. Шевельнись, моргни, выдохни. Или просто загляни в глаза, что холоднее штормового предела, и споткнись о привычное (привычное? да нихера! как к такому привыкнешь?) равнодушие, смастери из него удавку покрепче, как раз пригодится.

“... ведь ты без него — никто и никак, ты не сможешь!”, — визжит подсознание и, кажется, пытается грохнуться в обморок. Идиотизм.

Воздух густой и какой-то пластичный, будто резиной пропитанный.

Стайлз слышит, как парень (все еще его парень, ты помнишь?) шумно и быстро втягивает воздух ноздрями. Как дорожку кокса. Пауза. Приход.

— Что это значит?

У него голос сиплый и мешки под глазами. У него пока еще не жженные вены, и ни разу не было ломки. Он не пропадает по опустившимся притонам, но его невнятные дружки, о которых он никогда не говорит ни слова, с каждым днем все отвратней, все гаже.

Стайлз заебался.

Стайлз больше не хочет быть наивным лошком, которого трахают время от времени, а потом меняют на тусовку, на дозу и унюхавшуюся толпу оболдуев, среди которых их имена никто и не помнит. Но ведь Джексу плевать. Джексон Уиттмор всегда поступает лишь так, как он хочет.

Однажды он по какой-то неясной никому в Бейкон Хиллс прихоти захотел Стайза Стилински. Захотел и забрал. А потом увез с собой в Лондон.

— Я жду тебя сутками из всяких притонов. Жду,