КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471814 томов
Объем библиотеки - 691 Гб.
Всего авторов - 220019
Пользователей - 102244

Впечатления

Shcola про Корлов: Зомби и чудо-смартфон (Альтернативная история)

Обложка - полное говно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Ярыгин: Кентийский принц (Боевая фантастика)

Идиотизм художников. Надо принца в трусах рисовать и на битву отправлять. Это самая лучшая защита - трусы.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Эрленеков: Подземелья Конфренко (Боевая фантастика)

Мне книга понравилась. Почитайте, не пожалеете.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Щепетнов: Изгой (Боевая фантастика)

Хороший цикл, но недописаный. Возможно в планах автора закончить приключения попаданца в мире фентези.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vovik86 про Кузнєцов: Закоłот. Невимовні культи (Космическая фантастика)

Книга сподобалася. На мою думку, найкраще читати так, як пропонує автор.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Забытые имена (fb2)

- Забытые имена (пер. Б. Л. Кандель, ...) (а.с. Антология фантастики -2013) 1.76 Мб, 529с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Бруно Энрикес - Збигнев Простак - Алан Эдвард Нурс - Генри Д. Формен - Джером Биксби

Настройки текста:



Забытые имена (сборник)

Генри Бим Пайпер Универсальный язык

Марта Дейн остановилась и посмотрела на медно-красное небо. Пока она была внутри здания, ветер переменился и песчаный ураган, который раньше дул с пустынных нагорий на восток, теперь бушевал над Сиртисом. Солнце, увеличенное туманным ореолом, казалось великолепным красным шаром. Оно было почти такой же величины, как и солнце Земли.

Сегодня к вечеру тучи пыли осядут из атмосферы, добавив еще слой песка к той массе, под которой был погребен город вот уже пятьдесят тысяч лет.

Все вокруг было покрыто красным лёссом — улицы, площади, открытые участки парка. Слой красного песка совершенно скрывал небольшие постройки, которые под его тяжестью обвалились и оплыли. Камни, оторвавшиеся от высоких зданий уже после того, как рухнула крыша и развалились стены, тоже были покрыты красным лёссом. В том месте, где стояла Марта, улицы древнего города были на сто — сто пятьдесят футов ниже уровня современной поверхности, и проход, пробитый в стене дома, вел прямо на шестой этаж. Отсюда ей хорошо был виден лагерь, сооруженный на поросшей кустарником равнине, где некогда на берегу океана располагался морской порт. Теперь на месте океана простиралась впадина Сиртис. Сверкающий металл лагерных построек уже покрылся тонким слоем красной пыли. Она снова подумала о том, каким станет этот город, когда, затратив много времени и труда и переправив через пятьдесят миллионов миль космического пространства людей, оборудование и продовольствие, археологи завершат его раскопки. Они используют технику. Иначе ничего здесь не сделаешь. Нужны бульдозеры, экскаваторы, землечерпалки. Машины ускорят работу, но они не заменят человеческих рук. Она вспомнила раскопки Хараппы и Мохенджо-Даро[1] в долине Инда и старательных, терпеливых местных рабочих, простых и неторопливых, как и цивилизация, которую они открывали. Она могла бы перечесть по пальцам случаи, когда кто-либо из ее рабочих повредил в земле ценную находку. И если бы не эти низкооплачиваемые и безропотные люди, археологи не сдвинулись бы с места со времен Винкельмана. Но на Марсе не было таких рабочих. Последний марсианин умер пятьсот столетий назад.

В четырехстах ярдах слева от нее вдруг затрещал, как пулемет, пневматический молоток. Тони Латтимер, должно быть, выбрал здание и приступил к его обследованию.

Марта ослабила ремни кислородной коробки, перекинула через плечо аппарат, подобрала с земли чертежные инструменты, доску и зарисовки и двинулась вниз по дороге. Она обошла нагромождение камней и мимо развалин стены, торчащей из-под лёсса, и остовов уже пробитых зданий вышла к заросшей кустарником равнине, на которой стоял лагерь.

Когда Марта вошла в большую рабочую комнату здания № 1, там было человек десять. Она первым делом освободилась от своей кислородной ноши и закурила сигарету, первую с утра. Затем она оглядела всех присутствующих. Старый Селим фон Олмхорст (наполовину турок, наполовину немец), один из ее двух коллег-археологов, сидел в конце длинного стола, напротив стены, и курил большую изогнутую трубку. Он внимательно изучал какую-то записную книжку, в которой явно не хватало страниц. Девушка — офицер Технической службы Сахико Коремитцу низко склонилась над чем-то, освещенным ярким светом двух ламп. Полковник Хаберт Пенроуз, начальник отдела технического снабжения Космической службы, и капитан разведки Фильд слушали отчет одного из пилотов, возвратившегося из разведывательного полета. Две девушки из Службы сигнализации просматривали текст вечерней телепередачи, которая должна быть передана на «Сирано», лежащий на орбите, удаленной на пять тысяч миль от планеты, а оттуда уже через Луну на Землю. С ними сидел Сид Чемберлен, транспланетный корреспондент «Ньюс сервис». Он был штатским, как Марта и Селим, о чем свидетельствовали белая рубашка и синяя безрукавка.

Майор Линдеманн из инженерных войск с одним из своих помощников обсуждал какие-то проекты на чертежной доске. Марта с надеждой подумала, зачерпнув кружкой теплую воду, чтобы умыться, что они обдумывали план постройки будущего водопровода. Затем, захватив свои записки и зарисовки, она двинулась к концу стола, где сидел Селим. По дороге, как обычно, она остановилась около Сахико. Девушка японка занималась реставрацией того, что пятьсот столетий назад было книгой. Толстая бинокулярная лупа прикрывала ее глаза. Черный ремешок почти не выделялся на фоне гладких блестящих волос. Она осторожно по кусочкам собирала поврежденную страницу при помощи тончайшей иголочки, вставленной в медную оправу. Выпустив на секунду крошечную, как снежинка, частичку, Сахико подхватывала ее пинцетом и опускала на лист прозрачного пластиката, на котором восстанавливала страницу. Затем она обрызгивала ее закрепителем из маленького пульверизатора. Следить за ее работой было истинным наслаждением. Движения были точными и изящными, как взмах дирижерской палочки.

— Привет, Марта. Что, уже время коктейля? — спросила Сахико, не поднимая головы. Она боялась, что даже легкое дыхание может сдуть лежащую перед ней пушистую массу.

— Нет. Еще только пятнадцать тридцать. Я там все закончила. Не знаю, обрадует ли вас эта новость, но книг я больше не нашла.

Сахико сняла лупу и, прикрыв ладонями глаза, откинулась в кресле.

— Да нет. Мне нравится эта работа. Я ее называю микроголоволомкой. Но вот эта книга — просто мучение. Селим нашел ее в раскрытом виде. На ней была навалена какая-то тяжесть. Страницы почти совсем уничтожены. — Затем, после некоторого колебания, она сказала: — Но если бы можно было потом что-нибудь прочитать, после того как я закончу… — В голосе прозвучал легкий упрек.

И отвечая ей. Марта почувствовала, что невольно защищается.

— Когда-нибудь сможем. Вспомните, сколько времени понадобилось, чтобы прочитать египетские иероглифы уже после того, как нашли Розеттский камень.[2]

Сахико улыбнулась.

— Да, я знаю. Но был Розеттский камень. А на Марсе такого камня нет. Последнее поколение марсиан вымирало в то время, когда первый кроманьонский пещерный художник рисовал оленей и бизонов. И не было моста, который связывал бы две цивилизации, разделенные пятьюдесятью тысячами лет и пятьюдесятью миллионами миль космического пространства.

— Но мы найдем его. Ведь должно же быть что-нибудь, что даст нам значение нескольких слов, а с их помощью мы докопаемся до смысла других. Вполне вероятно, что мы не сумеем разгадать этот язык, но мы хотя бы сделаем первые шаги, а в будущем кто-нибудь продолжит нашу работу.

Сахико отняла руки от глаз. Она старалась не смотреть на яркий свет. Затем снова улыбнулась широкой дружеской улыбкой.

— Я верю, что так и будет. Я очень надеюсь. И будет просто замечательно, если вы первая сделаете это открытие, Марта, и мы получим возможность читать то, что писали эти люди. Тогда этот мертвый город вновь оживет, — улыбка медленно исчезала. — Но пока, кажется, нет никакой надежды.

— Вы не нашли больше картинок?

Сахико отрицательно покачала головой. Если бы она и нашла их, вряд ли это имело бы большое значение. Они нашли уже сотни картинок с надписями, но так и не могли установить связи между изображением и напечатанным текстом. Никто больше не сказал ни слова. Сахико опустила на глаза лупу и склонилась над книгой.

Селим фон Олмхорст оторвался от своих записей и вынул трубку изо рта.

— Все там закончили? — спросил он, выпуская дым.

— Все, как было намечено. — Она положила свои дневники и зарисовки на стол.

— Капитан Джиквел уже начал продувать здание сжатым воздухом с пятого этажа вниз. Вход там на шестом этаже. Как только он кончит продувание, будут включены кислородные генераторы. Я очистил ему место для работы.

Фон Олмхорст кивнул головой.

— Там было совсем немного дела, — сказал он. — А вы не знаете, Марта, какое следующее здание выбрал Тони Латтимер?

— Кажется, то высокое, с конической верхушкой. Я слышала, как он там просверливал канал для взрывателя.

— Ну что ж. Надеюсь, что хоть здесь нам повезет и мы хоть что-нибудь найдем.

Марсианские строения, которые они обследовали до сих пор, были нежилыми, и все содержимое их было начисто вывезено. Вещи, очевидно, постепенно растаскивали пока здание не было полностью опустошено. В течение столетий, по мере того как город умирал, шел процесс самоуничтожения. Она сказала об этом Селиму.

— Да. И мы всегда с этим сталкиваемся, за исключением, может быть, таких мест, как Помпеи. А вы видели хоть один римский город в Италии? К примеру возьмем хотя бы Минтурно.[3] Сначала жители разобрали одну часть города, чтобы привести в порядок другую, а после того как они покинули город, пришел новый народ и разрушил до основания то, что еще сохранилось от их предшественников. Даже камни обычно растаскивали для починки дорог. И этот процесс продолжался до тех пор, пока ничего не осталось от города, кроме следов фундамента. На сей раз нам повезло. Это одно из мест гибели населения Марса, а кроме того, здесь не было варваров, которые пришли бы позже и уничтожили все, что оставалось. Он не спеша докуривал трубку. — В ближайшие дни, Марта, я собираюсь взломать одно из зданий и посмотреть, что там было, когда умер последний из них. Вот тогда мы узнаем историю гибели этой цивилизации.

— Да, но если мы сможем читать их книги, то мы узнаем всю историю, а не только некролог. — Она молчала, не решаясь высказать вслух свои мысли. — Мы непременно в один прекрасный день узнаем это, — сказала она, наконец, и посмотрела на часы. — Я хочу до обеда еще немножко поработать над списками.

На мгновение на лице старого археолога промелькнуло недовольство. Он хотел что-то сказать, затем передумал и снова сунул трубку в рот. По выражению его лица Марта поняла, что разговор окончен. Старый археолог думал. Он считал, что она напрасно тратит время и силы — время и силы, принадлежащие экспедиции. Со своей точки зрения, он был прав, она это понимала. Но ведь в конце концов должны же быть какие-то пути к дешифровке. Марта молча повернулась и пошла к своему месту, устроенному в центре стола из упаковочных ящиков.

Фотокопии восстановленных книжных страниц и транскрипций надписей пачками лежали на столе вперемежку с тетрадями, в которые были выписаны слова. Марта села, закурила новую сигарету и взяла верхний листок из пачки еще не изученного материала. Это была фотокопия страницы, напоминающей титульный лист какого-то периодического журнала. Марта вспомнила. Она сама нашла эту страницу дня два тому назад в стенном шкафу в подвале здания, которое только что кончила обследовать. Она внимательно рассматривала снимок. Ей удалось установить, правда еще очень гипотетично, марсианскую систему произношения. Длинные вертикальные значки были гласными. Их было всего десять. Не очень много, принимая во внимание то, что существовали, по всей вероятности, отдельные буквы для обозначения долгих и кратких звуков. Двадцать начерченных горизонтально букв были согласными. Такие двойные звуки, как НГ, ТШ обозначались одной буквой. Было мало вероятно, что разработанная ею система произношения точно соответствовала марсианской. Однако она выписала несколько тысяч марсианских слов и могла все их произнести.

На этом все кончалось. Она могла произносить около трех тысяч слов, но их значение оставалось для нее тайной.

Селим фон Олмхорст считал, что она этого так никогда и не узнает. Так думал и Тони Латтимер и, не стесняясь, говорил об этом. Она была уверена, что и Сахико Коремитцу была того же мнения. Временами ей казалось, что они правы.

Буквы на странице, лежащей перед ней, начали вдруг съеживаться и танцевать — тоненькие изящные гласные с толстыми маленькими согласными. Они это проделывали теперь каждую ночь во сне. Были и другие сны, когда она читала по-марсиански так же свободно, как и на своем родном языке. Утром она лихорадочно пыталась вспомнить сон, но напрасно. Она зажмурилась и отвела глаза от страницы. Когда она снова взглянула на фотографию, буквы успокоились и встали на свои места.

Строчка наверху страницы состояла из трех слов. Они были подчеркнуты снизу и сверху. Было похоже, что так марсиане выделяли заглавие.

Мастхарнорвод Тадавас Сорнхульва — Марта прочитала про себя.

Она начала листать записную книжку, чтобы проверить, встречала ли она раньше эти слова, а если встречала, то в каком контексте. Все три слова она нашла в списках. Кроме того, там было отмечено, что мастхар и норвод были полнозначными словами, в то время как давас и вод играли служебную роль. Слово давас, очевидно, было каким-то значимым префиксом, а вод — суффиксом. Сорн и хульва тоже были значимыми корнями. Марсиане, по всей вероятности, широко пользовались словосложением для образования новых слов. Они наверняка издавали журналы, и один из этих журналов назывался Мастхарнорвод Тадавас Сорнхульва.

Она старалась представить себе, как мог выглядеть журнал. Может быть, он напоминал «Археологический ежегодник», а может быть, был чем-то вроде «Мира приключений».

Под заголовком на второй строчке стояли дата и номер выпуска. Они не раз находили разные предметы, пронумерованные по порядку, и поэтому Марта смогла установить цифры и определить, что марсиане пользовались десятичной системой счисления. Это был тысяча семьсот пятьдесят четвертый выпуск. Дома 14837: дома, должно быть, было названием одного из марсианских месяцев. Слово это встречалось ей уже несколько раз.

Она беспрестанно курила и сосредоточенно листала свои записи. Сахико с кем-то разговаривала, затем скрипнул стул в конце стола. Марта подняла голову и увидела огромного человека с красным лицом. На нем была зеленая форма майора Космической службы. Он сел рядом с Сахико. Это был Айвн Фитцджеральд, врач экспедиции. Он поднял пресс с книги, очень похожей на ту, которую реставрировала Сахико.

— Совсем не было времени, — сказал он в ответ на вопрос Сахико.

— Эта девушка Финчли все еще лежит, а диагноза я так и не могу поставить. Я проверял культуру бактерий, а все свободное время ушло на препарирование образцов для Билла Чандлера. Он, наконец, нашел млекопитающее. Похоже на нашу ящерицу. Всего в четыре дюйма длиной, но все же это самое настоящее теплокровное живородящее млекопитающее. Роет нору и питается здешними так называемыми насекомыми.

— Неужели здесь достаточно кислорода для таких животных? — спросила Сахико.

— Очевидно, достаточно у самой земли. — Фитцджеральд укрепил ремешок своей лупы и надвинул ее на глаза. — Он нашел этого зверька внизу, в лощине, на дне моря. Ха! Да эта страница совсем целая. — Он продолжал что-то бормотать вполголоса. Время от времени он приподнимал страницу и подкладывал под нее прозрачный пластикат. Работал он с необычайной четкостью. В его движениях не было изящества маленьких рук японки, которые двигались, как кошачьи лапки, умывающие мордочку. Здесь была точность ударов парового молота, раскалывающего орех. Полевая археология тоже требует четкости и осторожности движения. Но на работу этой пары Марта всегда смотрела с нескрываемым восхищением. Затем она снова вернулась к своим спискам.

Следующая страница, видимо, представляла собой начало статьи. Почти все слова были незнакомыми. У Марты Тсоздавалось впечатление, что перед ней страница научного, может быть технического журнала. Она была уверена, что это не беллетристика. Параграфы имели слишком внушительный и ученый вид!

Вдруг раздался торжествующий возглас Фитцджеральда:

— Ха! Наконец!

Марта подняла голову и посмотрела на него. Он отделил страницу книги и осторожно наложил сверху лист пластиката.

— Картинки? — спросила она.

— На этой стороне нет. Подождите минуту, — он перевернул лист. — И на этой ничего…

Он приклеил еще один лист пластиката с другой стороны, затем взял со стола трубку и закурил.

— Мне это дело доставляет удовольствие, а кроме того, это хорошая практика для рук. Так что я не жалуюсь. Но, Марта, вы серьезно думаете, что из всего этого можно будет хоть что-нибудь извлечь?

Сахико подняла пинцетом кусочек кремниевого пластиката, который заменял марсианам бумагу. Он был величиной в квадратный дюйм.

— Смотрите! На этом кусочке целых три слова, — проворковала она. — Айвн, вам повезло, у вас еще легкая книга! Но Фитцджеральда не так легко было отвлечь.

— Ведь эта чепуха совершенно лишена смысла, — продолжал он. — Это имело смысл пятьсот столетий назад, а сейчас все это ничего не значит.

Марта покачала головой.

— Смысл — не то, что испаряется со временем, — возразила она.

— И смысла в этой книге сейчас ничуть не меньше, чем когда-либо, но мы пока не знаем, как его расшифровать.

— Мне тоже кажется, что вся эта работа впустую, — вмешался в разговор Селим. — Сейчас не существует способов дешифровки.

— Но мы найдем их, — Марта говорила, как ей казалось, чтобы убедить себя.

— Каким образом? При помощи картинок и надписей? Да, но мы ведь уже нашли много картинок с надписями, а что они нам дали? Надпись делается для того, чтобы разъяснить картинку, а не наоборот. Представьте себе, что кто-нибудь, незнакомый с нашей культурой, нашел бы портрет человека с седой бородой и усами, распиливающего бревно. Он подумал бы, что надпись означает <Человек, распиливающий бревно>. И откуда ему знать, что на самом деле это <Вильгельм II в изгнании в Дорне?>

Сахико сняла лупу и зажгла сигарету.

— Я могу еще представить себе картинки, сделанные для разъяснения надписей, — сказала она, — такие, как в учебниках иностранных языков. Изображения в строчку и под ними слово или фраза.

— Ну, конечно, если мы найдем что-нибудь подобное… — начал Селим.

— Михаил Вентрис нашел что-то похожее в пятидесятых годах, — раздался вдруг голос полковника Пенроуза. Марта обернулась. Полковник стоял у стола археологов. Капитан Фильд и пилот уже ушли.

— Он нашел множество греческих инвентарных описей военных складов, продолжал Пенроуз. — Они были сделаны критским линейным письмом и сверху на каждом листке был маленький рисунок меча, шлема, треножника или колеса боевой колесницы. И эти изображения дали ему ключ к надписи.

— Полковник скоро превратится в археолога, — заметил Фитцджеральд. — Мы все здесь в экспедиции освоим разные специальности.

— Я слышал об этом еще задолго до того, как была задумана экспедиция. Пенроуз постучал папиросой о свой золотой портсигар. — Я слышал об этом еще до Тридцатидневной войны в школе разведчиков. Речь шла об этом в связи с анализом шифра, а не с археологическими открытиями.

— Анализ шифра, — проворчал фон Олмхорст. — Чтение незнакомого вида шифра на знакомом языке. Списки Вентриса были на известном языке, на греческом. Ни он и никто другой никогда не прочитали бы ни слова по-критски, если бы не была найдена в 1963 году греко-критская двуязычная надпись. Ведь незнакомый древний текст может быть прочитан только при помощи двуязычной надписи, причем один язык должен быть известным. А у нас что? Разве у нас есть хоть что-нибудь подобное. Вот, Марта, вы бьетесь над этими марсианскими текстами с тех пор, как мы высадились, то есть уже целых шесть месяцев. И скажите мне, вы нашли хоть одно слово, смысл которого был бы вам ясен?

— Мне кажется, что одно я нашла. — Она старалась говорить спокойно. — Дома — это название одного из месяцев марсианского календаря.

— Где вы нашли это? — спросил фон Олмхорст. — И как вы это установили?

— Смотрите! — она взяла фотокопию и протянула ему через стол. — Мне кажется, что это титульный лист журнала.

Некоторое время он молча рассматривал снимок.

— Да, — наконец, произнес он, — мне тоже так кажется. У вас есть еще страницы этого журнала?

— Я как раз сижу над первой страницей первой статьи. Вот здесь выписаны слова. Я сейчас посмотрю. Да, вот все, что я нашла. Я собрала все листы и тут же отдала Джерри и Розите снять копию, но внимательно я проработала только первый лист.

Старик поднялся, отряхнул пепел с куртки и подошел к столу, за которым сидела Марта. Она положила титульный лист и стала просматривать остальные.

— Вот и вторая статья на восьмой странице, а вот еще одна, — она дошла до последней страницы.

— Не хватает в конце двух страниц последней статьи. Удивительно, что такая вещь, как журнал, может так долго сохраняться.

— Это кремниевое вещество, на котором писали марсиане, видимо, необычайно прочное, — сказал Хаберт Пенроуз.

— По-видимому, в его составе с самого начала не было жидкости, которая могла бы со временем испариться.

— Меня не удивляет, что материал пережил века. Мы ведь нашли уже огромное количество книг и документов в отличной сохранности. Только люди очень жизнеспособной и высокой культуры могли издавать такие журналы. Подумать только… Эта цивилизация умирала в течение сотен лет, прежде чем наступил конец. Очень может быть, что книгопечатание прекратилось уже за тысячелетие до окончательной гибели культуры.

— Знаете, где я нашла журнал? В стенном шкафу в подвале. Должно быть, его забросили туда, забыли или не заметили, когда все выносили из здания. Такие вещи часто случаются.

Пенроуз взял со стола заглавный лист и стал внимательно его изучать.

— Сомневаться в том, что это журнал, нет оснований. — Он снова поглядел на заглавие. Губы его беззвучно шевелились: — Мастхарнорвод Тадавас Сорнхулъва. Очень интересно, что же все-таки это означает. Но вы правы относительно даты. Дома, кажется, действительно похоже на название месяца. Да, у вас есть уже целое, доктор Дейн!

Сид Чемберлен, заметив, что происходит что-то необычное, поднялся со своего места и подошел к столу.

Осмотрев листы «журнала», он начал шептать что-то в стенофон, который снял с пояса.

— Не пытайтесь раздувать это, Сид, — предупредила Марта. — Ведь название месяца — это все, что мы имеем, и бог знает, сколько времени понадобится для того, чтобы узнать хотя бы, что это за месяц.

— Да, но ведь это начало. Разве не так? — сказал Пенроуз. — Гротефенд[4] знал только одно слово «царь», когда начал читать древнеперсидскую клинопись.

— Но у меня ведь нет слова «месяц». Только название одного месяца. Всем были известны имена персидских царей задолго до Гротефенда.

— Это неважно, — сказал Чемберлен. — Людей там, на Земле, больше всего будет интересовать сам факт, что марсиане издавали журналы такие, как у нас. Всегда волнует то, что знакомо, близко. Это все делает марсиан реальнее, человечнее.

В комнату вошли трое. Они сразу же сняли маски, шлемы, кислородные коробки и начали освобождаться от своих стеганых комбинезонов. Двое из них были лейтенантами Космической службы, третий оказался моложавого вида штатским с коротко остриженными светлыми волосами, в клетчатой шерстяной рубашке. Это Тони Латтимер со своими помощниками.

— Уж не хотите ли вы мне сказать, что Марта, наконец, что-нибудь извлекла из всей этой ерунды? — спросил он, подходя к столу.

— Да, название одного из марсианских месяцев, — сказал Пенроуз и протянул ему фотокопию.

Тони едва взглянул на нее и бросил на стол.

— По звучанию вполне вероятно, но все же это не больше, чем гипотеза. Это слово может быть названием месяца с таким же успехом, как оно может означать «изданный» «авторизованный перевод» или еще что-нибудь в таком же роде. Сама мысль о том, что это периодический журнал, кажется мне дикой. — Тони всем своим видом показывал, что не хочет продолжать этот разговор. Затем он обратился к Пенроузу. — Я, наконец, выбрал здание, то высокое, с конусом наверху. Мне кажется, что оно внутри должно быть в хорошем состоянии.

Коническая верхушка не дает просачиваться пыли, а снаружи не видно никаких следов повреждения. Уровень поверхности там выше, чем в других местах: примерно на высоте седьмого этажа. Завтра мы пробьем там брешь, и, если вы сможете дать мне людей, мы сразу же приступим к обследованию.

— Какие могут быть сомнения, доктор Латтимер! — воскликнул полковник. — Я могу вам выделить около дюжины рабочих, кроме того, думаю, найдутся и еще желающие. А что вам нужно из оборудования?

— Около шести пакетов взрывчатки. Они все должны взорваться одновременно. Я нашел удобное место и просверлил отверстие для взрывателя. И, как обычно, фонари, кирки, лопаты и альпинистское снаряжение, если вдруг встретятся ненадежные лестницы. Мы разделимся на две группы. Никуда нельзя входить без опытного археолога. Следует даже создать три группы, если Марта сможет оторваться от составления систематического каталога своей ерунды, которым она уже давно занимается вместо настоящей работы.

Марта почувствовала, как что-то сдавило ей грудь. Она крепко сжала губы, готовясь дать волю вспышке накопившегося гнева, но Хаберт Пенроуз опередил ее.

— Доктор Дейн делает не меньшую и не менее важную работу, чем вы. Даже более важную, я бы сказал.

Фон Олмхорст был явно огорчен. Он бросил беглый взгляд на Сида Чемберлена и тут же отвел глаза. Он боялся, как бы разногласия среди археологов не получили широкой огласки.

— Разработка системы произношения, при помощи которой можно транслитерировать марсианские надписи, — огромный и важный вклад в дело науки, — сказал он. — И Марта эту работу сделала почти без посторонней помощи.

— И уж во всяком случае без помощи доктора Латтимера, — добавил полковник. — Кое-что сделали капитан Филд и лейтенант Коремитцу, я помогал немного, но все же девять десятых работы она сделала сама.

— Но все ее доказательства ни на чем не основаны, — пренебрежительно ответил Латтимер. — Мы ведь даже не знаем, могли ли марсиане произносить те же звуки, что и мы.

— Нет, это мы знаем, — раздался уверенный голос Айвна Фитцджеральда. — Я, правда, не видел черепов марсиан. Эти люди, кажется, очень заботились о том, как бы получше припрятать своих покойников. Но, насколько я могу судить по тем статуям, бюстам и изображениям, которые я видел, органы речи у них ничем не отличаются от наших.

— Ну хорошо, допустим, что все будет очень эффектно, когда имена славных марсиан, чьи статуи мы находим, прогремят на весь мир, а географические названия, если только нам удастся их прочитать, будут звучать изящнее, чем та латынь коновалов, которую древние астрономы разбросали по всей карте Марса, сказал Латтимер. — Я возражаю против бессмысленной траты времени на эту ерунду, из которой никто, никогда не прочтет ни слова, даже если Марта провозится с этими списками до тех пор, пока новый стометровый слой лёсса не покроет город, в то время как у нас так много настоящей работы и не хватает рабочих рук.

Впервые Тони высказался так многословно. Марта была рада, что это все сказал Латтимер, а не Селим фон Олмхорст.

— Вы просто считаете, что моя работа не настолько сенсационна, как, например, открытие статуй? — отпарировала Марта.

Она сразу же увидела, что удар попал в цель.

Быстро взглянув на Сида Чемберлена, Тони ответил:

— Я считаю, что вы пытаетесь открыть то, чего, как хорошо известно любому археологу, да и вам в частности, не существует. Я не возражаю против того, что вы рискуете своей профессиональной репутацией и выставляете себя на посмешище, но я не хочу, чтобы ошибки одного археолога дискредитировали всю нашу науку в глазах общественного мнения.

Именно это и волновало больше всего Латтимера. Марта готовилась ему возразить, когда раздался свисток и резкий механический голос в рупоре выкрикнул:

— Время коктейля. Час до обеда. Коктейли в библиотеке, здание номер четыре.

Библиотека, служившая одновременно местом всех собраний, была переполнена. Большинство людей разместилось за длинным столом, накрытым листами прозрачного, похожего на стекло пластиката, который сняли со стен в одном из полуразрушенных зданий.

Марта налила себе стакан здешнего мартини и подошла к Селиму, сидящему в одиночестве в конце стола. Они заговорили о здании, которое только что закончили обследовать, а затем, как всегда, вернулись к воспоминаниям о раскопках на Земле. Селим копал в Малой Азии царство хеттов,[5] а Марта в Пакистане — хараппскую культуру.

Они допили до конца мартини — смесь спирта и ароматических веществ, получаемых из марсианских овощей, — и Селим взял стаканы, чтобы наполнить их снова.

— Знаете, Марта, — сказал он, когда вернулся. — Тони в одном был прав. Вы ставите на карту свою научную репутацию и положение. Думать, что язык, который так давко мертв, может быть дешифрован, противоречит всем археологическим правилам. Между всеми древними языками было какое-то связующее звено. Зная греческий, Шампольон[6] мог прочесть египетские надписи, а при помощи египетских иероглифов изучен хеттский язык. Ни вы, ни ваши коллеги так и не смогли расшифровать иероглифы из Хараппы именно потому, что там не было преемственности. И если вы будете настаивать на том, что этот мертвый язык может быть изучен, это явно нанесет ущерб вашей репутации.

— Я слышала, как однажды полковник Пенроуз сказал, что офицер, который боится рисковать своей репутацией, вряд ли сохранит ее. Это вполне применимо и к нам. Если мы действительно хотим до чего-нибудь докопаться, приходится не бояться. Меня же гораздо больше интересует суть открытия, чем собственная репутация.

Она посмотрела туда, где рядом с Глорией Стэндиш сидел Тони Латтимер, что-то с жаром ей объяснявший. Глория медленно потягивала из стакана густую жидкость и внимательно его слушала. Она была основным претендентом на звание «Мисс Марс» 1996 года, если в моде будут пышногрудые, крупные блондинки. Что касается Тони, то его внимание к ней не ослабело бы, будь она даже похожей на злую колдунью из детской сказки. Причина заключалась в том, что Глория была комментатором федеральной Телевизионной системы при экспедиции.

— Да, я знаю, что это так, — сказал Селим, — и именно поэтому, когда меня просили назвать кандидатуру второго археолога, я назвал вас.

Кандидатура Тони Латтимера выдвинута университетом, в котором он работал. Очевидно, для этого было много всяких причин. Марта хотела бы знать всю историю дела. Она сама всегда стремилась быть в стороне от университетов с их путаной, сложной политикой. Ее раскопки финансировались обычно неакадемическими учреждениями, чаще всего музеями изобразительных искусств.

— У вас прекрасное положение. Марта, гораздо лучше, чем было у меня в ваши годы. Вы многого добились. И поэтому я всегда волнуюсь, когда вижу, как вы ставите все на карту из-за упорства, с которым пытаетесь доказать, что марсианские надписи можно прочесть. Но я не вижу, каким образом вы собираетесь это сделать.

Марта пожала плечами, допила остатки коктейля и закурила. Она вдруг почувствовала, что ей смертельно надоели разговоры о том, что она лишь смутно ощущала.

— Пока не знаю, как, но я сделаю это. Может быть, мне удастся найти что-нибудь вроде книжки с картинками, о которой говорила Сахико, детский учебник. Наверняка у них было что-то в этом роде. Ну, а если не книжку, то что-нибудь другое. Мы ведь здесь только шесть месяцев. Я могу ждать весь остаток жизни, если понадобиться, но когда-нибудь я все же найду разгадку.

— А я не могу так долго ждать, — сказал Селим. — Остаток моей жизни исчисляется всего несколькими годами, и когда «Скиапарелли» ляжет на орбиту, я вернусь на борту «Сирано» на Землю.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы уезжали. Ведь перед нами целый неизведанный археологический мир. На самом деле. Селим.

— Да, все это так, — он допил коктейль и посмотрел на свою трубку, как бы раздумывая, стоит ли курить до обеда, затем положил ее в карман. — Да, целый неизведанный мир. Но я стар, и он уже не для меня. Я истратил жизнь на изучение хеттов. Я могу разговаривать на языке хеттов, хотя и не вполне уверен, что хеттский царь Нуватталис одобрил бы мое современное турецкое произношение. Но здесь мне нужно заново изучать химию, физику, технику, научиться проверять прочность стальных балок и разбираться в берилло-серебряных сплавах, пластических массах, кремниевых соединениях. Я куда увереннее чувствую себя в изучении культур, при которых ездили в колесницах, бились мечами и только начинали осваивать обработку железа. Марс для молодых. А я лишь старый кавалерийский генерал, который уже не способен командовать танками и авиацией. У вас достаточно времени, чтобы как следует изучить Марс. А у меня его уже нет.

Марта подумала, что его репутация как главы хеттологической школы была вполне прочной и устойчивой. Но она тут же устыдилась своих мыслей. Ведь нельзя же ставить Селима на одну доску с Тони Латтимером.

— Я приехал сюда начать работы, — продолжал Селим. — Федеральное правительство считало, что это должно быть сделано опытной рукой. Теперь работы начаты, а уж продолжать их будете вы и Тони и те, кто прибудет на «Скиапарелли». Вы сами сказали, что это целый неизведанный мир. А ведь это лишь один город марсианской цивилизации. Не забывайте, что есть еще поздняя культура Нагорий и Строителей каналов. А сколько было еще рас, цивилизаций, империй вплоть до марсианского каменного века! — После некоторого колебания он добавил: — Вы даже не представляете, сколько вам предстоит узнать. И именно поэтому сейчас не время узкой специализации.

Все вышли из грузовика, разминая затекшие ноги. Перед ними было высокое здание, увенчанное странным конусом. Четыре фигурки, копошившиеся у стены, подошли к стоящему на дороге недалеко от здания джипу и сели в него. Машина медленно двинулась назад по дороге. Самая маленькая из четырех, Сахико, разматывала электрический кабель. Когда джип поравнялся с грузовиком, они вышли из машины. Сахико прикрепила свободный конец кабеля к электроатомной батарее. И тотчас же фонтан серого грязного дыма, смешанного с оранжевым песком, вырвался из стены здания. Через минуту последовал многоголосый гул взрыва. Марта, Тони Латтимер и майор Линдеманн взобрались на грузовик, который двинулся к зданию, оставив джип на дороге. Когда они подъехали ближе, то увидели, что в стене образовался довольно широкий пролом. Латтимер расположил взрывчатку в простенке между окнами. Оба окна были выбиты вместе со стеной и лежали в полной сохранности на земле.

Марта хорошо помнила, как они входили в самое первое здание. Один из офицеров Космической службы поднял с земли камень и бросил в окно, уверенный, что этого будет достаточно. Но камень отскочил обратно. Тогда он вытащил пистолет и выстрелил четыре раза подряд. Пули со свистом отскакивали, оставляя царапины. Кто-то пустил в ход скорострельное ружье. Здесь на Марсе все носили оружие, считая, что неизвестность полна опасностей. Однако и на этот раз пуля ударилась о стекловидную массу, не пробив ее. Пришлось прибегнуть к помощи кислородно-ацетиленового резака, и только через час стекло поддалось.

Тони пошел впереди, освещая дорогу фонарем. Они с трудом различали его измененный микрофоном голос.

— Я думал, мы пробили проход в коридор, а это комната. Осторожно. Пол почти на два фута понижается к двери. Здесь куча щебня от взрыва, — и он исчез в проломе. Остальные начали снимать с грузовика оборудование: лопаты, кирки, слеги, портативные фонари, аппараты, бумагу, альбомы для зарисовок, складную лестницу и даже альпинистские веревки, топоры и кошки. Хаберт Пенроуз нес на плече какой-то предмет, похожий на пулемет, который оказался электроатомным отбойным молотком. Марта выбрала для себя остроконечный альпинистский ледоруб, он мог одновременно служить и киркой, и лопатой, и палкой.

Стекла, в которые въелась тысячелетняя пыль, едва пропускали дневной свет. Луч, проникший через пробитую брешь, падал на пол светлым пятном. Кто-то из присутствующих поднял фонарь и осветил потолок. Огромная комната была совершенно пуста. Пыль толстым слоем лежала на полу и окрашивала в красный цвет некогда белые стены. Должно быть, здесь находилось большое учреждение, но не было никаких следов, указывающих на его назначение.

— Все начисто вывезено, до самого седьмого этажа, — воскликнул Латтимер.

— Ручаюсь, этажи на уровне улицы тоже полностью очищены.

— Их можно будет использовать под жилье и мастерские, сказал Линдеманн. Плюс к тому, что у нас есть. Мы разместим здесь всех со «Скиапарелли».

— Вдоль этой стены, кажется, размещалась электрическая или электронная аппаратура, — заметил один из офицеров Космической службы. — Здесь десять, нет, даже двенадцать отверстий. — Он провел перчаткой по пыльной стене, затем потер подошвой пол, где были следы проводки.

Двустворчатая гладко отполированная дверь была наглухо закрыта. Селим Фон Олмхорст толкнул ее, но дверь не поддалась. Металлические части замка плотно сомкнулись с тех пор, как дверь закрыли в последний раз. Хаберт Пенроуз поставил наконечник молотка на стык между двумя половинками двери, прижал его коленом и повернул выключатель. Молоток затрещал, как пулемет. Створки слегка раздвинулись, затем дверь снова захлопнулась. Целое облако пыли вырвалось им навстречу.

История повторялась. Почти каждый раз им приходилось взламывать двери, и поэтому у них был некоторый опыт. Щель оказалась достаточно широкой. Они протащили фонари и инструменты и прошли из комнаты в коридор. Около половины дверей, выходивших в него, были распахнуты.

Над каждой дверью стоял номер и одно слово Дарнхулъва.

Женщина-профессор естественной экологии из Государственного пенсильванского университета, которая добровольно вызвалась присоединиться к группе, осмотрев помещение, сказала:

— Знаете, я чувствую себя совсем как дома. У меня такое впечатление, что это учебное заведение, какой-то колледж, а это аудитория. Смотрите! Слово над дверью, очевидно, означает предмет, который здесь изучался, или название факультета. А эти электронные приборы устроены так, чтобы слушатели могли их видеть. Это, должно быть, наглядные пособия.

— Университет в двадцать пять этажей?! — усмехнулся Тони Латтимер. — Ведь такое здание могло бы вместить около тридцати тысяч студентов.

— А может быть, и было столько. Ведь в дни расцвета это был большой город, — сказала Марта, движимая желанием возразить Латтимеру.

— Да, но представьте себе, что творилось в коридорах, когда студенты переходили из одной аудитории в другую. Не меньше получаса нужно, чтобы попасть с одного этажа на другой, — он повернулся в Селиму фон Олмхорсту.

— Я хочу посмотреть верхние этажи. Здесь все пусто. Есть надежда, что, может быть, мы что-нибудь найдем наверху.

— Я пока останусь здесь, — ответил Селим. — Здесь будут ходить и носить вещи, и поэтому мы должны прежде хорошенько все обследовать и описать. А потом уже ваши ребята, майор Линдеманн, могут там портить.

— Ну хорошо, если никто не возражает, я возьму нижние этажи, — сказала Марта:

— Я иду с вами, — тут же откликнулся Хаберт Пенроуз. — И если нижние этажи не представляют археологической ценности, я использую их под жилые помещения. Мне нравится это здание. Здесь всем хватит места. Можно будет, наконец, не болтаться под ногами друг у друга.

Он посмотрел вниз. Здесь где-то в центре должен быть эскалатор. На стенах и на полу в коридоре тоже лежал толстый слой пыли. Большая часть комнат была пустой. Только в четырех нашли мебель, в том числе и маленькие столики со скамьями, напоминающие наши парты. Все это подтверждало предположение, что они находились в Марсианском университете. Эскалаторы для подъема и спуска были обнаружены с двух сторон большого вестибюля, затем они нашли еще один в правом ответвлении коридора.

— Вот так они переправляли студентов с этажа на этаж, — сказала Марта. — И держу пари, что мы найдем еще не одну такую лестницу.

Коридор кончился. Перед ними был большой квадратный зал. Слева и справа помещались лифты и четыре эскалатора, которыми еще можно было пользоваться как лестницей. Но не эскалаторы заставили всех присутствующих застыть от изумления. Все стены зала снизу доверху были покрыты росписью. Рисунки, потемневшие от пыли и времени, были не очень отчетливы. Марта попыталась представить себе, как они выглядели первоначально. Требовалась большая работа, чтобы очистить все стены. Но все же можно было разобрать слово Дарнхульва, написанное золотыми буквами на каждой из четырех стен.

Марта не сразу даже осознала, что перед ней целое полнозначное марсианское слово. Вдоль стен по ходу часовой стрелки развертывалась грандиозная историческая панорама.

Несколько одетых в шкуры первобытных людей сидели на корточках вокруг костра; охотники, вооруженные луками и стрелами, тащили тушу какого-то похожего на свинью животного. Кочевники мчались верхом на стройных скакунах, напоминающих безрогих оленей. А дальше — крестьяне, сеющие и убирающие урожай, деревни с глинобитными домиками, изображения битв, сначала во времена мечей и стрел, а затем уже пушек и мушкетов; галеры и парусные суда, а затем корабли без видимых средств управления, авиация. Смена костюмов, орудий и архитектурных стилей. Богатые, плодородные земли, постепенно переходящие в голые, мертвые пустыни, и заросли кустарника, время Великой засухи, охватившей всю планету. Строители каналов при помощи орудий, в которых легко узнать паровую лопату и подъемный ворот, трудятся в каменоломнях, копают и осушают равнины, перерезанные акведуками. Большая часть городов — порты на берегах постепенно отступающих и мелеющих океанов: изображение какого-то покинутого города с четырьмя крошечными человекообразными фигурками и чем-то вроде военного орудия посреди заросшей кустарником площади. И люди и машина казались совсем маленькими на фоне огромных безжизненных зданий. У Марты не было ни малейших сомнений. Слово «Дарнхульва» означало «История».

— Удивительно! — повторял фон Олмхорст. — Вся история человечества. И если художник изобразил правильно костюмы, оружие и орудия каждого из периодов и правильно дал архитектуру, то мы можем разбить историю этой планеты на эры, периоды и цивилизации.

— Даже можно считать, что такое деление соответствует нашему. Во всяком случае название факультета этого университета — Дарнхульва — точно соответствует названию «историческое отделение», — сказала Марта.

— Да, «Дарнхульва» — история. А ваш журнал был журналом Сорнхульва! — воскликнул Пенроуз. — У вас есть слово. Марта!

Марта не сразу осознала, что он впервые назвал ее по имени, а не «доктор Дейн».

— Мне кажется, что взятое отдельно слово хульва означает что-то вроде «наука», «знание», или «предмет», а в сочетании с другими словами оно эквивалентно нашему «логия». «Дарн» обозначает, очевидно, «прошлое», «старые времена», «события», «хроника».

— Это дает вам три слова. Марта, — поздравила ее Сахико. — И это ваше достижение.

— Но давайте не будем так далеко заходить, — сказал Латтимер, на сей раз без насмешки. — Я еще могу согласиться с тем, что «Дарнхульва» марсианское слово, обозначающее историю как предмет изучения. Я допускаю, что слово «хульва» — носитель общего значения, а первый элемент определяет его и дает ему конкретное содержание. Но связывать это слово со специфическим понятием, которое мы вкладываем в слово «история», нельзя, так как мы даже не знаем, существовало ли у марсиан научное мышление. — Он замолк, ослепленный голубовато-белыми вспышками «Клигетта» Сида Чемберлена. Когда прекратился треск аппарата, они услышали голос Чемберлена.

— Однако это грандиозно! Вся история Марса от каменного века и до самого конца — на четырех стенах! Я пока хочу заснять отдельные кадры, а затем мы все это покажем в телепередаче в замедленном темпе. И вы. Тони, будете комментировать по ходу действия, дадите истолкование сцен. Вы не возражаете?

Не возражает! Марта подумала, что если бы у него был хвост, то он бы завилял им при одной мысли об этом.

— Хорошо, друзья, но на других этажах еще, наверное, есть фрески, сказала она. — Кто хочет пойти с нами вниз?

Первыми вызвались Сахико и Айвн Фитцджеральд. Сид решил пойти наверх с Тони Латтимером. Глория тоже выбрала верхний этаж. Было решено, что большинство останется на седьмом этаже, чтобы помочь Селиму фон Олмхорсту закончить работу.

Марта медленно начала спускаться вниз по эскалатору, предварительно проверяя прочность каждой ступеньки своим топориком.

На шестом этаже тоже была Дарнхулъва — история военного дела и техники, судя по рисункам. Они осмотрели центральный зал и спустились на пятый этаж. Он ничем не отличался от шестого, только большой четырехугольный зал был весь заставлен пыльной мебелью и какими-то ящиками. Айвн Фитцджеральд неожиданно поднял фонарь. Росписи здесь изображали марсиан. По виду они почти ничем не отличались от жителей Земли. Каждый марсианин держал что-нибудь в руке книгу, пробирку или деталь научной аппаратуры. Все они были изображены на фоне лабораторий и фабрик, столба пламени или вспышки молнии. Над рисунками стояло уже знакомое Марте слово Сорнхульва.

— Марта, посмотрите на это слово! — воскликнул Айвн Фитцджеральд. — То же, что и в заглавии вашего журнала. — Он посмотрел на стену и добавил: — Химия и физика.

— Или и то и другое вместе, — предположил Хаберт Пенроуз. — Не думаю, чтобы марсиане так строго делили эти предметы. Смотрите! Этот старик с длинными усами, должно быть, изобретатель спектроскопа. Он его держит в руках, а над головой у него радуга. А женщина в голубом рядом с ним, наверное, что-то сделала в области органической химии. Видите над ней схемы молекулярных цепей? Какое слово передает одновременно идею химии и физики как единой дисциплины?

— Может быть, сорнхульва, — сказала Сахико. Если «хулъва» значит «наука», то слово «сорн» должно означать «предмет», «вещество» или «физическое тело». Вы были правы. Марта. Цивилизованное общество непременно должно оставить после себя хоть что-нибудь, свидетельствующее о его научных достижениях.

— Да, это должно стереть презрительную усмешку с лица Тони Латтимера, сказал Фитцджеральд, когда они спускались по неподвижному эскалатору на следующий этаж.

— Тони хочет стать крупной фигурой. А когда рассчитываешь на это, трудно примириться с мыслью, что кто-то может быть крупнее. Ученый, который первым начнет читать марсианские надписи, будет, без сомнения, самой крупной величиной в археологии нашего времени.

Фитцджеральд был прав. Марта сама не раз думала об этом, но последнее время она гнала от себя подобные мысли. Ей хотелось только одного — иметь возможность читать то, что писали марсиане, и узнать о них как можно больше.

Они спустились еще по двум эскалаторам и вышли в галерею, которая шла вокруг большого зала, расположенного на уровне улицы. В сорока футах под ними был пол. Они освещали внизу предмет за предметом — огромные скульптурные фигуры в центре, нечто вроде вагонетки с моторчиком, перевернутой, очевидно, для ремонта; какие-то предметы, напоминающие пулеметы и самострельные пушки; длинные столы, доверху заваленные пыльными деталями машин; коробки, клети для упаковки, ящики.

Они спустились и, с трудом пробираясь среди завала вещей, отыскали эскалатор, ведущий в подвальные помещения. Подвалов было три, один под другим. Наконец, они стояли у подножия последнего эскалатора на твердом полу, освещая портативными фонарями груды ящиков, стеклянных бочек, круглых металлических коробок, густо обсыпанных слоем порошкообразной пыли.

Ящики были из какой-то пластмассы. За все время работ экспедиции в городе им ни разу не попадались деревянные предметы. Бочки и большие круглые коробки были либо из металла, либо из стекла, вернее, из какой-то особой стекловидной массы. В этом же подвале они обнаружили несколько холодильников. При помощи топорика Марты и похожего на пистолет вибратора (его Сахикс> всегда носила на поясе) им удалось вскрыть дверь одно> из комнат. Они нашли там гору окаменелостей, которые когда-то были овощами. Тут же на полках лежали превратившиеся в кожу куски мяса. По этим остаткам, переданным ракетой в лабораторию на корабль, ученые легко смогут определить радиокарбонным способом, сколько лет назад прекратилась жизнь этого здания.

Холодильная установка, совершенно отличная от всех холодильников, которые когда-либо производила наша культура, работала на электрической энергии. Сахико и Пенроуз обнаружили, что аппарат включен. Он перестал действовать только после того, как был поврежден источник энергии.

Центральным подвальным помещением, видимо, тоже пользовались как хранилищем. Оно было разделено пополам перегородкой с дверью в середине. Они полчаса возились с этой дверью, пытаясь открыть ее, и готовы были уже послать наверх за специальными инструментами, как дверь неожиданно приоткрылась. Они протиснулись внутрь помещения.

Фитцджеральд, шедший впереди с фонарем, вдруг остановился, оглядел комнату и издал какое-то восклицание. Они с трудом разобрали слова, неясно доносившиеся через микрофон.

— Нет! Не может быть!

— Что случилось, Айвн? — спросила обеспокоенная Сахико, входя за ним. Он отодвинулся, пропуская ее.

— Смотрите, что здесь, Сахико! Мы должны все это реставрировать!

Марта протиснулась в комнату вслед за подругой, посмотрела вокруг и застыла на месте. Голова кружилась от волнения. Книги. Шкафы с книгами. Они тянулись вдоль всех стен до самого потолка на высоту до пятнадцати футов. Фитцджеральд и Пенроуз вдруг сразу громко заговорили. Марта слышала их возбужденные голоса, но не понимала ни слова. Они, должно быть, попали в главное хранилище университетской библиотеки. Здесь собрана вся литература исчезнувших обитателей Марса. В центре между шкафами Марта заметила квадратный стол библиотекаря и рядом лестницу, ведущую наверх.

Марта вдруг поняла, что она движется вслед за всеми к этой лестнице. Сахико сказала:

— Я самая легкая. Пустите меня вперед. — Должно быть, она говорила о металлической винтовой лестнице.

— Я убежден, что она абсолютно надежна, — сказал Пенроуз. — То, что мы так долго возились с дверью — лучшее доказательство прочности металла.

В конце концов Сахико настояла на своем, и ее пустили вперед. Она осторожно, совсем по-кошачьи, поднималась по ступенькам, которые, несмотря на их кажущуюся хрупкость, оказались очень прочными. Все по очереди последовали за ней. Комната наверху была точной копией той, которую они только что осмотрели, и вмещала не меньшее количество книг. Они решили не взламывать дверь, чтобы не тратить зря времени, вернулись обратно и по эскалатору поднялись в первый этаж.

Здесь были кухни, судя по электрическим плитам, на которых еще стояли горшки и кастрюли. Рядом с кухонными помещениями располагался огромный зал, где, по всей вероятности, находилась студенческая столовая, впоследствии переделанная под мастерскую. Как они и ожидали, читальный зал был на уровне улицы, прямо над книгохранилищем. Он тоже превращен в жилую комнату последними обитателями здания. В соседних, примыкающих к залу аудиториях они нашли множество баков, колб и дистилляционных аппаратов. Здесь, очевидно, была химическая лаборатория или мастерская; металлическая перегонная труба проходила через отверстие, пробитое в потолке на высоте семидесяти футов. Повсюду стояла пластмассовая мебель, такая, какую они прежде находили в других зданиях. Часть ее поломана и приспособлена для каких-то новых целей. В остальных комнатах первого этажа тоже находились ремонтные и производственные мастерские. По всей вероятности, промышленное производство продолжало существовать еще долгое время после того, как университет перестал функционировать.

На втором этаже размещался музей. Выставленные экспонаты едва различались за запыленными мутными витринами. Здесь же, видимо, находились административные учреждения. Двери большинства комнат были закрыты. Они не пытались их открыть. Комнаты, которые были открыты, тоже переоборудованы под жилье. Сделав необходимые зарисовки и набросав предварительные планы, чтобы в будущем приступить к более детальному обследованию, они двинулись в обратный путь.

Был уже полдень, когда они добрались до седьмого этажа.

Селима фон Олмхорста они нашли в большой комнате в северной части здания, где он занимался зарисовкой и фиксацией расположения отдельных вещей перед их упаковкой. Он велел мелом разделить пол на квадраты и пронумеровать их.

— Мы все уже сфотографировали на этом этаже, — сказал он. — У меня три группы, по количеству фонарей. Они делают обмеры и зарисовки. Мы надеемся все закончить к четырем часам, но, конечно, без завтрака.

— Вы быстро управились. Очевидно, сказывается руководство опытного археолога, — заметил Пенроуз.

— Это же ребячество! — почти с раздражением ответил старый ученый. — Ваши офицеры не такие уж неучи. Все они были в школах разведчиков или в училище по Уголовным расследованиям. Самые дотошные из археологов-любителей, которых мне когда-либо доводилось знать, были в прошлом либо военными, либо полицейскими. Но здесь не так уж много работы. Большинство комнат пустые или вот как эта: здесь немного мебели, битая посуда, обрывки бумаги. А вы нашли что-нибудь на нижних этажах?

— О да, — сказал Пенроуз, — загадочно улыбаясь.

— А как по-вашему. Марта?

Она начала рассказывать Селиму об их открытии. Остальные, будучи не в состоянии сдержать свое возбуждение, то и дело прерывали ее рассказ, фон Олмхорст слушал ее в немом изумлении.

— Но ведь этот этаж был почти полностью разграблен, как и здания, которые мы видели раньше, — произнес он, наконец.

— Те, кто разграбил это здание, здесь и жили, — ответил Пенроуз. — Они до самого конца пользовались электроэнергией. Мы нашли рефрижераторы, набитые едой, и плиты с обедом. Они, видимо, на лифтах спускали все необходимое с верхних этажей. Весь первый этаж превращен ими в мастерские и лаборатории. Мне кажется, что здесь было что-то вроде монастыря, как в средние века в Европе, вернее, такими могли бы быть монастыри, если бы те, что известны нам по средневековью, появились в результате гибели высокоразвитой в научном отношении культуры. Мы нашли большое количество пулеметов и легких самострельных пушек на первом этаже. Все двери там забаррикадированы. Люди, которые здесь жили, очевидно, пытались сохранить цивилизацию уже после того, как остальная часть планеты впала в состояние дикости. Я думаю, что время от времени им приходилось отражать набеги варваров.

— Вы, надеюсь, не собираетесь превратить это здание в квартиры для экспедиции, полковник? — обеспокоенно спросил Селим фон Олмхорст.

— Нет, что вы. Это здание — настоящая археологическая сокровищница. И более. Судя по тому, что я видел, здесь много нового и интересного для наших ученых-техников. Но вы постарайтесь поскорее все здесь закончить. Тогда я велю продуть сжатым воздухом нижние помещения, начиная с седьмого этажа. Мы поставим кислородные генераторы и электроустановки и пустим пару лифтов. Верхние этажи мы будем продувать постепенно, этаж за этажом, при помощи портативных установок и когда создадим нужную атмосферу, все проветрим и прожжем, вы, Марта и Тони Латтимер сможете приступить к систематической работе уже в спокойной обстановке. Я вам буду помогать все свободное время. Ведь это, пожалуй, самое важное событие в жизни нашей экспедиции.

Вскоре на седьмом этаже появился и Тони Латтимер со своей группой.

— Мне не все здесь ясно, — сказал он, подойдя. — Это здание было опустошено каким-то особым образом, не так, как другие. Ведь казалось бы, что вещи всегда начинают выносить с первого этажа, а потом уже принимаются за верхние. А здесь все наоборот. Они начали с верхних этажей. Оттуда все вывезено, но самый верх не тронут. Кстати, теперь я выяснил, для чего наверху конус. Это ветряная турбина, а под ней электрогенератор. Здание питалось собственной электроэнергией.

— А в каком состоянии генераторы? — спросил Пенроуз.

— Как обычно, всюду полно пыли, которая, конечно, набилась и под турбину, но мне кажется, что сама турбина в исправности. У них была энергия, и они могли пользоваться лифтом для переброски людей и вещей вниз. Я уверен, что так все и было, но некоторые этажи они не тронули. Тони замолчал и, казалось, усмехнулся под своей кислородной маской.

— Не знаю, должен ли я говорить об этом в присутствии Марты, но двумя этажами ниже мы наткнулись на комнату, где, по-видимому, находился справочный отдел библиотеки одного из факультетов. Там около пятисот книг. — В ответ раздался звук, напоминающий крик попугая. Это смеялся под шлемом своего скафандра Айвн Фитцджеральд.

Завтракали наскоро в библиотеке. За столом все время слышались возбужденные голоса. Хаберт Пенроуз и несколько офицеров, быстро покончив с едой, занялись обсуждением плана дальнейших работ. Около пятидесяти участников экспедиции были временно освобождены от работы на своих участках и направлены в университет. К вечеру обследование седьмого этажа было закончено; сделаны все необходимые обмеры, снимки и зарисовки. Росписи в центральном зале были покрыты специальным защитным брезентом. После этого группа Лорента Джиквелла принялась за работу. Решили герметически закупорить центральный зал. Инженер, молодой француз из Канады, весь вечер только тем и занимался, что разыскивал и заделывал вентиляционные отверстия. Было обнаружено, что клеть лифта в северной части здания шла до двадцать пятого этажа. Второй лифт центрального зала вел вниз. Таким образом соединились все этажи. Никто не решался испробовать древний лифт. Только к вечеру на следующий день специально спущенная ракета доставила лифтовую кабину и все необходимое оборудование, изготовленное в мастерских на корабле. К этому времени закончили продувание комнат сжатым воздухом. Были установлены электроатомные трансформаторы и включены кислородные генераторы.

Как-то утром, двумя днями позже. Марта работала в нижнем подвале, когда дверь кабины лифта открылась и из нее вышли два офицера Космической службы, они принесли дополнительные фонари. Марта не сразу поняла, что на пришедших не было кислородных масок и один из них даже курил. Она сняла шлем и маску, отстегнула коробку и осторожно вздохнула. Воздух был прохладным; пахло чем-то заплесневелым. Запах древности — первый запах Марса, который она почувствовала. Она зажгла сигарету. Легкое пламя горело спокойно, но табак попал в горло и сильно жег его.

В этот вечер пришло много народу: археологи, штатские научные сотрудники экспедиции, несколько офицеров, Сид Чемберлен и Глория Стэндиш.

Они уселись в пустых комнатах на складных стульях, которые принесли с собой. Офицеры установили электрические плитки и холодильник в старом читальном зале и оборудовали стойку и столы для завтрака. В течение нескольких дней в древнем здании было людно и шумно, но постепенно офицеры Космической службы, а вскоре и все остальные вернулись к своей прерванной работе. Нужно было продуть сжатым воздухом те из обследованных раньше зданий, в которых можно разместить пятьсот членов новой экспедиции. Прибытие ее ожидалось через полтора года. Еще не были закончены работы по расширению посадочной площадки для ракетных кораблей и сооружению резервуаров для технического топлива. Решили очистить древние городские водохранилища до того, как новое весеннее таяние снегов принесет воды в подземные акведуки, которые неправильно на Земле называли каналами.

Древние строители каналов, должно быть, предвидели, что наступит время, когда их потомки уже не будут в состоянии вести работы по очистке наземных каналов, и заранее позаботились об этом. Университет был почти полностью обитаемым, когда Марта, Селим и Тони с помощью нескольких офицеров Космической службы — большей частью девушек — и четырех штатских закончили основные работы.

Они начали с нижних этажей. Разделив весь пол на квадраты, целыми днями делали записи, зарисовки, снимки. Все образцы органических пород отправлялись в лабораторию на корабль для радиокарбонного анализа и датировки. Они открывали банки, кувшины и бутылки и всегда сталкивались с одним и тем же явлением: содержащаяся в них жидкость испарялась сквозь пористые стенки сосудов, если не было других отверстий. Повсюду, куда бы они ни заглядывали, встречали следы сознательной деятельности, неожиданно оборвавшейся и уже никогда не возобновившейся: тиски с зажатым в них куском железа, наполовину перерезанным; горшки и сковородки с окаменелыми остатками пищи; тонкий лист железа на столе, а рядом, под руками — ножи, предметы туалета и умывальники, незастеленные кровати, на которых лежало постельное белье, рассыпавшееся от прикосновения, но все еще сохранявшее очертания тела спящего; бумага и письменные принадлежности на столах создавали впечатление, что писавший вот-вот войдет и продолжит работу, прерванную на пятьдесят тысяч лет.

Все эти вещи как-то странно действовали на Марту. Ей казалось, что марсиане никогда не умирали, что они ходят вокруг и незаметно следят за каждым ее шагом, с неодобрением смотрят на то, как она трогает оставленные ими вещи. Они являлись к ней во сне вместо своих загадочных надписей. Сначала все работающие в здании университета заняли по отдельной комнате. Все были рады избавиться от излишнего шума, всегда царившего в лагере. Но Марта была рада, когда к ней через несколько дней вечером заглянула Глория Стэндиш, которая, извинившись, сказала, что ей очень тоскливо оттого, что не с кем даже перекинуться словом перед сном. На следующий вечер к ним присоединилась Сахико Коремитцу, а затем зашла девушка-офицер, чтобы почистить и смазать перед сном свой пистолет.

Остальные тоже почувствовали одиночество. У Селима фон Олмхорста появилась манера быстро и неожиданно оборачиваться, как будто он хотел увидеть кого-то, стоящего сзади. Как-то раз Тони Латтимер взял стакан со стойки, в которую превратили конторку библиотекаря в читальном зале, залпом выпил его и выругался.

— Знаете, как называется этот пункт? — спросил он. — Это археологическая <Мария Целеста[7]>. Это здание былообитаемо до самого конца, но какой был конец? Что с ними произошло? Куда они делись, черт возьми?!

— Я надеюсь, вы не ожидали, что они выстроятся на красном ковре и со знаменем в руках будут приветствовать нас криками: <Добро пожаловать, люди Земли>? — спросила Глория Стэндиш.

— Нет, конечно. Они умерли пятьдесят тысяч лет назад. Но если они были последними марсианами, почему мы не находим их тел? Кто похоронил их? — Он посмотрел на свой стакан из тонкого пористого стекла, взятый среди сотни таких же в шкафу наверху. Затем протянул руку к бутылке с коктейлем. — И все двери на уровне древней поверхности либо заколочены, либо забаррикадированы изнутри. Как же они выходили? И почему они ушли?

На следующий день за завтраком Сахико неожиданно нашла ответ на второй вопрос. Пять инженеров-электриков спустились с корабля на ракете, и Сахико провела с ними утро в верхнем этаже здания.

— Тони, я слышала, как вы утверждали, что генераторы были целыми, — начала она, бросив взгляд на Латтимера. — Вы ошиблись. Они в ужасном состоянии. И вот что произошло: подпорки ветряного двигателя подкосились, он рухнул и все там разрушил.

— Все могло случиться за пятьдесят тысяч лет, — ответил Латтимер. — Когда археолог говорит, что что-то в хорошей сохранности, это не обязательно означает, что остается только нажать кнопку — и все начнет действовать.

— Но вы не заметили, что катастрофа произошла, когда было включено электричество? — спросил один из инженеров, задетый высокомерным тоном Латтимера. — Там все сожжено, смещено и разорвано. Жаль, что мы не всегда находим вещи в хорошем состоянии даже с археологической точки зрения. Я видел на Марсе очень много интересных вещей, вещей, которые для нас дело будущего. Но все же понадобится не меньше двух лет, чтобы разобраться и восстановить в первоначальном виде все там, наверху.

— А не кажется ли вам, что кто-то уже пытался навести там порядок? — спросила Марта.

Сахико покачала головой.

— Достаточно только взглянуть на турбину, чтобы отказаться от этой попытки. Я не верю, что там возможно хоть что-нибудь восстановить.

— Но теперь понятно, почему они ушли. Им нужно было электричество для освещения и отопления. Ведь все их производство работало на электричестве. Они могли жить здесь только при наличии энергии. Без нее это здание, конечно, не могло быть обитаемым.

— Да, но для чего они забаррикадировали двери изнутри? И как они выходили? — снова спросил Латтимер.

— Для того, чтобы кто-то не ворвался и не разграбил весь дом. А тот, очевидно, запер последнюю дверь и по верёвке спустился вниз, — предположил Селим фон Олмхорст.

— Эта загадка меня как-то не очень волнует. Мы непременно что-нибудь обнаружим, что даст нам ответ на этот вопрос.

— Как раз тогда, когда Марта начнет читать по-марсиански, — усмехнулся Тони.

— Да, вот тогда мы и сможем все узнать, — серьезно ответил фон Олмхорст. И я не удивлюсь, если окажется, что они оставили записи, когда покидали здание.

— Вы серьезно начинаете думать о ее бесплодных мечтах как о реальной возможности. Селим? — спросил Тони. — Я понимаю, что это чудесная вещь, но ведь чудеса не случаются только потому, что мы ждем их. Разрешите мне процитировать слова знаменитого хеттолога Иоганна Фридриха: «Ничто не может быть переведено из ничего» или не менее знаменитого, но жившего позже Селима фон Олмхорста: <Где вы собираетесь достать двуязычную надпись?>.

— Да, но Фридрих дожил до того времени, когда был прочитан и дешифрован хеттский, — напомнил ему фон Олмхорст.

— И лишь после того, как была найдена хетто-ассирийская двуязычная надпись. — Латтимер всыпал в чашку кофе и добавил кипятку. — Марта, вы должны знать лучше, чем кто-нибудь другой, как мало у вас шансов. Вы несколько лет работали в долине Инда. А сколько слов из хараппы вы смогли прочесть?

— Но ни в Хараппе, ни в Мохенджо-Даро мы не находили университета с полумиллионной библиотекой.

— Ив первый же день, когда мы вошли в здание, мы установили значение нескольких слов, — добавил Селим.

— Но с тех пор вы больше не нашли ни одного слова. Вы с уверенностью можете сказать, что знаете общее значение отдельных слов, но ведь у вас несколько различных интерпретаций для каждого элемента слова.

— Но это только начало, — не сдавался фон Олмхорст. — У нас есть первое слово, как слово «царь» у Гротефенда. Я собираюсь прочитать хотя бы часть этих книг, если даже мне придется посвятить этому весь остаток своей жизни. И скорее всего так оно и будет.

— Как я понимаю, вы отказались от мысли уехать на «Сирано»? — спросила Марта. — Вы остаетесь здесь?

Старик кивнул головой.

— Я не могу уехать. Впереди слишком много открытий. Старому псу придется выучить много новых хитрых вещей, но отныне моя работа здесь-.

Латтимер был изумлен.

— Как, такой знаток, такой специалист, как вы! — воскликнул он. — Неужели вы хотите зачеркнуть все, чего достигли в хеттологии, и начать все снова здесь, на Марсе? Марта, если вы подбили его на это безумное решение, то вы просто преступница!

— Никто меня ни на что не подбивал, — резко сказал фон Олмхорст. — Не знаю, какого черта вы здесь говорите об отказе от всех достижений в хеттологии. Все, что я знаю об империи хеттов, было опубликовано и доступно каждому. Хеттологию постигла та же участь, что и египтологию: она перестала быть исследовательской, превратившись в кабинетную науку и чистую историю, а не археологию. Я же не кабинетный ученый и не историк. Я раскопщик, полевой исследователь, высококвалифицированный и искусный гробокопатель. А на этой планете столько раскопочной работы, что не хватит и сотни жизней. Глупо было бы думать, что я могу повернуться спиной ко всему этому и продолжать царапать примечания к книгам о хеттских царях.

— Но как хеттолог, вы могли бы на Земле получить все, что вы хотите. Ведь десятки университетов скорее согласились бы иметь вас, чем прославленную победоносную футбольную команду. Но нет! Вам этого мало, вы должны быть главным действующим лицом и в марсологии тоже, вы, конечно, не можете упустить такую возможность! — Латтимер с грохотом отодвинул стул, резко поднялся и почти выбежал из-за стола.

Марта сидела, не смея поднять глаз на товарищей. У нее было такое чувство, что на них вылили ушат грязи. Тони Латтимер, конечно, мечтал, чтобы Селим уехал на «Сирано». Марсология новая наука. И если Селим войдет в нее с самого начала, он принесет с собой славу знаменитого ученого. Главная роль, которую Латтимер уготовил себе, механически перейдет Олмхорсту. Слова Айвна Фитцджеральда звучали в ушах Марты: <Тони хочет стать крупной фигурой, а когда ты рассчитываешь на это, трудно примириться с мыслью, что кто-то может быть крупнее>. Теперь ей стало понятно презрительное отношение Латтимера к ее работе. Он не был убежден, что она никогда не сможет прочитать марсианской письменности. Напротив, он боялся, что она прочтет их в один прекрасный день.

Айвну Фитцджеральду, наконец, удалось выявить бактерию, которая вызвала заболевание девушки по имени Финчли. Он легко смог поставить диагноз. После тяжелой лихорадки больная начала медленно поправляться. Никто больше не заболел. Но Фитцджеральд так и не мог понять, откуда взялась бактерия.

В университете нашли глобус, сделанный, по-видимому, в то время, когда город был морским портом. Они установили, что город назывался Кукан или как-то иначе — словом, с тем же соотношением гласных и согласных.

Сразу же после этого открытия Сид Чемберлен и Глория Стэндиш начали давать телепередачи из Кукана, а Хаберт Пенроуз включил это название в свои официальные отчеты. Они нашли, кроме того, марсианский календарь. Год делился на более или менее равные месяцы, и один из них назывался Дома. Еще один месяц назывался Нор. Это слово входило в заглавие найденного Мартой научного журнала.

Зоолог Билл Чандлер все глубже и глубже забирался на морское дно Сиртиса. В четырехстах милях от Кукана и на пятнадцать тысяч футов ниже его уровня он подстрелил птицу, вернее, нечто, напоминающее нашу птицу. Она была с крыльями, но почти совсем без перьев. Это существо было скорее ползающим, чем летающим, если судить по общепринятой классификации. Билл с Фитцджеральдом очистили ее от редких перьев, сняли кожу, а затем расчленили туловище, отделяя мышцу за мышцей. Около трех четвертей тела занимали легкие. «Птица», несомненно, дышала воздухом, содержащим по крайней мере половину количества кислорода, необходимого для поддержания человеческой жизни, и раз в пять больше, чем его было в атмосфере вокруг Кукана.

Это открытие несколько ослабило интерес к археологии, но вызвало новый взрыв энтузиазма. Вся наличная авиация, состоящая из четырех геликоптеров и трех бескрылых разведывательных истребителей, была брошена на тщательное обследование бывшего глубокого морского дна.

«Биологическая» молодежь находилась все время в состоянии крайнего возбуждения и делала все новые и новые открытия во время каждого полета.

Университет был предоставлен археологам — Селиму, Марте и Тони. Последний совсем замкнулся и работал один. Научные сотрудники и военные из Космической службы, которые вначале помогали им, теперь совершали полеты на дно Сиртиса, чтобы выяснить, сколько там скопилось кислорода и какая жизнь там могла сохраниться.

Иногда заглядывала Сахико. Большую часть времени она помогала Фитцджеральду препарировать образцы. У них уже было пять или шесть экземпляров птиц и несколько рептилий. Еще раньше на дне Сиртиса Билл Чандлер нашел плотоядное млекопитающее с птичьими когтями размером с кошку. Самыми крупными образцами оказались животные, очень похожие на «кабана» со стенных росписей в большой Дарнхульве, и олень с рогом посреди лба, по виду близкий к газели.

Сенсацию вызвала находка одним из отрядов в морской впадине, лежащей на тридцать тысяч футов ниже Кукана, вполне пригодного для жизни человека воздуха. Все сняли маски. У одного из участников появились признаки легкой одышки, и его на руках с криками «ура» отнесли к врачу. Остальные же чувствовали себя превосходно. Теперь все заговорили о планете как о возможном месте обитания человечества. Но вскоре Тони Латтимер неожиданно вновь возродил интерес к прошлому Марса как среди членов экспедиции, так и у населения Земли.

Марта и Селим работали в музее на втором этаже, они стирали въевшуюся пыль со стеклянных ящиков, витрин, экспонатов и рельефных надписей. Тони обследовал так называемые административные помещения в другом крыле здания. Вдруг из мезонина ворвался в комнату молодой лейтенант и, почти задыхаясь от возбуждения, крикнул:

— Марта! Доктор Олмхорст! Где вы? Тони нашел марсиан.

Селим уронил в ведро тряпку, которую держал в руке. Марта опустила клещи на стеклянную витрину.

— Где? — спросили они разом.

— Там, в северной части. — Лейтенант уже пришел в себя и говорил спокойнее. — В маленькой комнате за «конференц-залом» дверь была заперта изнутри. Пришлось открывать ее резаком. Там и нашли. Восемнадцать человек. Все сидят вокруг круглого стола.

Глория Стэндиш, заглянувшая к ним во время второго завтрака, узнав новость, тотчас отправилась в галерею, где находился радиофон, и вскоре они услышали ее голос.

— …восемнадцать человек! Конечно, мертвые. Что за вопрос! Скелеты, обтянутые кожей. Нет. Я не знаю, отчего они умерли. Меня теперь совершенно не волнует, нашел ли Билл гиппопотама о трех головах. Сид? Как, вы еще не знаете? Мы нашли марсиан!

Она повесила трубку и бросилась вперед, Селим и Марта последовали за ней.

Марта хорошо помнила запертую дверь. Дри первоначальном осмотре здания они даже не сделали попытки открыть ее. Теперь дверь, обугленная с обеих сторон, лежала на полу в большом зале, фонарь стоял в задней комнате, освещая фигуры Латтимера и офицера Космической службы, стоящего у входа. Большую часть комнаты занимал стол, вокруг которого в креслах разместились восемнадцать мужчин и женщин — бессменных обитателей этой комнаты в течение пятидесяти тысячелетий. На столе стояли бутылки и стаканы. Если бы не яркий свет. Марта решила бы, что они просто задремали над своими бокалами. Один закинул ногу за ручку кресла и заснул вечным сном.

— Ну что вы на это скажете? — торжествующе воскликнул Тони Латтимер. Налицо массовое самоубийство. Заметили, что там в углах?

Тони осветил фонарем жаровни, сделанные из двух металлических коробок с отверстиями. Белая стена над ними совсем почернела от дыма.

— Это уголь. Я видел его следы и раньше вокруг горна в мастерской на первом этаже. Они закрылись изнутри, поэтому мы с таким трудом взломали дверь. — Он прошелся по комнате и заглянул в вентилятор.

— Забит тряпками, как и следовало ожидать. Должно быть, это все люди, которые здесь оставались. У них не было сил бороться. Они чувствовали себя старыми и усталыми. Привычный мир вокруг них умирал. И они собрались здесь, зажгли жаровню и пили до тех пор, пока не заснули навсегда. Теперь мы хоть знаем, что с ними произошло.

Сид и Глория постарались сделать все для создания шумихи. Население Земли жаждало новостей о марсианах. Находка комнаты, наполненной древними покойниками, примирила их с отсутствием живых марсиан. В этом даже было преимущество, так как у всех на Земле еще жила в памяти паника, которую вызвало нашествие Орсона Веллиса шестьдесят лет назад.

Герой дня Тони Латтимер пожинал плоды своей предусмотрительной дружбы с Глорией. Он без конца выступал по телевидению, принимая передачи с Земли. За один день, он стал самым знаменитым археологом в истории.

— Это мне нужно не для себя лично, — повторял он. — Это величайшее открытие для марсианской археологии. Нужно привлечь к нашему открытию интерес широкой общественности. Подать все в ярком свете. Селим, вы помните, в каком году лорд Кэрнарвон и Говард Картер нашли гробницу Тутанхамона?[8]

— Кажется, в двадцать третьем. Мне тогда было два года, — усмехнулся Селим. — Я как-то до сих пор не могу понять, что дало человечеству познание египтологии. Музеи расщедрились и отвели больше места для выставки египетских вещей, а Музейное управление выделило несколько дополнительных витрин. Очевидно, некоторое время было легче и с финансированием раскопок. Но не знаю, принесет ли в конечном итоге пользу весь этот ажиотаж.

— Я все же думаю, что один из нас должен вернуться на Землю, когда «Скиапарелли» выйдет на орбиту, — сказал Латтимер. — Я надеялся, что это будете вы. К вашему голосу прислушиваются. Одному из нас просто необходимо вернуться, чтобы рассказать о нашей работе общественности, университетам, федеральному правительству. Их нужно ознакомить с нашими достижениями и дальнейшими планами. Нам предстоит огромная работа, и мы не можем допустить, чтобы другие отрасли науки и так называемые практические интересы лишили нас поддержки в общественных и научных кругах. Я считаю, что мне нужно хотя бы на некоторое время поехать и посмотреть, что я смогу предпринять.

Лекции, организация общества марсианской археологии во главе с Антони Латтимером, доктором философии, единственным кандидатом на пост президента, ученые степени, поклонение широкой публики, высокое положение с внушительными титулами и жалованьем. Словом, все удовольствия, которые приносит слава.

Марта потушила сигарету и поднялась с места.

— Я еще должна сверить последние списки вещей, найденных в Хальвнхулъве, на биологическом факультете. Завтра я принимаюсь за Сорнхульву, а до этого хочу привести в порядок все материалы, чтобы можно было заняться ими уже более детально.

Именно от этого и хотел уйти Тони Латтимер — от тщательной, кропотливой работы. Пусть пехота пробирается по грязи, а награды достанутся командованию.

Неделю спустя Марта, почти закончив работу на пятом этаже, завтракала в читальном зале. К ней подошел полковник Пенроуз и спросил, чем она занимается.

— Я как раз думаю о том, сможете ли вы дать мне двух человек на часок, ответила она. — Мне нужно открыть две двери в центральном зале. Там, судя по плану нижнего этажа, находятся лекторий и библиотека.

— Могу предложить свои услуги. Я стал квалифицированным взломщиком, — он оглядел присутствующих. — Здесь Джеф Майлз. По-моему, он сейчас ничем особенно не занят. Для разнообразия не мешает потрудиться и Сиду Чемберлену. Надеюсь, вчетвером мы справимся с вашей дверью.

Он окликнул Чемберлена, который нес поднос к судомойке.

— Послушайте, Сид. Вы чем-нибудь заняты в ближайший час?

— Я собирался подняться на четвертый этаж и посмотреть, что там делает Тони.

— Бросьте! Тони выполнил свою норму по марсианам. Пойдемте лучше поможем Марте открыть пару дверей. Вполне вероятно, что мы найдем там целое марсианское кладбище.

Чемберлен пожал плечами.

— Ну что ж. Все равно у Тони ничего нового нет, а за этой заколоченной дверью кое-что может обнаружиться.

К ним подошел Джеф Майлз, капитан Космической службы в сопровождении лаборанта, который накануне спустился на ракете с корабля.

— Вам это должно быть интересно, Монт, — сказал он своему спутнику. Химический и физический факультеты. Пойдемте с нами.

Лаборант Монт Грантер охотно согласился. Он специально спустился с корабля, чтобы своими глазами увидеть находки.

Марта допила кофе, докурила сигарету и вышла вместе со всеми в зал. Захватив необходимые инструменты, они сошли на пятый этаж.

Дверь, ведущая в лекторий, была у самого лифта. С нее они и начали. При помощи специальных инструментов через десять минут им удалось приоткрыть дверь и войти внутрь. Комната оказалась совсем пустой, и, как в большинстве помещений за закрытой дверью, в нее набилось сравнительно мало пыли. Студенты, очевидно, сидели спиной к двери, лицом к низкому помосту. Ни столов, ни кафедры преподавателя в комнате не было. Две стены были испещрены рисунками и надписями. На правой стороне были изображены какие-то концентрические круги. Марта сразу же узнала в них схемы строения атомов. На левой стенке они увидели сложную таблицу цифр и слов, расположенных в две колонки.

— Это же атом бора! — сказал Грантер, указывая на правую схему. — Впрочем, не совсем. Они знали об электронном заряде, но изображали ядро в виде однородной массы. Никаких указаний на протоны и нейтроны нет. Держу пари, Марта, что, когда вы будете переводить их научные труды, вы обнаружите, что они считали атом неделимой частицей. Вот где кроется объяснение того, что вы до сих пор не находили следов использования атомной энергии.

— Это атом урана, — заметил капитан Майлз. Сид Чемберлен так и подпрыгнул.

— Вы в этом уверены? — спросил он. — Они были знакомы с атомной энергией! Ведь тот факт, что мы не находили картинок с изображением взрывов водородной бомбы в виде грибов, еще ничего не доказывает!..

Марта внимательно рассматривала стены. Эта мгновенная реакция Сида на все события раздражала ее. Услышав слово «уран», он тут же решил, что здесь не обошлось без атомной энергии.

Пока Марта, пыталась разобраться в расположении цифр и слов, она слышала, как Грантер сказал: <О да, Сид, вы крупный специалист. Но мы узнали о существовании урана задолго до того, как обнаружили его радиоактивные свойства. Уран был открыт на Земле в 1789 году Клапротом>.

Таблица на левой стене показалась Марте знакомой. Она пыталась вызвать в памяти обрывки знаний по физике, вынесенных из школы. Вторая колонка была продолжением первой. В каждой было по сорок шесть пунктов. Следовательно, каждый пункт…

— Может быть, они нарисовали уран, потому что у него самый большой в природе атом, — сказал Пенроуз. — Судя по этой картинке, можно твердо сказать, что они не изобрели Transuranics.[9] Студент подходил к этой таблице и мог указать внешний электрон любого из девяноста двух элементов.

— Девяносто два! Так вот что это такое. В таблице на левой стене было девяносто два пункта. Водород стоял под номером один. Теперь она знала, что он назывался Сарфальдсорн. Гелий шел вторым. Это был Тирфальдсорн. Она не помнила, какой элемент по таблице был третьим. Но по-марсиански это был Сарфальдавас. Слово «сорн» могло означать «вещество», «материя», но… «давас». Она думала о том, что же может означать это слово. Вдруг она быстро обернулась и схватила за руку Хаберта Пенроуза.

— Посмотрите сюда, — сказала она взволнованно, — и скажите, что вы об этом думаете? Может это быть таблицей элементов Менделеева?

Все обернулись и посмотрели на стену. Через минуту Монт Грантер заявил:

— Да, но если бы я хоть что-нибудь мог понять в этих каракулях!

Он был прав. Ведь он все это время был на корабле.

— Если бы вы могли читать цифры, вам бы это помогло? — спросила его Марта и начала записывать в блокноте арабские цифры и их марсианские эквиваленты. Это десятичная система, такая же, как у нас, — сказала она.

— Конечно, если это периодическая таблица элементов, то мне только нужны цифры. Большое спасибо, — добавил он, когда Марта вырвала листок и протянула ему.

Пенроуз знал цифры, и поэтому ему было легче разобраться в таблице.

— Девяносто два пункта. Первый номер, очевидно, порядковый, за ним стоит слово — название элемента, а затем атомный вес. Марта начала читать названия элементов. Я знаю водород и гелий, а что такое третий? Тирфальдавас?

— Литий, — сказал Грантер.

— Водород — один с плюсом, если этот двойной крючок плюс. Гелий — четыре с плюсом. Это верно. А литий — семь, это не совсем точно. Его атомный вес шесть целых девяносто четыре сотых. А может быть, эта вот штучка марсианский значок для минуса?

— Вы правы. Смотрите! Плюс — крючок, чтобы вместе повесить предметы, а минус в виде ножа, чтобы что-то отрезать. Это, конечно, стилизация, но все же это минус. Четвертый элемент кирадавас. Что это?

— Берилий. Атомный вес — девятка и крючок. На самом деле это девять целых и две сотых.

Сид Чемберлен, который был явно разочарован тем, что ничего не получается из истории о применении марсианами атомной энергии, не сразу понял новое открытие, но, наконец, оно дошло до него.

— Как, вы читаете! — воскликнул он. — Вы читаете по-марсиански!..

— Вы правы. Читаем прямо с листа, — сказал Пенроуз. — Я не могу разобрать двух слов после атомного веса. Они похожи на наши названия месяцев марсианского календаря. Что бы это могло означать, Монт?

Грантер задумался.

— После атомного веса должен стоять периодический номер, а затем номер группы. Но здесь ведь слова.

— А какие цифры для первого номера водорода?

— Период первый, группа первая. Один положительный заряд и один электрон внешней орбиты. Для гелия период первый. Он относится, к группе нейтральных элементов.

— Трав, Трав, Трав — первый месяц года. Гелий — Трав и Иенф. А Иенф восьмой месяц.

— Группа инертных элементов, очевидно, восьмая, третий элемент — литий. Это период первый, группа первая. Подходит?

— Вполне. Какой первый элемент в третьем периоде?

— Садим, номер одиннадцать.

— Правильно, это будет Крав, Крав.

Ясно, что названия месяцев — порядковые числительные от одного до десяти, написанные словами.

— Дома — пятый месяц. Это ваше первое марсианское слово, Марта, — сказал ей Пенроуз, — что значит «пять». Если слово «давас» означает «металл», а «Сорнхульва» — «химия» и «физика», то держу пари, что Талавас Сорнхульва буквально переводится «знание о металле», «металловедение», говоря другими словами. Я все думаю, что значит «Мастнарнорвод».

Марту удивило, что после стольких событий он так подробно помнит о ее работе.

— Что-нибудь вроде «журнал» или «обозрение», а может быть, «Ежегодник».

— Мы дойдем и до этого тоже, — сказала уверенно Марта. После сегодняшнего открытия ей казалось, что ничего нет невозможного. — Может быть, мы сможем найти. — Она остановилась. — Вы сказали: «Ежегодник». Я думала, что скорее это «Ежемесячник». Он ведь помечен определенным месяцем — пятым, и если «нор» десять, то <Мастнарнорвод может означать <Год — десятый>. Я почти уверена, что Мастнар окажется словом «год». — Она снова посмотрела на таблицу на стене. Ну хорошо. Теперь я могу записать эти слова и там, где можно, с переводом.

— Давайте устроим небольшой перерыв, — предложил Пенроуз, доставая сигареты, — и сделаем это как можно комфортабельнее. Джеф, сходите в соседнюю комнату и посмотрите, нет ли чего-нибудь вроде кафедры и скамеек.

Сид Чемберлен, пытаясь сдержать свои чувства, извивался, как будто на него напали муравьи. Наконец, он разразился довольно бессвязной речью.

— Вот это да! Это вам не резервуар и не животные. Это даже почище статуй и мертвых марсиан. Представляю, какую гримасу состроит Тони, когда увидит это. Вся Земля сойдет с ума после телепередачи. — Он повернулся к капитану Майлзу: — Джеф, будьте любезны, посмотрите, что там в комнате, а я пока скажу Селиму, Тони и Глории. Подождите, пусть они посмотрят.

— Не волнуйтесь, Сид, — предупредила его Марта. — Вы бы лучше дали нам просмотреть ваши записи, перед тем, как передавать их по телевидению на Землю. Ведь это только начало, и пройдут годы, прежде чем мы сможем читать книги.

— Это будет гораздо быстрее, чем вы думаете, Марта, — сказал ей Хаберт Пенроуз. — Мы все будем работать над этим. А телекопии материалов пошлем на Землю. Пускай ученые там потрудятся. Мы передадим им все, что сможем, все, что у нас есть: копии книг и ваши списки слов. Я убежден, что мы найдем еще таблицы по астрономии, физике, механике, в которых и слова будут эквивалентны нашим.

Марта была убеждена, что в библиотечных фондах, наверное, много таких вещей. Все их сейчас можно будет транслитерировать латинским шрифтом и арабскими цифрами. Первым делом надо поискать в библиотеке учебники по химии. По текстам, в которых встречаются названия элементов, можно будет установить значение новых слов. Ей самой придется заняться химией и физикой.

Сахико заглянула в комнату и остановилась в дверях.

— Могу я чем-нибудь помочь? — Заметив взволнованные лица, она спросила: Что случилось? Что-нибудь интересное?

— Интересное! — взорвался Сид Чемберлен. — Посмотрите сюда, Саки! Мы читаем надписи. Марта открыла способ чтения марсианской письменности. — Он схватил капитана Майлза за руку. — Пошли, Джеф, я хочу позвать всех остальных. — Слышно было, как он не переставая трещал, когда они шли по коридору. Сахико поглядела на надпись.

— Это правда? — спросила она, и вдруг, прежде чем Марта успела открыть рот, бросилась к ней и крепко ее обняла. — Это правда! Я вижу, что правда! Вы читаете! Я так рада!

Марте пришлось объяснить все сначала, когда пришел Селим фон Олмхорст.

— Но, Марта, вы абсолютно уверены в этом? Вы хорошо знаете, что открытие способа дешифровки надписей для меня не менее важно, чем для вас. Но все же, где у вас уверенность, что эти слова означают водород, гелий, кислород? И откуда вы знаете, что их таблица элементов была такая же, как наша?

Грантер, Пенроуз и Сахико посмотрели на него с удивлением.

— Это не только марсианская таблица элементов. Никакой другой быть не может, — почти возмущенно ответил Монт Грантер. — Смотрите! У атома водорода один протон и один электрон. И если бы было больше, то это был бы не водород, а какой-то другой элемент. А водород на Марсе ничем не отличается от водорода Земли, альфы Центавра или даже другой Галактики.

— Только поставьте цифры в правильном порядке, и любой студент-первокурсник сможет сказать, какие элементы они обозначают, — сказал Пенроуз.

— Во всяком случае, он должен это знать, чтобы сдать зачет.

Старик покачал головой и улыбнулся.

— Я бы не сдал зачет. Я этого не знал или во всяком случае не сразу понял. Первое, что я сделаю: это попрошу прислать мне со «Скиапарелли» набор учебников по химии и физике, предназначенных для способного десятилетнего ребенка. Как оказалось, марсиологи должны знать множество вещей, о которых ни хеттрлоги, ни ассириологи никогда даже не слыхали.

Тони Латтимер пришел к концу рассказа Марты. Он поглядел на стены и, узнав, что произошло, подошел к Марте и пожал ей руку.

— Вы действительно добились своего. Марта. Вы нашли, наконец, свою двуязычную надпись. Я не верил, что это возможно. Разрешите мне вас поздравить.

Очевидно, он решил таким образом загладить все их прошлые расхождения. Он собирался домой, на Землю, где его ждала слава. Может быть, и это заставило его переменить свою тактику. Во всяком случае дружба Тони для Марты значила так же мало, как и его насмешки.

— Да, такую вещь мы можем показать миру, и это оправдает все затраты и времени и денег на археологические работы на Марсе. Когда я вернусь на Землю, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этому достижению было отдано должное.

— Я думаю, нам не нужно так долго ждать, — сухо сказал Хаберт Пенроуз. Завтра я посылаю официальный отчет, и уж можете быть уверены, что сполна будет отдана дань достижениям доктора Дейн, и не только этому открытию, но и всей ее прежней работе, которая сделала его возможным.

— И вы можете добавить, — сказал Селим фон Олмхорст, — что работа была сделана, невзирая на сомнения и даже неодобрительное отношение со стороны ее коллег, к которым, должен признаться к моему глубокому стыду, принадлежал и я.

— Вы говорили, что мы должны найти двуязычную надпись. В этом вы были правы.

— Но это лучше, чем двуязычная надпись, — вмешался в разговор Хаберт Пенроуз. — Археология до сих пор имела дело только с донаучными культурами, а физика — универсальный язык для всех мыслящих существ.

Гордон Джайлс На Меркурии

I. Первая встреча

Алло, Земля!

Говорит экспедиция на Меркурий по эфирному радиокоду. Радист Джиллуэй на ключе.

Пятьдесят пятый день после отлета с Земли

Карсен, наш механик, сообщил, что может легко рассчитать посадку по марсианским данным. Притяжение на Меркурии немного меньше, чем на Марсе, около двух пятых земного. Тарнэй, штурман, опустил нас по спирали на большую ровную площадку из гладкого вещества, похожего на застывшую лаву. Мы еще не выходили, так как не имеем сведении о здешней температуре и атмосфере.

Ну, вот мы и на Меркурии, самой малой из девяти планет. Действительно, две из лун Юпитера — Ганимед и Каллисто — крупней Меркурия, как говорит Маркерс, наш астроном. А спутник Сатурна — Титан — несколько меньших размеров. Меркурий также имеет честь быть ближе всех к Солнцу — в среднем около тридцати шести миллионов миль. Мы закрыли шторками иллюминаторы со стороны Солнца, иначе бы ослепли.

Из других иллюминаторов нам открывается мир не только до крайности странный, но и определенно негостеприимный: неровные каменистые поля, обрывистый горный хребет вдали, гладкие лавовые плато. Никаких признаков жизни. Горизонт близкий, но, очевидно, Меркурий — пустынный и дикий мир. Мы ожидали этого, но надеялись все же встретить и другое.

Не знаем, радоваться или нет тому, что мы здесь. Пятьдесят пять дней полета в черной, однообразной пустоте — это довольно трудные испытания. Но и пейзаж Меркурия — царство мрака и хаоса.

Однако мы прилетели сюда для научных исследований. Через четыре месяца, когда наступит благоприятный момент для старта на Землю, мы улетим. И я полагаю, что многие из нас теперь уже думают об этом.

Через пять минут после посадки капитан Атвелл созвал всех.

— Ребята, — сказал он, — я решил, что на этот раз мы никому не позволим захватить нас врасплох, как это было на Марсе и Венере. Будем работать осторожно, поняли?

Все кивнули. Трое из нас, не считая капитана Атвелла, были в экспедициях на Марсе и Венере: геолог Парлетти, Маркерс и я. Двое были только на Венере: Тарнэй и Карсен. Всего в экипаже корабля было десять человек. Четверо из них новички: Робертсон, фон Целль, Линг и Суинертон — археолог, химик, физик и биолог.

На деле, капитан Атвелл говорил для новичков, необстрелянных людей. Почувствовав это, Линг ответил за всех:

— Мы будем осторожны, капитан. — И прибавил своим мягким голосом: — Мудрая китайская пословица гласит: «Глупец видит опасность, но когда смеется над ней, то смеется в последний раз».


Только что получено известие от Второй Марсианской экспедиции, переданное через Землю. Спасибо за поздравление, Марс. Мы рады, что как первооткрыватели сделали для вас что-то, хотя и немногое, и это помогло вам совершить удачную посадку на планету.


Продолжу завтра. Батареи сели за время перелета.

День пятьдесят шестой

Химик фон Целль нашел атмосферу, но очень разреженную. За все время перелета мы старались догадаться, будет ли она плотнее, чем на Луне. Поскольку это так и есть, то теория Маркерса может быть и верной. Он говорит, что на Ночной стороне есть большие количества замерзших газов, каким-то образом попадающих на Дневную сторону.

Мы же находимся в Сумеречной зоне, которая была названа так в литературе прошлого столетия. Продолжительность оборота Меркурия вокруг оси равна периоду оборота его вокруг Солнца. Это для нас — единственное в своем роде впечатление. Одна сторона вечно обращена к пылающему Солнцу. Другая вот уже неисчислимые века окутана тьмой. Узкая промежуточная полоса, где вечный день сливается с вечной ночью, погружена в постоянные сумерки. Это единственная возможная зона для посадки. Слева от нас — адский зной, справа — ужасающий холод.

Мы вышли сегодня, надев скафандры. Воздухом Меркурия дышать нельзя: он насыщен горячими, ядовитыми парами.

Линг заранее предупредил нас о температуре — около 177 градусов по Фаренгейту (81 градус Цельсия). Атмосфера была суха и разрежена, но в скафандрах это не чувствовалось.

Испробовав свои физические силы, мы нашли, что можем взлетать на все двадцать футов. Новички получили от этого больше забавы, чем ветераны. Слабое притяжение нам впервые довелось испытать еще на Марсе. Визоры наших шлемов снабжены темными стеклами, защищающими от яркого света и блеска. Солнце выглядело здесь огромным желто-красным шаром, наполовину скрытым за горизонтом. Он висит почти без движения уже сотни веков. Начинаешь думать, что здесь ничто не меняется, тогда как на Земле идет эволюция.

— Здесь можно, наконец, понять, что такое Вечность, — определил Линг. Его тонкий голос в наушниках шлема звучал почти торжественно.

Но мы ошиблись. Перемены есть и здесь. Пока мы наблюдали, произошло странное явление. Горный хребет между нами и Солнцем начал медленно таять! Да, вершины постепенно заскользили по склонам, как вода. Но это не вода. Это свинец, сказал нам Парлетти, свинец, плавящийся под свирепыми лучами Солнца. К счастью, в Сумеречную зону попадают только наклонные, более слабые лучи.

Парлетти расширил свою теорию. На Меркурии с его разреженной атмосферой процессы выветривания крайне малы. Большинство металлов находится в самородном состоянии, как они застыли миллионы веков назад. Свинец плавится там, за краем Сумеречной зоны. Еще дальше — пылающая Дневная сторона, должна быть сущим адом с расплавленными озерами висмута, олова, галлия и всех легкоплавких металлов.

Парлетти оценивает максимальную температуру Дневной стороны в 700 градусов по Фаренгейту.[10] Мы не можем даже и думать об исследованиях там. Человеку никогда не удастся разведать раскаленную Дневную сторону, разве что лишь в специально оборудованных кораблях. Таким образом, по мнению Парлетти, Меркурий — это огромный склад сплавов и чистых металлов.

Но вдруг Тарнэй вскрикнул, и мы тотчас ощутили, как твердая почва под ногами заколебалась. То, что мы считали камнем, оказалось металлом, и этот металл начал плавиться!

Капитан Атвелл поторопил нас к кораблю. Включив кормовые двигатели, мы перелетели на полсотню миль к Ночной стороне. Только что покинутый нами участок медленно сползал вниз, колыхаясь и вздуваясь пузырями. Мы уже были в безопасности, защищаемые слабыми холодными токами воздуха с Ночной стороны. Плато состояло, очевидно, из галлия — металла, плавящегося при температуре ниже кипения воды.

Таковы впечатления от первого дня на Меркурии. Сможем ли мы здесь когда-нибудь почувствовать себя в безопасности? Каждую минуту металлическая почва под ногами может расплавиться и поплыть.

День пятьдесят седьмой

В прошлую ночь, нашу искусственную двенадцатичасовую ночь, шел град. Только состоял он из металлического висмута. Парлетти и Маркере обдумывают, что это значит. После целого дня споров и наблюдений Солнца они объяснили нам. Меркурий обладает либрацией — то есть он слегка покачивается. За один период обращения он подставляет Солнцу немного больше половины своей поверхности. И вследствие такого качания Сумеречная зона постоянно смещается. Каждые сорок четыре дня, полупериод обращения, Сумеречная зона ползет на сотню миль к солнечной стороне, потом на то же расстояние в обратную сторону. Но полоса миль в десять остается постоянной. Значит, эта узкая десятимильная полоска наиболее безопасная область, на которую незначительно влияют смены зноя и холода.

Парлетти уверил нас, что здесь нам будет хорошо. Мы можем оставаться четыре месяца, не опасаясь ни расплавления почвы под ногами, ни возвращения холода. Висмутовые лары с плавящихся гор были увлечены к Ночной стороне. Встретив холодный воздух, они осели. В сущности, нет никакой разницы с водяными дождями на Земле.

Капитан Атвелл вздохнул свободнее. В конце концов можно оставаться в этой десятимильной полоске, не бегая постоянно от расплавленных волн. Здесь мы нашли впадину поблизости и сложили в нее барабаны с горючим, а сверху засыпали их обломками камней.

Наконец наше горючее было надежно защищено от всяких случайностей, особенно от зноя. Мы работали весь денъ, но почти не устали, благодаря малому притяжению. Кожа у нас, на открытых местах, потемнела, как никогда, хотя мы еще в полете проводили сеансы ультрафиолетового облучения.


Спасибо за музыкальную программу, Земля. Она слышна здесь ясно, как звон колокола.


Селенобатареи нашей рации заряжаются при здешнем постоянной освещении хорошо, даже лучше, чем на Марсе. Я отключил солнечное зеркало, так как тока у меня больше, чем нужно.

День пятьдесят восьмой

Мы не пробовали разбить лагерь вне корабля, так как пробудем здесь только четыре месяца и вполне можем выдержать такой короткий срок в тесных каютах. На Марсе и Венере, где предстояло пробыть два года, или четырнадцать месяцев, мы нуждались в более просторном жилище.

Наше положение кажется прочным: у нас есть пища, вода и воздух — всего этого больше, чем на четыре месяца. Капитан Атвелл приказал продолжать наши исследования.

Парлетти бродит кругом в радиусе мили со своими неизменными приборами. На Марсе он нашел насыщенный золотом песок, на Венере — радиоактивные породы. А здесь он вернулся с сумкой, полной золота, платины, таллия и других драгоценных и редких металлов. Он предсказывает, что Меркурий станет центром межпланетной металлургической промышленности.

Маркерс поставил свой телескоп и ищет гипотетический Вулкан — планету с орбитой еще меньшей, чем у Меркурия. Пробуя всевозможные светофильтры, он методически обшаривает весь участок вокруг Солнца. Если найдет что-либо, сказал он, то будет удивлен, как никто в мире. Он хочет доказать раз и навсегда, что Вулкана нет.

Тарнэй и Карсен исследуют кору Меркурия геофизическими методами. Они пытаются объяснить либрацию планеры тем, что одна ее половина тяжелее другой.

Фон Целль с истинно немецкой педантичностью составляет список всех необычных меркурианских сплавов, созданных здесь лабораторией Природы. Он надеется открыть такие, которыми промышленность Земли могла бы воспользоваться.

Линг измеряет невидимые корпускулярные потоки, идущие от Солнца. Эти ливни нарушают радиосвязь с Землей и порождают полярные сияния. На Меркурии они окружают каждую вершину ореолом невероятных цветовых эффектов. В ярком солнечном блеске ореолы эти невидимы невооруженному глазу. Но Линг делает снимки со специальными цветными фильтрами.

Поль Суинертон оказался таким же ярым биологом, какими были его братья Чарлз и Ричард. Один из них погиб в экспедиции на Венеру, другой — на Марсе. Но у них перед смертью, по крайней мере, было что исследовать. Здесь же, как горько жалуется Суинертон, нет даже микробов!

Робертсону, археологу, еще хуже. Если нет растений или насекомых, то не может быть и высших форм жизни — ни разумных существ, ни погибших цивилизаций. Совсем недавно, когда мы обедали, он задал неожиданный вопрос:

— А где пирамиды?

Все мы понимаем, чего здесь не хватает. На Марсе и Венере мы видели пирамиды, построенные древними марсианами. Надписи на пирамидах неясно говорят о существовании этих сооружений и на Меркурии. Мы были бы удивлены, если бы не нашли их здесь.

Робертсон просил капитана Атвелла позволить ему провести разведку на территории, находящейся за пределами видимости с корабля. Атвелл поджал губы, но определенного ответа не дал. Следуя своей политике осторожности, он, вероятно, еще не хочет рисковать, проводя исследования в незнакомых местах. Ему хочется вернуть всех на Землю живыми.


Алло, Марсианская Вторая! Получили ваше сообщение. Рады слышать, что вы остановили атаку боевых муравьев своей световой пушкой. Будь в то время одна такая и у нас, мы не потеряли бы Прузетта и Крукшенка. Если вы найдете их могилы с флагом Земли, нарисованным на насыпи, сообщите нам. Они умерли героями.

День пятьдесят девятый

Замечательные новости, Земля! Два больших сюрприза. Нет, только один, так как пирамиду мы, в конце концов, ожидали. Другой сюрприз — жизнь.

Под нажимом Робертсона и Суинертона капитан Атвелл согласился на разведку сегодня утром. Он сам пошел с ними, дабы уравновесить их неопытность своей мудростью ветерана.

Они шли параллельно нашей широте Сумеречной зоны, сделав за пять часов около пятидесяти миль. На Меркурии можно двигаться быстрее, чем кенгуру. Они нашли пирамиду, воздвигнутую на холме и четко выделявшуюся на освещенном фоне. Увидев ее, Робертсон вскрикнул и стремительно помчался туда, но остановился, когда капитан Атвелл резко окликнул его. Они осторожно подошли. Никогда не угадаешь, откуда ждет тебя опасность.

Но здесь никакой опасности не было. Пирамида была древней и покинутой. Робертсон смотрел на нее с благоговением. Здесь были марсиане до нас. Двадцать тысяч лет назад, говорит Робертсон. В этом чувствовалась странная тайна. Голуэй со своими экспертами на Земле отчасти разгадал таинственные надписи с Венеры и Марса. Мы знаем теперь, что марсиане заселяли Солнечную систему и странствовали по ней еще десять тысяч лет назад. Но что потом случилось с ними? Почему они так внезапно исчезли, оставив только свои почти что вечные пирамиды?

Ответ может находиться именно в найденной нами пирамиде. Но Атвелл оттащил Робертсона прочь. В следующий раз: сейчас в баллонах осталось слишком мало воздуха. Но в этот миг Суинертон издал дикий вопль, услышанный и мною по радио.

Обходя пирамиду, они наткнулись за нею на нечто другое — на длинную, глубокую лощину, лежащую в полной тени. По краям росли лишайники. Суинертон опустился на колени и вцепился в них обеими руками. Первые признаки жизни на этой невероятно сухой планете! Мы не удивляемся, что они чуть не сошли с ума от возбуждения.

Они смотрели вниз лишь столько времени, чтобы увидеть что-то вроде тумана, покрывающего всю долину: там воздух плотнее, как полагает Суинертон, и есть водяные пары. Общий зеленый цвет внизу обещал более обильную растительность, хотя подробностей не было видно. Суинертон клянется, что видел там какое-то движение.

Потом капитан Атвелл с трудом заставил Суинертона уйти оттуда. Он отогнал и Робертсона от пирамиды, и они вернулись. Мы слишком возбуждены сейчас, чтобы спать. Жизнь на Меркурии! Но какая, если почва планеты насыщена металлами? И пирамида — это звено к загадочному прошлому…


Мы гордимся, что приняли сейчас передачу с полярной станции Земли. Мы никогда еще не слышали Марша Межпланетников в лучшем исполнении, чем у Антарктического хора. Антарктика была последним неисследованным местом на Земле до того, как мы ринулись в пространство. Спасибо.

День шестидесятый

Этим утром пятеро снова отправились туда. Их манили одинаково и пирамида, и жизнь. Робертсон и Парлетти исследуют пирамиду, капитан Атвелл спустился в долину с Суннертоном и Лингом.

Коротко о пирамиде: Робертсон и Парлетти не нашли никакого входа. Поэтому они удовлетворились тем, что произвели обмеры и сделали снимки с надписей вокруг основания.

Капитан Атвелл со своим отрядом осторожно спустился по склону долины с оружием наготове. Чем ниже они спускались, тем больше появлялось признаков жизни: от лишайников ко мхам, к первобытным папоротникам, к группам кустов. Наконец на дне долины, на протяжении десяти миль, рос лес тростников высотой до двухсот футов. При слабом притяжении Меркурия тонкий стебель может поддерживать высокую крону. Суинертон высказывал сотни нескончаемых предположений. Многие века назад Меркурий вращался, говорил он, и на нем, видимо, поддерживалась цветущая жизнь в тех поясах, которые соответствуют нашим арктическому и антарктическому, а сейчас жизнь осталась лишь в ущельях Сумеречной зоны.

Суинертон старался догадаться, насколько сохранилась животная жизнь. Идя дальше, он встретил и ее. Жужжали насекомые, поразительно крупные — величиной с певчих птиц. Птицы, в свою очередь, были все крупнее орлов и ловили огромных насекомых на лету, как на Земле они ловят комаров. Млекопитающие — крылатые. Летучие волкообразные твари так и шныряли кругом, ища добычи.

Одно огромное чудовище, похожее на медведя, с перепончатыми крыльями размахом в тридцать футов, парило вверху, словно замышляя напасть. Потом оно отлетело прочь, забавно хлопая крыльями, и ринулось на птицу величиной с индюка, разодрало ее когтями и пожрало на лету. Как и на Марсе, животные, несмотря на разреженность воздуха, приспособились здесь благодаря слабому притяжению. А формы жизни крупные в силу одного правила: чем меньше планета, тем крупнее существа на ней. Притяжение, видимо, единственный ограничивающий фактор размера.

Это было странным и волнующим. Увиденные нами чудовища, привязанные навечно к узкой полосе, охватывающей весь Меркурий, — были последними представителями в эволюции животного мира на планете. Это кольцо упрямой жизни находится под постоянной угрозой с обеих сторон: и крайнего холода, и крайнего зноя.

Маркерс, оставаясь в лагере, сделал замечательное открытие. Он не нашел и следов мифической планеты Вулкана, но обнаружил новое небесное тело. У Меркурия есть спутник! Луна!

Земные телескопы никогда бы не заметили его, так как Меркурий расположен очень неудачно для наблюдения; слишком близко к ослепительному Солнцу. Маркерс оценивает его диаметр всего в несколько миль — еще меньше, чем у крохотных лун Марса. Но все-таки это луна.

Она быстро обращается на расстоянии около пяти тысяч миль, держась близко к Меркурию, иначе огромное притяжение Солнца давно оторвало бы ее. Маркере предлагает назвать ее Фаэтоном — по имени возницы Солнца. По-видимому, ближе к Солнцу нет больше такого тела, если не считать изредка попадающих в этот район случайных комет.

Что касается исследования долины… ТРАХ!

День шестьдесят первый

Продолжаю сегодня. Фильтры передатчика перегорели вчера. Фон Целль говорит, что это, вероятно, из-за нового солнечного пятна, залившего вдруг мою установку потоком электронов и корпускул. Я починил ее и добавил экран.

Атвелл, Супнертон и Линг видели нечто, еще более поразительное. На открытой полянке среди огромных тростников они наткнулись вдруг на существо поистине чудовищное. Чешуйчатое и крылатое, величиной чуть ли не с динозавра, оно выглядело странно знакомым. Когда из ноздрей у него вылетел клуб пара от дыхания, Линг узнал его.

— Это дракон! — отчаянно вскрикнул он. — Бегите!

Линг побежал, но Суинертон, парализованный, оставался некоторое время на месте. Повернувшись, чтобы бежать, он споткнулся и упал. Капитан Атвелл загородил его собою, когда чудовище кинулось на них, и выстрелил несколько раз. Дракон рванулся в сторону и, тяжело хлопая крыльями, неуклюже взлетел. Вскоре он исчез из виду.

Атвелл и Суинертон смотрели пораженные. Их пули просто спугнули его. И он исчез вдали, на Дневной стороне. Неужели он живет где-то там, в этом пекле?

После их возвращения мы обсуждали встречу с невероятным существом. Супнертон показал осколки, отбитые пулями от его чешуи. Они были похожи на кремнеобразное вещество; фон Целль подтвердил это, сделав анализ.

Кремниевая жизнь, заключил отсюда Суинертон, — ткань, в которой углерод замещен аналогичным ему кремнием. Она способна выдерживать невероятные температуры. Он с яростью утверждает, что дракон живет главным образом на огненной Дневной стороне среди других форм кремниевой жизни. И живо нарисовал нам, как это чудовище бродит по озерам расплавленного металла, сидит на вершинах гор под палящими лучами Солнца.

Фантастика? Суинертон сделал еще один шаг. Он говорит, что метаболизм в такой твари должен быть просто свирепым, возможно, настоящим горением и что мускулы ее приводятся в движение «горячим паром».

Словом, живая паровая машина! Он сам не знает, принимать ли все это всерьез. Линг, однако, принимает.

— Огнедышащий дракон китайской мифологии, — задумчиво произнес он. — Либо марсиане когда-то привозили их на Землю, либо рассказывали о них землянам для устрашения.


Алло, Марсианская Вторая! Только что получен ваш сигнал, нашли ли вы наш глиняный дом? Мы провели в нем два года. Почти родной дом для нас. Парлетти просит поискать монету, которую он там потерял.

День шестьдесят второй

Капитан Атвелл встревожен. Марс был тихим и опасным, Венера — бурной и опасной. Меркурий — неожиданным и опасным.

Прошлую ночь разразилась буря, разбудив всех. Сначала подул страшный ветер с Дневной стороны, такой горячий, что мы включили холодильную установку. Потом грянул ответный удар с Ночной стороны, принеся стучащий металлический град. Наш наружный термометр за один час упал с плюс 200 до 100 градусов ниже нуля по Фаренгейту.[11] Металлический град бил по корпусу корабля с такой силой, что мы опасались, не пробьет ли его насквозь. Это продолжалось около десяти часов. Потом вдруг опять стало тихо и ясно.

Влияние либрации, конечно, как объясняют Парлетти и Маркере. Горячие и холодные ветры с обоих полушарий периодически сталкиваются. Там, где они встретились — милях в десяти от нас, — горячие металлические пары охлаждаются и обрушиваются сокрушительным ливнем. К счастью, в нашей постоянной зоне никогда не бывает настоящих дней и ночей. Поэтому у нас чувствуются только отголоски этих бурь.

— Неожиданное, — пробормотал капитан Атвелл, — вот в чем опасность. Жизнь там, где ее не ожидали. Тающие горы. Бури без признаков того, что они надвигаются. Пока что мы спасались. Тщательно предусматривая все заранее, мы сможем опасаться впредь. Но берегитесь неожиданности, ребята! Нельзя терять ни одной жизни.

Вдруг мы потеряли прежнюю уверенность. Что таится за ближайшим поворотом? Вот вопрос, который будет нас мучить все четыре месяца нашего пребывания на Меркурии.

Карсен заметил, что за несколько часов до бури ртуть в термометре начала колебаться около средней отметки в 177 градусов по Фаренгейту.[12] Мы можем предусмотреть другие бури, так чтобы они никого не застали снаружи. Тарнэй проследил за жидким металлом на Дневной стороне и говорит, что ни один язык его не подходит к нам ближе, чем на пять миль. Суинертон предполагает, что гигантский дракон, вероятно, не найдет нас съедобными и оставит в покое, если мы не будем тревожить его. Нам нужно считаться только с неожиданностями.

Тем временем научная работа продолжается. Маркере следит за своей новой луной непрерывно, как любящий отец. Парлетти и Робертсон у пирамиды; они методически обшаривают ее шаг за шагом в поисках входа. Тарнэй измеряет высоту атмосферы. Фон Целль все еще занят металлами. Он находит, что некоторые из них, вроде галлия или индия, редки на Земле, но здесь встречаются чаще, чем железо. Карсен энергично регистрирует солнечные пятна, хотя на таком близком расстоянии их гораздо больше обычного.

Суинертон, исследуя принесенные им образцы растений, нашел, что они богаты металло-органическими соединениями, ядовитыми для нас. Линг нас отчасти тревожит. Он задумчив, работает мало.

День шестьдесят третий

Неприятность пришла не от чего-либо неожиданного, а от дракона. Он захватил четверых на вершине пирамиды. Нынче утром все четверо вышли вместе. Парлетти и Робертсон, как всегда, остались у пирамиды, Тарнэй и Суинертон спустились в долину. Суинертон искал новые данные о жизни в долине, Тарнэй пошел с ним из осторожности. Здесь никому нельзя ходить поодиночке.

Суинертон сообщил по радио, что они набрели на дракона, по-видимому спящего. Почему он был в этой долине (для него арктической) — неизвестно. Возможно, туда загнал его недостаток пищи в привычных для него областях. Во всяком случае, у Суинертона возникла мысль выстрелить ему в глаз, чтобы убить. Позже он намеревался анатомировать это удивительное существо. Тарнэй отговаривал его, но напрасно. Ему нужно было запросить капитана Атвелла по радио.

Суинертон не промахнулся. Глаз разлетелся вдребезги со звуком разбитого стекла. Но мозг позади него, казалось, не был затронут. Возможно, кремнистая кость отклонила пулю. Взбешенный зверь погнался за ними. Сделали еще несколько выстрелов, но они не помогли.

Скользя среди огромных трав, Суинертон и Тарнэй ухитрились держаться на достаточно безопасном расстоянии от неуклюжего левиафана. Напрягая всю силу своих мускулов, оба выбрались из долины. С помощью Робертсона и Парлетти они вскарабкались на пирамиду.

Там они и сейчас, все четверо. Дракон сидит у подножия, ждет и рычит от ярости. Он пробовал неуклюже взобраться на пирамиду, но вскоре отказался от этого. Один раз он взлетел в воздух, чтобы напасть сверху. Но они легли ничком и прижались к камню верхней площадки; дракон ничего не мог с ними поделать и ждет их внизу.

Они разрядили в него свои ружья, но опять без результата. Его хитиновая чешуя неуязвима для пуль. Другой глаз был слишком маленькой целью на таком расстоянии. Когда они захотели пробраться вниз по другой стороне пирамиды, чудовище выследило их и двинулось навстречу. Никакой земной медведь не проявил бы такого упорства с загнанной на дерево жертвой.

Все это было сообщено час назад Суинертоном по радио. Капитан Атвелп схватился было за ручной пулемет, но затем опустил его. Даже если бы расстояние позволило, он не смог бы убить этого бронированного гиганта. Положение четверых захваченных очень тревожно. Через несколько часов у них истощатся запасы воздуха.

Вместе с капитаном Атвеллом мы обсуждаем способы отогнать чудовище. Хотели даже напасть на него на звездолете, Но фон Целль напомнил нам, что если дракон может жить на огненной Дневной стороне, то он выдержит и пламя реактивной струи. Кроме того, обладая чудовищной силой, он может, пожалуй, свалить и повредить наш корабль! Мы не смеем недооценивать сил этого страшного существа, неуязвимого для пуль и дышащего пламенем.


Спасибо за вашу музыкальную передачу, Земля. Я передаю ее через свой аппарат четверым захваченным. Это поддерживает в них бодрость. Мы обещали спасти их. Не знаю как.

День шестьдесят четвертый

Все четверо спасены! Они уже возвращаются. Мы обязаны людям из Марсианской Второй. Их совет оказался удачным. Странно думать, что четыре человека на Меркурии спасены благодаря совету людей на Марсе, в полутораста миллионах миль отсюда.

Мы готовы были бросить на зверя свой звездолет, рискуя испортить его, как пришло это сообщение, советующее сделать бомбы из нашего горючего. Мы сделали их три штуки, упаковав горючее в термосные бутылки с головками из фульмината, быстро сделанного фон Целлем в его лаборатории.

Пошли капитан Атвелл, Маркере и фон Целль. Нам с Карсеном и Лингом приказано было оставаться на корабле. Карсен — однорукий. Мне нужно держать трехстороннюю радиосвязь по релейной системе. Линг… Я видел, как тяжело ему было получить этот приказ остаться. Он уже один раз убегал от дракона.

Только через час мы с Карсеном заметили, что Линга с нами нет. Он тихонько выскользнул, надев свой скафандр. Когда капитан Атвелл сообщил, что они находятся в виду пирамиды, он вдруг ахнул.

— Линг, ты здесь? Но… — И потом закончил коротко: — Ладно, оставайся.

Капитан Атвелл сообщал о своих действиях. Все четверо вскарабкались по другой стороне пирамиды, закрытые ею от чудовища. Люди наверху, чтобы привлечь его внимание, махали руками и кричали. Взобравшись, Атвелл и его отряд двинулись вперед, находясь достаточно высоко, чтобы не быть внезапно схваченными чудовищем. Наконец они достигли той стороны, где был зверь.

Наступил решительный момент.

Пока чудовище готовилось напасть, приподнимаясь на лапах, они бросили ему под ноги первую бомбу. От удара при падении воспламенились фульминат и горючее. Чудовище отшатнулось, но когда дым рассеялся, оно яростно зарычало и бросилось на пирамиду, пытаясь залезть на нее. Капитан Атвелл быстро, но осторожно бросил вторую бомбу. Она разорвалась на склоне пирамиды, отколов камни и сбросив зверя вниз.

Но он не был и ранен. Любое земное животное, даже самый могучий из динозавров, был бы смертельно ранен. Это же меркурианское чудовище потеряло только несколько чешуйчатых пластинок. Мы впервые поняли, что оно действительно неуязвимо. В сравнении с ним органическая жизнь была мягким студнем, а все силы и оружие людей — для него ничтожный дым. Дракон родился и жил там, где царят свирепый зной и вулканические силы.

Осталась одна бомба. Если и она будет потеряна, то все восемь человек погибнут. Правда, кто-нибудь и сможет спастись в одиночку, но лишь ценой жизни своих товарищей.

Мы с Карсеном на корабле могли слышать рычание чудовища по портативному радио. Это был гортанный звук, низкий, как гудок океанского парохода. А потом мы услышали и другой звук — глухие, тяжелые удары, сотрясавшие динамик.

Капитан Атвелл сказал, что это удары чудовища. Разъяренное до крайности, оно билось своим гигантским телом о пирамиду, пытаясь свалить ее. И оно бы это сделало. Никто из нас и не пробовал отрицать. Послышался задыхающийся от ужаса голос Суинертона:

— Ведь это настоящая живая паровая машина, и она развивает, наверно, тысячи лошадиных сил!

Робертсон прибавил:

— Марсианские надписи говорят об этом звере. Там даны его математические символы и очертания его фигуры. Они говорят, что его можно убить, лишь оторвав взрывом голову. Ранним марсианам, наверное, приходилось устанавливать большие пушки для этого.

Вдруг послышался резкий окрик капитана Атвелла:

— Суинертон! — крикнул он. — Сумасшедший!

— Пустите! — взвизгнул Суинертон. — Единственная надежда… Остальные смогут уйти. Я один виноват…

Но другие схватили и удержали его. Жертвовать жизнью нужно было лишь в самом крайнем случае.

Мы с Карсеном затаили дыхание. Затем услышали мягкий голос Линга, прошептавший:

— Оторвать ему голову…

Линг уже спускался по склону пирамиды, пока остальные боролись с обезумевшим Супнертоном. Линг унес последнюю бомбу! Капитан Атвелл крикнул, но Линг не отозвался. Останавливать его было уже поздно.

Капитан Атвелл рассказывал потом, что Линг спокойно спускался к чудовищу. Оно снова ударило огромным телом о постройку, сотрясая ее. Потом стало следить за крохотной мошкой и протянуло к ней свою змеиную шею.

Линг остановился перед драконом — одинокий человек против могучего чудовища. Какого мужества это потребовало — нельзя даже представить себе. Ведь дракон был ужасом его детства.

Послышался сдавленный голос фон Целля:

— А я-то назвал его трусом!

Мысль Линга была гениально проста. Он ждал, пока свирепые, зубастые челюсти не раскрылись перед ним, и бросил бомбу прямо в эту зияющую пасть. Первое же прикосновение горячего пара внутри воспламенит чувствительный фульминат. Голова дракона разлетится. Погибнет и Линг.

Мы с Карсеном услышали по радио глухой взрыв. Потом странный звук, словно от бьющихся тарелок. Это разлетались в куски кремнистые ткани чудовища. Потом тишина.

— Ну, — раздался голос капитана Атвелла, — с драконом все-таки покончено!

— Линга тоже нет, — прошептал фон Целль. — Храбрый Линг!

И все в этот момент почувствовали, что были раньше несправедливы к тихому, мягкоголосому китайцу. Он победил больше, чем чудовище, — он победил страх. Капитан Атвелл заговорил снова, обращаясь с горьким упреком к самому себе:

— Одна жизнь все-таки потеряна. — Но тут же осекся.

— Линг! — изумленно воскликнули все разом.

Линг ответил, задыхаясь от подъема:

— Ну что же, вернемся на корабль. Конфуций сказал: «Кто прыгнул быстро, тот живет, чтобы прыгать снова».

У Линга было всего около трех секунд до взрыва, чтобы отбежать по карнизу пирамиды. Он присел, согнувшись у стены, и остался невредимым, если не считать легких ударов от кремнистых осколков, разлетевшихся во все стороны.

Все радовались его спасению, особенно капитан Атвелл.

— Ладно, ребята, — сказал он с большим чувством. — Значит, мы пока не потеряли никого на Меркурии. И не потеряем, если всегда будем готовы к неожиданностям.

День шестьдесят четвертый. Полдень

Неожиданное случилось. Отряд прошел от пирамиды мили полторы, направляясь к кораблю, как вдруг побежал обратно. Капитан Атвелл сообщил нам, почему. Сбоку появился ревущий поток, как показалось, расплавленного металла. Они едва успели добежать до пирамиды, снова вскарабкались на нее и стали смотреть. Всю местность вокруг залило металлическим озером.

Но это был не расплавленный металл, а ртуть. Целый глетчер ее находился милях в пяти отсюда, у края холодной Ночной стороны. Когда слабая либрация подставила его под более горячие лучи Солнца, он растаял.

Вообразите себе эту картину. Кубические мили серебристого металла залили все вокруг — целый океан. Атвелл и семь человек снова в ловушке на вершине пирамиды. Им остается только наблюдать, как уровень ртути медленно повышается.

Из всех неожиданностей это самая ироническая; нам угрожает тот самый металл, который носит имя Меркурия!

Это настоящая угроза. Все обычные металлы плавают на ртути благодаря ее высокой плотности. Поэтому наш корабль, подхваченный ею как пробка, отброшен в сторону. Мы с Карсеном почувствовали себя, как в самом бурном из морей.

Ртутное течение унесло нас далеко к Дневной стороне. Оно только что выбросило корабль на высокий металлический берег. Наша холодильная установка работает на полную мощность. Мы разделены теперь полсотней миль. Атвелл и его коллеги на пирамиде, мы с Карсеном на краю пылающей Дневной стороны. Наша задача — соединиться.

Двигатель испорчен сильными толчками. Карсен лихорадочно исследует его. У меня повреждена рука. Как только станет возможным, мы произведем ремонт и полетим к пирамиде. чтобы собрать всех вместе. Тревожит еще одна мысль: наши запасы горючего остались на дне этого ртутного моря. Как мы достанем его, чтобы лететь обратно на Землю?


Это будет моей последней передачей. Ваш последний сигнал получен так слабо, что я сомневаюсь, дойдет ли наш до вас. Мы будем посылать обычные мощные сигналы дважды в сутки — в полдень и полночь по Земному времени.

Через три месяца возобновим связь, если все будет в порядке. Если мы как-нибудь выручим свое горючее, то вернемся при благоприятном моменте для отлета. Наше единственное утешение в том, что мы никого не потеряли — пока.


Желаем удачи, Марсианская Вторая! Надеемся, у вас нет никаких затруднений. До свидания, Земля!


Первая Меркурианская экспедиция кончила.

II. Катакомбы

День сто сорок пятый

Привет с Меркурия, Земля! Первая Меркурианская экспедиция возобновляет радиосвязь после трехмесячного перерыва. Радист Джиллуэй на ключе.


Ну, мы никого еще не потеряли! В экспедициях на Марс, и Венеру моим печальным долгом было сообщать о погибших: пятеро на Марсе, четверо на Венере. Для нас на Меркурии стало почти законом сохранить всех. Мы хотим вернуться все десятеро!

Или останемся все десятеро на планете, если не удастся спасти наше спрятанное горючее. Оно все еще погребено под озером металлической ртути, как я сообщал три месяца назад.

Повторяю: восемь человек были отрезаны на пирамиде, окружены морем серебристой ртути с Ночной стороны, залившей все, как растаявший ледник. Она унесла наш корабль, с Карсеном и со мной, далеко на Дневную сторону и, наконец, выбросила на берег.

Там мы и оказались, а у восьми человек на пирамиде остались в баллонах совсем небольшие запасы воздуха.

Кажется, я сообщал, что двигатель корабля был испорчен. Карсен лихорадочно искал повреждение. У него только одна рука — другую он потерял на Венере. До отъезда с Земли был разговор о том, чтобы заменить Карсена кем-нибудь. Но он знает ракетные двигатели от альфы до омеги.

Как только Карсен нашел неисправность, он кончил дело быстро. Я помогал мало, у меня сломана рука. Получилось замыкание в системе распределителей. Ну, а человек с двумя руками, но без головы Карсена не нашел бы этого замыкания достаточно быстро, чтобы спасти восьмерых, оставшихся на пирамиде. Карсен сел и за управление; его единственная рука так и летала по рычагам. Он поднял корабль, повел его и посадил близ пирамиды. Пирамида осталась единственным, что возвышалось над этим странным металлическим морем.

Радостно махая руками, все восемь слезли по склону до уровня ртутного озера и побежали к кораблю. То есть попробовали бежать. Это было смешно. Фон Целль, спустившийся первым, должен бы был знать о ртути больше как химик.

Ноги у него разъехались, как у плохого конькобежца. Он упал ничком, и было похоже, что сильно ушибся. Оказывается, ртуть упруга, хотя и жидка. Это все равно, что упасть плашмя на воду с высокого трамплина.

Остальные мудро следили за фон Целлем. Он осторожно поднялся на ноги, погрузившись по щиколотку в густую жидкость. Когда он приподнял одну ногу, чтобы шагнуть, другая поехала назад. Трения не было, как на очень гладком льду. Наконец, в отчаянии, он встал на четвереньки и пополз к кораблю. Думая, что изобрел лучше, он лег плашмя и покатился. Похоже было на катание по скользкой подушке.

— В вашем-то возрасте! — поддразнил его Тарнэй по шлемофону.

Все смеялись.

Но они перестали смеяться, когда попробовали сами. Мы кинули фон Целлю веревку, когда он был уже близко, и втащили его. Остальные добрались таким же способом.

Один за другим они вошли в воздушный шлюз, потом в каюту и сняли скафандры. В опустевших баллонах кислорода почти не оставалось.

Парлетти потерял сознание, но быстро очнулся от глотка чистого кислорода. Капитан Атвелл и Маркере внесли Линга, лицо и руки у него были обожжены при близкой встрече с изрыгающим жар драконом. Он был слаб, но ободряюще улыбался. К его ожогам немедленно приложили целебную мазь. Парлетти наложил мне шины на сломанную руку. Все очень радовались тому, что снова вместе и в безопасности.

Все, кроме Суинертона. Он грустно смотрел в иллюминатор.

— Вот досада, — проворчал он. — Этот дракон тоже погребен здесь. Я хотел анатомировать его. Новая форма жизни — кремний вместо углерода! Черт возьми!

Он биолог до мозга костей.

— И дракон, и наше горючее, — напомнил капитан Атвелл. При этом все притихли. Без горючего невозможно было покинуть планету.


Алло, Марсианская Вторая! Рад слышать, что у вас еще не было никаких затруднений благодаря нашей подготовительной работе, как вы говорите. Спасибо, что считаете за нами столько заслуг.

День сто сорок шестой

На следующий день, отдохнув, мы обсудили наше положение. Нам каким-то образом нужно извлечь свое погребенное горючее. Осторожно действуя двигателями, мы подвели корабль к этому месту. Он шел легко, едва рябя поверхность ртутного озера. К счастью, капитан Атвелл предусмотрительно приказал Маркерсу отметить положение хранилища и по Солнцу, и по ориентирам. Мы знали, что плаваем не дальше пятидесяти футов от места. Но как добраться до него через тридцатифутовый слой металлической ртути?

Сначала нам казалось, что это легко. Ртуть не твердая. Нетрудно послать человека вниз либо в скафандре, либо в кессоне. Так и попробовали. На спуск вызвался Тарнэй. Но вспомните, как растет до разрушительной силы давление воды на глубине. Давление в ртути из-за ее плотности в четырнадцать раз больше, чем в воде. Даже сделав поправку на малое тяготение планеты, получим огромную величину.

Мы сделали сварной скафандр высокого давления, сломав переборку между кладовой и главной рубкой. Вся трудность была в том, как заставить человека в скафандре опуститься! На ртути плавает даже свинец. В конце концов мы связали вместе несколько металлических реек и стали толкать Тарнэя вниз. Тарнэй опускался, пока ртуть не запузырилась у него под шлемом, а потом отчаянно закричал.

Когда мы вытащили его, то увидели, что ноги у него заклинены. Страшное давление смяло поножи в лепешку. Если бы металл треснул, Тарнэй утонул бы и погиб ужасной смертью, наглотавшись ртути.

Ноги Тарнэя в кровавых вмятинах, и теперь он, по-видимому, будет всегда хромать. Больше пробовать не стали. Подумали о колоколе, но Линг показал нам отрезвляющие цифры. Стенки должны быть толщиной в фут. Нам понадобилась бы кораблестроительная кузница, чтобы сделать такую штуку. Это было просто невозможно.

Мы растерянно переглянулись. Всего в тридцати футах под нами лежит спрятанное горючее. Но оно с таким же успехом могло бы быть и в центре планеты. Добраться до него сквозь ртуть нельзя — мы убедились на опыте. Это было все равно, что нырять в воду на глубину четырехсот футов без всяких специальных приспособлений. И все же нам нужно достать его — или навсегда остаться на Меркурии.

Я сказал «нужно», потому что мы еще не решили проблемы. А время нашего отлета должно наступить всего через девять суток. Мы можем попробовать последнее отчаянное средство, о котором уже думали. Оно будет стоить одной жизни.


Спасибо за сочувствие, Земля! Оно значит больше, чем вы думаете.

День сто сорок седьмой

Нашим следующим шагом была разведка вокруг ртутного озера, чтобы узнать, с чем мы боремся. Металлическое озеро в поперечнике около пяти миль и находится в лощине между горами Дневной половины и замерзшими кряжами Ночной. Одной стороной оно упирается в покатые склоны, другой — в крутые утесы.

Оно прекрасно и отвратительно, это ртутное озеро. Его слегка трепещущая поверхность блестит, как мягкое серебро. Когда оно швыряет свои тяжелые «волны» на берега, со всех сторон доносится непрерывный низкий гул.

Парлетти говорит, что на этой невыветривающейся планете должно быть много свободной металлической ртути — целые озера и пруды. Когда с либрацией в Дневную сторону приходит тепло, ртуть испаряется, а когда с либрацией в Ночную сторону приходит холод, она застывает в «глетчеры».

Но, к несчастью, в нашей Сумеречной зоне она не будет ни замерзать, ни испаряться. Она просто останется здесь, пока какое-либо геологическое нарушение не откроет ей путь и не позволит перетечь куда-нибудь в другую долину.

Этой надеждой мы и жили все эти три месяца — вдруг какая-нибудь свинцовая гора на краю Дневной стороны растает и позволит ртути вытечь. Теперь эта надежда исчезает. Нам нельзя ждать слишком долго. Мы до сих пор не знаем, что делать с ртутью. Для ясности расскажу, чем были заняты люди последние три месяца.

Капитан Атвелл с самого начала приказал всем продолжать научную работу. Нечего сидеть и горевать о погребенном горючем.

Организовали разведку на Дневную сторону, чтобы заглянуть в этот пылающий ад. В ней участвовали капитан Атвелл, Парлетти и Линг. Для этого они снабдили скафандры холодильными приборами, работающими от батареи.

Мы поставили корабль невдалеке от пирамиды на якорь со стальной цепью. Они отплыли на стальном «плоту», который придумали, когда плавали по озеру. Весла повели плот с поразительной скоростью, и он подпрыгивал на маслянисто-гладком металле, как пробка.

Высадившись близ Дневной стороны, отряд перевалил через горы и прошел вглубь пешком на тридцать миль. Они обходили кипящие озера расплавленного свинца, висмута, олова и кадмия, ослепительно блестевшие под лучами гигантского Солнца.

Вокруг простирались металлические скалы, равнины и утесы, раскаленные, искрящиеся, словно свежие слитки на заводах. Это было похоже на модель мира, сделанную в металле каким-нибудь исполинским рабочим. Металлические пары вились в раскаленном добела небе. Вокруг нестерпимая жара, сушь и кажущаяся безжизненность.

И все же тут не безжизненно, так как участники экспедиции видели издали двух ужасных крылатых драконов. Как они живут и чем питаются в этом уголке ада — поразительная тайна. Биологам будущего хватит работы здесь на всю жизнь.

Они видели также мираж, удивительно ясный и подробный. В атмосфере металлических паров отражался обширный, простиравшийся до горизонта, расплавленный океан с барашками на плещущихся медных волнах. Никакой построенный человеком корабль не сможет плавать по этим свирепым волнам, более свирепым, чем все земные тайфуны. Представьте себе металлические «валы» и «ветер» из металлических паров вместо воды и воздуха, и вы получите силу, которая разобьет любой дредноут, как яичную скорлупу.

Мираж был отражением того, что лежало под прямыми лучами Солнца на сотни миль впереди. Он был таким ярким, что глаза у людей заболели, несмотря на дымчатые стекла визоров.

Они вернулись, когда внешняя температура достигла 300 градусов по Фаренгейту.[13] Холодильные приборы работали на пределе. Горячая почва чувствовалась даже сквозь вакуум в подошвах. Каждый потерял в весе по пяти фунтов.

— Стоит того, — сказал Атвелл, — зрелище, которое не увидите ни на какой другой планете.

Маркерс посылает следующее известие. Каждую минуту на Земле можно ожидать магнитных бурь от солнечных пятен. Полярные сияния будут особенно яркими на Земле в ближайшие двадцать четыре часа. Маркерс предлагает сделать затемнение во всех городах (в пределах видимости сияний), чтобы полюбоваться зрелищем.

День сто сорок восьмой

Капитан Атвелл вместе с фон Целлем и Суинертоном провел также разведку на Ночной стороне.

Батареи в их скафандрах были соединены на этот раз с обогревательными приборами. И они понадобились. Температура все падала и падала. Через тридцать миль она упала до 200 градусов ниже нуля по Фаренгейту. Еще дальше, там, где лучи Солнца никогда не светили, она должна быть совсем близкой к абсолютному нулю, ниже 500 градусов по Фаренгейту.[14]

Там, за краем Ночной стороны, на всем лежал слой белого «снега». Снега из замерзших газов. Вялые струйки жидкого воздуха текли оттуда и испарялись. Вот откуда Дневная сторона получает свое постоянное пополнение атмосферы. Действительно, здесь есть постоянные «пассаты» с Ночной стороны на Дневную, как пассаты на Земле, вызванные циркуляцией экваториального и арктического воздуха.

Фон Целль описывал местность почти поэтически. Вечная ночь. Яркие звезды, как драгоценные камни на угольно-черном бархате неба. Видны Земля, Венера и Марс. Марс низко, темно-красный. Земля выше — прекрасная голубая звезда. Венера блестит так ярко, что они приняли ее за вторую луну Меркурия, кроме той, которая открыта Маркерсом. Они любовались на Маркерсову луну, названную Фаэтоном за то, что она, как колесница, быстро ныряла вверх и вниз по крутой дуге, словно в поисках Солнца.

Вдруг Суинертон с изумленным возгласом остановился, Биолог едва обращал внимание на великолепный небосвод. Его глаза наткнулись на пучок зеленого лишайника. Жизнь — в этой обледеневшей от вечного холода пустыне!

Почти машинально он подобрал кусок металла с углублением в нем и положил немного лишайника в этот природный сосуд для того, чтобы исследовать его потом под микроскопом.

Они оставались недолго. Капитан Атвелл сделал целую серию снимков этих странных, вызывающих дрожь мест, и отряд пошел обратно. И вдруг обогревательный прибор капитана перегорел. Только он и защищал его от смертельного холода. Атвелл побежал, чтобы согреться в движении. Фон Целль и Суинертон последнюю милю тащили его под руки, он весь закоченел.

Его принесли на корабль бесчувственным и обмороженным. Парлетти раздел его и хорошо растер. Очнулся он всего лишь с сильным насморком.

— Опять обманули смерть, верно, ребята? — сказал он, усмехаясь.

Тут мы начали смеяться над Суинертоном. Он в отчаянии смотрел на свой ранец. Оттуда капала серебристая ртуть. Металлический кусок, подобранный им для своих драгоценных лишайников, был замерзшей ртутью с Ночной стороны. Здесь, конечно, она вернулась к жидкому состоянию, раздавив его образцы.

Фон Целль задыхался от смеха.

— Я знал это все время! — охал он, держась за бока. — Я знал, что это ртуть! Я не мог удержаться, чтобы не дать вам торжественно унести то, что станет потом горстью жидкости!

А потом, прежде чем Суинертон был окончательно добит и готов заплакать от огорчения, фон Целль открыл свой ранец и достал пучок лишайников, бережно принесенных на куске более прочного металла.

Суинертон определил позже, что лишайник был скопищем холодоустойчивых спор, случайно занесенных на Ночную сторону и терпеливо ждавших прикосновения оживляющего солнечного луча. Они ждали, вероятно, уже столетия. Неужели они будут ждать целую Вечность, ждать Солнца, которое никогда не взойдет. Эта мысль привела нас в ужас. Жизнь, частью которой являемся и мы, бросает вызов Вечности.

Но всем нам был одинаково ненавистен вид ртути, капавшей из Суинертонова ранца. Она напоминала нам об озере вокруг нас, на дне которого погребено наше горючее.


Алло, Венерианская Вторая! Поздравляем с благополучной посадкой. Эта новость попала к нам через радиостанцию Земли.

День сто сорок девятый

После этого мы стали вовсе избегать и Дневной, и Ночной сторон. Единственная обитаемая часть Меркурия — узкая Сумеречная зона, идущая вокруг всей планеты. Это все, чем мы по-настоящему заинтересованы. Здесь есть жизнь. И пирамида.

Робертсон, рыская вокруг, как настоящая ищейка, нашел, наконец, вход в пирамиду. Маленький, квадратный туннель расположен высоко, как и в земных пирамидах. Робертсон, как должно, сообщил об этом капитану Атвеллу, прежде чем войти внутрь. Тот взял с собой Парлетти и Робертсона на разведку.

Кажется, еще больше, чем всем чудесам Меркурия, мы удивлялись древним марсианам и особенно тому, зачем они поставили свои монументальные постройки на Марсе, Венере, Земле и здесь.

Атвелл со своим отрядом нашел центральную камеру, по-видимому, бывшую некогда жилым помещением. Далее они нашли шахту, идущую прямо в темные бездны, глубоко под фундамент. Вернувшись с усиленным отрядом, капитан Атвелл позволил Робертсону спуститься туда на веревке.

Робертсон оставался внизу несколько часов, пока мы не начали беспокоиться о нем. Наконец он дернул веревку, и его вытащили. Он рассказал нам, что видел. Глаза у него были далекие, словно он смотрел в глубь веков.

Он нашел внизу огромную камеру, укрепленную металлическими балками, которые на лишенном эрозии Меркурии должны были держаться вечно. При свете карманного фонаря Робертсон рассмотрел огромные загадочные машины, большей частью исковерканные и изломанные, как после взрыва. Оборванные кабели вели, очевидно, по каналам к стенам и вершине пирамиды.

Какую энергию или какую силу вырабатывали подземные машины, излучая ее с вершины? На вершине венерианской пирамиды есть подобная же механика, но она давно уже превратилась в ржавчину под разъедающим действием воды. У пирамиды на Марсе такие же машины были, возможно, под землей, но они давно уже занесены песком.

Во всем этом есть что-то общее, считает Робертсон. Что касается Земли, то подлинные марсианские пирамиды (или пирамида) на ней были и, должно быть, разрушены либо природой, либо людьми. Пирамида Хеопса и другие египетские пирамиды — возможно, простые копии марсианских.

Робертсон говорит, что Галуэй со своим штатом переводчиков на Земле когда-нибудь правильно объяснит назначение пирамид на четырех или больше планетах. Укрепленные станции межпланетного сообщения? Робертсон говорит нет. Машины, виденные им, предназначены для посылки колоссальной энергии, а не радиоимпульсов. Они каким-то образом связаны с исчезновением марсианской цивилизации.

Капитан Атвелл, Парлетти, Маркере и я заинтригованы больше всех, после Робертсона. Мы были среди первых людей, достигших другой планеты — Марса. Мы еще помним это первое невероятное зрелище — пирамиду в другом мире!

Главной целью наших экспедиций была разведка для будущего освоения. И вот, исследуя прошлое, временами мы делаем гораздо большие находки. Мы готовимся для будущего, но наши взгляды всегда обращаются назад. Назад, к седой, древней истории других цивилизаций, которая волнует кровь и заставляет нас чувствовать себя мусорщиками на развалинах могучего, но мертвого города.

Время стерло все, кроме слабого шепота этой великой Марсианской саги. Как говорит Робертсон, несколько театрально:

— Если бы только эти камни могли говорить!


Внимание, Земля, Марсианская и Венерианская экспедиции! Маркерс только что нашел новую маленькую комету, обходящую вокруг Солнца и снова направляющуюся к нам. Ждите ее. Давайте сведения о ее орбите. Поправка: Венерианской отменить, так как астрономические наблюдения невозможны сквозь густые тучи. Но на Земле и Марсе — следите!

День сто пятидесятый

Все это время, как вы понимаете, мы ждали и надеялись, что ртутное озеро уйдет куда-нибудь. Парлетти каждый день измерял таяние гор на краю Дневной стороны, чтобы увидеть, не откроется ли какое-нибудь ущелье, через которое вылилась бы ртуть.

Но наши надежды исчезли, когда минули недели. Ртутное озеро свободно может оставаться в своем новом ложе целые годы. Годы! Мы содрогаемся при этом слове. Наши запасы пищи, воды и воздуха можно растянуть не больше, как на пять-шесть месяцев. Мы не можем добывать пищу здесь. Металлоорганическая жизнь на Меркурии будет ядом для нашего земного метаболизма. Воздух и вода здесь безнадежно отравлены.

Выход из этого мрачного положения нам указал Тарнэй. Он предложил взорвать гребень над долиной, в которой бьются волны ртутного озера. В эту дыру устремится ртуть и выльется в долину, лежащую на более низком уровне. Она уничтожит, конечно, всю жизнь в долине, но таков суровый закон выживания.

Это произошло десять дней назад, когда время отлета было уже опасно близко. Мы долго обсуждали этот проект. А потом, на следующий день, задумались.

Я уже говорил, что это будет стоить одной жизни. Там, в долине, Суинертон — он заблудился.

Он ходил туда несколько раз, собирая биологические данные о странной местной жизни на Меркурии, об этом остатке некогда цветущей флоры и фауны. Суинертона всегда сопровождал кто-нибудь — это было частью нашей системы защиты на планете. Капитан Атвелл наперекор судьбе решил вернуть на Землю всех.

Тарнэй был с Суинертоном девять дней назад. Суинертон, завидев новое растение или животное, часто и внезапно исчезал. Однажды Тарнэй обнаружил, что биолога нет. Он звал его снова и снова по радио, разрядил ружье в воздух, начал искать широкими кругами. Затем уведомил нас, и к нему присоединились семь человек, но Суинертон словно растаял в воздухе.

С тех пор мы стреляем над долиной каждые три часа, В другие часы я вызывал его по корабельному радио. Ежедневно высылаемые отряды обшаривали все заросли в долине, разыскивая его.

— Я знаю, что Суинертон жив, — повторяет капитан Атвелл. — Мы будем ждать до последней минуты перед взрывом. Поток ртути наверняка уничтожит его.

Все чувствовали, что он может быть жив. Воздух в долине разрежен, но чист и пригоден для дыхания. В нем нет ядовитых металлических паров, Суинертон может поэтому дышать и жить, когда запас воздуха у него окончится. В ранце у него недельный запас пищи и воды, которого может хватить в крайнем случае и на две недели.

Жив ли Суинертон, заблудившийся где-нибудь в густом высоком лесу трав, там, в долине? Блуждает ли слепыми кругами, не в состоянии расслышать наших криков и выстрелов в разреженном воздухе? Может быть, у него испорчено радио? Мы не знаем.

Капитан Атвелл старается не показывать нам своего состояния, но душа его разрывается на части от мысли, что мы все-таки потеряем одного человека.

— Неужели нам всегда придется торговаться со смертью? — услышал я однажды его бормотание, когда он смотрел на долину.

Всем ненавистна мысль о том, чтобы платить одной жизнью, хотя бы ради спасения девяти.

Срок нашего отлета близок. Капитан Атвелл объявил сейчас, что завтра мы взорвем кряж. После того как ртуть вытечет, у нас едва хватит времени найти наше горючее и стартовать. Наступил благоприятный момент для отлета. Еще день, и мы пойдем в новый быстрый оборот вокруг Солнца вместе с Меркурием. Мы не можем оставаться еще на три месяца.


Спасибо за музыкальную передачу, Земля. Она помогла нам поддержать в себе бодрость. Вот уже неделя, как нам не хотелось улыбаться.

День сто пятьдесят первый

Суинертон вернулся! Мы все-таки не заплатили ни чьей жизнью.

Все было готово этим утром для взрыва: вывели корабль на высокий склон у края плато, подальше от взрыва; собрали все оставшееся горючее в один барабан и заложили его в отверстие, сделанное в надлежащем месте. Карсен установил запал с часовым механизмом, который и взорвет фульминат.

Но не успели мы поставить запал, как из долины, словно отдаленный крик, послышался выстрел. Спустившись бегом в долину, мы нашли Суинертона, задыхавшегося в разреженном воздухе, худого, грязного и слабого, но, по-видимому, здорового.

В нем не было ничего необычного, кроме глаз: в них было странное выражение.

Он рассказал нам свою историю. Десять дней назад, уйдя от Тарнэя, он провалился в устье пещеры, прикрытое густой листвой. При этом его радио разбилось, и он не мог позвать Тарная. Глупо, как он соглашается теперь, что начал исследовать пещеру, вместо того чтобы выйти из нее. Но не только из мальчишеской склонности к приключениям, тлеющей до глубокой старости в каждом человеке. Ему казалось, что он слышит голоса, где-то там, в глубине пещеры!

Потом он обнаружил, что заблудился: пещера разделялась на несколько ветвей. Он не знал, какую должен выбрать, блуждал там целую неделю и открыл бесконечные катакомбы, вроде Мамонтовой пещеры[15] на Земле.

Парлетти на этом месте перебил его:

— Я так и думал. Катакомбы в Сумеречной зоне — это следствие напряжений между нагретой Дневной стороной и замороженной Ночной. Этим объясняется также чистый воздух в долине. Под почвой течет жидкий воздух с Ночной стороны. Встречая тепло с Дневной, он испаряется и постоянно просачивается на дно долины.

Суинертон продолжал, и мы заметили по его глазам, что он хочет сказать нечто необычайное.

Все время, пока он блуждал по этому лабиринту, экономно расходуя пищу и воду из своего ранца, он продолжал слышать голоса! Это сводило с ума, говорит он, казалось, это были призрачные отголоски погибших душ умерших там.

Потом вдруг он наткнулся на них.

Я не ручаюсь за то, что последует дальше. Капитан Атвелл велит передавать все так, как рассказывал Суинертон.

Разумные растения, одним словом. Группа грибообразных разращений в фосфоресцирующей пещере, сидящих на почве. Толстый стебель поддерживает большую, белую, рыхлую массу, покрытую извилинами, ну, как мозг, говорит Суинертон. А «голоса», которые он слышал, были просто телепатическими импульсами, которыми они обменивались!

— Телепатия? Ба! — сказал фон Целль. — Все пещеры полны шорохов.

— Телепатия, — настаивал Суинертон, — Что в этом фантастического? Раин доказывал ее существование еще в 1933 году. С тех пор на Земле два человека беседовали между собою целый час в отдельных опечатанных комнатах.

— Но эти… эти растительные мозги! — произнес Линг. — Нелепость! Вы принесли одного с собой?

Суинертон отшатнулся, словно это предположение показалось ему чрезвычайно неприятным.

— Нет. Как я мог прикоснуться к ним? Это живые существа, и они гораздо разумнее нас.

Суинертон продолжал. Он сидел перед растениями три дня. Пробовал связаться с ними. Сначала они, казалось, игнорировали или отвергали его присутствие. Потом, наконец, начали отвечать на его мысленные вопросы.

Они — возможно, высший продукт эволюции разумной жизни на Меркурии. Меркурий, самая маленькая из планет первым охладился и породил жизнь. Она достигла своего расцвета, вероятно, биллион лет назад и распространилась в Солнечной системе задолго до марсиан. Это было так давно что от всех их творений не осталось и следа.

Но это неважно, согласно Суинертону, мыслящие растения говорят. Они развивались дальше, оставили межпланетные подвиги, как ничтожные и мальчишеские, и перешли в растительное состояние. Когда вращение Меркурия прекратилось, они пустили корни в катакомбах Сумеречной зоны и находятся там ни меньше ни больше как миллион лет!

Когда Суинертон кончил, все были словно оглушены и молчали. Непостижимые масштабы истории этой цивилизации заставили ужасаться ничтожности всего земного. Мы не знали, верить ли этому.

Карсен опомнился первым.

— Наш срок подошел. Мы должны вылететь сегодня же.

— Ставьте детонатор, — кивнул капитан Атвелл. — Слава богу, что вы вернулись, Суинертон. Я поклялся, что верну вас всех, и я сделаю это!

Когда Суинертон понял, что мы делаем, он дико вскрикнул:

— Не надо! Не затопляйте долину ртутью! Она зальет все эти пещеры и уничтожит мыслящие растения.

— Они или мы, — произнес капитан Атвелл.

— Вы говорите, что не хотите жертвовать чьей-либо жизнью, — сказал Суинертон со странной горечью. — Но вы это делаете. Вы уничтожаете мыслящие растения, а они бесконечно выше нас и живут гораздо более высокой мыслительной жизнью, чем мы, грубые животные, считающие себя цивилизованными.

— Мы убиваем их во имя необходимости. Это всего лишь часть великой битвы за космос…

— Бессмысленно! Это бессмысленно!

Глаза у Суинертона стали дикими, и он побежал к долине. Из жалости капитан Атвелл приказал поймать и запереть его. Мы не сердимся на Суинертона. Он должен пережить это.


Все готово к взрыву. Продолжу, когда он сделает свое дело.

Мне слышно, как Суинертон стучится в дверь и кричит. Он все еще бешено настаивает, что мы не должны спускать ртуть в долину и уничтожать странные мыслящие растения.

Мы еще никого не потеряли, как и хотели, но я надеюсь, что мы не потеряем и разума (я имею в виду разум Суинертона).

Подождите взрыва.

День сто пятьдесят второй

Ртутное озеро ушло. Все случилось, как и было запланировано.

Взрывом снесло целый участок кряжа. Ртуть ринулась в долину, подобно тысяче Ниагар. Это было ужасное зрелище, видное с нашей безопасной площадки на плато. Растения, тростники, животные — все исчезло в этом серебряном потоке.

Представьте себе, если можете, что Боулдер Дам[16] взорван и что не вода, а ртуть льется в цветущую долину. Представьте себе миллионы галлонов[17] жидкого металла, низвергающегося с такой силой, что вся планета словно содрогается.

На Земле есть глетчеры льда и потоки воды. На Меркурии есть глетчеры и потоки ртути, в тысячу раз более разрушительные.

Мы были потрясены, увидев, что пирамида рухнула и превратилась в груду плавающих камней. Но никакая постройка, даже марсианская, не может противостоять этой крушащей, ревущей лавине жидкого металла.

У Робертсона вырвался стон.

— Боже милостивый! Зачем нужно было пирамиде рушиться? Она могла бы раскрыть тайны Марсианской эры, если бы ее исследовать…

Мы утешили его, сказав, что на Меркурии должны быть и еще пирамиды с прекрасно сохранившимися машинными камерами. Марсиане, видимо, поставили не одну пирамиду на Марсе, Венере или Меркурии, иначе бы мы не находили их так легко.

Через час ртуть сошла полностью, залив теперь всю долину до краев. На ее поверхности плавают ветки и листья, какие-то шерстевидные комки, маслянистые пятна. Одним ударом мы уничтожили там всю жизнь. Но опять-таки, как и с пирамидами, должны же быть и другие долины. Мы не обрекли на вымирание всю жизнь.

— И все же, — вздохнул Маркере, отворачиваясь с дрожью, — мне почти кажется, что мы убили этих…

Он запнулся, но мы знали, о чем он говорит. Знали, что Суинертон не выдумал всю историю с растительными мозгами.

Не превысили ли мы своих прав? Не спасены ли наши десять жизней ценой других жизней, несоизмеримых по ценности с нашими? Мы не знаем. Почти все забыли о нашем горючем, раздумывая об этом. Наконец капитан Атвелл послав пятерых к месту, где было спрятано горючее. Его можно будет подкатывать по одному барабану за раз. Люди скоро вернутся.

Ну, Земля, поднимаем якорь. Скоро будем дома!


Алло, Венера! Сожалеем, узнав, что один человек у вас умирает от плесени. Мужайтесь! Вы сметете всю плесень своими УФ-лучами.


Погодите… Поразительная новость!

Капитан Атвелл с отрядом вернулся без горючего. Там, — где мы спрятали его, ничего не было. Продолжу позже, когда-мы обсудим этот тревожный случай.

День сто пятьдесят второй. Полдень

Горючее у нас есть, но это странная история. Когда капитан Атвелл объявил о поразительном исчезновении запасного горючего, нашей первой мыслью было то, что поток ртути снес его в долину. Мы даже заглянули туда, ожидая увидеть разбитые барабаны и, может быть, остатки горючего на поверхности нового озера.

В долине ничего не было, но горючее тем не менее исчезло.

Люди растерянно переглядывались. Итак, мы пленники Меркурия…

— Суинертон! — вдруг воскликнул Парлетти. — Что такое он кричал сейчас?

Но вместо того чтобы бежать к нему, Парлетти бросился к выходу и, выбравшись из корабля, беспокойно оглядывался. Вдруг он показал куда-то. Тогда все увидели барабан с горючим в нескольких сотнях ярдов от нас. Мы бросились к нему. Он был цел и лежал в нескольких футах выше бывшего уровня ртутного озера. Другие барабаны были рассеяны на протяжении мили по склону плато и лежали выше уровня озера.

— Знаете ли вы, что это значит? — сказал Парлетти. — Это, значит, что наше горючее лежало здесь, высоко на берегу, все три месяца! Когда ртуть полилась сюда из тающего глетчера, она просто подхватила барабаны и выбросила их на поверхность. Все время, пока мы ждали, горючее лежало там. И нам не было никакой необходимости спускать озеро!

Мы растерянно смотрели друг на друга.

Какие дураки! Хотя мы и помнили, что на ртути плавает все, включая наш тяжелый корабль, но так и не сообразили, что барабаны попросту всплывут. Кстати, ртуть из глетчера текла довольно медленно и не разбила барабаны, а просто подняла и унесла их. Берег, куда она их выбросила, находился напротив глетчера.

Лица у всех были красными. Как это десятерым людям не могла прийти в голову такая элементарная мысль?

Земля, и вы тоже не подумали об этом? А вас там биллионы! Иногда очевидное бывает слишком глубоким, чтобы его понять.

Барабаны доставили на корабль. Суинертона не было слышно уже несколько часов. Когда мы открыли его дверь, он медленно оглядел нас и глухо произнес:

— Я увидел эти барабаны, как только вы меня заперли. Почему вы не слушали? Ну, теперь поздно говорить. Мы готовы к отлету, не правда ли? Капитан Атвелл, поздравляю вас с тем, что вы с командой из десяти человек провели четыре месяца на Меркурии, не пожертвовав ни одной жизнью!

Все содрогнулись. Мы знали, о чем он думает и почему его голос полон бесконечной иронии. Он смотрел вниз, в долину, на дне которой ртуть залила целый лабиринт катакомб.


Мы готовы к отлету… Погодите…

День сто пятьдесят второй. К вечеру

Стартовали удачно, но потом случилась беда.

На высоте около тысячи миль над Меркурием Тарнэй доложил, что целая группа хвостовых дюз вышла из строя. Без них нет возможности развить достаточную скорость, чтобы достичь Земли меньше, чем за год.

Не рискуя садиться обратно на Меркурий с нашими искалеченными дюзами, капитан Атвелд приказал спуститься на спутник.

Мы сели на него без особых трудностей благодаря его крайне малому притяжению. Эта крохотная луна немногим больше, чем большая глыба камня или металла. Мы попытаемся исправить наши повреждения в двигателе. Как вы можете догадаться, виновата в этом ртуть. Ее пары, постоянно окружая корабль, разъели внешние трубки. Она амальгамировалась с металлом дюз, ослабив их. Ртутные пары имеют губительное влияние на все твердые металлы, если времени для этого довольно, а в нашем случае его было предостаточно.

Говоря откровенно, все системы двигателя не выдержат и часа скоростной работы. Ремонт… Ну, ладно, посмотрим.

Перспективы мрачные, но мы еще не потеряли ни одной жизни — пока.


Мои батареи нужны сейчас для сварки. Возобновлю передачу, когда позволят условия.

Первая Меркурианская экспедиция кончила.

III. Путь разума

Алло, Земля, Марс и Венера! Первая Меркурианская экспедиция возобновляет связь после трехмесячного перерыва, в день двести сорок второй своего пребывания. Радист Джиллуэй на ключе.


Все десятеро еще живы и здоровы! Мы даже гордимся этим, так как пробыли на Меркурии вдвое больше, чем намеревались, — дольше, чем могли позволить наши запасы воздуха, пищи и воды. Как мы сделали это — длинная история.

Но больше оставаться не хотим и решили сделать перелет в ближайший удобный момент для этого. Но как? Наши хвостовые дюзы все еще бесполезны для длительного перелета. Нам осталось всего восемнадцать дней, чтобы решить эту задачу.

Мы знаем, что способ есть, если только Омега подскажет нам. Омега — это одно из разумных растений. Чтобы объяснить его появление, нужно рассказать все сначала.

Три месяца назад, спустив ртутное озеро и найдя свое горючее, мы взлетели. Неприятности начались сразу же. Ртутные пары амальгамировались с материалом ракетных дюз и разъели их. Ракетные дюзы, как известно, должны быть чрезвычайно прочными. Они делаются из сплава платины с иридием и должны выдерживать самые высокие температуры и холод мирового пространства. Ничтожнейшее ослабление делает их бесполезными. Ртутные пары озера превратили их в мягкую амальгаму. Когда часть дюз вышла из строя, капитан Атвелл приказал спускаться на маленький спутник Меркурия, чтобы обследовать его и осмотреть дюзы.

Фаэтон, как назвал эту луну Маркерс, невелик — миль десять в диаметре. Это сплошная масса оплавленных металлов, совершенно лишенных воздуха, воды и жизни. Он вращается вокруг своей оси с бешеной скоростью — по обороту в час. Каждый час небеса, словно движимые колесами, совершают вокруг нас полный оборот.

Это, действительно, кружило головы. У нас было такое ощущение, словно мы вот-вот соскользнем и умчимся в пространство, выброшенные центробежной силой, как камень из пращи. Это было единственное в своем роде ощущение. Фон Целль, например, едва выйдя из корабля, распластался на земле и схватился за скалу, чтобы удержаться. При несуществующем почти притяжении маленького спутника утес вырвался у него из рук и взмыл кверху, как воздушный шарик. Он годился для якоря не больше, чем перышко.

Все смеялись, несмотря на наше трудное положение. Пока Тарнэй и Карсен осматривали двигатель, остальные развлекались как могли. Мы хватали комки породы, швыряли их и смотрели, как они безвозвратно улетают в пространство. Скорость отрыва невероятно мала, что-то вроде тридцати футов в секунду, и легко доступна нашим мускулам.

Нам даже стало как-то страшно, когда мы поняли, что можем швырнуть камень на Солнце, хотя на перелет ему понадобятся годы. Бросали камни и на Меркурий, создав таким образом искусственные метеориты.

Робертсон слишком усердно пробовал свою силу. Он прыгнул и взлетел в своем скафандре, как ядро из пушки. Мы пришли в ужас, потому что он поднимался все выше и выше. К счастью, он вскоре появился, спускаясь плавно, как пушинка. Спустившись, он ухватился за нас, бледный и взволнованный.

— Господи! — выпалил он, — я думал, что еще минута — я я улечу совсем!

Человеку нетрудно сделать это, стоит лишь посильней оттолкнуться.

Но большинство из нас только стояли и смотрели вверх на великолепные вращающиеся небеса. Полчаса дня, полчаса ночи… Солнце мчалось вокруг нас, как большая комета. Звезды мелькали так быстро, что оставляли за собой слабый след. Это было похоже на фильм, запущенный с большой скоростью, и производило незабываемое впечатление.

Странно думать о нашей способности восхищаться этим зрелищем в то время, как наши шансы вернуться на Землю оставались еще неизвестными. Но хорошо, если люди могут смеяться и с любопытством заглядывать прямо в оскаленные зубы опасности. Я говорю о всей человеческой породе, не только о нас.

Тарнэй и Карсен после тщательного обследования сделали доклад. Мы не можем лететь. Дюзы не выдержат ускорения. Нельзя оставаться и на планетоиде.

— Назад на Меркурий, ребята, — заявил капитан Атвелл. — Придется нам остаться еще на три месяца. Их как-то нужно прожить.

День двести сорок третий

Через пять часов мы сманеврировали в Сумеречную зону. Наш корабль поднял ртутные волны, сев на озеро, перелившееся в долину. Капитан Атвелл приказал подсчитать запасы.

— Горючего больше, чем требуемый минимум для перелета, — сообщил Линг. — Провизии на три недели. Воды дней на десять. Кислорода на неделю.

Мы переглянулись с нескрываемой тревогой. Недельный запас кислорода, немного больше провизии и воды, а наши двигатели почти бесполезны! Негостеприимный пейзаж Меркурия словно издевался над нами. Фон Целль немного истерически засмеялся.

— Мы никого не потеряем, ребята, и останемся все вместе. Все десять здесь!

Капитан Атвелл, сильно размахнувшись, ударил его по лицу, прежде чем он успел прибавить что-нибудь еще. Но удар, на деле, предназначался нам всем. Фон Целль просто успел высказаться.

— Держитесь, — резко крикнул капитан Атвелл. — Не все так плохо, как кажется! На Ночной стороне есть воздух, которым можно запастись. Есть там и чистый лед. Мы пойдем сначала за воздухом, потом за водой. Не все сразу. А что касается пищи и машин, то посмотрим.

— Простите, капитан, — прошептал фон Целль за всех нас.

Дисциплина — странная вещь, потому что она или есть, или ее нет. С тех пор она у нас была, вернее, был капитан Атвелл. Его имя войдет в историю, встанет рядом с именем Александра, Цезаря, Наполеона и будет звучать гораздо громче их. Это я говорю неофициально. Если бы Атвелл услышал, он бы, наверное, вместо меня посадил радистом Линга.

Теперь об Омеге. Вскоре после того как мы сели на ртутное озеро, Суинертон вдруг закричал. В последующий момент, надев скафандр, он кинулся в шлюз, а потом на ртуть. Как неуклюжий конькобежец, он бежал изо всех сил, но едва продвигался вперед.

С трудом преодолев сотню футов, он подобрал что-то и вернулся. Задыхаясь, биолог показал это нам. То было одно из мыслящих растений, или растительных мозгов, — первое, которое мы увидели. Мягкая, белая масса, в извилинах, как обнаженный мозг, сидящий в чашечке из толстых, зеленоватых листьев. Стебель и корень у него были оторваны. Острые глаза Суинертона заметили его на поверхности ртути.

Как оно выжило, испытав сокрушительный ревущий поток металлической жидкости, заливший его подземную пещеру? Суинертон пробовал выяснить это, опрашивая существо вслух. Он говорит, что таким образом беседовал с ними в пещере. Они улавливали мысли, высказанные им вслух, и давали телепатические ответы, казавшиеся Суинертону внутренним голосом.

Так он, во всяком случае, рассказывает. Но теперь на одного знака не было от этого растительного мозга, ни малейшего мысленного шепота, хотя все затаили дыхание в ожидании его.

— Он умер, — скорбно произнес Супнергон. — Омега, последний из своей разумной расы!

Остальные улыбнулись. Пораздумав, мы посчитали смешным ожидать от растения способности мыслить. Если всмотреться, то оно было похоже больше на цветную капусту. Суинертон только вообразил, что разговаривал с ними под землей, подумали мы.

— Живой он или мертвый, — насмешливо оказал Маркерс, — вы никогда не говорили с ним телепатически.

Суинертон готов был с гневом ответить, но тут вмешался капитан Атвелл.

— Отряд за жидким воздухом выйдет через час. Парлетти, Тарнэй, Робертсон, фон Целль и я. Готовьтесь, ребята.


Спасибо за музыкальную передачу, Земля. Нам уже надоели те несколько записей, имеющиеся у нас. И спасибо, Президент Мира, за вашу речь от лица всей планеты, за то, что вы так рады нашему спасению. Мы едва можем поверить, что Земля, от полюса до полюса, ликовала, когда мы вчера возобновили связь, и что целую ночь все радиостанции, газеты и телевидение праздновали это событие. Мы так глубоко взволнованы этим, что не можем даже говорить.

День двести сорок четвертый

Немного времени займет рассказ о том, как мы пополнили свои запасы воздуха и воды, хотя это потребовало недели на подготовку и работы.

Экспедиция капитана Атвелла в обогреваемых скафандрах нашла на Ночной стороне озеро жидкого воздуха в трех днях пути. Оно питается каким-нибудь подземным источником из страны жестокого холода.

Века назад, объяснил Парлетти, когда Меркурий перестал вращаться, большая часть его атмосферы замерзла на Ночной стороне. По краям этого полушария, где оно соприкасается с более теплой Сумеречной зоной, газы тают и текут.

Я называю озерцо, которое мы используем, «жидким воздухом», но этот воздух не похож на Земной. В нем всего семнадцать процентов кислорода. Остальное — по большей части азот, а также высокое содержание инертных газов (до пяти процентов) — неона, аргона и криптона. Но здесь был живительный кислород, а это самое главное.

Работая посменно, мы запасли кислорода на две недели. Парлетти и Робертсон перекачивали жидкость из озерца в открытый круглодонный сосуд из листового металла. Потом они тащили его пять миль в Сумеречную зону, где находились Тарнэй и Линг со своими приборами. Они засасывали жидкость в трубку, давали ей испариться и накачивали воздух в баки под давлением. Насосом была наша гидростатическая система из двигателя, временно снятая с корабля. Энергия поступала от моих аккумуляторов, непрестанно заряжавшихся при помощи селеноустановок под постоянными лучами Солнца.

Мы с Маркерсом таскали баки взад и вперед, от корабля к месту перекачки. Это место выбрано на такой широте, чтобы край диска Солнца находился как раз под горизонтом и прямые лучи не достигали его. Еще шаг «южнее» — и жидкий воздух стал бы кипеть слишком быстро.

И вот наш экипаж дышит новой смесью. Увеличив давление, мы справились с низким содержанием кислорода. Все неприятные симптомы предотвращены тем, что давление увеличивалось постепенно, в течение суток. Теперь мы живем под высоким давлением бедного кислородом воздуха уже три месяца, без всяких неприятных последствий. Человеческий организм умеет приспосабливаться. Однако после нескольких лет эта смесь может оказаться вредной.

Вода была более простой проблемой. Большие глыбы льда лежат на Ночной стороне, где Солнца не было невообразимо давно. Вода в своей кристаллической форме всегда чиста, свободна от примесей солей. Мы просто свезли эти глыбы на корабль и оттаяли в баках.

Но с пищей дела похуже. Здесь-то Омега и помог нам.


Алло, Венерианская Вторая! Рады получить привет от вас. Вы говорите, что отдали бы правые руки за один взгляд на Солнце и звезды сквозь толстый слой тамошних туч? Вы бы никогда не захотели нашего Солнца, даже той половины его, которую видим над горизонтом Сумеречной зоны. Оно паляще. Мы обгорели до черноты.

День двести сорок пятый

Пока часть людей пополняла запасы воздуха и воды, капитан Атвелл, фон Целль и Суинертон занимались проблемой пищи.

Сначала они совершили поход миль на сто вдоль Сумеречной зоны, найдя еще одну глубокую долину, в которой сохранилась жизнь. Должно быть, вокруг Меркурия идет целая цепь таких долин, скрывающих остатки флоры и фауны, которые, вероятно, были роскошными до того, как вращение планеты замедлилось.

Застрелив несколько крылатых животных, охотившихся друг за другом, отряд принес их домой для исследования.

Химические пробы фон Целля показали, что мясо пропитано металлоорганическими соединениями.

Венера, Земля и Марс породили формы жизни, взаимно съедобные друг для друга. Но Меркурий, обильный различными металлами, дал единственную в своем роде жизненную форму. Медь, цинк, свинец, даже платина — все это есть в меркурианокой протоплазме. Это промежуточная стадия между строго углеродной жизнью на Земле и кремниевой жизнью, имеющейся на Меркурии.

Суинертон покачал головой и с несчастным видом пожал плечами. Мясо меркурианских животных — смертельный яд для нас. Наши запасы провизии истощаются. В отчаянии он целыми часами кипятил это мясо, надеясь осадить металлы. Фон Целль нашел их в мясе довольно много, и поэтому оно все еще оставалось ядовитым. Мы пробовали кислоты, потом щелочи, но металлы упорно отказывались осаждаться. В цепных органических соединениях металлы удерживаются очень прочно.

Месяцем позже мы были вынуждены взяться за наши неприкосновенные запасы. А что мы будем есть в перелете, если и вылетим отсюда? Вода и воздух у нас есть, но пищи нет.

Все помрачнели, особенно Суинертон. Он иногда часами стоял перед Омегой и смотрел на него. Кстати, Омега не умер. Суинертон поместил его сломанный корень в водный раствор сахара и фосфата. Мыслящее растение отрастило себе корешки, и, по-видимому, посвежело.

— Омега, — бормотал нередко Суинертон, — послушай меня! Ответь мне! Как ты спасся от ртутного потопа?

Фон Целль и Суинертон сделали еще одну последнюю попытку. Они попробовали зажарить меркурианское мясо, но металлы и тут не осели.

— Все еще яд! — простонал фон Целль. — Ладно, теперь я согласен, что ничем нельзя сделать это мясо съедобным!

— А вы пробовали осаждать металлы электролитическим методом? — спросил кто-то.

Фон Целль выпрямился и, пораженный, замер.

— Вот оно! — чуть не закричал он. — Металлы легко перейдут в ионную форму и уйдут из раствора. Тарнэй, вы спасли нас!

— Не приписывайте мне слишком много, — отказывался Тарнэй. — Это Карсен сказал.

— Нет, не я, — ответил Карсен. — Это вы, Парлетти, не правда ли?

Вскоре все с подозрением смотрели друг на друга. Кто сказал это?

— Омега, — спокойно заявил Суинертон. — То есть, он сказал это телепатически.

Биолог оглядел нас с торжеством. Мы все слышали это, хотя каждый воспринял по-своему. Я перевел вольно. Это было больше похоже на тонкое впечатление, вкравшееся в наши мысли, словно звук на границе слышимости. Тарнэй жаловался потом, что слышал еще и слова: «Какие дураки».

Во всяком случае, это было решение. По торопливому приказанию фон Целля я соединил все батареи вместе. Он погрузил кусок меркурианского мяса в солевой раствор, как в электролит, и начал пропускать ток.

Через час на дне сосуда осела металлическая грязь. Фон Целль нашел мясо свободным от тяжелых металлов! Он сам ел его первым, послужив нам морской свинкой. Кто-то должен был сделать это, и он настоял на своем, так как доверял процессу очистки.

— По вкусу похоже на хорошую говядину, — сообщил он.

Через три часа с ним ничего не случилось, и мы вздохнули свободно. Итак, проблема пищи была решена. Отряды охотников приносили дичь ежедневно. Мои селенобатареи постоянно стояли у осадительного чана, давая ток и очищая мясо от тяжелых ядовитых металлов.

Но фон Целль солгал нам. Мясо было все-таки жесткое, с привкусом ворвани, но мы благодарны и за это. Оно удовлетворяет наши желудки, если не языки. Мы разнообразим свой стол меркурианской зеленью и кореньями, также обработанными электричеством.

День двести сорок шестой

Теперь мы уверены, что будем жить: под рукой у нас есть три основы жизни пища, воздух и вода. Первая наша трапеза из очищенного меркурианского мяса стала радостным событием. Все чокнулись за здоровье Омеги стаканами воды. Никому не хотелось портить удовольствия и вспоминать о дюзах.

Этот меч, однако, все еще висит у нас над головами. Проблема дюз высится перед нами, как гора, хотя мы и преодолели такие холмы, как пища, вода и воздух.

Но возвращаюсь к Омеге…

Суинертон, конечно, был чрезвычайно взволнован тем, что его питомец нарушил наконец свое долгое молчание. Он также и сердился на него.

— Омега, — спросил он, — почему вы молчали так долго?

— Я думал. — Было отвечено таким тоном, который можно назвать флегматичным.

Разговор, который я описываю, дается по соглашению между нами. Все мы «слышали» слегка различные версии поразительной телепатической речи Омеги.

— О чем? — продолжал Суинертон.

— Вы не поймете.

— Разве вы не знали все время о нашем неприятном положении? Почему вы не подсказали нам раньше?

— Какая разница, решили бы вы свою проблему, или нет? — спокойно спросил Омега. — Я сказал только потому, что вы по своей крайней глупости не видели ответа.

Омега был грубияном, если еще не чем-либо иным. Суинертон покраснел за всех нас и переменил тему.

— Как вы спаслись от ртутного потопа? — спросил он.

— Создал вокруг себя экран из энергии. Я едва успел, потому что меня сорвало с корня. Окруженный защитным экраном, я плавал на поверхности.

Суинертон спросил еще об этом экране, но ответ был непонятен. Тарнэй прошептал что-то об «управляемой вибрационной оболочке» и замолчал.

— Мы должны были спустить это ртутное озеро, чтобы спастись самим, — сказал Суинертон в виде извинения: — Вернее, нам казалось, что это так. Нам жаль, что вас сорвало с корней.

— Это не имеет значения, — равнодушно возразил Омега.

— А другие тоже спаслись?

— Нет.

Суинертон ошеломленно покачал головой и вернулся на более твердую почву.

— Давно ли вы живете?

— Миллион того, что вы называете годами.

— Я хочу сказать лично о вас как о личности, а не о вашей расе.

— Я и говорю о себе лично. Я пробыл один в этой пещере десять тысяч лет.

— Невероятно, — неуверенно прошептал Суинертон. — Как вы питались? Ведь там нет достаточной поверхности почвы, чтобы прокормить вас все это время.

— Я не растение и не питаюсь химическими веществами. Я извлекаю чистую энергию из материи. Кубического фута любого вещества мне хватит на тысячу лет. Того, что вы положили в воду, мне не нужно. Нужна одна только вода. А если ее нет, то воздух, пары или просто космические лучи.

— Сколько вас осталось? Вы это знаете?

— Да. Я нахожусь в телепатической связи со всеми моими соплеменниками. Нас осталось 129. Нет, 128, - поправился он. — В тысяче миль отсюда одного только что раздавило упавшим камнем.

Суинертон задавал еще вопросы, но Омега молчал. Он заговорил снова только через три дня. Омега так и вел себя все время, разговаривая с нами по нескольку минут, а потом скрывал свои мысли, молчал, словно нас и на свете не было.

Это, вероятно, покажется вам коллективной галлюцинацией. Может быть, это и так. У нас нет доказательств. Фон Целль и сам мог придумать электролитическое осаждение.

День двести сорок седьмой

О жизненных потребностях мы уже позаботились и теперь сосредоточились на проблеме дюз.

Из наших шестидесяти четырех ракетных двигателей девять отскочили при предыдущем отлете. Запасных у нас двенадцать. Мы не подумали, будучи на Земле, что их может понадобиться и больше. Оставшихся трех запасных недостаточно, говорит Тарнэй. Если мы отлетим, могут отскочить десять или двадцать других.

Влияние ртутных паров сильно размягчило дюзы. Ртуть может амальгамироваться со всеми металлами, давая в результате непрочный сплав. Первые же взрывы ракет выжгли эту амальгаму, оставив сильно изрытую поверхность. Наша единственная надежда — снова покрыть ослабленные стенки твердым металлом, а для этого годится только платино-иридиевый сплав.

Металл у нас есть. Парлетти нашел почти химически чистые самородки платины и иридия. Они лежат на невыветривающемся Меркурии, как желуди. Гораздо труднее найти нужную нам глину. Мы можем расплавить эти самые тугоплавкие металлы с температурой плавления в 1770 и 2450 градусов по Цельсию. Тарнэй, Маркере и я придумали для этой цели дуговую печь. Но мы не можем расплавить сразу достаточное количество металла. Наша дуговая печь плавит всего по нескольку граммов. Нам как-то нужно расплавить и сохранить в таком виде несколько фунтов металла в глиняном сосуде. Дюзы нужно опускать туда, одну за другой, на всю их длину, чтобы они покрылись нацело новым слоем платино-иридиевого сплава. Чтобы сделать дуговую печь таких размеров и емкости, нам понадобится вдесятеро больше оборудования, чем у нас есть.

Мы пришли к этому неизбежному выводу шесть недель назад.

Обескуражила нас и другая неприятность. Карсен заболел три дня назад, и Парлетти нашел у него мышьяковое отравление! Даже электролитическим способом нельзя удалить все металлы из нашей меркурианской пищи. Следы мышьяка остаются; хуже, что остаются и небольшие количества свинца. Свинец кумулятивный яд. Он накапливается в организме, пока не приведет к смерти.

Парлетти говорит, что два-три месяца меркурианской пищи убьют нас, отравив свинцом и мышьяком. Карсена пришлось кормить до выздоровления нашей драгоценной земной пищей.

Охотников иногда застигают короткие, но ужасные штормы, бушующие в зоне между Дневной и Ночной сторонами; при этом выпадает металлический град. Однажды Робертсон и Линг вернулись избитыми и окровавленными и вынуждены были пролежать три дня.

Похоже, что Меркурий собирает весь свой скрытый гнев и предупреждает чужаков об уходе. Нам непременно нужно вылететь в ближайший удобный момент. Он наступит через две недели, а мы еще не починили свои двигатели.


Алло, Венера! Держитесь бодрее. Плесень уничтожила тогда и у нас половину запасов продуктов. Но вы убедитесь, что венерианские животные — хорошая пища. Хотел бы я сказать то же и о Меркурии.

День двести сорок восьмой

Суинертон провел еще несколько «бесед» с Омегой, когда последний бывал в настроении. Мы иногда благословляли Омегу за то, что он снимал с нас часть забот. Но и проклинали его, потому что его коварная философия равнодушия для нас опаснее всего, с чем мы до сих пор боролись.

Чувствительный по своей природе Суинертон долго размышлял об этих существах. И в тот раз, проведя неделю в пещере с мыслящими растениями, он вернулся к нам с какими-то странными взглядами.

Капитан Атвелл однажды пригрозил выбросить Омегу вон, потому что все мы встревожились за состояние Суинертона.

— Нас не касаются мыслительные процессы этой думающей травы, — резко заявил капитан Атвелл. — Нам нужно починить дюзы и улететь.

Суинертон ахнул.

— Господи! — прошептал он, — как я не подумал об этом раньше. Омега — наш ответ. Он знает все. Он даже использует атомную энергию. Омега сможет сказать нам, как починить наши ракеты.

Мы подумали, что Суинертон сходит с ума. Но как только Омега удостоил нас «беседы», биолог попытался расспросить мыслящее растение.

— Омега, скажите нам, как починить наши двигатели? — спросил Суинертон. Вкратце он объяснил устройство машины и систему ракетного двигателя.

— Зачем вам нужно чинить машину? — спросил Омега.

— Чтобы вернуться домой, разумеется, — отрезал Суинертон.

Но Омега умолк. Только через пять дней он заговорил снова в ответ на ежечасные обращения Суинертона

— Ракетные дюзы, — сказал Суинертон. — Вы можете сказать нам, как исправить их, неправда ли? Вы знаете, как?

— Да. Но я не хочу этого. Я не вижу, зачем беспокоиться,

— Вы не можете отказать — речь идет о наших жизнях, — угрожающе прохрипел капитан Атвелл. Он выхватил револьвер, прицелился в Омегу. — Если вы не скажете, я превращу вас в атомы!

Это был бесполезный жест.

— Стреляйте, — сказал Омега. — Если я захочу, я отклоню пулю своим защитным экраном. Или я предпочту умереть.

В любом случае мы не получили бы ответа. Что мы могли сделать? У Омеги не было ответа для нас.

Моя хроника дошла теперь до последнего дня. Я сказал раньше, что мы знаем, Омега может спасти нас, но он не захотел.

Мы должны были выбросить Омегу, и все же это наша единственная, последняя надежда вырваться отсюда, если он захочет.


Земля! Только что получили ваше сообщение о торжествах при открытии Межпланетной станции Тихо на Луне.

День двести сорок девятый

Поразительная новость, Земля! Омега сказал нам, в конце концов! Нынче утром он снова «проснулся».

— Скажите нам, как починить двигатели, — умолял его Суинертон. — За это мы попробуем дать вам все, чего вы пожелаете.

Но что может желать существо, которое прожило миллион лет и все знает? И все же Омега бросил в нас словно бомбу.

— Хорошо. Я заключу с вами договор и скажу, как сделать атомную печь для получения сплава. В обмен я хочу получить мозг. Мы не исследовали человеческий мозг вот уже два миллиона лет, с тех пор как в последний раз были на Земле. Вы были едва полулюдьми тогда.

— Мозг? — в ужасе спросил Суинертон.

— Да. Выберите одного среди вас. Он умрет, потому что я поглощу его мозг полностью.

Фантастично? Абсурдно? Я вкратце опишу остальное, хотя все это совершенно невероятно. Получив наше согласие, Омега потребовал нашего штурмана Тарнэя и загипнотизировал его.

Под управлением Омеги Тарнэй стал сверхученым — иначе я не могу назвать его. Как автомат, он собирал провода. батареи, призмы, селенобатареи из наших кладовых. Он бешено работал весь день, монтируя детали по какой-то странной схеме. По его коротким приказаниям остальные помогали как могли: наматывали катушки, соединяли батареи, сваривали металлические части-Продолжу завтра. Люди устали, ослеплены, удивляются, будет ли эта машина годиться на что-нибудь. Однако надеемся, что Омега не сыграет с нами какой-нибудь чудовищной шутки.

День двести пятидесятый

Машина готова. Она работает!

Час назад Тарнэй вставил последнюю деталь, кусочек урана из запасов Линга. В сердце машины был помещен глиняный сосуд из нашей дуговой печи. Когда Тарнэй включил рубильник, раздалось низкое гудение, словно биллионы разгневанных атомов сорвались со своих орбит. Мы ожидали взрыва, который убьет всех вместе с Омегой по самоубийственному плану, порожденному его загадочным мозгом.

Но вместо того глиняный сосуд раскалился докрасна. Куски платины и иридия в нем расплавились за несколько минут. Затем добавили еще металла, и опять получился прекрасный сплав.

Как счастливые дети, мы прыгали и кричали вокруг чудесной печи. Будет нетрудно опускать туда дюзы, покрывая их слоем сплава. Начнем эту работу завтра.

Машина пугает нас. Она дает атомную энергию невероятной мощи. Тарнэй не может объяснить ее устройство, хотя и сделал все своими руками. Каким-то образом радиоактивность кусочка урана создает нагрев, в сравнении с которым электрическая дуга кажется холодной.

Омега спас нас. Но мы должны заплатить свою цену, если обещали.

— В конце концов одной жизнью придется пожертвовать, — горько произнес капитан Атвелл. — Я сказал, что привезу вас всех обратно. Мне это не удалось. Но, по крайней мере, я пошлю вас…

Мы решительно и единодушно остановили его. Нельзя допускать добровольной жертвы. Бросили жребий. Он пал на Линга.

День двести пятьдесят пятый

Алло, Земля! Я пропустил пять дней, так как экипаж был очень занят ремонтом дюз и подготовкой к отлету. Сейчас все готово. Дюзы сияют новыми поверхностями из платино-придиевого сплава.

Линг с нами! Мы возвращаемся все десятеро! Вы удивляетесь, наверное, тому, как нам удалось обмануть Омегу. Так вот в чем дело.

Когда наша машина была готова, Омега впал в один из своих обычных приступов молчания. Все думали об одном и том же. Если бы работать достаточно быстро и улететь раньше, чем Омега очнется, что он сможет сделать? Это будет его собственная вина.

Мы сделали даже еще один шаг. Почему бы не выбросить Омегу сейчас и не забыть обо всем этом? Какое право он имеет требовать одну из наших жизней? Омега, вероятно, просто счел бы нас дураками, если бы мы заплатили ему.

— Я могу уничтожить вас всех на месте, — раздался телепатический голос Омеги нынче утром. — Вы не можете уйти, не отдав обещанное. Кого вы выбрали?

Суинертон оттолкнул Линга.

— Меня, Омега! — вскрикнул он. — Возьмите меня, скорее!

Все окаменели и ждали, что будет дальше.

— Я предпочитаю… — начал Омега.

Мы затаили дыхание, ожидая какого-нибудь луча, какой-нибудь вспышки энергии, готовой поразить либо Линга, либо Суинертона, либо всех нас.

Но Омега молчал. Медленно-медленно чашечка его листьев поникла. На глазах у всех рыхлая масса его мозга превратилась в пыль.

— Он умер, — вздохнул Суинертон.

Капитан Атвелл только что дал сигнал к отлету. Мы будем на Земле через два месяца. Все десятеро.

Первая Меркурианская экспедиция кончила.

Генри Д. Формен Дети земли

Крот знания — вот как я всегда называл Майкла Трюсдела. В поисках знания он копался в точности так, как копается крот в поисках пищи, и то, что он находил на своем пути, поглощал жадно, быстро, не задумываясь о вкусе. Этнография была предметом всех его изысканий, и для него не существовало таких вещей, как устные рассказы, предания и легенды: он признавал только строго научные данные и факты.

А посему то, что рассказал он мне при нашем последнем свидании в такой бессвязной форме, с такой страстностью, произвело на меня глубокое впечатление и осталось в памяти на всю жизнь. Он усвоил привычку появляться внезапно, без всякого предупреждения, в моей хижине неподалеку от каньона Батт и производить словесный взрыв, который ни с чем не сравним.

— Разреши мне переночевать у тебя.

Он не стал ждать ответа, бросил в угол свою походную сумку с пристегнутым к ней одеялом, плюхнулся в кресло — и начался взрыв.

— Ага! Новый коврик работы индейцев навахо! Знаешь, какая это работа? Плохая работа. Я поговорю с ними. Спешка и нерадение. Все становится стандартным. Есть у тебя что-нибудь испить? Вода? Молоко?

Утолив жажду в тот последний памятный вечер, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, как смертельно уставший человек.

— Куришь? — спросил я, бессознательно подражая его отрывочной, лаконичной манере говорить.

— Курить — курить? Да — трубка. Странно! — воскликнул он вдруг со своей обычной непоследовательностью. Белые — белые индейцы — вот что я подумал вначале. Я уже почти забыл о них. Но сейчас они пришли мне на память. — Он рассмеялся. — Слыхал о таком племени. Где-то в Центральной Америке. Хотя те все альбиносы. Но эти — здесь никакого альбинизма… Нет, нет!

— Что такое ты болтаешь, Майкл? — сказал я, невесело улыбнувшись и протягивая ему трубку и банку с табаком.

— Эти люди… я хочу сказать, никакого альбинизма здесь нет, — пробормотал он, машинально набивая трубку. — Они поднялись на поверхность… О, я уверен, что люди эти подземные, Билли! Иначе теперь о них я и думать не могу. Бог мой, кто бы мог этому поверить? Сам не поверил бы никому понаслышке. Скажи, Билли, ты большой знаток этнографии?:

— Ни черта в ней не смыслю! — рассмеялся я, — А в чем дело? Что-нибудь не так?

— Нет, нет, ничего такого. Но эти вот люди, которых я покинул… Должен вернуться к ним. Дети — вряд ли ты можешь это понять — дети земли…

— Подтянись, старина. Говори яснее, — сказал я, кладя руку ему на плечо и продолжая смеяться. — Выкладывай, что у тебя на душе. Знаю, что ты не любишь говорить по порядку, тем не менее… — Я тоже закурил трубку и растянулся в кресле напротив него. — Расскажи мне все как следует, Майкл, с самого начала. Что было с тобой, что случилось? Может, индейцы хопи показали себя дурно в чем-нибудь?

— Хопи — нет! — Он выпустил слова вместе с дымом. — Разве я тебе не рассказывал? Очень странные люди. Билли. Новый народ. Вышли на поверхность из земли. Ты что-нибудь смыслишь в этнографии? Ты, кажется, сказал, что мало знаком с этой наукой? Ну что ж…

И слово за словом, одну фразу за другой, быстро и непоследовательно, начиная с конца и добираясь до начала, Майкл рассказал мне всю историю. Я не стану пытаться- да и было бы бесполезно — передавать его отрывистую, неспокойную манеру говорить. Но впечатление он произвел на меня необычайное, и мне теперь понятно, почему его письменные доклады Смитсоновскому Институту (я видел впоследствии некоторые из них) представляют собой образцы ясности.

Трюсдел всегда отличался необыкновенным трудолюбием, хотя, судя по его манере держаться, многие считали его лентяем и даже тупицей.

В краю, лежащем на север от Юмы, в треугольнике, образуемом реками Хила и Колорадо, встречается немало заброшенных пещер. Их высекли в скалах индейцы в период пещерной жизни, где они и жили до сравнительно недавнего времени.

Редко кто из людей, даже из среды ученых, любит заглядывать сюда. Край этот известен как самая жаркая местность в Северной Америке. Существует даже популярная шутка, что когда собака здесь преследует зайца, то животные идут друг за другом шагом. Всадник из нашей колонии художников и писателей в Аризоне, побывавший в этих местах, видел, как один человек бежал, и человек этот был — Майкл Трюсдел. Но он сам не знал, что он бежит.

Что он надеялся найти в этих заброшенных пещерах, об этом, быть может, никто никогда не узнает. Он никому об этом не рассказывал. Возможно, что он искал здесь разные остатки прошлого: наконечники стрел, предметы домашней утвари, черепки и обломки, которые, как я понимаю, занимали видное место в его докладах. Во всяком случае, он бродил здесь, среди массы бута и булыжника, лежащего у подножия красной скалы, спускался в пещеры, все высматривал и вынюхивал, как женщина у прилавка магазина в день распродажи.

Если не считать его лошади, всегда он был один и всегда безоружен. Страх, как и многие другие человеческие чувства в страсти, ему был совершенно неведом. Где бы ни застигла его ночь, там он расстилал одеяло и ложился спать.

— Но, Майкл, мой дорогой, — сказал я ему однажды, — если даже не принимать во внимание человеческие существа, индейцев и мексиканцев, местность эта кишит гремучими змеями, а, это может угрожать жизни.

— А тебе приходилось когда-либо слышать, чтобы гремучая змея нападала на человека? — возразил он. — Гремучая змея — настоящий джентльмен: она всегда предупреждает человека, если он подойдет слишком близко к ней…

— Но гремучая змея в образе человека никогда этого не делает, — добавил я.

— Гм, м-да, — пробормотал Майкл.

Пещеры, которые он обследовал, были заброшены уже на протяжении десятков лет. Вся эта местность была необитаема и представляла собой настоящую пустыню. Лицевая сторона красных скал вся была в дырах и расщелинах, напоминая медовые соты: входы в пещеры, отдушины для дыма, печные дыры — все это служило излюбленными гнездами для зверей и гадов. И он, этот одинокий ученый, целиком посвятивший себя научным изысканиям, спокойно ложился спать в этой жуткой, дикой обстановке, совершенно не думая об опасности, не признавая ее.

В тот последний раз он проспал недолго, не больше двух часов, говорил он, и вдруг он проснулся, как просыпается человек, привыкший спать под открытым небом, без обычного «вздрагивания», необходимого атрибута дешевых романов. Когда он открыл глаза, холодный волшебный свет полной луны на мгновение ослепил его,

— Ах, как эта луна и звезды по-особенному светят в пустыне! — воскликнул я с жаром. — Ничего нет удивительного, что религия порой пробуждается в человеке именно в пустыне.

— Гм, м-да, — пробормотал Майкл. — Вполне резонно, Билли.

Он как-то сразу почувствовал, прежде чем мог увидеть кого-нибудь, что он здесь не один. Он напряженно стал прислушиваться; затем, медленно приподнявшись, вдруг увидел несколько человеческих существ на небольшом расстоянии от него. Они сидели на корточках тесной группой.

— Ты, конечно, насмерть испугался? — сказал я,

— Испугался? Нет, Билли, нисколько! Встревожился, но. не испугался.

Он был филолог и точно употреблял слова.

— И что же ты сделал? — спросил я, — одолеваемый любопытством.

— Что я сделал? Я сказал им «добрый вечер» на испанском языке, на языке индейцев хопи, навахо, пуэбло — на пол-дюжине языков народов этой части света. Но они ни слова не промолвили мне в ответ на мое приветствие.

Задумчиво произнес он эти слова и, предаваясь воспоминаниям, чуть заметно улыбнулся стене напротив.

— А потом? — спросил я.

— Тогда я встал.

Он сбросил с себя одеяло, сказал он, встал во весь рост. и протянул руки, невооруженные руки, этим странным людям. Они отступили назад, но отступили всего на шаг. Они, казалось, скорее колебались, нежели отступали назад, колебались словно тени.

Люди эти были нагие, как заметил он, совершенно нагие, если не считать узкого набедренного покрывала, нагие и с очень гладкой кожей. Только небольшой клочок черных волос торчал на их блестящих черепах, блестящих как шкурка крота, а в остальном они были абсолютно безволосые. Зеленовато-белый свет полной луны, падавший на них, заставлял их тела светиться странной смертельной белизной, подобной которой не увидишь даже у больных малокровием белых людей. Кто были они — прокаженные, духи? Но Майкл не верил в духов. И я должен тут заметить в скобках, что я сам начинал уже сомневаться в правдивости того, что рассказывал Майкл.

«У индейцев любого племени кожа темно-коричневого цвета или цвета красной меди», — промелькнуло у него в уме. И он признался, что на один миг его обуял панический страх. Он почувствовал вдруг, что волосы у него встали дыбом, мурашки поползли по телу, на лбу выступил холодный пот, а сердце забилось, как пойманная птичка в клетке. Но спустя минуту он уже не испытывал никакого страха. Люди, подумал он, в конце концов все же люди.

«Эти люди — какое-то неизвестное мне племя», — сказал он сам себе. И, с облегчением вздохнув и улыбнувшись, он снова сел, жестом приглашая этих людей последовать его примеру.

Но они все еще держались на некотором расстоянии от него, затем вслед за одним из них, по-видимому самым старшим, они постепенно подвинулись ближе. И не в пример индейцам они не присели на корточки, а опустились на колени, на четвереньки.

— Их было пятеро, — сказал Майкл, — четверо мужчин и женщина.

Он и эти странные люди безмолвно глядели друг на друга некоторое время Майкл с напряженным вниманием, а они с удивительным спокойствием. Он не заметил, чтобы они дышали, но их грудь была глубже, более округлая, чем у большинства человеческих существ, хотя и узкая.

— Их ногти на пальцах рук и ног, — пробормотал он как-то некстати, — были толстые и острые, напоминая лопаточки. Теряясь, как начать, он заговорил с ними по-английски.

— Глупо, конечно, с моей стороны! — проворчал он. — Но в эту минуту я не мог придумать ничего другого.

— Кто вы? Откуда вы пришли сюда? Где ваша родина? — бросал он им вопросы один за другим.

Но они продолжали молча глядеть на него, затем начали что-то бормотать между собой: он услышал тихие свистящие звуки их голосов. И они умолкли так же внезапно, как и заговорили.

Затем старейший из них — очевидно, их вождь — слегка выступил вперед и приблизил свое белое, безволосое лицо с выступающей вперед челюстью к Майклу.

Этим своим странным, свистящим, пискливым голосом человек начал в полном смысле этого слова держать речь, изливать свою душу перед недоумевающим Майклом. Он простер свои крепкие белые руки к луне и звездам, и его голос зазвучал с необычайной страстностью. Остальные напряженно вслушивались, пытливо, встревоженно глядя на него.

«Очень интересно и очень странно. Придется изучить их язык», — вот что прежде всего пришло в голову Майклу Трюс-Делу.

Поставив перед собой такую цель, Майкл энергично и даже весело приступил к делу. Он распаковал небольшую парусиновую сумку с провизией, которую принес с собой, и начал выкладывать, словно торговец, ее содержимое перед старшим, все еще продолжавшим речь.

Они все внимательно наблюдали за действиями Майкла. Наконец сам оратор, очарованный тем, что он увидел, умолк, как все. Их взгляды были теперь прикованы к тому, что лежало на одеяле перед ними.

— Скажи, ради бога, что ты им предложил?. - спросил я Трюсдела.

— То, что у меня было, — сказал Майкл неопределенно, — две-три пачки сухарей и консервы — консервированное мясо, джем и прочее.

Я рассмеялся громко и внезапно: так предохранительный клапан выпускает излишний пар. Ибо, невзирая на безучастное отношение к этому Майкла и мой упорный скептицизм, мною начинало овладевать какое-то удивительно восторженное настроение. Свет в его глазах, его голос, сосредоточенность его речи пробуждали во мне необычное волнующее чувство, как неодушевленная струна скрипки в руках вдохновенного артиста вызывает в нашей душе волнующую радость.

— Ты — ребенок! — воскликнул я, рассмеявшись. — Я думаю, если бы ты отыскал десять пропавших племен архангела Гавриила, то ты и им предложил бы сухари и джем!

— Я не мог дать им больше того, что у меня было, — пробормотал он как бы про себя, совершенно не обратив внимания на мой смех.

— Ну и что же, стали они есть?

— Нет, — сказал он, — они не дотронулись до еды. Сначала я подумал, что они стесняются или боятся, боятся отравиться. Это часто приходится наблюдать у индейцев. Тогда я сам принялся за еду. Я намазал сухарь джемом и положил сверху кусок копченого языка — мешанина. Этим я хотел показать им: «Испробуй раньше на собаке» — и он криво усмехнулся, как-то гротескно сощурив глаза, что делал всегда, когда его что-нибудь занимало.

— Да, да, ну и что же? — спросил я с нетерпением.

— Они отнеслись к этому по-своему, — ухмыльнулся он с наивной гримасой. — Они подошли ближе, можно сказать, подползли на четвереньках, словно маленькие дети, и стали нюхать пищу, как это делают животные. Потом подняли головы и рассмеялись, запищали от смеха. Я тоже громко рассмеялся. Это был для меня еще один странный опыт.

— Как ты думаешь, может ли мой голос напугать кого-нибудь? Совсем не грубый, обыкновенный мужской голос. Тем не менее он, видимо, напугал их — мой смех. Они сразу отступили назад, как испуганные волчата, причем женщину все время старались держать в центре группы.

— Ты, видно, здорово напугал их своим раскатистым гомерическим смехом, а? — сказал я в насмешку.

— Да, — продолжал он, даже не улыбнувшись. — Очевидно, им никогда не приходилось слышать такого смеха, их слух не мог выносить этого, и они испугались.

Майкл растерялся. Как ему подойти к этим странным человеческим существам, которые явились сюда, в область, так хорошо им исследованную, неизвестно откуда? Он горел желанием установить с ними контакт, показать им, что не питает никакого другого чувства к ним, кроме глубокой симпатии и дружеского интереса. Но они держатся так настороженно, боятся приблизиться к нему. Что же ему делать?

Здесь, с одной стороны, был он, одинокий человек, а с другой — эта небольшая группка странных существ в человеческом образе, но нисколько не похожих на других людей, которых этому этнографу когда-либо приходилось видеть или знать понаслышке, — быть может, в данном случае он имел дело с величайшим открытием своего века? Но они избегали его, боялись подойти к нему.

Некоторое время он напряженно обдумывал, как быть дальше. Наконец он сделал то, до чего вряд ли мог додуматься кто-либо другой. Он отказался от дальнейших попыток войти в более тесное общение с этими людьми, которых он хотел сделать своими друзьями, собрал разложенные куски провизии, как незадачливый торговец, и положил все обратно в сумку. Затем встал, сумку забросил через плечо и, повернувшись к ним спиной, спокойно зашагал в сторону своего коня. Уходя, он даже насвистывал потихоньку и ни разу не оглянулся.

— А что, если бы кто-нибудь из них подкрался к тебе сзади и всадил нож в спину? — прервал я его.

— Нож в спину? — пробормотал он рассеянно. — Вряд ли это можно было предположпть. Кто мог бы из этих людей всадить нож в спину человеку, который дружески был расположен к ним? Я чувствовал, что этого не случится. Мне это даже в голову не приходило. Здесь налицо был просто случай недостаточного взаимопонимания. И мне так хотелось, чтобы они последовали за мной. Я питал надежду, что они проявят ко мне такой же интерес, как и я к ним. Ведь в конце концов все люди одинаковы.

— Ну ты, черт возьми, смельчак, Майкл, — сказал я.

— Гм, возможно, — пробормотал он, рассмеявшись. — Все это не так уж трудно, если не думать о ножах и тому подобном.

— Так, так. А что же было дальше?

— О-о, — начал он как-то отвлеченно, как будто его осенила новая мысль, заинтересовавшая его больше, чем его рассказ или собеседник. — Приходилось тебе слышать, как визжит собака за дверью, когда она просится в дом? Она издает какой-то младенческий визг, гораздо более трогательный, чем плач ребенка. Вот с таким возгласом они обращались ко мне, эти люди. Они медленно стали следовать за мной, как тени, взывая ко мне жалобными голосами. Обернувшись, я увидел, что они протягивают ко мне руки и громко окликают, словно видели во мне свою последнюю надежду. Это было в высшей степени трогательно.

— Ты, конечно, вернулся к ним.

— Несомненно. И знаешь. Билли, что меня больше всего поразило в них и заставило мучительно сжаться сердце? Я увидел, что они не могут стоять прямо, как все люди. Те, что пытались это делать, кружились как волчки и падали. Самое большее, что им удавалось, это сгибаться в поясе и принимать форму лука, когда он натянут тетивой до предела. А чаще они ходили согнувшись, одной или обеими руками касаясь земли. Человеческие существа!

Майкл вскочил со, стула и принялся возбужденно шагать взад и вперед по комнате, бормоча:

— Вся тяжесть земли у них на спинах! Они хотели бы сбросить ее и не могут, бедняги! Огромная тяжесть!

— Что ты там, черт возьми, бормочешь? — вскричал я. Необыкновенное волнение и удивление овладели мной, когда я услышал эти, казалось бы, бессмысленные слова.

— Разве ты не понимаешь, — сказал он, глядя на меня мечтательно, — не можешь представить себе грусть и пафос всего этого? Человеческие существа, как ты и я, пытаются сбросить великую тяжесть — тяжесть земли! Это многовековое стремление всех нас, единственная проблема, стоящая перед нами!

В силу какой-то причины я тоже вскочил на ноги. Я не очень чувствительный человек, но, черт возьми, мне никогда еще не приходилось видеть своего друга столь взволнованным.

— Послушай, — сказал я, потрясая кулаком у него перед носом и горько улыбаясь, — если ты будешь и дальше болтать тут передо мной по-гречески или на языке индейцев, то лучше убирайся вон! Ты довел меня, черт знает до чего, и опять хочешь отклониться в сторону.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Конечно, — пробормотал он с чуть заметной улыбкой, — ты не понимаешь. Я еще не рассказал тебе всего. Я так болею за них, и поэтому очень взволнован, не могу говорить последовательно. Странно, странно!..

— Погоди минутку, — сказал я, касаясь его локтя. — Когда все это случилось с тобой, прошлой ночью?

При его манере рассказывать трудно было знать точно.

— Прошлой ночью? — повторил он, не глядя на меня. — Нет, нет, не прошлой ночью. — Он порылся в кармане, достал записную книжку-дневник и начал листать ее рассеянно. — Нет. Это было почти четыре месяца назад.

— А где же ты был все это время?

— С ними, конечно. Разве я не сказал тебе об этом?

— Садись, — толкнул я его в кресло, — и продолжай рассказ!

Они поговорили между собой, эти странные существа — люди пустыни или пещер, как думал о них тогда Майкл. Ему уже становилось ясно, что он был первым из людей, с кем они столкнулись. Теперь подошли к нему уже гораздо ближе, окружили его. Их свистящий говор заполнил его слух. Умоляющими жестами они, очевидно, о чем-то просили его, унижались перед ним. Майклу было ясно, что они, не в пример другим туземным жителям, которых ему приходилось встречать на этом континенте, смотрели на него, как на высшее существо.

Естественно, что их явное обожание беспокоило Майкла, ибо он был простейшим из смертных. Но он не мог объясниться с ними, не зная языка.

— Ты знаешь, — пояснял он мне, — я никогда не отправлялся в путешествие ни в одну страну, языка которой я не знал, хоть в какой-то мере. Я изучал начатки языков в поездах и на пароходах. Говорил ли я тебе, что я в достаточной мере изучил армянский язык, чтобы входить в общение с народом, пока ехал на верблюде, направляясь к горе Арарат?

— Нет, черт тебя побери, Майкл, не говорил! — вскричал я, раздраженный до крайности. — Ну его к черту! Ты лучше продолжай рассказ! Что ты делал, живя с этими людьми?

— О да, конечно, — сказал он, пристыженный. — Тебя интересует, что дальше. Из тебя вышел бы ученый, Билли, этнограф, если бы ты поставил себе такую цель… Ну так вот, я занялся изучением их языка. Но их органы речи странные: голос на такой высокой ноте. Я не мог одолеть некоторые из их голосовых звучаний. Слишком высоко — мучительно. Но я узнал от них в первый же вечер, что они называют себя мур-мулаки, мур-му-лаки. Очень красиво, не правда ли? Как я узнал потом, на их языке это означает: «Люди, которые стремятся ввысь». Очень красиво.

К пище Майкла они не прикасались. Но его одежда, его одеяла им очень понравились: они нежно касались их кончиками пальцев. Они, по-видимому, чувствовали ночной холод, ощущая его на своих белых обнаженных телах, и завидовали Майклу, что у него есть чем укрыться, но его одеяла они, казалось, считали чем-то недоступным для них, как, к примеру сказать, недоступны для нас крылья птицы.

Внезапно, когда он разговаривал с ними, стремясь как можно быстрее понять их язык, все они дико вскрикнули, почти одновременно, и бросились бежать к пещере, в которой и исчезли.

— Что за черт! — невольно вырвалось у Майкла, и он оглянулся вокруг, желая узнать, какое чудовище или какая опасность внушили им такой страх. Пустыня расстилалась перед ним глухая и безмолвная, как и раньше. Но на востоке, куда были обращены их лица, занималась заря, огненные лучи скоро должны были рассеять сумрак летней ночи.

— А-а, они страшатся рассвета, — пробормотал он про себя. — Не могут терпеть свет. Пещерные жители, истинные троглодиты! Хотя это вряд ли возможно. Никогда не слыхал я о людях, боящихся дневного света. Мне или снится все это, или я стою перед великим этнографическим открытием!

И тут понял он, неутомимый старый крот, что в данный момент решается его судьба. Как преданный науке человек, он сразу отбросил все прочие мысли и соображения — соображение опасности и даже возможной смерти. Он не может и не должен покидать этих людей, пока не узнает о них всего, что только можно узнать, и не сделает свои познания достоянием науки. Спокойно собрав свои вещи и прихватив седло, он взглянул на коня, щипавшего траву невдалеке среди кустов мескита, и решительными шагами направился к пещере вслед за мурмулаками.

Он не знал, что он должен делать, когда стоял у входа в пещеру и всматривался вглубь, где царил полнейший мрак, — нигде не заметно было ни малейшего признака жизни. Его природная смелость, казалось, готова была изменить ему. Жуткая обстановка всего этого приключения лишала его силы, и снова в нем пробудился страх, проникавший глубоко в душу, — страх, который главным образом выражался в сожалении, что он потерял этих людей навсегда.

Звуки, издаваемые гремучей змеей, или даже ее огуречный запах были бы для него приятнее тончайшего аромата; шорох какого-нибудь насекомого показался бы для его слуха настоящей музыкой. Но эта полнейшая пустота, эта мертвая тишина! Пять человеческих существ исчезли в один миг, словно земля поглотила их!

Духи? Волшебство? Майкл не верил ни в то, ни в другое. Не во сне ли все это происходит с ним? — Нет! В ушах у него все еще отдавались странные пискливые звуки их речи; это их бормотание, такое жалобное, умоляющее; необычайное название их народности, как об этом он узнал от их вождя мур-му-лаки.

Когда его глаза немного освоились с темнотой, он различил в дальнем конце пещеры нечто вроде холмика земли у стены. Некоторое время он глядел на это, затем подошел ближе.

— И тут что-то поднялось рядом с холмиком — он, их вождь, встал передо мной, как видение бога света Митры, выходящего из скалы!

И так как я никогда не слыхал о Митре, то Майкл — такой уж он был дотошный — тут же пустился в объяснение солнечных мифов и стал рассказывать мне легенду о Митре.,

— К черту твоего Митру! — вскричал я. — Продолжай рассказ!

Бледная фигура вождя мурмулаков, едва различимая, словно призрак, стала подниматься с холмика земли у стены, подниматься медленно и плавно, и тотчас послышалась пискливая речь, тихая, сдержанная, словно страх владел вождем мурмулаков.

— Что он сказал? — спросил я.

— Не знаю. В то время я еще не понимал их языка. Я только видел, что он прикрывает глаза одной рукой, а другой указывает на вход в пещеру. Я догадался, что он боится света, слегка проникавшего в пещеру.

— Ты, наверное, страшно испугался? — спросил я.

— Как только он заговорил, всякий страх исчез. Все показалось мне естественным. Их исчезновение — вот что меня напугало.

И при этой жуткой обстановке, которая для всякого другого человека была бы чрезвычайно волнующей и внушающей страх, у Майкла Трюсдела возникла одна из тех крайне простых, можно сказать, детских мыслей, что были так характерны для него. Внезапно он бросился обратно ко входу в пещеру и как-то сумел закрыть вход одеялом. Образовавшийся от этого полный мрак, который мог бы вселить ужас во всякого другого человека, Майклу принес большое облегчение: он знал, что мурмулаки теперь не будут бояться.

Он невольно вздрогнул, когда, обернувшись назад, увидел слабый синеватый свет в дальнем конце пещеры. Две согбенные фигуры двигались уже к нему навстречу, остальные тоже поднимались с земли; все они слегка светились в темноте, наподобие светящегося часового циферблата.

— Они выходили из земли, — сказал он торжествующе, — и их тела излучали подобие света во мраке!

Помню, что у меня по спине словно мурашки забегали, когда он сказал мне об этом. В то же время его рассказ почему-то показался мне сейчас менее удивительным, чем все сказанное им до сих пор. Я слегка рассмеялся. Он сразу подметил мое вновь проявленное сомнение.

— Не так уж это удивительно, что их тела светились, — сказал он устало. Некоторые рыбы, живущие в морских глубинах, обладают светящимся телом. Существа, живущие в вечном мраке, сами развивают в себе нужный им свет.

— Да, но тут были не рыбы, а люди, — сказал я.

— Этим людям свет был нужен больше, чем что-либо другое, вот они и развили его в своем организме, — добавил Майкл неохотно, словно повторял трюизм, на который не стоило тратить слов.

— Но какова их история, Майкл? Кто и что они такое?

— Историю их я не мог так скоро постигнуть. Нельзя понять душу народа за короткое время, особенно если не знаешь языка этого народа. И я решил поселиться у них; стал жить с ними и чувствовал себя как дома.

Чувствовать себя с этими людьми как дома! Таков был образ жизни этого бездомного бродяги, вечно стремившегося к знанию. И вот теперь, когда его уже нет, я, позволявший себе иногда смеяться над ним, издеваться над его странностями, начинаю сознавать, что из моей жизни ушел крайне самоотверженный, благороднейший человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Почему, думаю я иногда, мы настолько мелочны и ничтожны, что не в состоянии оценить по достоинству и признать великим человека, живущего среди нас?

Майкл остался жить с ними в этой темной пещере, как он сказал мне, и я понял, что он с открытым сердцем, как ребенок, вошел в их жизнь. Он служил им, помогал во всем и защищал их против слишком жестокого и внезапного столкновения с нашим показным миром.

— Их пища, — вспоминал он, — была очень странная. Они носили ее с собой в особых мешочках из шкуры какого-то зверя или пресмыкающегося, совершенно мне неизвестного, и состояла она из шариков, походивших на камешки в детской игре и как будто слепленных из глины. Сначала я думал, что эти люди едят глину, и старался обратить их внимание на опасность такого питания, говоря, что от этого могут возникнуть болезни. Но они не могли понять меня, говорили, что я ошибаюсь, что они питаются так всегда. И я тоже стал есть эти шарики: странный вкус немного солоноватый, с привкусом аммиака. Они нашли способ добывать это из земли-очень питательное вещество, неплохое на вкус и сильно концентрированное — горсточки достаточно человеку на весь день.

— Но каково же их происхождение? — упорно спрашивал я. — Скажешь ты мне это когда-нибудь или нет?

— Вряд ли ты мне поверишь, — сказал он, потупив глаза, — Я сам едва мог поверить этому. Они жили глубоко, глубоко в недрах земли. Целая народность жила там, вполне приспособившись к своей обстановке. «Люди, которые стремятся ввысь!» — процитировал он. — Ради этого они жили-то была их религия, их идеал, их вера. Если они будут подниматься вверх и вверх, пробивая себе дорогу все выше и выше, они в конце концов достигнут поверхности земли, которая представлялась им небом

— Мне потребовалось более трех недель, прежде чем я узнал о них хотя бы столько, сколько знаю сейчас, — пробормотал он, сильно тронутый. — И я не знал, смеяться мне или плакать. «Это мы на небе? — спрашивали они меня жалобно. Разве это не небо?» Я оглядел пещеру-глубокий мрак и страшная темь в дальних углах. Я подошел к отверстию и приподнял одеяло. Пустыня была погружена в ночной покой: почти полная луна опять светила над миром, но этот свет они могли выдерживать.

— Глядите! — сказал я им, — если бы вы находились вон там на луне или даже на самой отдаленной и самой незначительной из этих сверкающих звезд, вы не могли бы быть ближе к небу, чем сейчас, находясь в этом месте. Если смотреть с любой звезды сюда, на эту точку, где мы теперь находимся, то эта точка будет казаться такой же блестящей и такой же далекой. И все эти звезды вращаются в безграничном пространстве… Правильно ли я пояснял им? — спросил он меня и затем продолжал: — Вначале для них было трудно понимать меня. Даже сейчас я не овладел в совершенстве их языком. А тогда еще меньше понимал их язык. И я только разжег их воображение. Они расспрашивали, добивались ясности и точности, бесконечное число раз задавали одни и те же вопросы, пристально глядя мне в глаза. Но наконец мои объяснения дошли до них. И тогда — ты только поглядел бы на них! — они припали лицом к земле — целовали землю, мои ноги, плакали, как дети. Потом они запели — это были странные, пронзительные звуки торжествующая, победная песнь — мои барабанные перепонки непривычно страдали. Глаза и руки их были воздеты к звездам! Безмолвно слушал я друга. После паузы он продолжал:

— И затем случилось нечто страшное. Не такое уж страшное, в сущности говоря, но мне оно показалось страшным, поскольку я не встречался еще у них с таким явлением. Женщина из их группы внезапно отошла в глубь пещеры, легла на одно из моих одеял и, не произнеся ни малейшего звука, родила ребенка.

Но их вождь — его звали Сасмур — очевидно, что-то слышал. Он, казалось, мгновенно забыл обо всем, что здесь говорилось о небе, и устремился в тот угол. Он громко кликнул молодых людей, и один из них, муж женщины, поспешно удалился. Остальные некоторое время перешептывались между собой, продолжая впиваться восторженными взглядами в ночной небесный свод и в далекие, тихо мерцающие звезды.

Майкл встал и принялся беспокойно шагать взад и вперед по комнате.

— Этот ребенок, — промолвил он после паузы, — усложнил дело. Он мог бы усложнить еще больше, но млекопитающие матери, к счастью, могут кормить своих детенышей в любом месте. Хотя, должен сказать, — продолжал он с коротким холодным смешком, особенно холодным, когда он был чем-нибудь глубоко тронут, — они ничего сложного в этом не видели, нет.

Для них это явилось своего рода торжеством, великим событием, предзнаменованием. Так они смотрели на это. Ты понимаешь? Указание на то, что им предназначено заселить «небо». Они ждали от меня, чтобы я хоть улыбкой выразил свое одобрение, и мне, конечно, было радостно это сознавать. Я полюбил этих людей, крепко их полюбил, — закончил он и тут же сел, устремив взгляд на мой низкий потолок.

Я понял, что он устал и что я должен оставить его в покое, дать ему возможность отдохнуть. Но я не мог ждать. Любопытство горело во мне как медленный огонь.

— А потом, — спросил я, весь в напряженном ожидании, — что было потом, Майкл?

— Потом, ответил он со вздохом усталости, — мы стали жить вместе. Я понемногу изучал их язык, с каждым днем делая все новые успехи. Узнавал о них самих все больше и больше. Днем в пещере и в ночное время снаружи, в пустыне, мы сидели и разговаривали, строили планы, планы на будущее.

И всегда с нами находилась молодая мать с ребенком. Ей постоянно отводили место посредине. Она была в своем роде красавица, эта молодая женщина. Она сидела, глядя на своего ребенка, лежавшего у нее на коленях, и тихонько напевала или бормотала что-то, смеялась и нашептывала — картина незабываемая! Ребенок, рожденный на «небе», видишь ли! Остальные сидели вокруг, восторженно любуясь на мать и младенца, — нечто вроде поклонения мадонне. Я тоже разделял их чувства. Их будущее связывалось с этой матерью и ребенком.

Довольно смутное, надо сказать, было это их будущее и довольно печальное, поскольку они не могли выносить солнечного света. Я много рассказывал им: о солнце, полевых цветах, травах и различных злаках, о цвете моря, о форме и оттенках облаков. Но они понимали меня только наполовину. А когда понимали, начинали вздыхать и печалиться. В них жил страх, что они никогда не смогут смотреть на открытый, светлый мир.

Потом Майкл поведал мне эпизод с Сусуром.

— Молодой человек по имени Сусур — он был одним из двух сыновей Сасмура, вождя, — однажды бесстрашно проник за одеяло, закрывавшее вход в пещеру, с намерением взглянуть на залитое ярким солнцем небо. Мгновенно он лишился зрения и оставался слепым до самой смерти.

— Он умер? — спросил я быстро. — И неужели ты хочешь сказать, что и все они умерли?

— Нет, — улыбнулся он чуть заметно. — Я далек от такой мысли. Все они живы и ждут меня. Вот почему я и должен как можно скорее вернуться к ним. Не могу их покинуть. Видишь ли, до некоторой степени я несу ответственность…

Да, кроме несчастья с Сусуром, все пока с ними благополучно. Они рассказали мне — и это должно представить для тебя интерес, Билли, — о своих великих людях, о тех, кого у нас принято называть пророками, героями. Эти люди всю свою жизнь посвятили «стремлению ввысь». Мурмулаки временами забывали об этом, считали это недостижимым, каким-то мифом. И тогда среди них появлялся человек, который призывал их хранить заветы предков, думать только о том, чтобы все время стремиться ввысь, пока не будет достигнута цель. Временами они устраивали большие сходки, чтобы повидать этого человека. Огромными толпами собирались люди вокруг него, стекаясь со всех концов их мира: они переплывали подземные реки и пересекали не освещенные солнцем моря. Такой человек, обычно обладавший крепким здоровьем и сильной волей, начинал копать, врубаться в скалы, поднимаясь все выше и переходя рубежи, пройденные его предшественниками. Ни одному из них пока не удалось добраться до поверхности, но они считали такого человека своим героем. Интересно — не правда ли? — как у каждого народа появляются свои герои, свои идеалы, нечто такое, ради чего стоит жить. Мне это представляется очень трогательным. И надо сказать, что появление здесь этих пятерых и есть результат одного из таких устремлений ввысь. Многие из них пытались следовать за Сасмуром. Но большинство отступало, поворачивало назад. Многие погибали в пути. Но эти пятеро — все они очень крепкие телом — добрались до поверхности и остались здесь, в пещере.

— А этот Су-су — или как ты там его называешь? — тот, что умер, — спросил я, — отчего он умер?

— Ах, этот случай, — и лицо его омрачилось, — это произошло всего несколько дней назад. Наша зверская цивилизация. Тюрьма в Юме, Аризона, слыхал о ней?

— Да, да! — кивнул я с нетерпением.

— Двое заключенных устроили побег. Они, по-видимому, знали об этих пещерах и бежали сюда. Стража гналась за ними по пятам… Билли, есть ли еще что-либо более мерзкое в нашей цивилизации, чем охота на человека? А эти люди считают нашу землю «небом»! Бежавшие из тюрьмы устремились по пустыне-кажется, мексиканцы они были, — держа направление к пещерам.

Мы — мурмулаки и я — сидели в кустах мескита. Была глубокая ночь. Вдруг невдалеке раздались выстрелы. Это испугало их насмерть. Они построились клином, поставив мать с ребенком посредине, и бросились к пещере. Я последовал за ними. Но Сусур — я забыл, что он был слеп. Они тоже забыли об этом или предоставили его моим заботам. Слепой сбился с дороги, пробираясь среди кустов мескита. Арестанты и стража очутились здесь почти одновременно. Выстрелы, крики и вопли, адский треск, настоящий бой. Оба арестанта были убиты, а вместе с ними и Сусур.

Майкл тяжело вздохнул и закрыл глаза, столь мучительно было для него воспоминание. У меня не хватило духу на этяг раз просить его продолжать рассказ. И несколько времени мы сидели молча. Я свирепо сосал потухшую трубку.

— Быть может, во всем моя вина, — пробормотал он, наконец. — Мне кажется, я мог бы предупредить это. Как я мог забыть, что Сусур слепой, бедняга? Они смотрели из пещеры, из-за одеяла, вместе со мной. Видели, как пал мертвым их товарищ. Все они дрожали от страха и все-таки хотели броситься на помощь Сусуру. Я удержал их. Тюремные стражи — ты знаешь, что они собой представляют, — жажда крови пробудилась в их тупых головах, погоня, страсть к убийству. Могли перестрелять всех нас, как предполагаемых сообщников беглецов. Это такие люди, которые раньше убивают, а потом уже наводят справки, — символ нашей зверской цивилизации.

Я удержал их, этих бедных мурмулаков, а стражи тем временем спешились, установили личность бежавших при помощи карманных фонариков. Двое из них подошли к белому телу Сусура, который лежал, вытянувшись во весь рост и истекая кровью.

— Эй! — крикнул один из стражей, — а это еще что такое?

— Попал и этот под наши пули. Что за крыса такая белая? Никогда таких не видал в этих местах. Здорово влепили ему в брюхо!

— Я тоже никогда таких не видал, — сказал другой. — Мой совет — бросить его тут, на месте. И никому об этом ни слова. А то пойдет расследование, попадет в газеты. Своих мы настигли и прикончили — ничего нам больше и не надо.

Показалась машина с ярко освещенными фарами. Мурму-лаки в страхе попятились назад, за одеяло, прикрывая глаза руками. Я продолжал глядеть из пещеры. Тюремщики подхватили тела своих жертв и бросили их в кузов. Мимоходом прихватили и моего коня и повернули назад, к Юме.

Бедняга Сусур остался лежать там, где он пал, посреди голой пустыни, слабый свет луны озарял его тело.

Послышались вопли: началось оплакивание этими людьми своего покойника.

— Видишь ли, смерть эта, — пробормотал Майкл, — страшно их поразила. Смерть в таком месте, которое они считали небом!

Не только их собственная утрата, принесшая им большое горе, пояснил мне Майкл, но и сцена кровавого насилия, жестокая охота на людей и убийство в обширном небесном пространстве, при свете милосердной луны и дружественных звезд, — все это обрушилось на них, словно какое-то непостижимое несчастье, катастрофическое бедствие. Если бы небеса свернулись, как свиток пергамента, звезды и планеты сорвались с места и посыпались искрами, то даже это не произвело бы на мурмулаков более тягостного впечатления.

— Но разве это не небо? — скулили они жалостливо. — Разве, те, сеющие смерть люди, не боги? Они похожи на тебя, они и ходят так, как ты. А ты разве не бог? — спрашивали они бедного Майкла.

— Нет, — отвечал он им печально. — Я — человек. И те тоже были люди; они преследовали других людей.

— Но ведь вы живете в необъятных небесных пространствах, — возражал Сасмур, их вождь. — Вы можете видеть солнце и выдерживать невыносимый его свет. Ты сам пояснял нам, что даже деревья простирают свои руки к небу, что другого неба и другого мира, кроме этого вашего, нет даже на самой далекой из звезд!

Как же можете вы, люди, — как вы себя называете, — быть такими жестокими, такими кровожадными насильниками, какими были когда-то, в древности, лишь самые последние из мур-мулаков? Разве вы живете и руководствуетесь в жизни не милосердием и пониманием? Быть может, вы сами происходите от древних мурмулаков, которые были дикарями и в незапамятные времена поднялись наверх? У нашего народа сохранилась легенда, что в далекие времена какие-то невообразимые существа нашей расы, кровожадные насильники, поднялись на поверхность…

Но он не мог продолжать дальше, бедный, убитый горем Сасмур. Душевная боль лишила его сил.

Напрасно пытался Майкл смягчить их горе. Я вот и сейчас словно вижу его перед собой, как он, мучимый воспоминанием о преступлении своих соотечественников, старается изо всех сил объяснить им все, умалить, облегчить.

— Видишь ли, — промолвил он мягко, — их пророк — как они его называли внушил им, что когда они достигнут вершин того, что они называли царством света, то там не будет ни насилия, ни жестокости, ни убийства. Но вот они увидели смерть, гуляющую на просторе и поражающую внезапно, без видимой причины, не зная справедливости. И теперь их дух был сокрушен, и их героическое восхождение ввысь представилось им совершенно напрасным и ненужным.

Печальное похоронное шествие. Они выносили из пустыни тело своего товарища с плачем и воплями; порой раздавалась странная, тоскливая песнь, хватавшая за душу. В глубине пещеры они положили труп и стали ходить вокруг него, плача и причитая, прощаясь с тем, кто, как и они, был героем своего. народа.

— Затем, — сказал Майкл, — они достали из своего склада в отверстии, откуда они поднимались вверх, несколько инструментов, которыми они пробивали себе дорогу. Это были орудия самого раннего периода каменного века — различного рода кирки, струги и скобели из кремня, кремнистого известняка и других неизвестных минералов, с короткими каменными ручками. Этими орудиями они прорубили нишу — боковая стена пещеры легко поддавались под их мощными ударами — и сделали гробницу для покойника.

Многое из того, что мне хотелось узнать, еще не было сказано, но у меня не хватило духу просить Майкла продолжать рассказ. Близилась ночь пустыни. Индианка, которая стряпала для меня, подала нам ужин, но Майкл еле дотронулся до еды. Его, видимо, одолевала физическая усталость.

— Затем все закончилось быстро, — заговорил он вдруг с неожиданной горячностью. — Они решили немедля вернуться назад — в свой мир — после всего того, что они увидели, после гибели Сусура, и я не мог осудить их. Наши войны, наша страсть к разрушению, наше насилие, наша несправедливость!.Не мог я порицать их. Но в то же время я не хотел допустить, чтобы они вернулись назад, к себе, если только мне удастся убедить их.

Я сказал им-и думаю, что я прав, — что теперь, после того как они увидели поверхность земли, то, что они называли «небом», они не смогут жить под землей. Они уже видели проблески света. Мне все равно, кто бы они ни были мурмулаки, дикари, называйте их, как хотите, — но они человеческие существа. А человеческая природа всюду одна и та же, Билли. Разве ты пожелал бы жить в тесной комнатушке среди дымовых труб города после этой необъятной, открытой пустыни?

Я вздрогнул при мысли об этом.

— Я считаю, — продолжал он, — что они должны оставаться здесь. Я должен сделать все, что только возможно, чтобы удержать их здесь: узнать, в чем они нуждаются, обеспечить их всем необходимым, взять на себя заботу о них. И удивительно то, — усмехнулся он радостно, — что они согласны остаться. Им и хочется уйти, и хочется остаться. Они так похожи на нас, на всех людей.

— Когда они в первый раз сказали тебе, что хотят вернуться к себе? спросил я.

— После похорон Сусура. Когда они положили его в гробницу, в нишу, вырубленную в боку пещеры, и закрыли ее, они присели на корточки вокруг Мурмы — так звали молодую женщину с ребенком на руках — и держали совет. Очень своеобразное, но привлекательное, торжественное и печальное было ато совещание — каждый из них выступал с речью, напоминавшей похоронную песнь. Они не должны больше стремиться к свету, духи света явно против них, говорили они, и смерть Сусура является для них предупреждением. Они должны вернуться к своему народу после такого печального опыта здесь, на «небе». Кроме того, говорили они, они не выносят дневного света — какой же смысл тогда оставаться им здесь?

— И они унесли бы ребенка в преисподнюю? — сказал я.

— Ах, Билли! — вскричал Майкл. — Это именно то, что и я думал. И это ключ ко всему. Этот ребенок, сказал я им, родился здесь, на поверхности, и он принадлежит миру света. Если они унесут его внутрь земли, это может повлечь за собой его смерть, а вместе с ним и смерть матери.

И тут произошло нечто чудесное. Говорят о чудесах — наука полна ими. Я схватил внезапно ребенка из рук Мурмы и вынес его ва одеяло, висевшее над входом в пустыню. «Юность очень способна приспосабливаться к условиям», промелькнуло у меня в уме. И это была единственная моя мысль. Больше я ни о чем не думал. Что-то такое во мне побуждало меня лишь действовать. Я был только зритель.

Близился рассвет. Я повернул ребенка лицом к алой заре на востоке. Он взглянул, прищурился, затем начал смотреть пристальным взглядом, как это делают маленькие дети. Потом начал шевелить губками и издавать радостные звуки. Все это заняло не больше двух минут. Но это наполнило меня неизъяснимой радостью, — сказал Майкл, сам становясь ребенком, охваченный экстазом, — этот ребенок мог смотреть на свет!

Он прошелся взад и вперед по комнате, заложивши руки за спину, затем продолжал:

— Эксперимент, как видишь. Но я был уверен в результате своего опыта. Мурма застыла на месте, безмолвная, и дрожала от волнения. Я еще раз вынес ребенка после восхода солнца. Тот же результат. Я проделывал это в течение нескольких дней, по утрам, каждый раз все позже и позже, и даже после полудня.

Они все стояли как зачарованные за занавесом — мать, отец и остальные, — в страшном волнении прислушиваясь к веселому лепету ребенка, возбужденного светом. Глаза ребенка быстро приучались к свету. Это было нечто чудесное. Каждый раз, когда я подходил к младенцу, он протягивал ко мне ручонки: ему хотелось на дневной свет. И никто из них не мог уже больше сомневаться. Я доказал им. Их ребенок мог видеть.

Мурма словно преобразилась от гордости и радости. Их всех потрясло это открытие. В конце концов, хотя Сусур и умер, природа подарила им ребенка света!

А теперь я собираюсь вернуться к ним. Не могу надолго покидать их. Ты должен получить для меня деньги по чеку, Билли. Деньги потребуются мне на экипировку для них. У меня в голове уже созрел план, и я должен его осуществить. Можешь ты дать мне денег?

— Да, если так обстоит дело, — ответил я с болью в душе. — Но ты не должен уходить сейчас. Переночуй у меня, отдохни. Все равно до утра ты ничего не можешь предпринять.

Он вздохнул устало.

— Да, возможно, что ты прав, — пробормотал он. — Но так или иначе, дай мне денег. Вот тебе чек. Сасмур, видишь ли, очень стар. И его здоровье сильно пошатнулось после того, как он увидел охоту на человека. Он никогда не поймет моих объяснений на этот счет. Он постоянно это повторяет. Не хочу, чтобы он передумал. А его влияние очень сильно.

Я считал триумфом дипломатии, что мне удалось убедить Майкла остаться переночевать у меня. Но мой триумф был недолог. Когда я проснулся на другое утро, Майкла уже не было. На постели у него я нашел клочок бумаги, вырванный из записной книжки. Карандашом было написано: «Сердечно благодарю тебя, Билли. Пожалуйста, никому ни слова и не вздумай разыскивать меня. Майкл».

Было еще много такого, о чем я хотел бы расспросить его, горя желанием узнать:

Как мурмулаки дышат там? Откуда они ведут свое происхождение? Почему они появились именно в этом месте? Есть ли у них там, в недрах земли, какая-нибудь цивилизация вроде нашей? Как Майкл питался в продолжение стольких месяцев, живя в пещере?.. Но его уже не было.

Целую неделю я являлся жертвой страшнейшего беспокойства, в тягость моим друзьям и самой земле. Наконец я не мог дольше терпеть это. На восьмой день я оседлал коня, прихватил с собой оружие и все, что считал необходимым, и отправился к пещерам.

Была ночь, когда я прибыл на место. Мертвая тишина пустыни поразила мой слух сильнее всякого шума. При помощи карманного фонарика я стал осматривать входы в пещеры. Ни на одном из них теперь я не нашел одеяла. Наконец я отыскал вход, показавшийся мне тем, который мне надо было. Я вошел в пещеру и осветил неровные каменные стены.

Полнейшая пустота!

В одном углу возвышался холмик из земли и камней. Рядом я увидел углубление гораздо меньшего диаметра, чем я ожидал увидеть, словно нора с поворотом в сторону на глубине примерно двух футов. На краю углубления лежал карандаш. Он имел сходство с карандашом, который я дал Майклу. Да, это был его карандаш.

Словно загипнотизированный я нагнулся до самой земли и стал всматриваться в углубление, освещенное кружком светает моего фонарика.

Что здесь случилось? Неужели Майкл в конце концов ушел с мурмулаками в их мир, покинув свой собственный? Неужели они оказались настолько сильны, что могли убедить его, или они ушли в его отсутствие, а он потом последовал за ними? Нет, это казалось немыслимым! Но где же он?

Прошло уже почти четыре года с тех пор, как Майкл исчез. И все-таки я живу надеждой, что я еще увижу его когда-нибудь. Порой, когда в природе наступает полная тишина и покой нисходит в мою душу, мне кажется, что он вот-вот сейчас появится на пороге моего дома. В любую минуту я жду услышать от него продолжение рассказа о новом народе, с которым он живет где-то, услышать его бодрые, торжествующие слова:

— Их ребенок мог видеть.

Януш Зайдель Феникс

Шоссе было старое, и лишь изредка попадались встречные машины. Последние несколько миль он ехал буквально в дремучем лесу. Иногда машину сильно подбрасывало на выбоинах в асфальте. Брейт любил такие дороги, тенистые, почти безлюдные. Собственно, вырываясь из раскаленного зноем Мертона, он стремился именно к одиночеству. Оставив позади душные закоулки, лекционные залы и лаборатории, он чувствовал, будто сменил кожу, смыл с себя налет усталости, накопившейся за целый год. Он знал, что первые часы «бегства» — самые приятные во всем отпуске. Потом от безделья снова нахлынут проблемы, о которых ему сейчас не хотелось думать.

Машинально объезжая глубокие выбоины на шоссе, он незаметно для себя погрузился в неотвязные мысли, которые — он знал подсознательно — раньше или позже приведут его к размышлениям, так резко прерванным несколько часов назад его отъездом в отпуск.

Он ехал без остановок — куда глаза глядят. Ему было безразлично, где провести эти несколько недель. Дорога зла… Кто знает, куда она приведет?.. Но видимо, ехать по ней можно, раз она существует. Каждое познавательное действие — подобная дорога в незнакомое: неизвестно, к чему стремишься… Иногда это бездорожье и ухабы. А так ли в науке?.. То есть всегда ли трудная, изъезженная противоречиями дорога приводит к фальшивым, бессмысленным выводам? Когда отправляешься на прогулку, можно позволить себе путешествие в неизвестность. Но если дело идет о расширении человеческих знаний, можно ли разрешить себе транжирить драгоценное время на бесцельные, слепые искания? Рассуждения о смысле познания мира, конечно, наиболее спорный вопрос в философии науки. Если уж ты избрал дорогу исследователя, надо быть готовым к тому, что будут и колебания и шаги в сторону. Что и подтверждается историей с этими несчастными грактитами, которые отняли у всех столько дорогого времени, а загадка до сих пор не разгадана. Каждый, кто имел дело с грактитами, несомненно, приходил к тому или иному выводу. Но только авторы-фантасты позволяли себе выдвигать «гипотезы» без убедительных доказательств. У Брейта была своя личная гипотеза, но это не имело значения. Грактиты — эти «космические орешки», как их называла пресса, «камни, упавшие с неба», — оставались лишь тем, чем и были с самого начала: дьявольски твердыми камешками грязно-фиолетового цвета величиной с лесной орех.

Первый грактит нашел какой-то турист во время похода в горы. Когда в его палатке никого не было, что-то вроде пули пробило плотный прорезиненный настил и вошло в землю на несколько дюймов. Грактит упал сверху совершенно отвесно, и это особенно заинтересовало туриста. Он выкопал «камешек» и рассказал о нем своему спутнику-журналисту. После появления заметки в газете редакцию засыпала лавина гравия и камней, приблизительно отвечающих описанию и фотографиям загадочной находки. Из груды камней без труда удалось выбрать несколько совершенно идентичных первому. Каждая грань, каждое ребро без изменений повторялись во всех образцах. Это было невероятно, если принять во внимание, что камни присылались из самых различных мест страны. Их находили главным образом на твердых настилах, на бетонных плитах аэродромов, на скалах, на асфальте шоссе. Внешняя поверхность грактита была так тверда, что невозможно было ни разбить его, ни отколоть от него хотя бы маленький кусочек. Гипотеза о космическом происхождении грактитов принадлежала прессе, поэтому ее передали на рассмотрение астрофизикам. Затем ознакомились с мнениями разных специалистов. Грактиты подверглись всестороннему изучению, которое ни к чему не привело. Пробовали даже раздавить один из них между плитами из самой закаленной стали с помощью пресса, дающего прямо-таки фантастическое давление. Плиты треснули, а грактит остался невредимым…

Тогда весь научный материал вместе с несколькими «орешками» предложили «разгрызть» самому большому электромозгу в Институте Общих Проблем. Тут с ними и познакомился Брейт, руководитель кибернетической группы. Программирование шло ежедневно, но через несколько дней машина запросила новые данные, которых у Брейта не было. Короче, сдвинуться с места не удалось. Впрочем, это можно было предвидеть, потому что ни одна машина не может выдвинуть самостоятельную гипотезу, особенно при таких скудных знаниях о предмете.

Мысли Брейта снова вернулись к короткой истории грактитов. Первый был обнаружен полтора месяца назад. С той поры все проклинали их за погубленное время, за бестолковость дела и так далее, тем не менее загадка влекла к себе своей тайной и надеждой на сенсационную развязку.

«А существует ли разгадка в пределах возможностей современной науки? — задумался Брейт, объезжая выбоину в асфальте. — Если согласиться с космическим происхождением грактитов, то перед нами откроются неограниченные возможности и неизвестно, куда следует направить поиски».

Асфальт внезапно кончился, и дорога перешла в лесную просеку, наезженную колесами грузовых машин. Тут Брейт впервые поймал себя на «недозволенных» мыслях. Тогда он решил лучше контролировать свои мысли, так как ему не хотелось начинать отпуск с грактитами в голове. Включив радио, Брейт сосредоточил все внимание на управлении машиной.

На правой стороне дороги виднелся большой желтый указатель: «Въезд в лес воспрещен». Перед зарослями, местами вырубленными, виднелась ограда из двойной сетки. Проехав еще несколько ярдов, Брейт заметил на дороге силуэт охранника с автоматом у пояса. Широко расставив ноги, солдат как бы нехотя помахивал правой рукой с красно-белым диском для остановки автомобилей.

— Нет проезда, — сказал он устало, когда Брейт затормозил в нескольких ярдах от него.

Из-под высокого шлема на шею его текли струйки пота. Только сейчас Брейт почувствовал, как его обволакивает липкий студень неподвижного воздуха. В такую жару куда приятнее ехать в машине, с ветерком. Поэтому Брейт рассердился за задержку.

— Но ведь раньше этих знаков не было! — буркнул он раздраженно.

— Это со вчерашнего дня… Вам нужно проехать две мили обратно и свернуть на Монтероэ.

«Хорошо, что две», — подумал Брейт, собираясь дать задний ход, чтобы развернуться в узком месте дороги.

— А что такое? — спросил он. — Маневры какие-нибудь?

— М-м… Нет… Только… — начал солдат, но потом задумался и официальным голосом закончил: — Военная тайна.

И чтобы скрыть нарушение правил, ибо он вступил в разговор с посторонним лицом, а может быть, и просто из любопытства, он потребовал:

— Ваши документы!

Он долго разглядывал их, потом прочел вполголоса:

— Доцент Уильям Брейт, Институт Общих Проблем, Мертон.

Он оглядел Брейта, снова взглянул на документы и сказал:

— Та-ак. Подождите.

Подойдя к кустам, он достал оттуда переносную коротковолновую радиостанцию. Поговорил с кем-то негромко и вернулся к машине:

— Майор просил вас связаться с ним. Они только что звонили вам, то есть в Институт. Вы знаете об этом?

— Как раз с сегодняшнего дня я в отпуске. А что за тайна такая?

— Неизвестно. Что-то случилось на четвертом контейнере. Вы узнаете все от майора.

Разговаривая, он подкидывал на ладони маленький закругленный предмет. Брейт уставился на его руку как загипнотизированный.

— Где вы это взяли?

— Камешек?.. Здесь где-то нашел.

— Дайте его мне!

— Пожалуйста, если хотите.

Это был грактит. Еще один для коллекции. «Всюду эта дрянь меня преследует. Даже здесь…» — подумал Брейт, пряча «камешек» в карман.

Он был заинтригован. Что за история? Чего хочет Армия от Института?

— А что, собственно, тут находится? — спросил он, указывая на лес и проволочную ограду.

— Не знаете? Центральный Склад Радиоактивных Изотопов… Проезжайте еще полмили прямо, там будут ворота и караулка. Вас пропустят.

Майор был изысканно любезен, хотя его и тревожила ситуация, которую он оценил как непонятную и, возможно, небезопасную.

— У нас здесь радиоактивные материалы, — сказал он. — Они хранятся в бетонных, изолированных свинцом контейнерах, имеющих форму колодца. Территория у нас обширная. Третья зона, где радиация выше допустимых пределов, занимает площадь в четыре квадратных мили. Все операции там выполняются с помощью дистанционного управления с поста, расположенного в первой зоне, то есть здесь. Во второй зоне можно находиться только в защитной одежде и ограниченное время. И вообразите, что в этой третьей зоне в одном из контейнеров что-то зашевелилось! Сначала мы подумали, что в бетонный контейнер упал медведь или еще какой-нибудь лесной зверь. И именно в тот контейнер, который несколько дней назад мы загрузили значительным количеством стронция-90… Однако наше предположение бессмысленно; хотя контейнер перед этим действительно был открыт, но перед наполнением его тщательно проверяли с помощью телевизионных камер, а погрузка контролировалась монитором, ничто не могло бы ускользнуть от нашего внимания… Будь это даже лесная мышь, скажите, как она могла бы приподнять бетонную крышку контейнера весом в две тонны? Дело в том, что вчера один из наблюдателей случайно заметил — конечно, на телеэкране, — что крышка четвертого контейнера поднялась на несколько дюймов вверх и снова опустилась, будто кто-то хотел ее поднять и не смог.

— Может быть, это и в самом деле какой-нибудь лесной зверек? — неуверенно спросил Брейт.

— Что вы, профессор! Невозможно, чтобы живая тварь выжила несколько дней при такой радиации! А контейнер закрыт вот уже целую неделю!

«Что мы знаем о радиации?» — привычно подумал Брейт. Жара совершенно лишила его желания задуматься даже над самой интересной задачей.

— А может быть, солдату показалось? Сейчас такая жара. Мало ли что могло ему померещиться?

— Верно. Ему-то могло померещиться. А вот кинокамера не подвержена оптическим галлюцинациям. Движение крышки контейнера повторялось дважды: вчера и сегодня. Камера работала целый час и точно все зарегистрировала. Похоже было, будто на кипящем чайнике прыгает крышка.

— А не выделяется ли там какой-нибудь газ?

— Это ничего не объясняет, контейнеры не герметичны. Впрочем, представляете ли вы, какое должно образоваться давление, чтобы поднять такой вес? Нет, я думаю, что все это не так-то просто. Я позвонил в Штаб и к вам в Институт. Они пообещали прислать комиссию, но мне кажется, что они отнеслись к моему сообщению без должного внимания и не очень торопятся. В этом случае вся ответственность ложится на меня.

— Почему вы не распорядились поднять крышку контейнера рычагом? Насколько я понимаю, ваши телекамеры могли бы работать внутри?

— Я не хотел ничего трогать до прибытия комиссии. Зачем рисковать?

— Понятно, — смеясь, заметил Брейт. — А есть ли у вас какие-нибудь предположения, гипотезы? Неужто нет? Что вам кажется?

Майор отвел глаза и быстро проговорил:

— Нет, нет, ничего не знаю, ничего не предполагаю.

Оба помолчали.

— Потому что, если предположить, что «нечто» сидело там раньше, — сказал майор, как бы продолжая размышлять, — надо было бы допустить, что из маленького оно разрослось до чудовищных размеров. Мышь не мышь… Перерождение организма под влиянием ядерной радиации… Нет, это ерунда, не может радиация оказать такое влияние на белковый, земной организм.

Брейт налил в стакан воды из графина и полез в карман за порошком от головной боли. Пальцы его нащупали маленький округлый предмет. Брейт вздрогнул и поспешно вытащил грактит из кармана. Вертя его в руке, он всматривался в него с выражением, заинтересовавшим майора, потому что тот задумчиво поглядел на доцента, а потом осведомился:

— Что это?

В голове Брейта в это время пронесся такой шквал беспорядочных мыслей, что он не расслышал вопроса. «А если… вдруг это возможно? Конечно, это фантазия, но почему бы не проверить?»

— У контейнера бетонное дно? — спросил он.

— Нет. Бетонные только стенки, на глубину 24 футов. До половины контейнер заполнен песком для отвода влаги. Тут, впрочем, исключительно сухая почва.

— В каком виде был этот стронций?

— Почти чистый карбонат. В маленьких жестяных банках. Сами понимаете, из-за радиоактивности их надо привозить понемногу… Но не понимаю, что же здесь общего с…

— Сейчас, сейчас, я и сам еще не знаю толком, — голос Брейта дрожал от волнения, — но, если позволите, я все вам объясню. Вы спросили, что это? Это грактит, может быть, вы слышали это название, несколько недель назад о них кричали все газеты. Есть подозрение, что «это» упало с неба, иными словами, что оно неземного происхождения… Главная беда в том, что мы не знаем, что это. Судя по числу находок, грактиты упали на землю в довольно большом количестве. Мы предполагаем, что значительная часть их вошла в мягкий грунт или лежит в тех местах, где редко бывают люди… Рискну даже утверждать, что некоторые районы земного шара словно нашпигованы грактитами. Не исключено, что это один из них.

— Вы думаете, — прервал его майор, — что один из них попал в контейнер? Возможно, но… Отсюда вытекает, что это какие-то споры, семена, что ли… которые на Земле развиваются в существа?

— Вот именно!

— А вдруг это тайное вторжение на Землю? Нет ли тут опасности для людей?

— Такие выводы, пожалуй, несвоевременны. Подумайте сами: грактит-семя развивается. Откуда оно черпает энергию? Очевидно, из земли, на которую оно попадает. То есть логично предположить, что «засевание» грактитами Земли происходит согласно какому-то установленному свыше плану. Однако отчего же вот этот грактит и те, что лежат в ящике моего письменного стола, не развиваются в космических чудовищ или, если хотите, в разумные существа? Это не вторжение, майор! Мне кажется, что это гениальная и дальновидная политика каких-то мудрых существ космической расы…

Для развития семени необходима радиация! Может быть, именно радиация стронция, но это не имеет значения… Ясно вам, что я хочу сказать?

— Ну хоть бы и так. Это легко проверить, если ваши предположения правильны. Можно снять крышку… Или вложить этот грактит в другой контейнер. У нас есть еще один контейнер со стронцием.

— Погодите, майор! Я еще не знаю, что делать с этим «чудовищем». Не знаю даже, не существует ли оно только в нашем воображении.

— Но там определенно что-то есть! А может быть, эти организмы возникают из земли?

— Да, но не обязательно. Может быть, он попросту обладает способностью видоизменять химические элементы? Я хочу сказать, что у вас уже нет этого стронция. Говоря откровенно, он его сожрал… Поэтому нельзя выпускать его оттуда — неизвестно, на что он способен на воле.

В этом время в комнату без стука ворвался караульный.

— Господин майор! Это вылезает из контейнера!

Они кинулись к телеэкрану.

Бетонная крышка медленно поднималась. Образовавшееся пространство заполнила бурая масса, скользкая на вид, которая приняла форму гибких, длинных щупалец, напоминающих пиявок… Крышка поднималась все выше, будто этой студнеобразной массе было тесно внутри. Они стояли как зачарованные, не сводя глаз с экрана. Первым опомнился майор.

— Ракетный расчет — по местам! Держать его на прицеле. Остальные — в убежище!

Солдаты разбежались. Брейт остался с майором.

— Вы хотите применить атомное оружие? — спросил он.

— Конечно! Мы же не знаем, какая сопротивляемость у этой мерзости…

— Вы в самом деле ничего еще не поняли?

— Вы считаете, что нельзя поступать так с разумным существом? Но я не уверен, разумное ли это существо…

— Я не об этом! И откуда вам это пришло в голову… Вы же готовите атомное оружие против разумных существ, которые гораздо ближе нам, чем эти. Да, их нужно уничтожить, и это естественно, потому что они появились не вовремя: жизнь их на одной планете с людьми невозможна. Но уничтожать их надо иначе.

Брейт говорил торопливо, захлебываясь словами.

— Развитие этих существ в полной мере произойдет гораздо позже, понимаете? Я говорил уже об этом, но вы не поняли. Они захватят Землю, когда радиация на ее поверхности превысит норму, при которой возможно существование белковых тел… Те, что посеяли новую жизнь на нашей планете, хотели предварительно ознакомиться с нашей цивилизацией. Может быть, не только на Земле появилась такая новая жизнь, которая может существовать в условиях сильной радиации… Грактиты как бы «заведены» на определенную силу радиации, при которой они начинают развиваться… Какая-то их часть, по всей вероятности, не разовьется нигде, но те, что попадают на планету, сотрясаемую атомными катаклизмами, заселяют ее подобными чудовищами…

Огромная полиморфная масса почти целиком вывалилась из-под бетонной крышки. Извиваясь и, как амеба, меняя форму, она поползла по травянистому грунту.

Кинокамера трещала безостановочно. Майор увеличил изображение на экране. Однако, кроме этой студнеобразной массы, ничего нельзя было разглядеть. Чудовище не обладало никакими обособленными наружными органами.

— Ракетному расчету приготовиться! — крикнул майор в микрофон. — Бронебойное оружие и огнемет — к бою!

Первый на Земле представитель расы Грактидов ползал по лесу, распластавшись на несколько сот квадратных футов, и в этом была его погибель, потому что это облегчало прицел.

— Цель: ползущий объект! — скомандовал майор слегка дрожащим голосом. — Прицел Тх-85…

Он остановился, помолчал и медленно, словно размышляя, закончил:

— Огонь…

Там, где секунду назад ползал Грактид, к небу взметнулся столб бурой массы, смешанной с землей и камнями.

— Огнеметчики, огонь!

Вокруг места взрыва забушевало ослепительное пламя, сжигая все своим испепеляющим жаром.

— Конец, — сказал майор, утирая пот со лба и расстегивая воротник мундира.

Оба стояли, опустив головы. Потом заговорил Брейт.

— Мы этого не предвидели. Не предвидели такой концентрации изотопов. Но для них это не имеет значения. Может быть, допущена ошибка в расчетах. А мы… бездумно, в сумасшедшем стремлении к самоуничтожению…

— Вы правы. Эго трудно назвать вторжением, — откликнулся майор. — Они не собирались никого уничтожать. Они ждут, покуда мы уладим наши дела между собой.

— Да. Торопиться им некуда.

Почти одновременно они взглянули на догорающие останки чудовища. Брейт машинально сжимал в руке маленький грязно-фиолетовый камешек.

Пламя погасло. Земля еще дымилась.

Чэд Оливер Почти люди

Буря разразилась внезапно. Огромное красное солнце Поллукса исчезло. Голубое небо потемнело. Плотная стена бурлящих черных туч налетела на вертолет, словно огромный металлический кулак ударил по аппарату. Ветер швырял струи дождя, они градом стучали по обзорным стеклам кабины. Зигзагообразные извивы слепящих молний, оглушительные раскаты грома. Такие бури не были необычными. В исследовательских отчетах они упоминались очень часто, но тихоходный вертолет-разведчик был маленьким и не мог противостоять напору ветра. Ветер смял его и понес, как ураган уносит палые листья.

Трое людей в кабине не привязались ремнями. Они вели наблюдение за лесом, целиком положившись на автопилота. Никто не заметил приближения бури. И когда она настигла вертолет, их вышвырнуло из сидений.

— Проклятье! — с трудом выдохнул Эльстон Лэйн. Он на четвереньках прополз по вздыбившемуся полу кабины и забрался в кресло пилота, — Что же это? Налетели на горный пик?

Энтони Моралес, пытаясь удержаться па ногах, вцепился в штурманский столик.

— Что бы там ни было, — произнес он, — только не включай двигатели.

Роджер Пеннок, биолог, во весь рост растянулся па полу кабины. Он не потерял сознания, но похоже, его здорово оглушило. Тони Моралес пытался его поднять.

Эльстон Лэйн сражался с рычагами управления. Он хотел вывести вертолет из урагана, что было равносильно танцу с солидным грузом свинца на спине. Лэйн был рослый мужчина крепкого сложения, но вся его сила здесь помочь ни могла. Ветер с воем швырял маленький аппарат. Лэйн видел перед собой только кромешную тьму, прорезаемую вспышками молний. Ливень сплошным потоком заливал обзорное стекло, раскаты грома звучали как удары чудовищного хлыста.

Эльстон почувствовал, что вертолет теряет управление. Высота быстро падала. Эльстон попробовал запустить винты — они не работали.

— Тони, — позвал он громко и отчетливо, стараясь не сорваться на крик, Роджер может связаться с базой по радио?

— Не думаю. Он скоро придет в себя, но пока…

— У нас нет времени. Попробуй сам вызвать базу. Передай наши координаты и скажи, что скорее всего нам придется сделать вынужденную посадку.

— Координаты, — пробормотал Тони Моралес, — да ты смеешься?

Вертолет снова швырнуло, раздался треск.

— Радио не работает, — наконец заявил Тони. Его голос прозвучал растерянно.

— Так, — произнес Эльстон, — вот они, чудеса техники.

Вертолет стонал, как раненое животное. Лэйн внимательно посмотрел па приборы. Высота по-прежнему падала. Буря завывала с неослабевающей силой.

— Роджер?

— Слышу тебя, — слабым голосом отозвался биолог. — Что за черт…

— Ты сможешь прыгнуть, Рог?

— Если надо, — без энтузиазма ответил Роджер Пеннок. Эльстону и самому такое решение не слишком нравилось. Хотя Поллукс-5 почти близнец Земли и мир этот стал им уже привычно знаком, он не был устлан розами.

Поллукс-5 никто не считал открытой книгой. Имелась лишь карта планеты, составленная по аэрофотосъемке, да карты нескольких обследованных районов. И всего лишь одна небольшая база в добрых пятистах милях отсюда. Сколько еще сюрпризов подготовит Поллукс? Двадцать лет работы экологом[18] на чужих планетах приучили Эльстона к разумной подозрительности. Ему не хотелось покидать вертолет. Но иного выхода он не видел. Посадка вертолета наверняка окончится катастрофой. Если же они прыгнут, летательные аппараты, возможно, благополучно опустят их на поверхность планеты.

Еще одна ослепительная вспышка и оглушительный грохот. Эльстон почувствовал запах гари и услышал легкое потрескивание.

— Все кончено! — крикнул он. — Прыгаем. Держаться вместе!

Открылся люк, трое прыгнули в темноту и понеслись вниз, навстречу неизвестному миру.

Им повезло.

Они сели на клочке саванны примерно в миле от опушки леса, сели неподалеку друг от друга. Никто не пострадал. Все трое стояли под хлещущими струями дождя. Но вот ливень перешел в мелкий дождь и затем прекратился. Через несколько часов в черной пелене туч появились разрывы. Выглянуло красноватое солнце, оно уходило на запад, за горизонт. Раскаты грома громыхали в отдалении.

Эльстон Лэйн снял промокшую рубашку и выжал ее. Солнце ласково грело кожу. Каштановые с сединой волосы мокрыми прядями обрамляли его лицо, на стройном теле играл каждый мускул. Эльстон был чертовски рад, что остался жив, но не питал никаких иллюзий в отношении будущего.

Пятьсот миль отделяло их от базы. Они находились на планете, исследование которой только началось. Их могли найти и через несколько часов, но скорее всего не обнаружат никогда.

Снаряжение!

— Тони, у тебя есть оружие?

Тони Моралес, невысокий, жилистый и подвижный, принужденно улыбнулся.

— Ничего нет, Эльстон, я сгреб лишь пару карт, времени было в обрез.

— Рог?

Биолог, лысый, немного грузный, медлительный и осторожный в движениях, покачал головой. У него был лишь аварийный пакет: основные медикаменты, сигнальные ракеты и запас еды в водонепроницаемой капсуле.

Эльстон вывернул карманы и обнаружил лишь перочинный нож: он чистил им трубку.

— Это мой вклад в арсенал, — заявил он. — Больше ничего нет. Мы трое опытных людей, один из нас самый образованный в Галактике инженер. У нас есть карта, аварийный пакет и карманный нож. Это уже кое-что.

Тони Моралес снова ухмыльнулся:

— Помните, что говаривал док Кнапп в институте: неважно, что у вас в руках, главное, что у вас в голове. Сколько раз мы это слышали!

— Довольно часто, — согласился Эльстон. — Это неплохо звучит. Да только в нашем положении мало в этом радости.

— Главное — желудок. — Тони сделал выразительный жест. — Если нет пищи, через некоторое время уже смертельно хочется есть.

Эльстон невесело улыбнулся. Он не был обжорой, но всегда предпочитал знать, где сможет поесть в следующий раз.

— Не стоит думать об этом. И потом для нас сейчас важнее знать не как достать пищу, а как не быть съеденными.

Эльстон внимательно огляделся. Вокруг как будто все спокойно: море влажной травы, колыхаемой ветерком, несколько одиноких деревьев, темное полукружие леса на юге. Впрочем, мирная безмятежность саванны лишь кажущаяся. Все просто, как дважды два. Там, где обильные травы, всегда бродят стада травоядных, а где травоядные, там раздолье для хищников.

Словом, классическое охотничье угодье с той лишь разницей, что здесь они были не охотниками. О больших кошках Эльстон знал достаточно, чтобы относиться к ним с уважением. Они были очень похожи на земных львов, только еще кровожаднее и, видимо, не охотились ночью. Впрочем, так же как и африканские львы, эти хищники охотились стаями. Обычно кошки совершали свои злодеяния в конце дня, перед тем как падет ночная тьма. И они были проворны и сильны.

И еще одно: люди пришлись им по вкусу. Около года назад, когда создавали базу, возникла необходимость истребить их во всем близлежащем районе. Землеподобная планета имела свои преимущества: вы могли употреблять в пищу ее животных. Но это имело и негативную сторону — животные планеты могли есть вас с тем же успехом.

Кошки были не особенно опасны для хорошо вооруженного человека. Но безоружный не имел никаких шансов. Ведь у человека нет ни мощных рогов, ни челюстей, ни грозных клыков — да что там, он не может даже по-настоящему быстро бегать.

Эльстон уселся на траву и отбросил волосы со лба.

— У кого-нибудь есть идеи?

Наступило долгое молчание.

Эльстон нарушил его, размышляя вслух:

— Скоро наступит ночь. Даже если бы на базе знали наши точные координаты, все равно раньше утра нас бы не нашли. А нас пока даже не считают пропавшими, система аварийной сигнализации испортилась, не успев сработать. Мы на виду у кошек, и сейчас как раз наступает время их охоты. Но было бы безумием уходить отсюда, не удостоверившись, что нас не подберут. До базы пятьсот миль…

— Больше пятисот пятидесяти, — прервал его Тони, вглядываясь в карту. Джунгли, непроходимые джунгли и множество бурных рек. Взгляните-ка, весь путь на базу проходит по тропическому лесу. Если мы выйдем на открытое пространство, придется пройти еще сотни две миль в непосредственной близости с кошками. А чтобы переправиться через реки, нужно будет построить лодки.

— Что до меня, то я не собираюсь шагать пятьсот пятьдесят миль, решительно сказал Роджер Пеннок. — Лучше я останусь здесь, и будь что будет.

Эльстон поднял голову, прислушиваясь. Раскат грома?

Он встал.

— Надо оставаться здесь, по крайней мере первое время. Так подсказывает здравый смысл. Чем дальше мы уйдем, тем труднее нас будет отыскать. Итак, мы останемся здесь. Но кошки?

— Благодарю покорно, — произнес Тони, — я голосую за джунгли. Мы будем там через полчаса, кошки ведь туда не заходят, верно?

Эльстон согласился.

— Думаю, нет. Лес слишком густ, а большие кошки любят открытые пространства: именно там водится их дичь. К тому же им нас не достать, если мы заберемся повыше. Благодарение господу, человек может лазать по деревьям.

— Но мы же ничего не знаем об этих лесах, — возразил Роджер. — Изучение их только началось, да и то лишь с воздуха. Кто знает, что таится в джунглях?

— Для меня достаточно того, что там нет кошек, — заметил Тони.

Эльстон снова прислушался. На этот раз звук, напоминающий громовой раскат, раздался ближе. Нет, это не гром…

— Я согласен с Тони, — сказал он, — видно, придется тебе решить иначе, Рог.

Роджер встал.

— Пожалуй, я великоват для деревьев. Незачем было лететь сюда двадцать девять световых лет только для того, чтобы изображать Тарзана.

Но к темневшей вдали громаде леса устремились все трое. Идти было трудно: ноги вязли в сырой почве, а трава была упруга и остра как бритва. Солнце медленно садилось на западе. Глухой рокот позади перешел в рев и рычание. Без сомнения, стая вышла на охоту. Возможно, кошки уже преследовали их.

Люди, спотыкаясь, побежали. Трава царапала руки, хлестала по лицу. Легкие разрывались. Во рту пересохло. «Так вот, — думал Эльстон, — что чувствует человек, когда он беззащитен, испуган и бежит под защиту деревьев. Приятного мало».

Поллукс-5 был почти как Земля. Близнец Земли — так они его называли. Ни чудовищ, ни ядовитой атмосферы, ни сокрушающей тело силы тяжести, вода и здесь была водой.

Они выживут, если доберутся до леса.

* * *

Эльстон Лэйн ворвался в лес. Переход был внезапным: только что он бежал по травянистой равнине, и вдруг его обступили огромные деревья. Он заставил себя пробежать еще ярдов сто, прежде чем остановился и перевел дыхание. Тони Моралес был рядом. Через минуту, задыхаясь и пыхтя, появился Роджер.

— Ребята, — выдохнул Эльстон, — я больше не могу.

— Я и подавно, — сказал Тони.

Их голоса звучали приглушенно во влажном лесу. Эльстон огляделся, чувствуя благоговейный страх. Это был не земной лес. Стройные, высокие деревья, некоторые из них были выше трехсот футов. Плотная листва нижних ветвей не пропускала света, у подножия огромных стволов было темно и мрачно. Сомнительно, чтобы солнечные лучи пробивались сюда даже в полдень. Воздух был неподвижен и влажен. Искривленные лианы опутывали стволы. Сверху непрерывно струился дождь из насекомых, пыльцы, листьев и кусочков коры. Все это создавало жирную, черную почву, мягкую, как губка. Эльстон заметил несколько ярких птиц, мелькавших наверху, только их чириканье нарушало тишину.

— Что за местечко! — сказал Роджер Пеннок, взяв горсть почвы и рассматривая ее. — Не меньше двухсот дюймов осадков в год, а?

— Похоже, так, — согласился Эльстон, — но как же саванна по соседству? Такая разница в осадках…

Тони Моралес заявил:

— Кстати, о саванне. Меня прежде всего интересует, как уберечься от кошек?

— Вряд ли они могут долго находиться в джунглях, — сказал Эльстон, — здесь для них нет пищи.

— Теперь она появилась, — напомнил Роджер. — Я думаю, ты продемонстрируешь нам одно из преимуществ человека перед львами, Эльстон. Человек может лазать по деревьям. Так ты говорил. Посмотрим, как ты будешь это делать.

Эльстон снова взглянул на деревья, и энтузиазм его резко упал. Деревья были велики, так велики, что нечего было и думать обхватить их ствол, а ветви, за которые можно было ухватиться, находились слишком высоко.

— Думаю, что наша единственная ставка — лианы, — задумчиво сказал он. — С их помощью мы доберемся до нижних ветвей и там отыщем местечко, где можно передохнуть.

Роджер воззрился на деревья.

— Я бы скорее на гору взобрался. Нужно быть обезьяной, чтобы карабкаться по лианам.

— Послушай, — терпеливо сказал Эльстон. — Начинает темнеть. Через час-другой совсем ничего не будет видно. Может, те кошки и оставят нас в покое, а вдруг не оставят? Тебе больше нравится забираться на деревья в темноте?

Он ухватился за лианы, свисающие с толстого ствола, и полез вверх. Взобравшись футов на шесть, Эльстон сорвался. Ругаясь, поднялся на ноги.

— Здорово ты лазаешь, — заметил Тони.

Эльстон ничего не ответил. Он снял башмаки, затем, поколебавшись, и носки.

На этот раз дело пошло лучше. Но все равно карабкаться было убийственно трудно: на высоте пятнадцати футов Эльстон стал мокрым от пота. К тому же Лэйн сделал неприятное открытие: в коре дерева обитали насекомые вроде муравьев. Они кусали его, пока он карабкался. Эльстон не смотрел вниз, только карабкался и карабкался, ухватившись за лиану, которая вилась вокруг дерева.

Подъем занял полчаса. Это были самые долгие тридцать минут в жизни Лэйна. Ноги кровоточили. Руки были ободраны и расцарапаны. Рубашка стала черной. Кожа зудела от укусов насекомых. Наконец Эльстон влез на нижнюю ветвь дерева, обхватил ее ногами и прижался спиной к стволу. Это было не очень удобно и не так уж безопасно. Но он не смог бы более подняться ни на дюйм. Он весь дрожал. Тони и Роджер появились возле него как рыбы, вынырнувшие из глубины на поверхность странного моря. Все так устали, что не могли говорить.

Совсем стемнело. Первые звезды появились в просветах между ветвями. Внизу, под ними, все утопало во мраке. По мере того как глаза Эльстона привыкали к темноте, он стал различать возле себя что-то вроде огромных белых цветов, пышную поросль, льнувшую к деревьям. Растения, обвивая деревья, пробивались к солнечному свету. Орхидеи, папоротники, воздушные растения, цветущие лианы все боролись за пространство, за место под солнцем.

Это был новый мир, почти невидимый снизу, мир, в который попадаешь, поднявшись на несколько десятков футов вверх. А над ними были другие миры. Здесь были зоны жизни, меняющиеся в зависимости от количества света, они тянулись до самых верхушек деревьев.

Эльстон почувствовал, что силы постепенно возвращаются к нему. Дыхание становилось ровнее, пот на искусанной коже начал подсыхать. На этой высоте стало немного прохладнее и, кажется, не было муравьев. Правда, здесь появилось немало комаров, мух и пчел, но они не слишком досаждали.

Эльстон попытался разместиться поудобнее, но это оказалось невозможным. Спать было нельзя. Всякий раз он терял равновесие, как только начинал дремать.

Ночь тянулась бесконечно. Некоторое время шел дождь, и Эльстон слышал, как тяжелые капли стучали по листве. Что-то копошилось на верхних ветвях. Дважды ему показалось, что он слышит крики где-то очень высоко. Но ничего не было видно. Поллукс-5 не имел спутника, а свет звезд не проникал сквозь густую крону деревьев.

Тем не менее Эльстон не сомневался, что за ним наблюдали. Что-то таилось там, наверху. Мучительная тревога не оставляла его.

Наконец пришло утро: сначала небо мертвенно засерело, затем выплеснулся теплый, животворный свет.

Все трое начали спускаться вниз, как только смогли различить ветви. Спускаться было легче, чем карабкаться вверх.

Они вышли из леса и вернулись на травянистую равнину. Красноватые лучи солнца обдавали их благостным теплом. Неподалеку от леса они нашли ручеек, кое-как умылись и запили водой пищевые капсулы. Эльстон подумал, что капсулы кончатся через три-четыре дня, если они будут бережно расходовать их. А после… Ну что ж, тогда они найдут что-нибудь еще.

Эльстон ожидал, что в утреннем свете все будет выглядеть иначе и он сможет лучше оценить обстановку. Но этого не произошло. Он смертельно устал. Голубое небо было безмерно огромным и пустым. Ему не требовалось смотреть на карту, чтобы почувствовать, как далеко они заброшены.

Они сразу же увидели место, где кошки покончили со своей жертвой: там кружилась черная туча птиц, питавшихся падалью. Люди осторожно подошли поближе. Это было крупное рогатое животное. Птицы с остервенением рвали куски шкуры и мяса. Тучи жирных мух носились вокруг. Эльстон заметил несколько гиеноподобных существ, сидевших на задних лапах и дожидавшихся своей очереди.

Люди возвратились к ручью. На всякий случай они держали наготове сигнальные ракеты. Бескрайнее небо было пустынно. Лес выглядел мрачным и негостеприимным. Они спали, грелись на солнце, по очереди дежуря. Эльстон был почти уверен, что кошки появятся только во второй половине дня, но все же нервничал. Если хищники застанут их на открытом месте…

После полудня ветер зашелестел высокой травой. Тени пронеслись по саванне. Темные тучи собирались на горизонте. Людям опять нужно было решать ту же проблему: вертолет-разведчик не нашел их, кошки снова встали на повестке дня. Не хотелось и думать о ночевке на деревьях, но другого выбора не было.

Они набрали воды и направились к лесу.

И как раз вовремя. Хриплый рев хищников, вышедших на охоту, разорвал тишину; слышны были тяжелые прыжки животных, пробиравшихся через густую траву.

Люди вбежали в лес и взобрались на деревья.

Эльстон видел, как кошки беснуются внизу. Их было шесть, и все самцы. Они были рыжевато-коричневые, их горячий острый запах наполнил неподвижный лесной воздух. Животные вставали на задние лапы, передними царапали ствол; белые клыки яростно впивались в кору.

Наконец кошки ушли. В лесу сразу же наступила тишина. Стало слышно пение птиц. До наступления темноты оставалось еще около двух часов. Эльстон внимательно осмотрел деревья. Ветви над ним росли близко друг к другу, и большинство из них были достаточно толсты, чтобы выдержать вес человека.

Если бы он мог взобраться еще выше… Лэйн осторожно двинулся вокруг дерева, туда, где расположился Роджер. Теперь он передвигался довольно легко и даже чувствовал некоторое удовлетворение от того, что научился лазать по деревьям.

— Рог, дай-ка мне сигнальную ракету.

Роджер поднял свое бледное одутловатое лицо, вопросительно посмотрел на Лэйна.

— Хочу попробовать взобраться повыше. Если я вскарабкаюсь еще на семьдесят — восемьдесят футов, то увижу чистое небо. Тогда я смогу следить за разведчиком оттуда, нам не нужно будет спускаться вниз.

Роджер покачал головой.

— Тебе никогда не сделать этого. Ты погибнешь там без пищи и воды. Или сорвешься и сломаешь шею.

Эльстон глубоко вздохнул.

— Послушай, эти кошки разорвут нас на куски, если еще раз почуют наши следы. Бьюсь об заклад, что там, наверху, есть вода и, возможно, какая-то пища. Там обитает еще что-то, кроме птиц, я слышал ночью какое-то движение. Эти существа должны есть и пить, какими бы они ни были. Я думаю, стоит попытаться.

— Я за предложение Эльстона, — сказал Тони. — Надоело мне дразнить львов. Я за подъем.

Роджер промолчал.

Эльстон взял сигнальную ракету, сунул ее за пояс и начал подниматься.

Он вцепился в огромную лиану и пополз по ней, пока не добрался до следующей ветви, передохнул с минуту и продолжал подъем.

Лианы свисали с крыши леса, как занавес, цветущий и перепутанный. Живые существа кишели вокруг. Было много пауков, их мощная паутина оплетала растения и сучья. Птицы порхали яркими цветными пятнами, отовсюду слышался стук дятлов.

Остановившись передохнуть, Эльстон обратил внимание на воздушное растение. Его корни цеплялись за ствол, но питалось оно не соками дерева. Оно было длинное, с узкими листьями, сходящимися к центру. Основания листьев образовывали воронку, и в ней была вода, дождевая вода! Кварты две воды! В ней плавали сухие листья и куски гнилых плодов. Вода выглядела не слишком аппетитно, но в конце концов не так уж трудно было сделать сосуд из листьев, когда пойдет дождь. Плоды, птичьи яйца, вода… Итак, человек может жить здесь долгое время, если понадобится.

Эльстон прикинул, на какую высоту надо еще подняться, чтобы можно было окинуть взором местность. Еще футов сорок, пожалуй. Верхние ветви были тонки и могли не выдержать его веса. Если он сорвется…

Но надо было торопиться, оставался всего час-другой до наступления темноты. И Эльстон полез дальше. Вскоре он так устал, что в глазах потемнело. Руки и ноги совсем онемели. Легкий ветер пронесся по верхушкам деревьев, и листья, казалось, что-то шептали ему.

Внезапно хлынул дождь. Потоки воды полились с неба. Дождь сам по себе был не страшен, но все ветви стали невероятно скользкими.

Эльстон попытался спуститься. Стемнело, и почти ничего не стало видно. Нога вдруг соскользнула, он сорвался и уцепился за лиану. Он попробовал скользить вниз по мокрой лиане. Ему показалось, что он достиг ветви, но затем ноги провалились в пустоту, а руки уже на могли больше удерживать тело. Что-то болезненно сжалось в груди, когда Эльстон почувствовал, что падает, но он не успел закричать. Чьи-то сильные маленькие руки схватили его за плечи.

Сначала он бешено сопротивлялся, но потом разум вернулся к нему. Если его отпустят, ему конец. И он заставил себя не двигаться.

Руки, державшие его, больно впивались в тело. Он почувствовал, что его подтаскивают к стволу. Наконец босой ступней Эльстон коснулся толстой ветки. Он посмотрел на своих спасителей. Темные фигуры вполовину человеческого роста, волосатые. Длинный цепкий хвост, передние конечности длинные и тонкие, но очень сильные. Огромные желтые глаза. Острый едкий запах. У Эльстона все завертелось перед глазами. Одно из существ вплотную придвинуло к нему свой черный и влажный нос.

— Текки-лука? — произнесло существо. Это прозвучало вопросительно.

Эльстон потерял сознание.

Очнувшись, он долго не мог ничего сообразить. Он лежал на боку, колени почти касались подбородка. Ему было мягко. Сквозь узорчатую листву виднелись звезды.

Наконец Эльстон вспомнил, что произошло с ним, и вздрогнул. Руки стали судорожно искать опору, надежный ствол. Но вокруг все было мягким. Эльстон встал на колени. Он находился в некоем подобии гнезда, сплетенном из веток и устланном листвой. Гнездо было, пожалуй, мало для него, но вполне удобно и казалось достаточно прочным.

Эльстон поднял голову и увидел, что вокруг него на дереве сидели те существа. Их было около полусотни — маленькие темные фигуры с мерцающими желтыми глазами. Они сидели на ветвях; у одних хвосты свободно свисали вниз, другие цеплялись ими за ветки. Существа спокойно и серьезно глядели на него.

Эльстон подумал, что это не человекообразные обезьяны — те были бесхвостыми. Скорее они напоминали приматов.

Ни в одном отчете с Поллукса-5 о подобных животных не упоминалось.

Эльстон ждал. Больше ему ничего не оставалось. Одно было ясно: эти существа спасли ему жизнь. Они притащили его в гнездо и не причинили ему вреда.

Время шло. Животные смотрели на него, а он на них. Гнездо слегка раскачивалось от легкого ветерка. Под ним необъятный мрак, в котором что-то двигалось и шелестело. Над ним темный купол листвы, сквозь который кое-где пробивался свет звезд.

Внезапно, как по сигналу, животные начали оживленно болтать. Их голоса, высокие и мелодичные, порой прерывались глубокими кашляющими звуками. Эльстон не мог понять, обращаются ли они к нему или говорят о нем. Конечно, сам факт голосовой связи еще не означал, что это был настоящий язык, но все же…

Голоса смолкли так же внезапно.

Эльстон вглядывался в их лица. Существа по-прежнему недвижно сидели на ветвях. Но Эльстон определенно чувствовал: что-то произошло, они обменялись какой-то информацией, и эта мысль приводила его в замешательство.

Маленькая коричневая голова высунулась из листвы над гнездом. Желтые глаза глядели на него. Животное — очевидно, молодое, судя по размерам, — сделало попытку приблизиться к нему. И сразу же животное постарше, сидевшее слева, быстро пробежав по ветке, схватило любопытного. Мать, защищающая детеныша?

Постепенно Эльстона, как ни странно, стала одолевать дремота. По сути дела он давно уже по-настоящему не спал. Он зевнул и устроился поудобнее в гнезде.

Неожиданно большое взрослое животное, определенно самец, отделилось от других и медленно направилось к Эльстону.

Самец расположился на краю гнезда. Эльстон напряг всю свою волю, стараясь не шевелиться. Что нужно делать? Он попытался приветливо улыбнуться.

Лицо самца осталось совершенно неподвижным. Громадные желтые глаза, круглые, как шары, светились. Большие остроконечные уши стояли торчком. Черный нос был влажным, как у собаки, губы очень тонкие. Скорее всего, решил Эльстон, улыбка для него ничего не значит. А может быть, она будет воспринята как угроза…

— Текки-лука? — спросило животное. Голос был довольно приятный, скорее женский, чем мужской.

Эльстон колебался. Очевидно, он должен что-то ответить. Но что? Стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно мягче, он сказал, чувствуя себя полным идиотом:

— Меня зовут Эльстон Лэйн. Спасибо за помощь. Мне хотелось бы стать вашим другом.

Животное уставилось на него. Невозможно было прочесть что-нибудь на его лице; казалось, оно чего-то ждет.

— Текки-лука? — задало оно прежний вопрос. Эльстона бросило в пот. Он попытался придумать что-нибудь, но ничего не приходило на ум. Он указал на себя:

— Эльстон Лэйн.

Снова никакого ответа, но ему показалось, что животное стало держаться менее скованно. Самец протянул свою переднюю лапу, в ней был какой-то плод. Эльстон осторожно взял его. Лапа была почти такая же, как и у человека. Пять пальцев (один отделялся под углом), но на одних пальцах были узкие ногти, другие оканчивались когтями.

— Спасибо, — сказал Эльстон. Осмотрев плод, он вспомнил, что уже видел такой же на базе. Нечто вроде маленького апельсина. Лэйн осторожно очистил плод и надкусил. Плод был горьковат, но очень сочен.

Эльстон решил, что должен предложить что-нибудь взамен. Но что? Нож и сигнальная ракета ему нужны. Он пошарил в карманах. Носовой платок? Жалкий дар. Деньги? Совсем уж глупо. У него нет ничего, кроме…

Эльстон вынул карманную расческу и показал ее животному. Затем провел ей несколько раз по своим волосам и протянул самцу. Животное внимательно разглядывало расческу своими огромными желтыми глазами, поворачивая ее и так и эдак. Затем провело расческой по волосам на загривке, внимательно осмотрело ее и, найдя там насекомое, отправило его в рот.

Больше самец не произнес ни слова. Остальные существа по-прежнему сидели на ветвях, молчаливо и выжидающе. Они не выражали дружелюбия, но и не угрожали — просто сидели.

Эльстон расположился поудобнее в своем гнезде. Он чувствовал себя совсем разбитым, трудно было думать о чем-либо. Оставалось только ждать наступления дня. В конце концов он попал туда, куда хотел. Отсюда можно было следить за небом и выстрелить ракетой, если он увидит вертолет. Да у него и не было выбора. Он закрыл глаза, чувствуя легкое покачивание дерева; слабый шелест листьев доносился сверху…

Откуда-то из глубин памяти всплыла старая колыбельная песенка:

Спи, спи, дитя, на верхушке дерева.

Когда ветер подует, люлька закачается,

Когда сук сломается, люлька упадет…

Как ни странно, но он уснул.

Эльстон проснулся с первыми лучами солнца. Он сел и огляделся. Гнездо находилось так высоко, что Эльстон почувствовал головокружение.

Он закрыл глаза и через минуту снова открыл их. Животные исчезли. Ветви деревьев вокруг были пусты. Он слышал стук дятла внизу, видел белку, высунувшую голову из дупла. Вот и все. Эльстон огляделся повнимательнее, тщательно осмотрел деревья одно за другим и обнаружил несколько гнезд, таких же, как его.

Куда же подевались животные?

Над головой большими голубыми кусками виднелось небо; если появится вертолет, шум, конечно, будет слышен, и тогда можно пустить ракету.

Эльстон чувствовал голод, во рту пересохло. Он встал в гнезде, ухватившись за дерево. Если бы найти хоть пару тех плодов! Рот его раскрылся от удивления. Завтрак лежал в развилке как раз над гнездом. Два «апельсина» и три продолговатых плода, отдаленно напоминающие зеленые бананы, четыре розоватых птичьих яйца, мертвая лягушка и солидная кучка раздавленных насекомых. Там же стоял и сосуд с водой. Эльстон взял его и внимательно осмотрел. Сосуд был сделан из одного большого листа, заключенного в квадратную рамку из прутьев. Прутья были прочно связаны древесными волокнами.

Эльстон выпил немного воды — она имела сладковатый привкус, съел плоды и яйца. «Бананы» оказались жесткими и обжигали рот, но Эльстон все-таки съел их. Мертвую лягушку и насекомых он решительно отверг. Теперь, немного утолив голод, он почувствовал себя лучше, голова стала ясной.

— Эльстон! Эй, Эльстон!

Он так вздрогнул, что чуть не упал. Голос был слабый и доносился снизу, должно быть с соседнего дерева…

— Эй! — крикнул Эльстон. — Как вы там?

— Порядок! — донесся голос Тони. — Что ты там делаешь?

Эльстон слабо улыбнулся. Нельзя же прокричать отсюда обо всем, что с ним случилось. Он ответил, что видит небо, следит за появлением вертолета и не собирается пока спускаться.

Небо по-прежнему было пустынным. В гнездах все было тихо. Собственно, ему больше ничего не оставалось делать. Он должен сидеть в своем гнезде и следить за небом. День, казалось, никогда не кончится. Несколько раз принимался лить дождик.

Под вечер он снова увидел животных. Как он и подозревал, они все это время находились в гнездах и теперь медленно пробуждались, зевая и потягиваясь. Они полностью игнорировали присутствие Эльстона. Несколько самок нянчили детенышей. Большинство же занималось добычей пищи. Они легко передвигались по ветвям при помощи четырех конечностей, ловко используя длинные хвосты.

Эльстон встал в гнезде. Ничего не произошло. Он помахал животным рукой. Снова никакого внимания.

Он стал вылезать из гнезда. Вдруг животные бросились к нему с непостижимой быстротой и окружили его со всех сторон.

Эльстона прошиб пот. Нельзя было понять, чего они хотят. Их лица были возбуждены, но они не жестикулировали, просто сидели. Странные маленькие создания — ни одно из них не было выше четырех футов — глядели на него немигающими огромными желтыми глазами. От них исходил острый запах.

Эльстон глубоко вздохнул. Он должен как-то связаться с ними.

— Послушайте. — Он отломил веточку и положил на сук перед собой, указал на веточку, потом на себя. — Это я, — сказал он. Затем сгреб кучку листьев и положил их на тот же сук, указал на листья и на животных: — Это вы. — Он отломил еще две веточки и положил на нижнюю ветвь под гнездом, указал на веточки и ткнул пальцем вниз: — Это мои друзья. — Он взял веточку, олицетворявшую его, листья, медленно опустил их вниз, подобрал две веточки и положил все вместе на верхнюю ветвь. — Понимаете?

Никто из животных не пошевелился и не произнес ни звука. Казалось, все объяснения Эльстона оказались тщетными. Но вот животные задвигались, как бы приняв какое-то решение. Восемь самцов отделились от остальных. Один из них видимо, тот самый, что взял расческу, — схватил Эльстона за плечо.

— Текки-лука? — спросил он. Эльстон горестно вздохнул.

— Она самая, — сказал он. — Текки-лука.

Самцы стали спускаться, двое поджидали Эльстона.

Кто бы они ни были, но они далеко не глупы! Эльстон вылез из гнезда и начал спуск. «Как только, черт побери, я объясню все это Рогу и Тони?» подумал он.

Поднять двух человек на верхний этаж леса оказалось несравненно легче, чем убедить Роджера Пеннока и Энтони Моралеса, что это единственный выход из положения. В конце концов все же Эльстону удалось их убедить, и они отдали себя в распоряжение животных. Они не слишком охотно согласились, но что было делать? В саванне их поджидали большие кошки, идти самим через бесконечные тропические леса к базе было просто сумасшествием, долго продержаться на нижних ветвях они вряд ли смогли бы. Оставался единственный путь — наверх, где они могли увидеть вертолет.

Но вертолет не появлялся.

Долгие недели тянулись невыносимо медленно, а небеса Поллукса-5 оставались по-прежнему пустынными. Становилось все яснее, что вертолет не появится. Их, видимо, искали где-то в другом месте.

У трех людей не оставалось никаких шансов вернуться на базу. Они смогли бы это сделать только в том случае, если животные, с которыми они жили на деревьях, помогут им.

Животные не проявляли ни враждебности, ни дружелюбия, они были безразличны к людям. Если они и помогали им, то по каким-то своим собственным соображениям. Существа казались разумными, порой это даже тревожило. В какой-то степени с ними можно было общаться.

Три человека имели еду и питье и были в полной безопасности, пока оставались в своих гнездах. Но если даже люди не могут порой договориться друг с другом, то как добиться взаимопонимания с существами, которых можно считать человекоподобными, так сказать, условно?

Тони Моралес щурился, глядя на раннее утреннее солнце. У него отросла борода, глаза стали красными, а одежда превратилась в лохмотья. Он с отвращением бросил в гнездо перепачканную карту.

— Что-нибудь получилось? — спросил Эльстон. Их гнезда находились в нескольких футах друг от друга. Существа настояли на постройке отдельных гнезд. Конечно, легче построить гнезда меньшие по размерам. Но дело было не только в этом. Существа всегда спали в отдельных гнездах, в своих собственных, и никогда не залезали в чужие. Правило это строго соблюдалось, исключения допускались лишь для детенышей, которые спали с матерями.

Тони вздохнул. Он выглядел крайне усталым.

— Ничего не получилось. У меня был всего час, перед тем как они ушли спать. Естественно, к этому времени все они так устали, что им трудно было сосредоточиться. Ты когда-нибудь пытался объяснить тому, кто никогда не видел карты, что это такое, да еще почти в темноте? Безнадежно.

— Полный провал? — Эльстон безуспешно пытался скрыть отчаяние, прозвучавшее в его голосе.

Тони зевнул.

— Да нет, они понимают, куда нам надо попасть. Они сообразительны, ты знаешь. Они даже знают, где находится база. Но я никак не могу выработать вместе с ними точный маршрут. Они знают дорогу, тут есть целая сеть тропинок на этих проклятых деревьях, но ведь мы не в состоянии идти по их тропам. Представь себе великанов, пытающихся пробираться вслед за пигмеями через заросли. Если же мы спустимся вниз, то будем вынуждены выйти из непроходимого леса в саванны. Нам не подходит ночь, а они не могут передвигаться днем. Говорю тебе, что мы проведем остаток жизни, сидя в этих дурацких гнездах.

— Постарайся заснуть, Тони. Ты провел нелегкую ночь. Рог и я понаблюдаем.

— Понаблюдаете? За чем? Разве ты не знаешь, что братья Райт для нас теперь всего лишь миф?

Тони свернулся в гнезде, зажав в руках карту. Через секунду он спал, но сон его был беспокоен.

Эльстон и сам устал, все они устали. Трудно привыкнуть спать днем даже при обычных обстоятельствах, здесь дело еще более осложнялось. Днем они должны были следить, не появится ли вертолет, а ночью находиться вместе с животными. К тому же раскачивание деревьев, крики птиц, кваканье лягушек, шум листвы все это мешало спать.

Никто из них не спал в гнезде как следует, только дремали. Эльстон знал, что должен поговорить с Рогом, тот был совсем плох: побледнел и осунулся, кожа, казалось, висела на нем, как если бы она была надета на скелет меньшего размера. С большим трудом удавалось вовлекать его в общие дела.

— Рог, мне нужна твоя помощь.

Биолог безучастно смотрел на ствол дерева.

— Когда мы составим отчет, КОВТОН[19] получит от нас колоссальную оплеуху. Тебе придется хорошенько поработать над отчетом как биологу. Подумай об этом, Рог.

Роджер покачал головой.

— Я боюсь, — тихо проговорил он. — Можешь ты понять? Нам никогда не выбраться отсюда. Я боюсь спускаться вниз, боюсь этих животных. Я болен, не могу ни о чем думать и не знаю, что делать.

Эльстон постарался отвлечь его от мрачных мыслей.

— Ты уверен, что у них нет слова, которым они обозначают себе подобных?

Роджер промолчал.

— Странно. Ведь называют же они как-то других животных, не так ли?

Биолог медлил. Он знал, что Эльстону известно об этих странных животных не меньше, чем ему, Роджеру, но все же наконец вступил в разговор.

— Есть одно слово, — сказал он. Его голос был так слаб, что Эльстону пришлось напрячь слух. — Ты знаешь его — «керг».

— Но это ведь не название существ, верно?

— Нет, конечно. Не думаю. Это скорее личное местоимение. Оно означает «мы» или «вы», что-то в этом роде. У них есть названия для других животных: больших кошек, например, они называют «летуу». Но себя они никак не называют. У них нет даже личных имен, полагаю, что они узнают друг друга по запаху. Пожалуй, они и не пользуются языком в том смысле, как понимаем это мы, то есть в тех же ситуациях. Они ничего не делают так, как мы. Черт возьми, да какая, собственно, разница?

— Огромная, Рог. Мы должны понять их. Мы никогда не выберемся отсюда, если не добьемся взаимопонимания. Если ты хочешь когда-нибудь вернуться домой…

Биолог задвигался в своем гнезде. Он давно не вел себя столь активно, и это заставило Эльстона насторожиться. Роджер выбрался из гнезда и пошел, вернее, пополз вдоль ветви, цепляясь за нее руками и ногами, хриплые отрывистые звуки вырывались из его горла.

— Роджер! Роджер, вернись!

Эльстон в ужасе смотрел на биолога, не в силах пошевелиться. Роджер двигался по одной из тех троп, которой пользовались животные. Ветка согнулась под тяжестью человека. Роджер ухватился за сук и попытался перемахнуть на другую ветку — животные проделывали это с легкостью. Он сорвался.

Пролетев футов десять и сломав сук, биолог упал на нижнюю ветвь и лежал неподвижно. Ему фантастически повезло, но он не смог бы теперь вернуться в гнездо без чужой помощи.

Эльстон, не раздумывая, выбрался из гнезда и стал спускаться вниз, отчаянно цепляясь за лиану. Потом пополз по суку к Роджеру. Сук был крепкий, но и он согнулся под тяжестью двух тел. Эльстон схватил Роджера за пояс и поднял его, не решаясь смотреть вниз. Биолог был в полубессознательном состоянии и бормотал что-то хриплым шепотом. Эльстон прислонил его к стволу и довольно сильно похлопал по щекам.

— Встань, Роджер. Возьмись руками за лиану.

— Не могу. Я устал, болен…

— Встань!

Кое-как Эльстон дотащил его до гнезда и вернулся в свое, весь дрожа от усталости и ярости.

— Проклятый дурак! Ты хочешь погубить всех нас! — сказал он и сразу же пожалел о своих словах: ведь Роджер не отдавал отчета в том, что делал.

— Боюсь. Я боюсь. Можешь ты это понять? — Роджер захныкал, как ребенок. Эльстон постарался успокоить его, и биолог наконец уснул.

Солнце медленно катилось по небу: послеполуденный дождь принес прохладу. Длинные тени пробежали по лесу, в отдалении раздался рев больших кошек.

Эльстон и сам испытывал страх перед долгой ночью, перед джунглями, страх перед огромными кошками, которые рыскали по саванне. Но больше всего он боялся этих существ, живших рядом с ним.

Конечно, они были гуманоидами. Существа могли манипулировать символами, в этом не было никакого сомнения. У них был язык. У них была культура. Они обладали способностью к разумному мышлению. Они могли создавать искусственные сооружения, предметы обихода, у них возникли свои обычаи, система родства, они были умны. Всего лишь два небольших отличия от юридического определения человека.

Они жили на деревьях и вели ночной образ жизни.

Два небольших отличия, но что они означали?..

Темнело, наступала враждебная ночь. Существа стали пробуждаться, они вставали из своих гнезд, и Эльстон вновь видел их огромные желтые глаза и бесстрастные лица.

Эльстон крикнул Тони, чтобы тот вставал: он боялся оставаться с ними один.

Долгие недели складывались в бесконечные месяцы.

Трое людей делали все, чтобы существа, спасшие их, помогли им вернуться на базу в пятистах милях отсюда. Это было тяжелое, утомительное занятие, требующее огромного нервного напряжения и терпения.

Роджер Пеннок немного пришел в себя. Но все же его состояние вызывало тревогу. Тони Моралес держался неплохо. Он возился с картой с упрямой решимостью, удивлявшей Эльстона. Тони был человек вспыльчивый, но, по-видимому, умел брать себя в руки, когда это было необходимо. Эльстон работал так, как никогда в жизни: он был одновременно экологом, антропологом, психологом и просто человеком с юмором.

Чувствовали они себя неважно. Длительная фруктовая диета отразилась на их пищеварении. Постоянное недосыпание тоже сделало свое дело. Силы людей убывали с каждым днем.

Они изготовили веревки, сплетая их из волокон растений, росших внизу и напоминавших сизаль. Существа собирали их ночью и приносили на деревья.

Люди упорно учили язык существ, чтобы понимать их.

Существа знали удивительно много о своем прошлом, учитывая отсутствие какой бы то ни было письменности. Характерно, что они представляли себе жизнь как некий континуум, простирающийся неопределенно далеко как в прошлое, так и в будущее. Единственной их религией можно было считать своеобразный мистический взгляд на свой вид как на нечто ведущее начало с незапамятных времен и грядущее в вечность.

Приматы на Поллуксе-5 появились примерно так же, как и на Земле. Миллионы лет назад по планете бродили гигантские рептилии. Первыми млекопитающими были маленькие крысоподобные существа; для своей безопасности они вели ночной образ жизни и обитали на деревьях. Потом гигантские ящеры вымерли в результате геологических сдвигов и экологических изменений.

Часть млекопитающих покинула деревья. Они быстро эволюционировали, и среди них на первый план выдвинулись большие кошки. Правда, было время, когда существовали и древесные кошки, что-то вроде леопардов. Леопарды не выжили, и Эльстон подозревал, что это произошло не без участия существ, приютивших людей. Большие же кошки процветали; это были грозные животные, организмы, созданные для убийства.

Приматы развились от первых крысоподобных млекопитающих-насекомоядных. Некоторые из них оставили деревья и вели наземный образ жизни, как бабуины. Но кошки быстро уничтожили их. Часть приматов осталась на деревьях.

Их глаза были огромны и приспособлены к ночному образу жизни: существа плохо видели при дневном свете, но в темноте отлично.

Их система общения не была связана ни с выражением лица, ни с позой, ни с жестами. Даже язык не играл главной роли. Они сносились друг с другом при помощи запахов. На их предплечьях и под мышками были специальные железы. Существа оставляли свои выделения на ветках и порой при этом пользовались хвостами. В темноте это был безопасный и верный метод связи, но люди его не в состоянии были освоить. У человека нет ни подобных желез, ни столь чувствительного носа. Существа применяли запахи чрезвычайно широко: они отмечали ими границы своей территории, выражали определенные оттенки чувств, совещались таким способом перед совместными действиями. Их ухаживания и брачный ритуал почти целиком определялись запахами. Даже дети не плакали: они испускали просящие, молящие запахи.

У них были умелые руки: они делали гнезда, сосуды для воды, веревки. Впрочем, их культура не имела технологического уклона. У них были кое-какие орудия, но, видимо, они предпочитали ими не пользоваться.

Культура их казалась странной: без песен, без шуток, без игр. Самой странной была ее неизменность: шли тысячелетия, а перемен почти не происходило. Как будто существа ждали чего-то, какого-то благоприятного случая…

Существа никогда не проявляли дружелюбия. Эльстон считал, что вряд ли они испытывают когда-нибудь жалость или сострадание. И в то же время они выразили желание помогать трем людям.

Почему?

Все эти пустые дни и нелегкие ночи Эльстону не давал покоя один и тот же вопрос. Почему?

Однажды неизбежное случилось. Люди совершили ошибку. Состояние Роджера Пеннока быстро ухудшалось — от него остались кожа да кости. Нервная система биолога так истрепалась, что он постоянно дергался. Трудно было представить его прежним: лысоватым, склонным к полноте, всегда медлительным и методичным. Сейчас он был близок к сумасшествию. Как-то после полудня он появился у гнезда Эльстона.

— Мне нужен твой нож! — заявил он. Эльстон взглянул на него.

— Нож? Для чего?

— Мне нужен твой нож! — голос Роджера срывался до крика.

— Успокойся, Рог. Конечно, дам. Но что ты собираешься им делать? Эльстону очень не хотелось отдавать нож. Роджер улыбнулся.

— Я хочу немного насолить им, — заявил он таинственным шепотом.

— Как же ты собираешься это сделать?

Роджер сунул голову в гнездо.

— Я хочу сделать себе копье.

— Послушай, Рог. Мы не можем напасть на них. Мы даже не можем угрожать им. Ты можешь их не любить, но пойми, они единственная наша надежда.

— Ты думаешь, я сумасшедший! — крикнул Роджер.

— Да нет же, Рог. Но…

— Что но?! Ты же сам говорил, чтобы мы пошевелили мозгами. Вот я и пошевелил. Мы должны спуститься наконец с этих деревьев, слышишь? Когда мы это сделаем, нам понадобится оружие. Если мы останемся в лесу, я могу сделать копье. Для этого нужна только крепкая прямая палка с острым концом. Я могу вырезать его хотя бы вон из той ветки, что торчит справа. Ведь это лучше, чем ничего, а? Скажи?

Эльстон колебался. Если бы он был уверен, что Роджер применит оружие только при необходимости, пожалуй, эта идея была бы недурна. Роджер чувствовал бы себя спокойнее с оружием.

— Ладно, — сказал он. — Делай свое копье. Но пусть оно лежит в моем гнезде, пока мы не спустимся вниз. Я не хочу, чтобы ты поранил себя, если потеряешь сознание. Идет?

— Идет, — биолог улыбнулся. — Наконец-то мы избавимся от них!

Эльстон дал ему нож.

Роджер пополз вдоль ветки. Он выбрал сук, нависший над одной из троп, которой пользовались существа. Эльстон десятки раз видел, как они хватались за сук, но никогда не думал, что из него можно сделать оружие.

Роджер открыл нож. Это был всего лишь перочинный нож, которым Эльстон чистил трубку, но лезвие было отличное. Много надо было времени для подобной работы. Роджер располагал временем. Он начал резать сук, делая круговой надрез. Работа шла медленно. Белые стружки летели вниз. Роджер обливался потом, но впервые за много дней он был счастлив, даже напевал что-то.

Шли часы. Солнце стало садиться, и черные тени окутали деревья, подул легкий ветерок.

Существа зашевелились в своих гнездах.

Роджер уже глубоко врезался в сук, тот начал потрескивать. Он сунул нож в карман, схватился за сук обеими руками и навалился на него изо всех сил. Сук треснул в месте надреза, но все еще держался.

Роджер стал резать волокна, которые держали сук. Все остальное произошло мгновенно. Существа вышли из своих гнезд. Лица были совершенно бесстрастны, они не издали ни звука, желтые глаза их мерцали.

Они в одну секунду окружили Роджера, схватили своими могучими руками и бросили вниз. Он кричал, пока не ударился об одну из нижних ветвей. Потом полетел дальше. Глухой удар о землю, последний сдавленный крик.

Тони выскочил из гнезда, гневно сжав кулаки. Эльстон схватил его за плечо:

— Постой! — прошептал он.

— Они убили его, хладнокровно убили!

Эльстон почувствовал, как вся кровь хлынула ему в голову. Все, что он мог сделать, — это держать себя в руках.

— Постой! Все равно мы теперь ничем не можем помочь Роджеру. Мы будем следующими.

— Нет. Смотри, они возвращаются. На нас они не сердятся. Что-то Роджер сделал не так…

Существа не обращали на людей никакого внимания. Два или три ощупывали сломанный сук, пытаясь приладить его, но ничего но получалось. Они оставили его висеть и занялись едой.

— Дурак! — сказал Эльстон.

— Он же ничего им не сделал, он только хотел…

— Не он. Это я дурак. Я должен был подумать заранее, должен был предвидеть.

Тони покачал головой и глянул вниз.

— Тоже мне, мыслитель. — Эльстон тяжело вздохнул и отбросил волосы со лба. — Понимаешь, Тони? Сук — это часть их тропы. Они всегда хватались за него, мы оба видели это десятки раз. Лес — их дом. А мы этого не поняли. Они же не понимают нас. Для них поступок Роджера — бессмысленный акт разрушения, даже, пожалуй, враждебный. Они строят свои гнезда почти у стволов и никогда не ломают сучья близ тропы. Возможно, это своего рода табу.

— Какая разница? Рог мертв.

— Да, да. Я в этом виноват. Но мы должны понять, почему так произошло.

— Понять! — фыркнул Тони. — Да мы не поймем их и через тысячу лет.

Эльстон взглянул на него.

— Хорошо, Тони. Ты хочешь с ними сражаться? Да, мы, может быть, прикончим одного или двух, прежде чем они справятся с нами. Я пойду с тобой, если ты так решил.

Тони покраснел.

— Прости. Но этот его крик…

— Но вряд ли Рог захотел бы, чтобы мы пожертвовали собой ради мщения. Рог хотел вернуться домой. Все, что мы можем сделать для него, — это попытаться осмыслить его гибель.

— Что мы можем предпринять?

— Мы должны уйти, готовы мы к этому или нет. Нам везло, нам до сих пор фантастически везло. Так или иначе, мы совершим еще какую-нибудь ошибку. Теперь или никогда! Именно сейчас мы должны оставить гнезда.

— У нас нет никаких шансов, ты же знаешь. Пятьсот миль… Нет, это невозможно.

— Ты хочешь остаться здесь после всего, что произошло?

На этот вопрос мог быть только один ответ.

Сильные сухие пальцы выпустили кисть Эльстона, и он очутился на земле. Он стоял, качаясь, с трудом удерживая равновесие. Долгие месяцы его ноги не касались твердой почвы, он чувствовал, что его окружает чужой, враждебный мир.

Тони спрыгнул рядом с ним, он ухватился за дерево, чтобы не упасть. Существа остались наверху. Ни слова прощания.

Они нашли изуродованный, распухший труп Роджера. Эльстон и Тони сняли верхний мягкий слой почвы и похоронили его. Эльстон отыскал свой нож и сунул его в рваный карман.

Было раннее утро. Бледные лучи солнца с трудом пробивались вниз через мир, который они покинули. Существа сейчас как раз укладывались спать. Если они с ними не встретятся…

Но лучше об этом не думать.

Эльстон глубоко вздохнул.

— Пошли, дружище. Пять миль в день, коли повезет. Четыре месяца — и мы на базе. Мы можем это сделать. Главное — идти день за днем.

У них не было компаса. Они боялись идти по саванне, где могли ориентироваться по звездам и солнцу. Лес же был лабиринтом, зеленым живым лабиринтом.

— Вот она, — произнес Эльстон, указывая рукой на отметку — круг из желтых листьев, прикрепленных к стволу чуть ниже того места, где начинались ветки. Он четко выделялся на черной коре. Каждую ночь существа будут размечать маршрут дальше. Людям оставалось идти по тропе.

Они тронулись в путь.

В этой части леса почти не встречалось зарослей, затруднявших движение. Но внизу стояла жаркая духота. У них не было обуви. Они сильно ослабли, питаясь только плодами и яйцами, но шли, упорно шли в этой жаре, окруженные тучей насекомых. Разбитые ноги кровоточили, тело ломило… Они шли, руководствуясь отметками, веря в них потому, что больше не во что было верить.

Эльстон и Тони почти выбились из сил, когда наконец стало смеркаться. Они шатались, как пьяные. Потом раздался рев больших кошек, близко, пугающе близко…

И тогда существа встретили людей. Они подняли их на деревья, положили в гнезда, накормили и напоили, но и виду не подали, что рады видеть их, — ни слова приветствия. Существа делали все, чтобы люди смогли идти дальше, и только.

Эльстон лежал в гнезде, таком привычном гнезде, где чувствовал себя в полной безопасности. Он так устал, что не мог спать. Необъятная ночь шелестела и шептала вокруг. Тот же вопрос сверлил его мозг.

Почему? Почему они это делают?

Трудно было следить за течением времени, трудно было думать, трудно было идти, но они шли весь день, потом, обессиленные, валились в гнезда и спали тревожным сном.

Они жили как во сне, где все движения были замедленны, где день и ночь окрасились в один светло-зеленый цвет, где призраки двигались рядом в лесном полумраке. И этот сон был явью.

Порой, когда встречались участки, свободные от густых зарослей, идти было легко, и они делали в день по десять миль. В другие дни с трудом доходили до следующей отметки. Два раза они переправлялись через реки — огромные мутные потоки. Существа не умели плавать. Они ловили бревна и переправлялись на них на другой берег. Для людей они делали плоты, связывая бревна веревками.

Эльстон и Тони кое-как держались; они были грязны и оборванны, лица их заросли, глаза воспалились, но подошвы ног огрубели, а мускулы стали твердыми.

Они держались.

Порой к ним возвращалась надежда. И однажды еще за сотни миль до базы они услышали знакомый гул.

Они переглянулись, боясь поверить в свое спасение, и бросились бежать, крича как помешанные. Они бежали и бежали, пока не вырвались из леса, из зарослей лиан и огромных деревьев. Они мчались, не замечая колючек, забыв об израненных ногах, и выскочили в саванну, и чистое небо раскинулось над ними. Они и думать забыли о больших кошках, только бежали и бежали.

Потом они пустили сигнальные ракеты. Они прыгали, махали руками, кричали. Звук, доносившийся сверху, становился все громче и громче. Наконец-то они увидели вертолет. Его лопасти сверкали, сливаясь в сияющий диск, он спускался к ним.

Когда Эльстон проснулся, он долго не мог сообразить, где находится.

Под ним было что-то мягкое и нежное, но не гнездо! Что-то покрывало его и сверху не тяжелее пуха! Стояла тишина, только где-то далеко-далеко слышался неясный гул. Ничто не качалось под ним; он долго прислушивался, но так и не услышал ни шума ветра, ни шелеста листвы.

Вздрогнув, Эльстон открыл глаза. Светлая комната, окно, дверь. Он лежал на кровати, по плечи укрытый белоснежной простыней. Он физически ощущал чистоту своего тела. На столике стояла ваза с красными цветами.

Теперь он знал, где находится, — в госпитале базы. Он снова закрыл глаза, память возвращалась к нему.

Он вспоминал…

Вспоминал изумленные лица людей на вертолете. Их лица! Он вспоминал дикую, невероятную историю, которую они с Тони пытались им рассказать. Вспоминал невероятно захватывающее чувство полета; глядя вниз, он видел тогда зеленое море леса, безжизненное зеленое море, в котором — он знал! — существа. спали в своих гнездах.

Вспоминал посадку на базе, инъекции и эти вопросы. Бесконечные вопросы! Интервью, подробный опрос, письменные отчеты, бланки, которые они заполняли, диктофоны…

Да, это нелегко — вернуться к жизни. Поиски давно прекратились. Они были слишком далеко от базы, когда ураган обрушился на них.

И все-таки они вернулись. Он и Тони вернулись, с тем чтобы изменить историю планеты, но сейчас это мало трогало Эльстона. Сейчас его занимали более важные вещи — он вернулся к жизни! Он смотрел на все новыми глазами. Его приводила в восторг любая мелочь: вкус жаркого, ясный день, бритье, ощущение чистого платья на теле. Курение было радостью, вид женщины приводил его в экстаз, кондиционер был чудом.

Однако вскоре он вспомнил другое: огромные желтые глаза, мерцавшие во мраке, могучие волосатые руки, спасшие его, хвосты, обвивавшие ветви. Он не мог себе даже представить того, что они сделали, но он знал точно: они не ждали благодарности. Существа действовали, исходя из своих соображений. Он остался жив, и он поведал их историю.

Эльстон по опыту знал, что произойдет дальше. Отчет об открытии существ дойдет до КОВТОН, собственно, он был уже в пути. Будут бесконечные разговоры, речи, сенсационные передовые, конференции, заседания. Все будет, но окончательное решение неизбежно.

Разве Поллукс-5 не близнец Земли? Разумеется! Правда, есть небольшие отличия, очень небольшие отличия, мелочь…

Человечеству необходимы землеподобные планеты для расширения обтаемого космоса. Только это, пожалуй, и решало проблему.

А существа? Как быть с ними?

Положим, будут проведены длительные исследования. Антропологам, социологам, психологам — всем найдется дело на долгие годы. По их решение и сейчас уже ясно. С юридической точки зрения существа человекоподобны: они общались с помощью символов, у них была культура, был язык, они обладали способностью к логическому мышлению. На худой конец они были и приматами. Закон не давал специальных разъяснений по поводу древесного или ночного образа жизни. Но что из того?

Приветствуем вас, братья!

Итак, Поллукс-5 станет обитаемым миром. Остальное пойдет как по-писаному.

Существа обитали во влажных лесах, да и то не во всех. Следовательно, остальную территорию — беспредельные саванны — заселят люди. И это не колониализм: человек должен был прийти на Поллукс-5, и он пришел сюда, чтобы остаться.

Существа, конечно, так или иначе будут в одиночестве. Их культура по обычным критериям примитивна. Они не в состоянии будут понять необходимость требования, основное содержание которого — руки прочь от их территории. А если они и поймут — в чем Эльстон сильно сомневался, — это им будет безразлично. Человек не сможет жить на деревьях, на планете и без того достаточно места.

И это значит…

Эльстон внезапно понял, почему существа помогли людям.

Он попробовал взглянуть на все случившееся их глазами. На громадных кораблях люди прилетели на Поллукс-5, построили базу и начали исследовать планету. Прежде всего они уничтожили больших кошек возле своего поселения. Где жил человек, там кошек больше не было.

Существа были сообразительными. Конечно, они не могли представить себе все детали. Они знали только, что их врагов уничтожают люди, сошедшие с кораблей. Существа знали, что люди не могут жить на деревьях, и потому их владения в безопасности.

Конечно же, существа хотели помочь потерпевшим крушение и сделали все, что было в их силах, чтобы доставить людей на базу. Они позволяли людям все, что угодно, пока это не угрожало лесу, их жилищу. Они шли на риск, но были осторожны. Существа и не подумали доставить сообщение о крушении вертолета людям с оружием в руках: знали, что такие люди опасны.

Эльстон поглядел в окно. Там была тьма.

Предки людей тоже когда-то спустились с деревьев. Правда, для них это было не так опасно, как для существ. Они сошли, выжили и размножились.

Что будет, если существа получат такую возможность?

А они ее получат. Пройдут годы, и большие кошки будут жить только в заповедниках. Внизу останутся только люди.

Умом Эльстон понимал, что это будет поразительно. Сотрудничество, дружба…

Но в глубине души интуитивно он чувствовал сомнение. Соперники?

Привет вам, братья!

Эльстон явственно ощущал этот мир, мир саванны и кошек, деревьев-великанов и мерцающих желтых глаз.

Близнец Земли и близнец человека, пожалуй, примитивный, совсем дитя, но близнец, который умеет ждать.

Это случится не при свете дня, а в ночной тьме Они спустятся вниз, покинув свои гнезда, так долго бывшие их крепостью, спустятся вниз, на землю, которая так долго отвергала их.

Эльстон вспомнил колыбельную песню:

Спи, спи, дитя, на верхушке дерева.
Когда ветер подует, люлька закачается.
Когда сук сломается, люлька упадет
И вниз упадет дитя…

Эльстон встал с кровати и подошел к окну. Он смотрел на мерцающие огни базы, глядел дальше, туда, где была темень. Там, в ночи, ждало своего часа дитя.

Джером Биксби Американская дуэль

Джо Дуллин меня зовут. Присматривал я за коровами старого Фэррела, что возле Лэйзи Эф, за Ручьем. Клеймить коров да напиваться в день получки вот и все, что было стоящего в моей жизни, пока я не увидел, как молодой Бак Тэррэнт вытаскивает из кобуры револьвер.

Вообще-то Бак всегда стрелял будь здоров. К примеру, на сотню футов он мог двенадцать раз подряд влепить пулю всего лишь в дюйме от цели. Но, видит бог, его ухлопали бы, пока он вытаскивал револьвер.

Я видел пару раз еще до этого, как он тренировался на Ручье. Выберет дерево, согнется в дугу, и, сдается мне, это он представляет, что перед ним Билли Кид или еще кто, да тут же хвать за кобуру, вцепится корявыми пальцами в рукоять, дернет, как черт, и уж револьвер выскакивает из кобуры, а Бак целится и бьет без промаха. Но все это занимало у него около полутора секунд, и, к примеру, Билли Кид или шериф Бен Рэндольф из города, да хоть даже и я, Джо Дуллин, могли срезать его всего за полсекунды. Так вот, в тот раз, когда я ехал вдоль Ручья и увидел Бака под деревьями, я только ухмыльнулся, да и все.

Он стоял лицом к старому вязу, к которому прибил игральную карту на высоте четырех футов, аккурат там, где у человека сердце. Краешком глаза я видел, как он согнулся.

Выстрел раздался, когда каменистый склон разделял нас. Я опять ухмыльнулся, представив себе неуклюжую повадку Бака.

Несчастный он был парень. Другого слова и не подберешь. Несчастный, и все тут. Костлявый недомерок лет восемнадцати, пучеглазый, рот до ушей. Свое прозвище он получил из-за золотых зубов, а не из-за того, что был богат [Buck — на разговорном языке означает «доллар», «щеголь»]. Он неплохо дрался и любил раздавать подзатыльники парням, когда в точности знал, что может поколотить их. Его отец умер года два назад, и он жил с матерью на маленькой ферме возле Ручья. Ферма была захудалая. Бак, бывало, и пальцем не пошевелит, чтоб сделать чего-нибудь по хозяйству. Изгороди повалились, двор весь зарос, дом разваливался, а Бак знай себе слоняется по городу, норовя сцепиться с кем-нибудь в салуне «Еще разок», да разъезжает по округе, или валяется под деревьями на берегу Ручья, или вот как сегодня — тренируется в стрельбе, сокрушая деревья и камни.

Похоже на то, что ему всегда хотелось стать самым сильным в округе. Он и ходить-то старался так и — уж потом мы узнали — только и думал, когда валялся на траве, как бы ему всех одолеть.

Таким вот и был Бак Тэррэнт — низкорослый злобный паренек, опасный, как гадюка, и всегда мечтавший стать над всеми.

Никогда он таким не стал бы и за миллион лет — вот что самое смешное, да и вроде жалость он вызывал. Не было в нем настоящей силы, только трусливая злоба, и все. А она-то может научить лишь одному — как побыстрей управляться с оружием. Вот Бак и стал мерзким крысенком, готовым пробиться в жизни любым способом, лишь бы пробиться. Он ограбил бы вас тут же, стоило зазеваться.

Я услыхал еще один выстрел и выехал на открытое место. Я был уже так близко, что видел десятку бубен, в которой Бак просверливал пулями одно отверстие за другим. Стрелял он будь здоров, я уже говорил.

Потом заметил меня и вышел из-за дерева — револьвер в кобуре, рука спереди на поясе. Я придержал лошадь в десяти футах от него и стал ждать, что будет дальше.

Ох и смешон же он был в своих мешковатых штанах, в грязной клетчатой рубахе, с большим револьвером на бедре!

— Кого это ты собираешься испугать, Бак? — спросил я, окинул его взглядом с ног до головы и хмыкнул. — Ты выглядишь так же грозно, как, к примеру, жена пастуха.

— А ты сукин сын, — сказал он.

Я весь подобрался и выпятил челюсть.

— Поосторожней, ты, ублюдок, не то получишь по зубам и будешь валяться у меня в ногах.

— А разве ты не сукин сын? — злобно сказал он.

И тут, дьявол меня забери, я чуть не выпал из седла! Клянусь, я даже не заметил, как он двинул рукой — так быстро он это проделал! Револьвер просто возник невесть откуда.

— Разве нет? — спросил он снова, и блестевшее от смазки отверстие дула показалось мне воротами в преисподнюю.

Во рту у меня пересохло, я сидел в седле и прикидывал, когда он меня прикончит. Я держал руки так, чтоб он их все время видел, и старался выглядеть как можно дружелюбнее: в самом деле, я ведь никогда не ссорился с Баком, разве что дразнил его изредка, да ведь не больше, чем другие. Не было у него особых причин убивать меня.

Но лицо Бака было таким злобным и жестоким, как у парней вроде него, когда они вдруг сообразят, что в их руках жизнь и смерть.

И вот еще почему я струхнул.

Однажды я видел, как выхватывает револьвер Бэт Мэстерсон. Он это проделывал за полсекунды, может чуть больше. Вы вряд ли увидели бы движение его руки, только услышали бы шлепок по рукояти и через мгновение — выстрел. Это требует длительной тренировки: вмиг выхватить револьвер, прицелиться и выстрелить. Тренировка и умение начать первым — вот что делает меткого стрелка. И сдается мне, такие, как Бак Тэррэнт, всегда стремятся стать меткими стрелками.

Так вот, дуэль Мэстерсона с Джеффом Стюардом в Эбилине выглядела так: шлепок, выстрел — и у Стюарда появился третий глаз. Одно движение, быстрое, как молния. Но когда Бак Тэррэнт навел на меня револьвер у Ручья, я ничего не увидел, совсем ничего. Он только согнулся, и тут же на меня глянуло дуло револьвера. Это могло произойти только в миллионную долю секунды, если секунду удалось бы разделить на миллион частей.

Это было самое быстрое выхватывание револьвера, которое я видел в своей жизни. Нет, не может рука человека с такой скоростью добраться до кобуры, ухватить и поднять тяжелый «писмейкер» [ «Peacemaker» — марка револьвера, в переводе на русский означает «миротворец»] по двухфутовой дуге.

Это было ну никак невозможно — и все-таки произошло. И револьвер был направлен на меня.

Я не произнес ни слова. Сидел себе в седле да думал обо всех этих вещах, а моя лошадь тихо брела по склону, пока не остановилась пощипать травы. И все это время Бак Тэррэнт стоял в той же позе, дикое злорадство горело в его глазах. Он знал, что может убить меня в любой момент и что я об этом знаю. Когда он заговорил, голос его дрожал, будто от сдерживаемого смеха — да только недобрым был этот смех.

— Что скажешь, Дуллин? — спросил он. — Достаточно быстро, а?

— Да, Бак, достаточно быстро, — ответил я.

Мой голос тоже здорово дрожал, но уж не от желания посмеяться.

Бак сплюнул, с презрением глядя на меня. Он стоял на высоком месте, и наши головы находились на одном уровне. Но я-то чувствовал себя гораздо ниже ростом.

— Достаточно быстро! — фыркнул он. — Быстрей, чем кто-нибудь еще может!

— Верно, это так, — сказал я.

— Знаешь, как я это делаю?

— Нет.

— _Я думаю_, Дуллин. _Я думаю, что мой револьвер у меня в руке_. Как тебе это нравится, а?

— Чертовски быстро, Бак.

— Я только думаю — и он у меня в руке. Неплохое выхватывание!

— Неплохое.

— Ты чертовски прав, Дуллин. Быстрее всех!

Я тогда не знал, что он хотел сказать, когда говорил: «Думаю, что мой револьвер у меня в руке», но, будьте уверены, у меня и мысли не было спросить его об этом. Глаза его горели так, что, казалось, вот-вот прожгут дырки в ближайшем дереве.

Бак снова сплюнул и оглядел меня.

— Знаешь, Дуллин, можешь убираться к дьяволу. Ты вшивый, богом проклятый, трусливый сукин сын. — Он холодно усмехнулся.

Он не оскорблял меня — просто нагло издевался. Я, бывало, бил по морде за меньшее: могу постоять за себя, если меня затронут. Но сейчас я начисто забыл об этом.

Он заметил, что я взбешен, стоял и наблюдал.

— Да, это очень быстро, Бак, — сказал я, — я и не думаю с тобой соревноваться. Ты хочешь убить меня, что ж, не могу препятствовать в этом и не подумаю вытаскивать револьвер. Нет, сэр, это уж точно.

— Душа в пятки ушла, — ощерился он.

— Может, и так, — согласился я. — Встань на мое место и спроси себя, что бы ты, черт побери, сделал.

— Трусливая душонка! — прорычал он, тараща на меня свои наглые глаза.

У меня плечи свело, а рука так и потянулась к револьверу. Ничего подобного никогда я еще не выслушивал.

— Не буду я доставать револьвер, — сказал я. — Поеду-ка дальше, если ты не против.

Я осторожно взял поводья, повернул лошадь и стал спускаться по склону. Я чувствовал на себе его взгляд и все ждал пулю в спину. Да ее все не было. Потом Бак Тэррэнт крикнул:

— Дуллин!

Я повернул голову.

— Ну?

Он стоял все в той же позе. Чем-то напоминал он мне сбесившегося койота: и глаза желтоватые, и слишком уж рот разевал, выплевывая слова, и его большие кривые зубы блестели на солнце. Думается, его бешеное желание грубить шло от одного: он теперь поступал, как хотелось ему всегда, нагло, безбоязненно, подло, и только потому, что выхватывал револьвер быстрее всех. Это прямо-таки сочилось из него, как яд.

— Дуллин, — сказал он. — Часа в три я буду в городе. Передай от меня Бену Рэндольфу, что он сукин сын. Скажи ему, что он хоть и шериф, а башка его навозом набита. Скажи ему, пусть на глаза мне не попадается, когда я буду в городе, лучше пусть убирается, совсем убирается отсюда. Передашь?

— Передам, Бак.

— Зови меня мистер Тэррэнт, ты, ирландский ублюдок.

— Хорошо… мистер Тэррэнт, — сказал я и, спустившись со склона, направился к дороге, идущей вдоль Ручья. Проехав с сотню ярдов, я обернулся: Бак снова тренировался — согнулся, как по волшебству, револьвер очутился в его руке, выстрелял…

Я ехал в город, чтобы сказать Бену Рэндольфу, что он должен либо уехать, либо умереть.

Бен был долговязым, тощим техасцем. Он приехал в город с севера лет десять назад, прижился в аризонском климате да так и остался. Он был хорошим шерифом — достаточно твердым, чтобы держать в руках большинство, и достаточно мягким, чтобы управляться с остальными. За годы службы он стал еще более живым и проворным, чем раньше.

Когда я рассказал ему о Баке, он сгорбился в своем кресле и начал раскуривать трубку: зажег спичку, и она горела, пока не обожгла пальцы, табака огонь и не коснулся.

— Это точно, Джо? — спросил он.

— Бен, я видел это четыре раза. Поначалу я глазам своим не верил. Да, скажу я вам, он делает это быстро. Быстрее, чем вы, или Хиккок, или я, или кто еще. Дьявол его знает, откуда это у него.

— Но, — сказал Бен Рэндольф, зажигая другую спичку, — не может это у него так получаться. — Его голос звучал почти умоляюще: — Такая сноровка вырабатывается медленно, очень медленно. Вы же знаете. Как он мог этому выучиться за несколько дней? — Он сделал паузу, попыхивая трубкой. — Вы уверены, Джо? — спросил он снова из-за клубов дыма.

— Да.

— И он хочет иметь дело со мной?

— Так он сказал.

Бен Рэндольф вздохнул.

— Он несчастный малый, Джо, просто несчастный. Если бы не умер отец, я думаю, он не был бы таким. Мать не в состоянии направить его по верному пути.

— Вы ведь отбирали у него револьвер раза два, а, Бен?

— Угу. И из города его выгонял, когда он становился слишком уж опасен. Говорил ему, чтоб немедленно убирался домой и помогал матери.

— Думаю, потому он и вызывает вас.

— Да. И еще потому, что я шериф. Я лучше всех управляюсь с револьвером в округе, и он не хочет начинать с конца, это не но нему. Сразу хочет стать первым.

— Он это может, Бен.

Шериф снова вздохнул.

— Понимаю. Если то, что вы сказали, правда, мне и в самом деле плохо придется. И все же я должен идти к нему. Вы же знаете, я не могу оставить город.

Я поглядел на его руку, что лежала на коленях, — пальцы дрожали. Он сжал пальцы в кулак — и кулак дрожал.

— Вам надо бы уехать, Вен, — сказал я.

— Да, конечно, — мрачно ответил он. — Но я не могу. Что будет с этим городом, если я сбегу? Разве кто-нибудь еще может держать его в руках? Нет, черт побери. И вы это знаете.

— Таких сумасшедших опасных негодяев, как он, надо бы убивать. — Я помялся. — И… может, выстрелить ему в спину, если уж нельзя подстрелить спереди?

— Верно, — сказал Бен Рэндольф. — Рано или поздно это произойдет. Но что случится за это время? Сколько людей будет убито? Это и есть моя работа, Джо, люди, которые могут погибнуть… Я должен встать между Баком и ими, понимаете?

Я встал.

— Да, Бен, понимаю, но хочу, чтобы вы не делали этого.

Он выпустил клуб дыма.

— У вас есть какие-нибудь соображения насчет того, что он «думает» о револьвере в руке?

— Прямо ума не приложу. Может, он совсем рехнулся?

Еще один клуб дыма.

— Вы считаете, что я покойник, Джо, а?

— Похоже, что так.

В четыре пополудни Бак въехал в город с таким видом, словно был его полным хозяином. Он сидел в своем потрепанном старом седле, как раджа на слоне: правая рука низко на бедре и чуть отставлена. В своей обвисшей шляпе, лихо надетой набекрень, с вытаращенными глазами, он при своей костлявой фигуре выглядел как огородное пугало, пытающееся походить на человека, на сильного человека. Но ведь он и в самом деле был сильным человеком. Все в городе знали об этом от меня.

Никто не произнес ни слова, пока он ехал по улице до коновязи перед салуном. Да и разговаривать-то особенно было некому. Почти все попрятались по домам, можно было заметить лишь легкое движение за окнами да колыхание занавесок.

Только несколько человек сидели в креслах на верандах. Кое-кто стоял, прислонившись к стене. Они быстро глянули на Бака и тут же отвернулись.

Я находился неподалеку, когда Бак привязывал лошадь. Он с важным видом направился к салуну: правая рука на поясе, глаза горят адским пламенем.

— Ты передал ему? — спросил он.

Я кивнул.

— Он придет к тебе, как ты сказал.

Бак коротко рассмеялся.

— Не нравится мне этот долговязый ублюдок. Я подожду. Сдается мне, я в два счета покончу с ним.

Он глядел на меня, а лицо его приняло выражение, какое он считал подобающим его грубому, ворчливому тону. Чудно, но почему-то можно было с уверенностью сказать, что внутри он не такой. Не было в нем настоящей твердости и силы. Вся его грубость, вся жестокость умещалась в кобуре, ну а остальное в нем подлаживалось к этому.

— Вот что, — сказал он. — Что-то не нравишься ты мне, ирлашка. Может, мне и тебя придется прикончить. Что мне стоит, а?

Так вот, единственно, почему я стою сейчас живой у дверей своего дома, — это то, что я сообразил: раз уж Бак имел шанс пристрелить меня, да не сделал этого, я должен спастись, должен — и все тут. И еще я подумал: вдруг, когда придет время выложить козыри, я смогу что-нибудь сделать для Бена Рэндольфа, если только сам господь бог мне поможет!

Ничего я так не желал тогда, как находиться в комнате у окошка и смотреть, как Бак Тэррэнт собирается прикончить кого-то другого.

— Нет, не сделаю я этого, — говорит Бак, мерзко ухмыляясь. — Ты сходил и сказал шерифу, как я велел тебе, проклятому ирлашке, овечьему пастуху с заячьей душонкой. Сказал ведь?

Я кивнул, а у меня прямо челюсти свело от злости, да так, что кожа на лице чуть не лопнула.

Он ждал, что я пойду впереди него. И когда увидел, что я не двигаюсь, расхохотался и пнул ногой дверь салуна.

— Входи, ирлашка, — бросил он через плечо. — Я поставлю тебе самую лучшую выпивку.

Я вошел вслед за ним, и он, тяжело ступая, направился прямо к стойке, взглянул старому Меннеру в глаза и сказал:

— Дай-ка мне бутылку самой лучшей отравы, что есть в твоем заведении.

Меннер глядел на сопляка, которого вышвыривал отсюда раз двадцать, и лицо его стало прямо белым. Он повернулся, взял с полки бутылку и поставил на стойку.

— Два стакана, — сказал Бак Тэррэнт.

Меннер осторожно поставил два стакана.

— Чистых.

Меннер отполировал два других стакана полотенцем, поставил их на стойку.

— Ты ведь не возьмешь денег за выпивку, а, Меннер? — спросил Бак.

— Нет, сэр.

— И впрямь, что бы ты с ними делал? Отнес бы домой и потратил на эту толстую телку, свою жену, да на свое отродье, этих двух недоумков. А?

Меннер кивнул.

— Черт побери! Они не стоят такого беспокойства, верно?

— Нет, сэр.

Бак заржал, взял стаканы, протянув один мне. Он оглядел салун и увидел, что там почти пусто: Меннер за стойкой, в конце зала пьяница, уснувший за столом, уронив голову на руки, да маленький человечек в шикарном городском костюме, сидевший со стаканом в руке у окна и глазевший на улицу.

— Где все? — спросил Бак у Меннера.

— Да ведь, сэр, похоже, они дома. Почти все по домам сидят, — сказал Меннер. — Жаркий сегодня денек. Вот и все и…

— Бьюсь об заклад, он будет еще жарчей, — резко бросил Бак.

— Да, сэр.

— Сдается мне, им это будет не по нутру, если день будет жарчей. А?

— Да, сэр.

— Ну а я все же собираюсь его подогреть, слышишь ты, старый ублюдок, да так, что все это почувствуют.

— Раз вы сказали, сэр, значит, так и будет.

— Может, и для тебя будет слишком жарко. Ну да, так и будет. Что ты думаешь об этом?

— Я… я…

— Ты ведь выгонял меня отсюда. Помнишь?

— Д-да… но я…

— Гляди сюда! — Бак только сказал — и револьвер появился у него в руке, тут как тут, а сам и рукой не шевельнул, ни на дюйм.

Я смотрел на Бака: рука его лежала на стойке у стакана, и вдруг револьвер очутился в ней, нацеленный прямо в живот Меннера.

— Понимаешь, — сказал Бак, ухмыляясь и глядя на искаженное страхом лицо Меннера, — я могу влепить пулю, куда захочу. Показать?

Его револьвер рявкнул, пламя сверкнуло над стойкой, и на зеркале за стойкой появилась черная дырка с паутиной трещин.

Меннер стоял, а кровь стекала ему на шею с разорванной мочки уха.

Револьвер Бака снова рявкнул — и другая мочка Меннера окрасилась кровью. А револьвер Бака был уже в кобуре — он попал туда с той же скоростью, как и выскочил.

— Ну, пока хватит, — сказал Бак. — Выпивка хороша, и, сдается мне, должен же кто-то мне подавать ее, а ты, старый осел, больше всего годишься для такой работы.

Он больше и не глянул на Меннера. Старик, весь дрожа, прислонился к полке за стойкой, две красные струйки стекали ему на шею, заливая воротник рубашки. Я видел, как ему хочется дотронуться до пораненных мест, узнать, что там и как, но он боялся поднять руку.

Бак уставился на маленького человечка в городском костюме, сидевшего у окна. Тот повернулся на звук выстрелов и сидел, глядя прямо на Бака. Стол перед ним был мокрым: видно, резко повернувшись, незнакомец разлил свою выпивку.

Бак оглядел шикарный костюм парня, его маленькие усики и ухмыльнулся.

— Пошли, — сказал он мне, взял стакан и слез с табуретки у стойки. Узнаем, что это за франт.

Бак пододвинул стул и сел лицом к входной двери, да и окно он мог так видеть.

Я взял другой стул и тоже подсел к незнакомцу.

— Хорошая стрельба, верно? — спросил Бак у маленького франта.

— Да, — сказал тот. — Отличная стрельба. Признаюсь, она меня просто поразила.

Бак грубо захохотал.

— Она и старое чучело поразила, — он повысил голос: — Скажи, Меннер, ведь ты поражен?

— Да, сэр, — полным боли голосом ответил Меннер из-за стойки.

Бак с ног до головы оглядел парня. Его наглые глаза шныряли вниз и вверх: по шикарному жилету, полоске галстука, острому личику с узким ртом, усиками и черными глазами. Он долго-долго смотрел ему в глаза, а тот, казалось, ничуть не испугался.

Бак глядел на маленького франта, а маленький франт глядел на Бака. Так оно продолжалось некоторое время, а потом Бак опустил глаза. Он пытался держаться — как и до этого — с наглой настороженностью. Да только плохо ему это удавалось.

— Ты кто, мистер? — хмуро и злобно спросил он. — Никогда не видел тебя в здешних местах.

— Меня зовут Джэкоб Прэтт, сэр. Я направляюсь в Сан-Франциско и дожидаюсь здесь вечернего поезда.

— Торговец?

— Простите?

Лицо Бака вмиг стало угрожающим.

— Ты слышал меня, мистер. Ты торговец?

— Я слышал вас, молодой человек, но я ничего не понимаю. Вы хотите знать, не музыкант ли я, играющий на барабане? [drummer — барабанщик, в разговорном языке — коммивояжер, торговец]

— Нет же, проклятый осел! Я хочу знать, чем ты торгуешь? Ядовитыми снадобьями? Выпивкой? Мылом?

— Что вы… Я ничем не торгую. Я профессор, сэр.

— Ну и ну, будь я проклят! — Бак поглядел на него с некоторой опаской. — Перфессор, а? И чего же?

— Психологии, сэр.

— Чего это?

— Это наука о поведении человека, о причинах, толкающих его на те или иные поступки.

Бак прямо заржал, и снова в его голосе появилось рычание.

— Ну, перфессор, ты попал туда, куда надо. Я покажу тебе самую настоящую причину, почему люди поступают так или иначе! Перво-наперво, я и есть та главная причина в этом городе… Ха-ха!

Его рука лежала на столе — и вдруг «писмейкер» очутился в ней, нацеленный прямехонько в четвертую пуговицу профессорова жилета.

— Ну, понял?

Маленький человечек глаза вытаращил.

— Да, да, — сказал он и уставился на револьвер, как загипнотизированный.

Чудно, да и только. Он ничуть не испугался, а только вроде как сгорал от любопытства.

Бак опять уставился на профессора с той же настороженностью, что и прежде. С минуту он сопел, кривя рот.

Потом сказал:

— Вы образованный человек, верно? Думаю, много выучили всего. Или не так?

— Да, я полагаю, что так.

— Ну вот…

И снова Бак вроде замялся. Револьвер в его руке опустился, и дуло уткнулось в стол…

— Вот что, — сказал он медленно, — может, вы скажете мне, как это, черт возьми…

Он умолк, и профессор сказал:

— Вы хотели сказать…

Бак глядел на профессора, его вытаращенные глаза сузились, глупая ухмылка бродила по зверской роже.

— Вы скажете мне, что тут правда, а что вранье, с моим револьвером?

— Но зачем здесь револьвер? Разве его присутствие меняет что-нибудь?

Бак постучал тяжелым стволом по столу.

— Эта штука меняет чертову уйму вещей. Будете спорить?

— Только не с револьвером, — спокойно сказал профессор. — Он всегда побеждает. Однако я намерен беседовать с вами, если только будете говорить вы, а не револьвер.

Я был прямо потрясен профессоровой храбростью: того и гляди, Бак потеряет терпение и начнет разбрасывать свинец.

Но тут вдруг револьвер Бака снова оказался в кобуре. Я заметил, что профессор опять словно удивился.

— Нервы у вас будь здоров, перфессор, — сказал Бак, блудливо ухмыляясь. — Может, вы как раз и знаете то, что мне нужно.

Как Бак ни пыжился, все равно было видно, что профессор снова побил его, словами — против револьвера, глазами — против глаз.

— Что же вы хотите знать? — спросил профессор.

— Это… ну, — сказал Бак, и опять револьвер очутился в его руке — и впервые при этом его лицо вместо того, чтобы стать жестоким и угрожающим, осталось нормальным — глуповатым и немного растерянным.

— Как… как я вот это делаю?

— Хорошо, я вам объясню, — сказал профессор, — но, может быть, вы сами ответите на свой вопрос, если расскажете все с самого начала.

— Я… — Бак покачал головой, — ну ладно, это получается тогда, когда я думаю о револьвере в моей руке. В первый раз такая штука случилась сегодня утром. Я стоял у Ручья, где всегда тренируюсь, и мне страсть как захотелось, чтобы я выхватывал револьвер быстрее всех на свете, прямо чтоб совсем ни секунды не проходило. И это случилось. Револьвер был в моей руке точь-в-точь, как сейчас. Я только протягивал руку вперед… и револьвер тут же оказывался в ней. Господи, я чуть не свалился наземь — так обалдел.

— Понимаю, — сказал профессор медленно. — Вы просто думаете, что револьвер в вашей руке?

— Ну да, вроде того.

— Вы не могли бы проделать это еще раз, если нетрудно, — и профессор наклонился вперед, чтобы видеть кобуру Бака.

Револьвер Бака появился в его руке.

Профессор глубоко вздохнул.

— Теперь подумайте, что он у вас в кобуре.

Так оно и случилось.

— Вы ни разу не двинули рукой, — сказал профессор.

— Точно так, — сказал Бак.

— Револьвер просто внезапно возникал в вашей руке. И затем таким же образом возвращался в кобуру.

— Верно.

— Телекинез, — торжественно сказал профессор.

— Теле… что?

— Телекинез, или перемещение материальных объектов мысленной энергией.

Профессор наклонился и внимательно осмотрел кобуру с револьвером.

— Да, это так. Трудно было поверить сразу, но теперь я убежден окончательно.

— Как вы сказали?

— Т-е-л-е-к-и-н-е-з.

— Ну, и как я это делаю?

— Ничего не могу вам ответить. Этого никто не знает. Проводилось довольно много опытов, отмечено немало фактов телекинеза. Но о таком поразительном случае, как ваш, я даже не слышал. — Профессор наклонился над столом. — А вы можете, молодой человек, проделывать это с другими предметами?

— С какими еще предметами?

— С бутылкой на стойке, например.

— Не пробовал.

— Попробуйте, прошу вас.

Бак уставился на бутылку. Она покачнулась, еле дрогнула и опять застыла. Бак пялился на нее изо всех сил, чуть глаза не вылезли. Бутылка задрожала.

— Черт, — сказал Бак. — Вроде не могу, не получается у меня думать о ней так, как думаю о револьвере.

— Попытайтесь переместить этот стакан на столе, — сказал профессор, он легче бутылки и расположен ближе.

Бак уставился на стакан. Тот немного проехался по столу, чуть-чуть. Бак взвыл, как собака, и, схватив стакан, швырнул его в угол.

— Видимо, — сказал профессор, подумав, — вы можете проделывать это только с вашим револьвером, ведь ваше желание очень велико. Оно освобождает или создает некие психические силы, они-то и позволяют совершать это действие. — Он помолчал, задумавшись. — Молодой человек, а вы не могли бы переместить ваше оружие, скажем, на тот конец стойки?

— Это еще зачем? — подозрительно спросил Бак.

— Мне бы хотелось установить, на какое расстояние действует ваш фактор.

— Нет, — злобно сказал Бак. — Черта с два я это сделаю. Я отправлю туда свой револьвер, а вы вдвоем на меня наброситесь. Не нужны мне такие фокусы. Спасибо.

— Как угодно, — сказал профессор спокойно. — Я предлагал это в виде научного опыта.

— Ну да, — сказал Бак. — Хватит с меня твоей науки, не то в проделаю другой опыт: узнаю, столько нужно дырок проделать в тебе, прежде чем ты загнешься.

Профессор откинулся на стуле и взглянул Баку прямо в глаза. Через минуту Бак отвел взгляд.

— Куда же запропастился этот поганый трусливый шериф? — рявкнул он, поглядев в окно, потом покосился на меня. — Ты передал ему, чтоб он пришел, а?

— Да.

Несколько минут мы сидели молча.

Профессор сказал:

— Молодой человек, вы не смогли бы поехать со мной в Сан-Франциско? Я и мои коллеги были бы весьма благодарны вам за возможность исследовать ваш столь необычный дар. Мы смогли бы даже оплатить вам то время…

Бак расхохотался.

— Пошел ты к черту, мистер. У меня есть идеи почище, настоящие большие идеи. Нет на свете человека, кто мог бы побить меня! Я доберусь до Билли Кида… Хиккока… До всех. Когда я буду входить в салун, они станут подавать мне выпивку. Вхожу в банк, мне уступают очередь. Ни один законник от Канады до Мексики не остановится в городе, где буду я. Ну, черт возьми, можете вы мне это дать, вы, поганый маленький франт?

Профессор пожал плечами.

— Ничем не могу помочь вам.

— То-то и оно.

Вдруг Бак взглянул в окно, вскочил со стула.

— Рэндольф идет! Вы оба оставайтесь здесь — может, я вас оставлю живыми. Перфессор, я хочу еще потолковать с тобой об этом телекинезе. Вдруг я смогу направлять и пули в полете. Оставайтесь здесь. Понятно?

Он повернулся и выскочил за дверь.

Профессор сказал:

— Он не сумасшедший?

— Рехнулся, как объевшийся ядовитой травы бычок, — ответил я. — Видно, этим он и кончит. Безобразная тварь, ненавидит всех, но теперь-то он в седле, и все остальные должны уступать ему дорогу.

Я с подозрением посмотрел на профессора.

— Послушайте, профессор. Вот вы говорили что-то о телекинезе. Это так и есть?

— Абсолютно точно.

— И он в самом деле думает о револьвере в своей руке?

— Именно.

— И быстрее всех выхватывает его?

— Невероятно, но так. Фактора времени практически не существует.

Я встал. Никогда я не чувствовал себя так скверно, как сейчас.

— Пошли, — сказал я. — Посмотрим, как там будет.

Будто у меня появились какие-то сомнения в способностях Бака. Мы вышли на веранду и приблизились к перилам. Возле нас появился Меннер. Он повязал голову полотенцем, на котором проступали красные пятна. Он смотрел на Бака, и ненависть была на его лице.

Улица была пуста. Только Бак стоял футах в двадцати от нас, да в конце ее шел шериф Бен Рэндольф, медленно ступая по густой пыли.

Несколько человек стояли на верандах, прижавшись к стенам и дверям. Никто не сидел — все понимали, что сейчас произойдет.

— Будь все проклято, — сказал я хрипло. — Бен слишком хороший человек, чтоб вот так его убивали. И кто его убьет? Какой-то псих, черт знает что делающий со своим револьвером.

Я почувствовал, что профессор смотрит на меня, и обернулся.

— Так почему же, — сказал он, — вы все не выступите против него? Десять человек вполне могли бы его окружить.

— Нет, это не годится, — сказал я. — Это не пройдет. Кто-то из нас должен выйти первым и остановить его. Каждый из нас должен выйти против Бака Тэррэнта, но всем сразу нельзя.

— Понимаю, — сказал профессор.

— Боже, — я в отчаянии сжал кулаки, — как бы мне хотелось, чтобы его револьвер вернулся в кобуру или провалился куда-нибудь!

Лен и Бак были футах в сорока друг от друга. Бен шел твердо, и рука его лежала на рукоятке револьвера. Думаю, он надеялся, что Бак не убьет его первым выстрелом, и он сможет ответить.

Профессор как-то чудно смотрел на Бака.

— Надо его остановить, — сказал он.

— Ну что же, остановите, — ядовито сказал я.

— Видите ли, — продолжал он, — у всех нас есть способность к телекинезу. Я полагаю, что ее можно привести в действие либо неистовой верой, либо сильнейшим желанием. Если исходить из этого положения…

— Черт вас побери, вы слишком много говорите, — со злостью сказал я.

— Это ведь ваша идея, — сказал профессор, продолжая глядеть на Бака. Помните, вы говорили, что вам хотелось бы, чтобы его револьвер очутился в кобуре. В конце концов, если мы вдвоем выступим против одного…

Я обернулся и посмотрел на профессора, будто видел его впервой.

— Верно! — сказал я. — Господи… неужели мы сможем это сделать?

— Мы можем попытаться, — сказал он. — Мы знаем, что это возможно, а это почти выигранная битва. Раз он может, значит это возможно и для других. Мы должны хотеть сильнее, чем он.

Бен и Бак были уже футах в двадцати друг от друга. Бен остановился.

У него был усталый голос, когда он сказал:

— К твоим услугам, Бак.

— Ты, поганый шериф! — завизжал Бак. — Вонючий подонок!

— Не нужно оскорблять меня, — сказал Бен. — Этим ты меня не заденешь. Я могу говорить с тобой оружием, если ты готов.

— Я всегда готов, бобовый ты стручок! — взревел Бак. — Может, ты выхватишь револьвер первым?

— Думайте о его оружии, — громко прошептал профессор. — Выбросьте все из головы и думайте, что он не может это сделать! Думайте! Думайте!

Бен Рэндольф схватился за кобуру, а в руке Бака уже был «писмейкер». Мы с профессором как статуи застыли на веранде, думали только о револьвере Бака, глядели на него, затаив дыхание.

Револьвер Бака заговорил. Пуля взбила пыль у ног Бена.

Бен уже наполовину выхватил револьвер.

Дуло револьвера Бака смотрело вниз, он изо всех сил старался поднять револьвер, так, что рука побелела. Он стрелял и стрелял, и пули взбивали пыль у ног Бена.

Бен выхватил револьвер и прицелился.

Бак продолжал буровить пыль под его ногами.

Потом Бен выстрелил. Бак вскрикнул, револьвер выпал из его руки. Бак пошатнулся и сел прямо в пыль, кровь хлестала у него из плеча. Мы подошли, чтобы поднять его.

Профессор и я рассказали Бену, как у нас все получилось. Больше никому мы не рассказывали. Думаю, он нам поверил.

Бак отсидел две недели в городской кутузке, а потом год в тюрьме штата за угрозы шерифу. Прошло уже шесть лет, как его не видно и не слышно. Никто не знает, что с ним, да и не очень-то стараются узнать.

Пока он сидел в городской тюрьме, профессор целыми днями толковал с ним, даже отложил свою поездку.

Как-то вечером он сказал мне:

— Тэррэнт больше этого никогда не повторит. Никогда — даже левой рукой. Выстрел окончательно разрушил его веру. Я разузнал у него все, что мог, и теперь моя работа окончена.

Профессор уехал в Сан-Франциско, там он занимался своими опытами. Он ими занимается и по сей день. Никак не может забыть, что случилось в тот день с Баком Тэррэнтом. Ничего подобного у него так и не получилось. Он писал мне, что ему не удалось больше проявить свою способность к телекинезу. Говорит, пробовал тыщу раз, даже и перышка не смог сдвинуть с места.

Вот он и думает, что, мол, мне одному удалось повлиять на револьвер Бака и спасти Бену жизнь.

Я частенько думал обо всех этих чудных штуках. Может, у профессора веры не хватает, слишком много он всего знает, сомневается — вот у него ничего и не выходит. Не верит по-настоящему даже тому, что видит собственными глазами.

Как там ни крути, в общем он хочет, чтобы я приехал в Сан-Франциско и чтобы он делал со мной опыты. Может, когда и соберусь. Но не похоже, что я найду когда-нибудь свободное время.

Дело в том, что у меня-то веры хватает, даже с избытком. Что вижу, в это и верю. Так вот, когда Бен в прошлом году ушел в отставку, я занял его пост — ведь у меня самый быстрый револьвер в здешних местах. А вернее, во всем мире. Может, если бы я не был таким смирным да миролюбивым, я бы стал знаменитостью.

Род Серлинг Люди, где вы?

Ощущение, которое он испытывал, нельзя было сравнить ни с чем, что он знал до сих пор. Он проснулся, но тем не менее никак не мог вспомнить, что засыпал. И он вовсе не лежал в постели. Он шел, шагал по дороге, по черному асфальту шоссе, разделенному посредине яркой белой полосой. Он остановился, взглянул на синее небо, на жаркий диск утреннего солнца. Затем осмотрелся — мирный сельский пейзаж лежал вокруг него, высокие, одетые буйной летней листвой деревья двумя шеренгами окаймляли шоссе. За их строем золотом зрелой пшеницы струились поля.

Похоже на Огайо, подумалось ему. А может быть, на Индиану. Или на северную часть штата Нью-Йорк. Внезапно до него дошло значение этих прозвучавших в его мозгу названий: Огайо, Индиана, Нью-Йорк. Ему пришло на мысль, что он не знает, где находится. И тотчас — снова — он не знает и того, кто он сам!

Он наклонил голову и взглянул на себя, на свое тело, пробежал пальцами по зеленой ткани комбинезона, присел и потрогал свои тяжелые высокие ботинки, пощупал застежку «молнию», бежавшую от горла до самого низа. Он потрогал свое лицо, а потом волосы. Инвентарный список, не больше. Попытка собрать в одно вещи, которые все же помнятся. Знакомство с миром кончиками пальцев. Он провел рукой и ощутил небритый подбородок, нос, его горбинку, не слишком густые брови, коротко подстриженные волосы на голове. Не под «нуль», не наголо, но очень коротко подстриженные. Он молод. Во всяком случае, достаточно молод. И чувствует себя хорошо. Чувствует себя здоровым…

Ничто не тревожило его. Он мало что понимал, но вовсе не был испуган. Он отошел к обочине, вытащил из кармана сигарету и закурил. Так он стоял, прислонившись к стволу, в тени одного из огромных дубов, выстроившихся вдоль шоссе, и думал: я не знаю, кто я такой. Не знаю, где я. Но сейчас лето, я где-то за городом, и, похоже на то, у меня память отшибло или еще что-нибудь в этом роде.

Он затянулся — глубоко, с наслаждением. Вынув сигарету изо рта, он взглянул на этот белый столбик, зажатый в его пальцах. Длинная, с фильтром. В памяти всплыла фраза: «У сигареты „Уинстон“ вкус такой, как у никакой другой». Потом — «В сигаретах „Малборо“ есть все, что может вам понравиться». И еще одна — «Вы стали курить больше, но получаете все меньше удовольствия?».. Это начало рекламы сигарет «Кэмел», подумал он, таких сигарет, что ради того, чтобы их купить, не жалко и милю отшагать.

Он улыбнулся и тотчас же громко расхохотался. Вот ведь сила рекламы! Он стоит здесь, не зная ни имени своего, ни того, где он, но табачная поэзия двадцатого века тем не менее уверенно пробилась через китайскую стену амнезии.[20] Он оборвал смех и задумался. Сигареты и эти рекламные сентенции означали Америку. Вот, значит, он кто — американец. Щелчком он отбросил сигарету и двинулся дальше.

Через несколько сот ярдов послышались звуки музыки — они доносились откуда-то из-за поворота, что был впереди. Громкое пение труб. Хороших труб. Трубы сопровождал барабан, но чистое соло трубы вдруг вырвалось, прозвенело и затихло серией коротких стонов. Свинг. Вот что это такое, и он снова осознал смысл слова-символа, все, что оно означало для него. Свинг…

Эту мелодию он мог отнести к совершенно определенному времени. Тридцатые годы. Но это было давно. Он же был в пятидесятых. Пусть, подумал он, пусть набираются факты.

У него возникло такое ощущение, будто он — центральный рисунок разрезной картинки-загадки, а все остальные части мало-помалу начинают собираться вокруг него, составляя изображение, где уже можно было кое-что разобрать. И странно, подумал он, какой строго определенный составлялся рисунок. Он почему-то знал теперь, что сейчас 1959 год. Знал наверняка. Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

Пройдя поворот, он понял, откуда доносилась эта музыка, и тотчас же снова быстро собрал в уме все, что ему стало известно. Он американец, где-то в возрасте между двадцатью и тридцатью, стоит лето, и вот он здесь.

Перед ним был придорожный ресторанчик, небольшой, коробкой, сборный домик с табличкой «Открыто» на двери. Музыка доносилась как раз из этой двери. Он вошел внутрь и тотчас почувствовал, что попал в знакомую обстановку. Ему приходилось прежде бывать в подобных местах, это-то он знал определенно. Длинная стойка, уставленная бутылочками кетчупа и зажимами для бумажных салфеток; черного цвета стена сзади, на которой висели написанные от руки меню-объявления; есть сандвичи, такие-то и такие-то супы, пирог «Новинка» и еще с дюжину других. Здесь же была наклеена парочка больших плакатов: девушки в купальных костюмах поднимают бутылки с кока-колой. В дальнем конце комнаты стоял, как он догадался, автоматический проигрыватель; оттуда-то и слышна была музыка. Он прошел вдоль всей стойки, крутнув по пути пару круглых табуретов. Открытая дверь за стойкой вела в кухню с большой ресторанной плитой. Кофейник внушительных размеров захлебывался на плите торопливым фырканьем. Булькающие звуки шипящего кофе тоже были знакомы и настраивали на безмятежный лад, распространяя аромат завтрака, создавая атмосферу ясного, доброго утра

Молодой человек улыбнулся, будто увидел старого друга, или, что еще лучше, ощутил его присутствие. Он уселся на самый крайний табурет так, чтобы видеть кухню, полки, уставленные консервными банками, большой холодильник с двумя дверцами, деревянный разделочный стол, дверь во двор, затянутую кисеей.

Он поднял глаза на стенные надписи. Сандвич по-денверски. Сандвич с котлеткой. С сыром. Яичница с ветчиной. И снова ему пришло в голову, что вот он, уже в который раз, не задумываясь, отождествляет знакомые ему, без всякого сомнения, слова с тем смыслом, который они таят в себе. Ну что такое, к примеру, этот сандвич по-денверски? И что такое пирог «Новинка»? Он спрашивал себя и вслед за вопросом в уме тотчас возникал образ, и ему даже казалось, что и вкус.

Странная мысль поразила его, что он словно ребенок, взрослеющий фантастически ускоренными, прямо-таки реактивными темпами. Музыка из автомата в углу прервала его рассуждения своим бесцеремонным и громким натиском.

— Это что — нужно, чтобы было так громко? — крикнул он в раскрытую дверь кухни.

Молчание. Только музыка, и больше ни звука.

Он повысил голос:

— Вы слышите?

И снова не последовало ответа. Тогда он подошел к музыкальному ящику, отодвинул его на несколько сантиметров от стены, на ощупь отыскал внизу маленькую рукоятку регулятора громкости и повернул ее. Музыка словно отдалилась, и в комнате тотчас стало тише и как будто даже уютнее. Он снова придвинул автомат к стене и вернулся на свое место.

Взяв со стойки меню, отпечатанное на плотном картоне, — оно было прислонено к зажиму с салфетками, — молодой человек стал внимательно читать его, время от времени поглядывая в раскрытую дверь кухни. Ему видны были золотистые бока четырех пирогов, румянившихся за стеклом духовки, и он снова ощутил это острое чувство соприкосновения с чем-то знакомым, даже дружественным, с чем-то таким, что находило отклик в его душе.

— Я, пожалуй, съем яичницу с ветчиной, — снова крикнул он в кухню. — Яйца не нужно сильно прожаривать, а ветчину порежьте помельче…

И снова из кухни ни голоса, ни движения.

— Я увидел надпись, что здесь у вас неподалеку какой-то городок. Как он называется?..

Кофе бурлил в большом эмалированном кофейнике, в воздух подымался пар. Легкий сквозняк двигал раму с натянутой на ней кисеей, прозрачная эта дверь поскрипывала — несколько сантиметров туда, несколько обратно; мурлыкал потихоньку проигрыватель. По мере того как у молодого человека разыгрывался аппетит, он стал ощущать и легкие уколы раздражения.

— Эй! — позвал он. — Я вас, кажется, спрашиваю! Как называется этот город, здесь неподалеку?

Он помедлил немного и, снова не дождавшись ответа, поднялся, обогнул стойку и вошел в кухню. Там никого не было. Он пересек кухню, подошел к кисейной двери, толкнул ее и вышел во двор. Это был просторный задний двор, покрытый гравием, совершенно пустынный, если не считать нескольких мусорных урн, выстроенных в ряд; одна урна опрокинулась, усеяв землю вокруг консервными банками, коричневой пылью высохшей кофейной гущи, скорлупой от яиц; тут же валялось несколько коробок из-под кукурузных и рисовых хлопьев, печенья и крекеров, плетенки, в которых перевозят апельсины, сломанное, почти без спиц, колесо, три или четыре кипы старых газет.

Он хотел было уже вернуться в дом, как вдруг что-то приковало его к месту. Он снова взглянул на урны. Чего-то здесь не хватало. Какой-то мелочи, без которой было нельзя. Он не знал, чего именно. Казалось, еще мгновение, и стрелки неведомого механизма, тикающего в его мозгу, сойдясь, дадут разумный и точный ответ, но этого не случилось. Что-то на дворе было не так, а он не мог вспомнить, что именно. Это породило слабое беспокойство, но он внутренне отмахнулся от него до поры до времени.

Он вернулся в кухню, подошел к кофейнику, опять ощутив его горячий аромат, поднял и перенес его на разделочный стол. Потом отыскал кружку и налил себе кофе, оперся спиной о стол и стоял так, потягивая горячий напиток, наслаждаясь им, вспоминая его. Потом вышел в соседнюю комнату и из широкой стеклянной вазы выбрал себе большущую пышку. Возвратившись с ней на кухню, он прислонился к косяку двери, чтобы держать в поле зрения сразу обе комнаты. Он медленно жевал пышку, глотал кофе и размышлял.

Хозяин этой забегаловки, думал он, либо занялся чем-то в подвале, либо его жене приспело время рожать и он помчался к ней. А может быть, парень вдруг заболел. Может, с ним случился инфаркт или что-нибудь в этом роде. Надо, пожалуй, взглянуть — где здесь дверь в подвал.

Взгляд его упал на кассовый аппарат за стойкой. Разлюли-малина для жулика — бери не хочу! Или ешь бесплатно. Или еще что-нибудь. Он запустил руку в карман комбинезона и выгреб пригоршню мелочи с долларовой бумажкой.

— Американские деньги, — сказал он вслух. — Тогда все ясно. Тут уж никаких сомнений быть не может. Я точно — американец. Так… Две по полдоллара… Четвертак… Десятицентовик… Четыре центовика и доллар бумажкой. Точно американские деньги.

Он снова прошел в кухню, переводя взгляд с полки на полку, разглядывая коробки и банки со знакомыми названиями. Вот банки с кэмпбелловским консервированным супом. Это, кажется, тот самый суп, которого пятьдесят семь сортов?

И снова его стала сверлить мысль — кто он и где он. Он задумался над несвязанными между собой, непоследовательными мыслями и образами, что роились в его мозгу; над тем, что вот ему известно, оказывается, про музыку; над разговорными выражениями, которые он использует, над меню, которое он прочел и превосходно понял. Яичница, рубленая ветчина — это все были вещи, образ которых, даже запах и вкус были ему знакомы… Целая шеренга вопросов выстроилась перед ним. Кто же он, все-таки? Какого черта он здесь делает? И где это «здесь»? И почему?

Почему — вот это очень важный вопрос. Почему он внезапно проснулся на дороге, не зная, кто он? И почему нет никого в этом ресторанчике? Где его владелец, или повар или тот, кто обслуживает клиентов? Почему их нет?..

И снова зашевелился тихий червячок того беспокойства, которое впервые кольнуло его там, во дворе. Он прожевал остатки пышки, запил последним глотком кофе и вышел в соседнюю комнату. Еще раз обогнул стойку, хлопнув четверть доллара на ее гладкую поверхность. У выхода оглянулся и снова внимательным взглядом обвел помещение. Черт его совсем побери, но все выглядело так нормально, естественно, по-настоящему! — слова, и само это место, и запах, и вид всего этого…

Он взялся за ручку и, потянув, отворил дверь. Он уже ступил, было, через порог, как вдруг его поразила одна мысль. Внезапно он осознал, что именно смутило его, когда он смотрел на урны для мусора. Он вышел под жаркое утреннее солнце с тенью беспокойства в душе. Теперь он знал, чего там не хватало, в этом дворе ресторанчика, и мысль захлестнула его волной мрачного холодного предчувствия, которого он не испытывал до сих пор.

Что-то темное сформировалось и утвердилось в мозгу, и мурашки побежали по коже. Что-то, чего нельзя было понять. Что-то, лежащее за гранью нормального. За символикой слов, за реальностью логики, что поддерживала его, отвечала на его вопросы, служила связующим звеном с действительностью. Там не было мух…

Он зашел за угол дома, чтобы снова заглянуть на задний двор с его шеренгой мусорных урн. Мух не было. Была тишина и ни намека на какое-либо движение.

Он медленно двинулся к шоссе, точно теперь зная, что здесь кругом неладно. Деревья были настоящие, настоящее было и шоссе и ресторанчик со всем, что в нем есть. Запах кофе был настоящий, и вкус пышки, и на коробках в кухне были настоящие, правильные названия, и кока-кола в бутылке настоящая и стоит десять центов. Все было в порядке, все было всамделишное и все на своем месте. Но во всем этом не было жизни! Вот чего не хватало деятельности!

С этой мыслью он ступил на шоссе и двинулся по нему мимо указателя с надписью: «Карсвилл, 1 миля».

Он вошел в город и город распростерся перед ним — аккуратный и симпатичный. Неширокая главная улица огибала парк, который, таким образом, был в центре всего. В этом парке, ближе к одной его стороне возвышалось большое школьное здание. На кольцевой главной улице выстроились в ряд магазинчики, за кинотеатром снова шли лавки и, наконец, виднелся полицейский участок. Еще подальше высилась церковь, позади нее тянулась улица особняков, а в доме на углу помещалась аптека. Был книжный магазин, магазин верхней одежды, бакалейная лавка, на тротуаре перед которой торчала небольшая стойка с надписью: «Остановка автобуса».

Мирный и словно умытый, городок дремал в потоках яркого утреннего света и был абсолютно тих. Ниоткуда не доносилось ни звука.

Он зашагал по тротуару, заглядывая в витрины. Все магазинчики были открыты. В булочной на полках лежали свежие пирожные и булочки. В книжном объявлялась специальная распродажа. Рекламный щит над входом в кинотеатр обещал фильм про летчиков. Трехэтажное здание было занято конторами адвоката, нотариуса и фирмой по торговле недвижимостью. Еще подальше стояла стеклянная будка общественного телефона, а за ней универсальный магазин; въезд во двор был закрыт с улицы воротами из металлической сетки.

И снова он задумался над этим странным явлением. Было все, что полагается иметь городу, — магазины, парк, автобусная остановка, полным-полно работы, и не было людей. Ни души вокруг. Он прислонился к стене здания банка и осмотрел улицу из конца в конец, словно надеясь, что если на нее посмотреть достаточно пристально, то что-нибудь шевельнется…

Девушку он увидел, когда взгляд его остановился на сетчатых воротах грузового въезда во двор универсального магазина, прямо напротив. Во дворе стоял грузовик и она сидела в его кабине, это было ясно, как божий день, первое живое существо, которое ему встретилось. Сердце у него заколотилось, как заячий хвостик, когда он торопливо ступил с тротуара и бросился к ней.

На середине улицы он остановился, чувствуя как у него вспотели ладони. Ему не терпелось сломя голову помчаться к грузовику и в то же время, не теряя даром даже секунды, хотелось прямо отсюда выплеснуть ей все свои вопросы. Он попытался придать голосу этакую непринужденность и даже заставил себя улыбнуться:

— Эй, мисс! Мисс, послушайте! — он почувствовал, что против воли голос срывается на крик, и снова сделал над собой усилие, чтобы ввести его в рамки разговорных интонаций. — Мисс, не могли бы вы мне помочь? Не могли бы вы сказать, куда все подевались? Похоже на то, что ни одной живой души нет вокруг! Буквально… ни души!..

Теперь он двигался к ней через улицу непринужденной, как он полагал, походкой, обратив внимание, что девушка продолжала смотреть из своей кабины прямо на него. Он ступил на другую сторону улицы, остановился в нескольких шагах от ворот и снова улыбнулся ей.

— Это же с ума можно сойти, — сказал он. — Сумасшествие, маскарад какой-то! Когда я сегодня утром проснулся… — он сделал паузу и задумался. — Ну, не совсем так, чтобы проснулся, — сказал он, — я просто, словно бы, вдруг обнаружил, что иду по шоссе…

Он ступил на тротуар и через приоткрытые ворота прошел прямо к кабине грузовика со стороны места для пассажира. Девушка больше не смотрела на него. Она глядела прямо перед собой через ветровое стекло, и ему виден был ее профиль. Красавица. Блондинка с длинными волосами. Но бледная. Он попытался было вспомнить, где он встречал уже такие вот черты лица полное спокойствие без всякого выражения. Спокойное лицо. Это верно. Но даже больше, чем спокойное, — бездушное.

— Послушайте, мисс, — обратился он к ней. — Я не хочу вам навязываться, но должен же быть здесь кто-то, кто может сказать мне…

Он взялся за ручку и открыл дверцу, и язык у него прилип к гортани, потому что тело девушки упало на него и вниз, мимо его расширившихся, пораженных смятением глаз наземь, ударившись об асфальт с громким, почти металлическим стуком. Он ошеломленно уставился на ее поднятое к небу лицо и только тут до него дошел смысл надписи на борту грузовика: «Резник. Манекены для витрин».

Он снова взглянул на ее лицо — безжизненное, с деревянным выражением, с раскрашенными щеками и ртом, с застывшей полуулыбкой, с глазами, которые были широко открыты и молчали. С глазами, которые были не больше чем два пятна на лице куклы…

До него дошел юмор положения. Он улыбнулся, почесал небритый свой подбородок, затем медленно опустился — спиной по борту грузовика, пока не сел на асфальт рядом с поверженной девушкой, лежавшей, устремив незрячий свой взгляд в синее небо и на жаркий солнечный диск. Он легонько толкнул локтем ее твердую деревянную руку, подмигнул ей и прищелкнул языком:

— Прости меня, детка, но у меня и в мыслях не было так с тобой поступить. Честно говоря… — он снова толкнул ее локтем, — меня всегда влекло к таким вот тихоням, как ты… — Он протянул руку, чтобы ущипнуть неподатливую щеку, и снова засмеялся: — Понимаешь, что я хочу сказать, а, детка?

Он поднял куклу и бережно посадил ее в кабину грузовика, оправив ей юбку на коленях. Потом захлопнул дверцу, повернулся и сделал несколько бесцельных шагов в сторону. За сетчатыми воротами лежала кольцевая главная улица, окружавшая парк. Он подошел к решетке и снова осмотрел улицу из конца в конец, не пропустив ни одного магазинчика, глядя на все с той же сосредоточенностью, словно она все-таки могла помочь ему найти признаки жизни. Но улица лежала перед ним пустынная, в магазинчиках не было ни души, и ничто не нарушало мертвого молчания дня.

Он обогнул грузовик, подошел к служебному входу в универсальный магазин и заглянул в темный холл, где штабелями, один на другом лежали обнаженные манекены. Вид их пробудил у него воспоминания о второй мировой войне, о фотографиях гор человеческих тел в газовых камерах гитлеровских концентрационных лагерей. Сходство больно ударило по нервам, и он поспешил снова выйти на грузовой двор. Уже оттуда он закричал в раскрытую дверь:

— Эй! Есть там кто-нибудь? Вы слышите меня?

Он снова подошел к грузовику и заглянул в кабину. В замке зажигания не было ключа. Он улыбнулся безжизненному лицу куклы:

— Как насчет ключа, детка? Ты, конечно, не знаешь, где он, верно ведь?

Кукла упрямо смотрела прямо перед собой через ветровое стекло…

Именно в этот момент он услышал звук. Первый звук с тех пор, как он вышел ив придорожного ресторанчика. Сначала он даже не понял, что это такое. Звук не соотносился ни с чем, что уже было ему известно. Затем он вспомнил, что это такое. Звонил телефон.

Он побежал к воротам, наткнулся на сетку, пальцы его судорожно схватились за проволочные ячейки, а глаза лихорадочно шарили по улице, пока он не увидел того, что искал. Это была застекленная будка телефона напротив, в нескольких метрах от парка. Телефон все еще звонил.

Он вырвался из ворот и помчался через улицу. Задыхаясь, толкнул стеклянную дверь и едва не оторвал телефон, когда схватил трубку. Носком ноги он пнул дверь и она закрылась за ним.

— Алло! Алло! — он в отчаянии затряс трубку. — Алло! Станция? Станция!

Телефон молчал. Он помедлил, затем яростно швырнул трубку на рычаг. Вытащил из нагрудного кармана комбинезона десятицентовую монету, сунул ее в щель и подождал. И наконец, услышал первый человеческий голос бесцветный, приторно вежливый голос телефонистки:

— Номер, который вы набрали, — сказал голос, — в списке абонентов не значится.

Теперь молодой человек рассердился. Он закричал в трубку:

— Да вы что там все — с ума посходили? Я никакого номера не набирал!..

— Проверьте набираемый вами номер и, пожалуйста, аккуратнее поворачивайте диск…

— Я не набирал номера, станция! Телефон зазвонил и я ответил… — он снова начал трясти трубку. — Станция! Послушайте меня, прошу вас! Мне только надо узнать, где это я? Вы меня поняли? Я просто хочу выяснить, где я и куда подевались люди… Станция, пожалуйста, послушайте…

И снова раздался голос телефонистки — безличный, словно с другой планеты:

— Номер, который вы набрали, в списке абонентов не значится. Проверьте набираемый вами номер и, пожалуйста, аккуратнее поворачивайте диск.

Наступила длинная пауза, и тот же голос сказал:

— Это запись!

Молодой человек медленно положил трубку. Вся тишина города за тонким стеклом будки навалилась теперь на него, и он почти с ужасом подумал о мертвом безмолвии над деревьями, крышами и мостовыми, безмолвии, которое только на миг было прервано словами: «Это запись!»

Все, все было здесь записью. Звук, отпечатанный на воске. Образы на полотне. Декорации, расставленные по сцене. Все очень эффектно. Но вот голос — это уже просто грязная шутка… Ну ладно — неживые вещи, беспризорные кофейники, манекены, лавки; он мог посмотреть на них, подивиться и уйти. Но человеческий голос — ему до отчаяния хотелось, чтобы этот голос принадлежал живому человеку из плоти и крови. Это нечестно, что голос был сам по себе. Нарушенное обещание…

Этот голос заронил зерно страха в его мозг и рассердил его. На цепи висела телефонная книжка. Он схватил ее, раскрыл, едва не разорвав, и начал пробегать глазами страницу за страницей. Имена рябили в глазах. Абель. Бейкер. Ботсфорд. Карстэйры. Кэйтеры. Сипида…

— Так где же, где же вы, люди? — закричал он. — Где вы пропадаете? Где вы все живете? Только в этой паршивой книге?

Снова он перелистал ее страницы. Демисен. Фарверы. Грэннигэны. И так далее — до человека по фамилии Зателли, который жил на Северной Передней улице и чье имя начиналось с буквы А…

Молодой человек выронил книгу. Она закачалась на своей цепи. Медленно-медленно он поднял голову и уставился на пустую улицу.

— Послушайте-ка, парни, — мягко сказал он. — А кто же присматривает за магазинами? — Стеклянные витрины молча глядели на него. — Кто присматривает за всеми этими магазинами?..

Он медленно повернулся, положил ладонь на ручку и толкнул дверь. Дверь не подалась. Он снова толкнул. Дверь даже не дрогнула. У него возникло чувство, что все, что происходит с ним, — это какой-то розыгрыш. Очень большой, сложный и ужасно несмешной розыгрыш. Он толкнул дверь еще сильнее, навалился на нее плечом, но она по-прежнему не сдвинулась ни на миллиметр.

— Ну ладно! — закричал он. — Ладно! Это очень смешная шутка. Очень смешная! Я обожаю ваш городишко. Я обожаю чувство юмора! Но теперь это уже больше не смешно! Понимаете? Теперь это грязно! Какой это умник запер меня здесь?!

Он принялся пинать, толкать, выдавливать дверь, пока ручейки пота не побежали по его лицу. Он закрыл глаза и на минутку прислонился к стеклу передохнуть и вдруг, взглянув вниз, увидел, что дверные петли торчат в его сторону. Он тихонько потянул ручку, и дверь тотчас распахнулась — немного погнутая, но она распахнулась! Он толкал ее, вместо того чтобы потянуть на себя! Потянуть — и все. Он почувствовал, что ему следует либо засмеяться, либо извиниться перед чем-то или кем-то, но, само собой, извиняться здесь было не перед кем…

Он ступил в ослепительный солнечный свет и пошел через парк к зданию, перед которым висел большой стеклянный шар с надписью: «Полиция». Он шел к зданию и улыбался. Держи курс на закон и порядок, подумал он. Больше даже, чем просто закон и порядок — здравомыслие! Может быть, здесь-то как раз он его и найдет. Если ребенку случится потеряться, мать всегда объяснит ему потом, что нужно подойти к доброму полисмену и назвать свое имя. Что ж, теперь он и есть ребенок, потерявшийся ребенок, и в мире не осталось больше никого, к кому он может обратиться. А что касается имени, то… кому-то придется сообщить это имя ему самому.

В участке было сумрачно и прохладно, большая комната делилась пополам барьером, за которым стоял стол сержанта, стул, а у дальней стены — место радиста с микрофоном и ультракоротковолновым приемопередатчиком. Решетчатая дверь направо вела в блок камер. Через калиточку в середине барьера он прошел на другую половину к микрофону, взял его в руки, осмотрел, затем ни с того ни с сего, словно это требовалось от него — тоже принять участие во всем этом розыгрыше, сказал официальным «полицейским» голосом:

— Вызываю все патрульные автомобили! Вызываю все патрульные автомобили! Неизвестный шатается вокруг участка! Чрезвычайно подозрительный парень. Возможно, хочет…

Голос его дрогнул: над столом сержанта к потолку лениво подымалась струйка дыма. Он медленно положил микрофон и подошел к столу. Большая, на четверть уже выкуренная сигара лежала в пепельнице и дымила. Он поднял ее, затем положил на место, испытывая напряжение, страх, ощущение, что кто-то постоянно подглядывает и подслушивает. Он даже резко обернулся, точно хотел застать кого-то за этим занятием. Комната была пуста.

Он отворил решетчатую дверь — она громко заскрипела и вошел в блок камер. Камер было восемь, по четыре с каждой стороны, и все они были пусты. Через решетку последней камеры с правой стороны виднелся умывальник. Из крана бежала вода. Горячая вода — он видел пар. На полочке над раковиной лежала бритва, вся в каплях воды, и кисточка для бритья, полная пены. Он на секунду прикрыл глаза, потому что это уже было слишком. Это уже было такое…

Покажите мне домовых, подумал он, или привидения, или каких-нибудь чудовищ. Покажите мне мертвецов, вышагивающих, как на параде. Пусть резкие и дикие звуки похоронного рожка раздвинут эту мертвенную тишину утра, я не боюсь ничего, только перестаньте пугать меня преувеличенной естественностью вещей! Не подсовывайте мне сигарных окурков в пепельницах и воду, льющуюся из крана, и покрытые пеной кисточки для бритья! Они-то как раз способны потрясти человека больше, чем появление призрака…

Он медленно вошел в камеру, приблизился к раковине умывальника, протянул дрожащую руку и дотронулся до пены на кисточке. Пена была настоящая. Теплая на ощупь. Она пахла мылом. Вода потихоньку лилась в раковину. На бритве была надпись: «Жиллет», и ему вспомнилась почему-то серия передач «Вокруг света» по телевидению и футболисты нью-йоркской команды «Гиганты», выигрывающие четыре — ноль у «Кливлендских Индейцев». Но боже мой, это было, должно быть, лет десять назад! А может быть, в прошлом году? Или, возможно, этого вообще еще не было? Потому что теперь у него не стало никакой базы для отсчета, никакой отправной точки, ни даты, ни времени, ни места, на которые он мог бы опереться…

Он не услышал скрипа двери в камеру, которая медленно закрывалась за ним, до тех пор, пока не увидел на стене ее черную тень, приближающуюся сантиметр за сантиметром, медленно и неотвратимо. У него вырвалось рыдание, и он стремглав бросился к двери, успев протиснуться в остававшуюся щель, прежде чем дверь затворилась. Какую-то секунду он постоял, прислонившись к ней, переводя дыхание, затем, пятясь, отошел и оперся о решетку противоположной камеры, пристально глядя через неширокий коридор на закрытую и запертую на замок дверь, словно это было какое-то смертоносное животное.

Что-то толкнуло его, что надо бежать. Бежать. Бежать, не жалея ног! Наружу! Быстро! Подальше отсюда! Словно кто-то нашептывал ему команду. Это слабеющий в неравной схватке мозг отдавал свой приказ сражаться сражаться до последнего патрона! Мозг изнемогал от кошмара, от гнетущего его страха. Инстинкты молили о безопасности и спасении. Быстро, быстро отсюда! Беги! Беги! Беги!

Он уже был снаружи, на солнце, мчался через улицу, споткнулся о кромку тротуара, исцарапался о живую изгородь, когда врезался в нее. Перебравшись через кусты, он кинулся дальше, в парк, и все бежал, бежал, бежал… Перед ним выросло школьное здание со скульптурой перед фронтоном. Инерция движения вынесла его на ступени постамента, и только здесь он пришел в себя, обнимая металлическую ногу какого-то застывшего в героической позе мужа науки, погибшего в 1911 году: бронзовый, он возвышался темным силуэтом на фоне яркого синего неба…

Молодой человек заплакал. Он одним взглядом вобрал в себя все эти магазины, кинотеатр, наконец, статую и всю эту неимоверную тишину и закричал сквозь слезы:

— Люди, где же вы? Пожалуйста, богом вас молю, скажите мне… люди, где вы?..

Было уже за полдень. Он сидел на кромке тротуара и смотрел на свою тень и на другие тени вокруг. Маркиза над витриной лавки, стойка с надписью: «Остановка автобуса», фонарный столб — все превращалось под солнцем в плоские бесформенные пятна, перечеркивающие тротуар. Он тяжело поднялся на ноги, бегло взглянул на стойку автобусной остановки и стал смотреть вдоль улицы, словно надеясь в глубине сердца и не веря самому себе, что вот сейчас подойдет огромный красный автобус, откроются его двери и толпа людей сразу заполнит пустынные тротуары. Люди. Вот кого ему хотелось увидеть. Людей, таких же, как он сам…

Тишина росла и росла весь день. Она превратилась в сущность, в бытие, давила на него, стала настойчивой, горячей, похожей на душный комок шерсти, вызывающей зуд субстанцией, окружающей его со всех сторон, укрывшей его, и он потел, задыхался и корчился под этим пологом, мечтая только об одном — как бы сбросить его с себя и выбраться наружу.

Он медленно двинулся вдоль главной улицы — в четырнадцатый или даже в пятнадцатый раз с утра. Он шагал мимо знакомых уже лавочек, заглядывая в знакомые двери, но все оставалось по-прежнему. Прилавки, товары — все пустынное, мертвое. В четвертый раз после полудня он завернул в банк и, тоже в четвертый раз, прошел в клетушки кассиров, пригоршнями расшвыривая деньги. В одно из таких посещений он прикурил сигарету от стодолларовой бумажки и хохотал, как сумасшедший, глядя на огонек, съедающий банкноту, пока, внезапно бросив ее, полусгоревшую, на пол, не почувствовал, что у него больше нет сил смеяться. Ну хорошо, такие времена настали, что парень может себе позволить спалить сто долларов на прикурку, — и что из этого?..

Он вышел из банка, пересек улицу и направился к аптеке. Надписи, приклеенные к стеклам витрины, объявляли распродажу «два на один» — любые две вещи на доллар. С другого конца улицы донесся голос церковных колоколов, звук больно хлестнул его по нервам: он распластался, раскинув руки, по стене аптеки, глядя безумными глазами в сторону, откуда доносился звон, пока до него не дошло, что это такое.

Он вошел в аптеку. Внутри это была просторная квадратная комната, по всем четырем сторонам которой тянулась высокая стойка, а стены закрыты рядами полок со всевозможными стеклянными посудинами. В глубине был расположен большой, с зеркалом позади, прилавок для продажи газированной воды, весь заклеенный рекламами напитков. Он остановился возле табачного отдела, выбрал себе дорогую сигару, снял с нее чехольчик и понюхал.

— Хорошая сигара — вот чего не хватает в этой стране, — заявил он вслух на пути к прилавку с газировкой. — Хорошей сигары. Парочки хороших сигар. И двоих людей, чтобы их выкурить…

Он осторожно поместил сигару в нагрудный карман и зашел за прилавок. Оттуда он обвел взглядом все помещение, пустые будочки для прослушивания пластинок. И ощутил безмятежность этого места, совершенно несовместимую с его предназначением. Эта комната служила для того, чтобы в ней действовали: она почти готова была пробудиться, ожить, но это никак не получалось… Высокие контейнеры с мороженым стояли за прилавком. Он взял совок, а с полки возле зеркала снял стеклянное блюдце и положил в него две огромные порции. Облил мороженое сиропом, посыпал орехами, добавил вишенку и немного взбитых сливок. Потом поднял взгляд и спросил:

— Ну, как — никто не хочет? Специальная воскресная — ну, кто храбрый? — Он помолчал и прислушался к мертвой тишине. — Никто, значит? Ладно…

Он набрал полную ложку мороженого вместе с вишней и со сливками, положил все это в рот и едва глаза не зажмурил от удовольствия. В первый раз за все это время он увидел свое отражение в зеркале и нисколько не удивился. Лицо в зеркале было смутно знакомо; это не было лицо красавца, но и неприятным его тоже нельзя было назвать. И молодое, подумал он. Совсем молодое. Лицо человека, которому до тридцати еще жить да жить. Может быть, ему двадцать пять или двадцать шесть — никак не больше. Он внимательно рассматривал свое отражение.

— Прости меня, старина, — обратился он к зеркалу, — но я никак не могу вспомнить твоего имени. Лицо вроде и знакомо, но имя — убей, не помню.

Он набрал еще одну ложку, покатал мороженое на языке, пока оно не растаяло, проглотил, все время наблюдая за этими манипуляциями в зеркале, непринужденно сделал жест ложкой в сторону отражения:

— Я расскажу тебе, в какую беду я влип. Меня мучает кошмар, а проснуться никак не могу. Ты его часть. И ты, и это мороженое, и вот эта сигара. Полицейский участок, и та будка с телефоном… и та кукла в кабине, — он опустил взгляд в блюдце с мороженым, потом обвел глазами аптеку и снова посмотрел на свое отражение. — Весь этот дурацкий городишко — где бы он ни был и чем бы он ни был… — он наклонил голову набок, припомнив внезапно что-то, и улыбнулся своему отражению: — Только что вспомнил одну штуку. Это Скрудж тогда сказал. Помнишь Скруджа, старого товарища Эбенезера Скруджа? Он это выложил привидению — Джекобу Марли: «Ты, может быть, и всего-то непереваренный желудком кусок мяса или капля горчицы. А то крошка сыра или кусочек сырой картофелины… Словом, от тебя не так отдает могилой, как подливой».

Он положил теперь совок на стойку и отодвинул от себя блюдце с мороженым.

— Понял? Вот и ты тоже такой. Вы все такие. Ты — то, чем я вчера поужинал. — Улыбка исчезла с его лица. Что-то напряженное пробилось и в голосе: — Но теперь я понял. Понял! Я хочу проснуться! — Он повернулся от зеркала к комнате, к пустым будкам для прослушивания записей. — Если уж я не могу проснуться, то тогда надо найти кого-то, с кем можно поговорить. Уж это-то я просто обязан сделать. Надо найти кого-то, с кем я смогу поговорить!..

Только тут он обратил внимание на картонку, стоящую на прилавке. Это был календарный план баскетбольных игр команды карсвиллской средней школы, объявлявший, что 15 сентября состоится матч между карсвиллцами и школьной командой из Коринфа. 21 сентября Карсвилл должен был играть с Лидевиллом. В декабре должны были состояться игры с командами еще шести или семи школ — все это объявлялось вполне официально на большом листе картона.

— Я, должно быть, парень с богатым воображением, — произнес молодой человек. — С очень, очень богатым воображением. Все до последней мелочи продумываю. До последней мелочи…

Он вышел из-за стойки с газировкой и, перейдя комнату, очутился возле нескольких вращающихся этажерок с карманными изданиями. Здесь все больше были книги про убийства, представленные на обложках полуголыми блондинками, с такими заголовками, как, например, «Смерть приходит в публичный дом», рядом стояли дешевые перепечатки известных детективов и книг ужасов. Какая-то поделка под названием «Безумней некуда», с обложки ее улыбалась рожа полуидиота и крупно была выведена рекламная фраза: «Альфред Нойман говорит: „Чего еще! Буду я ломать голову!..“» Некоторые книги были как будто знакомы. Огоньками узнавания вспыхивали в его мозгу отрывки сюжетов, имена и характеры действующих лиц.

Проходя мимо этажерок, он рассеянно крутнул одну. Она заскрипела, повернулась, и заголовки, рисунки, обложки пестрым калейдоскопом замелькали перед глазами, пока он не увидел книжку, которая заставила его обеими руками схватиться за полку, чтобы остановить ее вращение. На обложке этой книги была изображена пустыня без конца и края, в самом центре которой, подавленная окружающим пространством, виднелась крохотная человеческая фигурка: воздев руки в мольбе, человек смотрел в небо. На горизонте едва прорисовывалась низкая горная гряда, а из-за вершин словно бы всходила единственная строчка заголовка — «Последний человек на Земле». Он глаз не мог оторвать от этой фразы, чувствуя, как изображение сливается с чем-то в его мозгу.

«Последний человек на Земле». Был в этих словах какой-то особенный смысл — что-то необыкновенно важное, что-то такое, что внезапно заставило его задохнуться и крутнуть полку так, что странное название немедленно унеслось с глаз долой по пестрой, разноцветной орбите. Но когда витрина замедлила свое вращение, обложка снова очутилась перед его глазами, отчетливая и яркая, и только теперь он понял, что их полным-полно здесь, книг с этим названием. Множество книг про последнего человека на Земле. Ряд за рядом стояли крошечные фигурки людей с простертыми руками, вокруг каждого из них расстилалась пустыня, и каждая обложка успевала сказать об этом молодому человеку, по мере того как витрина вращалась все медленнее и медленнее и, наконец, остановилась совсем.

Он, пятясь, отошел от книг, не в силах оторвать от них взгляда, и все так же, пятясь, дошел до входной двери, где мельком увидел свое отражение в зеркале — на него смотрел парень с побелевшим лицом, стоящий в проеме входа в аптеку, — усталый, одинокий, отчаявшийся и испуганный. Он вышел, приходя понемногу в себя, хотя и тело и мозг все еще не могли успокоиться. Дойдя до середины мостовой, он остановился и стал оглядываться, оглядываться, поворачиваясь во все стороны, поворачиваясь, поворачиваясь…

Внезапно он закричал:

— Эй? Эй! Эй, кто-нибудь?.. Кто-нибудь видит меня?.. Слышит меня? Эй!

Почти тотчас пришел ответ. Басовые, мелодичные голоса церковных колоколов поведали ему, что время катится к вечеру. Пять раз прозвонили они и смолкли. Эхо еще звучало недолго, но потом и оно затихло. Молодой человек снова побрел по улице мимо знакомых магазинчиков, не замечая их. Глаза его были широко раскрыты, но он ничего не видел. Он все думал и думал о названии книги — «Последний человек на Земле»; с ним происходило что-то непонятное. Ощущение было такое, словно, вызывая тошноту, по пищеводу проходил непрожеванный кусок, холодный и тяжелый, как свинец.

«Последний человек на Земле». Рисунок и слова с пугающей ясностью отпечатались в его сознании. Ничтожная фигурка, одиноко стоящая среди пустыни с простертыми руками. Едва различимая, одинокая фигурка, чья судьба огромными буквами написана на небе, по вершинам гор — последний человек на Земле…

Он шел к парку и все не мог избавиться от наваждения рисунка и слов. Солнце выглядело бледнее и словно отдалилось, оно уже направлялось на покой, но он не замечал этого…

Наступила ночь. Он сидел на скамейке в парке, неподалеку от скульптуры, перед фасадом школы. Палочкой на песке он сам с собой играл в крестики и нолики, выигрывая игру за игрой и затирая каждую победу подошвой ботинка, чтобы начать сызнова.

В небольшом ресторанчике еще раньше, вечером, он сварганил себе сандвич. Потом обошел залы универсального магазина и магазина Вулворта, где все продавалось не дороже пяти долларов десяти центов. Он побывал в школе, прошелся по пустым классам и с трудом подавил в себе желание написать на доске неприличное слово. Все что угодно только бы встряхнуть это болото, расшевелить его, бросить ему вызов. Все что угодно — лишь бы сорвать этот фасад реальности.

Он был убежден, что это только фасад. Он твердо верил, что это всего-навсего тонкий покров над ненастоящим, оболочка сна; о, если бы он был в состоянии сорвать эту шелуху и обнаружить, что же там, под ней! — но это было ему неподвластно.

Отблеск света упал ему на руку. Пораженный, он поднял взгляд. Уличные фонари зажигались целыми шпалерами, вслед за ними стали вспыхивать и фонари в парке. Один за другим загорались огни по всему городу. Фонари. Витрины магазинов. Потом ярко замигала реклама над входом в кинотеатр. Он поднялся со скамьи и, подойдя к кинотеатру, остановился около автоматической кассы. Из щели торчал билет. Он сунул его в нагрудный карман и уже хотел было пройти внутрь, когда увидел рекламный плакат фильма, идущего сегодня вечером. На плакате крупным планом лицо летчика военно-воздушных сил, профиль, обращенный к небу, где неслось звено реактивных самолетов.

Молодой человек сделал шаг к плакату. Медленно и как бы сами по себе его пальцы тронули комбинезон, который был на нем, и постепенно между ним и летчиком на плакате стал вырастать мост; они были одинаково одеты. Комбинезоны невозможно было отличить. Он заволновался, и усталость как рукой сняло; он испытывал подъем, граничащий с ликованием. Он протянул руку и потрогал плакат. Затем быстро обернулся, окинул взглядом пустынную улицу и сказал вслух:

— Я из военно-воздушных сил! Это совершенно точно. Я из военно-воздушных сил. Я из военно-воздушных сил… Все правильно! Я вспомнил.

Ниточка от всего этого безумия, этого запутанного клубка была слишком тонка, но все-таки это было уже что-то и, ухватившись за нее, он мог анализировать. Путеводная нить. Первая. Единственная.

— Я в военно-воздушных силах! — кричал он, входя в кинотеатр. — Я в военно-воздушных силах! — Его голос гулко звучал в пустом вестибюле. — Эй, кто-нибудь, все вы, любой из вас — слышите? Я из военно-воздушных сил!..

Он продолжал кричать и в зале, слова взрывали тишину, метались над бесконечными рядами пустых кресел, разбиваясь о гигантский белый, застывший экран. Он опустился в одно из кресел, испарина покрывала все его тело. Полез за платком, вытащил его, отер лицо. Отросшая щетина на подбородке кололась, но это был вздор, пустяк по сравнению с той тысячью дверей в его подсознании, которые, казалось, вот-вот должны были распахнуться настежь.

— Военно-воздушные силы, — теперь уже спокойно твердил он, военно-воздушные силы. Что же это такое? Что же это такое военно-воздушные силы? — Он вскинул голову. — Может быть, была бомба? Может, это самое и есть? Должно быть, так оно и было. Бомба… — он замолчал, качая головой. — Но если бомба, то все было бы разрушено. А ведь все целехонько. Как же это могло случиться, что…

Огни в зале померкли, и сильный конус света откуда-то сзади, из будки механиков, внезапно рванулся над креслами и уперся в белый экран. Грянула музыка — громкая, трубная военная музыка, и на экране по взлетно-посадочной полосе понесся, набирая скорость, и с ревом взмыл над его головой бомбардировщик «В-52». Их было еще несколько штук, этих «В-52», и теперь все они плыли в воздухе, целое звено, оставляя за собой широкие шлейфы инверсионного следа… Молодой человек вскочил, не веря своим глазам: да, луч света начинался в маленьком мигающем окошечке высоко над балконом.

— Эй! — закричал он что было сил. — Кто там крутит картину? Ведь должен же кто-то крутить эту проклятую картину! Эй! Вы видите меня? Я здесь, внизу! Эй, кто бы там ее ни показывал, посмотрите, — я здесь, внизу!

Он сломя голову рванулся вверх по проходу, выбежал в вестибюль и помчался по лестницам на балкон. Спотыкаясь в темных рядах, он несколько раз упал и, наконец, полез прямо через спинки кресел, прыгая с одного сиденья на другое, полез к маленькому яркому окошку в задней стене. Он прижал к нему лицо, уставившись прямо в нестерпимо белое сияние. Свет отбросил его назад, задыхающегося, мгновенно ослепшего. Когда зрение снова вернулось, он заметил в стене еще одно окошко, повыше первого. Он подпрыгнул и успел окинуть взглядом пустую комнату, гигантские проекторы и сложенные аккуратными столбиками коробки с лентой. До него смутно доносились голоса с экрана, громкие голоса великанов, их звуки наполняли зал кинотеатра. Он снова подпрыгнул, чтобы заглянуть в будку, и в короткое мгновение неравной схватки с земным притяжением опять увидел пустую комнату, плавно работающий аппарат, расслышал даже его мягкий гул, доносящийся сюда через стекло окошка. Но, стоя на полу, он уже знал, что там никого нет.

Проектор работал сам. Картина сама себя показывала. Здесь тоже все было, как в городе. Машины, вещи — все были сами по себе. Он подался назад, ударился о спинку последнего ряда, потерял равновесие и свалился вниз головой на пол…

Один за другим на экране сменялись кадры, и конус света менял свою интенсивность. Прозвучал диалог, потом заиграла музыка и гулко разнеслась по всему залу. Голоса великанов. Рев оркестра в миллион труб. И что-то в молодом человеке сломалось. Заповедное отделение в далекой глубине мозга, куда человек прячет свои страхи, где он держит их подавленными, контролирует их и приказывает им, это отделение взорвалось и страх хлынул в мозг, затопил нервы в мускулы, кошмар вырвался наружу в открытом неповиновении.

Он с трудом поднялся на ноги, задыхаясь, перемежая рыдания криками. Побежал вниз, миновал балконную дверь и помчался по лестнице в вестибюль. Он был уже на последней ступеньке, когда увидел того, другого. Какой-то человек приближался к нему как раз с противоположной стороны вестибюля по лестнице, которой он прежде не заметил. Он даже не разглядел его как следует, да и не пытался. Он просто рванулся к нему, туманно осознав, что и тот, другой тоже бросился ему навстречу. В те короткие мгновения, которые потребовались, чтобы пересечь вестибюль, в нем жила только одна мысль: добежать до этого другого, притронуться к нему, удержать его. Следовать за ним, куда бы тот ни шел! Из этого здания, подальше от этих улиц, прочь из города, потому что теперь он уже твердо знал — ему нужно поскорее убираться отсюда.

Именно эта мысль звенела в его мозгу, когда он врезался в зеркало зеркало во всю стену, что висело напротив лестницы. Он ударился о стекло со всей силой своих шестидесяти восьми килограммов, помноженных на инерцию безумного бега. Казалось, будто зеркало разорвалось на тысячу серебряных брызг. Он очнулся на полу и, подняв взгляд, увидел кусочки своего отражения в маленьких осколках, которые еще держались в раме. Целая, должно быть, сотня молодых людей отражалась в этих жалких осколках, и все они, порезанные и оглушенные, лежали на полу вестибюля, тупо глядя на остатки зеркала. Он неловко поднялся и, шатаясь как пьяный, вывалился на улицу.

На улице было темно и мглисто: мокрые мостовые блестели. Фонари, словно обернуты белесой ватой тумана, и каждый из них походил на бледную луну, висящую среди испарений. Он неловко побежал — сначала по тротуарам, потом наискосок через улицу. Споткнувшись о рейки стоянки для велосипедов, он упал лицом на асфальт, но тотчас же снова вскочил, продолжая свой безумный и бесцельный, отчаянный бег по прямой, бег в никуда. Около аптеки он снова споткнулся, на этот раз о кромку тротуара, и опять упал плашмя, и на мгновение ему пришла в голову посторонняя мысль — он, оказывается, еще может ощущать боль, ослепляющую, острую боль. Но мысль мелькнула и пропала. Он ладонями оттолкнулся от тротуара, с усилием поднялся и затем упал, перевернувшись на спину. С минуту он лежал так, сомкнув веки. Затем открыл глава. Кошмар стучался в его голову и настойчиво спрашивал позволения войти, льдины плыли над его телом.

Он закричал: на него смотрел глаз. Гигантский глаз, размером больше, чем вся верхняя часть человеческого тела. Немигающий, холодный глаз пялился на него, и даже безумный крик не мог закрыть этот глаз, даже когда, барахтаясь в темноте, он снова поднялся на ноги и побежал в обратном направлении, к парку. Он весь был как звук сирены, принявший человеческий облик и теперь исчезающий во тьме. Вслед ему все смотрел и смотрел большой раскрашенный глаз с витрины магазина оптики — холодный, нечеловеческий, немигающий.

Он опять упал, успев на этот раз схватиться за фонарный столб. На столбе его пальцы нащупали какую-то панель с кнопкой, нащупали, ухватились за нее и начали нажимать кнопку, снова и снова. Над панелью была надпись: «Для включения зеленого — нажать».[21] Он не видел этой надписи. И знал одно — он должен нажимать кнопку, и он делал это, в то время как светофор над перекрестком вспыхивал красным, желтым, зеленым — и опять, и опять, повинуясь окровавленным пальцам молодого человека, который все давил и давил на кнопку и стонал почти шепотом, едва слышно, снова и снова:

— Пожалуйста… пожалуйста… кто-нибудь… помогите мне… Помогите мне, кто-нибудь… пожалуйста… пожалуйста… О, господи, боже мой… кто-нибудь… помогите мне! Разве никто не поможет мне… Разве никто не придет… Кто-нибудь слышит меня?..


…Контрольная комната была погружена во тьму, и фигуры мужчин в военной форме проглядывались только силуэтами в тусклом свете, идущем от небольшого экрана, на котором было видно лицо и верхняя часть туловища сержанта Майка Ферриса, совсем еще молодого человека в комбинезоне; он все нажимал и нажимал кнопку в правой части экрана. Голос Ферриса раздавался в темноте контрольной комнаты, взывая о помощи, упрашивая послушать его, показаться ему. Это был всхлипывающий, умоляющий, просительный голос человека, который уже не владел собой; его то понижающуюся, то повышающуюся интонацию было почему-то неловко слушать — должно быть, так же неловко подслушивать под дверью, прижав ухо к замочной скважине.

Бригадный генерал поднялся со стула. Скованное напряжением лицо его выдавало утомительные часы продолжительной сосредоточенности. По глазам было видно, что он, вне всякого сомнения, встревожен состоянием человека на экране. Тем не менее, когда он отдал команду, собственный его голос звучал твердо и начальственно:

— Прекрасно! Отметьте время и извлекайте его оттуда!

Полковник, сидевший справа от генерала, протянул руку, нажал кнопку и проговорил в укрепленный на консоли микрофон:

— Немедленно прекратить эксперимент!

Внутри просторного, с высоким потолком ангара несколько человек, словно пружиной подброшенные, побежали к прямоугольному металлическому контейнеру, который скучно стоял в самом центре помещения. Распахнулись стальные двери. Два унтер-офицера в сопровождении врача в форме офицера ВВС быстро прошли внутрь. Они осторожно сняли с тела сержанта Ферриса провода и электроды. Руки доктора пробежались по запястью лежащего перед ним человека, затем он поднял веки сержанта и заглянул в расширенные зрачки. Приложив ухо к груди Майка, он прислушался к гулкому биению утомленного сердца. Затем Ферриса осторожно подняли с его ложа и переложили на носилки. Доктор подошел к генералу, который, стоя в окружении своей свиты, неотрывно смотрел через пространство ангара на тело, распростертое на носилках.

— С ним все в порядке, сэр, — сказал доктор. — Сознание несколько затуманено, но реакции уже нормальные.

Генерал кивнул:

— Могу я его видеть?

Врач ответил молчаливым наклоном головы, и восемь человек в форме двинулись через ангар к носилкам, звонко клацая подковками ботинок по бетону пола. У каждого на левом плече была нашивка, удостоверяющая, что ее владелец — сотрудник Управления космических исследований ВВС США. Они подошли к носилкам, и генерал наклонился, чтобы заглянуть в лицо сержанту. Глаза Ферриса были уже открыты. Он повернул голову — посмотреть на генерала, и улыбнулся едва заметной улыбкой. Изнуренный, бледный, небритый. Страдание, обособленность, невзгоды долгих часов одиночного заключения в металлическом ящике наложили отпечаток на его лицо и на выражение глаз. Генералу был знаком этот взгляд — хотя он и не знал Ферриса, — неизменно он появлялся у каждого раненого, когда проходил шок. Он не был знаком о Феррисом лично, если не считать тех шестидесяти страниц на машинке из досье этого человека, которые он пристальнейшим образом изучил перед экспериментом.

Но теперь он понял, что знает сержанта. Около двух недель он наблюдал его на маленьком экране, почти вплотную, много ближе, чем кому-либо когда-нибудь приходилось наблюдать человеческое существо в таком состоянии. Генерал наказал себе не забыть, что сержанту следует дать за это медаль. Он перенес такое, чего не выпадало на долю еще ни одному человеку.

Двести восемьдесят четыре часа он находился в одиночестве — учебный полет на Луну, включавший почти все психологические ситуации, с которыми может встретиться в таком полете человек, в точности воспроизведенные в металлическом ящике размерами два метра на полтора. Провода и электроды показали полную картину того, каково будет физическое состояние космического путешественника. С их помощью были зафиксированы его дыхание, деятельность сердца, кровяное давление. Помимо этого, что было самым важным, они дали детальное представление о том, где находится та грань, за которой ломается человеческое «я», грань, где человек уступает одиночеству и пытается вырваться из него. Именно в этот момент сержант Майк Феррис и нажал кнопку внутри своей тесной металлической камеры.

Принужденная улыбка появилась на лице генерала, когда он наклонился над носилками.

— Как дела, сержант? — осведомился он. — Чувствуете себя лучше?

— Много лучше, сэр, — кивнул Феррис. — Благодарю вас, сэр.

После небольшой паузы генерал снова обратился к нему:

— Феррис, — сказал он, — на что это было похоже? Где вы, по-вашему, были?

Прежде чем ответить, сержант некоторое время размышлял, глядя в высокий потолок ангара.

— В городе, сэр, — тихо ответил он. — В городе без людей… там никого не было, никого. Я не хотел бы снова туда вернуться. — Он повернул голову к генералу; — Что со мной стряслось, сэр? Умопомрачение — или что?

Генерал кивнул доктору.

— Просто своего рода бред, зародившийся в вашем же мозгу, сержант, — мягко проговорил тот. — Понимаете, мы можем кормить человека концентрированной пищей. Мы умеем обогащать его кровь кислородом и выводить из организма шлаки. Мы можем снабдить его книжками, чтобы он мог отдохнуть, и в то же время, чтобы занять его мозг…

В полном молчании собравшиеся вокруг носилок слушали доктора.

— …Но есть одна потребность, которую мы не научились удовлетворять искусственным путем, — продолжал тот. — А это одна из самых основных потребностей человека. Голод по общению с себе подобными. Барьер, который мы пока еще не знаем, как преодолеть. Барьер одиночества…

Четверо санитаров подняли носилки с Феррисом и двинулись к гигантским воротам в противоположной стене пустого ангара. Затем его вынесли в ночь, где уже ждала машина скорой помощи. Феррис взглянул вверх, на огромный диск Луны и подумал про себя, что в следующий раз все будет по-настоящему. Уже не ящик в ангаре, а…

Но он слишком устал, чтобы продолжить эту мысль.

Санитары осторожно подняли носилки и уже вдвигали их в машину, когда Феррис совершенно случайно дотронулся до своего нагрудного кармана. Пальцы нащупали под тканью какой-то твердый предмет, и он вытащил его. Дверцы скорой помощи закрылись: тишина и полумрак сомкнулись над ним. Феррис услышал, как завелся мотор, почувствовал, как пришли в движение колеса машины, но он слишком устал, чтобы анализировать — что же это такое держали его пальцы на расстоянии вытянутой руки от глаз. Просто билет в кино — только и всего. Билет в маленький кинотеатр в пустом городе. Звук мотора скорой помощи усыплял, мягко бегущие колеса заставили его закрыть глаза, но билет он крепко зажал в кулаке.

Утром ему придется задать себе несколько вопросов. Утром он соберет вместе несколько разрозненных кусков невероятного сна и действительности. Но все это будет утром. Сейчас Майк Феррис чувствовал себя слишком усталым.

Эрманно Либенци Туристы астроклуба

В теплую летнюю ночь 2033 года гигантский радиотелескоп австралийской обсерватории в Маунт-Брюс, как всегда, ловил сигналы из космоса, загадочные, еле слышные шумы и потрескивания. И вдруг с одной из бесчисленных звезд Млечного Пути донесся четкий мощный сигнал. Ученые прильнули к радиотелескопу.

— Похоже на азбуку Морзе, — прошептал один из них.

Он схватил ручку и стал лихорадочно записывать: «Вни… внима… внимание… Послание с планеты Зенит для планеты Земля».

Астрономы затаили дыхание. А планета Зенит продолжала вызывать Землю: три, пять, десять, двадцать раз. Потом все смолкло. Ученые уже начали терять надежду еще раз поймать передачу. Но тут снова из космоса донеслось характерное тиканье: «Астроклуб планеты Зенит в сотрудничестве с туристическим объединением Галактики организовал для своих членов, мужчин, женщин и детей, большое межпланетное путешествие. В этом году его маршрут включает короткую ознакомительную экскурсию по планетам Солнечной системы. Туристы посетят кольца Сатурна и три дня пробудут на Земле. Просим корабли землян вылететь нам навстречу. Наше прибытие в район Луны ожидается 7 мая 2034 года». Послание было повторено для верности десять раз.

Ученые немедленно сообщили о сенсационной новости в Центр галактических исследований, и в пять минут она разнеслась по всему свету, вызвав повсюду огромное волнение и еще большее любопытство.

Собственно, землян почти не удивило сообщение, что должен прилететь корабль с другой планеты. За последнее время было открыто несколько обитаемых планет. Наибольшее впечатление произвел тот факт, что с планеты Зенит летят туристы. Ведь если жители Зенита могут позволить себе столь дорогостоящее путешествие, значит, они весьма богаты и превосходят землян в научной и технической областях. И, что очень важно, у них нет никаких враждебных намерений. Словом, многие радостно потирали руки: промышленники — в предвкушении выгодного торгового соглашения, главы правительств — в надежде заполучить могучего союзника, ученые — в ожидании новых открытий, поэты — в уверенности, что столь выдающееся событие вдохновит их на поэмы и оды… По различным, сугубо частным причинам возликовали, услышав об этой новости, фотографы, продавцы сувениров, генералы, актеры, продавцы фальшивых драгоценностей, философы и владельцы табачных лавок. Все они надеялись, что с прибытием туристов Астроклуба сами собой исчезнут их затруднения.

Поэтому, когда правительства ряда стран решили организовать грандиозные манифестации в честь инопланетян и ввели особый галактический налог, люди не выразили никакого протеста. Разве можно ударить лицом в грязь перед столь именитыми гостями?

Быстро пролетели осень и зима, настал долгожданный момент встречи. Корабль землян, на борту которого находились представители правительств, общественных и деловых кругов, взял курс на Луну. Встреча, как и было намечено, состоялась 7 мая 2034 года в двухстах километрах от Луны.

Пилоты космокораблей блестяще произвели стыковку. Открылись люки, и делегация землян проследовала на корабль астротуристов. Его салон был просторным, ярко освещенным, великолепно обставленным и богато декорированным. Астротуристов было человек сто, они все проявили живейшее любопытство, что вообще характерно для туристов, еще не перегруженных впечатлениями. Дружеские улыбки, горячие рукопожатия… Обитатели Зенита были двухметрового роста, а волосы у них оказались фиолетовыми. В остальном они мало чем отличались от землян. Они знали все земные языки, так как давно уже принимали радиотелефонные и телевизионные передачи с нашей планеты.

Затем оба корабля произвели расстыковку и направились к Земле.

— Друзья, настало время рассказать вам о планете, которую вы намерены посетить, — обратился к зенитианам глава делегации землян. — С чего же начать?. Гм… начнем с последних шестидесяти лет. Прежде всего, меньше века тому назад Земля была почти необитаемой — каких-нибудь три миллиарда жителей против нынешних пятидесяти. Теперь вы ясно представляете себе, какие сложные проблемы пришлось нам решать: к примеру, проблему питания и нехватки площади. А тут еще со всей серьезностью надвинулись проблемы образования, расселения, изыскания новых видов энергии…

Один из зенитиан, директор Астроклуба, поднял руку. Он хотел прервать на миг представителя землян и сказать ему, что на Зените эти проблемы разрешены шесть тысяч лет назад. Но увлекшийся рассказом глава делегации землян ничего не заметил, и директор Астроклуба опустил руку.

— Почти до конца прошлого века мы выпускали машины, выполнявшие в основном чисто физическую работу. Но когда началось производство атомных бомб, ученые поняли, что человеческий мозг не в состоянии быстро производить сложные и длинные вычисления. Поэтому были созданы электронные устройства, способные за одну тысячную секунды выполнить расчеты, для которых миллионам математиков понадобились бы миллионы лет.

— Очень интересно, — без всякого энтузиазма откликнулся директор Астроклуба.

— И вот теперь «электронные мозги», как мы называем электронно-счетные устройства, с помощью верных роботов делают абсолютно все, — торжественно объявил глава делегации землян.

— Как понимать «абсолютно все»? — спросил один из туристов.

— Это означает, что они выполняют все работы, которые раньше выпадали на долю человека. Теперь мы можем отдыхать и наблюдать за работой роботов. Бесподобно, не правда ли?

Зенитиане молчали.

— Мы давно уже поняли, что электронно-счетные устройства все делают лучше нас, — продолжал глава делегации землян. — Они водят любые корабли, руководят производством, безошибочно вершат правосудие.

— О господи! — вырвалось у одного из туристов.

— Но и это еще не все… Впрочем, остальное вы скоро увидите сами.

— Скажите, а как вы разрешили проблему питания? — спросил пожилой зенитианин.

— Прежде всего путем создания искусственных продуктов из пластических масс, а также разведения и отлова рыбы в океанах.

— А что стало с сельским хозяйством? Вы по-прежнему разводите домашних животных?

— Мы сократили их поголовье до минимума. Зато уцелевшие виды стали куда более продуктивными. Используя атомную энергию, мы растопили льды у полюсов, обводнили пустыни. На всей планете климат стал теплым и почти одинаковым. Жители Сибири и Канады могут теперь круглый год купаться в реках и в море. На Земле не осталось неосвоенных, незаселенных районов. Разве это не великолепно?!

— Гм, пожалуй, — неопределенно ответил директор Астроклуба. — Но какие же еще чудеса вы сотворили?

— О, всех не перечесть! Мы ликвидировали всю растительность, которая была несъедобной: бесполезные деревья, кусты и травы, включая, разумеется, и цветы. На месте прежних лугов и лесов мы воздвигли огромные города, построили заводы, дороги, космодромы. В своем нынешнем виде сельское хозяйство не нуждается в обширных площадях. Мы научились собирать богатейшие урожаи с маленьких участков земли. Ну, что вы на это скажете?

— Весьма впечатляет, — искренне признался пожилой инопланетянин.

— Я был уверен, что наша цивилизация произведет на вас потрясающее впечатление, — с довольной улыбкой сказал глава делегации землян. — Итак, после устранения ненужной растительности мы приступили к уничтожению животных. В отдельных случаях нам для этого не понадобилось даже пошевелить пальцем. Такие доисторические виды, как лошадь, верблюд, осел, буйвол, исчезли сами собой, не выдержав состязания с машинами. Изменение климата также сделало свое дело: белые медведи, тюлени и пингвины погибли от перегрева, а слоны, жирафы, гиппопотамы, носороги — от холода. Что же касается остальных животных, то ими пришлось заняться вплотную.

— Заняться? Это в каком же смысле? — испуганно воскликнули зенитиане хором.

— Да, это была совсем не легкая работа. Особенно много хлопот доставили львы и тигры. Впрочем, они были обречены. Не могли же они кормиться бифштексами из пластика.

— А птицы?

— Они мешали полетам и лазерным передачам, — ответил глава делегации землян.

— Ну а собаки, кошки?

— Слишком были прожорливы. Они остались лишь в зоопарках. Впрочем, три вида домашних животных мы сохранили — коров, кур и свиней. Но и их немного места, знаете ли, не хватает. Впрочем, химия позволяет творить чудеса. Корова, получившая соответствующую дозу химических веществ, дает в среднем пятьсот литров молока в день, цыпленок на четвертый день достигает десятикилограммового веса, а курица ежесуточно сносит двенадцать квадратных яиц.

— Почему же квадратных? — удивились туристы.

— Так их легче упаковывать. Мы покорили природу, подчинили ее себе. И все благодаря новейшим «электронным мозгам» и роботам. Теперь на Земле наступила полная гармония.

Туристы в ответ лишь вздохнули.

— Я вижу, вы немного устали, — сказал глава делегации землян. — Вам не мешает отдохнуть. Через три часа мы приземлимся.

Полет продолжался безо всяких происшествий. Зенитиане, сидя полукругом, задумчиво смотрели в иллюминаторы.

Когда оба корабля приземлялись на стальной дорожке космодрома, гостей уже ждали несметные толпы. Земляне встретили туристов с планеты Зенит оглушительными аплодисментами и восторженными криками, несколько напугавшими гостей. Спустившись по трапу под вспышки блицев и щелканье фотокамер, гости проследовали к почетной трибуне. Затем им пришлось выслушать десятка два приветственных речей, столь же длинных, сколь и бесполезных. После чего все сели в трубопоезд.

Цилиндрической формы поезд молниеносно скользнул в гигантскую пластиковую трубу, которая висела на металлических опорах в нескольких метрах над землей. Трубопоезд почти мгновенно достиг скорости шестисот километров в час и минут через десять доставил туристов в столицу Федерации.

Едва выйдя из вагона, зенитиане заметили, что в столице царит какая-то необычная атмосфера. Их, понятно, не удивили ни бесшумные электроавтомобили, ни стрекочущие стаи металлических кузнечиков. Они взглянули наверх и увидели, что этот район города находится под большим полукруглым куполом. И дальше, куда ни кинь взгляд, всюду виднелись купола.

— В нашем городе — наибольшее число пластиковых куполов, — с готовностью пояснил мэр столицы. — Как вы можете убедиться, купол возводится без всяких колонн и опор. Мощный насос днем и ночью нагнетает под давлением воздух, который и не дает куполу упасть. Купола защищают нас от дождя, а установки для кондиционирования воздуха поддерживают постоянную температуру в двадцать градусов тепла. Открытые места между куполами предназначены для стоянок электромашин.

Неподалеку от группы туристов приземлилось множество «кузнечиков».

— Это автолеты, — объяснил мэр, — нечто среднее между автомашиной и вертолетом. А теперь я приглашаю вас в Правительственный парк на пластикоужин в честь дорогих гостей.

— На пластикоужин?! — растерянно повторил директор Астроклуба.

— Да-да, на ужин из пластических масс. Вы сами увидите, как аппетитно любое пластиковое блюдо.

Автолеты за час доставили астротуристов в центр города, расположенного в двухстах километрах от космодрома.

Мэр объяснил зенитианам, что предпочел автолеты сверхскоростному трубопоезду, чтобы туристы могли полюбоваться чудесной панорамой города. Мэру нельзя было отказать в гостеприимстве. Вот только неясно было, что он имел в виду, когда упомянул о чудесной панораме. Дома и купола были как две капли воды похожи один на другой. В Правительственный дворец астротуристы прибыли уже под вечер. Их провели в салон с люминесцентными стенами и усадили за длиннющий стол. Немного спустя в глубине зала бесшумно отворилась дверь и появились металлические устройства кубической формы. Передвигались они на резиновых колесиках. Каждое несло дымящееся блюдо.

— Это роботы-официанты, — гордо объяснил мэр.

Роботы-официанты подъехали к столу и, вытянув телескопические руки в белых перчатках, ловко поставили блюда перед гостями.

Туристы подозрительно посматривали на еду, не решаясь приступить к ужину. Им подали какую-то жидкость, в которой плавала студенистая масса. Наконец самые смелые поднесли ложки ко рту… и проглотили некую смесь нефти, чернил и касторового масла.

— Акрилиновый бульон с пропиленовыми гренками, — пояснил мэр. — Очень питателен и весьма приятен на вкус.

Роботы-официанты с точностью хронометра подносили все новые и новые блюда. На стол были поданы вначале губкообразные серо-желтые кубики с жидкой зеленоватой кашицей — полибиленовый бифштекс с гарниром из криовилина. Затем настал черед синтетических фруктов. Внешне они были похожи на яблоки, но имели вкус третьесортного мыла. И в заключение был подан ликер из дейтерия, от которого бедных гостей затошнило, и они чуть не попадали со стульев.

— А теперь, друзья, мы повезем вас на концерт в Международный театр! воскликнул мэр.

Гости, еще не совсем оправившиеся после ужина, с трудом поднялись и поплелись за первым гражданином столицы. Когда они вышли на улицу, их поразило, что с неба сквозь купола сочится холодный беловатый свет. Гости посмотрели вверх и вместо звезд увидели огромные светящиеся сферы.

— Как вы сами убедились, мы давно уже забыли, что такое темнота, объяснил мэр. — Мы вывели на орбиту на высоту тридцать пять тысяч километров множество искусственных спутников, которые отражают солнечный свет.

Гости вновь сели в автолеты и четверть часа спустя уже были у Международного театра, где собрались сливки столичного общества. Когда поднялся занавес, зенитиане не поверили своим глазам. На сцене, держа в руках музыкальные инструменты, выстроились в три ряда пятьдесят четыре робота. Перед ними, в самом центре, стоял большой черный ящик с вмонтированными в него сигнальными лампами, реле, проводами и антеннами.

— Это дирижер оркестра. Один из лучших «электронных мозгов» столицы. Под его управлением оркестр исполнит Первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского, — прошептал мэр главе делегации с Зенита.

— Да, но как же они его понимают? — спросил инопланетянин.

— Роботы-музыканты расшифруют любую партитуру. Достаточно вложить ноты в отверстие на спине, и они безошибочно исполнят самое сложное музыкальное произведение. Дирижер с помощью закрепленных на его голове двенадцати вращающихся микрофонов в состоянии уловить малейшую неточность в исполнении и в одну миллионную долю секунды поправить робота-оркестранта. Некоторые престарелые музыканты упрямо утверждают, что такие концерты безлики и скучны, но ведь и у вас, наверное, есть консерваторы.

— У нас они составляют абсолютное большинство.

— Вот видите! — удовлетворенно кивнул мэр.

В правом боку электронного дирижера отворилась дверца, и из нее показалась стальная упругая рука, пальцы которой крепко сжимали дирижерскую палочку. Маэстро постучал палочкой по пюпитру, затем повелительно взмахнул ею, и полилось величественное Allegro non troppo e molto maestoso. Музыканты играли, правда, немного однообразно, но слаженность оркестра была полнейшей.

Чуть хуже прозвучало Allegro con spirito.

Внезапно робот-пианист из-за резкого перепада напряжения слишком сильно ударил стальными пальцами по клавишам, и десять из них разлетелись вдребезги, что несколько испортило общее впечатление.

Andante semplice было исполнено поистине виртуозно, и, вероятно, не меньший восторг вызвало бы исполнение Prestissimo, если бы робот-скрипач из-за короткого замыкания не заискрился и не окутался облачком едкого дыма. Мгновенно примчались пожарные и буквально залили пострадавшего пеной из огнетушителей. Но, увы, бедняга скрипач безнадежно застрял на одной ноте. Пришлось увести его за кулисы и там расплющить молотом. К сожалению, весь этот шум и грохот неблагоприятно подействовали не только на зрителей, но и на робота-дирижера. Быть может, из-за чрезмерной нервозности при исполнении Allegro con fuoco у него перегорел предохранитель. Дирижер так и застыл с воздетой ввысь стальною рукой.

Роботы-оркестранты продолжали исполнять концерт Чайковского, но один из них, виолончелист, совсем недавно запущенный в серийное производство и явно не доведенный до полной кондиции, внезапно лишившись руководства, стал исполнять буги-вуги.

Остальные музыканты невозмутимо доиграли концерт до конца, но, поскольку дирижер не подал им обычного знака, они вновь начали исполнять Allegro non troppo e molto maestoso. Пришлось срочно вмешаться техникам. И до тех пор, пока не были устранены неполадки в электросистеме дирижера, под сводами зала звучали звуки оркестра, увы, потерявшего всякую слаженность.

— Должен признать, что электронный оркестр еще не достиг полного совершенства, — извинился перед гостями мэр столицы, — но речь идет лишь о частичных недоработках.

Хозяева и гости уже собирались сесть в поджидавшие их автолеты, как вдруг на противоположной стороне площади показался желтый автомобиль с синей сигнальной лампой на крыше. Чуть позади ехал крытый автофургон.

— Это полицейская машина, — объяснил мэр гостям, — сейчас вы сами увидите, как хорошо у нас все организовано.

Он поднес к губам сверхзвуковой свисток, с силой беззвучно свистнул, и в тот же миг полицейская машина подкатила к подъезду театра.

Распахнулись дверцы, из машины выскочили четыре робота и вытянулись перед мэром по стойке «смирно».

— А теперь полюбуйтесь, как они работают, — шепнул мэр зенитианам, снова повернулся к роботам-полицейским и приказал им: — Проверьте всех присутствующих!

Роботы вынули из ящика большие металлические кольца и в несколько прыжков подскочили к толпе, собравшейся поглазеть на жителей планеты Зенит. Только теперь зенитиане поняли назначение колец: роботы-полицейские ловко и быстро надели их на головы любопытных из первых рядов и грозным металлическим голосом задали всем один и тот же вопрос:

— Виновен или невиновен?

— Невиновен! — поспешно отвечал каждый.

— Понятно, все до одного уверяют, что они невиновны, — прокомментировал мэр. — Но тот, кто солгал, предстанет перед «электронным мозгом», который находится в багажнике полицейской машины. «Электронный мозг» подвергает тщательному анализу электромагнитные мозговые импульсы допрашиваемого. У лжеца импульсы сильнее, чем у человека, сказавшего правду. Уловив их, «электронный мозг» подает сигнал, и робот-полицейский мгновенно надевает на лжеца наручники.

Тем временем роботы-полицейские уже успели арестовать и посадить в машину несколько человек.

— Но если кто-нибудь из арестованных окажется виновным лишь в том, что, скажем, бросил на тротуар конфетную обертку? — спросил один из гостей.

— В центральном полицейском управлении его подвергнут перекрестному допросу и точно выяснят степень виновности, — ответил мэр. — Если он всего лишь бросил бумажную обертку, на него наложат штраф.

И тут роботы-полицейские начали опрашивать уважаемых граждан из свиты губернатора и мэра, арестовывая каждого второго. В первый момент мэр, занятый беседой с гостями, ничего не заметил. А когда понял, что произошло, роботы-полицейские уже гнались за самим губернатором. Опомнившись, мэр снова засвистел в свой чудесный свисток и подозвал роботов к себе.

— Разрешите спросить, — начал один из туристов.

— Я вас слушаю, — наклонил к нему голову мэр.

— Если преступник вместо того, чтобы ответить «невиновен», ответит «виновен», иными словами, скажет правду, роботы его не арестуют, не так ли?

Мэр от удивления раскрыл рот. Нервно почесал лоб.

— Черт возьми, об этом я и не подумал, — пробормотал он. — Завтра же поставлю этот вопрос перед центром кибернетического программирования.

Вспомнив о спасительном центре, мэр вновь оживился и воскликнул бодрым голосом:

— А теперь, друзья, я отвезу вас в вашу резиденцию. Завтра вас ждет весьма напряженный день.

Очень скоро гости с планеты Зенит убедились, что мэр не бросает слов на ветер. Их разбудили на рассвете и повезли осматривать завод, который за секунду выпускал пять «электронных мозгов» и роботов всех типов. Затем гости посетили Консультативный совет при Федеральном правительстве. В огромном зале две тысячи «электронных мозгов» двадцать четыре часа в сутки обрабатывали всевозможнейшую информацию и затем выдавали решения. Губернатор пересылал эти решения парламенту, который придавал им силу закона.

Посетив парламент, гости с планеты Зенит несколько удивились, они думали, что и здесь все скамьи заняты «электронными мозгами» и роботами. Однако все члены парламента оказались обычными людьми. Они делились на две группы Большинство и Оппозиция. Теоретически Оппозиции полагалось подвергать критике решения «электронных мозгов», а Большинство должно было их отстаивать. На практике же все обстояло совсем иначе. Как представители Оппозиции, так и Большинство, явно уступая в умственных способностях «электронным мозгам», не понимали их доводов и логических заключений. Поэтому все свое внимание они сосредоточивали на самых незначительных вопросах, таких, к примеру, как невысокое качество пластиковых бланков, на которых «электронные мозги» запечатлевали свои решения, типографские опечатки и неточности. Достойные представители Большинства и Оппозиции часами вели споры о том, синими или голубыми чернилами полагается ставить подписи на документах. Словом, без дела высокочтимые парламентарии не сидели.

После обеда из двух блюд — полимерных сосисок и синтетической моркови гостей в огромнейших электромобилях повезли за город.

Машины выехали на широкую прямую улицу, в центре которой была проложена монорельсовая дорога. Водители включили механизм сцепления, и машины рванулись вперед.

— Это ведущая электрифицированная колея, — с гордостью объяснил гостям губернатор. — Водитель в пути может даже соснуть часок, так как у всех машин одинаковая скорость и управление ими осуществляется автоматически.

— Значит, у вас не бывает дорожных происшествий? — спросил один из туристов.

— Нет, аварии случаются, но крайне редко. Обычно это происходит в воскресенье, когда машины идут вплотную друг за другом. Порой у какой-нибудь машины отказывает электромотор, тогда другие машины наезжают на нее и толкают до тех пор, пока она не встанет поперек пути или не перевернется. Мгновенно образуется пробка, машины ударяются друг о друга, расплющиваются либо разлетаются вдребезги. Но беспокоиться не о чем: тут же звучит сигнал тревоги, и система электроснабжения отключается. Гора покореженных машин нередко достигает высоты в триста — четыреста метров. Убрать ее — дело хлопотное и долгое. Поэтому обычно направляющую колею отводят в сторону, а гору машин за умеренную плату показывают туристам из маленьких провинциальных городов. Впрочем, как я уже сказал, серьезных причин для волнений нет. Подобные неприятные происшествия случаются не чаще десяти — двенадцати раз в году.

Из дальнейших объяснений губернатора гости с планеты Зенит поняли, что их везут в Спортландию, где каждый день, к восторгу миллионов граждан, проходят интереснейшие состязания.

— Всем известно, что физические возможности человека весьма ограничены, продолжал свой рассказ губернатор. — Он быстро устает, теряет форму, боится болевых ощущений и перегрузок, нередко при первой же неудаче падает духом. К тому же ему не чужды угрызения совести и душевные переживания.

Губернатор на минуту смолк. Гости прошли через массивные ворота и направились к стадиону, откуда доносился шум и крики многочисленных зрителей.

— Одни только роботы обладают всеми качествами, необходимыми для истинного спортсмена, — торжественно объявил губернатор. — Роботы неутомимы, они могут бежать по любой дорожке десять дней подряд. У них нет никаких моральных проблем: если противник мешает им, они любыми способами пытаются убрать его с пути. И, поверьте мне, такие поединки на редкость зрелищны. Роботам неведомы инстинкт самосохранения и чувство боли. Что же касается прочности, то ученые, применив сплавы из стали и титана, добились поистине фантастических результатов. Особых успехов роботы достигли в боксе и велогонках, но и в других видах спорта они поистине незаменимы.

К примеру, в Испании на всех электронных корридах и быки и тореадоры — это роботы из серии «бойцов». У робота-быка рога из ванадия, а у робота-тореадора — лазерная шпага. Никакого кровопролития, лишь исковерканные транзисторы, колесики и клапаны. Разве это не лучше?..

Тут голос губернатора заглушил рев толпы. На стадионе начались соревнования под названием «Забег с элементами классической борьбы». Десять роботобегунов по сигналу стартера неторопливо побежали по гаревой дорожке. Внезапно один из бегунов стремительным рывком вышел вперед. Однако другие роботы не были застигнуты врасплох. За какие-нибудь две секунды они нагнали беглеца. Еще минуты три роботы бдительно следили друг за другом. Затем второй смельчак попытался оторваться от группы, но эта попытка закончилась весьма плачевно. Кто-то из бегунов подставил ему подножку, и бедняга рухнул на землю. Остальные сразу прибавили темп, но упавший схватил за ногу одного из соперников, и тот тоже свалился на дорожку. Тем временем группа успела умчаться вперед. Бегуны неслись уже со скоростью сто километров в час.

Лидирующий, желая избавиться от преследователей, стал раздавать оплеухи налево и направо. В пылу боя он не заметил, как сзади подкрался другой робот-бегун. Он что есть силы толкнул лидера в спину. Тот с адским грохотом врезался в стенку ограждения. Пятьсот тысяч зрителей ревом и свистом приветствовали ловкий маневр находчивого робота.

— Потрясающе! — воскликнул губернатор. — Толчок, достойный чемпиона. Не робот, а шедевр!

— Шедевр спортивного благородства, — пробормотал про себя один из зенитиан.

Но вот бегуны сделали полный круг и приблизились к тому месту, где два робота продолжали бороться на земле. Бегуны хотели миновать их, но недавние противники вскочили и, наклонив голову, ринулись на своих более удачливых соперников. Столкновение получилось столь сильным, что пять роботов разлетелись на куски, и на зрителей первых рядов обрушился град транзисторов, осциллографов, пружин и обломков фотоэлементов.

Теперь из четырех уцелевших роботов один бежал, сильно прихрамывая. Остальные трое, заметив это, временно объединились и несколькими точными ударами окончательно разбили стальную ногу бедняги.

Три робота-бегуна продолжили состязание. Если не считать привычных толчков и подножек, оно протекало вполне мирно.

Когда до финиша оставалось пятьдесят метров, роботы внезапно остановились, и каждый стал осторожно изучать намерения двух своих противников. Того, кто отважился бы на рывок, ждало предательское нападение сзади двух других. Поэтому никто не решался рискнуть.

Наконец, повинуясь таинственному электронному импульсу, все трое одновременно ринулись… друг на друга. После получасовой свирепой схватки роботы грохочущим клубком докатились до финишной ленточки. Чтобы определить, кто же победитель, пришлось прибегнуть к фотофинишу, а чтобы отделить роботов одного от другого, понадобился автоген. Впрочем, зрители остались весьма довольны.

Затем начались состязания по метанию диска, молота и копья. В отличие от давно устаревших правил этих соревнований роботы метали спортивные снаряды не в длину, а друг в друга, демонстрируя отменную меткость и недюжинную силу. Большое оживление вызвали прыжки с шестом. Лучшему из роботов-прыгунов удалось одолеть двадцать пять метров тридцать восемь сантиметров. Вот только очень немногие из прыгунов сумели приземлиться, не разлетевшись при этом на куски.

Схватки роботов-боксеров в трех весовых категориях закончились полным уничтожением участников и судей, а футбольный матч был прекращен через сорок минут, когда на поле осталось всего два игрока — роботы-вратари обеих команд.

В отель туристы Астроклуба вернулись поздно вечером, и всю ночь в ушах у них звучал металлический скрежет и грохот, а перед глазами проносились картины «спортивных» побоищ.

Утром гостей отвезли в Главный музей древностей. До сих пор политические деятели, промышленники, ученые, военные кое-как удерживались от соблазна «обработать» гостей, склонить их на свою сторону. Но они твердо решили приступить к атаке после полудня.

Впрочем, губернатор задумал завоевать первое очко в свою пользу, показав гостям величественный Музей древностей.

— Осмотр музея поможет вам полнее оценить гигантские успехи, достигнутые в процессе развития земной цивилизации. А теперь я предоставляю слово экспертам, — с важным видом объявил он.

От свиты отделился маленький седой человечек и заученно начал громким голосом:

— Здесь, в первом зале, выставлены древние материалы. Вот различные виды дерева. Несмотря на свою малую гигиеничность и огнестойкость, этот материал часто употреблялся в строительстве до самого конца прошлого века. А это шерсть, которую люди срезали со спин и боков вымерших животных, именовавшихся овцами. Наши уважаемые гости, очевидно, уже знают, что и шерсть, и стекло, и хлопок давным-давно вышли из употребления, их заменили изделия из пластика и фибрового волокна. Если прежде о богатой, хорошо одетой даме говорили, что «она утопает в шелках», то теперь несравненно более впечатляет выражение: «Она утопает в фиброволокне». О том, насколько примитивными были технические познания наших предков, свидетельствует и тот факт, что они применяли в строительстве такие непрочные и громоздкие материалы, как кирпич, железобетон, а в повседневной жизни — кожу, бумагу, резину. Вот полюбуйтесь на эти экспонаты. Не правда ли, жалкое зрелище?

Теперь мы пройдем в зал «Эпоха холода и льдов». Надеюсь, вас уже не удивит, что в те времена люди, чтобы спастись от стужи, надевали зимой эту смешную одежду, именуемую шубой, закутывали горло шарфами, водружали на голову шапки и шляпы. Вероятно, некоторые из вас знают, что еще двадцать лет назад у нас кое-где еще носили пальто и костюмы. К счастью, после климатических преобразований, навсегда покончивших с холодом, отпала нужда в теплой одежде.

В зале «Вымершая природа» гостям показали чучела давно исчезнувших диких и домашних животных, листья и цветы в особых пробирках, цветные фотографии зеленых долин и лесов, желтых пустынь и белых ледников, причем губернатор и его свита, глядя на них, удивлялись куда больше, чем гости с планеты Зенит.

В полдень зенитиане, которые осматривали залы музея, храня гробовое молчание, объявили, что немного устали, и попросили ненадолго отвезти их на корабль.

Сопровождавшие зенитиан официальные лица были несколько разочарованы: им не терпелось начать с гостями политико-торгово-военные переговоры. Но интересы каждого из них требовали выдержки и соблюдения вежливости. И гостей отвезли на корабль.

Никто из землян не обратил особого внимания, что захлопнулись дверцы корабля и распрямились антенны. Но когда корабль вздрогнул и глухо заурчал двигателями, в душу официальных лиц закрались кое-какие сомнения.

Внезапно из сопел корабля вырвалось желто-красное пламя. И тут государственные мужи поспешно обратились в бегство, так и не успев завязать важных переговоров.

Корабль взмыл в небо и вскоре исчез в беспредельности космического пространства.

Земляне так и не поняли, что заставило гостей столь поспешно покинуть их. Больше никаких сигналов с планеты Зенит не поступало, а достичь Млечного Пути корабли землян были не в состоянии.

Впрочем, побывавший впоследствии на Земле марсианин рассказал близким друзьям историю, за достоверность которой автор не ручается. Вернувшись из туристического путешествия, зенитиане якобы первым делом ворвались в здание Астроклуба и там, яростно стуча кулаками по столу, заставили кассира вернуть им до последней космокопейки деньги, уплаченные за билет на Землю.

Збигнев Простак Гость из глубин

То, что я хочу рассказать, случилось два года назад. Странная история, неясная до сих пор. Я был очевидцем этих событий с самого начала и до конца. Невыясненного конца. И хотя над решением этой невероятной загадки бились многие ученые, это ни к чему не привело.

Это произошло в пограничном предгорном районе Польши, покрытом прекрасным, высокоствольным лесом, через который меж холмов, по извилистому коридору течет одна из самых чистых польских рек. По распоряжению представителей властей прессу на место происшествия не допустили, а журналистам, разузнавшим что-то, запретили публикации. История была настолько странной и неправдоподобной, что походила на фантастику. Я не буду описывать все сложности, связанные с получением разрешения на опубликование этой истории. Скажу только одно: я получил разрешение не на репортаж, а на научно-фантастический рассказ с многочисленными ограничениями и запретами. По тем же понятным причинам я не укажу ни одного географического названия, которое позволило бы установить место происшествия. А тем, кто все-таки догадается, искренне советую — не надо туда ездить. Территория охраняется, так как исследовательские работы все еще продолжаются. По тем же соображениям (это ведь всего-навсего научно-фантастический рассказ) фамилии участников происшествия мною изменены. Я стремился лишь к тому, чтобы верно передать факты, таинственный колорит этого события и вкус большого приключения. Удалось ли мне это, судите сами.

Я сидел в своем кабинете, терзая пишущую машинку и себя, когда зазвонил телефон. Уверенный, что это главный редактор с очередным напоминанием, я нехотя поднял трубку.

— Решт у телефона, — мрачно буркнул я, стараясь создать впечатление страшно занятого человека, что, впрочем, было недалеко от истины.

— Привет, редактор. Метек говорит. Как у тебя со временем? Не сможешь ли забежать ко мне?

Я повеселел. Мечислав Ковальский, известный физик, специалист в вопросах обработки металлов методом взрыва, член польской Академии наук, был моим давним другом. Мы вместе кончили гимназию, вместе воевали в годы оккупации. Потом наши дороги разошлись. Я начал изучать журналистику в Кракове, Метек физику в Варшаве. Спустя годы, переехав в столицу, я разыскал тогда уже известного ученого, и по сей день это мой самый верный друг. И потому ничто не могло обрадовать меня больше, чем его звонок: появился повод оторваться от нудной, навязанной главным темы.

— Трудно сказать. Видишь ли, я как раз сижу над репортажем, — старался я оправдаться перед собой. — А в чем дело?

— Это не телефонный разговор, старик. Если все-таки заскочишь, обещаю «бомбу» в прямом и переносном смысле слова. Да такую, какой на Земле еще и не видывали.

— Как это понимать?

— Приезжай — увидишь.

Что оставалось делать? Мой друг никогда не бросал слов на ветер. Если он утверждает, что это «бомба», — значит, «бомба». Какой еще не видывали? Значит, не видывали. Не сказав никому ни слова, я выбежал из редакции. Мне повезло: я тут же поймал такси и уже через пятнадцать минут входил в кабинет известного физика. Увидев меня, он встал из-за стола и, улыбаясь, протянул руку:

— Уже?! Быстро же ты. Хочешь подкрепиться?

Он достал с полки толстый томище. Кожаный переплет скрывал бутылку французского коньяка с фантастическим количеством звездочек и маленькие керамические стаканчики. Из ящика стола были извлечены какие-то хрустящие палочки и соленый миндаль. Расставив все это на столе, он сел и налил коньяк.

— Слушай, Янек, ты можешь вырваться на несколько дней?

— Куда?

— На природу. На границу.

— Отпадает. Рада бы душа в рай, да начальство не пускает. Ты ведь знаешь моего главного?

— Знаю.

— Ну, так в чем дело? Какой может быть разговор…

— Постой, постой, — прервал он меня с улыбкой. — Не торопись. Поспешишь людей насмешишь. Твоего главного я знаю… Он, кстати, тоже в курсе дела.

— Каким образом?

— Очень просто. Я позвонил ему после нашего разговора.

— Ну и…?

— И он откомандировал тебя, так сказать, в служебном порядке в мое распоряжение. Так что свой репортаж выброси из головы.

— Ну, знаешь! — Я залпом выпил коньяк. — У тебя, вероятно, связи с преисподней. Ну а… в чем, собственно, дело? Насколько я знаю главного, это, должно быть, не пустяк.

— Так оно и есть. Послушай, старик. То, что я тебе сейчас расскажу, должно пока что остаться между нами. Не хотелось бы затевать шум прежде времени.

— Не хотелось бы? Это кому бы не хотелось?

— Академии наук… властям… Дело странное. Может, оно и выеденного яйца не стоит, а может, окажется событием века. Решено не вмешивать в это ни прессу, ни радио, ни телевидение… Все случившееся рассматривать как дело, касающееся обороноспособности страны, а следовательно, как государственную тайну. Я выпросил разрешение на твое участие при условии, что ты ни слова не опубликуешь без моего согласия и согласия специалистов из Академии наук.

— Чем, как говорят, обязан?

— Ну, это уж совсем просто. Ты ведь знаешь, что нигде и шагу ступить нельзя без журналистов. Это дотошный народец! Сделай мы все без вас — скандал неминуем. А так — пожалуйста! — и пресса на месте. Ну и потом… я предпочел иметь дело с тобой, чем с каким-то безответственным болваном. Ясно?

— Вроде бы. Спасибо за доверие. Ну а теперь говори, в чем дело.

— Хорошо. Налей себе еще. — Он придвинул ко мне бутылку. — Одиннадцатого числа прошлого месяца работник одного из лесничеств, примыкающих к границе, доложил местным властям о странной находке. Описал он эту находку неоднозначно: не то авиабомба, не то бронебашня. Но не это показалось странным. Лесничий поклялся, что за два дня до этого на том месте ничего похожего не было. Пошли туда трое. Пешком, поскольку доехать ни на чем невозможно. Территория гористая, покрыта лесом. Итак, пошли они, как я уже сказал, втроем. Старший лесничий, заинтересовавшийся находкой, лесничий, открывший ее, и комендант местного отделения милиции. Посмотрели… Решили, что это авиабомба большого калибра, и дали знать саперам. Те послали офицера и несколько солдат с целью ликвидировать опасный объект. Но, увы… это была не бомба. Офицер, к счастью, оказался толковым парнем. Он расставил вокруг посты, чтоб никого не подпускать к «бомбе», и поднял на ноги всю свою воинскую часть. Дело дошло до воеводства, а оттуда попало к нам. Весь фокус в том, что это не бомба, не бронебашня — тут этим не пахнет. Я уже был там и видел.

— Так что же это?

— Не знаю. Попросту металлический обелиск высотой пять метров тридцать сантиметров и диаметром двести шестьдесят сантиметров. Похоже на гигантскую сигару, вбитую в землю на половину своей длины. Зондирование показало, что полная ее длина составляет десять метров шестьдесят сантиметров.

— У тебя есть снимки?

— Он развел руками и покачал головой:

— К сожалению, нет. Это нельзя сфотографировать.

— Как это нельзя?

— Очень просто. Все фотопластинки чернеют, засвеченные каким-то излучением, хотя ни счетчики Гейгера, ни другие приборы ничего не обнаружили. Ни следа какого-либо излучения. Да, и еще: она всегда теплая, хотя, как ты знаешь, там, в горах, ночи, прохладные, да и днем температура скачет. Не горячая, а теплая… точнее, тридцать три градуса по Цельсию. Ночью от нее исходит слабое свечение. Вот, кажется, и все, что я могу тебе рассказать. Не потому, что не хочу, — он замахал рукой, предупреждая мои возможные протесты. — Нет, не потому. Просто я сообщил тебе проверенные на сегодня факты. Я сам, кроме этого, ничего не знаю. Завтра утром, если ты не против, мы поедем туда. Согласен?

— Что за вопрос?! Ясное дело — поеду. Даже если все окажется весьма обыденным. Как знать, может, это последняя ступень какой-нибудь ракеты-носителя или что-то в этом духе? Так или иначе поездка в горы на несколько дней за казенный счет и с благословения главного — кто же от этого откажется! Старик, у меня три года не было нормального отпуска.

— Вот и хорошо… Прости. Плохо, что ты так долго без отпуска, но хорошо, что согласен. Тогда, если ты не против, завтра в девять я за тобой заеду.

Рейсовый автобус усердно взбирался по серпантину горной дороги. По обеим ее сторонам высились склоны, поросшие живописным смешанным лесом. В открытые окна врывался холодный ветер, насыщенный ароматом леса, листвы, грибов и чего-то еще. Ни с чем не сравнимый, неповторимый запах пущи. На остановке в маленьком городке нас ждал открытый военный «козлик» с рослым солдатом за рулем. С ним был гражданский в светлом костюме. Увидев нас, он улыбнулся:

— Очень рад, профессор, что вы вернулись. У нас новые данные. Но об этом позже. Пожалуйста, садитесь.

Через час мы были на месте. На большой поляне светлыми пятнами на фоне леса выделялись четыре большие военные палатки. За столиком под огромным дубом сидело несколько человек — военных и гражданских. Статный блондин в форме советского майора расположился прямо на земле. Сдвинув фуражку на затылок, он с улыбкой наблюдал за плывущими по ясному небу облаками. Мы приблизились к сидящим. После того как все представились друг другу, ученые вновь углубились в дискуссию. Низкий худощавый офицер с погонами подполковника подошел ко мне и протянул руку:

— Приветствую вас, редактор. Стало быть, и пресса уже на месте. Новицкий. Из Варшавской военно-технической академии.

— Решт. Очень приятно.

— Мне только что пришла в голову неплохая идея. Здесь и без нас справятся. Если вы не устали, редактор, пойдемте со мной. Осмотрим спокойно это диво.

— Это мое самое большое желание. Идемте.

— И я с вами. Не возражаете? — советский офицер поднялся и отряхнул брюки.

— Пожалуйста.

Мой собеседник, Новицкий, чувствовал себя здесь хозяином. Мы пошли по узкой тропинке, пробивающейся сквозь густые заросли орешника. Тропинка довольно круто взбиралась вверх, и очень скоро я почувствовал одышку. Что поделаешь, годы не те. К счастью, было уже недалеко. Еще поворот зеленого туннеля, еще один и… На миниатюрной площадке, окруженной со всех сторон кустами орешника, ежевики, малины и молодыми сосенками, стоял светлый, почти белый, изящный обелиск. Мы подошли поближе.

— Можно дотронуться? — обратился я к подполковнику.

— Пожалуйста. Это абсолютно безопасно.

Я провел ладонью по гладкой поверхности, а потом легко постучал пальцем. Судя по звуку, это был цельнометаллический аппарат, ибо то, что я видел, был, несомненно, металл. Типа высокосортной нержавеющей стали. Ни одной трещинки, ни одной царапины. Только метра на два ниже верхушки шел волнообразный, вытравленный в металле замкнутый пояс, немного темнее по цвету. Я сел на пенек и в задумчивости начал рассматривать загадочный объект. Это явно не было похоже ни на последнюю ступень ракеты-носителя, ни на бомбу. Тогда что же?

— И когда он упал? — спросил я, не обращаясь ни к кому специально.

— Упал? — протянул майор и иронично посмотрел на меня. — Упал? Посмотрите, товарищ редактор, вверх. Как?

Действительно. Над телом таинственного обелиска гигантский дуб так сплел свои ветви, что сквозь крону едва пробивался солнечный свет. Снаряд, или как там его назвать, должен был пробить брешь в густой листве. А тут никаких сломанных веток. Сплошная могучая крона над головой.

— Ну а как же тогда..? — Я посмотрел на присутствующих в изумлении. Подполковник пожал плечами, а майор, все так же улыбаясь, присел и указал на траву:

— Вот оттуда.

— То есть как? Из земли? Там ведь скальные породы. Толщина почвенного слоя не превышает метра… двух…

— Три метра шестнадцать сантиметров, — спокойно уточнил подполковник. Остальная часть сидит в скале.

Я обошел обелиск с еще большим изумлением. Ни следа коррозии, грязи, царапин. Ничего. А ведь он должен пробиваться сквозь твердую породу.

— На крота это не похоже. — Я вновь постучал пальцем по гладкой поверхности. — А как выглядит подземная часть? Какая, тяга? Что за мотор?

— Там ничего этого нет, редактор. Мы исследовали тщательно. Часть, находящаяся в скале, идентична верхней. Даже пояс такой же.

— Как же так, черт возьми?

Майор пожал плечами, а подполковник серьезно огляделся.

— Мы знаем ровно столько, сколько и вы. Завтра сюда прибудет специальная группа саперов. Вытащим это диво. Может, тогда узнаем побольше.

— Ну, конечно, — майор надвинул фуражку на глаза.

— Интересно… Ну, а пока что делать здесь больше нечего. Если вы уже нагляделись, товарищ редактор, пойдемте назад. Поживем — увидим.

Мы спустились вниз и присоединились к группе ученых, продолжавших ожесточенный спор. Я сел чуть поодаль, стараясь не пропустить ни слова из того, что говорилось. Довольно быстро я понял, что мнения разделились. Однако большинство полагало, что эта штука осталась еще с военных лет. Профессор Витвицкий, член польской Академии наук, считал, что монолитный блок из стали пролежал в скале более тридцати лет. В результате напряжений, обусловленных оседанием скальных пород, а может быть, воздействия сейсмических сил его вытолкнуло наверх. О материале обелиска сказать было нечего. От его сверхтвердой поверхности не удалось отпилить ни кусочка. Самые прочные сверла ломались, не оставляя никакого следа на зеркальной глади. Не принесло результатов и травление кислотами. Взрывчатых материалов по понятным причинам применять не хотелось. Гладкий, блестящий обелиск, казалось, насмехался над усилиями людей. По приблизительным подсчетам, вес его составлял от тридцати до сорока тонн. Было решено откопать блок и в горизонтальном положении перетащить к месту, откуда можно было бы перевезти его к железнодорожной станции, а далее — в один из институтов польской Академии наук. Когда я отправился спать, голова моя была набита всевозможными теориями, из которых, вероятнее всего, ни одна не была верной. Как я смог уснуть, не знаю, наверное, устал от дальнего путешествия и впечатлений дня.

Звук, разбудивший меня, был несильным. Что-то среднее между ударом гонга и треснувшим металлом. Чистый, глубокий, хотя и заканчивающийся каким-то неприятным скрежетом. Минуту я лежал, прислушиваясь, но звук не повторился. «А может, это было во сне? Да нет! Было слышно отчетливо». Я посмотрел на часы. Два часа двадцать минут. Мои товарищи спали, сладко посапывая. Я сел на койке и закурил. Мне уже не хотелось спать. Не зажигая света, я оделся и тихо, чтоб не разбудить спящих, вышел из палатки. Ночь, хоть и холодная, была прекрасной. Сквозь кроны деревьев просвечивали хороводы звезд на ясном, безоблачном небе. Я стоял, вслушиваясь в шум леса. Догорающая сигарета обожгла пальцы. Я бросил окурок и старательно втоптал его каблуком в землю. Ну, так. Спать я уже, кажется, не буду. Скоро рассвет. И тогда я вспомнил слова моего друга о слабом свечении обелиска. Вот случай посмотреть на это. Через час уже светло, потом приедут саперы и — прощай! — увезут обелиск. Как можно тише я вошел в палатку и отыскал в чемодане фонарик. Освещая себе путь, я без труда нашел тропинку. Мой друг оказался прав. Пройдя несколько десятков метров, я уже мог выключить фонарик. Сквозь заросли сочился призрачный зеленоватый свет, хорошо освещающий близлежащую территорию. Еще несколько шагов, и я стоял перед сияющей колонной. На полянке было светло, как в полнолуние. Просматривался каждый камень, каждый стебелек. Я сел на тот же пенек, что и в прошлый раз. Не нравилось мне здесь. Освещение было каким-то нереальным. Что-то тут было не так. Я пригляделся внимательнее и вдруг понял. Ну конечно! Не было теней. Несмотря на то что свет исходил от изящного обелиска, предметы не отбрасывали теней. Было похоже, что светится не обелиск. Нет! Свет ниоткуда не падал. Им было насыщено все пространство! Я сидел без движения, напрасно пытаясь найти хоть какое-то разумное объяснение этому странному явлению. Поднеся руку к глазам, я заметил, что даже она испускала слабое, но вполне различимое фосфорическое свечение. Неужели это какой-то неизвестный вид излучения? И тут меня охватил страх: а что, если это вредно для человеческого организма? Нужно побыстрее уходить. Я хотел вскочить с пенька, на котором сидел и бежать, но не мог. Какая-то странная слабость не позволила мне встать. И тогда я услышал этот звук еще раз. Как будто прозвонил колокольчик или лопнула пружина. Звук близкий, явно исходящий от все более интенсивно светившегося обелиска. На его поверхности началось какое-то движение. Сверху, от более темного пояса, стали медленно стекать волны сине-бурого тумана, а сам обелиск начал вибрировать. Сначала медленно, потом все быстрее, пока эта вибрация не стала почти неразличимой. Резко очерченные контуры вдруг размазались. Быстрей… еще быстрей. У меня закружилась голова. А перед глазами начали клубиться и густеть космы тумана. Внезапно движение прекратилось. Я чувствовал это… чувствовал без всяких сомнений… я видел. Все вокруг застыло без движения. Стена леса с темными контурами стволов и веток стояла словно вырезанная из плотной зеленой бумаги. Все оставалось так, как прежде. Только не было самого обелиска! В том месте, где он должен был находиться, зияла дыра. По крайней мере так это выглядело. Как будто кто-то одним искусным движением вырвал его и аккуратно разровнял края. Я отчетливо видел темный, почти черный, наклонившийся ствол дуба до середины его высоты, потом полный каких-то светлых, радужных переливов просвет, а выше — черный контур того же ствола. Впечатление фотографии, разорванной на две хоть и удаленные друг от друга, но идеально совмещаемые половинки Я почувствовал капельки холодного пота на лбу и какую-то странную парализующую слабость. Силы мне отказали. Наклонившись вперед, я мучительно, до боли в глазах всматривался в радужный просвет. Не знаю, как долго это продолжалось. Я потерял счет времени. Перламутровая полоса как будто расширялась, раздвигая границы леса, и одновременно приближалась ко мне. Все ближе, ближе. Вот она уже рядом, на расстоянии вытянутой руки. Еще минута — и она поглотит меня. Я метнулся было в сторону. Куда там! Какая-то чудовищная сила сковала меня, будто бы впаяла в твердую глыбу кристалла. Я с трудом дышал: стокилограммовая тяжесть навалилась мне на грудь и… Вдруг все прошло. Ошеломляющее чувство парения. Легкие с блаженством втягивали чудесный ароматный воздух. Я стоял внутри небольшой стеклянной кабины. Над головой было черное небо, усеянное миллиардами удивительных немерцающих звезд. Они казались золотыми гвоздиками, вбитыми в черноту.

Я посмотрел вниз и вскрикнул. Под ногами, далеко внизу, лежала вогнутая чаша Земли. Сквозь разорванные клочки облаков были отчетливо видны контуры континентов и оловянная недвижимая гладь океанов. Справа, далеко уходя вглубь, белело неправильной формы снежное пятно полюса. Только одного. Другой был скрыт где-то за горизонтом. Видимость была исключительно четкой. В одном месте можно было даже различить вихревую спираль циклона, медленно перемещавшуюся на серо-синем фоне. Я абсолютно не понимал, что происходит. Не анализировал ситуацию, не старался ничего себе объяснить. Мне было хорошо. Я просто смотрел. Только спустя какое-то время мне показалось, что поверхность земного шара приближается. Медленно, но неуклонно. Я падал. Вернее, падала кабина, представляющая собой, по-видимому, часть чего-то большого целого, ибо надо мной с левой стороны были видны тени конструкций. И вдруг картина размазалась. Закружились разноцветные пятна, полосы. Исчезло черное, усыпанное звездами небо и разбухший земной шар. Вокруг меня возвышались остроконечные, достигающие облаков светло-голубые здания. Стены их излучали едва заметный приятный свет. Но они не были неподвижны. Как при наплыве кинокамеры, они едва заметно надвигались на меня и расходились в стороны. Широкая, вся в разноцветных пятнах правильной формы, изумительная по краскам, как персидский ковер, площадь… В центре ее стоял знакомый мне обелиск с поясом вокруг верхушек. И повсюду пустота. Никакого движения. Удивительный, сказочный город без жителей. Странный блестящий снаряд, ибо это был снаряд — без сопла, элеронов, крыльев. Без всего того, к чему привык глаз человека. Все явное, близкое, чуть ли не осязаемое… и накладывающийся на эту картину белый круг. Концентрические окружности с золотой глыбой в центре и медленно вращающиеся на орбитах малые осколки. И снова хаос цветов, беспорядочные полосы. Гладкая, невероятных размеров плоскость. Как страница гигантской книги. Как экран телевизора, на который кто-то проецирует изображение. Равнобедренный треугольник. Теорема Пифагора. Длинные ряды странно расположенных точек, создающих впечатление регулярности… системы, сущность которой я не был в состоянии понять. Lingua kosmika. Шум в ушах, чудовищная боль и черное полотнище ночи.

Что-то холодное на лбу, стучит в висках. Открываю глаза. Надо мной темно-зеленый шатер палатки и просачивающиеся сквозь щели золотые полосы солнечного света. Я резко сажусь. В голове вращаются жернова какой-то дьявольской мельницы.

— Ну, наконец-то. Напугали же вы нас, редактор. Что с вами было?

Я поднес руку ко лбу и, приходя в себя, огляделся. В палатке возле моей койки сидел неизвестный пожилой лысоватый человек с заметным брюшком. Толстощекое приятное лицо его выражало участие.

— Со мной?.. Я… Ничего… Кто вы такой?

Он широко улыбнулся, обнажив десны, и взял меня за запястье, одновременно поглядывая на часы. Мне стало все ясно.

— Врач?

— Эээ… Сейчас — да, врач. Моя фамилия Завадский. Терапевт. Ну, все нормально, — он отпустил мою руку. — Что же это было, редактор? На обычный обморок не похоже. Вы ведь, простите, здоровы, как бык. Так что же? Переутомление?

— Не знаю. Ничего не знаю. Никогда в жизни я не терял сознания. Просто не мог спать. Решил пройтись… Ну, туда… знаете… к обелиску… и…

— И подполковник нашел вас без сознания на этой полянке. Вы что-то бормотали, что-то кричали. О голубых домах, о каких-то жителях космоса. Переутомление, редактор, переутомление… и резкая смена климата. Ну, ничего. Все должно быть теперь в порядке. Я вам тут выписал кое-что, — он протянул мне рецепт. — А на будущее советую — покой, только покой.

— Извините, доктор, а почему так тихо? Где все?

— Пошли туда. На гору. Солдаты приехали. Привезли краны. Все туда пошли. Причуды все это, причуды… Не знаю. Меня это не касается. Я деревенский коновал… Ну, мне пора. До свидания, редактор, — он протянул на прощание руку, которую я рассеянно пожал, думая уже совсем о другом.

Мой врач встал и, прихватив свой старомодный докторский чемоданчик, направился к выходу. Тут он обернулся и сделал знак рукой:

— Лежите. Вам необходимо немного отдохнуть. Всего доброго.

Я сорвался с койки. Лежать?! Ничего подобного! Я тут буду отлеживаться, а тем временем саперы вытащат из земли обелиск. Ведь это абсолютно не может обойтись без меня. Я пригладил волосы и решительно направился к горе. Немного кружилась голова, но чувствовал себя я совсем неплохо. По дороге закурил, и головокружение прошло.

На полянке я застал всех. Они стояли молча, всматриваясь в густую сеть монтажных лесов, опутавших изящную колонну. Возле нее суетились три офицера. Тут же рядом пыхтел переносной дизель. Я подошел к группе собравшихся. Подполковник подал мне руку и улыбнулся.

— Уже на ногах? А врач разрешил? — спросил он негромко.

— Разрешил… Разрешил. — Я пожал плечами. — Со мной все в порядке. А здесь что происходит? Вытаскиваете?

Он махнул рукой.

— Вытаскиваем. А вы ничего не знаете? Ну да, конечно, — он задумался. — Не вытаскиваем, а удерживаем. Эта чертовщина погружается.

— Погружается?

— Да, да, погружается! Уходит в скалу. Посмотрите внимательней. Уже почти на полметра ушла.

И верно. Только теперь я обратил внимание на то, что колонна как бы уменьшилась. В эту минуту раздался сильный треск, и мотор пронзительно взвыл.

— Лопнули… Цепи оборвались… Теперь не удержим, — молодой подпоручик беспомощно развел руками. — Не удержим. Товарищ подполковник! Не удержим. Она погружается все быстрее.

Мы подошли ближе. Действительно, серебристый снаряд засасывало в землю. Не помогли многократные переплетения стальной цепи. Как огромная рыба, выскальзывал он из сетей и уходил в глубь скал. В тишине, бесшумно, все быстрей и быстрей. А мы стояли как парализованные от удивления. Первым пришел в себя профессор Ковальский.

— Сделайте же что-нибудь! Мы не можем этого допустить! Подполковник! Майор! Послушайте! Сделайте что-нибудь!

Ничто не помогло. Одна за другой отпадали цепи. Как охапки хвороста, валились монтажные леса. А снаряд таял на глазах. Уже только каких-то два метра… метр… полметра. Уже только несколько сантиметров, и блестящая острая верхушка исчезла под землей. Осталась небольшая ямка и темное пятно на зеленом дерне.

И только. На этом в принципе можно было бы закончить всю эту историю. Теперь вы уже знаете ровно столько, сколько знаю я, сколько знают военные специалисты и гражданские ученые. Разъехались мы все заинтригованные и разочарованные. Коротким был этот мой отпуск. Нужно было возвращаться к письменному столу. Даже о пережитом я пока что не мог написать. Мне бы не разрешили. Но работы по выяснению всей этой истории отнюдь не прекратились. Вероятно, вырубают в пуще дорогу, подвозят специальные экскаваторы. Все-таки хотят вырвать у земли и скал их тайну. Сомневаюсь, очень сомневаюсь, чтобы им это удалось. Если все так, как я думаю, — а мне кажется, я не ошибаюсь, — то они никогда не вытащат обелиск. Может, спустя годы он сам вынырнет из глубин, как запрограммировали его конструкторы. Кто они? Не знаю. Откуда? Тоже не знаю. Знаю только одно, что мы имели дело с техникой, опережающей нас на столетие. Это было прекрасно запрограммированное информационное устройство. Ведь то, что я видел тогда на полянке, наверняка было попыткой передать мне какую-то информацию. Видимо, я не прореагировал как следует, и информатор, оценив, что наша цивилизация еще не доросла до использования знаний, которые он хотел передать, вернулся туда, откуда прибыл.

Но он вернется. Наверняка вернется. Откуда у меня такая уверенность? Дорогие мои! Просто так, ради забавы ничего не делается. Информационное устройство хочет передать что-то и передаст. Когда? Пока неизвестно. Может, через десять лет или через сто. Остается посоветовать вам: следите внимательно за газетами. Когда-нибудь вы узнаете, что это время пришло. Что где-то там, в лесах, вновь появился огромный серебристый обелиск. Гость из глубин. Из глубин пространства, а может, времени?

Алан Э. Нурс Cхвати тигра за хвост

В универмаге было полно народу. И что им всем надо, когда сезон уже кончился? Просто удивительно, как они смогли ее заметить в этой толпе. Продавщица была занята на дальнем конце прилавка, а на ближнем эта дама тоже не бездельничала. Она брала товары и не спеша складывала их в сумочку. Кирни несколько минут наблюдал за ней с возрастающим беспокойством. Наконец он решил позвать заведующего другой секцией.

— Посмотри вон на ту женщину, — небрежно шепнул он. — Можно подумать, это ее собственный магазин!

— Воровка? А чего же ты ждешь? — спросил другой. — Сейчас мы с ней побеседуем…

Кирни поскреб в затылке.

— Да ты последи за ней немножко. Что-то тут не то…

Они стали смотреть. Женщина стояла у прилавка с хозяйственными товарами, перебирая все подряд. Вот она взяла три формы для выпечки и опустила их в сумочку. Туда же отправились две большие кастрюли и толкушка для картофеля. Потом еще маленькая плошка и две кастрюльки. Потом большая алюминиевая сковородка.

Второй заведующий не верил своим глазам.

— Да здесь на целый магазин хватит! А кладет-то она это все в дамскую сумочку! Кирни, но ведь это невозможно туда впихнуть!

— Вот именно, — сказал Кирни. — Пошли.

Они зашли с боков, и Кирни тихонько взял ее под локоть.

— Нам необходимо поговорить, мадам. Прошу вас пройти со мной.

Женщина равнодушно взглянула на них, пожала плечами и послушно зашла в маленький кабинет рядом с торговым залом.

— Не понимаю, что все это значит…

— Мы следим за вами уже пятнадцать минут.

Кирни взял у нее из рук сумочку, расстегнул, заглянул внутрь… Потряс… И растерянно протянул сумочку своему коллеге.

— Джерри, погляди.

Джерри поглядел. Когда он попробовал что-то сказать, слов у него просто не нашлось. Сумочка была пуста.


Фрэнк Коллинз поставил машину под окнами Института физики и через несколько минут, предъявив отпечаток пальца, встретился у дверей лаборатории с Эвансоном.

— Хорошо, что приехал, — мрачно приветствовал его Эвансон.

— Слушай, Джон, что это за история с дамской сумочкой? Может, это ты так шутишь?

— Нет уж, — ответил Эвансон. — Какие там шутки. Сам сейчас увидишь.

Он провел Коллинза в лабораторию. Тот с опаской косился на сверкающие панели с кнопками, огромный генератор и усилители, реле с массой трубок и проводов.

— Не пойму, зачем я тебе понадобился. Я же инженер-механик.

Эвансон прошел в маленький кабинет за лабораторией.

— Ты еще и спец по экстренным случаям. Познакомься, это исследовательская группа.

Исследовательская группа состояла из некоторого количества очков, халатов и сутулых спин. Коллинз кивнул им и поглядел на стол. Там лежала черная сумочка.

— Ну и что, обыкновенная сумочка, — сказал он, беря сумочку в руки.

— Легкая.

— Что в ней?

— А мы-то думали, ты нам скажешь, — ехидно ответил Эвансон.

Коллинз раскрыл сумочку. Внутри она была какая-то странная, очень темная, а по краю шла тусклая металлическая окантовка. Коллинз перевернул сумочку и потряс. Ничего.

— Не суй туда руку, — предупредил Эвансон. — Это небезопасно. Один попробовал и лишился часов.

Коллинз оторвался от сумочки. На его круглом лице было написано живейшее любопытство.

— Откуда это у вас?

— Из универмага Тэйлор-Хэйден. Пару дней назад два продавца там поймали воровку. Она стояла у прилавка с кухонными принадлежностями и все подряд запихивала в эту самую сумочку. Они ее прищучили, а когда попробовали вытрясти из сумочки наворованное, ничего не вышло. Один залез туда рукой и потерял там часы.

— А к вам она как попала?

Эвансон пожал плечами.

— Ты ведь знаешь, что после окончания войны в семьдесят первом создали Психологическую службу. И с тех пор всех магазинных воришек обязательно отправляют туда. Ее тоже направили на обследование, и они привели ее в чувство. Эта дама вспомнила, кто она, но про сумочку ничего не знает. А служба переслала сумочку нам. Сейчас увидишь почему.

Эвансон взял со стола алюминиевый метр и начал одним концом засовывать его в сумочку. Метр вошел сначала на всю глубину сумочки, а потом… просунулся и дальше, но на дне сумочки не появилось ни малейшей выпуклости! Коллинз вытаращил глаза.

— Господи, как это?!

— А вот так. Может быть, он уходит в четвертое измерение. Или еще куда-нибудь. Я не знаю.

— Чепуха!

— А куда, по-твоему, он девается?

Эвансон вытащил метр и положил его на стол.

— И еще одно, — добавил он. — Как мы ни старались, мы не смогли вывернуть эту штуку наизнанку.

Коллинз заглянул в темное нутро сумочки и осторожно поскреб ногтем металлическое кольцо. Появилась блестящая царапина.

— Алюминий, — протянул он. — Окантовка алюминиевая.

Эвансон взял сумочку и посмотрел.

— Дело в том, что она воровала только алюминиевые вещи, — сказал он. — Мы и позвали тебя, потому что ты хороший механик и все знаешь про металлы. Мы уже три дня бьемся. Может, у тебя что-нибудь получится.

— А что вы делали?

— Пихали туда все что придется. Просвечивали эту штуку чем только можно. И никакого результата. Хотелось бы знать, куда девается все, что туда попадает.

Коллинз бросил в сумочку алюминиевую пуговицу. Пуговица пролетела сквозь алюминиевое кольцо и исчезла.

— Слушай, — спросил Коллинз, — а как это вы не смогли ее вывернуть наизнанку? Почему?

— Понимаешь, это геометрическая форма второго порядка.

Эвансон не спеша зажег сигарету и продолжил.

— Например, сфера или просто резиновый мячик — это геометрическая форма первого порядка. Тело такой формы можно вывернуть наизнанку через маленькую дырочку, проделанную в его поверхности. А вот автомобильную камеру так не вывернешь.

— Почему это?

— Потому что в ней есть дырка. А дырку сквозь дырку никак не протащишь. Даже если это совсем крохотная дырочка.

— И что? — продолжал недоумевать Коллинз.

— То же самое с этой сумочкой. Мы думаем, что она обернута вокруг куска другой Вселенной, четырехмерной. Если попытаться протянуть ту Вселенную сквозь нашу, бог знает что получится.

— Но резиновую камеру можно вывернуть. Конечно, она уже не будет сама на себя похожа, но все-таки она вся пролезет сквозь дырку.

Эвансон с сомнением взглянул на сумочку.

— Может быть, и так. Геометрическая форма второго порядка под напряжением. Тут только одно препятствие. Это уже вообще будет не внутренняя трубка, а неизвестно что.

Эвансон сунул в сумочку четвертый за время разговора алюминиевый предмет и устало покачал головой.

— Не знаю, в чем тут дело. Что-то ведь забирает весь этот алюминий.

Он засунул в сумочку деревянную линейку. Линейка тут же выскочила обратно.

— Видишь? Этой штуке нужен только алюминий и больше ничего. У того детектива были на руке армейские алюминиевые часы и два золотых кольца. Пропали только часы.

— Давай поиграем в угадайку, — неожиданно предложил Коллинз.

— Как это? — удивился Эвансон.

— А вот так, — улыбнулся Коллинз. — Что уж там в этой твоей резиновой камере, не знаю, но ясно, что оно любит алюминий. Так? Вокруг отверстия сумочки алюминиевое кольцо. Похоже на ворота, верно? Но ворота эти маленькие, и алюминия сквозь них проходит мало. Им, наверное, надо гораздо больше.

— Кому это им?

— Ну, этому неизвестно чему, которое берет алюминий и выталкивает обратно дерево.

— А зачем?

— Можно сделать предположение. Наверное, они строят другие ворота. Большие.

Эвансон молча уставился на Коллинза.

— Не сходи с ума, — наконец выговорил он. — С чего ты…

— Я же просто думаю вслух, — пожал плечами Коллинз.

Он поднял с пола стальной метр и засунул его одним концом в сумочку.

Эвансон с недоумением смотрел на старания Коллинза.

— Им же это не нужно. Видишь, стараются вытолкнуть.

Коллинз продолжал нажимать изо всех сил. Неожиданно из сумочки появился другой конец метра — метр изогнулся крючком. Коллинз молниеносно схватил его и принялся тащить метр на себя за оба конца сразу.

— Осторожнее! — закричал Эвансон. — Ты же заставляешь их Вселенную подчиняться нашей геометрии!

Им даже показалось, что дно сумочки прогнулось внутрь. Тут один конец метра вырвался из руки Коллинза так, что тот отлетел к стене. В руках у него был совершенно прямой метр.

— Эвансон! — возбужденно закричал он. — Ты можешь притащить сюда лебедку?

Эвансон озадаченно поморгал и кивнул.

— Отлично, — резюмировал Коллинз. — Кажется, я знаю, как можно зацепить их Вселенную.

* * *

Длинную трехдюймовую стальную балку ввезли в лабораторию на тележке. Один конец балки был на шесть дюймов покрыт алюминием и загнут крючком.

— Лебедка готова? — возбужденно спросил Коллинз.

Эвансон ответил, что да.

— Тогда на девайте сумочку на конец балки.

Загнутый конец исчез в сумочке.

— Ты что собираешься делать? — забеспокоился Эвансон.

— Раз им нужен алюминий, пусть получают. Понимаешь, если они действительно строят новые ворота, то хорошо бы за них зацепиться и вытянуть это отверстие к нам в лабораторию. Они, наверное, сразу присоединят алюминий на этой балке к тому, что уже использован в постройке. А мы за него зацепимся, и им придется либо тут же обрубить балку, либо открыться в нашу Вселенную. Ясно теперь?

Эвансон задумался.

— А если они не сделают ни того, ни другого?

— Да куда они денутся? Если мы потянем через сумочку сегмент их Вселенной, то их геометрия подвергнется чудовищному давлению. Их Вселенная вывернется наизнанку.

Коллинз начал ворочать балкой в сумочке. Лебедка заскрипела.

— Прибавь, — скомандовал он механику.

Эвансон кисло покачал головой.

— Мне что-то непонятно… — начал было он.

Но тут балка зазвенела, неожиданно натянувшись.

— Держи! — заорал Коллинз. — Зацепили!

Лебедка громко скрипела. Мотор выл. Стальная балка начала медленно, по миллиметру, выползать из сумочки. Каждые десять минут один из техников мелом делал отметку возле отверстия сумочки.

Фрэнк Коллинз нервно задымил трубкой.

— Я это понимаю так, — сказал он. — Эти существа проковыряли в нашу Вселенную маленькую четырехмерную дырочку. Потом они как-то загипнотизировали эту женщину, чтобы она добывала для них алюминий, а они построили бы из него отверстие побольше.

— Но зачем? — спросил Эвансон и налил из термоса кофе.

Было уже поздно, здание опустело. Только у них в лаборатории надрывно выла лебедка.

— Кто знает? Может, им нужен еще алюминий? Какова бы ни была причина, ясно, что они хотят проникнуть в нашу Вселенную. Может быть, их собственный мир в опасности. А может быть, они нам настолько чужды, что мы вообще не в состоянии понять их мотивы.

— А зачем же нам их зацеплять? — упорствовал Эвансон.

— Ну как ты не понимаешь? Если мы втянем кусок их Вселенной в нашу, они не смогут пользоваться отверстием. Оно будет закупорено. А чем больше кусок, который мы втащим, тем большее напряжение будет испытывать структура их Вселенной. Тут уж им придется не сладко. Мы будем хозяевами положения. Им придется поделиться с нами своими знаниями. Может, мы тоже хотим строить отверстия в их мир и изучать его! А если они не согласятся, мы просто разрушим их Вселенную.

— Но ты ведь даже не знаешь, что они здесь делают!

Коллинз пожал плечами и сделал на балке еще отметку. Балка мерно гудела.

— Нельзя было так рисковать, — с досадой сказал Эвансон. — Я не имел на это права. Я разрешил тебе все это под мою личную ответственность, на основе наших данных… Хотя каких там данных! Их, можно сказать, нет!

Коллинз выколотил трубку.

— Другого-то у нас ничего не получается.

— А я говорю, что это неверные данные. Я считаю, что надо немедленно отпустить эту балку и подождать Чалмерса. Он будет утром.

Коллинзу тоже было не по себе. Когда он зажигал новую трубку, руки у него дрожали.

— Не можем мы ее теперь отпустить. Натяжение слишком большое. Как, интересно, ты предлагаешь открутить эти болты? Даже если резать ее автогеном, все равно меньше чем за двадцать минут не управиться. А когда эта балка лопнет, она разнесет весь институт.

— Но ведь опасность такова, что…

Эвансон кивнул на лебедку. Лоб у него был в испарине.

— Ты же поставил на карту нашу собственную Вселенную!

— Да заткнись ты! — зло оборвал его Коллинз. — У нас уже нет выбора и времени на разговоры тоже. Мы уже начали, и все тут. Когда схватишь тигра за хвост, деваться некуда, остается только держать покрепче.

Эвансон взволнованно ходил по комнате.

— А не кажется тебе, — вдруг спросил он, — что преимущество-то на стороне тигра? Ты подумай, если все пойдет в обратную сторону, что они сделают с нашей Вселенной!

Коллинз пустил дым к потолку.

— Ну так слава богу, что мы первые…

Он не окончил фразу, и Эвансон увидел, как его лицо медленно белеет.

Эвансон обернулся по направлению его взгляда и охнул. Термос с грохотом покатился по полу. Они беспомощно смотрели, как вторая меловая отметка вползает обратно в сумочку.

— То есть это мы думали, что первые, — прошептал Эвансон.

Фрэнк Стоктон Рождественское кораблекрушение

Часы показывали еще только половину второго, а кабинет Главного регистратора несчастий уже был пуст.

Это случилось в среду, в день, когда Главный регистратор несчастий уходил домой раньше. Он поставил себе это за правило с тех пор, как возглавил фирму. Мол, клиенты клиентами, но нельзя забывать и о личных интересах. Внимания требовали не только служебные дела, но и домик за городом, особенно в такой погожий летний день, как сегодня. Конечно, среда не была единственным днем, когда Главный регистратор позволял себе покидать кабинет после полудня. Но сам факт, что он выбрал для своих личных дел определенный день недели, немного увеличивал его престиж в глазах подчиненных, и они знали, что личные дела могут оторвать шефа от работы в любое время.

Хотя кабинет Главного регистратора был пуст, в других кипела работа. В небольшой комнате, расположенной справа от кабинета шефа, в конторе архивариуса кораблекрушений, находилось пятеро мужчин.

Сам архивариус человек весьма приятной внешности, неопределенного возраста — от двадцати пяти до сорока пяти лет, с таким выражением на лице, как будто ему некогда удалось добиться высокого поста, но из-за интриг завистников он вынужден был уйти в отставку. Его лицо выражало тщетность усилий в борьбе за справедливость и полную покорность судьбе.

Второй из присутствующих являлся личным секретарем Главного регистратора несчастий. В дни, когда шеф отсутствовал по своим личным делам, он из его кабинета перемещался в кабинет своего приятеля — архивариуса кораблекрушений.

Третьим в компании был мужчина средних лет по имени Мадерс. Он недавно подал в фирму прошение о назначении его на должность, занимаемую одним чиновником, который в свою очередь собирался перебраться повыше. Это зависело от того, сумеет ли его приятель, весьма влиятельный человек в графстве, выдвинуть на выборах одного известного политика. Впрочем, этот вопрос фактически был уже решен положительно, и Мадерс, не теряя времени даром, частенько наведывался в контору и знакомился с кругом своих будущих обязанностей.

Четвертым в комнате был Джордж Уоттс, служивший присяжным в местном суде. Он пришел со своим шурином, которого из присутствующих никто не знал.

Архивариус кораблекрушений снял с себя добротный сюртук, в котором он выходил из конторы пообедать, и надел сильно запятнанную чернилами тужурку. После этого он достал початую коробку гаванских сигар и, открыв ее, произнес: «Угощайтесь, джентльмены. К сожалению, это все, что осталось». Мадерс, Уоттс и его шурин взяли небрежно по сигаре, но с тем видом, который отличает угощаемого от того, кто угощает. Потом коробка была предложена Гарри Ковару, личному секретарю Главного регистратора. Но молодой человек отказался от сигар, сославшись на то, что предпочитает сигареты, пачку которых он извлек из своего кармана. Он не раз уже наблюдал, как эта коробка из-под гаванских сигар, которую он сам же принес своему приятелю после того, как шеф опустошил ее, передавалась по кругу неизменно с шестью, ни больше ни меньше, сигарами. Ковар отлично понимал, что архивариус кораблекрушений не намерен снабжать его бесплатным куревом. Если бы этот джентльмен предложил своим приятелям, которые обычно заглядывали в его кабинет по средам, бумажную упаковку из-под сигар, каждая стоимостью в розницу по пять центов за штуку, или четверть доллара за дюжину, то они были бы не менее рады этому, но архивариусу больше тешило душу положить в пустую коробку шесть сигар, создавая впечатление, что остальные девяносто четыре их импортных коллеги были выкурены.

Закурив сигару, архивариус кораблекрушений сел в поворотное кресло спиной к столу и небрежно закинул ногу на ногу, как бы давая всем присутствующим понять, что здесь он у себя дома. Гарри Ковар забрался на высокий табурет, в то время как остальные расположились в трех деревянных креслах.

Не успели они обменяться между собой несколькими фразами и сбросить с дымившихся сигар на пол первый пепел, как в коридоре послышались тяжелые шаги и кто-то открыл дверь кабинета Главного регистратора. Гарри Ковар соскочил со своего высокого табурета, положил на него дымящуюся сигарету и бросился в кабинет шефа, закрыв за собой дверь. Через минуту он вернулся в комнату. Архивариус кораблекрушений посмотрел на него вопросительно.

— Какой-то тип в матросской робе, — сказал Ковар, взял свою сигарету и снова взгромоздился на табурет. — Я объяснил ему, что Главный регистратор будет только утром. Он сказал, что должен сделать заявление о какой-то катастрофе. Я повторил, что Главный регистратор будет утром. Мне это трижды пришлось ему повторить, пока он не ушел.

— Ведь школы не отпускают своих учеников после полудня по средам, — с лукавой улыбкой заметил Джордж Уоттс.

— Конечно, нет, сэр, — с чувством заговорил архивариус кораблекрушений, закидывая одну ногу на другую, — человек не должен целыми днями вкалывать, иначе он надорвется. Пусть посетители говорят все, что им заблагорассудится, но так жить нельзя. Иногда работу нужно оставлять. Люди, исполняющие эту работу, нуждаются в отдыхе не менее тех, кто за ней наблюдает.

— И больше их, я бы сказал, — заметил Мадерс.

— Наши маленькие передышки по средам, — скромно отметил Гарри Ковар, — неизбежны, как смерть, она наверняка наступит, а передышки в прочие дни больше похожи на болезни, имеющиеся в различных частях тела, и нельзя быть уверенным, заболеешь ты или нет.

Архивариус кораблекрушений выразил на своем лице благосклонную улыбку в ответ на это сравнение, а остальные рассмеялись. Мадерс слышал это не в первый раз, но, не желая портить отношения со своим будущим коллегой, не дал ему понять, что сказанное им ему уже знакомо.

— Он набрался подобных идей от своей дьявольской статистики, — сказал архивариус кораблекрушений.

— Которая, я полагаю, на него сильно действует, — добавил Мадерс.

— Она бы не влияла на него так, — сказал архивариус кораблекрушений, — если бы Джон Лейлор (он имел в виду самого Главного регистратора) был на своем месте. И дела здесь пошли бы совсем по-иному. У нас было бы больше силы.

— Это так, — заметил Мадерс.

— Да и не только это, были бы лучше здания и больше помещений. Кто-нибудь из вас бывал у «Акстера»? Ну так вот, как-нибудь поезжайте туда и взгляните, какие здания у этого департамента. Вильям Грин — это совсем не то, что Джон Лейлор. Вы не увидите его сидящим всю зиму в своем кресле с неизменной зубочисткой в зубах. Если бы я имел здесь власть, я бы сделал такие переделки, что вы бы и здания самого не узнали. Я бы переместил с этого конца здания два кабинета, коридор и парадный вход в другой конец. Я бы закрыл эту дверь, — сказал он, показывая рукой в сторону кабинета Главного регистратора, — и если Джон Лейлор захотел бы сюда зайти, ему пришлось бы идти с другого конца, как и всем людям.

Гарри Ковара осенила при этом мысль, что в таком случае здесь не будет и самого Джона Лейлора, но он не стал прерывать говорившего.

— И более того, — продолжал архивариус кораблекрушений, — я бы закрывал все управление по субботам в двенадцать часов. Так, как сейчас это делается, человек не имеет возможности заняться своим частным делом. Положим, я намерен купить участок земли и хочу поехать посмотреть на него, или, предположим, любой из вас, джентльмены, работал бы здесь и мечтал о покупке земельного участка и захотел бы поехать взглянуть на него. Ну и что же вы сделаете? Вы не желаете ехать в воскресенье, а когда же вы соберетесь поехать?

Надо сказать, что никто из присутствующих и мысли не имел о покупке земельного участка, даже квадратного дюйма земли, если речь не шла о земле для цветочного горшка, но тем не менее все согласились с тем, что при нынешнем положении дел у человека действительно не остается времени на личные нужды.

— Да, от Лейлора ждать нечего, — заключил архивариус кораблекрушений.

Однако была одна вещь, которую этот джентльмен всегда мог ждать от Джона Лейлора. В те минуты, когда архивариусу во время делопроизводства, окруженному группой клиентов, удавалось произвести на них впечатление важности своей персоны и они начинали понимать, что для завершения дела к нему нужно относиться почтительно, на пороге кабинета неизменно появлялся Джон Лейлор и обращался с архивариусом таким образом, словно давал понять присутствовавшим, что тот был всего-навсего клерком, и не более, и что он, регистратор, является главой управления. Подобных унижений архивариус кораблекрушений никогда не забывал.

Наступила недолгая пауза, и Мадерс произнес:

— Я полагаю, вам страшно наскучили все эти бесконечные истории о кораблекрушениях, которые вам приходится слушать от приходящих клиентов.

Мадерс хотел перевести беседу в другое русло, потому что, хотя он и желал остаться в хороших отношениях с будущими подчиненными коллегами, не хотел оказаться вынужденным высказываться против Джона Лейлора.

— Нет, сэр, — ответил архивариус кораблекрушений, — не наскучили. Я пришел сюда не скучать и, пока я возглавляю эту контору, не намерен этим заниматься. Старые, просоленные морские волки, которые приходят сюда с докладом о своих погибших судах, никогда не рассказывают мне свои скучные бесконечные истории. Первое, что я делаю, — это даю им понять, что мне от них нужно, и ни на йоту больше. Пока я веду здесь дела, еще ни один из них не сказал лишнего. Случается, что иногда в кабинет заходит Джон Лейлор, сует свой нос в наши дела, ему, видите ли, хочется услышать всю историю от начала до конца, которая чистая ложь и чепуха, поскольку Джон Лейлор понимает в кораблекрушениях столько же, как, скажем…

— Как в эпидемии в районе озера Джордж, — вставил Гарри Ковар.

— Или как в любом вопросе своих дел, — сказал архивариус кораблекрушений, — и если ему взбредет в голову вмешаться, то все дело становится в тупик, если какой-нибудь второй помощник каботажной шхуны поведал ему всю историю, с того момента, как однажды утром он заметил берег, и до того, как на следующий день после полудня они выбрались на сушу.

Итак, я не согласен с подобной чепухой. На свете нет человека, который смог бы мне поведать что-нибудь новое о кораблекрушениях. Я сам в море никогда не бывал, да это и не обязательно, а если бы я и отправился в море, то едва ли меня бы постигло кораблекрушение. Но я прочитал о всех видах кораблекрушений, которые когда-либо происходили.

Как только я поступил в эту контору, я заставил себя заняться этой проблемой. Я прочитал «Робинзона Крузо», «Гибель Гровекора», «Потопление „Ройял Джорджа“», о кораблекрушениях из-за смерча, цунами и других причин, которые могут превратить судно в щепки, я классифицировал каждый вид катастрофы и отнес его в соответствующую рубрику. И теперь, когда я сталкиваюсь с каким-либо кораблекрушением, я уже знаю, к какой рубрике оно относится, и знаю о нем все. И вот, когда приходит клиент с докладом о гибели судна, первое, что ему следует сделать, — это заткнуться со своей историей, встать и начать честно отвечать на некоторые мои вопросы. Через пару минут я уже знаю, какого рода кораблекрушение он потерпел, и, после того как он сообщит мне название своего судна и кое-какие подробности, он может идти. О его кораблекрушении я знаю все и пишу отчет о происшедшем намного лучше, чем он, стоя здесь и болтая три дня и три ночи. Деньги, вырученные нашими сборщиками налогов, благодаря системе, которую я разработал в этой конторе, невозможно выразить в цифрах.

Шурин Джорджа Уоттса стряхнул пепел со своей сигары, задумчиво глянул на тлевший еще огонь и произнес:

— Я понял вас, что не существует видов кораблекрушений, которые вы бы не знали?

— Да, именно это я имел в виду, — ответил архивариус кораблекрушений.

— Думаю, — ответил шурин, — я бы мог рассказать вам об одном кораблекрушении, к которому лично причастен и которое не вписывается ни в одну из ваших рубрик.

Архивариус кораблекрушений отбросил в сторону потухший окурок сигары, засунул обе руки в карманы брюк, вытянул ноги и пристально посмотрел на человека, который высказал столь неосмотрительное заявление. Со снисходительно-одобряющей улыбкой на лице он произнес:

— Хорошо, сэр, я готов выслушать ваш рассказ об этом, но вы не успеете поведать и четверти его, как я вас прерву и сам доскажу вашу историю до конца.

— Это уж точно, — заметил Гарри Ковар, — дальше история помчится, словно локомотив по рельсам.

— Ну тогда, — сказал шурин Джорджа Уоттса, — я расскажу ее.

И он начал:

— Это было два года назад, в первый день того месяца, когда я отплыл в Южную Америку на «Томасе Хайке».

Тут архивариус кораблекрушений взял огромный реестр и открыл страницу на букву «Т».

— Об этом случае в вашу контору не сообщалось, — сказал шурин, — и вы не найдете его в ваших делах.

— Возможно, у «Акстера»? — спросил архивариус, закрывая книгу и ставя ее на место.

— Об этом не знаю, — ответил шурин, — я никогда не был у «Акстера» и не просматривал их реестры.

— Да в этом и нет необходимости, — сказал архивариус, — у «Акстера» хорошее здание, но у них нет такой системы учета погибших судов, как у нас.

— Вполне возможно, — ответил шурин и продолжил свою историю: — «Томас Хайк» был небольшим пароходом в шестьсот тонн, он совершал рейс из Олфорда в Вальпараисо с грузом, который в основном состоял из чугуна в чушках.

— Чушки для Вальпараисо? — спросил архивариус кораблекрушений, нахмурил брови и сказал: — Продолжайте.

— Это было новое судно, — продолжал рассказчик, — построенное с водонепроницаемыми отсеками, что, кстати, не совсем обычно для судов такого класса, но оно было именно таким. Я сам не моряк и в судах ничего не смыслю. Я был пассажиром, со мной был еще один, по имени Вильям Андерсон, с сыном Сэмом, мальчиком лет пятнадцати. Мы направлялись в Вальпараисо по делу. Не помню, сколько дней мы уже находились в море, а также и то, в каком месте океана мы были, но это произошло где-то у побережья Южной Америки, когда однажды темной ночью, во время тумана, когда я спал, мы, насколько мне известно, врезались в пароход, который шел на север. Как мы умудрились это сделать, когда вокруг нас места было достаточно, чтобы свободно могли пройти все суда мира, я не знаю, но так случилось.

Когда я выскочил из каюты на палубу, то другого судна уже видно не было, больше мы его не видели. Затонуло оно или добралось до порта, сказать не берусь.

Вскоре мы выяснили, что в носовой части «Томаса Хайка» некоторые листы обшивки здорово вмяты и что судно заглатывает воду, словно жаждущий пес. Капитан приказал закрыть передние водонепроницаемые переборки и включить насосы. Но это не помогло. Носовой отсек наполнился водой, и «Томас Хайк» зарылся в воду. Его палуба стала наклонной, как сторона холма, а гребной винт задрался вверх и стал бесполезным, хотя машина парохода работала. Капитан приказал срубить мачты, надеясь, что это хоть как-то облегчит пароход. Но толку от этого было мало.

На море были большие волны, они свободно вкатывались на пароход по наклонной палубе, словно на пляж. Капитан отдал команду крепко заколотить все люки трюмов, чтобы в них не проникла вода. Теперь попасть внутрь парохода можно было лишь через дверь рубки на корме.

Заделывание всех отверстий на верхней палубе оказалось опасным делом: палуба носовой частью круто уходила в воду, и если бы кто-то из матросов соскользнул по ней, то угодил бы прямо в открытый океан. Но матросы завязали вокруг пояса веревки, чтобы подстраховать себя. Довольно быстро они сумели закрыть все отверстия на палубе: пароход теперь напоминал бутылку.

Дымовая труба, которая находилась впереди кожуха машинного отделения, была снесена за борт реем, когда рубили мачты, и теперь вода заливала чрево парохода через это большое отверстие. Его пришлось забить старыми парусами и заколотить досками. Страшно было смотреть, как судно, уйдя под воду носом, с высоко задранной кормой раскачивалось среди гигантских волн. Если бы не водонепроницаемые переборки парохода, которые остались неповрежденными, то «Томас Хайк» пошел бы ко дну, как чугунный утюг.

После полудня того дня, когда произошло столкновение, ветер утих, и волнение значительно снизилось. Капитан вполне был уверен в том, что мы благополучно сможем в таком положении продержаться на плаву, пока к нам не подойдет какое-либо судно, чтобы снять нас с борта. На кормовом флагштоке мы подняли перевернутый флаг (сигнал бедствия), да если даже кто-нибудь и увидел такое зрелище, какое представлял собой «Томас Хайк», то и без этого сигнала суда подошли бы к нему ради чистого любопытства. Мы пытались разместиться как можно удобнее, но из-за страшного крена сделать это было не легко.

Ночью мы услышали какой-то грохот и скрежет, доносящиеся из трюма. Нам показалось, что крен судна увеличился. Вскоре капитан сообщил, что груз чугунных чушек переместился к носу, еще немного, и он проломит переборки, и наш пароход, наполнившись водой, камнем пойдет ко дну.

Капитан приказал всем пробраться к шлюпкам и покинуть судно как можно скорее. Спустить шлюпки на воду оказалось делом довольно несложным. Матросам даже не пришлось спускать их за борт, они просто опустили их на палубу, и шлюпки соскользнули по наклонной плоскости в воду. Шлюпки были привязаны веревками, чтобы их не унесло, пока шли все необходимые приготовления.

Когда три шлюпки с запасом питьевой воды и продовольствия на борту были готовы, начали посадку. Вильям Андерсон со своим сыном и я никак не могли решиться сесть в шлюпку, чтобы, покинув наш бедный пароход, оказаться в открытом море. Хотя это и были самые большие шлюпки из тех, что имелись на борту, они казались жалкими и беспомощными в безбрежном океане. Наш пароход казался куда более надежным, и к тому же заметить его было намного легче, чем шлюпку, которую могло отнести ветром бог знает куда.

Тем временем грохот в трюме прекратился, и мы предположили, что груз перестал смещаться. Обдумав наше незавидное положение, мы все же решили, что будет безопаснее остаться на судне. Капитан пытался уговорить нас сесть в шлюпку, но вскоре убедился, что это бесполезно.

— Если хотите пойти ко дну, дело ваше, а я умываю руки.

Еще он добавил, что на корме есть небольшая шлюпка и что нам лучше держать ее наготове, если наше положение ухудшится настолько, что заставит нас покинуть корабль. С этими словами капитан поспешил сесть в шлюпку, и она отвалила, дабы не быть затянутой в водоворот, если судно пойдет ко дну.

Оставшись втроем на борту, мы стали спускать на воду шлюпку. При этом мы обвязались веревками, следуя примеру тех, кто только что покинул пароход. Мы погрузили в нее вещи, которые, как мы считали, нам понадобятся. Потом мы забрались в рубку и стали дожидаться утра. Это была довольно странная рубка, с покатым, словно крыша дома, полом. Но мы расселись по углам и чувствовали себя вполне сносно. Горела подвесная лампа, и внутри было гораздо уютней, чем снаружи.

Однако чуть забрезжил рассвет, мы снова услыхали в трюме грохот и скрежет, а нос «Томаса Хайка» стал опять погружаться все глубже и глубже. Вскоре передняя переборка, которая обычно находится в вертикальном положении, оказалась у нас под ногами, и лампа теперь висела на стене, в которую превратился потолок. Нам показалось, что настало время выбираться из нашего убежища.

В рубке были привинченные к полу скамьи, с их помощью мы вскарабкались на трап, ведущий в рубку, и спустились по нему вниз, вместо того чтобы подняться, как это бывает в обычном положении. Выбравшись из рубки, мы увидели перед собой часть нашей палубы, стоящей вертикально, наподобие стены дома, построенного на воде, как, рассказывают, дома в Венеции. Шлюпка, которую мы привязали длинной веревкой к двери рубки, теперь спокойно плавала в двадцати футах под нами. Мы подтянули ее так близко, насколько оказалось возможным, и стали опускать вниз на веревке нашего Сэма. После долгих раскачиваний он наконец попал в шлюпку и, взяв весла, пытался удержать ее прямо под нами, пока мы по веревке спускались вниз. Оказавшись в лодке, мы перерезали канат и стали грести что есть сил.

Отплыв на безопасное, с нашей точки зрения, расстояние, мы остановились, чтобы взглянуть на «Томаса Хайка». Держу пари, никто из вас не видел в своей жизни ничего подобного. Судно погрузилось в воду на две трети и стояло вертикально, вверх кормой. Руль теперь находился на уровне марселя, а гребной винт обнажился. Груз в трюме настолько сместился к носу, что судно почти перевернулось. Пойти ко дну мешал лишь воздух между переборками отсеков, куда не проникла вода. Довершением к этому плачевному зрелищу был перевернутый флаг, обозначающий сигнал бедствия, который развевался на кормовой мачте.

Уже рассвело, но мы почему-то еще не видели остальных шлюпок. Мы предполагали, что они не станут отплывать очень далеко, а отойдут лишь на безопасное расстояние, чтобы дождаться рассвета. Но очевидно, все были до того напуганы, что гребцы старались вовсю и оказались теперь значительно дальше, чем рассчитывали.

Итак, мы весь день оставались в шлюпке и не спускали глаз с «Томаса Хайка». Судно держалось на плаву и, казалось, больше не собиралось погружаться в воду. Не имело смысла трогаться с места, так как мы не знали, куда плыть. К тому же мы думали, что с проходящего мимо судна скорее заметят торчащую из воды корму парохода, чем нашу крошечную шлюпку. Запасов у нас было вроде бы достаточно, и мы решили поочередно стоять на вахте, дав возможность другим отдыхать.

На следующее утро картина была все та же. Правда, теперь на море была небольшая зыбь, и пароход покачивался на волнах, но держался все так же прямо. Следующая ночь была похожа на предыдущую, однако утром мы обнаружили, что нас отнесло на почтительное расстояние от «Томаса Хайка», который, впрочем, пребывал в том же положении, подобно бую, поставленному на отмелях. Мы по-прежнему не видели ни одной шлюпки и почти уже не надеялись их увидеть. Скудный завтрак, состоящий из сухарей и остатков вареного мяса, отнюдь не способствовал хорошему настроению. Мы сидели, умирая от тоски, когда Вильям Андерсон сказал:

— Слушайте, мы будем полными дураками, если так и будем здесь сидеть, дрожа от холода и питаясь этими паршивыми сухарями, в то время как в двух шагах от нас полно еды и есть все, чтобы согреться. Если пароход продержался на плаву двое суток, он с таким же успехом может продержаться еще неизвестно сколько, а мы могли бы вернуться и взять все, что нам нужно.

— Отлично, — согласился я, так как уже устал от безделья. Сэм тоже поддержал это предложение.

Итак, мы отправились на судно и подошли к самой палубе, которая, как я уже говорил, теперь стояла вертикально, подобно стене дома. Дверь рубки единственное отверстие в палубе — находилась в двадцати футах над нами, и веревки, которые мы привязали к поручням трапа в рубке, свисали вниз. Сэм, довольно проворный малый, забрался по одной из веревок наверх, а потом, завязав на ней несколько узлов на расстоянии фута один от другого, бросил веревку нам, так как ни я, ни Вильям Андерсон не смогли бы забраться по веревке, если бы на ней не за что было ухватиться руками. Огромных трудов стоило нам влезть по канату вверх, тем не менее наконец мы оказались у трапа.

Когда мы добрались по трапу до пола у рубки, который, как вы слышали, находился теперь перпендикулярно, как стена, мы вынуждены были воспользоваться мебелью, надежно привинченной к полу, чтобы оказаться у переборки, служившей теперь полом. Рядом с переборкой находилась небольшая комнатка, кладовая стюарда, в которой мы обнаружили изрядные запасы провианта, сваленного теперь в большую кучу. Коробки с бисквитами, консервные банки, многочисленные бутылки в оплетках представляли собой беспорядочное нагромождение в одном углу кладовой, все содержимое ящиков смешалось.

Вильям Андерсон и я бросились отбирать то, что нам могло понадобиться, а Сэму велели пробраться в какую-нибудь из кают, находившихся по четыре с каждой стороны рубки, и принести несколько одеял и простыней, из которых мы могли бы соорудить себе навес, так как днем в лодке было жарко, а ночью холодно. Собрав все, что считали нужным, Андерсон и я пробрались к себе в каюты, чтобы забрать все, что хотели спасти.

Сборы были в самом разгаре, когда Сэм, который находился в дверях рубки, громко сообщил, что начинается дождь. Сначала я хотел крикнуть ему: «Захлопни дверь в рубку, чтобы вода не попала внутрь!» Но потом передумал и чуть не расхохотался над такой нелепостью. Над входом в рубку была небольшая надстройка, с одного края которой имелась дверь. В том положении, в котором сейчас находилось судно, надстройка была прямо над входом в рубку, так что дождь никак не мог проникнуть внутрь.

Вскоре мы услышали, как дождь вовсю забарабанил по корме. Мы взобрались на трап и выглянули наружу. Вокруг была густая пелена дождя, какую можно увидеть только в тропических широтах.

— Как здорово, что мы здесь, — заметил Андерсон. — В шлюпке мы бы давно потонули в такой ливень.

Я с ним полностью согласился, и мы решили переждать внутри парохода, пока кончится дождь. Это произошло только спустя четыре часа. Когда мы выглянули наружу, то увидели, что наша шлюпка почти до краев полна воды и осела настолько, что, если бы кто-нибудь из нас попробовал влезть в нее, она незамедлительно пошла бы ко дну.

— Вот дела так дела, — сказал Андерсон и добавил: — Ничего не остается делать, как сидеть, где сидим.

Я подозреваю, что в душе он был чрезвычайно рад этому обстоятельству. Можно понять человека, который провел в лодке безвылазно два дня и две ночи. По крайней мере спорить на эту тему было бесполезно, и мы принялись устраиваться в своем убежище. Мы притащили из каюты несколько матрасов и подушек и, когда стало совсем темно, зажгли лампу, предварительно наполнив ее прованским маслом, не найдя в кладовой ничего более подходящего.

Ночью мы отлично выспались, ничто не потревожило нашего сна, если не считать того, что, переворачиваясь на другой бок, Вильям Андерсон каждый раз поднимал голову и пускался в рассуждения о том, насколько здесь лучше, чем в этой «проклятой посудине».

Встав на следующее утро, мы отменно позавтракали, даже приготовили чай с помощью спиртовой горелки, используя вместо спирта бренди. После завтрака мы с Андерсоном решили отправиться в капитанскую каюту в кормовой части, которая теперь находилась довольно высоко. Надо было посмотреть, нельзя ли чего-нибудь спасти, когда подойдет какое-нибудь судно и выручит нас. Однако мы лазали не так блестяще, как Сэм, и оказались в затруднительном положении. Сэм сообщил, что где-то в первом отсеке за переборкой он видел лестницу, и, так как мальчишка сгорал от желания попасть в капитанскую каюту, мы милостиво позволили ему сходить и принести ее.

Под нами в переборке была задвижная дверь, и мы отодвинули ее настолько, чтобы Сэм мог беспрепятственно спуститься вниз. Словно обезьяна, он ловко пролез в следующий отсек. Это было не особенно трудно, хотя нижняя часть отсека, за которым следовало машинное отделение, находилась ниже ватерлинии. Сэм сразу же отыскал лестницу, с одного конца которой были железные крючья, и в тот момент, когда он передавал ее нам, что сделать было очень непросто, потому что ему приходилось взбираться на все, что попадалось под руку, лестница опрокинулась, и один из крючьев угодил прямо в стекло иллюминатора. Хотя стекло было толстое и прочное, тяжелая лестница разбила его вдребезги.

К несчастью, иллюминатор находился как раз ниже ватерлинии, и в дыру тут же хлынула вода. Мы стали бросать Сэму одеяла, чтобы он заткнул ими иллюминатор. Добраться до него было нелегко, и, когда ему наконец удалось это осуществить, затея оказалась бесполезной, так как вода била с такой силой, что удержать в иллюминаторе пробку из одеял не было никакой возможности.

Мы испугались, что Сэм захлебнется от стремительно прибывающей воды, и велели ему выбираться из отсека как можно быстрее. Он снова поднял лестницу и, зацепив ее за дверь, вскарабкался наверх. Взглянув вниз, в отсек, мы убедились, что еще немного, и вода зальет отсек полностью, и задраили дверь как можно плотнее.

Тогда Вильям Андерсон мудро заметил, что судно все глубже будет погружаться, по мере того как будет прибывать вода, которая скоро достигнет дверей рубки, и что нам лучше покинуть рубку и задраить вход как можно плотней. По лестнице, добытой Сэмом, мы выбрались наверх и принялись задраивать дверь в рубку. Мы делали это так добросовестно, что вода вряд ли бы просочилась наверх.

Над трапом, ведущим в рубку, были также двойные створчатые двери, закрывавшиеся горизонтально, когда судно находилось в обычном положении, — ими пользовались только в ненастную погоду. Их мы тоже плотно закрыли, обеспечив таким образом двойную защиту против воды. Однако прежде нам пришлось законопатить щели в двери рубки, для чего мы использовали полосы, отрезанные карманным ножом от простыней. Потом мы уселись на ступеньках трапа и стали ждать, что будет дальше. Двери всех кают были распахнуты, так что мы могли видеть сквозь толстые стекла иллюминаторов, что судно погружается все глубже и глубже.

Сэм забрался в одну из кают и сообщил, что вода только подбирается к корме. Однако, взглянув вскоре на иллюминаторы в кормовой части, мы увидели, что они снаружи уже залиты водой, которая все прибывала и прибывала. Свет пробивался внутрь теперь с трудом, свидетельствуя о том, что мы опускаемся в воду.

— Чертовски здорово, что сюда вода не просачивается, — заметил Вильям Андерсон.

Он был неисправимым оптимистом и старался видеть во всем светлую сторону. Однако я почему-то не почувствовал радости, когда, взглянув на кормовой иллюминатор, увидел воду вместо неба. Я становился все мрачнее и мрачнее по мере того, как мы погружались. Однако мы все еще могли что-то видеть вокруг, просто удивительно, сколько света проникает сквозь толщу воды! Спустя некоторое время мы заметили, что темнее не становится, и Вильям Андерсон радостно закричал:

— Ура, мы перестали погружаться!

На что я мрачно заметил:

— Какая разница? Ведь над нами тридцать, или сорок футов воды, или больше, насколько мне известно.

— Возможно, — согласился Вильям Андерсон. — Но зато ясно, что, сколько воды попало, столько и попало, и, насколько мы осели, настолько и осели.

— Какое это имеет значение? — возразил я. — Тридцать или сорок футов над нами ничуть не лучше, чем тысяча, раз мы почти на дне.

— На дне? Каким же образом вы собираетесь оказаться на дне, когда сюда не проникает вода? — вскричал Вильям Андерсон.

— …И воздух, — добавил я, — насколько я понимаю, люди тонут, когда им нечем дышать.

— Любопытно получается: утонуть в океане и при этом остаться сухим, как щепка, — заметил Вильям Андерсон. — Но нам не о чем беспокоиться — воздуха нам должно хватить надолго, ведь кормовой отсек — самый большой на судне, и в нем уйма воздуха. В кормовом отсеке трюма нет ничего, кроме швейных машин. Я видел, как их грузили. Чугунные чушки находятся в основном посередине или по крайней мере ближе к ней от кормового отсека. Так что никакой груз не оставляет столько свободного воздуха, как швейные машины. Они в легкой деревянной упаковке, а не в ящиках и едва занимают половину всего свободного пространства. Вокруг них сплошной воздух! Приятно, когда трюм не заполнен целиком тюками хлопка или мешками с пшеницей.

Возможно, это в самом деле приятно, но какой смысл в этом? К тому же Сэм, который тем временем обшаривал рубку, интересуясь, как обстоят дела, сообщил, что течь в двери опять возобновилась и еще вода просачивается у металлических иллюминаторов.

— Хорошо, что мы больше не погружаемся, — опять торжествовал Вильям Андерсон. — Иначе большое давление воды раздавило бы эти толстые стекла. А так нам остается заделать все щели. Чем больше мы будем заняты делом, тем бодрее будем себя чувствовать.

Мы нарезали еще полосок ткани и начали заделывать все щели, которые только могли обнаружить.

— Как нам повезло, что Сэм нашел эту лестницу, — снова воскликнул Вильям Андерсон. — Иначе как бы мы смогли добраться до иллюминаторов в кормовых каютах? А так прислонишь ее к нижней ступеньке трапа, которая, правда, стала верхней, и можно дотянуться до чего угодно в рубке.

Мне же пришло в голову совсем обратное: было бы гораздо лучше, если бы Сэм вовсе не находил никакой лестницы, но я не хотел омрачать хорошего настроения Вильяма и промолчал…

— А теперь, если не ошибаюсь, сэр, — произнес рассказчик, обращаясь к архивариусу кораблекрушений, — вы, кажется, сказали, что могли бы докончить эту историю сами. Может, вы прямо с этого места и начнете?

Архивариус выглядел явно озадаченным — похоже было, что он забыл о своем обещании.

— Нет, пожалуй, — пробормотал он. — Доскажите лучше вы сами.

— Хорошо, — сказал шурин Уоттса. — Итак, я продолжаю. Мы заделали все щели и сели ужинать, так как были очень голодны, потому что не пообедали. Мы не стали ни готовить чай, ни зажигать лампу, ведь это отняло бы у нас драгоценный воздух, но, несмотря на это, наш ужин был довольно недурен для людей, тонущих в открытом океане.

— Больше всего меня волнует вот что, — заговорил Андерсон. — Если над нами сорок футов воды, то наш флаг наверняка не виден на поверхности. Если бы перевернутый флаг торчал из воды, с проходящего мимо судна его заметили бы и поняли, что тут что-то не так.

— Если это все, что вас заботит, — вставил я, — вы будете спокойно спать. Но если с корабля флаг и заметят, то как они догадаются, что мы здесь, а если и догадаются, то как они нас вытащат?

— Что-нибудь придумают, — жизнерадостно сказал Андерсон. — На моряков можно положиться.

И мы легли спать.

Наутро воздух в той части рубки, где мы находились, свежим назвать было нельзя, и тогда Андерсон сказал:

— Я знаю, что надо делать. Надо перебраться в кормовые каюты, где воздух чище. Сюда мы будем приходить есть, а потом опять отправимся в каюты дышать свежим воздухом.

— А что мы будем делать, когда и там воздух кончится? — невинно поинтересовался я у Вильяма, у которого был вид человека, собирающегося провести здесь все лето.

— А… Что-нибудь придумаем, — сказал он. — Излишество в потреблении кислорода так же вредно, как и во всем остальном. Когда здесь кончится весь воздух, мы сможем прорезать дырки в трюм и выпустим воздух оттуда. А если мы будем экономить, его хватит еще бог знает на сколько.

На ночь мы разошлись спать по каютам, используя вместо койки заднюю стену.

К полудню следующего дня мы почувствовали, что в рубке совсем нечем дышать, и изъявили желание глотнуть свежего воздуха. Мы добрались до переборки и сверлом, найденным в кладовой, просверлили три отверстия в полу, который теперь стал одной из стен, так же как корма с двумя иллюминаторами — потолком, как я уже упоминал. Потом каждый припал к своему отверстию, наслаждаясь воздухом, поступающим из трюма.

— Это просто замечательно! — сказал Вильям Андерсон. — Мы должны благодарить судьбу, что трюм не загружен треской или мылом. Ничто не пахнет так приятно, как новые швейные машины!

По совету Вильяма мы сделали себе пробки, чтобы затыкать отверстия на то время, пока мы «переваривали» очередную порцию воздуха.

— Теперь, — говорил Вильям Андерсон, — нам нет надобности возвращаться в наши неудобные каюты. Мы можем остаться здесь и, устроившись со всеми удобствами, вдыхать свежий воздух, когда захочется.

— И на сколько же, как вы считаете, хватит воздуха в трюме? — поинтересовался я.

— На сколько угодно, если мы будем расходовать его так же экономно. А когда он перестанет поступать через эти отверстия, а это, я думаю, все-таки случится рано или поздно, мы сможем выпилить большую дыру в полу, спуститься в трюм и дышать там вволю.

Вечером мы проделали отверстие примерно в квадратный фут, чтобы было чем дышать, когда мы уляжемся спать, но спускаться в трюм мы не стали, так как он был заставлен швейными машинами.

На следующий день мы с Сэмом время от времени опускали голову вниз, чтобы вдохнуть порцию свежего воздуха. Однако Андерсон был этим не очень доволен, так как считал, что не следует излишествовать, дабы растянуть оставшиеся запасы воздуха в трюме насколько возможно дольше.

— Что толку экономить воздух, когда мы все равно рано или поздно задохнемся в этом плавучем гробу? — спросил я Вильяма.

— Что толку? — воскликнул он. — Разве у нас не предостаточно бисквитов, мясных консервов и запасов воды, не говоря уже о вине и бренди, чтобы немного поднять настроение, разве у нас нет замечательных матрасов, чтобы спать? Так почему бы нам не наслаждаться жизнью, насколько это возможно?

— Единственное, чего я хочу, это выбраться из этой ловушки. Мысль о том, что мы заперты здесь, под толщей воды, невыносима. Уж лучше попытаться выбраться отсюда и плавать на поверхности, найдя какой-нибудь обломок.

— Об этом и не мечтайте, — произнес Вильям. — Как только мы откроем дверь или иллюминатор, вода хлынет сюда с такой силой, что мы пойдем ко дну прежде, чем успеем выбраться. И что бы вы стали делать на поверхности? Вряд ли вы сумеете найти какой-нибудь обломок, чтобы удержаться на плаву. А если и найдете, то, думаю, без пищи вы все равно долго не протянете. Нет, сэр, единственное, что надо делать, это наслаждаться комфортом, и вы увидите, произойдет что-нибудь такое, что поможет нам выбраться отсюда.

Спорить с Андерсоном было бесполезно, и я больше не сказал ни слова на эту тему.

Что касается Сэма, то он проводил досуг у иллюминаторов каюты. Видимость была гораздо лучше, чем может показаться, и мы могли наблюдать за рыбами и даже дельфинами, проплывающими мимо и недоумевающими, отчего наше судно висит между дном и поверхностью океана вниз носом. Сэма очень беспокоило то, что меч-рыбе могло прийти в голову протаранить иллюминатор и тогда бы нам определенно настал конец. Он то и дело кричал: «Вот она!» И каждый раз, когда я вскакивал с места, он говорил: «Нет, это дельфин». Я всегда считал, что было бы гораздо лучше, если бы мальчишки с нами не было вовсе.

В ту ночь наш пароход раскачивался и двигался сильнее, чем тогда, когда мы только что оказались его пленниками.

— Должно быть, наверху сильное волнение, — высказал предположение Андерсон. — И если бы мы были там, нам несдобровать. А внизу, как в колыбели, и, кроме того, можно сделать вывод, что мы не очень далеко от поверхности, иначе бы качка совсем не ощущалась. Около полудня на следующий день мы вдруг почувствовали, что пароход вздрогнул и его как следует тряхнуло, и мы услышали далеко под нами страшный грохот и скрежет, от которого мурашки пошли по коже.

Первое, что пришло мне в голову, это то, что мы ударились о дно, но Вильям сказал, что в таком случае не было бы так светло, а потемнело бы, если бы мы погрузились глубже. Вскоре грохот прекратился, и нам показалось, что в рубке не только не становится темнее, а наоборот. Сэм, находившийся у иллюминатора, закричал: «Небо!» И в самом деле, мы совершенно ясно увидели сквозь иллюминаторы голубое небо!

Потом судно перевернулось, приняв свое естественное положение, и мы оказались стоящими на полу. Рядом со мной находилась дверь в каюту и, заглянув туда, я увидел, как сквозь мокрые стекла иллюминаторов внутрь пробивается солнечный свет. Ничего лучшего я еще в жизни не видел!

Вильям Андерсон одним прыжком очутился у иллюминатора и, отвинтив его, распахнул настежь. Мы считали, что воздух в каюте вполне пригоден, чтобы дышать, но теперь, когда снаружи ударила свежая струя, мы поняли, какая была разница. Вильям высунул голову и принялся ею вертеть во все стороны.

— Пароход почти совсем всплыл! Мы можем открыть дверь рубки.

Все трое бросились к трапу, который теперь принял нормальное положение, и в считанные секунды дверь была распахнута. Выглянув наружу, мы убедились, что судно находится почти в том же положении, как и в тот момент, когда капитан и остальные садились в шлюпки, хотя палуба теперь не была такой покатой, как тогда.

— Знаете, что произошло? — воскликнул Вильям после минутного размышления. — Из-за этой качки прошлой ночью груз чугунных чушек в носовой части перемещался из стороны в сторону, железные крепления расшатались и под тяжестью чугуна подались, и груз, проломив борт, пошел ко дну. А потом мы всплыли. Разве я не предсказывал, что что-нибудь подобное произойдет?

Дальше я буду краток. На следующий день нас подобрало судно, шедшее с грузом сахара на север, и мы были целыми и невредимыми доставлены в Олфорд. Там мы разыскали капитана парохода и экипаж, которых после трех или четырех дней скитаний подобрал один корабль. После этого он отправился на наши поиски, но вернулся ни с чем, так как наш пароход ушел под воду.

— А теперь, сэр, — обратился шурин Уоттса к архивариусу, — попробуйте отнести этот случай к какой-нибудь группе кораблекрушений.

— Джентльмены, — произнес архивариус, поднимаясь с места. — Однако уже четыре часа, пора закрывать контору.

Артур Лундквист Идеальная жена

М-р Ашвел, мультимиллионер, прибыл на «Город созвездий» с некоторым опозданием, но не слишком поздно. Этот люкс-корабль готовился к отплытию в кругосветное путешествие.

Рядом с Ашвелом по трапу поднималась его очаровательная жена. Капитан с особой почтительностью поклонился ей, а фланирующие на пристани молодые парни приветствовали восторженным свистом.

Она, его новая Ева, стоила ему пятьдесят тысяч, не без гордости думал Ашвел, самодовольно ухмыляясь. Цена немалая, но, он был уверен, Ева того стоила. Собственно, это сущий пустяк по сравнению с тем, во что обходилась ему прежняя, притом не дававшая никакого удовольствия за те огромные деньги.

Ева несла себя словно королева — голова высоко поднята, на губах легкая чарующая улыбка. Она во всех отношениях идеальна, само совершенство на том высоком взлете, где искусство и техника соединяются воедино и, как знать, не без малой ли толики природы в придачу.

Ашвел восхищенно смотрел на нее, словно возбужденный юнец, преисполненный ожидания. Ева, слегка повернув голову, загадочно взглянула на него. Во взгляде ее было именно то, чего ждал он, — согласие, упрятанное под стыдливой улыбкой.

Они отправлялись в свое свадебное путешествие, обставляя его строжайшей тайной. Накануне чета обвенчалась, тихо, без всякой огласки. Свет еще не узнал об этом. И как пристально ни следили за каждым шагом миллионера, он также располагал возможностями оградить себя от излишнего любопытства.

Священник попался весьма благородный, во время венчания он уперся глазами в одну точку, поверх голов бракосочетающихся. Эта уловка помогала ему казаться сосредоточенным, и он прибегал к ней всякий раз, когда во время церемонии мирские думы одолевали его.

Правда, одно маленькое недоразумение внесло сумятицу в торжественную обстановку. На обычный вопрос — хочет ли Ева взять себе в мужья Джона Джейкоба Ашвела — невеста громким и звонким голосом выпалила: «Да, возлюбленный».

И священник, и присутствующие вздрогнули и недоуменно воззрились на нее. Она же — как ни в чем не бывало, ни смущения, ни краски на лице, казалось, и не догадывается о своей обмолвке. При этом выглядела новобрачная так пленительно, так целиком поглощена была этими минутами, что святой отец охотно простил ей эту оговорку.

Прогуливаясь по палубе со своей юной супругой, Ашвел с довольным видом рассматривал роскошный плавучий отель, который в течение ближайших месяцев будет его домом, фоном и обрамлением нового счастья.

Стоя с Евой у перил, он махал рукой толпе там, внизу. Ему казалось, что все эти люди собрались, чтобы приветствовать его, порадоваться его счастью.

Он глядел на зеленую воду с жирными разноцветными разводами нефти на поверхности, на буксиры, выпускающие пар, на грубые тросы, рассекающие воду, любовался осторожными чайками, резко очерченными и как бы висящими в воздухе, — глядел на все это и ощущал себя удивительно молодым и сильным.

Он вошел в свою каюту, оставив Еву на попечение только что нанятой горничной Коры. Та улыбалась по-матерински доброжелательно и застенчиво. Ашвел дал подробные наставления служанке о круге ее обязанностей, но не очень полагался на ее расторопность. По-видимому, Кора чувствовала это.

Она была не только цветная, она была еще и немая, правда, обладала слухом, прекрасно понимала, что ей говорят, но не могла ответить, и письменно тоже не умела ни писать, ни читать. Все это очень устраивало Ашвела и входило в предпринятые им меры предосторожности.

Он лично подверг Кору проверке, предпочитая в таких случаях не полагаться на своих приближенных.

Бывало, что те, за которых ему головой ручались, заверив, что они немы, как рыбы, и неграмотны, вдруг обнаруживали способность говорить и писать. Умели ли они читать, при этом уже не имело никакого значения.

Коре он мог довериться во всем. Это была поистине находка. И вот Кора здесь, в комнате рядом, прислуживает Еве. Ашвел снял пиджак и с чувством глубокого удовлетворения закурил сигару. Никто больше не докучает ему жалобами на сердце, на воздух, на погоду и прочее. Он, новоиспеченный муж, счастлив и преисполнен надежд. Влюблен ли? Трудно сказать, он и сам толком не мог разобраться, во всяком случае, ему было хорошо.

Ашвел нисколько не сомневался, что Ева будет идеальной женой. Отныне начнется его истинное супружество. Ведь, если хорошенько разобраться, мало радости у него от миллионов. Работал он много и напряженно, не щадя сердца, печени, желудка. Вспомнить только, какие обеды и ужины закатывались! При этом никакой передышки и разрядки.

Ему, конечно, пришлось дорого расплачиваться за старые ошибки. Тогда он был зелен и доверчив и, надо сказать, в коммерческих сделках проявлял куда больше смекалки, чем в личных делах. Но настало время подумать и о себе. И вот теперь — все устроилось наилучшим способом. Пятидесятилетний бобер — это тебе не застенчивый сосунок, каким он был прежде.

Ашвел посвистывал от удовольствия между глубокими затяжками.

С прежней, Катариной, пришлось выдержать серьезный поединок. Старая жилистая, лошадеподобная Катарина! Он рано повстречался с ней. Отрицать незачем, она была неплохим трамплином для его карьеры. Но в кровати — ни дать ни взять бревно, которое еще все время кичилось своей жертвенностью.

Катарина родила ему двух детей, изображая при этом великую мученицу. Затем остановилась, полагая, что как мать и супруга выполнила свой долг и с полным правом может получать по заслугам.

Детей она воспитывала так, словно мстила своим близким. Это были поистине террористы. Им ничего не стоило довести отца до исступления. К счастью, он был уже достаточно богат, чтобы позволить себе не видеть их часто. Вскоре он и вовсе откупился от своих отцовских обязанностей.

Но не так просто было отделаться от Катарины. По части тактики она мастер непревзойденный: не проходило и дня, чтобы он в течение нескольких часов не находился в сфере звуков ее голоса, выслушивал ее сетования на горькую долю и бесконечные упреки — дескать, она жертва, принесла ему все, а он растоптал ее любовь, отверг — и все в таком же духе без конца.

Голос у нее был резкий, пронзительный. При звуках его по коже Ашвела пробегали мурашки, как от мороза, он весь съеживался, словно готовясь к удару хлыста. Ему стоило большого труда не выпалить всего, что вертелось у него на языке. Он сдерживал себя, подавляя гнев и злость.

Умерить эти чувства было, наверно, куда сложнее, чем проглотить горсть битого стекла вперемешку с металлическими опилками. Он почти физически ощущал, как подавляемый гнев разъедает и разрушает его.

В результате — язва желудка, сердцебиение, холодные выпоты по ночам, вынужденная диета.

Он пытался отгородиться от голоса Катарины при помощи затычек для ушей, но она вскоре обнаружила этот трюк, и тут вовсе не стало ему житья. Он старался приучить себя не вслушиваться в то, что она говорит, не смотреть на нее. Но провести ее не так-то легко. Она тотчас заметила это и использовала как новый повод для еще более жестоких нападок.

Катарина часто жаловалась на головную боль, она страдала бессонницей и глотала уйму снотворного. Ашвел с тайной надеждой глядел, как она забрасывала в широко открытый рот с лошадиными зубами пригоршни таблеток и с гримасой глотала их, запивая водой. Да вот, поди же — таблетки не причиняли никакого вреда ей. Сердце у нее сильнее локомотива.

Миллионер Ашвел был несчастнейшим человеком. Он нес свой крест, если не так терпеливо, то, во всяком случае, не выдавая истинных чувств. Чтоб хоть как-то утешить себя, он искал забвения в миллионах, умножая их.

Но жизнь дарила ему мало радостей. Любовницы оказывались не только расточительны, но и обременительно скучны. Вскоре он сделал малоприятное открытие — все они не более, не менее, как другая разновидность таких же бесчувственных бревен, только предательски податливых и уступчивых.

Рано или поздно его связи кончались одним и тем же. Над ним безжалостно смеялись, стоило невзначай оказаться не на должной высоте. Этот холодный смех проникал в душу и острой занозой застревал там, причиняя боль.

Наконец Ашвела осенила блестящая идея, вытекавшая как логическое следствие из его собственного опыта и казавшаяся вполне осуществимой: он создаст себе женщину по собственному образцу — идеальную жену и любовницу одновременно. С его миллионами можно позволить себе такую роскошь. Он сделает все, чтобы его заветная мечта осуществилась до мельчайших деталей. Перед затратами не постоит.

Одновременно он тщательно обдумывал план избавления от Катарины. Теперь речь шла не об очередной утехе, а о новой женитьбе. Не раз Ашвел подумывал: а не совершить ли ему настоящее преступление. Ему рисовались картины хорошо организованного убийства, которое никому не под силу разгадать и из которого он, конечно, выходит безнаказанным.

Его фантазия, давая выход подавляемым чувствам, изобретала множество способов расправы. Однако пришлось расстаться с этой сладкой мечтой. Он понимал — в действительности риска не избежать. Оставалось одно — развод. Но как добиться его? Единственная возможность — устроить скандал, шокировать Катарину, унизить и сломить ее. Р