КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415738 томов
Объем библиотеки - 558 Гб.
Всего авторов - 153959
Пользователей - 94691

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Орлова: Наука и проклятия (Детективная фантастика)

мямля.
наконец я понял, что невыносимо раздражает в писанине этой. нужно СРОЧНО решать проблемы, вопросы, трагедия какая-то случилась: "ой, какая вкусная пышечка!", "да, дорогая, а повидло в этом пирожке бесподобно!". "ой, у нас тут убили", "да, а небо сегодня замечательное! поговорим об убийстве?", "ах, милый, прекрасные перистые облака."
сходите к психиатру, афторша.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Елманов: Цикл романов "Обречённый век". Компиляция. Книги 1-8 (Альтернативная история)

Одна из лучших альтернативных историй, рассказанных авторами книг. Рекомендую для чтения.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
кирилл789 про Орлова: Запах магии (СИ) (Детективная фантастика)

какое великолепное гуано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ABell про Минин: Во все тяжкие [СИ] (Альтернативная история)

"Химический дар" и еще возможность воздействия на человека, это достаточно интересная идея. Молодость и опыт дают широкие возможности. И время перестройки...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Vladimir_Lenin_forever про Маркс: Собрание сочинений, том 26, ч.1 (Философия)

Жги, Карла-Марла!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
кирилл789 про Орлова: Печенье с предсказаниями (Детективы)

наверное, это интересно, что-то есть детективное. но читать в миллионный раз про то, что "ей" на работе коллежка нахамила, а "она" промолчала и про себя прокомментировала "ай-яй-яй", НАДОЕЛО.
как нельзя читать всю жизнь "колобка" и вариации на его тему, авторши, так нельзя и вечно натыкаться на подобную глупость.
и писать, что кулинарка в задрипанном кафе не ответила на хамство своей же товарки по кухне??! не врезала ни разу сковородкой за перманентное чморение? да ладно! кому вы эту фигню парите?
подобная дурь выглядит откровенной дурью, когда это касается и подобных придуманных отношений между "аристократами". вот простой вопрос: если тебе нахамила какая-то баронесса, почему ты, герцогиня промолчала? а про себя прокомментировала "ай-яй-яй". потому что дура?
надоело.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Karabass про Поздеев: Операция «Артефакт» (Фэнтези)

Мне понравилось это чтиво. Интересно было прочитать про Л.П.Берию и его окружение. Работа группы генерала Томилина из ФСБ написана со знанием дела, чувствуется, что автор знает специфику работы спецслужб, а следовательно моё отношение к этой книге значительно возросло. Откровенно говоря, это именно та литература которую надо читать в условиях самоизоляции. Во-первых не обременяет, во-вторых поучительно и талантливо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Быть Руси под княгиней-христианкой (fb2)

- Быть Руси под княгиней-христианкой (а.с. Князь Игорь и княгиня Ольга-3) (и.с. Россия. История в романах) 2.83 Мб, 555с. (скачать fb2) - Андрей Иванович Серба

Настройки текста:



Быть Руси под княгиней-христианкой



1


Всматриваясь в приближавшееся ромейское посольство, великий князь недовольно поморщился — как и вчера, в нём было слишком много красного цвета. Конечно, Игорю[1] было известно, что красный цвет — цвет императоров Нового Рима[2], и лишь они имели право облачаться в одеяния и обувь пурпурного цвета. Остальным жителям империи не возбранялось носить одежду всех оттенков красного цвета, а в служебной форме чиновников и военных обязательно присутствовал красный цвет. По его обилию, сочетанию с другими цветами судили о воинском чине либо о придворном звании человека.

Всё это Игорь знал. Но далеко уже не молодые глаза великого князя раздражал избыток красного цвета в одеждах посольства, яркие солнечные блики на доспехах окружавших его воевод, багровые, пляшущие на дунайских волнах солнечные зайчики.

Тем более что сами русичи со времён нашествия гуннов[3] под предводительством «бича Небесного» — Аттилы — не любили красного цвета. Покоряя другие народы, Аттила не только заставлял их расплачиваться за право жить золотом, драгоценными каменьями, пушниной, зерном, но брал с них и «дань кровью». Определённое число юношей и молодых мужчин должны были служить в его армии и участвовать в захватнических походах, сражаясь в первых рядах воинов или на самых опасных участках сражения.

Конница гуннов бросалась в бой под чёрно-жёлтым знаменем, эти цвета символизировали для них землю и солнце, а воинов — «данников крови» — посылали под красным флагом. Их, солдат-рабов, собранных с разных концов Европы, лишённых Родины, убивавших и умиравших за чужие интересы, мог объединить, как считали гунны, только один цвет, красный — цвет ослепляющей ярости, насилия, крови, пожаров. Под этим ненавистным разбойничьим флагом русичи наравне с сынами других народов и племён, плативших Аттиле «дань кровью», гибли на просторах Европы, завоёвывая гуннам новые территории и покоряя ещё свободные народы.

Просуществовав семьдесят лет, империя гуннов рухнула, однако отвращение русичей к красному цвету сохранилось. На боевых стягах русичей всех племён обычно присутствовал красный цвет, но всегда в совокупности с другими, чаще всего с чёрным, жёлтым, голубым, что должно было свидетельствовать о готовности русичей не жалеть крови при защите родной земли, плодородных нив, своих вод, но стягов только красного цвета у них не было. Но самыми любимыми цветами были зелёный и синий — цвета окружавшего безбрежного мира: лесов и степей, небес и вод.

Стойкое неприятие на Руси красного цвета объяснялось ещё тем, что сразу после смерти «бича Небесного» и крушения его державы, тогдашний жрец-хранитель священного Перунова[4] источника на Лысой горе предрёк, что Руси предстоит ещё раз быть семьдесят лет под чужим игом и платить поработителям «дань кровью», заставляя своих сыновей умирать за чуждые их Родине интересы под стягом красного цвета — цвета ослепляющей ярости, насилия, крови, пожаров. Причём на этот раз Русь не будет покорена силой оружия, она сама падёт к ногам лукавых насильников, расчистив им путь к власти собственными руками и пролив кровь своих лучших сынов, стремившихся не допустить сей роковой ошибки.

Вот почему на стяге великих киевских князей были только два цвета — жёлтый и голубой: цвет дарующего жизнь всему живому солнца и цвет небес, где обитали покровительствовавшие русичам боги, а готовность оборонять землю предков олицетворял вышитый на стяге родовой знак Рюриковичей[5] — сокол-рорик, предпочитавший погибнуть при защите родного гнезда, нежели уступить любому врагу, в том числе намного сильнее его.

Шагавший впереди посольства византиец остановился перед Игорем, отвесил ему поясной поклон. Его небольшая чёрная борода была заметно тронута сединой, сильный загар и морщины на лице не могли скрыть длинного белёсого шрама на левой щеке. Лёгкая походка и поджарая фигура выдавали в нём если не сегодняшнего, то вчерашнего воина. Одеяние византийца из тонкой белой ткани было отделано по краям пурпурными полосами — клавами, свидетельствовавшими о том, что он носит чин патрикия, один из самых высоких в империи.

   — Великий князь, ты обещал дать сегодня моему императору ответ, согласен ли заключить мир с Византией и увести от её границ своё войско, — прозвучал голос византийца со шрамом.

   — Ты получишь его, патрикий Варда[6]. Тебе вчера удалось убедить меня, что для блага Руси и Нового Рима им надобно жить в мире. И если сегодня я стою у рубежей империи и готов ступить на её землю, виной тому твой император, нарушивший стародавний договор с моим предшественником, князем Олегом[7]. Новый Рим желает мира — он получит его, подтвердив действие договора с князем Олегом и выполнив требование, предъявленное им империи перед заключением этого договора.

   — От имени императора заявляю, что прежний договор империи с князем Олегом будет подтверждён и Русь снова станет другом и союзником Нового Рима, — важно произнёс Варда.

   — Ты забыл упомянуть ещё об одном — о выполнении требования, связанном с подписанием договора, — напомнил Игорь.

   — Требования? — на лице патрикия появилось удивление, хотя взгляд был холоден и внимателен. — О каких требованиях может идти речь при заключении договора о дружбе?

   — О тех, которые подводят черту под событиями, предшествовавшими заключению договора о мире и дружбе. Прежде чем стать друзьями, надобно покончить с войной, на которую Новый Рим толкнул Русь. Вначале империя уплатит мне дань, как князю Олегу, а затем получит желанный ей договор о мире и дружбе.

Уплатит дань, как князю Олегу? Но князь Олег стоял у стен Константинополя, и город был бессилен оказать ему сопротивление. В отличие от него ты, великий князь, даже не переступил Дуная и не выиграл у империи ни одного, даже мелкого сражения.

   — Патрикий, если империя вынуждена просить у меня мир на Дунае, значит, она осознала своё бессилие перед русским воинством раньше, чем оно подступило к её стольному граду. А выигранных у Византии сражений у меня нет потому, что их ещё не было и вряд ли они состоятся, поскольку империя не имеет войск, способных вступить со мной в бой хоть с малейшей надеждой на успех. А ежели твой император желает, чтобы я пожаловал за данью по трупам его легионеров под стены Царьграда[8], я свершу это. Но предупреждаю, что тогда дань, которую придётся уплатить Новому Риму за мирный договор, будет несоизмеримо большей, нежели сейчас. Ибо в этом случае империи предстоит платить дань не только на тех русских дружинников, что сгорели от «греческого огня» и сгинули в морской пучине во время моего первого похода на Новый Рим[9], но и на тех, кто сложит головы и получит увечья в боях на предстоящем пути от Дуная к Царьграду. Ведь ты должен знать, что дань на мёртвых и увечных русичей мы всегда берём большей, нежели на оставшихся в живых.

   — Великий князь, ты хочешь получить дань на воинов, что три года назад погибли при отражении нами твоего морского набега на Константинополь? — искренне удивился Варда. — Но какое отношение твоё тогдашнее поражение имеет к сегодняшней войне, которую мой миролюбивый император всеми силами желает не допустить?

   — Патрикий, ты совершаешь большую ошибку, думая, что мой предыдущий морской поход и теперешнее появление русских войск на Дунае независимы друг от друга. Для Руси война с империей началась в день, когда та нарушила заключённый с князем Олегом договор и принялась чинить ей кривды. Три года назад мы пробовали силы, узнали могущество Византии на море и слабость на суше, а сейчас Русь всей своей мощью готова нанести империи сокрушительный удар, дабы впредь отучить её свысока смотреть на Русь и по собственной воле отказываться от имеющихся с ней договоров. Поэтому императору придётся уплатить дань за мои потери всего периода войны Руси с Византией, а не того краткого срока, что потребовался для перехода моих войск от Киева до Дуная и плавания моего флота с Днепра до болгарского побережья.

   — Мой император несказанно щедр и всей душой стремится к миру с Русью. Смею думать, что он пойдёт тебе навстречу, великий князь, и ты получишь требуемую дань. Мой император великий человеколюб и будет счастлив оказать помощь вдовам и детям погибших русских воинов, что станет свидетельством искренности его желания жить в мире и согласии с Русью.

   — Человеколюбие твоего императора похвально, — усмехнулся Игорь. — Теперь скажи, когда и где Новый Рим намерен подписать со мной договор о мире и дружбе?

   — Подписать договор с тобой? Значит, ты решил не подтверждать действие прежнего договора с князем Олегом, а заключить новый? — уточнил Варда.

   — Да, патрикий. Сегодня Русью правит не князь Олег, а я, великий князь Игорь, и на дружбу между ней и Новым Римом у меня другой взгляд, нежели у моего предшественника. Я твёрдо убеждён, что в договор должны быть включены статьи, которых раньше не было. Русь не собирается требовать для себя льгот или особых условий торговли, она лишь желает, чтобы на пребывающих на Византийской земле русичей распространялись те положения закона, которые вы именуете частным международным правом. Например, чтобы тяжбы русичей между собой разрешались по русским законам и обычаям, а в тяжбах русичей с ромеями обе стороны были равноправны. Это действительно будет новый договор, и заключать его от имени Руси должен её сегодняшний великий князь.

   — Работа над новым договором потребует намного больше времени, чем простое подтверждение действия прежнего, — сказал Варда. — Вряд ли ошибусь, если предположу, что она потребует нескольких лет. Кстати, договор с князем Олегом был подписан через четыре года после осады им Константинополя.

Игорь не сомневался, что услышит именно такой ответ. Он помнил, как Византия под всевозможными предлогами оттягивала подписание договора с князем Олегом, и был уверен, что точно так она постарается поступить и с ним. Ведь покуда будет якобы готовиться договор, в самой Руси либо вокруг неё может случиться всякое, в том числе события, которые позволят империи отказаться от заключения нового договора и соблюдения старого. Но Игорь не собирался идти на поводу у императора — победителем был он, и Новый Рим почувствует это!

   — Патрикий, ты путаешь две вещи: разработку нового договора и дополнение несколькими статьями уже существующего, — сказал он. — Я намерен заключить договор в следующем году, а если императорские чиновники не успеют закончить работу над ним к назначенному сроку, я приду с войском под стены Царьграда, чтобы поторопить их. Передай это императору.

   — Обязательно передам, великий князь, — пообещал Варда. — Зная миролюбие моего императора, скажу, что и в этом твоём желании он может уступить.

   — Я был уверен в этом, — улыбнулся Игорь. — Осталось только узнать, где твой миролюбивый император собирается заключать договор.

   — Конечно, в столице Нового Рима — граде святого Константина. Прекрасном городе, к которому вы, русы, всегда приходите с войной, а уходите от него с миром.

   — Хорошо, пусть будет так. Но прежде император пришлёт в стольный град Руси посольство с этим договором, и я от имени Руси дам клятву, что стану блюсти его. После этого уже моё посольство отправится в Царьград, чтобы услышать такую же клятву, данную Христу, от твоего императора.

   — Великий князь, ты хочешь слишком многого. Мой император готов пойти тебе на многие уступки, однако, не на всё. Ты требуешь удовлетворения своих пожеланий так, словно уже выиграл войну, которая ещё не начиналась. Ты стоишь на пороге империи, а ведёшь себя так, будто поставил её на колени.

   — Мои требования кажутся империи чрезмерными? Возможно, это потому, что мои войска действительно только подошли к границам Нового Рима, но не переступили их. Я готов исправить это упущение и повторить свои условия мира под стенами Царьграда. Но тогда императору придётся выслушать и требования болгар и угров[10], которые согласны стать моими союзниками и примкнуть к моему войску, когда оно окажется на той стороне Дуная. Пусть император учтёт это и хорошенько подумает, принять мои условия мира или отклонить.

   — Мой император превыше всего ценит мир с соседями и благополучие своих подданных. Поэтому возьму на себя смелость заявить, что ради дружбы с Русью он готов выполнить все перечисленные тобой, великий князь, условия и пожелания.

— Рад слышать это, патрикий. Прибавь к добродетелям своего императора, о которых ты так любишь распространяться, и его благоразумие. Благодаря ему нам с тобой удалось решить самое главное, а об остальном будешь говорить с моими боярами и воеводами. Был рад нашей встрече и надеюсь ещё раз увидеть тебя при заключении договора о дружбе Нового Рима с Русью...

Расставшись с Вардой, Игорь не захотел ни остаться с воеводами, ни отправиться в свой шатёр, где ему непременно стали бы докучать различными делами. Он не желал ни видеть, ни слышать никого, даже ближайших соратников! Пусть считают, что великого князя распирает от гордости за только что пережитые минуты, когда он заставил императора могущественной Византии принять все до единого свои условия мирного договора с Русью, и что он желает насладиться торжеством наедине с собой, не делясь им с кем-либо. Как они ошибаются! Игорь хочет остаться сам с собой не для того, чтобы петь себе хвалебные песни и тешить самолюбие, а чтобы поразмыслить о делах не менее важных для него и державы, нежели только что завершившийся поход. А это такие дела, о которых он не может говорить ни с кем, кроме оставшейся в Киеве жены Ольги[11].

Рождение княжича Святослава[12] сблизило их, способствовало появлению общих интересов и целей, связанных с воспитанием и заботами о будущем своего наследника. Оба отдавали себе отчёт, что уже немолоды, а жизнь полна случайностей, в результате которых княжич может остаться без отца прежде, чем унаследует его власть. Понимая также, что стол великих киевских князей[13] слишком лакомый кусок, в борьбе за который возможные соперники Святослава вряд ли остановятся перед его насильственным устранением от власти и даже лишением жизни, Игорь и Ольга стремились сообща предусмотреть всё, чтобы великокняжеская власть в случае смерти Игоря не выскользнула из рук даже малолетнего княжича.

Взаимопониманию Игоря с женой способствовало и то, что, приняв христианство и родив Святослава, Ольга очень изменилась[14]. Она почти перестала интересоваться державными делами, в общении с людьми стала покладистее, мягче, чаще других в её разговорах звучали слова «Святослав» и «княжич», основная часть забот была связана с сыном. Игорь воспринимал эту перемену как само собой разумеющуюся: главное предназначение любой женщины, именуйся она великой княгиней или простой селянкой — быть матерью, продолжательницей рода, и, ежели у неё нет детей, женщина вынуждена заменить заботу о них другими занятиями, дабы не чувствовать одиночества и заполнить пустоту в душе. Поэтому прежняя Ольга, не будучи матерью и желая чем-то себя занять, увлекалась сверх меры державными делами, теперь же, имея сына, она стала той, кем и надлежит быть женщине по предначертанию Неба — послушной воле мужа женой и заботливой, любящей матерью.

Заметив эти перемены и перестав видеть в Ольге соперницу, Игорь начал без былой подозрительности выслушивать её советы и следовать некоторым из них, стал делиться с ней своими планами и вместе обсуждать их. Даже когда ему казалось, что жена по старой привычке проявляла повышенный интерес к касавшимся только его вопросам, чересчур настойчиво стремилась навязать ему собственный взгляд на человека или оценку его поступков, внушить своё понимание какого-либо события, Игорь теперь легко находил этому объяснение. Всё, что творилось сегодня и будет происходить на Руси завтра, что касалось положения в великокняжеской дружине и свар между князьями земель, в той или иной мере, прямо или косвенно имело отношение к судьбе княжича, и Ольга, как всякая мать, своим участием в происходивших вокруг княжича событиях хотела оградить будущего великого князя от возможных неудач на его поприще и злоключений во взаимоотношениях с теми, кому рано или поздно предстояло стать его опорой и сподвижниками.

Проводя время с женой и сыном, Игорь общался и со священником Григорием, часто навещавшим Ольгу. Из их бесед он узнал много поучительного о той стороне жизни правителей, о которой никогда прежде не задумывался, поскольку она его не касалась, а размышлять об отвлечённых понятиях у него не было времени из-за походов, постоянных пиршеств, нескончаемых охот. Видя смысл своего существования в княжиче, Ольга на примерах из жизни владык Первого и Второго Рима[15] хотела познать секреты, благодаря которым малолетним императорам, окружённым несметным числом врагов и завистников, удавалось сохранить за собой престол и, возмужав, сосредоточить в своих руках всю власть и покарать недоброжелателей. Тоже заинтересовавшись этим, Игорь узнал, что умные, дальновидные родители-правители ещё при жизни стремились избавить детей-наследников от возможных соперников на трон, отправляя в изгнание или даже лишая жизни своих ближайших друзей и первейших лиц в государстве, понимая, что друзья и верные слуги родителя-императора не всегда становятся друзьями и верными слугами его несовершеннолетнего наследника.

Однажды Игорь заговорил на эту тему с Ольгой, и оказалось, что она тоже думала о похвальной предусмотрительности родителей-императоров, не останавливавшихся ни перед чем ради счастья своих детей. Ольга полагала, что ей с Игорем не мешало бы последовать их примеру. В тот раз они проговорили несколько часов, рассматривая князей земель и воевод как возможных претендентов на стол великих князей и размышляя, как отвести от княжича угрозу потери власти. Через несколько дней Ольга возвратилась к этому разговору, и они снова долго обсуждали людей из своего ближайшего окружения, оценивая их с точки зрения опасности для княжича. Затем такие обсуждения стали постоянными, и Игорь часто поражался, насколько хорошо знала Ольга характеры, пороки и добродетели, тайные вожделения не только бояр и воевод, с которыми ежедневно общалась, но и князей, весьма удалённых от стольного града земель, которых в лучшем случае видела один-два раза в жизни.

Во время подготовки к походу, особенно на её заключительном этапе, Игорь подолгу обсуждал с воеводами возможное развитие событий, начиная с момента прибытия русского войска на Дунай, стараясь предусмотреть ответные действия византийцев и уже сейчас подготовиться к ним. И как неприятно были бы поражены воеводы, узнай они, что, едва расставшись с ними, великий князь тут же шёл к жене и беседовал с ней о том же, что с ними. Однако теперь он рассматривал ход войны, всевозможные его повороты, любые конечные результаты лишь с одной точки зрения — чтобы это пошло на пользу княжичу и не усилило позиций тех, кого Игорь и Ольга считали опасными для юного Святослава, случись что с Игорем и доведись сыну вступить в борьбу за великокняжескую власть.

Многое передумали они с Ольгой накануне похода, многое обсудили, в том числе и возможность начала Византией мирных переговоров ещё до вторжения русских войск на её землю. Именно так император и поступил, и сейчас Игорь в спокойной обстановке хотел ещё раз вспомнить, что ему в этом случае нужно сделать уже не для навязывания Византии выгодных Руси условий мира, а для создания в Киеве и в самом великокняжеском тереме условий, при которых можно было хотя несколько ближайших лет не волноваться за судьбу княжича при самом неблагоприятном для него развитии событий.

Минувшей ночью ему удалось сделать, пожалуй, самое главное — склонить воеводский совет к принятию мирных предложений императора. Это было непросто — большинство воевод, особенно молодых во главе с Олегом, Микулой, Рогдаем, настаивало на продолжении похода, доказывая, что его ожидает только победоносное завершение. Их поддерживал варяжский ярл[16] Эрик, уверявший, что если на берегах Дуная император готов уплатить великому князю щедрую дань, то под стенами Царьграда её размер возрастёт в несколько раз.

Но Игорь не зря выслушал из уст священника Григория столько историй из жизни императоров Первого и Второго Рима, припомнил он кое-что и из разговоров с Ольгой. Поэтому накануне совета переговорил поодиночке с главным воеводой русского войска Ратибором, воеводами Ярополком и Свенельдом, а также дал согласие своему союзнику печенежскому кагану[17] на его тайную встречу с главой византийского посольства.

Результаты предпринятых им действий успешно сказались на раде. Главный воевода Ратибор заявил, что не видит смысла в войне, которая потребует больших жертв и ослабит Русь, у которой немало врагов, помимо Византии, если можно получить требуемую дань, не заплатив за неё кровью своих дружинников.

С такой же речью выступил и начальник великокняжеской конницы воевода Ярополк, сказавший, что в боях с вражеской панцирной кавалерией[18], являвшейся главной ударной силой византийской армии, основные потери понесёт именно русская конница, поскольку легковооружённые печенежские всадники способны лишь на быстрые внезапные набеги, но никак не на ведение длительного, изнурительного боя с сильным противником, поэтому Русь рискует остаться после войны безоружной перед лицом постоянного недруга на востоке — Хазарии[19], имевшей многочисленную, хорошо обученную конницу. Посему он полностью согласен с главным воеводой Ратибором, что необходимо получить дань с Византии, сохранив!

при этом своё войско для защиты родной земли и возможных других походов.

Воевода Свенельд, обратившийся непосредственно к ярлу Эрику, поинтересовался, советовался ли он с богами моря о том, как русско-варяжскому флоту избежать боя с ромейским[20], а если тот состоится, сообщили ли Эрику боги, кого они собираются видеть на морском дне — ромеев или русичей с викингами[21], обуянных сверх меры жаждой наживы? Поскольку ярл не ответил, Свенельд предложил получить дань с империи на Дунае, а кому она покажется малой, он хотел бы напомнить, что дань можно получить не только с Византии.

Помог воеводам и печенежский каган, начавший речь с жалобы на то, что в последнее время болгары стали часто нападать на кочующих в устье Дуная печенегов, разоряя их вежи[22] и угоняя скот, и после завершения похода на Византию он собирался вместе с дунайскими единоплеменниками отомстить болгарам. Но поскольку император готов уплатить дань уже сейчас, он намерен её получить и сразу после этого выступить против болгар, не теряя времени на ненужный теперь поход к Константинополю и отдых и пополнение своей орды после войны с Византией.

Так как голоса на совете разделились, решающее слово принадлежало великому князю, и он молвил его — мирному договору с Византией быть, а совет будет продолжен после следующей встречи с ромейским посольством. Эта встреча только что состоялась, и Игорю предстоит сегодня вечером объявить воеводам и ярлу Эрику о новом походе, теперь уже на восток.

Кагана, пожалуй, на раду приглашать не стоит: он уже дал согласие императору за солидное вознаграждение совершить набег на Болгарию, с которой Византия издавна соперничает за влияние на Балканах и едва ли не постоянно находится в состоянии войны. Игорь не стал мешать этому сговору не только потому, что Руси было выгодно ослабление орды в результате набега, которому болгары наверняка окажут сильное сопротивление, но и по другой причине. В связи с широким распространением в Болгарии христианства[23] она всё больше становилась ненадёжной союзницей языческой Руси[24], и теперь могла принести ей больше пользы, сражаясь с печенегами, чем выступая в союзе с ней против Византии, с императорами которой стали охотно родниться её кесари и с которой Игорь заключает выгодный мирный договор.

Зато помимо ярла Эрика на раде желательно присутствие некоторых его наиболее уважаемых сотников и гирдманов[25], к мнению которых прислушиваются викинги. В этот поход Эрик смог набрать и повести с собой сорок сотен воинов. Основная часть их плыла морем, однако тысяча викингов двигалась с русским войском по сухопутью: Эрик не знал, где Игорево воинство ждёт большая добыча — на море или суше, и не желал оказаться в проигрыше ни в том, ни в другом случае. Отправившиеся за добычей викинги вряд ли довольствуются полученной от Византии данью. Наоборот, легко доставшаяся добыча лишь раздразнит их аппетит, и они пожелают либо снова наняться к кому-нибудь из сильных мира сего на службу, либо направятся куда-либо за богатой добычей самостоятельно.

Игоря не устраивал ни один из этих вариантов — он считал опасным присутствие вблизи Руси сильного варяжского отряда во главе с Эриком. Он проводил в Киеве времени больше, чем в родной Свионии[26], и был закадычным другом воеводы Свенельда. Свенельда Игорь и Ольга рассматривали как одного из возможных претендентов на стол великих киевских князей, случись что с Игорем до возмужания Святослава, и в борьбе с княжичем воевода мог использовать мечи викингов ярла Эрика. Поэтому было бы неплохо, насколько возможно, ослабить отряд Эрика, а ещё лучше заставить его викингов сражаться и погибать в интересах Руси. Игорь с Ольгой предусмотрели и такое развитие событий, решив вместо ярла судьбу его наёмных воинов.

Со времени Хвалынского похода минуло немало лет, однако Игорь часто вспоминал его, и в первую очередь проведённую им лично разведку окрестностей Дербента[27]. Тогда русское войско, изрядно ослабленное в предшествующих боях, не рискнуло его штурмовать, но мечта Игоря об овладении этой крепостью-ключом к торговому пути через Кавказ сидела в голове великого князя до сих пор. Игорь хорошо помнил сделанный им вывод — чтобы не ограничиться взятием Дербента с целью захвата добычи, а надолго обосноваться в нём, превратив в свой оплот на Хвалынском море[28], необходимо иметь постоянную, надёжную связь с Русью.

Ведь Арабский халифат[29] не смирится с потерей Дербента и будет стремиться возвратить его обратно. Хазарского кагана тоже вряд ли устроит, что хозяином сухопутного пути из Азии в Европу по Кавказскому побережью вместо Багдада стал Киев, а не он, и по-прежнему будет вести за Дербент войну, теперь уже с русичами. Значит, Руси придётся постоянно сражаться с двумя сильнейшими врагами, и без помощи Дербенту пополнением, продовольствием и другими припасами его гарнизону долго не продержаться. Но как обеспечить бесперебойную доставку этой помощи, если наиболее освоенный русичами и потому самый удобный путь с Руси на Хвалынское море лежал по рекам Саркел и Итиль[30] через Хазарию, от кагана которой можно было ожидать любого вероломства и подлости, особенно в трудную для Руси годину?

Получалось, чтобы встать крепкой ногой на Хвалынском море, взять под свой контроль следующие по нему и вдоль кавказского берега купеческие караваны, нужно было до захвата Дербента создать на Кавказе сильный опорный пункт. И с его поддержкой снабжать осаждённый войсками халифа или хазарского кагана Дербент припасами, доставлять в него подкрепление, набирая его из многочисленных горных племён, мужчины в которых питали отвращение к труду на земле и ремеслу, предпочитая жить разбоем или становиться наёмными воинами.

Стать хозяином торговли на Хвалынском море можно было и другим путём — создать наряду с Дербентом багдадского халифа[31] свой собственный. В отличие от старого, он станет ещё и стоянкой сильного русского флота, который единственный будет господствовать на Хвалынском море. Но возводить неприступный город-крепость наподобие Дербента русичам было не под силу, да и противник не позволил бы довести строительство до конца. Оставалось захватить уже существующий город или крепость, в которых мог бы разместиться и обороняться многочисленный гарнизон, причём этот город или крепость должны иметь удобную связь по воде с Хвалынским морем, где предстоит действовать русскому флоту.

Время покажет, суждено ли будет стать «новому Дербенту» соперником «старому», или он послужит опорой, с которого русичи в удобный момент совершат бросок на истинный Дербент и, овладев им, станут властителями весьма значительной территории, захватить которую халифату или хазарам будет гораздо сложней.

Обычный город в глубине подвластных халифату земель взять будет намного проще, чем пограничный Дербент, преграждающий хазарам дорогу на Кавказ, но удержать его будет нелегко, особенно когда Багдад поймёт, что русичи намерены обосноваться в нём надолго. Для его взятия и последующей обороны понадобятся викинги ярла Эрика. В его дружине есть гирдманы, помнящие неудачный поход с Игорем в те же места в начале его княжения; что сможет заставить их вновь отправиться в дальний и опасный поход на Хвалынское море и Кавказ? Заглушить память о прошлом походе, из которого возвратился один из четырёх ушедших в него викингов, способно только одно — твёрдая уверенность в ждущей викингов богатой добыче. И великий князь посулит её ярлу и его дружине, поставив им целью захват города, наличие в котором огромнейшей добычи не вызовет ни у кого сомнений.

Этот город — Бердаа, прежде именуемый Кабалой, — столица всего Кавказа. В него вёл оживлённый торговый путь через Двин и Ани из порта Трапезунд на Русском море, к нему по реке Куре поднимались корабли из Хвалынского моря. Когда-то Бердаа был главным городом обширнейшего христианского княжества Албания[32] и местом пребывания её патриарха. Когда княжество завоевали мусульмане и ограничили его пределы на севере городом-крепостью Дербентом и на юге рекой Араке, за которой начиналась персидская Мидия, оно стало именоваться Арраном. Утратив независимость, княжество попеременно оказывалось под властью то персов, то арабов, включивших их в состав своего халифата, а было время, платило дань одновременно арабам, византийцам и хазарам.

Но в чьих руках ни находилась бы власть на Кавказе — персидской династии Саларидов из Гияна или арабской — Саджидов[33], наместник шаха или халифа в Азербайджане, Армении и Арране, объединённых в одну провинцию, всегда пребывал в Бердаа. Помимо того что огромный город, простиравшийся в длину на фарсах[34] с лишним, был торговой столицей Кавказа и слыл центром шёлка, насчитывал множество рынков и караван-сараев, вокруг Бердаа лежали плодороднейшие земли, что позволило ему прославиться превосходными фруктами, овощами и местным вином.

Во время Хвалынского похода небольшой русско-варяжский отряд пытался захватить Бердаа и поднялся к нему на ладьях по реке Куре. Однако город находился не на берегу реки, а в трёх фарсахах к югу от неё. Русичи с викингами не смогли пробиться к нему, встретив в горах сильное сопротивление многочисленного противника. Тогда Бердаа был всего одним из богатых городов, прельщавших русичей и викингов, действовавших на всём побережье Хвалынского моря. Они не собирались лить за него реки крови, так как могли захватить добычу в другом месте с гораздо меньшими потерями. Теперь Бердаа будет единственной целью похода, и к нему отправится не отряд в несколько сот воинов, а сильное войско во главе с опытными военачальниками, не только хорошо изучившими повадки своего будущего противника, но и успешно громившими его прежде.

Великий князь и Ольга долго думали, кого назначить главным воеводой отправляемого на Кавказ войска. Сложность заключалась в том, что он должен был не только обеспечить успех похода, но, стяжав в результате славу победоносного воителя, не представлять угрозу для Святослава, если доведётся княжичу отстаивать своё право на стол великих князей. Поэтому и без того уважаемые в дружине воеводы Ратибор, Асмус, Свенельд сразу были исключены из числа претендентов на эту должность, а из прочих воевод выбор пал на Олега. Он хотя и побывал тысяцким на Хвалынском море и Кавказе, его опыт горной войны намного уступал опыту Ратибора, Асмуса, Свенельда, а в управлении многотысячным войском, которому к тому же предстояло действовать на воде и на суше, он вообще был новичком.

Но Игорь и Ольга нашли выход из этого положения — правой рукой Олега в походе будет Свенельд, его соплеменник и бывший воспитатель. К тому же сосредоточение главной власти в войске в руках воевод одной с ним крови позволит укротить необузданный нрав самолюбивого ярла Эрика, всегда с трудом воспринимавшего необходимость подчинения другим военачальникам.

Была, конечно, определённая угроза сговора Олега и Свенельда, связанных почти родственными отношениями, с Эриком, побратимом и лучшим другом Свенельда. Они могли пожелать действовать в походе в собственных корыстных интересах в ущерб Руси. Но Игорь постарался обезопасить себя и с этой стороны. Если ярл Эрик располагал четырьмя тысячами викингами, на которых могли положиться в своих кознях возможные заговорщики, то русичей в объединённом войске будет шесть тысяч, а командование ими будет поручено воеводам Микуле и Рогдаю, в чьей преданности Руси и себе лично великий князь нисколько не сомневался.

К тому же именно Микула от имени великого князя вёл тайные переговоры с посланцами кавказских племён аланов и лазгов[35] о совместном с ними походе на Бердаа. Организовал эту встречу друг Микулы со времён Хвалынского похода атаман Казак, предводитель степной вольницы между реками Саркел и Итиль. Поэтому, затей викинги какие-либо козни или откажись повиноваться главному воеводе Олегу, дружины аланов и лазгов, скорее всего, оказались бы на стороне русичей, чего не мог бы не учесть осторожный Свенельд.

Чем бы ни закончился поход на Кавказ, Игорь во всех случаях был в выигрыше. Если поход окажется успешным и Русь укрепится на Хвалынском море, вряд ли тамошним правителям это будет по нраву, и они затеют войну, на которой всегда найдётся место русским князьям и военачальникам, представляющим угрозу для княжича-наследника. Если поход завершится неудачей, из него на Русь возвратится едва ли больше участников, чем из прежнего Хвалынского, и Русь на некоторый срок будет избавлена от присутствия на ней или вблизи её побережья сильных варяжских дружин, которые могли бы вмешаться в русскую междоусобицу на сторону своих сородичей Свенельда, Олега или полоцкого князя Люта.

Пусть тот, кто много о себе мнит и считает обделённым властью, отправляется на Кавказ и стяжает в боях славу, желательно посмертную, а он, Игорь, возвратится в Киев.

В том, что Ольга занялась теперь воспитанием сына, имелась не только положительная сторона. Если она и здесь проявит то же усердие и настойчивость, что прежде в вопросах управления Русью, из княжича под воздействием женского воспитания может вырасти не суровый князь-воитель, а то подобие владык, которых Игорь лично встречал на Дунае и Балканах и которые в последнее время так часто стали появляться на византийском троне. А поскольку Ольга не только умная и решительная женщина, но и христианка, это накладывает на Игоря повышенную ответственность за судьбу княжича.

Как князь-охранитель Земли Русской он своё свершил — не утратил ни пяди родной земли, доставшейся ему от предшественника Олега! Как князь-воитель он прославил Русь не меньше прежних князей — поставил на должное место Византию, пожелавшую унизить Русь и вознестись над ней, а вскоре заставит вспомнить о грозном имени русича Кавказ! Теперь ему предстоит исполнить перед Русью свой долг князя-отца, воспитавшего себе на смену достойного преемника!


Какое-то время Ольга прислушивалась к затихавшему за дверью смеху княжича, только что покинувшего с няньками её, затем устало откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза.

Как завидовала она ромейским императрицам, которым не нужно было, как ей, тратить столько времени и сил на воспитание своих сыновей! Их дети могли в университете[36] постигать обязательные науки, именуемые «свободными искусствами»: грамматику, арифметику, риторику, геометрию, диалектику, астрономию, музыку и вдобавок литературу, философию, юриспруденцию. Даже девочки могли изучить в монастыре эти же науки и заодно знакомиться с историей проповеднической христианской литературы и толкованием священных книг.

Однако Ольга жила и княжила не в христианской Византии, а в языческой Руси, и потому она сама должна была дать княжичу необходимые знания. А это было трудно, неимоверно трудно, ибо ей одной приходилось противостоять всему, что окружало Святослава, едва он покидал её покои.

На первых порах она стремилась, насколько возможно, не выпускать княжича из своих покоев, ограничить его общение с ровесниками и взрослыми обитателями великокняжеского терема, не имевшими прямого отношения к его воспитанию, что ей конечно же не составило труда. Но однажды, заметив, с каким испугом посмотрел Святослав на вошедшего к ней в ратных доспехах Ратибора, Ольга задала себе вопрос: кого в конечном счёте она хочет вырастить и воспитать из княжича? Смелого, отважного князя-витязя, любимого дружиной и способного железной рукой смирить своеволие князей земель и неповиновение воевод. Или обученного всевозможным книжным премудростям юношу-христианина, не знающего русской жизни, чуждого дружине, князьям земель и воеводам. Готов ли он будет в жесточайшей борьбе отстоять своё право на власть, приведись ему после смерти Игоря вступить в схватку с претендентами на стол великих киевских князей?

Задав себе этот вопрос, Ольга даже не сочла нужным отвечать на него. Пребывала какое-то время в оцепенении, ужаснувшись тому, что произошло с ней после рождения княжича. Она превратилась в обыкновенную жену и мать, для которой её ребёнок стал дороже всего на свете, а заботы о нём превратились в смысл жизни. Но разве для этого она столько лет отказывала себе в семейном, обычном человеческом счастье, разве для этого не жалела сил и здоровья, боролась с мужем за власть, иногда рискуя потерять все, достигнутое прежде? О нет, всё это она делала вовсе не для того, чтобы на склоне лет стать просто обычной матерью, как сотни тысяч селянок, горожанок, купчих!

Она родила княжича не для того, чтобы прятать его от трудностей жизни и беречь от превратностей судьбы. Он появился на свет, чтобы Ольга получила в свои руки ещё большую власть над мужем и, значит, над Русью, и чтобы Святослав, унаследовав эту власть, стал продолжателем её дел. Она должна взрастить и воспитать княжича именно таким, каким он нужен для достижения цели её жизни. Должен возобладать разум великой княгини, а не чувства обычной женщины-матери! Прежде она смогла столько лет отказывать себе в радостях семейной жизни, теперь обязана суметь подавить в себе и материнскую любовь там, где она будет мешать достижению смысла её жизни. Отныне не только её жизни, но и жизни сына-наследника!

Образцом в воспитании сына для неё должен быть князь Аскольд[37]. Что заставило его понять и оценить притягательную силу христианского учения для владык? Здравый разум, житейский опыт, умение заглянуть в завтрашний день не только Руси, но и окружавших её стран-соседей. Что позволило ему бросить смелый вызов всей языческой Руси, в первую очередь дружине, неустрашимо ходившей с ним в сражения и походы против любого врага, и своим ближайшим соратникам-воеводам, побеждавшим там, где это казалось невозможным? Уверенность в своей правоте, сила воли и способность недрогнувшей рукой подавить сопротивление всех, кто станет противиться осуществлению его планов.

Таким должен стать и Святослав! Она научит его здраво мыслить и смотреть в будущее, она закалит его волю и не позволит поселиться в душе чувству жалости к любому врагу, будь то иноземец, вторгшийся на Русь с оружием в руках, или вчерашний друг-сподвижник, замысливший какое-либо чёрное дело против великого князя. У Святослава будет её несгибаемый характер, она выкует его в сыне, как некогда выковала в себе!

Но, помимо твёрдого характера, ему нужны преданность дружины, признание князьями земель и воеводами его превосходства над ними и их повиновение ему. Собственно, чтобы удержать в своих руках власть, княжичу вполне достаточно уважения и любви дружины, ибо её послушание его воле обеспечит ему покорность всех князей, бояр, воевод. Даже тех, кто считает себя более достойным стола великих князей, чем Святослав. Однако именно этого Ольга дать ему не могла, этого княжич обязан добиться сам, а помочь ему должен отец.

Игоря можно обвинить во многих грехах, но только не в отсутствии личной храбрости и отваги, не в умении мастерски владеть оружием и должным образом командовать на поле боя, не в способности добиться, когда ему это требовалось, любви дружины и верности своих военачальников. Эти черты русича-воина великий князь и должен передать Святославу, чтобы дружина признала его своим и сбавила спесь воеводы, имеющего за плечами больше славных походов и выигранных сражений, чем юный княжич. Задача Игоря — воспитать из сына неустрашимого воина и толкового военачальника, а умного державного мужа и дальновидного правителя Земли Русской из него сделает Ольга!

То, что воспитанием Святослава наряду с ней будет заниматься муж-язычник, а его товарищами станут сверстники-язычники, не страшно. Разве не в таком окружении воспитывался княжич Аскольд, разве не был он язычником, пока жизненные обстоятельства не заставили его прозреть и отказаться от прежней веры? А разве сама Ольга не верила до недавних пор в языческих богов, но, поняв их бессилие помочь ей, не поменяла их на Христа, могущего оказать владыке державы куда больше пользы, чем сонмище языческих идолов? Она приложит все силы, чтобы понимание этого пришло к Святославу намного раньше, нежели к князю Аскольду и к ней.

Ольга не станет повторять ошибок, пытаясь оградить сына от влияния язычников и насильно вдалбливая в его малолетнюю голову догмы христианства. Эта затея заранее была обречена на неудачу. Никакие её слова не могли сравниться по своему воздействию на княжича с бурлящей вокруг него языческой жизнью. Её утверждения о преимуществах христианства над язычеством опровергались на каждом шагу рассказами воеводы Асмуса, приставленного Игорем к Святославу дядькой-воспитателем, о победах русских языческих дружин над христианскими легионами императоров Нового Рима.

Теперь Ольга будет поступать умнее — она станет исподволь разрушать веру Святослава в языческих богов, при каждом удобном случае подчёркивая их никчёмность, убожество и беспомощность в деле упрочения великокняжеской власти и удержания в повиновении подданных. Вначале она лишит Святослава веры в старых русских богов, а затем подтолкнёт к принятию решения в его приобщении к новой вере.

Ольга чувствовала себя спокойной и уверенной, оставаясь править вместо ушедшего в дальний поход Игоря. Раньше его присутствие рядом вызывало внутреннее напряжение, раздражение, выбивало из привычной жизненной колеи. Теперь же, встречая утром мужа, она благодарила Христа, что он даровал ещё сутки для взросления княжича, отсрочив его борьбу за власть, а видя Игоря возящимся с сыном, радовалась, что тот сейчас слышит или перенимает от отца нечто полезное для будущего воина и великого князя. Как ей хотелось, чтобы Игорь неотлучно находился в великокняжеском тереме вплоть до полного возмужания княжича. Тогда отцовская власть могла бы без всяких хлопот и осложнений перейти в его руки!

Это она, опасаясь за жизнь Игоря, обсуждая с ним планы предстоящего похода на Константинополь, подготовила мужа к мысли, что в случае предложения императора о мире необходимо пойти ему навстречу. Ведь у великого князя уже имелся печальный опыт войны с Византией и не стоило его умножать. Это она проторила дорогу для принятия Игорем решения отправить союзников-печенегов после заключения мира с империей в набег на Дунай или Балканы, а викингов ярла Эрика в поход на Хвалынское море или Кавказ. Она постоянно внушала ему, что у воевод, возможных соперников княжича на стол великих киевских князей, хорошие отношения и с печенежским ханом, кочующим близ днепровских порогов, и с ярлом Эриком, что может быть использовано ими в борьбе со Святославом за власть.

А какого труда стоило ей отговорить Игоря от желания самому возглавить поход на Кавказ, который, по его твёрдому убеждению, должен был завершиться столь же блистательно, как война с Византией. В конце концов ей удалось убедить мужа, что, каким бы удачным новый поход ни оказался, к Игоревой славе победителя империи он ничего не добавит, зато в случае неуспеха перечеркнёт достигнутое на Дунае, и даже может послужить причиной отказа Византии от заключения с Русью мира на выгодных для неё условиях. Поручив же командование походом на восток одному из воевод, тем более Олегу, Игорь не терял ничего: в случае победы слава не минет и затеявшего поход великого князя, а в случае поражения вина падёт на главного воеводу Олега.

А сколько изобретательности и хитрости ей пришлось проявить, чтобы убедить Игоря отправить в поход на Кавказ воевод, которых она считала опасными для княжича. Сразу после рождения Святослава она разделила воевод на тех, кто мог стать её союзником в борьбе за власть, добивайся её Ольга для себя или княжича, и тех, кто мог пожелать видеть на столе великих князей другого человека либо себя самого. К первым прежде всего она относила Ратибора и Асмуса. Являясь чистокровными русичами, они вряд ли хотели увидеть великим князем Руси бывшего варяга Свенельда или потомка варяжских ярлов полоцкого князя Люта, самых вероятных соперников Святослава в борьбе за власть.

Поскольку Ратибору и Асмусу, великокняжеским воеводам, приходилось водить дружины не только против иноземцев, но и подавлять восстания подвластных Полянскому Киеву других славянских племён, они едва ли испытывали желание увидеть великим князем и своим начальником кого-либо из недавних князей земель, которого они в своё время силой заставляли признать власть Киева и на чьё благорасположение им не приходилось рассчитывать. В случае, если власть оказывалась в руках Ольги или её малолетнего сына, от чьего имени она будет княжить, в их положении ничего не менялось, ибо и прежде они подчинялись Ольге так же, как Игорю, и научились находить с ней общий язык.

В том, что сами Ратибор и Асмус не станут претендовать на место великого князя, Ольга была уверена. Ратибор всегда помнил, благодаря кому он стал воеводой, и не раз доказывал Ольге свою верность, даже рискуя собственным положением. Стареющему бездетному Асмусу, чьей семьёй с юных лет была дружина, а домом великокняжеский терем, эта власть попросту была не нужна. К тому же Игорь внял её совету и назначил Асмуса дядькой-воспитателем Святослава, что являлось признаком высокого доверия и было по достоинству оценено старым воеводой.

В том, что самыми опасными противниками малолетнего княжича и Ольги, доведись ей править до его совершеннолетия, могли оказаться Свенельд и полоцкий князь Лют, а потому им будет не лишним повоевать на Кавказе, Игоря убеждать не пришлось. Но чтобы заодно с воеводой Олегом отправить в поход его друзей Микулу и Рогдая, Ольга проявила чудеса изобретательности. Конечно, она не верила, что тройка друзей, с детства воспитывавшихся вместе с Игорем и являвшихся доселе надёжной опорой великого князя во всех случаях жизни, может стать врагами его сына. А вот в том, что эта тройка друзей-воевод без раздумий выступит на её стороне, потребуйся Ольге защитить своё право княжить вместо малолетнего Святослава, она в последнее время стала сомневаться.

Чувство настороженности к ним возникло у Ольги вскоре после их возвращения с Игорем из первого неудачного похода на Византию, во время которого в отсутствие мужа она приняла христианство. Ольге начало казаться, что воеводы стали иначе, чем прежде, на неё смотреть, при разговоре стараются избегать её взгляда, а в их голосах появилась холодность. Их встречи перестали, как некогда, носить дружеский характер, а превратились в сугубо деловые. Эту перемену она объясняла тем, что тройка друзей, от которых не было тайн в великокняжеском тереме, стало известно о её взаимоотношениях со священником Григорием. Язычники до мозга костей, они сообща решили порвать с Ольгой дружеские отношения и воспринимать её теперь лишь как великую княгиню.

Придерживаясь мнения, что мудрый правитель из врагов делает друзей, а не превращает друзей во врагов, Ольга поначалу хотела объясниться с друзьями-воеводами, однако, поразмыслив, отказалась от этого. Если отношение к ней воевод осталось прежним, затеянный ею разговор будет выглядеть глупо и бессмысленно. Если она в своих наблюдениях права и воеводы действительно больше не считают её наравне с Игорем своим близким человеком, которому свято верят и готовы пойти за него без колебаний в огонь и воду, ей не удастся вернуть их дружбу. Воеводы из тех людей, которые верят не хитросплетению слов, а совершенным поступкам. Зато в обоих случаях, пустившись с воеводами в объяснения, она наверняка унизит себя и, главное, не перестанет опасаться тройки воевод — то, чего они не знают сегодня, может стать известно им завтра, и перемена их отношения к Ольге последует незамедлительно.

Поэтому, не доводя дела до открытой вражды с друзьями и не превращая их в явных врагов, необходимо делать вид, что в её отношении к ним ничего не изменилось. Выжидать подходящего случая, когда можно будет либо вовсе избавиться от них, либо сделать безопасными для себя. Именно для себя, поскольку княжичу, сыну их друга и побратима Игоря, они будут преданы так же, как его отцу. А вот с Ольгой дело может обстоять совсем иначе. Святослав воспитывался не только бесстрашным воином, но и честным, справедливым человеком. Зная о неблаговидных поступках Ольги, способной ради достижения своекорыстных целей предать святая святых — веру предков, они в случае смерти Игоря могли воспротивиться переходу власти в руки Ольги.

Для этого воеводам не требовалось ничего изобретать. История Руси и сопредельных с ней славянских народов знала немало случаев, когда вдовая великая княгиня оставалась при малолетнем сыне-наследнике его матерью-воспитательницей, а власть великого князя до совершеннолетия княжича переходила кому-либо из близких мужчин-родственников, а при отсутствии таковых к группе бояр или воевод. Сам Игорь был воспитан после гибели отца Рюрика братом своей матери Олегом, который обладал всей властью великого князя даже после его совершеннолетия? Так почему нечто схожее не может произойти после смерти Игоря при малолетнем Святославе и ей при юном княжиче будет уготована судьба обычной матери? Сохранено звание великой княгини и нынешнее количество слуг и мамок при сыне, но державная власть перейдёт к кому-либо из наиболее уважаемых в дружине воевод, например Ратибору или Асмусу? Или, дабы избежать возможных распрей и междоусобиц и не допустить непомерного возрастания власти одного человека, Русью станут править, как в Византии, одновременно несколько воевод, допустим, Ратибор, Асмус, Свенельд или те же Микула, Олег, Рогдай, у которых врагов в дружине гораздо меньше, чем у трёх первых, и которых может поддержать большинство воеводского совета? Такое развитие событий будет ударом для Ольги и похоронит все её многолетние надежды стать единственной и полновластной хозяйкой Руси.

Избавиться от друзей Игоря оказалось намного сложней, чем от Свенельда и полоцкого князя Люта. Ольга не могла открыть Игорю истинной причины своего желания отправить Микулу с Рогдаем под сарацинские сабли, ей пришлось изыскивать для мужа убедительное объяснение того, зачем они обязательно должны идти с Олегом в поход. Такой предлог Ольга нашла: чтобы Олег, Свенельд и Эрик, в чьих жилах текла варяжская кровь, не могли вступить в сговор и использовать результаты похода в собственных корыстных целях, им надобно противопоставить верных великому князю русских воевод. А кто мог быть ему преданнее, нежели Микула и Рогдай, которых он знал чуть ли не с младенчества? Эти доводы оказались Игорю понятны и произвели на него нужное Ольге впечатление, в результате друзья-воеводы в полном составе должны были отправиться на Кавказ.

Вчера гонец доставил ей вести от Игоря: печенежский хан с ордой переправился через Дунай и напал на болгар, а совместное русско-варяжское войско во главе с воеводами Олегом и Свенельдом выступило в поход на Кавказ. На вопрос Ольги, когда ей ждать в Киеве мужа и прибудут ли с ним воеводы Микула и Рогдай, гонец ответил, что великий князь с оставшимся войском тронется в обратный путь на Русь через двое-трое суток, а воеводы Микула и Рогдай командуют русской частью отправившегося на Кавказ войска.

Это значило, что Игорь неукоснительно следовал принятому им с Ольгой плану, перестав видеть в ней соперника за обладание властью в державе. Скорей бы он возвратился в Киев, чтобы она, передав ему заботы и хлопоты о сегодняшнем дне Руси, могла целиком сосредоточиться на более важном деле — подготовкой почвы для того, чтобы и завтра, и послезавтра, и до скончания веков верховная власть на Русской Земле принадлежала только роду Рюриков.

2


   — Глеб, ты? — притворно удивился Микула, хотя сразу узнал своего соратника по прежнему Хвалынскому походу и одного из устроителей его недавних переговоров с посланцами аланов и лазгов.

   — Я, воевода, — откликнулся невысокий худощавый человек с аккуратной бородкой на загоревшем до черноты узком лице. — Неужто я так изменился с прошлой нашей встречи, что меня трудно признать даже с двух шагов?

   — Все мы изменились за год, — ответил Микула. — А коли это ты, давай обнимемся после разлуки.

Микула обхватил Глеба обеими руками, легко оторвал от земли, прижал к груди так, что у того слетела с головы высокая лохматая шапка. Трижды расцеловавшись с другом, воевода опустил его на землю, поправил сбившийся набок шлем.

   — Ну и силён ты, воевода, словно ваш русский медведь, — сказал Глеб, поднимая с земли шапку и засовывая за широкий пояс пустой левый рукав своего полосатого халата. — Только в деле, на которое мы с тобой сегодня собрались, одной силушки мало, к ней умная голова обязательно нужна.

   — Знаю, Глеб. Потому и не отправился, как другие воеводы и ярл Эрик, на пиршество к аланским и лазгским военачальникам, а стал разыскивать тебя. Почему-то верил, что судьба сведёт нас и в этом походе, тем более что мы оба стояли у его истоков.

   — Нас свела не судьба, а атаман Казак, — лукаво усмехнулся Глеб. — Как только ваши ладьи вошли в Кубань, молва об этом туг же докатилась до Хазарии и заставила купцов насторожиться. Когда же ваше войско высадилось на сушу и направилось к Хвалынскому морю, в Итиль-келе[38] и на всём Хвалынском побережье началась паника, ибо там до сих пор не забыли вашего прошлого нашествия. Вы были ещё на полпути к морю, а купеческие суда уже прекратили по нему плавать, вьючные караваны начали следовать в Хазарию не по кавказскому берегу через Дербент, а окружной дорогой по азиатскому берегу Хвалынского моря. А раз число караванов уменьшилось, сократилась и добыча атамана Казака. Чтобы люди не бездельничали, он сотню казаков под моим началом отправил к тебе, полагая, что добра на Кавказе хватит и для нас.

   — Спасибо атаману за помощь, — сказал Микула. — От его сотни казаков проку будет больше, чем от трёх с лишним тысяч аланов и лазгов, набившихся нам в союзники. Сам знаешь, что связаться с этим полуразбойничьим воинством пришлось потому, что к морю надобно идти через их земли, и лучше водить с аланами и лазгами дружбу, чем иметь их врагами и пробираться к морю[39] с боями, теряя людей ещё на подходе к Куре. Но ещё больше благодарен я атаману за то, что он прислал ко мне тебя. Как, умная головушка, поговорим сейчас или позже, если ты не готов к разговору?

   — Я готов к нему, а откладывать нашу беседу не в твоих интересах, Микула. У вас, русичей, в этом походе свои цели, у аланов и лазгов — свои, и они сейчас за пиршественным столом склоняют ваших воевод делать в походе то, что выгодно им, а не Руси. Ссориться с ними не нужно и, соглашаясь с их мнением на словах, надобно втайне от них вершить то, для чего великий князь отправил на Кавказ свои войска. А чтобы перехитрить аланских и лазгских военачальников, одинаково поднаторевших в воинском деле и вероломстве, главный воевода Олег должен знать обо всём, что творится на Кавказе и вокруг его войска, не из уст аланов и лазгов, а от верного ему человека. Я не знаком с главным воеводой, но слышал, что ты его лучший друг, поэтому всё, что я хотел бы передать ему, стану сообщать тебе. Что интересует главного воеводу в первую очередь?

   — Всё. Начиная с того, как воспринято наше появление на Хвалынском море обитателями его побережья, против кого, по их мнению, направлен поход, и кончая тем, что сейчас происходит в Арране и не догадываются ли там, что мы пожаловали в гости именно к ним.

   — Твоего главного воеводу действительно интересует всё, — улыбнулся Глеб. — Но это всё и является тем, без чего даже безукоризненно подготовленный поход обречён на неудачу. Задавай вопросы, Микула, а я по мере возможностей постараюсь ответить на них.

   — Знает или догадывается кто-либо о цели нашего похода? Конечно, я не имею в виду воевод русичей с ярлом Эриком и военачальников аланов и лазгов. Мелькало ли хоть раз в разговорах и слухах, связанных с нашим прибытием на Хвалынское море, название Аррана или его столицы?

   — О цели вашего похода ходит много слухов и домыслов, в них чаще всего звучит Итиль-кел. Это понятно. Во время прошлого похода на Хвалынское море хазары нанесли вашему возвращавшемуся домой войску подлый удар в спину, и сейчас вы явились, чтобы отомстить за это. Ваше войско не столь велико, чтобы одолеть в степи хазарскую конницу, поэтому вы построите ладьи и отправитесь к столице Хазарии вначале морем, затем по Итиль-реке. А в сражениях на воде и островах[40] вам не страшна никакая конница, выступи против вас хоть вся Дикая степь[41]. Но иногда целью вашего похода называют и захват Дербента. Предпринятая великим князем в прошлом походе разведка его окрестностей не осталась тайной для гарнизона, и сейчас там считают, что на этот раз войска князя Игоря явились для штурма крепости. В Дербент спешно доставляется продовольствие, пригоняется скот, подтягиваются подкрепления. Ну а купцы, естественно, полагают, что вам не нужны ни Итиль-кел, ни Дербент, овладение которыми потребует больших потерь, а причина вашего прибытия та же, что и прошлый раз — захват и грабёж прибрежных городов и оказавшихся в море торговых караванов. Но упоминаний об Арране или Бердаа хоть в какой-либо связи с вашим походом я не слышал ни разу.

   — Какие разговоры ходят о наших силах? Известно ли кому точное число наших мечей?

   — Численность вашего войска желали бы знать многие, однако вам пока удавалось скрывать её. В слухах число ваших дружинников колеблется от пятнадцати до сорока тысяч, как говорится, у страха глаза велики. Но если во время плавания по Кубани и при пешем переходе к морю вы могли оградиться дозорами и избавить себя от чересчур любопытных глаз, сейчас это невозможно. Два-три дня общения с аланами и лазгами, пребывание с ними в соседних лагерях, совместные работы по строительству ладей — и всё побережье будет знать имена всех ваших и варяжских десятских, не говоря о воеводах и сотниках. Однако надеюсь, ты не позабыл сделать то, о чём мы с тобой условились год назад?

   — Не позабыл, но позволь мне на твои вопросы ответить позже. Хорошо? Коли ты упомянул о строительстве ладей, скажи, как обстоит дело. Как я успел заметить, наши союзники не особенно поспешают и построили в лучшем случае половину того, что обещали к нашему прибытию.

   — А зачем им свои пупы на работе рвать, если они знают, что к ним столько помощников должны прибыть? Но их медлительность вам на руку. Сами аланы и лазги мореходы никудышные, строительством ладей руководят те из них, кто прежде промышлял на Хвалынском море пиратством и хоть немного познал морское дело, а таких раз-два и обчёлся. Поэтому большую часть построенных аланами и лазгами ладей следует ремонтировать ещё до спуска на воду, а кому нужна лишняя работа и двойной расход строительных материалов?

Да и задержка с выступлением в морской переход к Куре нам выгодна, но об этом, как ты предложил, речь позже.

   — Теперь давай поговорим об Арране и Бердаа, — сказал Микула. — Кто там нынче правит, каким войском располагает? Поддержат ли тамошние жители нас или своих поработителей-мусульман?

   — Власть в Бердаа сейчас в руках Мохаммеда Ибн-Мусаффира, более известного на Кавказе как Эль-мерзебан[42] Мохаммед, объявившего себя наместником багдадского халифа в Азербайджане, Армении и Арране. Сам он родом из Гияна, земли, которыми ныне управляет, захватил всего три года назад, воспользовавшись тем, что в халифате начались междоусобицы и каждый военачальник может стать хозяином всего, что только сможет захватить и удержать с помощью меча. Опора его власти — примерно десять тысяч солдат-дейлемитов[43], половина которых находится в Бердаа. Эль-мерзебан платит им хорошее жалованье, ни в чём не ограничивает, а потому любим ими и может рассчитывать на их полное повиновение. Дейлемиты — хорошие воины и справиться с ними будет непросто. С жителями Аррана, особенно Бердаа, у вас вряд ли сложатся добрые отношения, скорее наоборот. И вот почему...

Глеб сунул руку за пазуху, достал и показал Микуле маленький медный крестик на почерневшем от пота тонком шёлковом шнуре:

   — Я — христианин, ты, русский воевода, — язычник, тем не менее мы с тобой друзья. Это потому, что нас свела и объединяет общая цель и уважение друг к другу, а вера — личное дело каждого и не касается второго из нас. Называя сарацин[44] поработителями арранцев, ты подчеркнул, что они — мусульмане, полагая, наверное, что это обстоятельство должно вызывать к ним ненависть коренных жителей бывшего княжества Албания, христиан по вероисповеданию. Однако это не так. Когда пять столетий назад Албания потеряла свою независимость, пришедшим ей на смену Арраном стала править династия Сасанидов, придерживавшаяся тоже христианской веры и заботившаяся о защите новых подданных. Именно Сасаниды построили на северной границе Аррана крепость Дербент, чтобы не допустить вторжения хазар и прочих кочевников из Дикой степи. Когда на смену Сасанидам стали попеременно приходить персы и сарацины, одинаково верившие в Аллаха, они не навязывали арранцам своей веры. Больше того, соперничая с Хазарией за господство над северной частью Каспийского побережья, персы и сарацины одновременно были вынуждены защищать арранцев от кочевых орд с севера, и наместник Маслама, брат багдадского халифа Хишаме, двести лет назад заново отстроил обветшавшие укрепления Дербента. Благодаря веротерпимости персов и сарацин, в сегодняшнем Арране мирно соседствуют христиане, мусульмане, иудеи, зороастрийцы[45], и я не думаю, что они с распростёртыми объятиями встретят язычников, явившихся на их землю за добычей.

   — Сколько всего войск под началом у Эль-мерзебана и где они расположены? В какой срок они смогут прибыть в Бердаа, когда наши ладьи войдут в Куру и цель похода ни для кого уже не будет секретом?

   — Как я уже говорил, костяк войска Эль-мерзебана составляют десять тысяч дейлемитов, лучших воинов халифата. Каждый местный князь, хан, бек или иной правитель имеет свою дружину, с которой обязан явиться к мерзебану по его требованию. Помимо этого вспомогательного войска, мерзебан вправе собрать всеобщее ополчение из своих подданных. Но и местные дружинники, и разноплеменные ополченцы станут сражаться до тех пор, покуда дейлемиты будут одерживать победы, но стоит им потерпеть серьёзное поражение, и их местные союзники разбегутся по домам, не желая умирать за чужих им пришельцев. А вот с городским ополчением дело обстоит по-иному. Жители хорошо знают, что следует за взятием города неприятелем, и будут защищать свои семьи и имущество во всех случаях, независимо от побед или поражений войск мерзебана. Примерно половина дейлемитов постоянно квартирует в Бердаа, две тысячи стоят гарнизонными по другим городам Аррана, остальные сосредоточены в Ширване близ Нефата[46], где островные пираты не только бесчинствуют на море, но собираются в большие шайки и грабят побережье. Находящиеся за пределами Бердаа дейлемиты успеют прибыть в него по сухопутью быстрее, чем вы на ладьях от устья Куры, и, чтобы не допустить этого, необходимо принять меры для задержки их в пути.

   — Примем, Глеб, и в этом деле советчиком главному воеводе Олегу будешь ты. Не ошибусь, если скажу, что среди твоих казаков немало тех, кто прежде бывал в Арране и знает его не хуже самих арранцев?

   — Не ошибёшься. Все прибывшие со мной казаки в своё время побывали в разных местах Кавказа и Хвалынского побережья и будут знающими и надёжными проводниками русскому войску, куда бы оно ни направилось, в том числе в Арране и в окрестностях Бердаа. Несколько моих людей плавали по Куре от её устья до истоков, а двое — что для нас куда важнее! — хорошо знают прилегающий к устью Куры участок морского побережья.

В глазах Микулы мелькнуло удивление.

   — Считаешь, что знание берега у впадины Куры в море для нас важнее, нежели знание самой реки? Почему?

   — Вижу, воевода, ты позабыл главный урок прошлого похода на Хвалынское море — вторгнуться на чужую землю с мечом в руках намного проще, чем возвратиться с неё домой живым-здоровым, — сказал Глеб. — А я его помню и не намерен допустить былой ошибки.

   — Ты не прав, — с обидой в голосе возразил Микула. — Этого урока не забыл ни я, ни великий князь. Именно поэтому наше войско пришло на Хвалынское море через земли аланов и лазгов, чью дружбу мы купили обещанием отдать им треть будущей добычи, хотя ещё до начала переговоров с ними понимали, что она будет оплачена большей частью русской кровью.

   — Я имел в виду не аланов и лазгов, хотя придёт время всерьёз поговорить и о них, а халифат, чью столицу на Кавказе вы собираетесь захватить, и в случае, если её не удастся удержать, возвратиться с богатой добычей домой. Ты расспросил меня о войсках Эль-мерзебана, владыки Аррана и соседствующих с ним земель, но не поинтересовался, какой общей силой располагает Арабский халифат на Кавказе и Хвалынском море. А это для вас не одно и то же.

   — Понимаю. Но зачем мне знать это сейчас, если после захвата нами Бердаа и начавшейся из-за него войны вся обстановка в Арране, а возможно и на всём Кавказе, в корне изменится и ничего общего не будет иметь с сегодняшней. Как говорится, сегодняшнему дню — сегодняшние заботы, завтрашнему — завтрашние.

   — Существуют заботы, общие для любого дня, — сказал Глеб. — Вот одна из них. Великий князь со своими воеводами позаботился о возвращении домой через земли аланов и лазгов, чьей дружбой они решили заблаговременно заручиться. Но подумал ли кто из них, что попасть туда из Бердаа с ранеными и добычей проще всего будет морем?

   — Подумал ли кто об этом? — удивился Микула. — Но разве это и так не ясно? Мы поплывём к Бердаа вначале морем, затем по Куре и возвратимся точно так — по Куре, а потом по морю.

   — Тогда почему не интересуешься, как может сложиться для вас обстановка на море, когда отправитесь в обратный путь? Или помнишь, как господствовали на море в прошлый раз, не имея на нём достойного противника, и полагаешь, что так будет и теперь?

   — На Хвалынском море нет флота, способного противостоять нам, — уверенно заявил Микула. — А жесточайшее поражение, которое мы нанесли в прошлом походе правителю Ширавана Давдаду, отобьёт охоту вступать с нами в сражение у любого возможного противника, даже превосходи он нас в силах. Мы расспрашивали побывавших на Хвалынском море купцов и в Киеве, и по дороге сюда, и все они в один голос утверждают, что халифат располагает числом кораблей, способных оборонять прибрежные города от нападения пиратов, но которым не по плечу воевать с нами.

   — А сейчас послушай, что скажу я. Вы расспрашивали о флоте халифата купцов, знающих о нём понаслышке или видевших боевые корабли издали, а я разговаривал о них с пиратами, которые с этими кораблями сражались. Надеюсь, ты знаешь, что сарацины — превосходные моряки и на равных воюют в Средиземном море с византийцами? А слышал ли ты, что у сарацин имеется свой «греческий огонь», мало чем уступающий ромейскому, который они успешно применяют на суше и море, и что их огненосные корабли именуются «харраки»? Так вот, после вашего прошлого похода на Хвалынском море взамен уничтоженных вами сарацинских кораблей появились несколько харрак, которые наводят ужас на морских разбойников. По их подсчётам, харрак шесть или семь, все они имеют подменных людей и постоянно находятся в море, приходя к берегу для починки и пополнения запасов воды для питья и еды.

   — Я слышал о харраках, однако точного числа их не знал и думал, что для борьбы с пиратами вполне достаточно двух-трёх. Но даже шесть или семь харрак не представляют для нас в морском бою серьёзной угрозы. Если мы научились сражаться с дромонами[47] и даже топить их, а они превосходят харрак по размерам и числу воинов, то справимся и с сарацинскими метателями «греческого огня».

   — С сегодняшними вашими силами — да. Но знаешь ли ты или кто из других воевод, сколько ваших воинов и ладей будет возвращаться из Бердаа, если дела в нём сложатся не в вашу пользу? Вдвое меньше прежнего числа? Впятеро? А сколько из оставшихся в живых дружинников будут ранены или больны и не смогут сражаться? Вот тогда по остаткам вашего войска сарацины и нанесут свой удар всеми силами. А может, и наносить не станут, а попросту перекроют вам выход из Куры в море и заставят выбирать: напасть на их харраки, которые начнут жечь ладьи, либо попытаться с боями пробиться через горы в земли аланов и лазгов, высаживаться на берег, где вас будут поджидать сарацинские сухопутные войска.

   — В таком случае сарацины окажутся не первыми, кто захочет нас куда-то не пустить или откуда-то не выпустить, — рассмеялся Микула. — Но обычно подобные игры с нами не удаются. Не слышал, как три года назад ромейский флот перекрыл ладьям великого князя вход в Сурожский пролив и что из этого получилось?

   — Слышал, ты сам прошлый раз рассказывал мне об этом. Но великий князь действовал в морском проливе, а не в реке, которая просматривается с берегов на всю ширину, что исключает возможность внезапного нападения. Но даже если вы, понеся значительные потери, всё-таки сможете прорваться в море, что дальше? За вами вдогонку отправится сарацинский флот, у Дербента вас будут поджидать вражеские корабли, обычно находящиеся в его порту. А помимо сарацин, за вами станут охотиться пираты, у которых будут чесаться руки от желания завладеть вашей добычей. Как думаешь, много ваших ладей тогда смогут добраться до земель аланов и лазгов?

Микула тяжело вздохнул.

   — Ты заставил меня призадуматься, Глеб. Скажу честно, я мало уделял внимания тому, как нам придётся возвращаться обратно. Все мои мысли о том, как с меньшей кровью захватить Бердаа, как вести себя с ненадёжными союзниками, чтобы не попасть с ними впросак, как в дальнейшем воевать с сарацинами, дабы удержаться в Бердаа и распространить свою власть на возможно большую часть Аррана. А вот о том, как в случае нашей неудачи придётся отступать из Бердаа, и времени подумать нет. Но ты прав — это такой же серьёзный вопрос, как и те, о которых я тебя спрашивал. Обязательно обдумаем его с тобой и главным воеводой.

   — Хочешь ещё о чём-нибудь узнать от меня? Если нет, ответь на вопрос, который я тебе задавал.

   — Не доходя двух суточных переходов до морского побережья, я отправил отряд в семьсот воинов в сторону хазарского порубежья, другой отряд такой же численности — к Дербентской крепости. Их конечно же обнаружат хазары и сарацины и примут за разведку, прощупывающую дорогу для своих главных сил. Этим мы отвлечём внимание сарацин от истинной цели своего похода — Бердаа.

   — Хорошо, воевода. Покуда в Итиль-келе и Дербенте будут ломать головы, на кого мы в действительности хотим напасть, мы спокойно займёмся достройкой ладей для похода морем к Куре. А сейчас предлагаю зайти ко мне в шатёр и посидеть как старым друзьям, забыв на время о походных заботах. Не возражаешь?

   — Нисколько. Веди в свой шатёр.

Хозрой любил это душистое, с терпковатым привкусом розовое вино, доставляемое в Хазарию с далёкого Крита, однако сейчас вынужден был приноровиться к собеседнику, который либо вообще не питал пристрастия к вину, либо был равнодушен к этому. Хотя Хозрой обычно не обращал внимания на вкусы людей, с которыми судьба сводила его за кувшином с прекрасной жидкостью, сегодня ему пришлось сделать исключение.

Уже много лет, как он перестал быть просто купцом, а начал служить кагану, выполняя в чужих странах тайные поручения, о которых во всей Хазарии знали всего несколько человек. Чаще всего ему приходилось отправляться с такими поручениями на Русь, где его постоянной покупательницей была сама великая княгиня Ольга. Ей Хозроя рекомендовали воевода Свенельд и ярл Эрик, чьё благорасположение он сумел заслужить во время прошлого нашествия русов и викингов на Хвалынское море, сопровождая их войско от начала и до конца похода.

Хозрой знал, что являлся самым лучшим агентом Хазарин на Руси, а сведения, которые он доставлял, не мог получить ни один другой человек. Тем не менее он всего второй раз встречался с тем, кто от имени кагана осуществлял все тайные дела за пределами Хазарии, занимая в ней один из высших постов. Первый раз Хозрой видел его в своём шатре на берегу Итиль-реки, когда получал приказ подготовить удар в спину русско-варяжскому войску. Сейчас он сам являлся гостем одного из влиятельнейших лиц Хазарии и беседовал с ним один на один в его дворце.

Это, конечно, неспроста, и Хозрою, по всей видимости, поручат дело, сравнимое по важности с тем, когда с его помощью русы и викинги, овеянные славой выигранных на Кавказе и Хвалынском море сражений, в течение трёх дней превратились из победителей в побеждённых, жалкие остатки которых с неимоверными трудностями смогли достичь родных пределов. Вот почему он не мог позволить себе сегодня пить, сколько хочет, и прикладывался к кубку лишь тогда, когда это делал собеседник.

   — Слышал ли ты, что на море вновь появились русы киевского князя Игоря? — прозвучал вопрос, заставивший Хозроя отвести глаза от кувшина с вином и сосредоточить внимание на разговоре.

   — Да, великий и мудрый, — почтительно ответил он. — Они и викинги ярла Эрика пришли с верхней Кубани на земли аланов и лазгов и строят на побережье ладьи, чтобы по старой привычке подвергнуть опустошительному набегу прибрежные города Хвалынского моря.

   — А если на этот раз у них другая цель? Утром мне сообщили, что отряд русов примерно в семь сот копий обнаружен близ нашей южной границы. Вдруг это разведка, ищущая лучший путь для движения части русских войск на Итиль-кел по сухопутью? Недавно наступление на Византию сразу по воде и суше принесло киевскому князю Игорю успех. Возможно, его воеводы решили поступить так же и против нас?

   — Не думаю, великий и мудрый. Успех киевскому князю в войне с Византией принесло не его движение к Константинополю по морю и суше, а многочисленность его войска и союзники печенеги, успешные переговоры с болгарами и уграми об их участии в походе против империи. К тому же основные византийские войска в это время были скованы в Малой Азии войной с арабами, а флот находился в Средиземном море. Если ты, великий и мудрый, желаешь знать мнение твоего слуги, то я осмелюсь сказать, что в войне Руси и Византии выиграла именно последняя, хотя на первый взгляд победа досталась Киеву.

   — Твоя мысль интересна, — заметил собеседник, протягивая руку к кувшину с вином. — Может, растолкуешь её подробнее?

   — Хорошо, великий и мудрый, — сказал Хозрой, краем глаза наблюдая, как тонкая струйка вина потекла из горлышка кувшина сначала в один кубок, затем в другой. — Конечно, Византия могла бы заключить перемирие с арабами и отправить в Европу свои малоазиатские легионы. Ей не составило бы труда прекратить на время борьбу со средиземноморскими разбойниками, нападающими на прибрежные владения империи и нарушающими её мореплавание. Однако перемирие с арабами могло быть куплено только за определённую цену, за земли, а уход византийского флота из Средиземноморья остановил бы на нём всю торговлю, приносящую империи огромный доход. А покуда новые легионы и флот прибыли бы к месту боевых действий, русы с печенегами, болгарами и уграми стояли бы под стенами Константинополя, грабя и уничтожая всё в его окрестностях, а русы и викинги на ладьях и драккарах[48] сеяли бы ужас везде, куда только могли бы занести их паруса и вёсла. Даже выиграй затем Византия войну, её денежные убытки, не говоря о людских потерях, оказались бы намного больше того выкупа, который она уплатила киевскому князю, чтобы он убрался с Дуная домой.

   — Да, в умении императоров выбирать, что им в данное время выгоднее, не откажешь, — согласился собеседник. — В войне с Русью Византии было крайне важно избежать тех огромных расходов и разрушений, в которые её могло ввергнуть ведение боевых действий на собственной земле, и она их избежала, предоставив киевскому князю возможность трубить везде о своей победе. Однако Византия постарается отыграться, прежде всего при заключении с киевским князем договора о мире и дружбе. Мои люди в Константинополе смогли ознакомиться с его содержанием, над ним трудятся лучшие византийские умы и сообщают, что в нём есть направленный против Хазарии пункт.

Собеседник приложил к губам кубок с вином, сделал три-четыре медленных глотка, поставил кубок на стол. С трудом удерживаясь от искушения опустошить кубок до дна, Хозрой тоже отпил из своего несколько маленьких глотков и приготовился слушать собеседника дальше. Он уже изучил его манеру разговора — тот не нуждался в их пространных рассуждениях, от них требовались лишь ответы на задаваемые вопросы.

   — Византия намерена обязать киевского князя, чтобы тот препятствовал нападениям степных народов, особенно чёрных булгар[49], на имперские владения в Тавриде с их столицей Корсунью. Этим она внушает Киеву мысль, что спорные земли на Черноморском побережье и в Таврических горах, именуемые русами Тмутараканью[50], на которых окончательно не можем закрепиться ни мы, ни Русь, принадлежат ей, а это недвусмысленно говорит о том, что киевский князь может увеличить свои силы в Тмутаракани. Это в очередной раз столкнёт лбами Хазарию и Русь, но защитит Климаты русскими мечами от набегов кочевников-соседей. Императоры умеют извлекать выгоду даже из собственных поражений, и я опасаюсь, что поход воевод Олега и Свенельда на Кавказ и Хвалынское море замыслен не в Киеве, а в Константинополе, и князь Игорь со своими воеводами выполняет чужую волю.

Изобразив на лице почтительность и глубокое внимание, Хозрой слушал вельможу. У него тоже было что сказать собеседнику, но разница между ними в том и заключалась, что если первый может говорить когда захочет и сколько угодно, то второй — лишь когда ему позволят и столько, сколько его пожелают слушать.

   — Я согласен с тобой, что поход вряд ли направлен против нас, — посмотрел собеседник на Хозроя. — У русов с викингами и их кавказскими союзниками не хватит сил даже захватить Итиль-кел, не говоря о достижении ими более серьёзных целей. Да и будь замыслен поход против Хазарии, аланы и лазги поостереглись бы стать союзниками киевского князя. Они — близкие соседи Хазарии, и, возвратись русы после похода домой, каган в ближайшее время сполна рассчитался бы с теми и другими за враждебные действия. Нет, сегодня у Руси другой противник. Но какой? Кстати, я забыл упомянуть, что утром получил ещё одну весть о русах — у них произошла серьёзная стычка с войсками халифата в окрестностях Дербента. Может, это происшествие и есть ответ на мой вопрос? Как думаешь?

Конечно, Хозрой не поверил, что собеседник по забывчивости не сообщил ему о столь важном событии, как выдвижение разведки русов к Дербенту. Он сделал это специально, чтобы вначале узнать мнение Хозроя о реальности угрозы Хазарии со стороны появившихся вблизи её южных границ русов, и лишь потом, предоставив ему дополнительные сведения, обсудить, куда в действительности русы могут направить свой удар. Что ж, начальник прав — первым делом нужно быть наверняка уверенным, что опасность ни при каких обстоятельствах не грозит родному дому, а затем думать, каким образом извлечь наибольшую для себя пользу из несчастия соседей.

   — Я в этом уверен. Иначе для чего в прошлом походе на Хвалынское море великий князь лично осматривал окрестности Дербента? Причём это было сделано перед возвращением русов домой, когда они сверх всякой меры были обременены захваченной добычей, а понесённые потери не позволяли им взять штурмом такую твердыню, как Дербент. Значит, киевский князь помышлял о будущем походе на Кавказ, в котором одной из главных целей должен стать Дербент. После заключения мира с Византией у Руси появилась возможность без ущерба для собственной безопасности направить на Хвалынское море часть своих войск, и боевые действия на сей раз русы решили начать с захвата Дербента. Тем более что обладание этой крепостью позволит им установить связь с землями союзных аланов и лазгов не только по морю, но и по суше.

   — Дербент, Дербент... — задумчиво проговорил собеседник, пощипывая свою жидкую бородку. — Тебе приходилось бывать в нём? Если да, то когда в последний раз?

   — Я был в нём три года назад, когда со своими судами искал в его гавани спасения от преследовавших нас пиратов.

   — Каково твоё впечатление от города? Имею в виду не его караван-сараи и базары, а укрепления на суше и крепостные стены, которыми обнесён дербентский порт.

   — Я не знаток в сооружении крепостей, однако понимаю трудности наших военачальников, которым не удаётся овладеть так нужным Хазарии Дербентом, — осторожно ответил Хозрой.

   — Главная трудность наших военачальников заключается не в крепости стен Дербента, а в отсутствии у них воинского таланта и просто ума, — улыбнулся собеседник. — И русы это докажут, если в их планы действительно входит захват Дербента.

При последних словах он быстро вскинул глаза и посмотрел в лицо Хозроя, видимо желая насладиться впечатлением, которое на него должно произвести его замечание. И Хозрой постарался доставить ему это удовольствие, выразив на лице одновременно удивление и растерянность.

   — Если... если в их планы входит захват Дербента? — пробормотал он. — Но если русы не собираются нападать ни на Хазарию, ни на Дербент, зачем они прибыли? Неужто просто для грабежа?

   — Вот и давай подумаем над этим, — предложил собеседник, с довольным видом откидываясь на спинку кресла. — Киевский князь — опытный военачальник, и перед отправленным на Кавказ войском поставил цели, которые тому по плечу. Почему бы нам не определить, какие задачи могут решить воеводы Олег и Свенельд, исходя из численности своих войск? Кстати, сколько, на твой взгляд, у них мечей вместе с союзными аланами и лазгами?

   — Полагаю, что русов и викингов не больше полутора десятков тысяч, число аланов и лазгов известно точно — около четырёх тысяч. Получается, что у главного воеводы Олега приблизительно двадцать тысяч воинов. При сегодняшнем положении на Хвалынском море, где учли уроки прошлого похода русов, этих сил достаточно лишь для крупного набега на несколько больших торговых прибрежных городов, но никак не для серьёзной, длительной войны.

   — Поэтому мы сразу исключили возможность нападения русов на Хазарию, — заметил собеседник. — А при здравом рассуждении приходится отказаться от мысли, что целью их похода является Дербент. Ты был в нём три года назад, а я прошлой осенью. Его крепостные стены во многих местах обновлены, охрана увеличена, в порту постоянно находятся не менее четырёх-пяти крупных боевых кораблей. Уверен, что, узнав о походе русов к морскому побережью, дербентский гарнизон подготовился к обороне. Однако русы и викинги, имеющие богатый опыт взятия лучших крепостей в Византии и на Балканах, это не наши ал-арсии, привыкшие сражаться в степи верхом на конях. Воинам халифа не устоять перед штурмом их твердыни одновременно с суши и моря, чего не может осуществить не имеющая флота Хазария. Но и победители заплатят за успех такую цену, что, подойди затем к Дербенту свежее войско Багдада, им придётся сдать его. А киевский князь отправил на Кавказ своих дружинников с лучшими полководцами вовсе не для того, чтобы брать и сдавать крепости. Так ведь?

Собеседник посмотрел на Хозроя и, нагнувшись, положил ладонь на ручку кувшина с вином.

   — Как думаешь, зачем всё-таки князь Игорь послал войско на Кавказ, если в его планы не входит ни воевать с Хазарией, ни захватывать Дербент? Предположение о простом набеге с целью грабежа я отбрасываю — для этого не нужны такие союзники, как аланы и лазги, которые лучше умеют делить добычу, чем захватывать её в бою. Союз с аланами и лазгами необходим киевскому князю не для усиления своего войска — у него вполне достаточно собственных воинов на Руси! — а чтобы иметь друзей на пути к Хвалынскому морю и на его побережье. Что же в таком случае привело русов на Кавказ?

Совсем недавно этот вопрос задавал себе Хозрой и, как ему показалось, нашёл на него ответ. Хотя твёрдой уверенности в этом у него тогда не было, потому что, вопреки его логике, русы могли всё-таки напасть на Дербент, чтобы сделать его своим оплотом на Хвалынском море. Но после сообщения о том, что отряд русов имел в окрестностях Дербента схватку с воинами халифа, для Хозроя всё стало на свои места. И появление русов на границе с Хазарией, и бой у Дербента преследовали одну цель — отвлечь внимание от места, куда они на самом деле наметили ударить. Да, они могли ввести в заблуждение кого угодно, только не Хозроя — он был уверен, что теперь знает точную цель их похода.

   — У киевского князя куда более серьёзный замысел, чем обычный набег на Хазарию или ведение бесконечной войны за Дербент, который ему придётся постоянно защищать, — сказал Хозрой. — Позволю высказать предположение, что он намерен захватить облюбованным им один из кавказских городов, который превратит со временем во второй Дербент и станет таким же хозяином на Хвалынском море, каковым сегодня является багдадский халиф. А чтобы овладеть этим городом с меньшими потерями, он отвлекает внимание от своей истинной цели и затеял ложные игры у нашей границы и в окрестностях Дербента.

Рука собеседника, которой он начал клонить горлышко кувшина в сторону своего кубка, замерла, в его глазах зажёгся интерес.

   — Киевский князь собирается создать на Хвалынском море собственный Дербент? — спросил он. — Чем его может не устраивать уже существующий, стань он его владыкой?

   — Тем, мудрейший, что, окажись под властью Киева, Дербент не перестанет быть самым лакомым куском побережья, которым мечтает владеть каждый. Разве смирится с его потерей Багдад? Нет, он будет стремиться вернуть его при малейшей возможности. А разве устроит Хазарию, что Дербент вместо арабского станет русским? Тоже нет, и она будет пытаться овладеть им так же, как прежде. И русы вряд ли устоят против двух могущественных врагов. Однако дело даже не в этом. Постоянная борьба за Дербент превратит его из ключевого торгового города в обычную приморскую крепость, и караваны, что сейчас следуют по кавказскому берегу через него, переместятся на азиатскую сторону моря, а часть купцов вообще предпочтёт вьючным караванам путь по морю в обход Дербента. В таком случае какой смысл в его захвате? Я не считаю киевского князя настолько глупым, чтобы он не понимал этого. Создав же собственный Дербент, он отберёт у халифата изрядную часть его доходов от торговли на Кавказе и Хвалынском море и с лихвой окупит затеянный поход.

   — Вижу, мы оба пришли к выводу, что целью похода князя Игоря не может быть Дербент, — довольным тоном сказал собеседник, наливая вино в кубок. — Но если он собирается надёжно и надолго закрепиться на Кавказе и господствовать на Хвалынском море, какой город или крепость могли бы устроить его наилучшим образом? У тебя есть на этот счёт какие-либо соображения?

   — Мне кажется, таким городом может быть только Бердаа, столица Аррана, — ответил Хозрой так спокойно, словно высказанное предположение было не догадкой, а само собой разумеющимся фактом.

В лице собеседника ничего не изменилось, но его рука, наливавшая вино, вздрогнула, и несколько капель жидкости пролилось на белоснежную скатерть. У Хозроя внутри всё возликовало — одной-единственной фразой он поверг высокопоставленного собеседника в искреннее изумление, показав ему силу своего ума и сообразительность. Когда было необходимо, он не считал унизительным для себя прикидываться глупее, чем являлся на самом деле, но всегда наступал момент, когда требовалось показать, кто ты есть в действительности и на что способен.

Причём сделать это следовало осторожно и словно ненароком, по ходу дела или разговора, чтобы важный собеседник не подумал, что ты кичишься своим умом и считаешь себя равным ему. Сейчас Хозрой так и поступил: своим ответом потряс вельможу, по-видимому уверенного, что догадка относительно Бердаа, истинной цели похода русов на Кавказ, могла посетить только его умнейшую голову.

   — Бердаа? Почему он? — Собеседник справился с волнением, и вино, как прежде, потекло в кубок тонкой, ровной струйкой. — Разве на Кавказе или Хвалынском побережье нет других городов?

   — Есть, великий и мудрый, — тем же тоном ответил Хозрой, — но для киевского князя Бердаа подходит лучше всего. Русам нужна крепость, способная вместить много воинов с большим запасом пищи и оружия. А её окрестности, когда нет боевых действий, должны прокормить многочисленное войско, лишённое подвоза запасов из других мест. Столица Аррана — именно такая крепость. Ты знаешь, мудрейший, что долина вокруг неё славится плодородием и в состоянии дать пищу значительному войску. Русам необходима и река, чтобы соединить их крепость-оплот на Кавказе с морем, а рядом с Бердаа протекает Кура. Вместе с русами в походе участвуют викинги, и аланы, и лазги. Если славяне пришли на Кавказ по приказу своего великого князя, пекущегося о державных интересах, то союзников привела сюда обещанная добыча. Я неплохо знаю ярла Эрика и предводителей аланов и лазгов. Это не те люди, что верят кому-то на слово, и, если они встали под знамя киевского князя, значит, получение богатой добычи не вызывает у них сомнений. А разве есть на Кавказе или на Хвалынском побережье город богаче, чем торговая столица Бердаа? Она к тому же не подвергалась опустошению и разгрому русами и викингами во время их прошлого похода... Эти доводы, великий и мудрый, привели меня к мысли, что целью похода русов и их союзников может являться только Бердаа.

   — Твои доводы весьма впечатляющи, — сказал собеседник, поднося к губам кубок. — Однако для их большей убедительности тебе не хватает широты взгляда. Полёт твоих мыслей ограничен Кавказом и прибывшими сюда русами, поэтому первопричина назревших здесь событий осталась тобой до конца не понятой. Ты забыл, что Бердаа — столица некогда могучей христианской Албании и для русов сейчас самым главным является именно это.

Собеседник заблуждался — Хозрой не только помнил, что Бердаа когда-то был столицей огромного христианского княжества, но даже знал, что ему сейчас придётся услышать. Хазарские чиновники высокого ранга, не бывавшие на Руси и лично незнакомые с её князьями и воеводами, почему-то относились к ним, впрочем, как к язычникам вообще, свысока, считая, что те не способны на дальновидные решения и глубоко продуманные поступки. Поэтому в случаях, когда жизнь доказывала ошибочность такого мнения, чиновники были убеждены, что русы действовали по чьему-то тайному наущению и служили слепым орудием в чужих руках.

Конечно, Хозрой тоже мог бы порассуждать о подлых кознях Византии, с помощью жены киевского князя христианки Ольги, организовавшей отправку русского войска на Кавказ, причём в Бердаа, где большинство населения по-прежнему верило в Христа. Однако он сознательно не сделал этого — лицу высокопоставленному всегда приятно чувствовать себя умнее окружающих. Если Хозрой, определив Бердаа как цель похода русов, лишил своего собеседника возможности продемонстрировать свои исключительные умственные способности, сейчас ему необходимо было предоставить для этого полный простор.

Пусть говорит, что хочет, а Хозрой в это время займётся куда более приятным делом — уделит внимание содержимому своего кубка, куда собеседник, по-видимому находясь под впечатлением от его неожиданной прозорливости, налил вина чуть ли не до верха.

— Я знаю, что в разговорах о жене киевского князя Игоря ты отмечаешь её ум, силу воли и властолюбие, — заговорил собеседник. — Признаюсь, я не всему этому верю. Да, у великой княгини Ольги могут быть сила воли и тем более властолюбие, но никак не ум, ибо при его наличии, она стала бы нашей сестрой по истинной вере. Её отказ от язычества и принятие христианства свидетельствуют, что она попала под сильное влияние Византии, скорее всего, тайных служек патриарха, и они сумели воспользоваться её слабостями. Думаю, к ним прежде всего относится упомянутое тобой властолюбие. Князь Игорь уже не молод, часто ходит в опасные походы, и, если его не станет, вдове с малолетним сыном придётся отстаивать их право на власть в борьбе с вельможами и полководцами, мечтающими занять место великого князя. Византия пообещала ей свою помощь в этой борьбе, и христианка Ольга, заслуживая её, стала следовать воле Византии на самой Руси и соседствующих с нею землях.

Собеседник отпил глоток вина, бросил взгляд на Хозроя, который с кубком у рта и выражением внимания на лице не сводил с него глаз. И его речь полилась снова:

   — Отсюда и нынешний поход на Кавказ, который намного выгодней Византии, чем Руси. Империя напрягает все силы в борьбе с халифатом в Малой Азии — и Русь наносит удар в спину Багдаду на Кавказе. Удайся ей надолго обосноваться в Бердаа, халифату придётся постоянно держать здесь внушительные силы, что будет неоценимой помощью Византии. Сейчас константинопольские купцы несут огромные убытки из-за соперничества с арабскими собратьями по ремеслу — а русы, захватив Бердаа, нарушат всю арабскую торговлю на Кавказе, играя на руку империи. Не князь Игорь, а Византия и её тайная сообщница, христианка Ольга, организовали сегодняшний поход русов на Кавказ, — завершил свои размышления собеседник.

Он сделал ещё глоток из кубка, бросил взгляд на Хозроя. Поднявшись с кресла, подошёл к выходившему на Итиль-реку окну, заложил руки за спину, сказал:

   — Итак, нам известно, кто вдохновил Русь на поход и какую цель он преследует. Теперь предстоит решить, что Хазарин выгоднее: помочь утвердиться Руси и, значит, Византии на Кавказе или помешать этому, сохранив сегодняшнее господство Багдада.

Хозрой, позабыв о вине, весь превратился в слух: это на самом деле было интересно. Такие решения чиновники даже самого высокого ранга не принимали самостоятельно и обычно выражали своими устами волю кагана.

   — Конечно, удар русов по халифату, врагу Хазарии на Кавказе и Хвалынском море, ей на пользу. Например, это может вызвать уменьшение числа воинов дербентской крепости и способствовать нашему захвату Дербента. Однако все мыслимые и немыслимые выгоды от войны Киева и Багдада превращаются в ничто, если на Кавказе и побережье Хвалынского моря утвердятся Русь и прячущаяся за её спиной Византия, которая после смерти или гибели Игоря может превратиться в официальную союзницу Руси. Ведь христианка Ольга сможет остаться у власти только с помощью Византии, и она будет вынуждена связать с защитницей-империей собственную жизнь и судьбу Руси. Тогда страшные походы, доселе предпринимаемые князьями Аскольдом, Диром[51], Олегом, Игорем против Византии, обрушатся на Хазарию, причём с двух сторон — по морю с юга и через Дикую степь с запада. Хватит ли у каганата сил устоять перед ними, учитывая, что борьба с нашествиями азиатских кочевников требует от него полного напряжения сил? А насколько возрастёт эта угроза, если великой княгине удастся навязать христианскую веру всей Руси или хотя бы киевской знати, своим военачальникам и дружине! Поэтому Хазарии лучше остаться без Дербента, чем получить его вместе с русской опасностью, с постоянной угрозой каганату с юга.

Собеседник возвратился к столу, тряхнул за ручку кувшин, проверяя, осталось ли в нём содержимое. Не садясь в кресло, допил свой кубок, встал напротив Хозроя.

   — Отныне ты знаешь, что намерена предпринять Хазария в связи с появлением на Хвалынском море русов, и конечно же догадываешься, зачем мне понадобился. Так ведь?

   — Так, великий и мудрый.

Собеседник был явно не удовлетворён кратким ответом Хозроя. Его глазки испытующе уставились в лицо подчинённого.

   — Зачем же?

   — Мне необходимо, используя своё знакомство с воеводой Свенельдом и ярлом Эриком, очутиться среди русских войск и сделать всё, чтобы сегодняшний их поход завершился столь же плачевно, как предыдущий князя Игоря.

   — Ты представляешь своё задание правильно, но слишком в общих чертах. Да, в конечном счёте поход русов должен закончиться неудачей. Однако прежде, чем потерпеть окончательное поражение, они должны настолько ослабить Багдад на Кавказе, чтобы тому пришлось долго зализывать полученные раны и не помышлять ни о каких военных действиях против Хазарии. Ты должен вначале помочь русам разгромить войска халифата и захватить Бердаа. Затем надо втянуть ту и другую сторону в кровопролитную борьбу за крепость, которая ослабит их. Если война в Арране будет идти с переменным успехом — пусть она длится хоть до скончания веков, но если перевес в ней станет клониться в пользу русов, тебе надобно способствовать их поражению. Оно должно быть настолько сокрушительным, чтобы навсегда отбить у Руси желание вмешиваться в дела на Кавказе и Хвалынском море.

   — Я исполню твою волю, великий и мудрый. Обещаю, что сражения русов и воинов халифа на землях Аррана обойдутся им в реки крови, а когда русы потерпят поражение и пожелают возвратиться домой, пределов родной земли не достигнет ни один из них.

   — Не слишком ли ты самоуверен? — подозрительно посмотрел на Хозроя собеседник. — Или в твоей голове уже созрел план, как заставить русов и воинов Багдада сражаться во благо Хазарии и как уничтожить уцелевших русов? Если да, я хотел бы услышать его.

   — Великий и мудрый, у меня пока не может быть плана, поскольку я не знаю точного числа русов и воинов халифа, что будут противостоять им в Бердаа и Арране. Мне неизвестно, как воеводы Олег и Свенельд думают захватить Бердаа и последующие действия их войска. Однако я знаю главное — как не допустить возвращения на родину остатков русов.

   — Как ты думаешь это сделать?

   — После поражения русов натравлю на них всех, кто только может стать их врагом. Для этого распущу слух, что они захватили в Бердаа огромную добычу и направляются с ней домой. Это привлечёт к ладьям русов всех каспийских морских разбойников, и путь от устья Куры до земель аланов и лазгов им придётся провести в непрерывных боях. Когда же уцелевшие счастливчики сойдут на берег, они не обретут на нём ожидаемого спасения — их бывшие союзники, в чьих пределах они окажутся, не довольствуясь своей частью добычи, захотят стать её единственными хозяевами и довершат на суше то, что начали разбойники на море.

   — Ты надеешься поссорить русов с их кавказскими союзниками? — В голосе собеседника прозвучало недоверие. — Совместно пролитая в боях кровь обычно сближает, и аланы с лазгами вряд ли пожелают становиться врагами русов. Тем более — я уверен в этом! — при дележе добычи русы постараются не обделить союзников и поступят с ними справедливо.

   — Великий и мудрый, добычу делят не простые воины, а русские воеводы и предводители аланов и лазгов. Простые воины получат за участие в походе то, что сочтут нужным дать им начальники. В случае недовольства платой они опять-таки услышат то, что начальникам выгодно будет им сообщить. Поэтому простых воинов, аланов и лазгов, при желании военачальников всегда можно настроить против бывших союзников, обвинив тех в обмане, жадности, приписав им ещё кучу неблаговидных поступков, о которых те в действительности даже не помышляли. И если, как ты правильно заметил, совместно пролитая в сражениях кровь сближает, то делёж добычи делает с людьми обратное.

   — Но предводители аланов и лазгов не глупы и должны понимать, что уничтожение бывших союзников делает их племена врагами Руси. Когда-нибудь она обязательно отомстит им за содеянное. А месть русов всегда жестока, аланы и лазги не могут не знать этого.

   — Если месть и последует, то когда-то в будущем, а золото будет в их руках уже сегодня. Его блеск затмевает все доводы разума. К тому же аланы и лазги идут в поход не из любви к русам, а желая захватить богатую добычу. Если они не видят ничего предосудительного в том, чтобы ограбить жителей Бердаа, с которыми у них общий дом — Кавказ, то почему они должны придерживаться других правил в отношении русов?

   — Я тоже думаю, что аланы и лазги питают к русам и викингам ничуть не больше дружеских чувств, чем к арранцам.

   — Но на всякий случай, великий и мудрый, я предусмотрел ситуацию, о которой ты только что упомянул. Чтобы не позволить русам одержать верх в борьбе с халифатом за Арран, сразу после взятия Бердаа я приму меры, чтобы аланы и лазги, получив свою часть добычи, возвратились домой. Поэтому, когда через какое-то время разбитые в Арране русы и викинги вновь окажутся на их земле, бывших союзников уже не будут связывать никакие договоры и обязательства. Примеры, когда бывшие друзья по оружию становятся врагами, жизнь преподносит сплошь и рядом.

   — Как я понимаю, ты неплохо знаешь предводителей аланов и лазгов и надеешься найти с ними общий язык?

   — Да, мне приходилось неоднократно бывать в их краях и иметь с ними общие дела. Аланов ведёт в поход лично князь Цагол, у которого есть младший брат, претендующий на его место и постоянно плетущий с этой целью заговоры. Уверен, что если до Цагола дойдут с родины вести, что братец в его отсутствие подготовил переворот, он тут же бросит все дела в Арране и поспешит с войском наводить порядок в собственном доме. А вот с лазгами будет посложней. Ими предводительствует старый друг и верный соратник князя лазгов воевода Латип, которого я хорошо не знаю. Однако наслышан, что у него крайне плохие отношения с нынешней невесть какой по счёту женой князя, которая намного моложе его.

Постараюсь узнать причину их вражды и при необходимости сыграю на этом.

   — Не сомневаюсь, что ты сможешь использовать аланов и лазгов в нужных целях. Князь Цагол, опасающийся претендующего на власть брата, и князь лазгов, увлекающийся молодыми красавицами, одинаково нуждаются в золоте. Несметные, согласно распущенным тобой слухам, богатства, оказавшиеся на их земле, будут для них большим соблазном. Ну а то, что для овладения ими потребуется устроить свару и добить остатки бывших союзников, в подобных случаях всего лишь пустяшная деталь. Тем более что зачинщиками кровопролития всегда можно объявить уничтоженных русов и викингов, ведь ещё никто не являлся с того света, чтобы выступить в свою защиту или установить правду.

Собеседник улыбнулся собственной шутке и тут же поинтересовался:

   — Когда и где ты намерен присоединиться к русскому войску? Сейчас, когда они готовятся к морскому переходу в Куру, или позже, с началом их войны с халифатом? Учти, чем быстрее ты очутишься среди русов и их союзников, тем больше времени у тебя будет завоевать их доверие и определить, каким способом можно заставить аланов и лазгов играть в нужную тебе игру.

   — Это так, великий и мудрый, однако я хотел бы поступить немного по-другому. Заслужить дружбу и доверие Олега и Свенельда можно только одним — делом, ибо лесть и любые уверения для них ничего не значат. Я уже придумал, как в течение суток завоевать их полнейшее доверие, не потратив на это ни единого диргема[52] и не упражняясь в красноречии. Но чтобы претворить этот план в жизнь, мне необходимо как можно скорее оказаться не в русском войске, а у его будущего противника в Арране.

   — Тебе виднее, как поступить. Но ты не забыл о союзниках русских воевод?

   — Нет, великий и мудрый. Что касается предводителей аланов и лазгов, моего личного знакомства с ними для использования их в интересах Хазарии вовсе не требуется. Просто в нужный мне момент они должны услышать о происходящем на их родине то, что заставило бы обоих немедленно покинуть Арран и поспешить домой. Для этого мне необходимо подробнейшим образом узнать всё о них и о том, что является истинным смыслом их жизни. С этой целью я сегодня же направлю к аланам и лазгам верных мне людей с самым надёжным средством для отпирания чужих ртов и выведывания тайн — золотом. Ко времени, когда мне потребуется лишить русов их кавказских союзников, я буду для этого во всеоружии.

   — В таком случае мне осталось сделать последнее — напомнить, чтобы ты при всяком удобном случае натравливал против русов арранских христиан, которых русы наверняка постараются превратить в своих союзников. Мы никогда не должны забывать, что жена великого киевского князя стала служить Христу и, рано или поздно заняв место своего мужа, может по наущению своей союзницы Византии продолжить попытки завоевания Кавказа или берегов Хвалынского моря. Кавказские христиане, желающие избавиться от власти своих покорителей-мусульман, могут стать ей опорой. Тебе необходимо создать о русах-язычниках среди арранских христиан такую славу, чтобы ненависть к славянским пришельцам не ослабла, даже если русы и арранцы станут единоверцами. Память о прошлом должна отталкивать кавказских христиан от русов даже тогда, когда они придут не грабителями, как сегодня, а освободителями от мусульман.

   — Я хорошо запомню твою мысль, великий и мудрый, и постараюсь сделать арранских христиан непримиримыми врагами русов, поклоняйся те Перуну или Христу. Ты совершенно прав: для Хазарии не так опасен нынешний поход русов-язычников за добычей, как появление их в Арране союзником христианской Византии, решившей укрепиться на Кавказе в тылу своего врага, Арабского халифата. Чтобы сорвать эти тайные планы, мы уже сегодня по мере сил должны противодействовать им.

   — Рад, что ты понял меня и разделяешь опасение, что появление русов на Каспии и Кавказе имеет куда более серьёзную причину, чем обычный разбойничий набег, — удовлетворённо заметил собеседник, поднимая кувшин с вином и разливая его остатки по кубкам. — С нетерпением буду ждать от тебя первых вестей. Ты собирался отправиться в Арран как можно быстрее? Не стану задерживать, хотя беседовать с тобой весьма приятно.

   — Великий и мудрый, благодарю тебя за оказанное доверие и обещаю доказать, что ты во мне не ошибся, — торжественно сказал Хозрой, прикладывая левую руку к груди и не забыв при этом одновременно протянуть правую к своему кубку с вином.

С тех пор как ладьи вошли в устье Куры и начали подниматься против течения, сон покинул Олега.

Наверное, причиной было то, что лишь сейчас он по-настоящему ощутил себя главным воеводой без малого пятнадцатитысячного войска, вторгнувшегося в чужие пределы и бросившего этим вызов могущественной державе — Арабскому халифату, против которого была бессильна даже Византия, не говоря о других её европейских соседях и странах Средиземноморского побережья.

Олег чувствовал себя спокойно во время трудного перехода от берегов Сурожского моря[53] до Хвалынского побережья — мощь русско-варяжских дружин и наличие сильных союзников в лице аланов и лазгов гарантировали его от нападения самых воинственных кавказских племён. Не испытывал он тревоги и в период плавания по Хвалынскому морю к устью Куры — цель похода его воинства пока была не ведома ни одному из окрестных правителей, и любой из них счёл бы безумием первым нападать на Олегов флот, который, возможно, держал курс не в его владения.

Но, войдя в Куру и начав подниматься по ней, Олег ясно дал понять, куда лежит путь его войска. Отныне он мог считать себя в состоянии войны с державой, чьи воины покорили огромные пространства в Азии и Европе, привыкли хозяйничать на чужой земле, а не подвергаться нападениям на той, которую давно привыкли считать своей.

Если бы целью вторжения войск Олега в Арран был бы простой набег, пусть даже со взятием хорошо укреплённого Бердаа и затем кратковременное хозяйничание в его богатейших окрестностях, он не волновался бы нисколько. За плечами Олега были морские и сухопутные походы, он сражался в горах, лесах, на море, водил в атаки ладейные дружины и конные полки, привык подчиняться и командовать. Он не сомневался, что против его войска не устоят ни хвалёные дейлемиты Эль-мерзебана Мохаммеда, ни тем более арранские ополченцы, был уверен, что нет ему равного по силам врага и на всём Хвалынском море. Однако в сегодняшнем походе от него требовался не просто разгром неприятеля и захват добычи, а нечто другое, с чем Олегу ещё ни разу в жизни не приходилось сталкиваться.

У него часто всплывал в памяти разговор с князем Игорем, когда он впервые узнал о предстоящем походе на Кавказ и своей роли в нём.

Они сидели вдвоём на дунайском берегу после воеводского совета, на котором было решено заключить предложенный византийским посольством мир с империей, и Олег не скрывал своего недовольства этим.

   — Новый Рим бессилен против нас, — убеждал он Игоря. — Если на том берегу Дуная к нам примкнут угры и поднявшиеся против Византии болгары, мы двинемся на Царьград без остановок и подойдём к нему походным строем, ибо ромеи даже не посмеют встать на нашем пути. Тогда вместо обсуждения условий предложенного нам империей мира мы укажем ей свой, какой только пожелаем. Мы сейчас говорим с Византией на равных, а у нас есть редкая возможность заставить её долгие годы трепетать лишь при упоминании слова «Русь». Неужто это так трудно понять?

   — Олег, ещё никто не указывал Новому Риму условий мира, — ответил Игорь. — Не удастся это и нам. Да, мы на самом деле сможем подойти к Царьграду походным строем, ибо нас сегодня некому остановить ни на Дунае, ни в Болгарии. Но вместе с нами к Царьграду подоспеют из Малой Азии и ромейские легионы, что сейчас сражаются с сарацинами, а в море появится флот с «греческим огнём», о котором мы с тобой знаем не понаслышке. И кто ведает, в чью пользу склонится тогда воинское счастье, и не придётся ли нам горько жалеть, что отказались от предложенного на Дунае мира и возжелали невесть чего. Разве не может быть такого?

   — В жизни может случиться все, княже, но... — Олег обхватил голову руками, с болью выдохнул: — Неужто все наши приготовления напрасны? Собрали такую силищу, подняли всю Русь, и без единого сражения возвращаемся назад. Не отомстив за погибших в прошлом походе побратимов, не заставив кичливую империю испить до дна чашу позора. Обидно...

   — Мы возвращаемся домой со славой, поставив на колени гордую Византию, не заплатив за это жизнью ни одного своего дружинника. Мы свершили то, что до нас оказалось по плечу лишь князьям Аскольду с Диром и моему дяде Олегу. Однако я не собираюсь ограничиться повторением подвигов своих славных предшественников, я намерен превзойти их! — выкрикнул Игорь, наклоняясь к Олегу. — А ты доволен ли славой воеводы, битого хазарами на Итиль-реке, разгромленного ромеями на море под Царьградом и не обнажившего меча в самом блистательном и победоносном походе своего великого князя — сегодняшнем? С таким ли перечнем деяний должен предстать перед Перуном и судом предков на Небе истинный военачальник, посвятивший жизнь служению Руси и приумножению славы пращуров?

Склонив голову и сжав зубы, Олег молчал. Он не понимал, зачем князь разжигает его честолюбие, и не знал, что ответить. Однако чувствовал, что разговор затеян неспроста: Игорь давно не называл его, как некогда в детстве и юношестве, Олегом, столько же времени он не позволял себе именовать его «княже», как всегда, обращался до того момента, когда однажды Ольга демонстративно не назвала мужа «великий князь», подчеркнув этим разницу в положении Игоря при князе Олеге и после его смерти.

   — Отчего молчишь, Олег? — прозвучал вопрос князя Игоря. — Или не знаешь, что добытая каждым отдельным воеводой слава приумножает славу его великого князя? Зато завоёванная им слава служит возвеличиванию державы, но никак не прославлению деяний его воевод, сколь ни велики были бы их заслуги? Слава сегодняшнего похода — только моя слава, великого князя Руси, но вовсе не воевод, моих вернейших сподвижников.

   — Знаю это, княже, — хмуро отозвался Олег. — Поэтому и жалею, что поход завершился, не начавшись, и лишил меня славы, которой я мог достичь. Я вложил в подготовку к походу всю душу, все силы, однако оказалось, что сделал это напрасно.

   — Напрасно? Нет, Олег, здесь ты крепко ошибаешься. Думаешь, я не вложил в подготовку похода самого себя? Вложил без остатка и не жалею об этом, тем более сейчас. Знаешь почему?

   — Ты уже сказал об этом, княже. У тебя — своя слава, у нас, твоих воевод, — своя, в корне отличная от твоей.

   — Я сказал не только это, но и то, что намерен затмить своими деяниями славу князей, моих предшественников. Что свершили они? Взяли в свои руки весь торговый путь из Варяжского моря в Русское[54] и заставили Византию считаться с интересами Руси. Я сберёг всё полученное от князей-предшественников, поставил на должное место Новый Рим, вздумавший помыкать Русью, и этим сравнялся с ними славой. Однако я хочу большего! Знаешь чего?

   — Покончить с Хазарией, чего не смог свершить ни один из твоих предшественников? — предположил Олег.

Игорь рассмеялся.

   — Покончить с Хазарией? Зачем? Чтобы взвалить на собственные плечи её заботы? Держать под Дербентом сильные заслоны или штурмовать его, сдерживая рвущихся к Итиль-реке арабов, и постоянно сражаться на востоке с дикими азиатскими ордами, желающими хлынуть в Европу? Нет, пусть этим Хазария занимается и дальше. Я хочу другого — стать хозяином не только пути из «варяг в греки» по Днепру, но и великого караванного пути из Азии в Европу через Кавказ и водной дороги из Табаристана[55] через Хвалынское море к Итиль-реке. Я намерен свершить то, о чём и не помышляли ни Аскольд с Диром, ни Олег.

   — Ты хочешь взять Дербент и стать вместо багдадского халифа владыкой Хвалынского моря? — спросил Олег.

   — Ты угадал наполовину. Да, я собираюсь стать владыкой Хвалынского моря, однако для этого не обязательно отбирать у сарацин Дербент. Зачем он мне? Чтобы постоянно оборонять его от халифата и от хазарского кагана, мечтающего прибрать его к своим рукам? Нет, я обзаведусь на Кавказе собственным Дербентом, ничем не хуже уже существующего. Он будет во владениях халифа, и мне придётся защищаться только от него, а хазары, отвлекающие под Дербентом на себя силы арабов, станут в этом случае моими союзниками, а не врагами...

И Олег услышал от князя его план по захвату Бердаа, столицы всего Кавказа и его крупнейшего торгового центра, через который шёл поток товаров из Хвалынского моря в Русское и обратно. Узнал о стремлении Игоря сделать этот город своим оплотом не только на Кавказе, но и на Хвалынском море, с которым Бердаа связывала полноводная судоходная Кура.

   — Как полагаешь, велика ли будет слава воеводы, возглавившего поход на Бердаа и превратившего его в русский Дербент? — поинтересовался в конце своего рассказа Игорь.

   — Его слава будет безмерна, — пылко ответил Олег и тут же поник головой. — Завидую Ратибору, Асмусу и Свенельду, кому-то из них суждено стать главным воеводой этого похода.

   — Не завидуй понапрасну, потому что главным воеводой предстоящего похода будешь ты, — сказал Игорь. — Лучше подумай, кого из названных военачальников ты желал бы иметь своим помощником. Надеюсь, понимаешь, что у каждого из них боевого опыта намного больше твоего, да и в переговорах, которыми наверняка придётся заняться после захвата Бердаа, они на голову выше тебя. Так что совет умного, дельного помощника будет тебе весьма кстати.

   — Ежели Ратибор, Асмус и Свенельд так хороши, почему главным воеводой назначаешь меня? — обиженно спросил Олег.

   — Не догадываешься? — прищурился Игорь. — Ратибор, Асмус, Свенельд для меня просто воеводы, а ты — ещё и вернейший друг-товарищ. Ты, Микула, Рогдай были рядом со мной во всех походах, сполна испили горечь поражений на Итиль-реке и в Русском море, служили мне надёжной опорой во всех делах, десятки раз смотрели в глаза смерти и ни разу не подвели меня. Сейчас, на Дунае, боги сполна одарили меня славой, позволив достичь сокровенной цели жизни — подняться вровень с князьями-предшественниками. Но разве не достойны громкой славы воевод-победителей вы, мои ближайшие соратники? Доселе вы пребывали под крылом недоброй славы, приобретённой вашим великим князем в неудачных походах на Хвалынское море и на Царьград, теперь у вас будет возможность заслужить ту, которой вы на самом деле достойны. Вы честно служили Руси и мне — так пусть боги сполна воздадут вам за это, а ваш ум и воинское дарование вознесут вас на вершину славы! Станьте твёрдой ногой на Хвалынском море, превратите нынешний сарацинский Бердаа в русскую кавказскую Тмутаракань и обретёте славу, которой в истории Руси не имел ни один воевода!..

«Превратите нынешний сарацинский Бердаа в русскую кавказскую Тмутаракань» — эти слова князя одновременно страшили и прельщали Олега. Страшили оттого, что ему, воеводе, предстояло заняться неведомым доселе делом — обустраивать и наводить порядок на чужой земле, которой отныне суждено было связать свою судьбу с далёкой Русью. А слова прельщали тем, что Олегу неоднократно приходилось бывать на Тмутараканской земле, право на которую предъявляли Русь, Хазария и византийские Климаты. Он не раз ловил себя на мысли, что с удовольствием поменялся бы местами с её князь-воеводой. Прекрасный богатейший край, ласкаемый водами Русского и Сурожского морей, почти полная самостоятельность в управлении подвластными землями и населением, частые военные столкновения с хазарами, ромеями, степняками-кочевниками, в которых можно было в полной мере проявить свой талант военачальника, положение при киевском князе, сравнимое с положением князя земли. Лучшие из воевод, к тому же поднаторевшие в державных делах и искушённые в хитростях власти, становились князь-воеводами Тмутараканской земли. Место их подле киевского князя, будь то воеводский совет или дружеское застолье, было среди самых именитых князей земель — новгородского, полоцкого, черниговского, смоленского.

Если Игорь намерен сделать Бердаа или территорию Аррана кавказской Тмутараканью, управлять ею будет князь-воевода, и первым кандидатом на сей пост станет не кто иной, как воевода, завоевавший и удержавший этот край под властью Руси. Этот воевода — он, Олег. Правда, он ещё ни завоевал, ни отстоял Бердаа от сарацин. Но он должен стать этим воеводой-победителем, и он им будет!..

Рядом раздались тяжёлые шаги, и у костра, возле которого на берегу Куры сидел Олег, возник воевода Свенельд. Остановился напротив Олега, присел на корточки, подбросил в затухавший огонь несколько поленьев.

   — Опять не спится? — осведомился он.

   — Задремал было после полуночи, да не надолго. Тревожные думы не дают покоя ни днём ни ночью. Завтра достигнем дороги, что ведёт от Куры через горы в долину Бердаа и где наверняка будет поджидать нас Эль-мерзебан. От того, какими явим мы себя в первом сражении и чем оно завершится, будет зависеть многое в дальнейшем ходе войны с халифатом.

   — Гложут эти мысли и меня, — признался Свенельд. — Но, кажется, боги решили нам помочь. Не забыл хазарского купца Хозроя, что сопровождал наши войска весь прошлый Хвалынский поход от Итиль-кела до последнего боя с хазарами у переволоки на Саркел-реку?

   — Помню, что каган приставил к князю Игорю своего человека, который подсчитывал нашу добычу, половина коей по договору с каганом мы были обязаны отдать ему. Но как звали того человека — не знаю. Отчего ты заговорил о нём?

   — После возвращения из похода я часто встречал Хозроя в Киеве. Мои жена и дочь брали его товары, несколько раз по моему заказу он привозил из Дамаска сарацинские клинки, сравнимые по качеству с нашими харалужными[56]. Люди атамана Глеба, рыщущие по берегам Куры в поисках неприятельских лазутчиков, доставили ко мне Хозроя.

   — Они приняли его за сарацинского лазутчика?

   — Нет, Хозрой очутился здесь по своим купеческим делам. Он торговал в Бердаа и, когда узнал о нашем плавании к Аррану, тут же свернул все свои дела и поспешил возвратиться через Дербент в Хазарию. Однако он не был бы иудеем, если бы ему в голову не пришла мысль, как возместить убытки, понесённые им из-за прекращения торговли в Бердаа. И не только возместить убытки, но и получить изрядную прибыль, воспользовавшись нашим вторжением в Арран.

   — Свенельд, меня нисколько не интересуют дела иудея Хозроя, даже если он друг твоей семьи и оказал ряд услуг лично тебе, — холодно заметил Олег.

   — Ты не дослушал меня. Удачное ведение Хозроем дел в Арране после изгнания из него войск халифа возможно лишь в случае твоего к нему благорасположения. Поскольку Хозрой — купец, он понимает, что за всякую услугу надобно платить, и за твоё расположение готов оказать нам помощь в предстоящем сражении с Эль-мерзебаном Мохаммедом.

   — Купец обещает нам помощь в сражении? — удивился Олег. — Ему стали известны тайны Эль-мерзебана и он готов поделиться ими со мной?

   — Тайные мысли Мохаммеда ему не ведомы, хотя кое-что интересное о неприятельском войске он может сообщить. У Хозроя к тебе другое предложение. Желаешь выслушать его? Он просит встречи с тобой наедине и предостерегает от излишней доверчивости к предводителям аланов и лазгов, которых считает ненадёжными союзниками.

   — Вижу, Хозрой не лишён проницательности, но я не намерен с ним встречаться. Я никогда не имел дел с купцами, тем паче с иудеями, а чрезмерное многословие и замысловатость их речи на торжищах меня попросту раздражают. Как понимаю, Хозрой поставил тебя в известность о всех своих делах и дальнейших планах, и я предпочёл бы узнать о них от тебя.

   — Хорошо. Хозрой просит одного — быть старшим у купцов, что станут сопровождать наше войско и скупать ту часть добычи, от которой из-за её малой стоимости, тяжести или непомерных размеров воины считают за благо сразу избавиться. Скупив такую добычу за бесценок, купцы затем получают за неё в других местах полную цену. Пользуясь тем, что в прошлом походе он являлся представителем кагана при великом князе, Хозрой самолично провозгласил себя старшим !

подвизавшихся при нашем войске купцов, что позволило ему получить хорошую выгоду. Такую возможность он не хотел бы упустить и сейчас.

   — Каждое войско обычно сопровождают купцы, и мне безразлично, кто из них будет старшим, — сказал Олег. — Но если этой должности добивается Хозрой, что он предлагает в обмен на неё?

   — У Хозроя много знакомых в Бердаа, в том числе семьи Эль-мерзебана Мохаммеда и ряда его ближайших вельмож. От них Хозрой выведал, где и с каким числом воинов Мохаммед собирается встретить нас на пути к Бердаа, и готов поделиться этими сведениями с тобой. Помимо этого, у него есть план, как нанести внезапный удар войскам неприятеля в спину, что может сыграть решающую роль в завтрашней битве.

   — Звучит заманчиво, — проговорил Олег. — Однако не пустые ли это слова?

   — Вечером к нам должен возвратиться последний из лазутчиков, засланный под видом купцов в Бердаа ещё год назад. О том, что происходит в городе и его окрестностях, мы извещены и от атамана Глеба, черпающего сведения от здешних разбойных людей, среди которых у него немало знакомцев. Хозрой говорит то же, что наш лазутчик из Бердаа и казаки Глеба: Мохаммед оставил в Бердаа тысячу дейлемитов и большую часть воинов, набранных из жителей Аррана, а с четырьмя тысячами дейлемитов и тысячью отборных ополченцев, ни по боевому опыту, ни по вооружению не уступающих сарацинскому войску, выступил нам навстречу.

   — Численность и состав войска, которым Эль-мерзебан намерен преградить нам путь к Бердаа, нам известны и без Хозроя. А вот где он собирается дать нам бой, я могу только догадываться. Скорее всего, это будет сделано в том же ущелье, где сарацины в наш прошлый поход остановили и обратили вспять двигавшийся в долину Бердаа отряд воеводы Асмуса.

   — Нет, Мохаммед навяжет нам битву в небольшой горной долине, сразу после выхода из ущелья. На сей раз сарацины намерены не просто преградить нам путь к Бердаа и заставить уйти назад, а наголову разгромить. Мохаммед собирается дать нам сражение по всем правилам и, одержав победу, преследовать конницей до самых ладей, надеясь вырубить до последнего человека. В последнее время на место Эль-мерзебана Аррана появились другие претенденты, и своей блистательной победой над нами Мохаммед мог бы доказать, что хозяином и достойным защитником багдадских владений на Кавказе может быть только он.

   — Откуда Хозрой знает, где Эль-мерзебан задумал дать нам сражение? О таких вещах на каждом углу не трубят, о них извещены два-три самых верных человека.

   — Так и есть, помимо Мохаммеда о месте будущего сражения знают только командир дейлемитов и начальник конницы. Но жена последнего — постоянная покупательница Хозроя. Поджидая вчера её с заказанными драгоценностями во дворе, он невольно подслушал её ссору с мужем. Того не было целый день дома, и она была уверена, что он провёл время у другой женщины. Доведённый её нападками до бешенства, начальник конницы в запале проговорился, что вместе с Эль-мерзебаном и начальником дейлемитов ездил к Узкому ущелью, на выходе из которого они собираются встретить и разгромить наши войска. Думаю, что случайное проникновение в планы Эль-мерзебана и послужило первопричиной желания Хозроя заручиться твоим благорасположением и стать старшим над сопровождающими наше войско купцами.

   — Знание точного места, где противник собирается навязать нам сражение, действительно значит много, — сказал Олег. — Но ты говорил, что Хозрой придумал, как неожиданно ударить войскам Эль-мерзебана в спину. Одно дело — знание места предстоящего сражение, и совсем другое — тайно провести отряд моих воинов в тыл сарацинам, поджидающим нас на выходе из ущелья. Ведь их лазутчики шныряют по берегам Куры десятками, они знают каждый наш шаг, и любое наше действие тут же становится известно неприятелю. Каким образом Хозрой намерен перехитрить осторожного Мохаммеда?

   — Опасаясь, что от его товаров на складах в Бердаа после захвата города ничего не останется, Хозрой вывозит их в одно из горных селений на берегу Куры, откуда позже собирается отправить караваном в Итиль-кел. Люди Хозроя дважды привозили товары из Бердаа в селение и знают участки, где располагаются сарацинские дозоры, которые стерегут ведущую из селения в долину Бердаа дорогу. Таких дозоров три, службу на них несут не дейлемиты, а обыкновенные дорожные стражники, для которых во все времена главным было желание любым способом содрать деньги с проезжавших мимо купцов. И хотя приказом Эль-мерзебана им строжайше запрещено пропускать незнакомых людей в долину Бердаа, стражники по-прежнему не упускают возможности набить свой карман, и оба раза беспрепятственно пропускали обоз Хозроя из Бердаа к Куре и обратно, получая за это от купца хорошие деньги. Зная, где затаились вражеские дозоры, мы можем скрытно обойти их, после прямиком направиться к Узкому ущелью, где займём выгодную позицию в тылу неприятельских войск.

   — Прежде чем обойти дозоры на дороге, нужно незаметно подойти к ней. А между нашим лагерем и селением, где берёт начало дорога, наверняка есть вражьи наблюдатели. Мимо них в темноте могут прошмыгнуть десяток-другой людей, но нескольким сотням воинов это не удастся.

   — Хозрой подумал и об этом. Каждый богатый купец содержит при себе верных людей, имеются они и у Хозроя. По приказу хозяина они взяли сейчас под своё наблюдение горный распадок. Он из селения ведёт поначалу в сторону Куры, а затем круто сворачивает к нужной нам дороге. Мы до рассвета устроим набег на селение, допустим за продовольствием. Тогда часть воинов может незаметно уйти из него по распадку к дороге. Обойдёт выставленные на ней дозоры, направится к Узкому ущелью. А чтобы разница между ушедшими в набег и возвратившимися из него дружинниками осталась тайной, наших воинов со всех сторон будут прикрывать люди атамана Глеба. Они заставят вражьих наблюдателей держаться от них подальше. Так что ежели ты согласен с этим, действовать надо без промедления, покуда не начало светать.

   — Я не знаю Хозроя, и это не тот человек, душу и сокровенные мысли которого можно постичь после первой встречи с ним. Он известен тебе гораздо лучше, чем мне, и ежели ты ручаешься за купца, вели готовиться к нападению пятнадцати сотням воинов. После того возвращайся ко мне с воеводами Микулой и Рогдаем.

   — Главный воевода, отряд готов выступить, а Микула с Рогдаем уже предупреждены мной, что могут спешно понадобиться тебе...

3


Жеребец широким намётом вырвался из ущелья, повинуясь уверенной руке седока, свернул с выбегавшей из каменной теснины дороги в сторону, остановился на ближайшем пригорке. Олег выпрямился в седле, внимательно огляделся.

Горная долина, в которой Эль-мерзебан Мохаммед собирался разгромить Олегово войско, лежала перед ним. Сжатая со всех сторон горами, слегка всхолмлённая, с видневшимися кое-где среди яркого разнотравья зарослями кустарника. Склоны обступивших долину гор были покрыты густым лесом, справа, где у подножия гор змеилась блестевшая на солнце речушка, приютилось небольшое селение. Дорога, по которой через ущелье прискакал в долину Олег, в сотне шагов от пригорка делилась на две: одна пересекала долину и вела к Бердаа, другая шла к селению у речушки.

Долина и обе дороги были пустынны, не было заметно людей и в селении. Если Эль-мерзебан действительно намеревался дать Олегу в этой долине сражение, иначе не могло и быть. Обнаружь русский дозор в долине перед ущельем изготовленного к бою неприятеля, Олег мог попросту не принять здесь боя и попытаться достичь Бердаа другим путём. Он бы сразу догадался, что Мохаммед не позволит ему вывести войско из ущелья и нападёт на чело отряда при выходе из него, разгромит прежде, чем русичи с союзниками вторгнутся в долину Бердаа. Мохаммеду нужна громкая победа, в которой он не сомневался, а для этого нельзя было вспугнуть врага, следовало заставить его вступить в битву всеми силами и в том месте, где уцелевших в сражении можно будет истребить. Важно не дать им добраться до своих ладей, с которых они могли бы совершить опустошительные набеги на прилегающие к Куре земли, на города и селения, расположенные вблизи реки.

Эль-мерзебан желал покончить с незваными чужаками единственным ударом, избавиться от них в течение одного дня! Тем более что противник сам создал все условия для этого.

Миновав земли Нефата, русы высадили на берег отряд в четыре тысячи воинов. Он, миновав прибрежные селения, углубился в горы и, достигнув караванной дороги, связывавшей Арран с Дербентом, перерезал её. Главный полководец русов Олег поступил мудро — он воспрепятствовал подходу к Эль-мерзебану подкреплений из Дербента и отрядов дейлемитов из Нефата. Войдя в Куру и доплыв до впадавшего в неё Аракса, Олег отправил вверх по нему на ладьях ещё почти столько же воинов. И это было мудро — русы прикрыли себя от нападения со стороны Муганской равнины, по которой были разбросаны отдельными отрядами две тысячи дейлемитов и могли на время задержать выступившие на помощь Мохаммеду войска халифата из Гиляна и Мазендерана.

Однако истинная мудрость настоящего полководца заключается вовсе не в страховке от всех возможных действий неприятеля, а в том, чтобы, идя на разумный риск, суметь достичь превосходства над противником и нанести ему сокрушительный удар. Вот этого главному полководцу русов Олегу как раз и не дано! Остерегаясь возможных врагов, он ослабил собственное войско на две трети и будет вынужден вступить в сражение с Эль-мерзебаном, своим реальным противником, имея равное с ним число воинов, а мог бы превосходить его в силах втрое. К тому же Олег допустил непростительную для опытного полководца ошибку: двинувшееся на Бердаа войско больше чем наполовину состояло из союзников русов — аланов и лазгов. Привычные к разбойным нападениям, в упорном, длительном сражении с сильным противником они намного уступали русам.

Если русский полководец рассчитывает на то, что сердца воинов Эль-мерзебана скованы ужасом, которым во время прошлого похода русов были объяты жившие на берегах Хвалынского моря народы, или думает, что Мохаммед находится под впечатлением успехов Руси, достигнутых ею на берегах Дуная в войне с Византией, он ошибся ещё раз. Эль-мерзебан не живёт прошлыми страхами и не подвержен воздействию вчерашних побед своего противника, он трезво оценивает сегодняшнее положение и поступает согласно ему. Главный полководец русов Олег совершил слишком много серьёзных ошибок и просчётов и Мохаммед преподнесёт ему суровый урок!..

Так или примерно так должен был рассуждать Эль-мерзебан, получавший от своих соглядатаев сообщения о всех действиях русских войск с начала их плавания по Хвалынскому морю. Если до этого он мог питать надежду, что Олегово воинство направится на судах к Итиль-реке и вторгнется в пределы Хазарии, то теперь он твёрдо знал — русы с союзниками избрали целью похода земли халифата. Когда же неприятельский флот проплыл мимо Дербента и стало ясно, что его набегу подвергнется кавказское побережье или богатые торговые города северного Гиляна и Мазендерана, лазутчики Мохаммеда не спускали глаз с ладей ни днём, ни ночью, наблюдая за ними с берега и с моря, кружась вокруг на рыбацких лодках и посещая суда под видом торговцев, предлагавших продовольствие и свежую питьевую воду.

Олег сознательно не делал тайны из своих действий — то, что Эль-мерзебан будет иметь точные сведения о численности и составе войска, которое Олег направит для захвата Бердаа, являлось главнейшей составной частью его плана в войне с Мохаммедом. Дело в том, что Олег тоже стремился полностью разгромить Эль-мерзебана в одном, причём обязательно в первом же сражении! Олега прошибал холодный пот, когда он представлял, как Мохаммед с дейлемитами укроется за стенами Бердаа и русичам с их союзниками, которые совершенно не обучены взятию крепостей, придётся брать высокие стены и мощные башни крепости. У противника в городе большие запасы продовольствия, а с помощью многочисленного населения города и сбежавшихся в него окрестных жителей город мог находиться в осаде до тех пор, покуда ему на выручку не подойдут подкрепления из других частей халифата или осаждающие сами не уберутся восвояси из-за боевых потерь, болезней и тягот жизни под открытым небом.

Такого развития событий Олег не мог допустить никак! Ему было необходимо заставить Эль-мерзебана принять бой вне городских укреплений, причём в нём должна была принять участие основная часть вражеского войска, прежде всего дейлемиты, без которых самое многочисленное войско, набранное из местных жителей, не могло представлять для русичей серьёзной угрозы. Но опытный Мохаммед вряд ли рискнул бы сразиться с противником, втрое превосходящим его по силам. Нужно было создать условия, при которых он сам стремился бы к решительной битве, а не искал спасения за крепостными стенами. И Олег создал эти условия! Используя обстоятельства, которые оправдывали его действия и не могли вызвать подозрения Эль-мерзебана, Олег по пути ослабил своё войско и оказался у Бердаа с отрядом, равным по численности дейлемитам Мохаммеда. Но и это было не всё — свыше половины его отряда составляли аланы и лазги, что опять-таки играло на руку противнику. Олег был готов на все, лишь бы соблазнить Эль-мерзебана сразиться с ним вне крепостных стен Бердаа!..

Дружинники выходили из ущелья мерным походным шагом и не устремлялись вперёд по дороге, ведущей через долину к Бердаа, а быстро выстраивались в боевые десятки, которые тут же один за другим занимали место в боевом строю. Головная сотня неторопливо двигалась по дороге, заполнив всю её ширину. Слева от дороги, топча высокую траву, пошла следующая. Третья сотня, закончив построение, направилась с дороги вправо и зашагала рядом с двумя первыми. Вскоре на расстоянии полёта стрелы от выхода из ущелья стояли в одну линию шесть сотенных коробок русских дружинников, а за ними плотными рядами выстраивались появлявшиеся из ущелья викинги ярла Эрика.

За спиной воинов Олега осталось больше десяти вёрст[57] нелёгкой горной дороги под палящим солнцем, однако они выглядели бодро, и на их лицах не было заметно следов усталости. Зная, что вскоре предстоит сражение, Олег велел в пути не торопиться, а беречь силы, и на подходе к Узкому ущелью устроил большой привал. Несмотря на удушливый зной, Олег приказал перед входом в ущелье полностью облачиться в воинские доспехи и двигаться по нему не в походном, а в предбоевом порядке. Он понимал, что для Эль-мерзебана выгоднее напасть на русичей и их союзников сразу после выхода из ущелья, пока они не успеют перестроиться из походного строя в боевой и, скученные на ограниченном пространстве у выхода из ущелья, будут лишены возможности сражаться в глубоких боевых порядках и маневрировать на поле битвы. Вот почему головная тысяча воинов Олегова отряда, изготовившись к бою ещё в ущелье, в кратчайший срок заняла оборонительную позицию перед ущельем, готовая принять на себя первый удар неприятеля, дав время следующим за ними товарищам выстроиться в боевой порядок.

Олег оказался прав. Предводительствуемые ярлом Эриком викинги ещё не завершили своего построения за передовыми сотнями русичей, как над обеими ведущими в долину дорогами — из Бердаа и из селения у речушки — заклубилась густая пыль и оттуда донёсся слитный топот множества копыт. Два облака пыли быстро покатились в долину, лошадиный топот нарастал, и вскоре на краю долины, противоположном ущелью, одновременно в двух местах появилась конница дейлемитов. Видимо, от своих лазутчиков, сопровождавших отряд Микулы с момента его высадки на берег и во время марша на Бердаа, Эль-мерзебан знал, что русичи и викинги движутся в голове войска, и учёл это в окончательном плане сражения. Не сомневаясь, что у противника тоже есть свои соглядатаи, причём, возможно, в самом Бердаа, Мохаммед, опасаясь раньше времени выдать место нахождения своих войск, рассредоточил их в подступавших к дорогам лесам и начал выстраивать для атаки в момент, когда первые русичи появились из ущелья.

По его расчётам, конница дейлемитов должна была ворваться в долину, когда русичи и викинги покинут ущелье и растянутся по дороге в Бердаа. Внезапность нападения и скорость всадников позволили бы им, обогнув русичей и викингов по краям долины, нанести с двух сторон удар по выходу из ущелья, закупорив в нём ещё оставшихся там аланов и лазгов, отрезав русичам и викингам путь к отступлению. Пока застигнутые врасплох русичи и викинги оправились бы от неожиданности и смогли начать организованное сопротивление, в долину подоспели бы главные силы Эль-мерзебана. Аланов и лазгов в ущелье вполне могли удержать и не выпустить в долину три-четыре сотни лучников, взявших под обстрел узкую горловину ущелья, в которой даже нельзя было разъехаться двум повозкам. Бросив остальные силы своего войска против окружённых в долине русичей и викингов, Мохаммед надеялся быстро разгромить их, после чего приняться за аланов и лазгов, вытеснив их вначале из ущелья, а затем пленив или истребив при отступлении к Куре.

Возможно, всё так бы и произошло, если бы не предусмотрительность Олега, изготовившего своё войско к бою ещё в ущелье и приказавшего лучшей части отряда занять оборону сразу после выхода из него. Поэтому начальники ворвавшейся в долину дейлемитской конницы, устремившейся к выходу из ущелья вдоль подножий гор, обступивших долину, были весьма обескуражены, увидев, что им предстоит окружить не находящихся в походном строю русичей и викингов, а полностью изготовившихся к сражению полторы тысячи отборных воинов, расположившихся на удобной боевой позиции и спокойно поджидавших врага. Когда же в приближавшихся к ущелью дейлемитов густо полетели стрелы и наперерез их отрядам быстрым шагом двинулись викинги, со стороны дороги, ведущей к селению у речушки, раздались звуки боевой трубы, всадники стали останавливать лошадей. Взглянув в том направлении, откуда шёл звук, Олег увидел в месте, где через речушку возле селения был переброшен деревянный мосток, небольшую группу конных в богатой одежде и ярко блестевших доспехах, впереди которых рядом со знаменосцем виднелся дородный всадник. Эль-мерзебан Мохаммед, решивший лично руководить начавшимся сражением!

Повинуясь звуку трубы, оба отряда всадников-дейлемитов изменили направление движения. От края долины поскакали к её середине, начав выстраиваться против боевых порядков русичей и викингов, удалившихся от них на полторы-две сотни шагов влево и вправо. Над обеими ведущими в долину дорогами снова заклубилась пыль, и через некоторое время вступили неприятельские пешие колонны, в которых вместе с дейлемитами шагали два отряда ополченцев, один под ярко-зелёным мусульманским знаменем, другой — красно-золотистый с ликом Христа. Обе пешие колонны направились к своей коннице, размыкаясь по пути в стороны. Однако не теряли времени и их противники: к моменту появления в долине пехоты Эль-мерзебана ущелье полностью опустело, и аланы с лазгами заполнили промежутки между боевыми порядками русичей и викингов. Протекло немного времени, как Олег въехал на пригорок, а в долине уже стояли друг против друга около десяти тысяч готовых вступить в сражение воинов.

Начал его Эль-мерзебан. От мостка вновь долетели звуки трубы, и всадники-дейлемиты, которые стояли до этого тесным строем перед русичами и их союзниками и были готовы отразить нападение на пеших воинов, занимавших позиции за ними, раздались вправо и влево и ускакали к краям долины, оставив свою и чужую пехоту лицом к лицу. Труба протрубила вновь, и вражеский строй по всей долине колыхался, выставив вперёд копья, и медленно двинулся вперёд. Единственная цепочка русских лучников и самострельщиков, растянувшаяся за своими копьеносцами и мечниками, встретила наступавшего неприятеля стрелами, но конечно же не смогла сорвать его удара. Сблизившись с противником на длину копья, дейлемиты, из которых целиком состояли передние вражеские шеренги, с громким боевым кличем ринулись в бой.

Хотя сражение сразу разгорелось по всей длине боевого построения русичей и их союзников, опытный глаз Олега вскоре определил, где дейлемиты наступают по-настоящему, а где лишь создают видимость этого. Главный удар Эль-мерзебан нанёс по аланам и лазгам, а схватки двух-трёх передних шеренг дейлемитов с русскими и варяжскими копьеносцами имели целью сковать их, лишив возможности оказать помощь союзникам. Когда по звуку трубы дейлемиты прекратили наступать и возвратились на исходные позиции, стало ясно, что Мохаммед верно определил слабые места в обороне противника. Если перед русичами и викингами, где в схватках копьеносцев участвовали по преимуществу лучшие воины-поединщики с той и другой стороны, трупов дейлемитов лежало вдвое-втрое больше, чем их врагов, то потери аланов и лазгов были примерно равны потерям дейлемитов, хотя обычно наступавшие теряли воинов намного больше, чем оборонявшиеся. Но как бы ни уступали аланы и лазги дейлемитам по боевой выучке, союзное войско превосходило напавшего на их пехоту Мохаммеда почти вдвое, а разгром аланов и лазгов могла предотвратить своевременная помощь задних рядов русичей и викингов. Чтобы пробить брешь в боевых порядках Олегова воинства и расчленить их и потом громить русичей и викингов поодиночке, Эль-мерзебану нужно было задействовать в начавшемся сражении свою конницу.

И он это сделал. Труба протяжно взвыла, и оба конных отряда, застывших в противоположных концах долины, сорвались с места и помчались к ущелью, заходя в тыл неприятелю. Это заставило Олега, покинув пригорок, примкнуть к своему отряду и тут же отправить гонцов к ярлу Эрику и предводителям аланов и лазгов с приказом развернуть задние ряды своих воинов лицом к всадникам противника. Совместный удар вражеской пехоты и конницы последовал незамедлительно. Если пешие дейлемиты, как и в прошлый раз, самые сильные удары нанесли по аланам и лазгам, то конница атаковала боевое построение Олегова воинства по всему фронту с одинаковой яростью. Защищённые лёгкими добротными кольчугами и небольшими круглыми щитами, умело управляя поджарыми длинноногими скакунами со стальными нагрудниками, всадники-дейлемиты на скаку метко стреляли из луков, ловко метали длинные дротики, свешиваясь с седел, пытались достать вражеских воинов копьём или длинной кривой саблей.

Здесь русичам пригодились знания о коннице дейлемитов, полученные при оказании помощи Византии согласно договору о дружбе и мире, заключённому с ней князем Олегом. Да и викингам, часто нанимавшимся на военную службу в империю, довелось прежде сталкиваться с армией багдадского халифа в Малой Азии и неплохо узнать боевые возможности конницы дейлемитов. Сейчас они могли успешно ей противостоять. Поэтому когда выдохлась и вторая вражеская атака, перед строем русичей и викингов оказалось тел противника больше, чем их соратников. Зато у союзников положение было противоположным — таранные удары пехоты и конницы дейлемитов привели к огромным потерям среди аланов и лазгов. Кто знает, не обратились бы они уже в бегство, не лиши Олег их этой возможности, расположив между русичами и викингами, а одновременные удары дейлемитов с двух сторон не позволяли им искать спасения ни в долине, ни в оставленном ущелье. Вынужденные в силу этих обстоятельств защищать свои жизни, аланы и лазги нанесли серьёзные потери противнику.

Ускакавшие к ущелью дейлемиты готовились к новому удару, их пешие товарищи с той же целью пополняли свои заметно поредевшие шеренги.

   — Вели дать сигнал Микуле — пусть готовится, — повернулся Олег к неотлучно находившемуся подле него Свенельду.

   — А не рановато? — спросил тот. — Сражение только началось, и ворог покуда ничего не добился. Удар Микулы даст больше пользы, когда нападающие дейлемиты выдохнутся и утратят боевой дух.

   — Воевода, я велел дать Микуле сигнал, — ледяным тоном произнёс он, отворачиваясь от Свенельда и давая понять, что разговор с ним закончен. — Выполняй.

Олег понимал, что с точки зрения воеводы Свенельд прав: наилучший результат от внезапного удара засадного отряда будет получен в случае, если его нанести не в начале или даже в разгар сражения, а в то время, когда уставший от бесплодных наступлений противник в значительной мере утратит свою боеспособность. Пять сотен дружинников Микулы тогда станут не простой подмогой войску Олега, а решающей силой на поле битвы, которая может решительным образом изменить её ход в свою пользу. Однако такие рассуждения были верны лишь применительно к отдельному сражению, но никак не к длительной войне с сильным, многочисленным неприятелем, которую предстояло вести войску Олега на Кавказе и Хвалынском море.

Многолетний боевой опыт, полученный в Дикой степи, на Балканах, в Византии позволил Олегу сделать вывод, что битвы и даже войны иногда выигрываются не числом воинов и качеством вооружения, а силой духа противостоящих сторон. Он был свидетелем, как многочисленное войско, вторгнувшееся на чужую территорию, не могло одержать верх над защитниками родной земли, во много раз уступающими ему в силах, и как войско, прежде терпевшее поражения, в панике бежало от врага при его первом нападении, хотя превосходило противника в силе и занимало более выгодное положение. Врага побеждают не столько силой оружия в бою, сколько своими предшествующими действиями, которые способны подорвать боевой дух его воинов, вселить в их сердца безверие в собственные силы и страх перед противником! Поэтому сегодняшнее сражение Олег рассматривал не только как битву с Эль-мерзебаном Мохаммедом, но и как событие, которому надлежит оказать существенное воздействие на боевой дух врага, с которым русичам и их союзникам придётся воевать в дальнейшем.

О результате сегодняшнего сражения узнают народы и правители всего Кавказа и побережья Хвалынского моря. Все его детали обдумают и обсудят военачальники сарацинских войск, разбросанных от Дербента на севере и до Гиляна и Мазендерана на юге. От того, сколь быстро и какой ценой будет одержана победа над Мохаммедом, зависит, как противники Олега станут судить о его дарованиях главного воеводы и боевых возможностях его войск. Одно дело, если Эль-мерзебан потерпит поражение после многочасового боя, и совсем другое, если будет разбит в кратчайший срок после его начала. Даже поражение Мохаммеда может трактоваться по-разному, в зависимости от того, с каким числом воинов и в каком порядке ему удастся покинуть поле проигранной битвы. Он знаком с донесениями, отправляемыми неудачливыми ромейскими полководцами императору, в которых тот извещался о проигранных ими сражениях: «отступил, нанеся варварам огромные потери», «заманивая врага в ловушку, покинул ранее занимаемые позиции», «задержав и обескровив неприятеля на промежуточном рубеже, переместился на более удобный участок местности»...

Олег не сомневался, что на подобные словесные ухищрения способны не только ромейские полководцы, но и сарацинские, а поэтому не позволит им украсть у себя победу! Он не просто победит Эль-мерзебана, а наголову разгромит его! И сметёт его войско со своего пути единственным сокрушительным ударом, как отшвыривают из-под ног мешающий движению хлам! Сегодня он победит Мохаммеда оружием, а своих будущих противников страхом, который вползёт в их души при получении вести, с какой молниеносностью и ужасающими потерями был разгромлен лучший на Кавказе полководец халифата, осмелившийся напасть на Олега с отборными войсками дейлемитов. Мудрость истинного военачальника в том, чтобы одержанная им победа принесла наибольшую пользу, оказывая воздействие не только на ближайшие события, но и на таящиеся покуда в будущем. Если этого не понимает Свенельд, значит, он ещё не дорос до главного воеводы, именно поэтому великим князем назначен не он, а Олег...

За спиной Олега в небо взмыли три стрелы с длинными хвостами, затем одна, вдогонку за ней ещё три. Это был сигнал воеводе Микуле, затаившемуся со своим отрядом в лесу между ведущими в долину дорогами, чтобы он начал выдвигаться к краю долины и был готов вступить в сражение. Одновременно это был приказ ярлу Эрику и предводителям аланов и лазгов, что теперь им придётся поменяться с противником ролями и не обороняться, а наступать. Сражение приблизилось к решающим мгновениям!

Пущенные стрелы с дымными следами насторожили противника. От его внимания не ускользнуло и начавшееся перестроение во вражеских боевых порядках, и труба у мостка затрубила прежде, чем воины Мохаммеда окончательно были готовы к удару. Но приказ есть приказ. Не успев до конца утолить жажду, отрывались от кувшинов с водой, спешно заканчивали перевязывать раны легкораненые, и вскоре неровные ряды пеших двинулись на русичей и их союзников со стороны долины, а конница стала брать разбег от ущелья. Третья, и последняя, вражеская атака началась!

Они приблизились к боевым порядкам русичей и их союзников одновременно, и тут произошло неожиданное — противник, опередив их, бросился им навстречу. Воины из второго и третьего ряда метнули в неприятеля копья и обнажили мечи, а воины в первом ряду, укрывшись за щитами и выставив перед собой копья, ринулись на противника. В нескольких местах им удалось вклиниться в его заметно поредевшие после скоротечного боя порядки, и за ними, развивая наметившийся успех, устремились превратившиеся из копьеносцев в мечников дружинники второй и третьей шеренг. Через несколько мгновений исчезли и ломаные линии наступавших пеших дейлемитов, и ровные ряды оборонявшихся русичей — все они оказались перемешанными в начавшейся ожесточённой сече.

Примерно то же происходило и там, где на позиции русичей с союзниками кинулись дейлемиты-всадники. С той разницей, что аланы и лазги, понёсшие внушительные потери от конницы и помышлявшие, как защититься от её сабель, а не бросаться ей навстречу по собственной воле, встретили приблизившихся всадников диким криком и ливнем дротиков. Они не сделали и шага вперёд, предпочтя остаться за сдвинутыми вплотную щитами и частоколом копий. Спасли положение русичи и викинги, поместившие в первые два ряда лучших секироносцев и дружинников, мастерски владеющих длинными двуручными мечами. Не успели свалиться на землю поражённые копьями, брошенными из задних рядов всадники и лошади, как воины с секирами и двуручными мечами, швырнув свои щиты в морды приблизившихся коней, бросились вперёд. Без устали нанося страшные удары, они крушили всё на пути: людей и лошадей, щиты, шлемы, конские стальные нагрудники. Наибольший ужас испытали дейлемиты, увидя в деле воинов с двуручными мечами: нанося один удар на уровне своих коленей, они срезали, словно косой, ноги скакунам, оказавшимся на расстоянии длины клинка, а следующим ударом сносили головы падающим из седел всадникам.

Конница налетала на русичей и викингов несколькими волнами, и две-три передние в результате ответного удара почти перестали существовать. Большинство уцелевших всадников, спасаясь от секироносцев и воинов с двуручными мечами, повернули лошадей влево и вправо, внеся сумятицу и неразбериху в ряды навалившихся на оборонявшихся аланов и лазгов. Редкие смельчаки, решившие защищаться от русов и викингов, были смяты не успевшим сдержать коней следующим валом всадников. В просеки, прорубленные секироносцами и воинами с двуручными мечами, тотчас из глубины строя хлынули русичи и викинги. Конница оказалась рассечённой на две части и была вынуждена перейти к обороне.

Опытные воины, дейлемиты быстро оправились от неожиданности и правильно оценили сложившуюся обстановку. Часть воинов сдерживала викингов, отрезавших их справа и слева от долины. Дейлемиты с двух сторон ударили по русичам, разрезавшим их прежде сплошной строй, стремясь восстановить его монолитность.

И тут на помощь русичам, вставшим живой стеной между рвущимися навстречу друг другу вражескими отрядами, пришли аланы и лазги. Не опасаясь больше удара дейлемитов, но и не решаясь напасть на них, они, оставив в обороне два передних ряда копьеносцев, взялись за луки и засыпали противника тучей стрел. Всадники, до которых было рукой подать, представляли собой лёгкие цели, в них было невозможно промахнуться даже посредственному стрелку. Свистевшие стрелы поражали лошадей и седоков десятками, густо устилая трупами и ранеными землю, затрудняя всадникам передвижение и превращая их в малоподвижные беззащитные мишени. Рискуя быть перебитыми стрелами до последнего человека, дейлемиты изменили направление своего главного удара, направив его на аланов и лазгов. Их напор был настолько яростным, что ряды копьеносцев были полностью вырублены, и дейлемиты, разметав со своего пути лучников, прорвались к сражающейся пехоте. Как ни стремились аланы и лазги избежать боя с вражеской конницей, теперь, смешавшись с ней, им поневоле пришлось биться. Перед входом в ущелье закипела битва, в которой каждый участник являлся одновременно нападающей и защищающейся стороной.

   — Смотри, главный воевода, — раздался голос Свенельда, и он указал Олегу рукой в направлении ведущих в долину дорог.

Над обеими дорогами виднелись две начинавшиеся от верхушек деревьев и устремлявшиеся в небесную высь чёрные полосы. Они извещали Олега, что отряд Микулы готов к бою и ждёт приказа главного воеводы! Какой Микула молодец, додумался появиться с дружинниками не из леса, а спуститься в долину по дорогам, которыми туда пришло войско Мохаммеда и которые тот считал своим тылом! Русичи, нападающие со стороны Бердаа, куда Эль-мерзебан стремился преградить путь Олегу, вряд ли будут для того приятным сюрпризом и наверняка окажут удручающее впечатление на его воинов, особенно ополченцев.

   — Вели дать Микуле знак, чтобы вступал в битву, — приказал Олег Свенельду.

Проследив за полётом четырёх стрел с дымными шлейфами, умчавшимися в направлении ещё не растаявших над дорогами чёрных полос, Олег перевёл взгляд на продолжавшуюся битву. Там, где друг против друга сражалась пехота, чаша весов явно клонилась в сторону русичей с союзниками. Напротив ущелья, где Олеговы воины противостояли вражеской коннице, о чьём-либо перевесе судить было трудно. Однако ясно было одно — на победу Эль-мерзебан не мог рассчитывать никак. Самый лучший исход сражения для него заключался бы в отступлении из долины с остатками своего войска. Но это противоречило планам Олега. Он не позволит Мохаммеду спастись от разгрома!

Вражеская труба затрубила часто-часто, её звуки были тревожными. Олег посмотрел на ведущие в долину дороги и не смог сдержать улыбки: на обеих виднелись дружинники Микулы. Они двигались ровными рядами, заполнив всю ширь дорог. Воины, шедшие по ведущей из Бердаа дороге, были уже у края долины, второй отряд миновал селение и приблизился к мостку у речушки, подле которого находился со свитой Эль-мерзебан. Хотя его охранял отряд сотни в две всадников, который не намного уступал по численности надвигавшимся русичам, Мохаммед не предпринял попытки задержать их, а поскакал со свитой и телохранителями вдоль речушки и остановился на её берегу недалеко от Узкого ущелья.

Оба отряда русичей тем временем вступили в долину и быстро перестроились в боевой порядок. Две с половиной сотни дружинников, из которых состоял каждый отряд, растянулись в три линии и двинулись к месту сражения, одновременно по пути сближаясь друг с другом, чтобы нанести удар по врагу не поодиночке, а единым кулаком. Соединившись, отряд Микулы ряд за рядом ринулся в битву, и уже через короткий промежуток времени её исход был предрешён. К этому моменту обе стороны понесли значительные потери убитыми, имели много раненых. Сражавшиеся под палящим солнцем в полном воинском облачении люди изрядно устали, и вступление в бой пяти сотен свежих, полных сил дружинников тотчас изменило его ход. Первыми не выдержали возросшего напряжение боя воины неприятеля из местных жителей: вначале поодиночке, затем группами они начали покидать поле битвы, устремляясь к краю долины, надеясь спастись в окружающих её лесистых горах.

   — Главный воевода, ворог бежит! — воскликнул Свенельд. — Дозволь взять охранную сотню и рубить беглецов. Ежели ты замыслил сегодня наголову разгромить Мохаммеда, долину не должен покинуть ни один сарацин!

   — Пусть бегут, — спокойно ответил Олег. — Вид спасающихся бегством товарищей ещё никогда не укреплял духа продолжающих сражаться воинов, а у части из них вызывает желание последовать их примеру. К тому же, возвратившись домой, они быстрее любых гонцов разнесут весть о нашей победе и том ужасе, что испытали в бою с нами. У страха глаза велики, их языки могут сослужить нам хорошую службу, уже сегодня вещая о нашей непобедимости. А вот дейлемитов мы действительно не должны выпустить из долины живыми, причём желательно с их Эль-мерзебаном.

Вражеская пехота, и прежде с трудом противостоявшая русичам и их союзникам, с приходом дружинников Микулы потерпела поражение. Вначале рухнуло на землю зелёное знамя ополченцев-мусульман, сражавшихся в едином строю с единоверцами-дейлемитами, затем та же участь постигла знамя с ликом Христа, развевавшееся над ополченцами-христианами, вздумавшими вместе с ним покинуть сражение. Примерно полторы сотни человек было вырублено охранной сотней Олега по его приказу. Спастись будет дозволено лишь тем ополченцам, чьи сердца объяты страхом, надолго поселившимся в них, но никак не тем, кто превыше собственной жизни дорожит боевым стягом и наверняка будет готов снова встать под него для борьбы с сегодняшними победителями! Олегу нужны живые свидетели его блестящей победы и рассказчики о мощи его войска, перед которой не устоит никакой враг, а не свидетели того, что горожане и земледельцы, взявшие в руки оружие и напялившие воинские доспехи, могут сражаться на равных с его воинами и под боевым знаменем отступить с поля даже проигранной битвы! Таким суждено разделить судьбу дейлемитов!

Остатки вражеской пехоты отступили к месту, где продолжала сражаться их конница, пытаясь создать единый отряд, чтобы проложить себе путь из долины. Однако это была безнадёжная затея: русичи и их союзники уже превосходили их в силах, были окрылены почти достигнутой победой, а несколько сот дружинников, пересевших на трофейных лошадей, свели на нет преимущества, которыми прежде обладала конница дейлемитов над своими пешими противниками.

   — Главный воевода, дозволь напасть на Эль-мерзебана, — обратился к Олегу подскакавший на вздыбленном жеребце воин. Олег знал его — это был полоцкий сотник Брячеслав, с которым со времени неудачного морского похода великого князя на Царьград[58] связан был крепкой дружбой воевода Микула. — У меня в сёдлах больше полутора сотен дружинников. Охватив отряд Мохаммеда с двух сторон, прижмём к речке и пусть выбирает, что краше — полон или смерть. Да и дейлемитское знамя будет не лишним присовокупить к двум уже имеющимся, мусульманскому и христианскому.

   — Добро, сотник. А чтобы не упустить Эль-мерзебана, возьми с собой и полусотню из моей охраны.

Разделив своих конных полочан и воинов Олега на две равные группы, Брячеслав с двух сторон атаковал Эль-мерзебана с его свитой и охраной. Однако надеждам сотника не суждено было сбыться. Когда одна группа русичей отрезала Мохаммеда от Узкого ущелья, а вторая от ведущих из долины дорог, и обе группы устремились вдоль речушки на Эль-мерзебана, его охранники тоже разделились на две части и поскакали навстречу дружинникам Брячеслава. Русичи и дейлемиты ещё не успели сойтись в бою, а Мохаммед со свитой и знаменосцем спустился к речушке, пересёк её и скрылся в прибрежном кустарнике. По всей видимости, он и сделал этот участок реки своей стоянкой, потому что знал о наличии здесь брода. В опасную для себя минуту он воспользовался им, бросив наперерез возможной погоне своих охранников-дейлемитов.

Несмотря на бегство предводителя, дейлемиты в долине не прекратили сопротивления. Однако это была уже не битва, а ряд разрозненных отчаянных схваток, в которых люди, отчётливо осознав, что победа оказалась в руках врагов, а им суждено пасть на поле боя, стремились подороже продать собственные жизни.

Олег посмотрел на Свенельда.

— С войском Мохаммеда покончено, хотя ему самому удалось от нас улизнуть. На прекрасных, незаморённых лошадях он вскоре будет в Бердаа, и оттуда начнётся поспешное бегство горожан и купцов, в первую очередь тех, кому есть что терять с нашим приходом. Посему ещё оставшихся живых ворогов пускай добивают пешие воины, а ты собери всех конных и немедля скачи в Бердаа. Первым делом повстречайся с атаманом Глебом, возможно, его казакам или соглядатаям удалось разузнать о судьбе казны Эль-мерзебана, которую он конечно же постарается укрыть от нас. Не медли, воевода.


Атаман Глеб не нравился Олегу по двум причинам. Во-первых, из-за стремления быть независимым и держать себя на равных со всеми окружающими, даже с ним, главным воеводой. Во-вторых, Олег не мог смириться, что умом и сообразительностью, жизненным опытом и умением разбираться в людях Глеб ничуть не уступал его воеводам, в том числе и ему самому. А ведь кто он: бывший ромейский центурион, перепробовавший после увечья ремесло сукнодела и приказчика купца-рахдонита[59] и ставший в конце концов попросту степным и речным разбойником. Пусть даже не простым разбойником, поскольку именно он был назначен атаманом той сотни разбойников, что примкнула к его войску, однако это вовсе не может быть причиной его преувеличенного мнения о себе.

   — Хотел говорить с тобой ещё вчера, атаман, — сказал Олег, приглаживая растущий на макушке клок длинных волос, растрёпанный налетавшими из долины Бердаа порывами ветра. — Думал увидеть тебя на застолье, устроенном мной ночью, да ты на него не явился. Хотя оба твои пятидесятника были там и показали себя отменными питоками хмельного зелья, ничем не хуже моих русичей и викингов-гирдманов. Какое важное дело помешало прийти ко мне, твоему главному воеводе?

   — В палатах сбежавшего из города епископа осталось много манускриптов[60], к чтению которых я весьма охоч. Поскольку днём и вечером у меня нет ни единой свободной минуты, я могу читать их только ночью. Этим я был занят и минувшей. Но если бы знал, что ты, главный воевода, желаешь со мной говорить, я обязательно явился к тебе.

Олег, стоявший на крепостной стене спиной к Глебу и рассматривавший лежавшую перед ним до самого горизонта живописнейшую долину Бердаа, со злостью скрипнул зубами. Какой-то разбойничий атаман не пожелал прибыть к своему главному воеводе на застолье, куда считали за честь быть приглашёнными воеводы, тысяцкие и лучшие сотники и пятидесятники русского и союзных с ними войск! Видишь ли, ему не сообщили, что главный воевода собирается с ним говорить, а себя он считает настолько важной птицей, что может пропустить мимо ушей приглашение главного воеводы видеть его среди ближайших сподвижников за пиршественным столом, предпочтя этому знакомство с содержанием библиотеки христианского жреца. Однако этот удар по своему самолюбию придётся снести: на застолье к главному воеводе приглашают, а не тащат силком, и потому всяк вправе поступить, как считает нужным — явиться на него или нет.

   — Я собирался спросить тебя не о том, что не могло потерпеть до утра, — сказал Олег. — Ответь, нет ли чего нового в поисках казны Бердаа и личных сокровищ Эль-мерзебана?

   — Нет, главный воевода, и городская казна, и казна всего Аррана, равно как сокровища Мохаммеда, канули словно в воду. Я и казаки сбились с ног, однако нащупать их след не можем никак. У Эль-мерзебана было достаточно времени позаботиться об их сохранности, и он его использовал с толком.

   — Спрашиваю об этом потому, что князь Цагол и воевода Латип постоянно надоедают мне, интересуясь, не напал ли ты на след исчезнувших богатств. Ярл Эрик покуда молчит, но викинги выражают недовольство, что самая лакомая часть добычи ускользнула из их рук. Скажи, есть надежда отыскать казну Аррана и сокровища Эль-мерзебана или сразу объявить воинам, чтобы не распаляли себя понапрасну мечтами о бочонках с золотыми диргемами и ларцах с цветным каменьем и скатным жемчугом[61]?

   — Главный воевода, если аланский князь и воевода лазгов надоели тебе с вопросами, ответь им следующее. Арранская казна и сокровища Эль-мерзебана заботили их больше победы над его войском, поэтому вместе с моими воинами они отправили в окрестности Бердаа и своих верных людей. Кстати, это сделал и ярл Эрик. За каждой ведущей из Бердаа дорогой наряду с казаками наблюдали аланы, лазги, викинги, поэтому все любопытствующие судьбой исчезнувших сокровищ пусть удовлетворяют интерес не у тебя, а у своих соглядатаев. А ежели ты сам желаешь знать, на что можно надеяться в их поисках, дозволь мне рассказать всё, что знаю о сокровищах и каковой предполагаю их судьбу.

   — Я готов выслушать тебя.

   — Ты поступил верно, вняв совету воеводы Микулы отправить с его засадным отрядом моих людей, чтобы взять под неусыпное наблюдение все городские ворота Бердаа, через которые могли исчезнуть находившиеся в нём сокровища при получении вести о разгроме войска Мохаммеда. Также ты поступил верно, позволив викингам, аланам, лазгам послать со мной их соглядатаев — теперь никто из союзников не сможет упрекнуть тебя в том, что лишь ты ведаешь о нынешнем месте пребывания сокровищ и утаиваешь их от других предводителей похода, надеясь единолично завладеть ими. Но точно так же верно поступил и Эль-мерзебан, заранее побеспокоившись о надёжном сокрытии сокровищ в окрестностях Бердаа и предположив, что караван с ними может попасть в поле зрения тех, от кого он вынужден их прятать. Он поступил просто — дал всем желающим увидеть свой караван, позволил проследить его путь в горы, где в удобном месте обрезал возможный «хвост» и укрыл сокровища в тайнике, не позабыв подбросить их будущим искателям ложную приманку. Вокруг неё сейчас и кружат без всякой пользы для дела верные люди предводителей твоих союзников, главный воевода.

   — О какой ложной приманке говоришь, атаман? Уж не о пещерах на берегу Чёрной речки?

   — О них, о чём ещё? Ведь только до Чёрной речки дошёл караван, который по всем признакам вывозил из Бердаа сокровища. И именно в пещерах рядом с ней оборвались его следы.

   — Тогда почему считаешь пещеры ложной приманкой, а не местом, где на самом деле скрыты сокровища?

   — Сокровища прячут в тайном для посторонних месте, а не указывают к нему дорогу множеством следов. Помимо того, что к пещерам ведут колеи повозок, свернувших к ним с дороги, перед входом в пещеры оставлено нетронутым погасшее кострище, где вместе с золой лежат куски недогоревшей холстины, которой была укрыта поклажа, в пещерах брошены факелы, которыми пользовались укрыватели сокровищ, а у Чёрной речки стоят распряжённые повозки бывшего каравана. Нам словно специально указывают для поисков это место, чтобы отвлечь от другого, где в действительности спрятаны сокровища.

   — А ежели расчёт Эль-мерзебана как раз на этом и построен? — спросил Олег. — Искатели сокровищ рассудят, как ты, что в пещерах им брошена ложная приманка, и начнут искать их в других местах?

   — Нет, главный воевода, расчёт Эль-мерзебана построен совсем на ином. Сумев привлечь наше внимание к пещерам у Чёрной речки и заставив заняться бесплодным делом, он отнял у нас время, которое могло быть использовано в поисках настоящего тайника. Когда же мы поймём свою ошибку, у нас попросту не окажется времени для её исправление — со дня на день Мохаммед с заново собранным войском подойдёт к стенам Бердаа, и мы будем лишены возможности продолжить свои розыски. А он, вдоволь насмеявшись над горе-кладоискателями, опять станет хозяином утраченных на краткий срок богатств.

   — Если поиск сокровищ в пещерах — ошибка, то как исправить её? Где может быть истинный тайник Эль-мерзебана?

   — В любом месте на отрезке пути каравана, когда он свернул с ведущей из Бердаа в Дербент дороги и направился к Чёрной речке. Я убеждён, что к пещерам повозки прибыли уже без погруженных в них в Бердаа сокровищ.

   — По-твоему, повозки были разгружены до пещер? Но почему это не могло случиться после Чёрной речки? Да, все повозки каравана остались пустыми возле пещер, но ведь лошади были уведены. А это не верховые лошади, которые могут служить воинам-стражникам запасными скакунами, значит, они понадобились для другой цели. Вдруг на них во вьюках либо бочонках были перегружены из повозок сокровища, продолжившие путь за Чёрную речку? Ведь, собственно, что представлял собой караван? Всего шесть повозок, в которых находилось всё самое ценное, чем располагали Арран, Бердаа и сам Эль-мерзебан. Содержимое повозок вполне могло размещаться в шести-семи десятках мешков или бочонков, заранее подготовленных для перегрузки на лошадей. Если для этого не хватало кляч из повозок, часть груза стражники каравана могли взять на своих лошадей или предусмотрительно прихватить с собой из Бердаа десяток-другой запасных.

   — Подобная мысль и мне приходила в голову. Однако когда я побывал на Чёрной речке и в пещерах, поговорил с... разными людьми, я пришёл к выводу, что такого не могло быть. Причина та же, отчего Эль-мерзебан был вынужден спрятать сокровища поблизости от Бердаа, а не отправлять их в какой-либо ближайший город или крепость. Бердаа — торговая столица Кавказа, поэтому его окрестности, особенно вблизи дорог, полны разбойников, шайки которых хорошо вооружены и порой насчитывают по нескольку сот человек. Зная, что угроза со стороны русичей заставит обосновавшихся в Бердаа многочисленных купцов покинуть город и отправиться с товаром в другие места, к нему собрались разбойники чуть ли не со всего Кавказа, Арран буквально кишит ими. Чтобы обеспечить безопасность каравану с сокровищами, Эль-мерзебану потребовалась бы охрана в три-четыре сотни воинов, а они ему были крайне нужны для сражения с тобой, главный воевода. К тому же он рассчитывал разгромить тебя, а не бежать от тебя самому и прятать сокровища, поэтому оставил в Бердаа для охраны семьи и своего дворца всего сотню стражников-дейлемитов. И охраняй они даже в полном составе караван с сокровищами, после Чёрной речки это оказалось бы им не под силу. Вот почему сокровища были укрыты в тайнике на пути к пещерам, а не после них.

   — Почему до Чёрной речки стражники могли обеспечить охрану каравана, а за речкой — нет? — поинтересовался Олег.

   — За сокровищами охотились не только мы, что конечно же было известно Эль-мерзебану. Он понимал, что о выходе каравана из стен дворца, тем более о его появлении за городом, тут же узнают охотники за сокровищами, и вскоре к дороге, по которой двинулся караван, будут стянуты необходимые для его захвата силы. Мохаммед предусмотрел и такую возможность. Выйдя из города по дороге на Дербент, караван проследовал по ней до её встречи с горной дорогой на Чёрную речку и свернул на неё. Эта дорога хороша тем, что с одной её стороны — отвесные скалы, с другой — глубокое ущелье, вдобавок в двух местах она имеет деревянные мосты через бурные, лишённые поблизости бродов реки. Стоит сжечь или разрушить за собой эти мосты — и можно не опасаться никакой погони. Однако эта безопасность лишь временная, поскольку у Чёрной речки дорога встречается с другой, на которую тоже можно попасть с той, что ведёт из Бердаа в Дербент. Поэтому погоня, не имея возможности преследовать караван по кратчайшей дороге к Чёрной речке, могла поскакать наперерез ему по другой дороге и, превосходя караван в скорости, встретить его у речки или сразу за ней, по какой бы из дорог он ни направился бы. Вот почему сокровища нужно было спрятать до Чёрной речки, где могла произойти встреча с охотниками за ними. Тем более что нельзя было исключить и такую ситуацию. Погоня, оказавшись у Чёрной речки раньше каравана, могла двинуться ему навстречу по дороге, которой тот следовал к пещерам с подготовленным тайником. Где бы тогда пришлось прятать сокровища? В наспех вырытой до дороги яме или сбрасывать повозки в ущелье?

   — Пожалуй, ты прав, — сказал Олег. — А что говорят по этому поводу местные разбойники, твои дружки? Как понимаю, именно их ты имел в виду, упоминая о «разных людях», с которыми беседовал о караване и сокровищах?

   — Их, главный воевода, — спокойно ответил Глеб. — Причём мне удалось поговорить с главарём шайки, которая взяла след каравана ещё у ворот дворца Эль-мерзебана в Бердаа, а затем, упустив его на дороге к Чёрной речке, первой прискакала к ней кружным путём и обнаружила у пещер брошенные распряжённые повозки и ещё тлевший костёр, где сжигали укрывавшую поклажу холстину. Всё обстояло так, как я рассказывал. Предусмотрительный главарь имел у каждых крепостных ворот Бердаа по две сотни своих хорошо вооружённых конных людей и мог бы напасть на караван прежде, чем тот свернул на дорогу к Чёрной речке. Не сделал он этого потому, что хотел дождаться, когда караван подальше уйдёт от крепостных ворот, откуда к нему могли подоспеть на помощь воины, набранные из местных жителей. Когда караван направился к Чёрной речке и преследователи наткнулись на горевший мост, они тут же поскакали наперерез ему по другой дороге, однако опоздали, застав у пещер уже пустые повозки. Что произошло дальше, ясно без объяснений.

   — Вместо того чтобы преследовать охранников и вырвать у захваченных пленников признание, куда исчезли сокровища, они бросились в пещеры на поиски тайника, — сказал Олег. — Кому-либо из твоих собеседников не пришла в голову мысль, что повозки прибыли к Чёрной речке уже порожними?

   — Нет, им пришла в голову другая — охранники перегрузили поклажу из повозок на своих лошадей и направились с ней прямиком к Дербенту по горным тропам. Когда толпы разбойников, превратившиеся в каменотёсов, в поисках скрытых лазов и потайных дверей скололи на локоть[62] все стены, потолки и полы пещер, кое-кто из их главарей взялся за ум и решил попытаться отыскать сокровища через исчезнувших охранников каравана. В ближайшем селении сказали, что вчера через него проскакал отряд в три-три с половиной десятка дейлемитов, в соседнем селении сказали то же самое. Однако ни в одном отряде на лошадях не было ничего, кроме обычных походных вьюков, и главари заключили, что сокровища спрятаны за Чёрной речкой невдалеке от селений. Там сейчас разбойники и ведут поиски, насколько мне известно, с тем же успехом, что и в пещерах.

   — А что, если сокровища вообще не покидали стен Бердаа? — спросил Олег. — Например, были спрятаны в подземельях дворца Эль-мерзебана или в каком-либо тайнике в городе? А отправка каравана, уход от возможной погони по дороге к Чёрной речке, брошенные у пещер повозки — всего лишь игра, затеянная для того, чтобы убедить охотников за сокровищами, что они теперь находятся где угодно, только не в пределах города.

   — Узнав о бесплодности поисков сокровищ в пещерах у Чёрной речки и её окрестностях, о тайнике в городе подумал князь Цагол и велел разыскать и доставить к нему всех оставшихся в Бердаа служителей казначейства. Среди них оказался главный хранитель казны Аррана и два его помощника, которые сообщили, что передавали казну личному представителю Эль-мерзебана. В их присутствии она была помещена в пятьдесят восемь бочонков и погружена на шесть повозок, в которых уже находились личные драгоценности Мохаммеда и казна Бердаа. Они также явились свидетелями, что все повозки в сопровождении семидесяти пяти охранников-дейлемитов, шестеро из которых заняли места возниц в повозках, покинули внутренний двор казначейства и направились в сторону Дербентских ворот.

   — А если все трое врут? С какой стати им говорить правду?

   — Князь Цагол также задал себе эти вопросы и постарался заставить казначейских чиновников говорить правду. Мне кажется, это ему удалось. Когда с тебя сдирают кожу, в твоём присутствии насилуют скопом дочерей или на твоих глазах вытягивают из старухи-матери жилы, вряд ли возникнет желание лгать. Тем более что речь идёт не о твоём личном богатстве, а о чужих драгоценностях и не принадлежащей тебе казне.

   — Согласен, что князь Цагол умеет добиваться от людей правды. Выходит, сокровища на самом деле вывезены из Бердаа и сейчас покоятся в тайнике вблизи ведущей к Чёрной речке горной дороги. — Олег круто развернулся к Глебу, встал лицом к нему, посмотрел в глаза. — Скажи, что, на твой взгляд, необходимо предпринять для их успешного поиска?

   — Осмотреть окрестности дороги от первого сгоревшего моста до Чёрной речки. Осмотреть тщательно, не оставляя без внимания ни одного камня, ни единой скальной расщелины, ни...

   — Это мало чего даст, — оборвал Глеба Олег. — Несколько десятков бочонков ничего не стоит спрятать в горах так, что можно находиться в двух шагах от них, не подозревая об этом. Пусть сокровища ищут все, кого они привлекают: разбойники, аланы, лазги, викинги, а ты займёшься другим делом, действительно нужным и важным. Через несколько дней к Бердаа подойдёт войско Эль-мерзебана и приступит к его осаде. Прежде чем это случится, нам необходимо запастись всем необходимым, что позволило бы вести бой против Мохаммеда сколь угодно длительный срок. Ярл Эрик, предводители аланов и лазгов предлагают отбирать у жителей долины всё нужное нам насильно, на правах победителей, однако я поступлю по-другому. Великий князь Игорь намерен обосноваться на Кавказе навсегда, и не в его интересах плодить среди здешних племён врагов Руси. Поэтому я буду не грабить жителей окрестных селений, а торговать с ними. Однако слава у нас совсем не та, чтобы верить в моё желание вести с окрестными жителями честную торговлю, и нужно разузнать, кто из уважаемых в долине Бердаа людей готов первым сделать нам в этом шаг навстречу. Займись этим. И ещё одно. Чтобы успешно противостоять Эль-мерзебану, нужно знать о его войске как можно больше. Может, с помощью местных дружков из... из тех, с кем ты действовал сообща прежде, удастся собрать сведения о воинстве Мохаммеда? Конечно, я, как главный воевода, не забываю вести разведку, однако твоя помощь была бы мне весьма желательна.

   — Я выполню твои задания, главный воевода. Навстречу войску Эль-мерзебана мои люди отправятся сегодня же, разузнаю я о нём и у своих здешних друзей. Думаю, не составит особого труда отыскать в долине торговцев, желающих продать твоему войску необходимые товары. Да и окрестным земледельцам куда выгоднее будет получить за свой труд деньги, нежели сгноить выращенное в лесных да горных схоронках.

   — Желаю успехов в делах, атаман.

4


— Добрый вырастет из княжича внук Перуна, — неожиданно прозвучал за спиной Ольги голос, заставивший её вздрогнуть.

Едва сдержавшись, чтобы тут же не броситься к игравшему рядом Святославу и не подхватить его на руки, Ольга медленно повернула голову в сторону тропы, откуда раздался голос. На краю лужайки, по которой юный княжич под присмотром мамки и нянек обычно гонялся за бабочками и стрекозами и где в тени группы молодых берёзок любила сидеть и наблюдать за сыном Ольга, стоял верховный жрец Перуна. Ладони обеих рук положены на верх длинной клюки, взгляд прищуренных глаз под лохматыми бровями холоден и пытлив.

Что ему надобно? Почему он здесь, в великокняжеском саду? Привели дела? Но дела у языческого жреца могут быть к язычнику великому князю, а не к его жене-христианке. Проходил мимо и решил порадовать мать добрым словом о её ребёнке? Но верховный жрец не из тех людей, кто может случайно очутиться на дальней лужайке великокняжеского сада и тем паче расточать ласковые слова детям или их матерям. Значит, он специально явился к Ольге и начал разговор. Однако о чём они могут вести беседу, христианка и язычник, женщина во цвете лет и немощный старик, великая княгиня и жрец? Выходит, есть о чём, и сейчас она это узнает.

   — Постараюсь вырастить из сына достойного великого князя и храброго защитника Руси, — ответила Ольга, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Присаживайся, старче, — указала она место на скамье рядом с собой.

   — Благодарю, великая княгиня, за честь, — сказал жрец, не двигаясь с места. — Но лучше постою на солнышке, пускай погонит старческую кровь быстрее по жилам.

   — Тебе виднее. По делам к великому князю следуешь или просто шёл по саду мимо? — не смогла удержаться от вопроса Ольга.

   — Пожелал увидеть тебя, великая княгиня, — верно поняв вопрос Ольги, бесхитростно ответил жрец. — Был сегодня на могиле, в которой по вашему христианскому обычаю лежит мой бывший побратим князь Аскольд, вспомнил былое и захотелось поговорить с человеком, который, как и я, хорошо знал покойного князя и его деяния. И ноги сами привели меня к тебе.

   — Но я даже не видела князя Аскольда. Откуда мне знать о нём и его делах? — удивилась Ольга.

   — Человека не обязательно видеть, чтобы знать его. А зная, можно судить о деяниях его как свершённых, так и замысленных, которые по тем или иным причинам ему не удалось начать либо довести до конца. Разве не так?

   — Так, старче. Но я крайне мало знаю о князе Аскольде. Лишь то, что он ходил походами на Хазарию, Балканы, Царьград, что принял христианство и был... принял смерть вместе со своим князем-соправителем Диром от пришлых варягов. Это знает об Аскольде всяк киевлянин и полянин, даже малое дитя. Мои знания о нём — ничто по сравнению с твоими, бывший любимейший Аскольдов сотник и побратим Лютобор. Твои ноги привели тебя не в то место.

   — О нет, великая княгиня, меня привели к тебе не столько ноги, сколько наши боги, а они не могут ошибиться. И я это вижу. Ты назвала меня Аскольдовым сотником и его любимцем, а ведь этого не знают даже многие сегодняшние дружинники, помня меня лишь как воеводу князя Олега. Да, я был некогда побратим князя и его ближайшим сотником, я ходил во все его походы и сражался бок о бок с ним, мы даже любили с ним одну и ту же женщину. Но с той поры, как Аскольд изменил нашим богам и стал рабом Христа, я перестал понимать его, и наши пути разошлись. Но его прекрасно должна понимать ты, тоже предавшая наших стародавних богов и впустившая в душу лукавого Христа. Ты читаешь те же книги, что Аскольд, внимаешь словам и наставлениям такого же христианского жреца, воспринимаешь окружающий мир и происходящие в нём события точно так, как Аскольд. В своё время мне не дано было понять своего побратима, может, сейчас ты растолкуешь мне, чем чужие боги лучше наших, отчего их законы для вас предпочтительнее, нежели законы богов ваших отцов и дедов? Не поняв Аскольда, возможно, пойму тебя?

Развернувшись на скамье лицом к собеседнику, забросив ногу на ногу, чтобы удобнее было сидеть вполоборота, Ольга приготовилась было к словесному поединку. Впрочем, есть ли в этом смысл? Разве сможет она переубедить хотя в чём-то верховного жреца и будет ли ему по силам поколебать её веру в Христа? Нет! Так о чём им говорить? Однако это не хуже её должен понимать и собеседник, тем не менее он явился к Ольге. Значит, причина его встречи с ней совсем в другом. В чём, она узнает, когда об этом сочтёт нужным сообщить жрец, а покуда нужно отвечать на его вопросы, не раскрывая перед ним душу и не пуская в мир собственных мыслей.

   — Старче Лютобор, ты желаешь постичь разницу между Христом и языческими богами? Но для этого надобно располагать знаниями не только о Дажбоге[63], Перуне и других богах русичей, но и о Христе, его деяниях, сути его заповедей. Что ведаешь ты об Иисусе, о канонах христианской веры?

Ольга с умыслом назвала собеседника по имени. Пусть знает, что отныне для неё он не верховный жрец Перуна, который для неё как божество перестал существовать, а обычный старик, коих множество на Руси и в её стольном граде, и она, великая княгиня, беседует с ним так, как беседовала бы с любым другим стариком на его месте. По-видимому, жрец понял это, потому что по его тонким, бескровным губам скользнула едва заметная усмешка.

   — Я мало знаю о твоём боге, великая княгиня, ибо не верю в него. Однако я часто присутствовал при беседах и ссорах христианина Аскольда и язычника Дира, касающихся их веры и богов, и проник в их суть, что заставило меня принять сторону князя Дира. Я знаю главное — с помощью Христа Римский Папа и Царьградский патриарх желают господствовать над другими народами, изгнав из их душ родных богов, навязав им чужие законы и обычаи, истребив в них дух вольнолюбия и превратив в послушных рабов Христа. Вот почему князь Дир не пожелал стать христианином, хотя был согласен с Аскольдом, что если Русь примет христианство — это весьма укрепит великокняжескую власть.

   — Князь Дир понимал это? — встрепенулась Ольга. — Но укрепление власти великого князя — это одновременно и укрепление Руси, поскольку часть князей земель жаждет самостоятельности и сварами с Киевом ослабляет державу. Ежели вера в Христа служит усилению Руси, о каком стремлении господствовать над другими народами Римского Папы либо Константинопольского патриарха говорил князь Дир и повторяешь ты, старче Лютобор?

   — Усиление власти великого князя внутри Руси и желание Папы и патриарха владычествовать над другими народами и племенами — разные вещи, великая княгиня. Провозглашая, что всякая власть от Бога, что ежели один Бог на Небе, то и на земле должно быть точно так, христианство укрепляет княжью власть внутри державы. Но ежели Папа заявляет, что он — посланник Бога на земле, а патриарх вторит ему, что он — главнейший из христиан, то кому надлежит подчиняться каждому рабу Христа, будь он смердом[64] или великим князем? Папе, если он принадлежит к Западной ветви христианства, либо патриарху, ежели причисляет себя к Восточной ветви[65]. А духовная и светская власть шествует рука об руку, папа и римский император, патриарх и византийский василевс[66] — суть одно и то же.

   — Ошибаешься, старче Лютобор. Или не слыхал одну из основополагающих заповедей Церкви Христовой: Богу — Богово, а кесарю — кесарево? Действительно, каждый христианин, кем бы он ни был в жизни, — раб Божий, но отнюдь не патриарха, ни василевса либо иного земного владыки.

   — Произнесённые тобой слова, великая княгиня, я слышал много раз, однако жизнь опровергает их и в Риме, и в Царьграде, зримо являя, что духовная и светская власть — единая власть. Или не знаешь, что Царьградские василевсы ссылают неугодных патриархов в дальние монастыри, а патриархи зачастую участвуют в заговорах, дабы возвести на трон желанных им владык? Или не слыхала, что Римский Папа и императоры Священной Римской империи в открытую дерутся между собой за власть, силой оружия доказывая, кто из них главный на земле? Да что император Священной Римской империи, ежели с властью Папы не желают мириться ни короли, ни герцоги, ни князья, хотя относят себя к лону его Западной ветви христианства. Так что между словами и делами огромная разница, великая княгиня.

Ольга нахмурилась. Верховный жрец знал о христианстве намного больше, чем она могла предполагать, причём того, чего она не желала бы. Сейчас Ольга находилась примерно в том положении, что в беседах с ней священник Григорий, изначально уверенный в своём превосходстве над собеседницей-язычницей. Это положение было не из приятных, и она не хотела пребывать в нём.

   — Старче Лютобор, ты сказал, что после посещения могилы князя Аскольда на тебя нахлынули воспоминания, и ты отчего-то решил, что я могу стать твоей собеседницей в разговоре о нём. Ты ошибся, ибо я не знала князя и не могу сказать о нём ничего. Теперь ты затеял разговор о христианстве, о котором имеешь представление понаслышке, отчего всё сказанное тобой — пустые слова. Если это все, с чем ты ко мне явился, нам пора расстаться, — сказала Ольга.

   — Я пришёл к тебе совсем не для разговоров о князе-покойнике и твоём Боге, поскольку они не дают ничего ни тебе, ни мне. Зачем я навестил тебя, ты уже поняла, отчего и не желаешь продолжить разговор. Однако я завершу его, чтобы между нами не осталось недомолвок. Вера в Христа выгодна земным владыкам, ибо укрепляет их власть над подданными, и вдвое выгодна тебе, женщине-властительнице, не имеющей надёжной опоры в языческой дружине, зато преуспевающей в дружбе с боярами и купцами, поклоняющимися Христу. Но ты не просто женщина и великая княгиня, ты — мать и воспитательница юного княжича, коему в своё время надлежит защищать Русскую землю от недругов и приумножать её славу. Для этого в первую очередь ему потребуется сильная, верная дружина, готовая противостоять любому ворогу, пожелай он завладеть Русью силой оружия либо с помощью правой руки ромейского императора патриарха, уже сейчас считающего Русь своей Шестидесятой Восточной епархией. Как сможет твой сын, стань он великим князем-христианином, вести войну против захватчиков-ромеев, если в его душе совьёт гнездо и поселится ромейский Бог? В борьбе за свою великокняжескую власть ты, женщина, вправе использовать все доступные тебе приёмы, можешь в том числе и отречься от веры предков, однако Русь не позволит тебе сделать из княжича вместо гордого внука Перуна жалкого раба Христа, для которого главнейшим делом жизни станет не служение Руси, а пресмыкательство перед Христом, дабы тот предоставил ему место в своём Царствии Небесном. Вот что я хотел тебе сказать и сказал, великая княгиня.

   — Ты угрожаешь мне, старче Лютобор? — недобро прищурилась Ольга. — Мне, великой киевской княгине?

Под усами жреца вновь мелькнула усмешка, и по весёлому блеску, появившемуся в его глазах, Ольга догадалась, что это вовсе не усмешка, а то, что у других людей именовалось смехом. Главный жрец Перуна не мог смеяться, как обычные люди! Может, разучился в старости, возможно, не умел толком и прежде. Ольга знала, что Лютобор после смерти при третьих родах жены остался на всю жизнь один и воспитывал двух сыновей с помощью сестры. Сейчас из его уст Ольга услышала, что он любил женщину, которую вместе с ним любил и князь Аскольд. Ольге была известна эта женщина, бывшая наложница Аскольда, однако людская молва не связывала её имя с Лютобором, значит, его любовь к этой женщине была неудачной. Так у кого было научиться смеяться воину, посвятившему зрелые годы княжьей дружине, а на старости лет ставшему главным жрецом грозного бога русичей-воинов Перуна?

   — Угрожать тебе, великая княгиня? Зачем? Судьбой тебе предопределено стать великой княгиней всей Русской земли, но тебе не суждено узреть пришествия на Русь Христа. Родная тебе кровь прольётся трижды, прежде чем это случится! Сей удел уготован тебе на Небе, однако в него иногда может внести поправки человеческая рука. Помни об этом, княгиня-вероотступница...

Верховный жрец снял ладони с клюки, выпрямился и неторопливо двинулся по тропе в сторону, откуда пришёл на лужайку. Явился, посчитав излишним поприветствовать Ольгу, и удалился, решив не нужным проститься с ней. Что ж, так и должно быть: сейчас не старик жрец разговаривал с великой княгиней, а русский витязь Лютобор, сотник-побратим Аскольда и воевода Олега, бросил вызов своему возможному будущему врагу.

Ольга приняла его! И не сегодня, а гораздо раньше, когда сразу после своего крещения перестала существовать не только для Лютобора, а для всех языческих жрецов. Это было негласным объявлением войны, которое рано или поздно должно было прозвучать вслух. Ольга предполагала, что это случится после кончины Игоря, когда она, княгиня-христианка, останется один на один со жрецами, оплотом язычества на Руси, однако это произошло раньше. Почему? Может, разгадка кроется в словах Лютобора: «Судьбой тебе предопределено стать великой княгиней всей Русской земли...»? Но то, что Ольга должна унаследовать власть мужа, было известно и прежде, тем не менее никто из жрецов не вёл с ней об этом речи. Отчего это случилось именно сегодня? Причина может заключаться в одном — если раньше появление Ольги на столе великих киевских князей воспринималось её недругами как нечто отвлечённое, всего как далёкая возможность, то сейчас это стало близкой реальностью, заставив самого главного жреца Перуна срочно выступить с угрозой в её адрес.

Но откуда Лютобору известно об этом? И не только об этом, «...тебе не суждено узреть пришествия на Русь Христа. Родная тебе кровь прольётся трижды, прежде чем это случится...» Главный жрец говорил с Ольгой так, словно заглянул в её будущее и прочитал страницы её грядущей жизни. Заглянул... Вот и ответ на её вопросы — языческие боги открыли жрецам судьбу её мужа, а поскольку их судьбы связаны воедино, жрецы сделали выводы и о её будущем. Но если Лютобор заявил, что ей надлежит стать великой княгиней всей Руси, а это может случиться лишь после кончины Игоря, значит, языческие боги предрекли смерть мужа? В таком случае она должна быть готова к подобному развитию событий, они не должны застать её врасплох, ей надобно встретить их во всеоружии.

А вдруг все её рассуждения всего лишь игра её ума и растревоженного воображения? Просто разволновавшийся сверх меры после посещения Аскольдовой могилы Лютобор стал немного не в себе и в горячечном состоянии наговорил ей невесть чего, желая выразить княгине-вероотступнице свою неприязнь. Однако за Лютобором такого прежде никогда не замечалось, наоборот, он всегда отличался трезвостью рассудка. Тогда выходит, что близкая смерть Игоря — правда, и жрецы уже учитывают её в своих планах.

Хватит гадать — она должна точно знать, что ждёт в ближайшее время её мужа. И она услышит это из уст человека, чьим словам безоглядно верит. Конечно, было бы лучше узнать собственную судьбу, но с тех пор, как она приняла крещение, это стало невозможным. Но ничего, ей будет достаточно и тех сведений, которые она может получить об Игоре.

Ольга громко хлопнула в ладоши, кивком подозвала посмотревшего в её сторону десятского сопровождавших её и княжича великокняжеских гридней[67].

   — Будь готов со своими воинами сопровождать меня сегодня ночью к вещунье Витязине, — велела она.

   — Великая княгиня, мы готовы следовать за тобой или княжичем куда угодно в любой миг, — ответил десятский. — Но посмотри на небо и заходящее солнце. Как бы ночью не случится грозе.

   — Ты плохо слышишь или разучился понимать русскую речь? — повысила голос Ольга. — В полночь мы с тобой и гриднями будем у вещуньи, что бы ни сулило ночью небо...

Поляна со священным родником в дубовой роще встретила Ольгу необычайной тишиной. Не было слышно ни шелеста листвы, ни криков ночных птиц, ни того трудно объяснимого разнообразия звуков ночного леса, которые язычники приписывали проделкам леших, кикимор и прочей нечисти. Вокруг поляны всё словно вымерло. В то же время какое-то смутное беспокойство начало охватывать Ольгу, непонятная тревога холодной змеёй стала вползать в душу.

Может, это обычное, однако давно не испытываемое ею предгрозовое состояние природы, передаваемое и человеку, которого язычники считают единым целым с окружающим живым и мёртвым миром? Что за мысли лезут ей, христианке, в голову? Хотя ничего удивительного в этом нет, поскольку она в заповеднике язычества. Кстати, она вовремя вспомнила о грозе — судя по всему, ей вскоре быть и лучше встретить её под надёжной крышей великокняжеского терема, а не в дубраве или в седле под открытым небом. Значит, необходимо скорее начинать и заканчивать дело, с которым она сюда прибыла.

Быстрым шагом Ольга минула участок поляны, отделявший её от священного родника, вступила под сень обступивших его высоких кустов. Вот и струящийся под ногами серебристый в сиянии луны родник, и яблоневая колода-кресло, в котором обычно восседала в ночи полнолуния вещунья. Она была там и сейчас. Сидела, как всегда, откинувшись на спинке самодельного кресла, положив высохшие руки-палки на его подлокотники, подставив лицо с закрытыми глазами яркому свету ночного светила. Однако Ольга тотчас ощутила, что сегодня нечто не так и подле священного родника. То ли совсем не слышалось его журчания, то ли яблоневая колода утратила свой запах, то ли безмолвно застывшие в ожидании грозы вековые дубы-великаны передавали ей свою тревогу в связи с приближающимся разгулом небесной стихии. А может, обитавшие рядом с родником и в его струях языческие божества леса и духи воды таким образом выражали свой протест по поводу прибытия княгини-иноверки?

Пользуясь тем, что вещунья пока не обратила внимания на её появление и даже не приоткрыла глаз, Ольга получила возможность какое-то время внимательно рассмотреть её. Обыкновенная древняя старуха, мало чем отличающаяся от множества ей подобных. Даже не верилось, что перед ней бывшая дева-воительница Миловида, слывшая одной из красивейших женщин Киева, перед чарами которой не устоял даже князь Аскольд. Среди её поклонников был не только он, хотя молва не сохранила других имён, поблёкнувших перед его именем, и только случайно Ольга узнала сегодня об одном из них, Аскольдовом сотнике — побратиме Лютоборе. Интересно, что между ними было? Ведь Лютобор не из тех мужчин, что отступают от своей цели, не добившись её, а девы-витязини были вольны во всех поступках, и нравы их мало чем отличались от нравов воинов-мужчин. В мыслях Ольги вовсе не было осуждения красавицы Миловиды. Наоборот, не предоставь ей судьба возможность выйти замуж за Игоря и вступить в борьбу за право быть властительницей Руси, Ольга тоже хотела бы стать девой-воительницей, полноправной хозяйкой и вершительницей своей жизни, не подвластной злой людской молве, не зависящей от воли-приговора родни или прихотей мужа.

Однако молчание у родника затягивалось. Витязиня этим хотела выразить Ольге свою неприязнь к ней, вероотступнице? Вполне объяснимый поступок. Но Ольга не покинет Перуновой дубравы, не сделав попытки поговорить с вещуньей.

— Витязиня, я пришла к тебе, хотя понимаю, какие чувства ты должна ко мне испытывать, — громко начала Ольга, глядя в закрытые глаза вещуньи. — Христианки Ольги для тебя не существует, и я нисколько не удивлюсь, если ты прокляла меня. Поэтому обращаюсь к тебе как жена язычника Игоря, великого князя Руси. От твоего брата по вере, верховного жреца Перуна Лютобора мне стало известно, что дни Игоря сочтены и мне вскоре предстоит заменить его на столе великих киевских князей. Мне будет суждено отстаивать интересы Руси, радеть о благе её жителей, блюсти мир и покой среди её племён. Волею Христа и твоих богов мне, христианке, придётся владычествовать над языческой Русью, взвалив на свои женские плечи это многотрудное дело. Очень многим это будет не по нраву, и они, помышляя о собственном величии и будучи рабами необузданного властолюбия, пойдут наперекор воле Неба и не пожелают признавать меня великой княгиней. Дабы заблаговременно быть готовой охладить их горячие головы, пресечь возможные раздоры и свары на Русской земле, мне надобно знать, когда может наступить смутное время. Витязиня, ежели твои боги не желают междоусобиц на Руси, не хотят видеть на ней реки крови, пролитой в бесславной братоубийственной войне, пусть откроют мне судьбу великого князя Игоря. Прошу их об этом не ради собственной корысти, а для спокойствия на Руси, для сохранения жизней воинов-русичей, внуков Перуна.

Ольга смолкла, не отрывая взгляда от лица вещуньи, застыла в ожидании ответа. Но та по-прежнему молчала, даже не приоткрыв глаз, не изменив первоначального выражения лица, будто прозвучавшая речь была обращена вовсе не к ней. И вдруг Ольга заметила, что хорошо видимая на белой коже синяя жилка, которая во время её прошлых посещений Витязини пульсировала близ её левого виска, сегодня неподвижна. Если присовокупить к этому непонятное молчание вещуньи, её полную отрешённость от происходящего рядом с ней, то можно подумать... Неужели?..

Ольга наклонилась к Витязине, приложила ладонь к её лбу. Он был холоден как лёд. Прильнув ухом к её груди, Ольга, как ни напрягала слух, не могла расслышать биения сердца. Вот почему не журчит родник, не источает аромат яблоневая колода, стоят, будто в молчаливом карауле, великаны дубы — на поляне поселилась смерть!

О какой смерти она говорит, если рядом ласково звенят водные струи, испускает благоухание цветущего сада яблоневая колода, о чём-то своём шепчутся ветви дубов? Но главное в другом — глаза вещуньи широко открыты и смотрят в какую-то точку за спиной Ольги. И отражается в них не стоящая в шаге Ольга, не висящая над поляной луна или дубы-исполины напротив, а объятый пламенем неведомый град, обнесённый деревянной крепостной стеной, на которую по приставленным лестницам лезут воины в русских шлемах.

Повинуясь неведомой силе, Ольга повернулась, чтобы увидеть, куда направлен взгляд вещуньи, и понять, отчего в нём отражался несуществующий град-крепость. И в этот миг небо словно раскололось, раздался оглушительный гром, и длинный, ослепительно яркий зигзаг молнии озарил поляну. Земля под ногами Ольги качнулась так, что она, дабы не упасть, ухватилась рукой за ближайшие ветви кустарника. Но ничего больше не произошло, на поляну не упала ни единая капля дождя, не повторились ни раскаты грома, ни блеск молнии. Однако Ольга сразу ощутила, что ручей вновь безмолвен, что яблоневая колода не испускает аромата, среди дубов царит тишина.

Наверное, этого и не было, а звон струй воды, благоухание весеннего сада и шёпот дубовых ветвей ей лишь почудились. Как и то, что вещунья будто бы открыла глаза — они сейчас у неё закрыты точно так, как и при появлении Ольги у родника. Да и были ли гром, молния, качание земли, если на зеркальной поверхности родника нет даже малейшей ряби, а трава рядом с ним сухая, чего не могло быть, дрогни на поляне земля и расплескайся из родника вода? Всё это Ольге просто привиделось, а причина заключается в проделках языческой лесной и водной нечисти, которой прежде повелевала Витязиня и которая решила потешиться над оказавшейся в их логове христианской душой. Скорее отсюда!

Ольга чуть ли не бегом пересекла поляну, запыхавшись, остановилась у поджидавших её гридней. Их вид был беспечен, кони спокойно щипали траву на краю поляны.

   — Вижу, вам ни гром, ни молния нипочём, — заметила Ольга.

   — Гром? Молния? — удивился десятский. — Ветер разогнал тучи, и ненастье пронеслось стороной. Великая княгиня, посмотри, какая яркая луна, и прислушайся, какая кругом тишина. Словно в дубраве вымерло всё живое.

   — Ты не далёк от истины, десятский, — сказала Ольга, садясь в седло. — Домой... быстрей домой...

Но прискакала Ольга не домой, а к священнику Григорию.

   — Горе привело ко мне или душа нуждается в Божьем утешении? — спросил священник, пытливо вглядываясь в лицо поздней гостьи.

   — Для Божьих утешений существует иное время, а не глубокая ночь, — отрезала Ольга. — Мне нужен не духовный пастырь, а умный советчик. Вот почему я у тебя.

   — Слушаю тебя, великая княгиня, — уже другим тоном сказал Григорий, уловив настроение гостьи. — Чем могу помочь?

   — Знаешь, откуда я к тебе пришла?

   — Откуда мне знать об этом? — удивлённо спросил Григорий.

   — От своих людей, которых давно тайно имеешь в великокняжеском тереме, как, впрочем, и по всему Киеву. Один из них — десятский — сопровождавших меня в ночной поездке гридней-телохранителей, которого я приставила сберегать юного княжича. Ведаю, что он христианин, хотя скрывает это, поэтому доверяю ему больше гридней-язычников и раньше держала близ себя, а теперь подле сына. Он ничего не сможет рассказать тебе о моей встрече с вещуньей, посему сделать это придётся мне самой.

   — Ежели считаешь, что это необходимо, готов выслушать тебя.

   — Десятский конечно же сообщил тебе о моём дневном разговоре с главным жрецом Перуна. Однако он не присутствовал при нём, и ты не знаешь, что заставило меня отправиться ночью в Перунову дубраву. Жрец разговаривал со мной не как с женой великого князя, а как с великой княгиней Руси. Понимаешь? Для жрецов Игорь уже не существует, вместо него хозяйка Русской земли — я, христианка и их враг! И верховный жрец счёл нужным предупредить меня о неприятностях, которые поджидают меня в случае, если я вздумаю крестить Русь либо обратить в свою веру сына. Жрецам ведомо, что Игорь не жилец на белом свете, и они уже готовятся к событиям, которые последуют после его кончины. Коли так, этим надобно заняться и мне. Но прежде я должна точно знать, что Игоря вскоре не станет. А ещё лучше, когда это случится. Я хотела услышать это от вещуньи Витязини, но застала её у священного родника мёртвой. — Ольга на миг задумалась, стоит ли рассказывать Григорию о всех событиях на поляне, и решила промолчать о них. — К другим языческим жрецам я обратиться не могу, поэтому помочь мне должен ты, Григорий.

   — Я? Каким образом? Среди жрецов у меня знакомых нет, а сам я ворожбой не занимаюсь.

   — Мне не до шуток, — нахмурилась Ольга. — Думаю, тебе тоже будет не до них, если жрецы опередят нас в приготовлениях к борьбе за власть и, сплотив язычников, не позволят мне занять место Игоря.

   — Я и не думал шутить. Ты знаешь, что наша Церковь осуждает суеверия, поэтому я не представляю, чем и как могу помочь тебе. Наоборот, как твой духовный пастырь, я обязан предостеречь тебя о греховности и пагубности поступка, который ты намерена совершить.

   — Считай, что уже сделал это, и готовься отпустить мне сей тяжкий грех, — усмехнулась Ольга. — А если мы оба не шутим, давай говорить серьёзно. Из разговоров в храме я знаю, что среди прихожанок есть бабы-ворожеи, коим, как и языческим вещуньям, дано свыше заглядывать в человеческое будущее. Уверена, что ты... как борец с суеверием... должен знать их. Посоветуй, к кому из них мне стоит обратиться.

   — Мне действительно известны несколько гадалок и ворожей из числа прихожанок, — сказал Григорий. — Но обращаться к их услугам я не советую. Большинство имевших с ними дело женщин, каясь затем в содеянном грехе, признавались, что предсказания ворожей зачастую не сбывались. А известие, которое ты намерена получить, столь важно не только для тебя, но и для всей христианской общины на Руси, что ошибиться никак нельзя. А если я уговорю уважаемого среди язычников воеводу или боярина, нашего тайного брата по вере, обратиться к жрецам с просьбой предсказать судьбу Игоря? Не напрямую, а как-нибудь вскользь, например, может ли он рассчитывать на его милости и благорасположение в ближайшие год-два?

   — Уверена, что из этого ничего не получится. Жрецы обычно предсказывают судьбу явившегося к ним человека либо его близких, а не посторонних ему людей, тем паче великого князя. Даже будь воевода или боярин, наш тайный брат по вере, самым чтимым среди жрецов, они не скажут ему правду о скорой кончине Игоря хотя бы потому, что это — их великая тайна, и они постараются использовать её прежде всего в собственных интересах. Разве я или ты на их месте поступили бы иначе?

   — Наверное, ты права. В таком случае у нас осталась единственная возможность узнать судьбу Игоря. Несколько лет тому назад отрёкся от старых богов и принял истинную веру жрец из-под Родни. Осознав всю мерзопакостность прежней жизни, он удалился в скит в дремучих черниговских лесах, где замаливает ныне прошлые грехи. В своё время он слыл не последним волхвом-предсказателем[68], не думаю, что он полностью позабыл былое ремесло. Однако трудно, очень трудно будет уговорить его взять новый грех на душу, вступив в общение с языческими лжебогами. По силам это будет только мне, крестившему его, но сможет ли быть прощён мне на Страшном Суде сей тяжкий грех?

— Сможет, Григорий, сможет, — твёрдо заявила Ольга. — Ибо и я, и ты действуем не ради личной выгоды, а во славу веры Христовой. Отправляйся как можно быстрее к отшельнику, а я стану ждать вас...


Глеб соскочил с ослика, присел на большой камень на обочине дороги. Снял с головы и положил на колени лохматую шапку, подставил потную грудь прохладному ветерку, дующему из распадка на противоположной стороне ущелья, вдоль которого вилась дорога на Чёрную речку. Дорога была пустынна, никто не мог помешать его размышлениям. А поразмыслить ему было о чём.

Глеб выполнил оба поручения главного воеводы Олега. Его лазутчики, часть которых знала языки здешних племён, действовали под видом местных жителей и уже третий день утром и вечером приносили воеводе Олегу известия о росте числа войск Эль-мерзебана и всех их перемещениях. Удалось также Глебу отыскать в долине Бердаа богатых и уважаемых людей, готовых сотрудничать с нынешними хозяевами стольного града Аррана, вести с ними взаимовыгодные торговые дела. Правда, от словесных обещаний они пока не перешли к делам, но ни Глеб, ни воевода Олег не торопили их с этим. Они понимали, что добрососедские отношения с жителями долины могут возникнуть после победы русичей и их союзников над подступающим к городу войском Эль-мерзебана, в случае же их поражения даже самые удачно начавшиеся дела не будут иметь продолжения.

Но, помогая главному воеводе, Глеб не забывал и о деле, не дававшем ему покоя с момента его появления под Бердаа, — о судьбе казны Аррана и личных сокровищ Эль-мерзебана. Он несколько раз проехал из конца в конец дорогу к Чёрной речке, самым тщательным образом осмотрел участок от сожжённых мостов до пещер с брошенными распряжёнными повозками, неоднократно ставил себя на место тех, кто прятал сокровища, пытаясь понять, где мог быть устроен тайник. Его старания не пропали даром — ему удалось сделать два важнейших вывода, которые должны были значительно сузить круг его поисков.

Во-первых, место тайника должно быть связано с отрезком дороги, который не может просматриваться с нависших над ней скал и с противоположной стороны ущелья. Ведь о каком тайном сокрытии сокровищ может идти речь, если за ним мог наблюдать случайно оказавшийся поблизости человек — охотник, пастух, путник, идущий по одной из проложенных невдалеке от дороги горных троп? Бочонки с сокровищами могли быть сгружены с остановившихся повозок и перенесены с дороги в тайник в месте, которое надёжно укрыто от посторонних глаз, двигайся они по самой дороге или находись в пределах видимости от неё. Этому месту надлежало отвечать ещё одному требованию: подступы к нему должны хорошо просматриваться с дороги, позволяя заблаговременно обнаружить возможного нежелательного свидетеля тайных дел.

Таких участков на дороге было два: один невдалеке от Чёрной речки, другой — рядом с сожжённым охраной каравана мостком, вторым по счёту, если следовать от Бердаа. После их внимательного осмотра Глеб решил, что для устройства тайника больше подходит место у мостка. Хотя участок вблизи Чёрной речки был хорошо защищён от лишних глаз — это был крутой изгиб дороги с отвесно вздыбившимися справа и слева от неё скалами, — он имел существенный недостаток. За расположенными слева от дороги скалами поднималась высокая гора, по которой вилась пешеходная тропа. Она опоясывала обращённый к дороге склон по всей его длине и исчезала на другом, невидимом с дороги. Для устроителей тайника это было крайне опасно: на просматриваемом ими участке, пустынном в сию минуту, в любой миг мог появиться неожиданно человек с недосягаемого для их глаз участка тропы.

Зато место у мостка как нельзя лучше подходило для тех, кто хотел бы остаться здесь незамеченным. На этом отрезке дорога делала резкий поворот сначала влево, затем вправо, после чего довольно круто спускалась к стремительному горному потоку, несущемуся по мрачной, глубокой каменной расщелине в ущелье. Через неё и был переброшен деревянный мосток длиной в десяток локтей и шириной, позволявшей проехать крестьянской телеге. На его противоположной стороне, справа, где дорога вплотную прижималась к ущелью, поднимался безлесный, отполированный ветрами утёс, хорошо просматриваемый с дороги. С подступавшей слева к дороге скалы спускалась к мостку переходная тропа, взобравшись по которой поближе к вершине скалы, можно было установить там дозор, чтобы тот своевременно предупреждал о приближавшихся по тропе к скале людей и, в случае необходимости, мог даже задержать их.

Во-вторых, тайник должен быть устроен рядом с дорогой, не дальше нескольких шагов от неё. Трудно было представить, что все семь с лишним десятков человек, сопровождавших повозки с сокровищами, знали об истинном месте тайника, скорее всего, оно было известно лишь некоторым. Именно им предстояло перенести сгруженные с повозок сокровища в тайник, причём сделать это как можно быстрее, чтобы не оказаться застигнутыми у тайника охотниками за сокровищами. Даже используй они захваченные с собой приспособления, перекатить или перетащить в тайник солидную кучу тяжёлых бочонков и коробов за весьма ограниченный срок на большое расстояние, особенно учитывая характер здешней местности, было невозможно. Выходит, тайник должен располагаться рядом с дорогой, чтобы сокровища туда можно было не перетащить, а просто закатить или даже внести. К тому же эти люди вряд ли собирались уходить от тайника пешком по тропам, значит, им нужно было достичь Чёрной речки прежде, чем туда успели бы добраться преследователи.

Эти выводы, к которым Глеб пришёл в ходе своих неоднократных поездок по дороге к Чёрной речке и долгих размышлений, вселяли в него уверенность, что тайник с сокровищами Эль-мерзебана может быть обнаружен. Участок дороги, на котором их следовало искать, он знал точно — около мостка через расщелину с горным потоком. А вот где тайник расположен конкретно и как в него попасть, чтобы стать обладателем сокровищ, пока оставалось тайной. Для разгадки её Глеб и прибыл сейчас к мостку, решив не покидать этого места, пока не добьётся своего.

Он встал с камня, низко опустив голову, медленно двинулся к мостку по самому краю ущелья. В проезжей части дороги тайник устроен вряд ли, а вот где-либо в склоне ущелья — вполне возможно. Разве не может быть в нём пещер, лазов внутрь каменной тверди, русел высохших подземных ручьёв? Укрой в одном из таких скрытых, невидимых с дороги мест сокровища, завали вход к ним камнем либо закрой предварительно подогнанной по размерам каменной плитой-дверью, и они будут в надёжном тайнике. Как могут попасть в такое место сокровища при почти отвесном склоне? Их можно спу- стать с дороги в требуемое место с помощью верёвок, подготовив перед этим тайник к приёму груза. Сделать это по силам трём-четырём человекам, которые могли быть спущены к входу в тайник на верёвках, там убирать переданный им с дороги груз и скрыть вход в тайник, а затем подняты на дорогу.

Очутившись у мостка и перейдя по нему на другую сторону расщелины, Глеб продолжил путь по краю ущелья. Достигнув места, где дорога начинала просматриваться с соседних с нею гор, он повернул обратно, однако двигался теперь вдоль подступавших к дороге скал. И отмечал про себя, что и в этих на первый взгляд каменных монолитах вполне могут существовать различной величины пустоты как естественные, так и возникшие с помощью человеческих рук. Почему бы им не стать местом сокрытия сокровищ Эль-мерзебана? Располагаться такой тайник может вровень с полотном дороги или выше её, что позволит нескольким крепким мужчинам быстро внести или поднять в него на верёвках содержимое повозок. А втиснутая в лаз тайника каменная глыба или плотно закрывшая вход в него потайная каменная дверь сделали бы это место незаметным не только для случайных путников, проезжавших по дороге, но и для охотников за сокровищами. А у Эль-мерзебана было и время, и возможность подготовить любой тайник, каких бы затрат человеческого труда он ни потребовал бы.

Дойдя до мостка у его начала, Глеб остановился, прислонился спиной к скале. К мысли, что тайник можно оборудовать в склоне ущелья либо в скалах близ дороги, он пришёл сразу после того, как проехал по дороге первый раз. Ему ли, столько лет проведшему среди людской вольницы, десятки раз прятавшему в тайных схоронках захваченную добычу, было не знать, в каких кажущихся на взгляд обычного человека непригодных для устройства тайников местах они могут располагаться! Сейчас, проходя по краю ущелья и двигаясь вдоль скал у дороги, Глеб делал это не для того, чтобы окончательно утвердиться в своём мнении. Нет, он хотел в последний раз проверить: не оставили ли укрыватели сокровищ каких-либо следов, могущих выдать их схоронку? Только что он убедился, что таких следов не существует. Теперь ему предстоит поискать их со всей возможной тщательностью в месте, которому он до сих пор почему-то не придавал должного внимания.

Конечно, он не раз побывал и под мостком, осматривал края расщелины, через которую тот был переброшен, пытаясь обнаружить там следы, но уделял этим местам столько же времени и усердия, как склону ущелья и скалам у дороги. И только вчера у него впервые появилась мысль, что именно в этом кроется причина, отчего он до сей поры не обнаружил тайник. Вчера, долго пробыв на дороге под палящим солнцем, он захотел пить и обнаружил, что забыл взять с собой баклагу с водой. Глеб решил попросить напиться у первого появившегося на дороге путника, просмотрел все глаза, однако не увидел ни на дороге, ни на сбегающих на неё со скал тропинках ни единого человека, хотя пробыл там до наступления темноты. В пути, покачиваясь на ослике, он вспомнил, что не встретил на дороге ни одного путника и вчера, находясь там с полудня до захода солнца, и позавчера, когда простукивал в поисках пустот скалы близ дороги всю первую половину дня. Такая же картина наблюдалась на дороге и три дня назад, и четыре, и пять. А встречал ли он вообще на ней людей? Да, такое случилось дважды: первый раз это был плетущийся из Бердаа бродяга, второй раз — отряд викингов, сопровождавший в город обоз с продовольствием. Сколько Глеб ни напрягал память, он не мог припомнить, чтобы хоть единожды видел на дороге людей, будь то случайный путник или житель расположенных в долине за Чёрной речкой селений.

Но кто и с какой целью восстанавливал тогда оба мостка на дороге? Причём уже на следующий день после того, как они были сожжены охраной каравана с сокровищами. Зачем с такой поспешностью потребовалось приводить в порядок дорогу, которой не пользуются ни горожане, ни окрестные жители? Ответа на эти вопросы Глеб не находил, а поскольку его интересовало все, связанное с этим местом, он решил всё-таки получить его. От воеводы Свенельда, которому было вверено управление Бердаа, он услышал, что о восстановлении каких-либо мостов и дорог он распоряжений не отдавал. Такой ответ Глеб получил и у городских властей, объяснивших, что о сожжённых мостах им известно, но поскольку дорога сейчас используется крайне редко, и приказа о работах на ней не поступало, они заняты более важными делами. Поинтересовавшись, не могли ли построить мосты жители расположенных близ дороги селений, Глеб узнал, что эта дорога всегда находилась в ведении городских властей, так что вряд ли кто-то пожелает добровольно обременять себя излишними хлопотами, особенно в нынешнее сложное время.

И тогда Глеб задал себе другой вопрос: а что, если таинственные строители мостов меньше всего думали о восстановлении кратчайшего пути между Бердаа и долиной за Чёрной речкой, а преследовали совершенно иные цели? Их могло быть только две: возобновление в собственных интересах движения по дороге и стремление скрыть под заново построенными мостами то, что, оказавшись после их сожжения на виду, внушало им опасения. Но кто мог преследовать такие цели? Сколько Глеб ни ломал голову, ответ напрашивался один — те, кто спрятал сокровища на участке дороги между двумя затем сожжёнными мостами и сейчас оказался отрезанным от тайника. Чтобы попасть к нему и вывезти сокровища в другое место, требовалось обязательно восстановить мосты. Именно мосты, а не один из них, которого оказалось бы достаточно для выполнения такого задания. Ведь восстановление только одного из двух сожжённых мостов являлось само по себе бессмыслицей, и в силу этого могло вызвать подозрение искателей сокровищ Эль-мерзебана и привлечь к себе их внимание.

Если бы речь шла только о вывозе из тайника сокровищ, разумнее всего было бы восстановить нужный мост непосредственно перед началом этого перемещения. Но дело заключалось в том, что тайник был оборудован в расщелине, над которой пролегал ближний к Чёрной речке мост, и покуда он находился в этом месте, к нему никоим образом нельзя было привлекать интерес посторонних людей. Вдруг нынешние власти Бердаа сочтут необходимым восстановить движение по дороге и в ходе восстановления мостов обнаружат то, что видеть им крайне нежелательно? Или искатели тайника, не найдя его в пещерах и поняв, что он устроен вблизи дороги, начнут на ней поиски, заинтересовавшись прежде всего её отрезком между мостами, здраво рассудив, что они могли быть сожжены для того, чтобы не допустить их к сокровищам? Восстановление же мостов решало эти проблемы: позволяло в нужное время вывезти сокровища как в направлении Чёрной речки, так и Бердаа, исключало возможность появления у тайника строителей, превращало отрезок между мостами в обычную часть дороги, ничем не отличавшуюся от других и потому вряд ли способную привлечь к себе чьё-либо внимание.

Какие доводы ни приводил Глеб, пытаясь разрушить возникшее у него предположение, это не удавалось. Мосты могли восстановить лишь для того, чтобы отвлечь возможный интерес к этому месту, которое, следовательно, и было местом тайника!

Однако это только предположение, но, если к нему добавляются не вызывающие сомнения доказательства, оно превращается в уверенность. С целью обрести уверенность в правильности сделанного вчера вывода и прибыл Глеб к мосту через расщелину с водным потоком.

Но довольно предаваться воспоминаниям и размышлениям, пора действовать. Глеб отошёл от скалы и, убедившись, что дорога в обе стороны пуста, спустился под мосток. Расщелина начиналась всего в паре шагов от моста, где толстые дубовые стволы, к которым были прибиты доски настила, ложились на дорогу так, чтобы она и мосток образовали единую ровную поверхность без спусков или подъёмов. Приблизившись к краю расщелины, Глеб нагнулся над ним. Где-то далеко внизу шумел водный поток, со стороны ущелья дул холодный ветер. Подхватывая со дна расщелины мельчайшую водяную пыль, он поднимал её до самого мостка, отчего край расщелины и ближайшие к ней предметы были влажными. Лучи солнца не проникали под мосток, и под ним даже ярким солнечным днём царил полумрак.

Повернувшись к расщелине спиной и опустившись на корточки, Глеб внимательно осмотрел участок горного склона, расположенный между краем расщелины и мостом, где на дорогу ложились дубовые стволы. Примерно два шага в ширину и не больше пяти шагов в длину, если считать таковой часть расщелины, оказавшуюся под мостком. Справа, между крайним дубовым стволом мостка и ущельем, проход не шире двух шагов, слева, где к мостку подступали скалы, проход немного уже, однако вполне достаточный для движения по нему человека с небольшим грузом на спине или двух идущих друг за другом людей, несущих между собой бочонок или неширокий короб. Именно по проходу слева от мостка и доставлялись к расщелине сокровища — он хоть уже, но поскользнись или оступись человек с ношей, он мог опереться на скалу, а не полететь в ущелье, как случилось бы это в правом проходе.

Но доставить сокровища с дороги под мосток лишь малая часть дела, главное — спрятать их в тайнике на склоне или дне расщелины. В данном случае для этого существовал единственный способ — спустить груз к нужному месту на верёвке или цепи. Глеб присутствовал при допросе подручными князя Цагола служителей арранского казначейства и лично интересовался, как выглядели бочонки с сокровищами. Услышав, что все они были одинаковы — два локтя высотой и локоть шириной, причём днища и крышки имели железные скобы для удобства их переноски, Глеб сразу отметил, что бочонки доступны для ношения их на плече либо спине, а скобы могут пригодиться не только при их транспортировке. Так и оказалось: к одной скобе или сразу к обеим можно было привязать верёвку или цепь и поднять или опустить бочонок на требуемое расстояние. По-видимому, так и поступили укрыватели сокровищ. А раз так, в месте, где груз спускался к тайнику, обязательно должны остаться следы трения верёвки или цепи о край расщелины, поскольку спустить несколько десятков тяжёлых бочонков, держа перед собой прикреплённую к ним верёвку или цепь на вытянутых над расщелиной руках, было невозможно. Значит, необходимо искать и найти эти следы.

Глеб достал из-за пазухи свечу, зажёг её и, не поднимаясь с корточек, медленно двинулся вдоль края расщелины, определяя места, доступные для спуска в неё способного легко разбиться груза. Таких мест оказалось три, в других склон изобиловал острыми выступами или массивными террасами-козырьками, делавшими спуск по ним крайне затруднительным либо вообще невозможным. Едва не утыкаясь в край расщелины носом, опуская свечу в неё на всю длину руки, Глеб самым тщательным образом обследовал одно пригодное для спуска место, другое — никаких следов скольжения по краю расщелины верёвки или цепи обнаружить не удалось.

Зато в последнем месте ему повезло сразу. Стоило Глебу поднести огонёк свечи к краю расщелины, где под небольшой поперечной ложбинкой просматривалось на расстоянии в десять — двенадцать человеческих ростов свободное от выступов и карнизов пространство, как ему бросилась в глаза её ровная, словно отполированная поверхность. Что это: результат вековой работы сбегавшего в расщелину ручейка дождевой воды, вкрапление кремниевой породы в обычный камень или?.. Глеб поставил свечу рядом с ложбинкой, плотно прижав указательный палец к её началу, провёл им по всей длине ложбинки. Поднёс палец к глазам. На нём отчётливо виднелись несколько коротких сероватых волосков. Шерсть пробегавшего мимо животного или волокна, оставленные двигавшейся вниз-вверх по ложбинке верёвки, на которой спускались к тайнику сокровища? Глеб густо намочил слюной большой палец, прижал его к указательному, принялся с силой растирать оказавшиеся между пальцами волоски. Когда он разжал пальцы, то увидел, что волоски превратились в однородное бесформенное месиво. Значит, это были волокна от верёвки, поскольку шерсть животного при таком испытании сохранила бы свою первоначальную форму.

Однако радоваться было рано — волокна могли быть занесены под мосток с дороги ветром невесть когда и оставались до сих пор в ложбинке, прилипнув к её влажной от водяной пыли поверхности. Впрочем, разве так уж сложно определить, попали эти волокна сюда случайно или остались от двигавшейся по ложбинке с тяжёлым грузом верёвки? Если волокна уцелели на поверхности ложбинки, то с таким же успехом они могли сохраниться ниже неё в местах, где намокшая верёвка тёрлась о склон расщелины. Например, на уступе, чуть-чуть выдававшемся из склона в полутора-двух локтях ниже ложбинки прямо под ней. Хватило бы только длины руки достать его! Глеб лёг на край расщелины, дотянулся до нужного уступа, медленно провёл по нему пятерней. Поднёс её к свечке, улыбнулся — ладонь была густо усеяна сероватыми волосками, ничем не отличающимися от тех, что он обнаружил в ложбинке, и растёр между пальцами. Теперь сомнений не было — в этом месте сокровища Эль-мерзебана спускались в тайник, расположенный в склоне либо на дне расщелины.

Глеб потушил свечу, выбрался из-под мостка, зябко передёрнул плечами. Присмотрел залитое солнцем местечко недалеко от своего ослика, присел там, привалившись спиной к тёплой скале. Вот он и обнаружил тайник Эль-мерзебана, точнее, ему стал известен участок местности, где следует искать тайник. Но прежде чем заняться поисками, необходимо решить, стоит ли ему самостоятельно заниматься этим. Допустим, он отыскал тайник. Что дальше? С десятком своих вернейших людей он может перепрятать сокровища в другой схоронок, однако какой в этом смысл? Чтобы стать хозяином сокровищ и распоряжаться ими, нужно в тайне от всех друзей и врагов вывезти их из Аррана. Но как сделать это, если на всех въездах в Бердаа стоит круглосуточная неподкупная стража, ни одна ладья без личного приказа главного воеводы Олега не имеет права куда-либо отправиться, а пеший или конный поход со своей сотней в Хазарию к атаману Казаку был обречён на неудачу: уж слишком много собралось вокруг Бердаа разбойных людей, чтобы можно было надеяться разойтись с ними добром. Однако делиться сокровищами с аланами, викингами, лазгами, не имевшими к их поискам никакого отношения, тоже не хотелось. Значит, нужно искать выход. И после некоторого размышления Глеб его нашёл.

Усевшись на ослика, он потрусил на нём в Бердаа и по прибытию в город тут же отправился к воеводе Свенельду.

   — Что привело ко мне, атаман? — поинтересовался Свенельд. — Ведь ты признаешь только главного воеводу Олега и вашего общего с ним друга Микулу.

   — Дела бывают разные, воевода, — ответил Глеб. — Одни можно решить с главным воеводой или Микулой, другие — только с тобой.

   — Забавные речи ведёшь, атаман, — произнёс Свенельд, с интересом глядя на Глеба. — Любопытно, какие такие дела можно вести лишь со мной и нельзя с главным воеводой и Микулой. Может, раскроешь сию тайну?

   — Конечно, иначе для чего я заговорил об этом? Скажи, как бы ты распорядился сокровищами Эль-мерзебана, узнай сейчас от меня, где они находятся и как ими завладеть?

   — А разве ты не слышал от главного воеводы, как условлено делить военную добычу промеж всех участников похода? Каждое войско получает свою часть согласно числу воинов, участвовавших в сражении либо во взятии города, когда добыча попала в наши руки. Ты и твои люди причислены к дружине воеводы Микулы и получите такую же долю сокровищ Мохаммеда, как и остальные русичи, сражавшиеся в долине у Узкого ущелья.

   — Слышал об этом способе дележа добычи и от главного воеводы Олега, и от Микулы. Ничего не имел бы против него, будь сокровища захвачены в бою у Узкого ущелья, при штурме Бердаа или при попытке Эль-мерзебана вывезти их из города. Однако ничего подобного не произошло. Мохаммед смог обвести вокруг пальца всех охотников до его сокровищ и надёжно упрятал их. Если они кем-то найдены, то какая разница, сколько аланов, лазгов или викингов участвовало в битве у Узкого ущелья или вошло в оставленный войсками противника Бердаа? Они не захватили, а упустили главную часть добычи и ничего не смогли сделать, чтобы отыскать её.

   — Не кажется ли, атаман, что по сему поводу тебе следует говорить не со мной, а с главным воеводой? — спросил Свенельд. — От имени великого князя дележом добычи ведает он, а его помощники воевода Микула, ярл Эрик, князь Цагол и воевода Латип.

   — Не кажется. С главным воеводой я уже говорил, с Микулой и затевать разговор не стоит — я его хорошо знаю и уверен, что он поддержит Олега. О князе Цаголе и воеводе Латипе ты вообще упомянул напрасно — они приняли участие в походе только из-за добычи и не уступят никому даже сломанного колеса от арбы. Общий язык о справедливом дележе сокровищ Эль-мерзебана можем найти только мы с тобой, воевода.

   — Что ты имеешь в виду, говоря о справедливом их дележе? — поинтересовался Свенельд.

   — Справедливо — значит, разделить сокровища между теми, кто на самом деле захватил их, а не помышлял об этом и остался в дураках. Чьи сейчас сокровища? Эль-мерзебана. Почему ни викинги, ни аланы с лазгами не требуют от Мохаммеда, чтобы он поделился ими с их воинами, участвовавшими в битве у Узкого ущелья или вступившими в Бердаа? Потому что у них нет ничего, кроме желания завладеть сокровищами. Если хозяевами сокровищ вместо Эль-мерзебана станем мы с тобой, отыскав их, разве появляется от этого у викингов или аланов с лазгами право требовать свою долю при их дележе? Они упустили сокровища из Бердаа, не смогли отыскать их, хотя потратили на поиски уйму времени и сил. Так за что они должны получать какую-то их часть, если у сокровищ попросту сменится владелец? Сокровища должны принадлежать лишь тем, кому удалось отобрать их у Эль-мерзебана — нам с тобой. Разве это не справедливо, воевода?

   — Как понимаю, ни главный воевода Олег, ни твой друг Микула не согласились с твоим пониманием справедливости дележа сокровищ, удайся их найти? — усмехнулся Свенельд.

   — В открытую я не говорил с ними, ибо заранее предвидел ответ, а он был не в мою пользу. Понять друг друга в этом вопросе можем только мы с тобой, воевода.

   — Откуда такая уверенность, атаман? Если твою точку зрения не разделяют воеводы Олег и Микула, почему с ней должен согласиться я? Разве я не такой, как они, русский воевода?

   — Как воевода — ты такой, а вот как человек — нет. Для Олега и Микулы главное в жизни — служение Руси и её великому князю, они видят в этом не только долг воина-русича, но смысл всей своей жизни. Для тебя смысл жизни совершенно в другом, а служба под стягом киевского князя всего лишь удобный способ достичь своих сокровенных желаний. В этом и разница между воеводами Олегом и Микулой и тобой. Для них слова «воевода» и «человек» равны и значат одно и то же, что и «долг перед Русью». Для тебя в этих словах есть разница: если нечто в жизни не приемлет воевода Свенельд, это же самое вполне может устроить Свенельда-человека. Сейчас я пришёл к тебе не как к воеводе, а как к обычному человеку.

   — А ты занятный собеседник, атаман, — сказал Свенельд, впиваясь в лицо Глеба тяжёлым, немигающим взглядом. — Но я что-то не до конца уразумел, почему со мной ты можешь говорить как с воеводой и обычным человеком и не можешь этого сделать с воеводой Олегом и Микулой, которые вроде намного ближе тебе, чем кто-либо другой?

   — Коли не понял, придётся растолковать, — с улыбкой произнёс Глеб. — Только как-то негоразд стоять мне в дверях, как просителю. Может, предложишь присесть?

   — Бери любое кресло у стены и садись ближе к столу. Только прежде открой настежь дверь, чтобы никто не мог подслушать нас. Сдаётся, что наш разговор будет не для чужих ушей.

   — Это точно, — сказал Глеб, распахивая дверь и усаживаясь напротив Свенельда в одно из роскошных кресел, стоявших прежде во дворце Эль-мерзебана. — Значит, ты не смог понять разницу между собой и Олегом с Микулой? Олег с Микулой родились на Руси, она для них — родина-мать, и они будут служить ей одинаково честно, осыпай их великий князь милостями или лиши завтра воеводских гривен. Русь и служба ей — для них все, иного в жизни для них просто не существует. А ты — викинг, для тебя родина — далёкая Свиония, если, конечно, ты не позабыл уже и о ней. Ты служишь не чужой для тебя Руси, а её великому князю потому, что приобрёл от него то, чего не смог получить от иных владык за свою бродячую жизнь: дом, землю, достаток, власть, почести. Предложи тебе другой владыка, например хазарский каган или ромейский император, больше, чем ты имеешь сейчас на Руси, и кто знает, не согласишься ли ты стать под их знамя? Потому что главное для тебя — ты сам, твоё положение при дворе властителя, твоё богатство, и ты согласен служить любому, при ком сможешь достичь наибольшей власти и благополучия. Я прав, воевода?

   — Кое в чём — да, — процедил сквозь зубы Свенельд. — У Микулы с Олегом действительно есть Родина, которая для них превыше всего, а я утратил старую и не нашёл окончательно новую. Таков удел многих викингов, а не только мой. Но разве не схожая судьба и у тебя, бездомного бродяги, который, как и я, предпочтёт служить удачливому и щедрому атаману, а не тому, который оставит его без куска хлеба и добычи? Мы с тобой птицы одного полёта.

   — Поэтому мы и должны понять друг друга как никто другой. Воевод Микулу и Олега привело в Бердаа стремление великого князя Игоря сделать столицу Аррана оплотом Руси на Кавказе, и кроме этой цели они больше ничего перед собой не видят, для них существуют только воля великого князя и доверие, которое он им оказал. Аланы и лазги служат им подспорьем в этом деле, и Микула с Олегом не пожелают ссориться с ними из-за сокровищ Эль-мерзебана, тем более что для них самих в походах добыча никогда не была главным делом. Слава вокруг их имён и свершённых боевых подвигов, благорасположение великого князя для них превыше любой добычи. Конечно, тебе, как воеводе, слава и почести тоже не помешают, но куда важнее для тебя, как простого смертного, богатая добыча. Если из-за неё ты рискуешь жизнью на службе у своего владыки, то почему должен отказываться из-за сказочного богатства в случае, когда оно само идёт тебе в руки? Точно так, как и мне. Я-то в отличие от тебя, воевода, вообще ничего не приобрёл в жизни, а старость и сопутствующие ей невзгоды уже заглядывают мне в лицо.

   — А разве у тебя, атаман, может быть что-то своё? — иронически скривил губы Свенельд. — Это обыкновенные разбойники грабят из-за добычи, а ты и твои друзья превыше цените свободу и, захватывая чужое добро, обеспечиваете себе возможность наслаждаться истинной свободой, не утруждая себя ни землепашеством или скотоводством, ни торговлей либо трудом ремесленника. Или о воле пуще всего кричит тот, кто не может или не хочет добиться в жизни ничего, к чему надобно приложить свой ум или руки?

   — У каждого своё понятие о свободе, — ответил Глеб. — Один считает себя свободным, если его, бывшего раба, с первыми лучами солнца не гонит в каменоломни плеть надсмотрщика. Другой видит свободу в том, чтобы не пахать княжью землю, третий — чтобы с утра до вечера не пасти ханскую отару. А четвёртым, которые и прежде не знали над собой чужой власти, такой свободы мало, для них свобода значит гораздо больше.

   — К этим четвёртым ты и причисляешь себя, атаман? Ведь ты, будучи и центурионом, и вольным ремесленником, и подручным у купца-рахдонита, никогда не имел над собой хозяина. Что же ты понимаешь под свободой, ежели на старости лет вдобавок к ней возжелал и немалого богатства?

   — Рано или поздно, то ли по старости лет, то ли из-за ранения либо увечья, мы вынуждены отойти от боевых дел и начинаем попросту доживать свой век. И каждый опять-таки делает это по-своему. Один превращается в кашевара либо сапожника и остаётся при ватаге, другой уходит в место, где его не знают, и ведёт жизнь обычного старика или калеки, третий, которому невмоготу после кочевой жизни сидеть на одном месте, отправляется бродяжничать по свету. А четвёртому хочется иметь свой собственный угол, достаток и, не отвлекаясь на заботы о хлебе насущном, предаться чтению мудрых книг, воспоминаниям о прожитых годах, размышлениям о тайнах Мироздания и сущности человеческой жизни. А для этого надобны средства куда значительнее, чем получаемые при уходе из ватаги. Сегодня судьба предоставляет мне случай превратить давнюю мечту о благополучной старости в действительность, и я не намерен его упустить.

   — Предлагаешь точно так поступить и мне? Откуда уверенность, что я последую твоему примеру?

   — Уверенность? Её у меня нет, воевода. Просто я считаю тебя умным человеком, а умный человек не будет вредить самому себе. Судьба дарит счастливый случай сейчас не только мне, но и тебе. Как поступить с этим подарком, решай сам.

Глеб говорил правду — он был твёрдо убеждён, что Свенельд примет его предложение, иначе не пришёл бы к нему. Эта убеждённость основывалась на следующем. Часто бывая в епископской библиотеке, Глеб узнал от её служителей, что Свенельд неоднократно встречался в городских храмах с православными священниками и вёл с ними длительные, обстоятельные беседы о сущности христианства, о взаимоотношениях духовных и светских владык, а пуще всего проявлял интерес к роли, которую мог сыграть их союз в укреплении державной власти. Поначалу это Глеба удивило, но когда он вспомнил, что однажды Олег с Микулой и Рогдаем осуждали при нём великую княгиню Ольгу за то, что она отреклась от веры предков и приняла христианство, для него всё стало понятно. Зная, что после кончины Игоря хозяйкой Русской земли может стать его жена-христианка, Свенельд заранее готовился к тому, что ради сохранения своего влияния при великокняжеском дворе ему, возможно, тоже придётся стать христианином. Человек, готовый ради корысти поменять веру, разве будет способен отказаться от нежданно-негаданно свалившегося ему в руки богатства? Никогда! Ведь удержаться в ближайшем окружении великой княгини-христианки Свенельд намерен оттого, что её благорасположение к брату по вере позволит ему не только сохранить былую власть, но и увеличить её. А из разговоров друзей-воевод и русских дружинников Глеб уже знал, что у Свенельда две всепоглощающие страсти — к власти и богатству. Такой человек не мог отвергнуть сделанное ему сейчас предложение!

Однако Глебу нельзя было показывать Свенельду, насколько глубоко проник он в его потаённые мысли, отчего способен предугадывать в некоторых случаях его поведение. Свои знания о человеке и осведомлённость о его деяниях необходимо являть ему лишь до определённого предела, переступив который и вторгнувшись в чужой сокровенный мир, можно нажить смертельного врага. Согласно этому правилу Глеб и поступил, решив, что лучше выглядеть в глазах Свенельда глупее, нежели он есть на самом деле, чем насторожить его и вызвать подозрение чрезмерными знаниями о воеводе. А хорошие отношения со Свенельдом, правой рукой главного воеводы Олега, нужны были Глебу. Он предчувствовал, что грядущие события в Арране и Бердаа ещё не раз заставят его обращаться к Свенельду, а не к Олегу или Микуле.

   — Считаешь меня умным человеком? Приятно слышать. Но умный человек предпочитает держаться подальше от глупцов. А ты выглядишь именно им. Если знаешь, где тайник Эль-мерзебана, зачем тебе кто-то нужен? Чем больше людей в таком деле, тем меньше твоя доля. Уж кто-кто, а ты должен знать об этом.

   — Воевода, ты путаешь две вещи: знание места нахождения сокровищ и обладание ими. Да, мне известно, где тайник, но что из этого? Стража в крепостных воротах не пустит меня без проверки груза в Бердаа, я не могу уплыть с сокровищами на ладье, самостоятельный поход моего отряда на лошадях или пешим порядком на Дербент либо к морю невозможен из-за множества собравшихся в Арране разбойников, чьей добычей неминуемо станет мой отряд. Передо мной выбор: либо захватить сокровища Эль-мерзебана и, не воспользовавшись ими, уподобиться собаке на сене, либо поделиться содержимым тайника с могущественным человеком, который поможет переправить мою часть сокровищ в нужное мне место. Я выбрал второе и пришёл к тебе.

   — А не подумал перед этим, что я могу сообщить о нашем разговоре главному воеводе, и сокровища Эль-мерзебана займут место в общей добыче войска? Или в таком случае ты отказался бы от сделанного мне предложения?

   — Зачем? — пожал плечами Глеб. — Я объяснил бы своё предложение как непонятую тобой шутку и в подтверждение этого показал бы место, где, по моим предположениям, должен находиться тайник. Естественно, его там не оказалось бы. Но что делать — как и всякому человеку, мне свойственно ошибаться. Точно так, как аланам, лазгам, викингам и твоим людям, искавшим сокровища в пещерах у Чёрной речки и на её берегах и не нашедшим их. Так что результатом обращения к главному воеводе стала бы потеря тобой половины сокровищ Эль-мерзебана. Ну а я начал бы искать более сговорчивого напарника и, думаю, нашёл бы такового в лице ярла Эрика. Уж он долго не раздумывал бы над моим предложением и не задавал бы лишних вопросов.

Упоминание о ярле Эрике явилось, по-видимому, решающим доводом, положившим конец сомнениям Свенельда. Впрочем, он с начала разговора ничем не выразил отрицательного отношения к предложению Глеба. А его сомнения и вопросы были вполне естественны для человека, получившего неожиданное заманчивое предложение. Прежде чем дать на него согласие, он должен был удостовериться, нет ли в нём каких подвохов и не скрывается ли за ним нечто, о чём собеседник умалчивает, но что в его планах значит куда больше, нежели часть сокровищ мерзебана, которые он сулит напарнику. Воевода проявил обычную осторожность и предусмотрительность умудрённого жизнью человека, и не больше того.

   — Атаман, что потребуешь от меня взамен половины сокровищ Эль-мерзебана? — после некоторого молчания прозвучал голос Свенельда. — Но предупреждаю сразу — я не всесилен.

   — Знаю это, как и то, что нам не придётся рассчитывать ни на чью помощь, а любая допущенная ошибка может закончиться для нас весьма плачевно. Поэтому нам необходимо со всей тщательностью обдумывать каждый свой поступок. А от тебя мне нужна помощь в сохранении сокровищ от других охотников за ними, в вывозе их из Аррана и возврат моей половины там, где я об этом скажу. Ежели ты готов выполнить эти условия, дай клятву, и мы продолжим разговор.

   — Клянусь Перуном и Одином свершить всё, что в моих силах, дабы сберечь доставшиеся нам сокровища, вывезти их за пределы Кавказа и по первому твоему требованию, атаман, отдать причитающуюся тебе половину. Ежели я нарушу в чём-либо сию клятву, пусть отвернутся от меня боги, поразит меня своей огненной стрелой Перун, а Небо не примет дым моего священного погребального костра. Боги, вы слышали эту клятву-роту, и отныне я ответствен перед вами за её выполнение. Будьте рядом со мной, Перун, не оставляй в трудную минуту своего внука, Один[69], не забывай о своём далёком сыне! — торжественно произнёс Свенельд, глядя в окно комнаты, где между двумя крепостными башнями виднелся клочок вечернего неба. — Доволен, атаман? Теперь мы связаны общим делом и можем быть до конца откровенными. Где сокровища, что с ними и в чём тебе нужна сегодня моя помощь?

   — Воевода, я знаю место, где надобно искать тайник. Это глубокая расщелина под одним из мостов на дороге к Чёрной речке. Но прежде чем заняться извлечением сокровищ из тайника, необходимо знать, что с ними делать, когда они окажутся в наших руках. У тебя есть место, где сокровища можно надёжно спрятать?

   — Нет. Конечно, я могу доставить их без досмотра воротной стражи в город, сгрузить где-нибудь во дворце, в котором сейчас пребываю, или в его подвале и выставить подле сокровищ верную мне охрану. Но в любой миг Олег может сменить меня и отправить куда угодно за черту города. Тогда за сохранность сокровищ я ручаться не могу. Наверное, ты знаешь, что охотники за ними ищут тайник теперь и в городе, полагая, что на самом деле сокровища спрятаны в Бердаа, а отправленные из казначейства повозки были всего лишь хитрой уловкой, с помощью которой Эль-мерзебан надеялся пустить их по ложному следу. Вполне понятно, что тайник ищут не в лачугах бедняков, а во дворце Мохаммеда и хоромах его приближённых. Если я по какой-либо причине покину этот дворец, искатели сокровищ тотчас появятся и в нём, мои стражники вызовут их интерес, который они постараются любой ценой удовлетворить. Это будет не сложно. Ярл Эрик, князь Цагол и воевода Латип, лично следящие за ходом поисков сокровищ и не доверяющие друг другу, обратятся со своими подозрениями к главному воеводе Олегу, и тот велит стражникам показать, что они охраняют. Я могу сберечь в неприкосновенности десятка два бочонков или сундуков с сокровищами, но не втрое-вчетверо больше. Возможно, подходящее место имеется в городе у тебя, атаман? Тогда я без помех доставлю сокровища прямо в указанный тобой тайник.

   — С помощью моих людей, которые, прежде чем связать судьбу с атаманом Казаком, разбойничали в здешних краях, я могу подыскать в городе тайник. Но можно ли в таком деле доверять людям, которые также будут посвящены в нашу тайну? Честно хранить доверенные три-четыре сотни диргемов или десяток тюков узорочья[70] — одно, а несметные богатства — совсем другое. Они — огромный соблазн для слабых душ, а я не хотел бы рисковать даже в малейшей степени.

   — Ты прав. В таком случае зачем нам доставлять сокровища в город, если когда-то всё равно придётся увозить их отсюда? Не лучше ли устроить свой тайник поблизости от города в месте, откуда его содержимое при необходимости без особых хлопот можно переправить и в Бердаа, и в наши ладьи на Куре?

   — Я хотел предложить то же самое, — ответил Глеб. — Рад, что мы с самого начала мыслим одинаково. Теперь нужно решить, когда следует забирать сокровища из тайника.

В глазах Свенельда мелькнуло удивление.

   — Я полагал, что это необходимо сделать как можно быстрее. Но ежели ты задал свой вопрос, значит, с тайником всё не так просто. Кто или что мешает нам стать хозяевами сокровищ Эль-мерзебана уже сегодня или завтра?

   — Воевода, я твёрдо знаю, что тайник в расщелине под мостом, но где он расположен точно, мне не известно. Чтобы отыскать его, нужно тщательнейшим образом осмотреть и обследовать всю расщелину сверху донизу, а для этого потребуются люди и время. Не думаю, что наш интерес к расщелине останется незамеченным кем-то из охотников за сокровищами, которые, оставив поиски в пещерах и близ Чёрной речки, рыщут сейчас по всем окрестностям Бердаа. Зачем идти на заведомый риск, если существует другой, более безопасный способ добраться до тайника?

   — Ты думаешь, что следует дождаться, когда к расщелине явятся люди Эль-мерзебана, которым мы позволим извлечь из тайника сокровища, после чего отобьём их?

   — Да. А чтобы не проворонить сокровища, за расщелиной и отрезком дороги к ней от Чёрной речки необходимо установить круглосуточное наблюдение уже сейчас. Неприятельское войско будет у Бердаа сегодня ночью или завтра, и с его прибытием люди Эль-мерзебана могут появиться у тайника в любой миг. Давай обсудим, как нам не вспугнуть их и где устроить засаду, чтобы легче отбить извлечённые из тайника сокровища...

5


Мохаммед на всю жизнь запомнил, как внезапно появились в тылу его сражавшегося в долине у Узкого ущелья войска два отряда русов, поэтому постарался обезопасить себя сегодня от подобного развития событий. Не доверяя полностью сведениям своих городских лазутчиков, денно и нощно следивших за всеми передвижениями вражеских войск, он приказал произвести доскональную разведку всех дорог и ущелий, которыми можно было попасть к месту предстоящего сражения, и на подступах к нему выставить усиленные дозоры. Позаботился Эль-мерзебан и о собственной безопасности: триста конных дейлемитов охватывали полукругом каменистую гряду, с которой он наблюдал за начинавшейся битвой, а ещё два отряда по сто копий в каждом стояли невдалеке от гряды у начала двух дорог, по которым Мохаммед в случае опасности мог ускакать в горы.

Он привёл к Бердаа свыше восемнадцати тысяч воинов: пять тысяч дейлемитов, свыше десяти тысяч набранных в землях Нефата добровольцев-кызылбашей[71] и примерно три тысячи воинов других подвластных Багдаду кавказских племён. Мохаммед мог бы явиться и с большим войском, но события в халифате не позволяли ему сосредоточиться только на захваченном русами Бердаа. Халиф, по сути, правил только в Багдаде и на территории Иран-Араби, а всеми остальными частями огромной державы управляли его полководцы и набравшая силу местная знать. Правитель Мосула и Джезирэ[72] Насир-эд-Доуле, воспользовавшись ослаблением власти Мохаммеда из-за вторжения русов в Арран и его бегства из Бердаа, решил прибрать земли Эль-мерзебана к своим рукам. С этой целью двоюродный брат Насира Абу-Абд-ул-Лах-Хусейн начал сосредоточивать для похода на Арран войска Мосула и Джезирэ, и, чтобы противостоять возможному нападению на свои владения, Мохаммед был вынужден оставить против Хусейна семь тысяч дейлемитов под командованием своего брата Али.

Однако значительное ослабление своего войска не беспокоило Мохаммеда — он был уверен, что настоящей войны между ним и находившимися в Бердаа русами и их союзниками не будет. Ну с какой стати русам, а тем более викингам с аланами и лазгами, сражаться сейчас за город? Они явились в славящуюся своим богатством торговую столицу Кавказа за добычей, захватили её и, как некогда великий князь Игорь, после достижения своей цели должны отправиться домой. На сей раз они несколько задержались с уходом из города, но причиной тому чрезмерное количество в Бердаа и его окрестностях прекрасного вина, к которому так охочи русы с викингами и аланы-христиане. Однако появление под стенами Бердаа Эль-мерзебана с большим войском напомнит незваным гостям, что им пора убираться из Аррана восвояси, иначе многим из них вместо возвращения с богатой добычей домой придётся навсегда остаться в долине Бердаа или на дне Куры.

Правда, кое-что настораживало Мохаммеда: заняв Бердаа, русы, вопреки своему обыкновению, не принялись за повальные грабежи, а громогласно объявили жителям, что те могут быть спокойны за свои жизни и имущество, купцы и ремесленники могут безбоязненно заниматься обычными занятиями, а городские власти заниматься всегдашними делами. Но самое удивительное заключалось в том, что русы не только сдержали свои обещания, но и удержали от грабежей и насилия своих союзников, которые как раз и вызывали у жителей долины Бердаа наибольший страх. Вдобавок к этому русы стали покупать у земледельцев необходимые им припасы, расплачиваясь за них звонкой монетой, хотя побывавшие до них в долине чужестранцы-победители отбирали всё нужное или понравившееся силой оружия. Но и этим странностям в поведении неприятеля Мохаммед нашёл объяснение: зачем нужно настраивать против себя горожан и жителей окрестных селений, чтобы затем подавлять их возможные выступления и бояться высунуть нос за крепостные стены, если можно купить добрососедские отношения ценой незначительной части захваченной добычи? Собственная жизнь и безопасное пребывание на вражеской земле стоили этого, тем более что даже самой богатой добычи ещё никогда не хватало для насыщения аппетита любителей до чужого добра.

Доходившим до Мохаммеда слухам о том, что русы якобы собираются надолго остаться в Бердаа, превратив город в свой оплот на Кавказе и объявив его частью Руси, он не верил. Ну о каких владениях Руси в сердце Кавказа может помышлять здравомыслящий властитель, если между Арраном и его исконными землями лежат огромные расстояния, а дорога между ними пролегает либо через враждебную Хазарию, либо через территорию вероломных и своекорыстных аланов и лазгов? А без помощи с родины русам в Арране долго не продержаться: им никогда не выдержать противоборства с могущественным Багдадским халифатом, который ну за что не смирится с потерей лучших своих кавказских владений и любой ценой возвратит их обратно, даже если для этого придётся отправить в Арран многочисленную армию и ввести в Куру сильный флот. Но великий киевский князь не пылкий юноша, чья голова забита красивыми несбыточными мечтами, а зрелый, перенёсший множество суровых жизненных испытаний державный муж, и он не станет приносить в жертву химерам[73] жизни несколько тысяч своих лучших воинов.

Поэтому воеводы русов задержались в Бердаа вовсе не из-за желания своего великого князя стать владыкой Аррана, а из-за собственного стремления отыскать казну и личные сокровища Эль-мерзебана, упущенные ими при захвате города. Мохаммед их хорошо понимал — какой военачальник добровольно откажется от самой ценной части добычи, если у него есть возможность до неё добраться? Но тайник с вожделенными сокровищами не обнаружен, хотя времени для этого было предостаточно, неприятельское войско подступило к стенам Бердаа, положив конец прежней безмятежной жизни русов и их союзников, поэтому самое благоразумное сейчас для них наконец-то отправиться домой. Но уход из города без боя может выглядеть как бегство. Этого воеводы русов допустить не могут, им выгоднее покинуть Бердаа после небольшого сражения без победителей и побеждённых, которое может свидетельствовать об оказанном упорном сопротивлении и отступлении из-за превосходства неприятеля в силах.

Эль-мерзебан сам полководец и хорошо знаком с теми маленькими хитростями, к которым иногда приходится прибегать, чтобы сохранить лицо. Воеводы русов, не успевшие своевременно уйти из города, теперь хотят показать, что защищали его и покинули непобеждёнными с захваченной добычей? Что ж, он готов подыграть им и начать сражение, в котором не будет побеждённых. По его правилам оборонявшейся стороной должны являться русы, значит, наступающей — Эль-мерзебан. Он так и поступил, двинув в наступление на противника шесть тысяч пеших кызылбашей.

После битвы в долине у Узкого ущелья русов с союзниками осталось чуть больше десяти тысяч, и все они были выведены сейчас главным воеводой Олегом на равнину перед Бердаа. В отличие от прошлого сражения, в сегодняшнем принимала участие и конница: полторы тысячи аланов и лазгов, посаженных на трофейных лошадей, застыли в плотном строю на правом фланге своей боевой позиции, пять-шесть сотен конных русов стояли невдалеке от группы всадников в блестевших на солнце богатых доспехах. Наверное, это были воеводы русов и предводители их союзников, наблюдавшие, подобно Эль-мерзебану, за событиями на равнине. Неприятельская пехота была разбита на три разных по численности отряда. Впереди, выстроившись, как обычно, в несколько длинных рядов, стояли четыре тысячи русов, справа от них уступом расположились две тысячи викингов, слева — такой же численности смешанный русско-варяжский отряд. Позади своей пехоты растянулись две цепочки лучников и самострельщиков. Опершись на поставленные на землю щиты, опустив копья и секиры, вражеские дружинники наблюдали за приближавшимися к ним кызылбашами.

Перед началом сражения Эль-мерзебан долго размышлял, кому поручить нанести первый удар по врагу — дейлемитам или кызылбашам. Конечно, дейлемиты намного превосходили кызылбашей и по воинскому умению, и по стойкости в бою, хотя те и пользовались славой одних из лучших воинов на Кавказе. Но в сражении у Узкого ущелья русы и викинги доказали, что ничем не уступают дейлемитам и могут успешно отражать их пешие и конные нападения, поэтому даже одновременный удар всех пяти тысяч дейлемитов вряд ли принёс бы серьёзный успех, а стоил бы больших потерь. Впрочем, скорее всего, он и не получился бы. Удар двух тысяч конных дейлемитов противник мог бы остановить своей конницей, тем более что аланы и лазги гораздо лучше сражались в конном строю, чем в пешем, а тяжеловооружённых всадников-русов по мощи можно было смело сравнить с византийской панцирной конницей-катафрактами[74], являвшейся самым страшным противником дейлемитов. Бросать же оставшиеся три тысячи пеших дейлемитов одних на почти втрое превосходившего их по численности противника было бы безумием, а использовать вместе с кызылбашами вряд ли оправдано. Являясь главной силой такого удара, они при любом его исходе понесли бы самые большие потери, а это никак не входило в планы Эль-мерзебана.

Самым опасным противником Мохаммеда были не русы, явившиеся в Бердаа за добычей и рано или поздно покинувшие бы его, а заканчивавший подготовку к походу на Арран Абу-Абд-ул-Лах-Хусейн, собиравшийся вместе с двоюродным братцем Наиром обосноваться здесь навсегда. Вот против кого ему вскоре понадобятся верные храбрецы-дейлемиты, поэтому он должен беречь их, а не бросать первыми под мечи русов и викингов в мало что значившем для судьбы Аррана и самого Мохаммеда сражении. Пусть битву начинают кызылбаши, их наступление покажет, насколько серьёзно противник намерен сегодня сражаться, и в зависимости от этого Эль-мерзебан примет окончательный план боя. Может, ему удастся избавить Бердаа от воинственных пришельцев, заплатив за это кровью кызылбашей и прочего кавказского сброда и не потеряв ни одного дейлемита.

Кызылбаши надвигались на русов шестью плотными неровными рядами, прикрыв груди небольшими круглыми щитами и выставив перед собой длинные копья с конскими хвостами у наконечников. Все они были в кольчугах или железных пластинчатых доспехах, каждый имел на поясе для ближнего боя меч или саблю. Считая себя самыми правоверными среди всех мусульман, кызылбаши в мирное время носили на головах белые чалмы с нашитыми на них по числу мусульманских имамов двенадцатью красными полосами. Сейчас шлем каждого из них был обвязан куском белой материи с приколотыми к ней с одного конца двенадцатью красными лоскутками, которые под порывами ветра забавно вились вокруг их голов.

Когда первый отряд кызылбашей приблизился к русам на пять сотен шагов, в наступление двинулись ещё два их отряда по две тысячи воинов. Они шли слева и справа от своего головного отряда, направив удары на стоявших уступом викингов и боевой строй сведённых воедино русов и варягов. Их целью было сковать эти два отряда, вздумай они прийти на помощь своим главным силам. За кызылбашами мелкой рысью потрусила тысяча конных дейлемитов, готовых оказать им поддержку в случае нападения вражеской конницы, опасно нависшей над левым флангом кызылбашей.

Расстояние между передовыми отрядами русов и кызылбашей сокращалось, и, когда оно не стало превышать трёх сотен шагов, русы по сигналу боевой трубы вскинули щиты, направили вперёд копья и мерным шагов двинулись навстречу кызылбашам. Главный воевода русов Олег решил не защищаться, а напасть сам? Зачем? Чтобы никто после ухода русов из Бердаа не смог упрекнуть его, что он не проявил в битве должной активности и потому не добился победы? Если дело обстоит именно так, ничего страшного не случится, если русы и кызылбаши, как драчливые петухи, станут попеременно наступать друг на друга, чтобы в конце концов ни с чем возвратиться на исходные рубежи. А вдруг главный воевода русов вздумал всерьёз биться с кызылбашами и сражаться с Эль-мерзебаном по-настоящему?

Расстояние между противниками сократилось ещё на сотню шагов, и Мохаммед получил ответ на свой вопрос. От опытного глаза старого воина не ускользнуло то, как русы начали увеличивать расстояние между собой в рядах и прекратили это делать, когда оказались друг от друга на длину руки с мечом или секирой. По опыту сражения у Узкого ущелья Эль-мерзебан знал, что обороняющиеся русы стоят почти плечом к плечу, сдвинув стеной щиты и надеясь в трудную минуту на мгновенную помощь находящегося рядом товарища. Зато в рукопашном бою при рассыпавшемся боевом порядке, сражаясь в одиночку или группой в два-три человека, они, мастерски владея длинными мечами и тяжёлыми секирами, крушат всё вокруг себя, и горе оказавшемуся в пределах досягаемости их оружия — врагу и даже случайно подвернувшемуся под руку своему дружиннику.

Значит, главный воевода русов Олег вывел войско за стены города не защищаться, а напасть на врага! А раз так, в свой ударный отряд он отобрал лучших воинов, а в первых рядах сосредоточил лучших из лучших! Такого удара в сражении у Узкого ущелья не выдержали даже дейлемиты, не знавшие поражений ни в Персии, ни под Дербентом, ни в Малой Азии! Разве отразят его кызылбаши, если один рус стоит десяти из них? Тогда почему они продолжают, как стадо баранов, шагать навстречу своей гибели? Ведь из-за изменившейся обстановки им нужно остановиться и, выровняв и уплотнив ряды, подготовиться к отражению удара противника. Или военачальники кызылбашей, ни разу не встречавшиеся с русами в бою, надеются на свой перевес сил и помощь Аллаха и дюжины имамов, которые не позволят осквернить красные ленточки на их шлемах прикосновением оружия неверных? О глупые бараньи головы! Вы вполне заслужили то, что сейчас случится!

Но вот и кызылбаши почувствовали угрозу, однако лишь сомкнули теснее ряды, сократили расстояние между шеренгами, подняли выше щиты и взяли удобнее копья. Они вели себя так, словно им предстояло сразиться с равным по силам противником, когда главную роль будет играть их численное превосходство. Жаль, что многим из них не суждено познать меру собственной глупости, поскольку расплатой за неё будет смерть.

Когда передние ряды сблизившихся врагов стали разделять полтора-два десятка шагов, Мохаммед затаил дыхание и подался в седле вперёд. Сейчас он узнает, чего ждать от сегодняшнего сражения! Случившееся подтвердило самые мрачные его предчувствия. С устрашающим боевым кличем два первых ряда русов устремились вперёд и в мгновение ока смели противостоящих им в переднем ряду кызылбашей, оказавшихся беззащитными перед их копьями. Небольшие лёгкие щиты кызылбашей, такие удобные в сабельных конных схватках и в боях на узких горных тропах, в теснинах и ущельях, на лесистых склонах были слабой защитой против сильных и точных ударов многоопытных бывалых воинов. Кызылбаши, державшие щиты близко к телу, оказались пронзены вместе с ними, те, что успели выбросить их навстречу копьям, силой ударов были свалены с ног и добиты на земле. А русы уже с мечами и секирами в руках врубились в ряды уцелевших кызылбашей. Сражение только началось, а строй красноголовых воинов в нескольких местах был прорван на всю глубину, и русы начали появляться позади них.

Отряды кызылбашей, наступавшие слева и справа за своими главными силами, ускорили движение, желая прийти на помощь подвергшимся удару русов товарищам. Но не тут-то было! Над полем боя вновь раздались звуки боевой трубы русов, и оба их стоявших доселе в бездействии пеших отряда тоже направились в сражение. Быстрым шагом они двинулись наперерез подкреплениям кызылбашей, и те были вынуждены остановиться. Вступи они в уже развернувшуюся битву, отряды противника могли беспрепятственно зайти с флангов в тыл сражавшимся кызылбашам и ударить им в спины, заодно отрезав от оставшихся в распоряжении Эль-мерзебана резервов — конницы и пеших дейлемитов.

На сей раз у военачальников кызылбашей хватило ума не продолжать своё наступление, а прекратить его и подготовиться к обороне от приближавшегося противника. Однако и тот поступил иначе, чем его предшественники-русы: последние ряды обоих отрядов остановились, а наступление продолжили лишь передние. Военачальники русов и викингов по достоинству оценили своих и чужих воинов: два кызылбаша в обороне стоили одного руса или викинга в наступлении! Начавшийся вскоре бой подтвердил справедливость их оценки. Из первых рядов обоих отрядов противника, когда они сблизились с кызылбашами, вырвались вперёд ударные клинья копьеносцев и мечников, которые смогли пробиться в глубину боевого порядка кызылбашей. После непродолжительного боя в полуокружении они возвратились на свои прежние места. Пробитые ими в шеренгах красноголовых воинов бреши тут же заполнили кызылбаши из задних рядов, после чего незамедлительно последовал новый удар вражеских клиньев. Две тысячи русов и викингов отвлекали на себя четыре тысячи кызылбашей, позволив главному воеводе Олегу иметь в резерве две тысячи пеших дружинников!

   — Эль-мерзебан, кызылбаши отступают, — раздался над ухом почтительный голос военачальника дейлемитов Бахтияра.

   — Отступают? — встрепенулся Мохаммед, увлёкшийся наблюдением за схваткой между своими и вражескими подкреплениями и переставший следить за сражением главных сил. — Ты хотел сказать, что они бегут?

Красноголовые воины действительно не отступали, а попросту удирали с поля боя. Отрезанные друг от друга, атакуемые с разных сторон вклинившимися в их боевые порядки русами, лишённые манёвра в глубину из-за пробившихся им в тыл врагов и скученные на крошечном пространстве, что позволяло неприятельским лучникам и самострельщикам их легко поражать, кызылбаши несли огромные потери и в конце концов не выдержали всевозрастающего напряжения боя. Русы не преследовали бегущих, а усилили натиск на продолжавших сражаться, и вскоре добились того, чего хотели, — поначалу немногочисленные группы беглецов превратились в огромные толпы покидающих битву кызылбашей. Чтобы их пример не стал заразительным для тех, кто ещё участвовал в сражении, необходимо было принимать срочные решительные меры.

Однако главный воевода русов опередил Мохаммеда. Шум сражения нарушил звук трубы, и полторы тысячи конных аланов и лазгов с пронзительным воем, свистом, гиком помчались на тысячу всадников-дейлемитов, которые в кратчайший срок могли бы помочь оказавшимся на грани разгрома кызылбашам. По пути четыре сотни аланов и лазгов отделились от отряда и устремились на оборонявшихся против викингов кызылбашей, норовя обогнуть их с флангов и нанести удар с тыла. Задние ряды кызылбашей, не участвовавшие непосредственно в бою, а служившие резервом для замены убитых и раненых товарищей, идущих впереди, развернулись лицом к вражеской коннице и начали перестраиваться для отражения её удара.

И тут тысяча викингов, перед этим отказавшаяся от нападения на кызылбашей и оставшаяся в резерве главного воеводы русов, тронулась с места, двинулась на врага. Почти одновременно с этим обе конные лавины — дейлемиты и аланы с лазгами — столкнулись, и место начавшейся сечи исчезло в клубах густой пыли. Потеряв надежду на поддержку своей кавалерии, оказавшись под угрозой удара неприятельской конницы с тыла и свежей тысячи пехоты с фронта, кызылбаши не стали искушать судьбу и обратились в бегство. Аланы и лазги начали их преследование, а викинги, соединившись в один отряд, выстроились рядами и замерли на месте.

Крайне неприятные для Мохаммеда события произошли и там, где с двумя тысячами кызылбашей сражалась половина русско-варяжского отряда. Едва аланы и лазги поскакали на врага, тысяча не принимавших участия в бою дружинников тоже двинулась в наступление, но не в лоб кызылбашам, а обходя их стороной, чтобы ударить в спину. Не дожидаясь, когда окажутся между молотом и наковальней, красноголовые воины попытались в порядке отступить, но при постоянно следующих ударах противника в лоб сделать это было не так просто. Когда же два ударных вражеских клина врубились в их боевые порядки и, вопреки своему обыкновению, после короткого боя не отступили, а принялись расширять просеки, стремясь расчленить боевой строй кызылбашей, у них появились первые беглецы. А свежая тысяча дружинников уже обошла место боя и, убыстряя шаг, заходила в тыл кызылбашам. И тогда задние их ряды, которым предстояло подвергнуться удару обходного отряда, первыми бросились наутёк, а за ними последовали все имевшие такую возможность. Остались те, кто непосредственно участвовал в бою и кому показать спину врагу, находившемуся от него на расстоянии длины копья или меча, было равносильно немедленной гибели. С ними было покончено в несколько мгновений, и обе части русско-варяжского отряда, став опять единым целым, застыли, как и отряд викингов, в ровных рядах.

Поражение и бегство своих резервных отрядов, невозможность конницы, связанной боем с аланами и лазгами, оказать им поддержку удручающе подействовало на продолжавших ещё сражаться кызылбашей главного отряда. Когда же справа и слева от них вместо своих двухтысячных отрядов появились вражеские, готовые в любой миг обрушиться на них с двух сторон, уцелевшие кызылбаши начали поспешное беспорядочное отступление, превратившееся вскоре в повальное бегство. Часть разгорячённых боем русов начала их преследовать, однако большинство предпочло сменить мечи и секиры на луки и самострелы, и тысячи стрел понеслись вдогонку беглецам, валя их сотнями на землю.

Боевая труба русов снова подала голос, и оба вражеских пеших отряда — викингов и сводный — тронулись с места и взяли направление на каменистую гряду, где находился Мохаммед со свитой. Вслед за ними поскакала и конница русов. Догнав свою пехоту, она уменьшила рысь и продолжила движение между отрядами, став центром боевого строя наступающего противника. Пятьсот тяжеловооружённых всадников и не меньше трёх тысяч отборной пехоты шли в атаку на Эль-мерзебана! А за ними со всех концов поля только что завершившегося боя с кызылбашами собирались и выстраивались в ряды оставшиеся в живых русы. Конные сотни аланов и лазгов, прекратив преследование красноголовых беглецов, занимали место в боевом порядке справа от русов, чтобы в зависимости от обстоятельств иметь возможность оказать помощь и атакующим соратникам, и сражавшимся с конницей дейлемитов единоплеменникам. Удар передового отряда пехоты и всадников были готовы поддержать ещё около трёх тысяч пеших дружинников и четырёх сотен конников!

Мохаммед мог противопоставить им три тысячи пеших дейлемитов, столько же воинов из горных племён, полтысячи конных дейлемитов, а в крайнем случае ещё пять сотен всадников, что сейчас охраняли его. Силы были примерно одинаковы с теми, которыми располагал главный воевода русов Олег. Но как лучше использовать их: двинуть на противника и сойтись с ним во встречном бою или встать в оборону? Наверное, благоразумнее будет второе — при равенстве сил ему вряд ли удастся победить русов, встречный бой может преподнести любые неожиданности, зато обороняться он сможет хоть до наступления темноты, после чего разойдётся с противником на исходные позиции. Если ему сегодня не суждено одержать победу, то пусть в сражении не будет проигравших.

   — Бахтияр, я решил больше не наступать на русов, — произнёс Мохаммед, повернувшись к военачальнику дейлемитов. — Пусть теперь они атакуют нас, и дейлемиты покажут им, что такое настоящие воины Аллаха. Ты почему-то хмуришься? Наверное, наши воины не желают защищаться, а хотят сами напасть на врага? Ты недавно был у них и знаешь, о чём они думают. Я угадал их мысли?

   — Нет, Эль-мерзебан, — ответил Бахтияр, отводя глаза в сторону. — Дейлемиты не хотят ни обороняться, ни нападать, они рассчитывают на твой ум, боевой опыт и ждут другого твоего приказа.

   — Другого? Какого? Уж не... — Мохаммед внимательно посмотрел на Бахтияра, криво усмехнулся. — Эти трусы хотят уступить поле битвы противнику до захода солнца? Но они понимают, что этим я признаю своё поражение?

   — Они понимают другое — им не победить русов в атаке и не устоять против них в обороне. Среди дейлемитов есть те, кто побывал в сражении у Узкого ущелья и на собственном опыте знает, что с такими воинами, как русы и викинги, им ещё не приходилось на Кавказе сражаться. Те, кто пока не испробовал русских мечей, только что видели разгром кызылбашей, которые слывут неплохими воинами, и не желают повторить их участь. Твои верные дейлемиты, Эль-мерзебан, считают, что, если сегодня боевое счастье не на нашей стороне, незачем гневить Аллаха и поступать наперекор его воле. Дейлемиты готовы умереть за тебя, однако своей смертью хотели бы принести тебе победу, а не сложить головы в уже проигранном сражении.

Прежде чем стать Эль-мерзебаном, Мохаммед много лет командовал дейлемитами и понимал, что значит их желание принести своему полководцу победу в будущем сражении, а не в сегодняшнем. Говоря обычным языком, они отказывались идти в бой! Нет, они не бунтовали, не выдвигали никаких требований, не требовали смены начальников — они просто не хотели умирать в сражении, которое, по их мнению, было проиграно, а их участие в нём ничего уже не могло изменить. Противиться их желанию было бы бессмысленно — воины, не верящие в свою победу, никогда не победят, даже если для этого у них будут все условия. Мохаммеду оставалось одно — прекратить сражение и отступить, чтобы через некоторое время с новым войском возвратиться в долину Бердаа и вновь сразиться с русами, если они к его приходу сами не покинут города. Но прежде чем уйти из долины, ему необходимо стать хозяином сокровищ, с которыми он был вынужден расстаться после поражения у Узкого ущелья.

— Бахтияр, наши с тобой воины не хотят сегодня воевать, — спокойно сказал Мохаммед. — Что ж, пусть отдохнут. Возможно, это поможет им избавиться от страха, который охватывает их при одном виде русов. Займись отступлением войска в горы. А я постараюсь как можно быстрее напомнить дейлемитам о высказанном ими желании умереть за меня в победоносном сражении.


Хозрой нисколько не сомневался, что в сегодняшней битве победят русы. Значительное численное преимущество Эль-мерзебана в воинах он не принимал в расчёт. Пять тысяч дейлемитов, которые могли бы сражаться с русами и викингами на равных, он вряд ли осмелится ввести в бой без крайней на то нужды. Они его единственная надежда в скорой борьбе с войсками Аду-Абд-ул-Лах-Хусейна. А кызылбаши и бойцы из горных племён были обычными наёмниками, мечтающими не столько о победе Мохаммеда, сколько о наживе и сохранении собственной жизни.

И не угрожай Аррану владыка Мосула и Джезирэ Насир-эд-Доуле, Хозрой был бы только рад поражению Эль-мерзебана: чем дольше русы и халифат будут воевать друг с другом, тем длительнее будет мир у границ Хазарии. Однако стремление Насира захватить Арран заставило Хозроя рассуждать по-другому: считая Насира более опасным врагом, чем пришлые русы, Эль-мерзебан направит основные силы на борьбу с ним, а полученная передышка позволит русам укрепиться в долине Бердаа и, значит, на Кавказе и Хвалынском море, что никак не входило в планы Хазарии. Поэтому Хозрою нужно было помочь Эль-мерзебану покончить с русами прежде, чем ему придётся защищать свои владения от войск Хусейна. Кое-что для этого он уже сделал и сегодня проверит, начало ли оно приносить результаты.

Вот почему он сидел сейчас в доме одного из своих друзей в Бердаа и наблюдал в окно за крепостными воротами, через которые недавно дружинники главного воеводы Олега вышли за стены города навстречу войскам Эль-мерзебана.

Вскоре в открытые, но охраняемые многочисленной стражей ворота вслед за дружинниками потянулся всевозможный люд: любители поглазеть на сражение, продавцы снеди, фруктов, разбавленного холодной родниковой водой кислого вина, хорошо утоляющего жажду. Постепенно число покидавших город жителей увеличивалось, большинство их составляли мужчины, по одежде и поведению напоминавшие тех, что за неимением своего угла и постоянного заработка круглые сутки проводили на городских рынках, улицах, всевозможных притонах, добывая себе пропитание милостыней, воровством, сводничеством и прочими презираемыми порядочными людьми способами. Было видно, что многие из них навеселе, а те, что, судя по чалмам, являлись мусульманами, которым запрещалось Кораном пить вино, были также необычайно возбуждены, наверное, от употребления дурманящего зелья, обильно произраставшего в долине и на склонах окрестных гор. Если не считать этого отребья[75] и торговцев, добропорядочных жителей Бердаа, желавших насладиться видом сражения, было крайне мало.

Хозрой довольно улыбнулся — его деньги, отданные верным людям на подкуп городской черни, не оказались затраченными зря: за стенами Бердаа в тылу русов и викингов скопилось не меньше трёх-четырёх тысяч оборванцев, разгорячённых вином, дурманящим зельем и собственными воинственными воплями. Конечно, человека его ума и положения не красит ведение дел с подобными человеческими отбросами, но что делать, если других людей для достижения его целей найти невозможно? Ну какой здравомыслящий человек, имеющий семью и возможность мало-мальски сносно жить, выступит против русов, не притесняющих жителей и не нарушивших нормальной жизни города? Зато чернь, какому богу она ни поклонялась бы, готова за горсть диргемов на что угодно, а если её вдобавок подогреть вином или дурманящим зельем, она, не задумываясь, растопчет собственных родителей. Хозрой понимал, что даже самое многочисленное выступление черни не принесёт ощутимого вреда русам, и надеялся на другое. Вынужденные подавить нападение городских низов и принять меры для недопущения их в дальнейшем, русы неминуемо нарушат спокойную доселе жизнь других обитателей Бердаа. А это увеличит число их недоброжелателей и скажется не в лучшую сторону на пребывании русов в городе.

Первый посланец-оборвыш лет десяти — одиннадцати появился во дворе дома почти одновременно с тем, как через крепостные ворота стали вносить в город раненых русов и викингов. Он пробыл в доме несколько минут, и сразу после его ухода в комнату к Хозрою вошёл хозяин.

   — Русы напали на нефатских кызылбашей, — сообщил он и хитро улыбнулся. — Говорят, что горожане осыпают русов и викингов бранью и советуют им убираться домой, пока они живы. Те пока молчат и не обращают на них внимания.

Через некоторое время прибыл второй гонец лет восьми-девяти, такой же оборванный и чумазый, как и его предшественник. Переданное хозяином дома его сообщение звучало так:

   — К недовольным русами горожанам присоединились пастухи из окрестных горных селений. Они вместе оскорбляют русов и викингов и уже начали избивать торгующих с ними продавцов еды и водоносов. Начальники русов призывают горожан и пастухов утихомириться и разойтись по домам.

Весть, доставленная третьим босоногим гонцом, была ещё приятней.

   — Горожане и пастухи стали забрасывать русов и викингов камнями и палками, ранив нескольких из них. Воевода Свенельд лично предупредил горожан, что, если они не прекратят бесчинства, он прикажет применить против них оружие.

Следующего посланца Хозрой ждал с нетерпением. Неужели Свенельд сделает то, чего он добивался, — пустив в ход против черни оружие, разрушит тот хрупкий мир, что существовал до сегодняшнего дня между жителями Бердаа и обосновавшимися в нём завоевателями? Доставленное известие не оправдало его надежд.

   — Жители не вняли словам воеводы и продолжали бросать в русов камни и палки. Это заставило Свенельда выполнить свою угрозу, и сейчас русы и викинги загоняют бесчинствующие толпы в город... правда, только древками копий и ударами мечей плашмя. Тем не менее несколько десятков жителей сильно изувечены или избиты до бесчувствия. С минуты на минуту пребывающие за стенами хлынут в ворота.

Действительно, вскоре в крепостные ворота начал вливаться поток горожан, многие из которых вели под руки или тащили на себе окровавленных, зачастую находившихся без сознания товарищей. Некоторое время Хозрой мрачно наблюдал за ними, затем недовольно посмотрел на хозяина дома:

   — Я заплатил кучу диргемов не за детскую потасовку между городской чернью и русами, меня не устраивают полученные в результате её синяки и несколько поломанных костей. Мне нужно много крови и трупы, причём обязательно со стороны русов и викингов. За сегодняшнее столкновение между завоевателями и жителями должен ответить весь город, а не его отребье. Понял меня? Если да, у тебя есть время наверстать упущенное.

   — Я понял тебя и исправлю ошибку.

В окно Хозрой видел, как хозяин дома появился у крепостных ворот, начал останавливать некоторых из входивших в город мужчин, что-то нашёптывал им. С его прибытием беспорядочные прежде толпы стали действовать осознанно, в них появились вожаки, которые принялись разводить жителей по прилегающим к воротам улочкам.

В освободившихся от горожан воротах появились несколько носилок с тяжелоранеными. Нёсшие их русичи и викинги направились в переулок, где в одном из больших каменных домов раненых осматривали знахари, оказывали им необходимую помощь и накладывали на раны повязки. Стоило нёсшим носилки дружинникам очутиться в переулке, как они были вынуждены остановиться — путь им преградила большая толпа возбуждённых горожан с камнями и палками в руках, а из соседней улицы выплеснулась другая такая же толпа, отрезавшая им дорогу назад к воротам.

Почувствовав неладное, дружинники опустили носилки на землю, один из русичей шагнул навстречу приблизившейся почти вплотную толпе, останавливая её, поднял руку. Наверное, он хотел что-то сказать, но не успел: в него полетели камни и палки, и толпа, вооружённая дрекольем и ножами, бросилась вперёд. Воинственные крики раздались и позади русов и викингов — это на них ринулась вторая толпа. Носилок было пять, каждые несли по двое дружинников. Все они тоже были ранены, однако не столь тяжело, чтобы не передвигаться самостоятельно. Поскольку руки у них были заняты носилками, все были без копий и щитов, лишь на поясах висели мечи. Лишённые возможности где-либо укрыться от камней либо защититься от них, дружинники моментально оказались сбиты с ног градом направленных им в головы увесистых булыжников, и толпа с восторженным рёвом бросилась добивать их и лежащих на носилках тяжелораненых.

Только одному из русов удалось избежать этой участи. В шлеме, сбитом камнями набок, с залитым кровью лицом он успел отскочить к высокому каменному забору и выхватить из ножен длинный двуручный меч. Когда часть толпы, не могущая протолкнуться к поверженным на землю дружинникам, ринулась на него, рус метнулся ей навстречу и, занеся над головой меч, нанёс по её передним рядам страшный удар. Толпа с воем отхлынула, оставив на земле с полдесятка неподвижных тел и унося вдвое больше орущих раненых с рассечёнными плечами, распоротыми животами, отрубленными руками. Отпрыгнув назад к изгороди, прикрывавшей его с тылу, рус вновь занёс обеими руками над головой меч, однако напасть на него снова смельчаков не нашлось. Зато в него полетели камни и палки, а несколько человек с ножами и дрекольем начали подкрадываться к нему с боков. Не желая оказаться забитым камнями, рус сам бросился на толпу и успел дважды описать перед собой мечом полукружия, каждое из которых сопровождалось диким рёвом, воплями боли и проклятиями. Получив сзади удар кованой оглоблей по голове, рус упал, и толпа с торжествующими возгласами сомкнулась над ним.

— Ты этого хотел? — прозвучал за спиной голос возвратившегося хозяина дома. — Как видишь, столкновение русов с горожанами завершилось не синяками и сломанными костями, а кровью и трупами с обеих сторон.

   — Столкновение должно этим не завершиться, а начаться, — назидательно изрёк Хозрой, отворачиваясь от окна. — А завершиться оно должно ещё большей кровью и числом мёртвых тел. Надеюсь, ты принял меры к этому?

   — Конечно. Посмотри в окно. Толпа собирается громить дом, где русы и викинги размещают своих раненых. Думаю, им не поздоровится точно так, как находившимся на носилках.

Хозрой взглянул в окно. Обе толпы, соединившись, направились по переулку к дому с ранеными, оглашая воздух воинственными криками и потрясая над головами камнями и дрекольем. Лишь тройка вконец обезумевших от ярости оборванцев, выворотив из основания каменной изгороди тяжеленный валун, раз за разом поднимала и опускала его на труп защищавшегося руса, превращая его в кровавое месиво.

Однако события в переулке не остались незамеченными воротной стражей, догадалась она и о цели, с которой беснующаяся толпа двинулась к дому с ранеными. Из полусотни дружинников, охранявших ворота, возле них осталось не больше десятка, а их товарищи начали преследовать толпу, засыпая её на ходу стрелами, из которых каждая находила цель. Расстреливаемая толпа замедлила движение, принялась топтаться на месте. Стрелы полетели ещё чаще, и тогда наиболее благоразумная часть толпы ринулась через изгороди в сады и исчезла в них, а оставшаяся часть развернулась к дружинникам и ответила им тучей камней и палок.

Раненые были спасены, но схватки дружинников с толпой было не миновать, и вряд ли она могла обойтись без жертв с обеих сторон. Если присовокупить их к уже понесённым жертвам, русы и викинги, непреложным законом которых была месть за своих погибших товарищей, наверняка примут соответствующие ответные меры к жителям города. Значит, Хозрою у ворот крепости делать больше нечего и можно приступить к иным, не менее важным делам. Сегодня русы и викинги повторно разбили Эль-мерзебана, что усилило их власть не только в Бердаа, но и во всём Арране. Пора начинать ослаблять победителей, подготавливая князя Цагола и воеводу Латипа к мысли, что их присутствие более необходимо на родине, чем в чужом Бердаа.

   — Постарайся стравливать русов и викингов с толпой как можно дольше, — приказал Хозрой хозяину дома. — А я вынужден покинуть тебя и заняться другими делами.

Свенельд не принимал участия в споре. Зачем рвать голос и что-то доказывать, если главный воевода уже принял своё решение и слушает участников совета ради соблюдения приличий? Ему важно не то, что произошло вначале за крепостными стенами в тылу его войска, а затем в городе близ ворот, а то, каким образом он, несмотря на случившееся, сможет сохранить мир между своими воинами и горожанами. Чтобы крепко и надолго закрепиться в Арране и успешно противостоять Эль-мерзебану, ему необходимо, чтобы население долины, и прежде всего жители Бердаа были его союзниками, а не врагами, и последнее обязательно произойдёт, поступи он так, как предлагает ему большинство участников совета. Но Олег, втайне мечтавший превратить Арран в русскую кавказскую Тмутаракань и стать её воеводой-наместником, уже рассматривает окрестное население как своих завтрашних подданных и желает прослыть среди них не грабителем и убийцей, а справедливым и заботливым правителем.

Зачем ему мешать? Сопротивление или повиновение власти пришельцев будет зависеть не столько от добрых или злых поступков Олега, а от его побед или поражений в войне с халифатом. Победи сегодня Эль-мерзебан, и силы мятежной городской черни значительно возросли бы за счёт вполне приличных жителей, желающих этим засвидетельствовать свою верность Багдаду. Но поскольку Мохаммед потерпел поражение, выступление черни не поддержали другие слои населения Бердаа, и она, потеряв больше трёхсот человек изрубленными и перебитыми стрелами, рассеялась по городским трущобам. Конечно, у Свенельда есть собственные задумки, как следовало бы поступить с многочисленным и далеко не бедным населением Бердаа. Но они по уже упоминавшейся причине не будут одобрены главным воеводой, а посему о них лучше покуда помолчать, покуда, ибо кто, кроме Неба, знает, как развернутся события завтра и чьё слово в судьбе жителей Аррана станет решающим?

   — Взбунтовавшаяся чернь убила шестерых моих викингов, из них двух заслуженных гирдманов, — громко звучал голос ярла Эрика. — Она растерзала трупы так, что их пришлось собирать в священную погребальную ладью по кускам. Жители города должны заплатить за мятеж своей кровью или принести нам за погибших большой выкуп.

   — На чернь нужно устроить облаву, как на зимних волков, и перевешать пойманных на площадях, — заявил воевода Латип. — Она должна обходить наших воинов стороной, боясь даже взглянуть на них. Если мы не накажем бунтовщиков, нам скоро станет небезопасно появляться на улицах.

   — Чернь не заслуживает того, чтобы мы уделяли ей внимание, — сказал князь Цагол. — Её необходимо уничтожать на месте там, где она встретится. Я так и велю поступать своим воинам, когда они ночью или рано утром будут возвращаться из питейных заведений либо из домов с доступными всем желающим женщинами.

Русские воеводы молчали, понимая, что цели похода в Арран у Руси и её союзников неодинаковы, а потому различно и их отношение к местному населению. Наконец Олегу наскучило слушать ярла и предводителей аланов и лазгов, и он взял слово.

   — Други-воеводы, — заговорил он, — я вместе с вами скорблю о подло убитых городской чернью наших воинах. Но давайте подумаем, по чьей указке и зачем она это свершила, заплатив за гибель двух десятков наших дружинников тремя сотнями своих трупов и куда большим числом раненых. Зачем ей это было нужно? Одно дело — нападение для завладения чужими деньгами либо иным добром и совсем другое — лезть под стрелы и мечи, заранее зная, что поживы не предвидится. Значит, свара голодранцев с нашими воинами была нужна не им, а кому-то другому, пожелавшему остаться в стороне. Кому? Дружинникам удалось захватить нескольких нападавших, и те признались, что получили за участие в беспорядках деньги и по кувшину вина или пригоршне зелья-дурмана. Некто желает поссорить нас с жителями, стремясь, чтобы нашим недругом был не только Эль-мерзебан за стенами Бердаа, но и горожане, опасаясь мятежа которых мы будем вынуждены постоянно держать в городе значительную часть войска, а это будет хорошим подарком Мохаммеду. Но неужто нам лучше иметь вместо одного врага двух?

Олег прервал речь, обвёл взглядом присутствующих, видимо надеясь, что кто-то пожелает ответить на его вопрос. Но те безмолвствовали, и он продолжил:

   — Как понимаю, превращать население долины Бердаа в своих врагов не намерен никто. Я не обмолвился, ибо жители всего Аррана судят о нас по тому, как мы относимся к обитателям их стольного града, из-за казней они будут опасаться за собственные жизни. Согласен, что надобно принять меры для предотвращения мятежей, однако я намерен сделать это без излишней крови и опасной для нас вражды с жителями. Кому мы неугодны и кто не желает пребывать с нами в Бердаа — пусть беспрепятственно покинет город со всем своим имуществом. Но ежели кто из оставшихся поднимет на нас руку, он будет казнён без всякой жалости. Завтра биричи[76] оповестят о моём решении город, и, ежели через трое суток после этого в нём произойдёт нечто подобное сегодняшнему мятежу, судьбу его жителей станете решать уже вы, а я соглашусь с вашим приговором, каким бы суровым он ни оказался. Теперь, други, можете расходиться и почивать — минувший день был не из лёгких. А ты, воевода Свенельд, задержись.

Разговор Олег начал не сразу. Опустив голову, он, задумавшись, некоторое время сидел неподвижно, затем вскинул глаза на Свенельда, устало сказал:

— Знаю, ты тоже недоволен моим решением. Знаю, и что ты хотел бы — чтобы за всех наших убитых и раненых мятежниками город заплатил огромный выкуп, то, что у себя на Руси мы зовём «дикой вирой»[77]. Но как бы ни была велика вира[78], она вся уйдёт у нас сквозь пальцы. Её заплатит не поднявшая мятеж безденежная чернь[79], а состоятельные горожане, в основном купцы и торговцы, и, чтобы возвратить потерянное, они тут же поднимут цены на товары, в первую очередь на съестные припасы. Получить виру было бы выгодным делом, если бы мы вскоре оставляли город, но поскольку нам суждено находиться в нём до тех пор, покуда великий князь не велит покинуть его, нам любой ценой необходим мир с окрестными жителями. Ведь мы воюем не с Эль-мерзебаном Мохаммедом, а со всем Багдадским халифатом. Даже ежели нам сегодня удалось бы наголову разбить Эль-мерзебана, вместо него под стенами Бердаа через некоторое время появился бы его нынешний враг — соперник Абу-Абд-ул-Лах-Хусейн, брат владыки Мосула и Джезирэ, который стал бы уже нашим противником. Если мы настроим против себя городских торговцев и земледельцев долины, они перестанут снабжать нас в нужном количестве продовольствием, и нам придётся либо в несколько раз дороже, чем сейчас, платить за него перекупщикам-барышникам, либо совершать за ним набеги в соседние горные селения и платить за припасы кровью. Мне очень жаль, воевода, ежели ты до сей поры не понял этого.

   — Ты ошибаешься, главный воевода, — возразил Свенельд, — я это давно уразумел. Наше войско могут покинуть сегодняшние союзники, великий князь может сменить нынешних воевод и тысяцких, а нам с тобою придётся находиться в Бердаа до конца... покуда халифат не обломает о нас зубы и не оставит в покое, либо покуда мы не сложим здесь головы. И ежели нам не суждено превратить арранцев и жителей Бердаа в своих союзников или друзей, то уж никак не позволительно делать из них врагов.

   — Рад это слышать. Поэтому прекратим разговор о мятеже и каре горожанам за него и поговорим о другом. Сколько дружинников мы потеряли в сегодняшнем сражении?

   — Убитыми около семисот, из них три сотни аланов и лазгов. Ещё две сотни русичей и викингов тяжело ранены и не смогут в ближайшее время участвовать в боях даже лучниками. Но в течение седмицы[80] в боевой строй возвратятся пять-шесть десятков дружинников, что были легко ранены в битве у Узкого ущелья. Недруг потерял много больше: одних кызылбашей легло более пяти тысяч, зарублено две сотни конных дейлемитов, а сколько раненых врагов унесено с поля боя и разбежалось по лесам и горам, вестимо одному Небу.

   — Какое нам дело до потерь Эль-мерзебана — к нему уже завтра начнут подходить подкрепления, к тому же он полностью сохранил дейлемитов, костяк своего войска. А вот нам о пополнении своего воинства подумать самый раз — с неполными десятью тысячами дружинников сражаться снова с Мохаммедом, а потом, возможно, с Хусейном нам может оказаться не под силу. Завтра я отправляю к великому князю двух гонцов с просьбой, чтобы он срочно слал нам подмогу. Гонцы покинут город с попутными купеческими караванами под личиной торговых людей, и ежели с одним из них что случится, остаётся надежда на другого. Однако путь на Русь неблизок и опасен, и было бы неплохо, если бы помимо моих гонцов туда отправился ещё кто-либо, более сподручный для подобных тайных дел и хорошо знающий кавказские наречья и нравы. Тебе сейчас приходится встречаться со многими горожанами, нет ли у тебя на примете такого человека?

   — Есть — сотник Глеб. Его хорошо знает воевода Микула, кое в чём он смог помочь и мне, — осторожно ответил Свенельд.

   — Атаман Глеб? Я тоже знаком с ним. Хотя я не особливо доверяю чужеземцам и иноверцам, но начальник Глеба, атаман Казак — давний побратим воеводы Микулы, потому Глеб вынужден честно служить нам. Он неплох был, когда мы готовились к сражению у Узкого ущелья, его соглядатаи постоянно доносили мне о численности войск Эль-мерзебана вплоть до сегодняшней битвы и не ошиблись в этом ни на сотню воинов. Они смогли даже точно определить боевой дух в каждой части вражьего войска — у дейлемитов, кызылбашей, ополченцев горских племён. Наилучшие отношения у Глеба с Микулой, но если ты сможешь найти с ним общий язык — действуй немедля, поскольку Микула с конницей преследует разбитого Мохаммеда и возвратится в Бердаа в лучшем случае завтра к полудню. А нам времени терять никак нельзя.

Свенельда с Глебом связывали отношения, о которых ни в коем случае не должны были догадаться посторонние, в том числе и главный воевода, поэтому желательно было вообще не говорить о своей дружбе с атаманом, и Свенельд ответил уклончиво:

   — Я плохо знаком с Глебом, сталкивался с ним лишь по делам города. Однако дело, которое ты ему намерен поручить, ни моё, ни Микулино, а касается всего войска, и он, как умный человек, должен понять, что в его исполнении главное — время, а не то, кто ему о нём сообщит. Ночью атаман обещал быть у меня с сообщением... с вестью, не остались ли где в окрестностях Бердаа неприятельские недобитки, дабы нападать на наши малые отряды в долине и мешать подвозу припасов в город. Я мог бы поговорить с ним заодно и об отправке гонцов на Русь, и атаман, возможно, сделает это раньше, чем ты, главный воевода.

   — Глеб будет сегодня у тебя? Нам повезло — обычно он носится по всему Аррану и редко появляется в городе. Такую возможность упустить нельзя, посему отправляйся на встречу с атаманом, а утром сообщишь, чем она завершилась...

Свенельд не солгал Олегу об ожидаемой встрече с Глебом, конечно, ни словом не обмолвившись об её истинной причине — атаман должен был сообщить ему о результате устроенной ими засады близ мостка через расщелину на дороге к Чёрной речке, где, по предположению Глеба, находился тайник с сокровищами Эль-мерзебана. Атаман, которого Свенельд велел своим стражникам пропускать к нему в любое время дня и ночи, уже поджидал его, удобно развалившись в широком мягком кресле.

   — Ну? — коротко выдохнул Свенельд, впиваясь в лицо атамана нетерпеливым взглядом.

   — Всё случилось так, как мы замышляли, воевода, — спокойно ответил Глеб. — Поздравляю тебя — ты стал одним из богатейших на всём Кавказе и Хвалынском побережье человеком. К сожалению, этими богатствами ты покуда не можешь воспользоваться ни здесь, ни тем более на Руси, куда его ещё предстоит с превеликим трудом доставить. К ещё большему сожалению, всё, что я сказал о тебе, в полной мере относится и ко мне...

   — Ты не о том говоришь, — перебил Глеба Свенельд. — Скажи вначале самое главное — чем нам удалось завладеть и... насколько мы богаты. Все остальные разговоры — потом, потом...

   — Насколько мы богаты? Ты прав, воевода, заявив, что мы стали одними из богатейших людей на Кавказе и Хвалынском побережье, я, по сути, не сказал ни о чём. Слова «богатый» или «бедный», равно как «много» или «мало», ничего сами по себе не значат, их обязательно нужно с чем-либо сравнивать. Ты хорошо знаешь, какую добычу наше войско захватило вначале в Бердаа, затем во всём Арране. Какой части этой добычи хватило бы, чтобы считать себя очень богатым человеком, например, таким, как я только что говорил? Трети? Половины?

   — Мы захватили в одном Бердаа добычу, которая превзошла наши самые смелые ожидания. Если бы Арран был нищим краем, неужто великий князь Руси отправил бы нас сюда, на край земли? Если бы о его стольном граде не говорили, что он самый богатый город Кавказа, разве согласились бы стать нашими союзниками аланы и лазги, владыки которых славятся своей жадностью и сребролюбием? Атаман, ежели нам удалось захватить в расщелине треть того, что нашему войску в одном Бердаа, я буду считать себя богатейшим человеком не только на Кавказе и Хвалынском побережье, а во всём мире. Не томи мою душу, ответствуй быстрее, каким богатством мы с тобой завладели, — взмолился Свенельд.

Глеб громко рассмеялся, поднялся с кресла, подошёл к Свенельду. Положил ему на плечо руку, легонько подтолкнул к креслу, в котором любил сидеть за столом Свенельд.

   — Присаживайся, воевода. Боюсь, что, когда ты услышишь мой ответ, вряд ли устоишь на ногах.

Свенельд, не спуская глаз с Глеба, послушно опустился в кресло, и атаман, заняв место против него, сказал:

   — Воевода, мы с тобой владеем сокровищами, в три раза превышающими всю добычу, захваченную по сей день нашим войском в Бердаа и Арране вместе взятыми. Слышишь, воевода? Отчего ты побледнел и смотришь на меня, словно выброшенная на берег рыба? Тебе плохо? — Глеб с довольным смешком потрогал Свенельда за плечо. — Может, ты не веришь мне? Тогда спустись в дворцовое подземелье и пройди в дальнюю каморку, у дверей в которую сейчас стоят двое стражей-гирдманов с моим приказом не впускать в неё никого, кроме нас с тобой. В каморке семь бочонков с золотыми диргемами и три сундука с цветными каменьями и скатным жемчугом из личных драгоценностей Эль-мерзебана. Это та часть сокровищ, которую я смог доставить в город, разместив под сеном в арбах, на которых привёз в твой дворец казаков и викингов, убитых и раненных в схватке у расщелины с тайником.

Свенельд вскочил с кресла, ударом ноги отшвырнул его в дальний угол комнаты, шагнул к Глебу с поднятыми над головой кулаками.

   — Ты сказал — втрое больше, нежели захваченная нами во всём Арране добыча? Клянусь Небом, я разорву собственными руками всякого, кто только посмеет посягнуть на наши с тобой сокровища! Ты правильно поступил, что часть их доставил ко мне во дворец. Пусть боги будут свидетелями, что, покуда я жив, эти бочонки и сундуки останутся нашими. Ты поручил их охрану двум викингам? Я удвою, нет — утрою их число! А надёжно ли ты укрыл оставшиеся сокровища? Никто не мог выследить наш тайник?

   — Никто, воевода, — успокоил его Глеб. — Я не первый раз прячу сокровища и знаю в этом деле толк, к тому же, поверь, не меньше твоего заинтересован, чтобы о месте их сокрытия знали лишь мы с тобой и тот десяток моих людей и гирдманов, что переносили бочонки и сундучки с горной тропы в облюбованную нами пещеру и потом заваливали в неё вход. Если этим людям мы доверяем, как себе, нам беспокоиться не о чем.

Свенельд метнулся к столу, грохнул о его крышку кулаками.

   — Проклятие! У нас в руках несметные богатства, а мы должны сидеть невесть зачем в Бердаа и ждать, когда город вновь осадит Эль-мерзебан. Пусть мы разобьём его войска ещё раз и два, пять и шесть раз, но в конце концов наши силы попросту иссякнут, и он уничтожит нас. Не он, так пришедший ему на смену полководец или соперник-правитель, изгнавший Мохаммеда из Аррана. Ведь не можем же мы с неполным десятком тысяч дружинников сражаться со всем халифатом?!

   — Об этом я и хотел поговорить с тобой, воевода. Мы с тобой те два человека, которые больше всех не заинтересованы в победе Багдада, ибо она, помимо всего прочего, связанного с поражением своего войска вдалеке от родины, оставляет нас с тобой нищими. Поэтому мы должны предпринять всё, чтобы Бердаа пребывал в наших руках до тех пор, покуда мы либо получим приказ великого князя оставить Арран, либо в силу обстоятельств будем вынуждены сделать это самостоятельно. Главный воевода Олег, конечно, знатный и удачливый военачальник, но одними выигранными сражениями Бердаа не удержать, для этого нужно хоть немного быть властителем и не гнушаться применять меры, к которым главный воевода относится свысока, не желая пачкать руки. Между прочим, что он решил предпринять в связи с беспорядками городской черни?

   — Завтра биричи прокричат на всех городских площадях, что все, кто по какой-либо причине не желает находиться в Бердаа, могут беспрепятственно покинуть его. На это будет дано трое суток. Ежели по истечении сего срока кто-нибудь выступит против нас, он будет безжалостно уничтожен. Главный воевода желает любой ценой сохранить добрые отношения с горожанами, не делая из них врагов. Я его понимаю — чтобы успешно отражать нападения войск Эль-мерзебана за стенами города, надобно иметь в нём надёжный тыл.

   — Главный воевода поступает мудро. Однако вдвое мудрее было, если бы одновременно с выдворением из Бердаа недовольных он велел бы сыскать зачинщиков сегодняшнего мятежа. Именно зачинщиков, а не тех, кто швырял в его воинов камни и палки и растерзал раненых. Среди моих городских друзей есть люди, хорошо знакомые с вожаками местных бродяг и нищих, и от них я узнал, что простым участникам беспорядков было хорошо уплачено и они возникли не сами по себе из-за недовольства горожан русичами, а были заранее подготовлены. Главному воеводе следовало бы выявить и пройтись по всей цепочке зачинщиков, дабы определить верхушку.

Ведь она не остановится только на этих беспорядках, устроенных голодранцами, а предпримет, думаю, ещё что-либо для того, чтобы чинить вред нашим войскам. А слабость наших войск на руку противнику и приближает не только его победы, но и потерю наших с тобой богатств. Не так ли?

   — Так. И ежели главный воевода не считает нужным снисходить до поиска главарей мятежа, этим надобно заняться нам. Мы-то в случае поражения нашего воинства теряем больше всех. Ты это хотел сказать?

   — Не совсем. Нам не надобно вершить за главного воеводу его дел, но следует заранее быть готовыми к новым проискам тайных недоброжелателей нашего войска, дабы в самый краткий срок принять против них ответные меры. Самое сильное и верное оружие в борьбе с любым недругом — это сила и золото. Силы вполне достаточно у главного воеводы, а вот подкуп нужных людей, завладение чужими тайнами и прочие приёмы тайной войны ему не по нраву, хотя они зачастую бывают намного действеннее явной силы и даже победы на поле брани. Ежели к тайной войне не намерен прибегать главный воевода, кто знает, возможно, ею придётся заняться нам с тобой, заботясь одновременно о своём войске и о собственном богатстве.

   — А тайная война — это прежде всего деньги на подкуп нужных людей и получения секретных сведений. Уж не для её ведения ты доставил в подземелья моего дворца бочонки с золотом и сундуки с драгоценностями Эль-мерзебана? — подозрительно посмотрел на Глеба Свенельд.

Тот рассмеялся:

   — Нет, воевода, не для этого. Я, как собака-ищейка, шёл по следу сокровищ не за тем, чтобы тратить его по пустякам. Однако я предусмотрел и возможность того, что судьба заставит нас лишиться малой части богатства, дабы сохранить большую. Среди захваченных бочонков двенадцать оказались с серебряной монетой, и я велел половину из них спрятать вблизи города в глубокой каменной щели и засыпать её мелкими каменьями. Это будет наша общая казна, которую мы сможем использовать в тех крайних случаях, когда под угрозой окажутся наши жизни или сохранность остальных сокровищ. Повторяю — это серебро должно быть истрачено лишь в крайних случаях и только по нашему общему согласию. Ежели ты против этого, я завтра же с посвящёнными в нашу тайну людьми откопаю их и доставлю к тебе во дворец.

   — Я согласен с тобой, атаман. Нам действительно необходимо иметь под руками деньги, которые в случае крайней нужды могли бы стать оружием в тайной войне за сохранение нашего богатства. Теперь расскажи, как тебе удалось с сотней воинов отбить сокровища у трёх сотен конных дейлемитов, а я затем передам поручение главного воеводы, с которым он попросил меня обратиться к тебе.

   — Воевода, ты привык к битвам с ворогом лицом к лицу, а я поднаторел в устройстве засад и нанесению ударов, когда их не ждут. Поэтому для меня было важно не то, сколько дейлемитов явятся за сокровищами, а сколько их окажется у тайника, и как мне без ошибки выбрать место, где силы противника не будут важны. Я предугадал то, что к тайнику не прибудет много врагов, ведь Эль-мерзебану нет смысла без нужды открывать секрет тайника, которым он ещё не раз сможет воспользоваться, поэтому у расщелины будет вполне достаточно двух десятков моих людей. Я знал, что дейлемиты пожалуют со стороны Чёрной речки, поскольку после поражения войск Мохаммеда попасть на дорогу из долины они не могли. Для засады я подыскал место рядом с мостком за расщелиной у ближайшего сужения дороги, приказав моим людям и твоим воинам подготовить для обвала на неё как можно больше камней с подступивших к дороге скал. После этого осталось затаиться среди камней и в кустах над дорогой, выбрав удобные для стрельбы из луков и самострелов места.

   — Каменный обвал на дороге мог преградить путь всадникам, но не спешившимся воинам, — заметил Свенельд. — Да и луки у дейлемитов тоже были, и владеют они ими ничуть не хуже наших воинов. А тройное превосходство в силах — страшная вещь.

   — Так это при равных условиях, воевода, — ответил Глеб. — А в схватке у расщелины моими союзниками были внезапность нападения и выигрыш времени. С дейлемитами у мостка не было никаких хлопот, тем более что их явилось всего полтора десятка человек. Мы позволили им поднять из тайника на дорогу все бочонки и сундучки, погрузить их на повозки и, когда дейлемиты решили тронуться в путь, засыпали их стрелами. Да так успешно, что лишь троих раненых потом пришлось добить мечами, остальные были насмерть поражены из луков.

   — Если всё сложилось так удачно, отчего произошёл бой на дороге? — поинтересовался Свенельд. — Почему, захватив без шума повозки, вы попросту не отправились в Бердаа, отрезав возможных преследователей от себя подожжённым мостком?

— Потому, воевода, что устроитель тайника знал место намного лучше нас. Ему был известен путь на вершину одной из скал у дороги, откуда просматривался мосток и подходы к нему с обеих сторон. По-видимому, прежде чем полтора десятка дейлемитов отделились от отряда и двинулись к тайнику, на скалу поднялся наблюдатель и условным сигналом сообщил, что у расщелины всё спокойно. Став свидетелем дальнейших событий, он известил отряд и о них. Мы едва успели развернуть повозки у моста в нужную нам сторону, как с расположенной рядом скалы в небо взвилась стрела с горящим хвостом, и тотчас дейлемиты ринулись к мосту. Они находились от него в трёхстах шагов за ближайшим изгибом дороги, наша засада располагалась на сотню шагов ближе. Когда передние всадники поравнялись с ней, на них сверху обрушились камни, перегородившие дорогу по всей ширине, и засвистели стрелы наших лучников. Но, как ты справедливо заметил, воевода, дейлемиты — не новички в воинском деле и знают, что делать в любых обстоятельствах. Одни, оставаясь в сёдлах, начали отвечать своими стрелами на наши, другие, спешившись, стали преодолевать завал.

К этому времени повозки с сокровищами уже катили в Бердаа, и находившиеся в засаде наши воины стали быстро отступать к расщелине, обстреливая на ходу лезущих через завал врагов. Прежде чем через него перебралось достаточное для преследования число дейлемитов, мои люди с дружинниками были на противоположной стороне мостка, а он ярко пылал перед носами прибежавших к нему врагов. Правильно выбранное место засады, внезапность нападения и быстрота действий решили исход боя за сокровища Эль-мерзебана в нашу пользу, воевода. Теперь скажи, с каким поручением ко мне прибыл ты от главного воеводы.

Выслушав Свенельда, передавшего просьбу Олега об отправке Глебом своих гонцов на Русь, атаман с ответом не раздумывал.

— Главному воеводе требуется тайно доставить послания в Киев? Я могу помочь в этом. Он намерен послать туда и своих гонцов с попутными купеческими караванами под личиной торговых людей? Напрасно — его затея обречена на неудачу. Эль-мерзебан с первого дня появления наших ладей на Куре, стремясь прервать их связь с Русью, начал охоту за нашими гонцами. Особо пристально следит за следующими через Арран купеческими караванами и праздношатающимся людом: бродягами, нищими, дервишами[81], христианскими паломниками и странствующими монахами. Боюсь, что гонцы воеводы не доберутся до Киева. За пойманного нашего гонца Мохаммед готов хорошо заплатить, а среди караванщиков немало жадных до золота людей.

   — А как собираются достичь Руси твои посланцы?

   — До Хвалынского побережья им помогут добраться горными тропами мои здешние друзья, которых караван-баши именуют разбойниками, к устью Итиль-реки их доставят хвалынские пираты, среди которых у моих людей есть бывшие сотоварищи. Через Хазарию и Дикую степь их проводят люди атамана Казака, а у Саркела они пристанут к следующим в Киев русским караванам. Чтобы выжить, люди нашего ремесла должны помогать друг другу, и мы всегда это делаем.

   — Атаман, не сочти за труд исполнить одну мою просьбу. Пусть твои гонцы дождутся один другого в Киеве и с разницей в день отдадут свои послания двум людям: вначале главному воеводе Ратибору, затем — великому князю Игорю. Сможешь сделать это?

   — Почему бы и нет, хотя не знаю, зачем тебе это нужно. Но кто-то из гонцов может не достичь Киева. Как в таком случае поступить более удачливому?

Свенельд задумался, но быстро нашёл выход.

   — Пусть ждут друг друга пять суток, и, если за этот срок встреча в условленном месте не состоится, добравшийся до Киева гонец должен сделать следующее: вручить послание главному воеводе Ратибору, а на следующий день явиться к великому князю и сообщить ему об этом. Для меня это очень важно, атаман.

   — Догадываюсь, хотя не понимаю почему, — усмехнулся Глеб. — Тебе не кажется, что мы заговорились? Если главный воевода желает срочно отправить тайное послание на Русь, пусть присылает его быстрее ко мне, и мои люди ещё до рассвета выступят в путь.

   — Сейчас же иду к главному воеводе, а ты жди меня здесь.


Утром на всех площадях и базарах Бердаа появились глашатаи и сообщили, что любой житель, по какой-либо причине не желающий находиться в городе, может беспрепятственно покинуть его с семьёй и имуществом. На выход и выезд из города даётся трое суток, после чего оставшиеся горожане будут считаться жителями осаждённой крепости и любое их выступление станет подавляться без всякой пощады. Уже через час у всех крепостных ворот появились первые покидавшие Бердаа жители с пожитками в руках и на плечах, к полудню к ним присоединились горожане побогаче, увозившие наиболее ценное имущество в повозках, на арбах и просто в мешках и сундуках на спинах ослов и мулов. На следующий день цена на вьючных животных в городе и его окрестностях возросла втрое, ещё через сутки — впятеро. По многим площадям и улицам Бердаа разъезжали конные патрули русичей и викингов, разгонявшие толпы черни, бросившейся грабить покинутые жителями дома. Кое-где в городе начались пожары.

Одновременно с исходом из города жителей по базарам и караван-сараям поползли слухи, что в Алании власть перешла в руки младшего брата князя Цагола, а в землях лазгов зреет смута из-за вспыхнувшей вражды между престарелым князем и его молодой женой, желающей делить власть вместе с мужем. Князь Цагол и воевода Латип выглядели мрачными, а лазги и аланы, собираясь группами, подолгу о чём-то беседовали, причём иногда среди них можно было видеть и посторонних людей.

А через двое суток по истечении срока, отпущенного жителям на оставление города, до Бердаа докатилась весть, что на него движется несметное войско Эль-мерзебана Мохаммеда и его брата Али, к которому по пути присоединяются отряды местных мусульман — борцов за веру, истинных правоверных сынов Аллаха. Ясность в эти сообщения внёс атаман Глеб, прискакавший к главному воеводе Олегу по дороге, ведущей в долину Бердаа с юга.

   — К нам приближается тридцатитысячное войско Эль-мерзебана Мохаммеда. В нём пять тысяч дейлемитов, уцелевших в прошлой битве, семь тысяч дейлемитов, прибывших с его братом Али с берегов Аракса, около десяти тысяч нефатских кызылбашей и примерно столько же мусульман, добровольно откликнувшихся на провозглашённый Мохаммедом джихад — священную войну против неверных. В долине Бердаа войско Эль-мерзебана может появиться через двое суток.

   — Пусть появляется. Посмотрим, скольким счастливцам удастся выбраться из долины обратно, — ответил Олег.

Столица Аррана и вся долина Бердаа замерли в тревожном ожидании надвигающихся грозных событий. И однажды под вечер сразу на двух ведущих с юга в долину дорогах появилась конница дейлемитов.

6


Спокойствие младшего брата бесило Мохаммеда, и в конце концов он не выдержал. Ещё бы! Когда у него всё кипело внутри от ярости и злобы, тот как ни в чём не бывало наклонился с седла, сорвал яркий придорожный цветок и, вдохнув его аромат, безмятежно улыбнулся. До него до сих пор не дошло, что случилось сегодня утром. Придётся объяснить.

Огрев коня плетью, Мохаммед догнал ехавшего впереди брата, загородил ему дорогу. Вырвал из его руки цветок, швырнул на пыльную обочину.

   — Нюхаешь цветочки? Улыбаешься? Или не понимаешь, что произошло сегодня? — прошипел он. — Воевода Олег до этого дважды разбивал меня, а сейчас разгромил нас обоих. Десять тысяч русов и викингов победили тридцать тысяч воинов халифата. И не просто победили, а обратили в бегство и гнали, как стадо баранов, до тех пор, покуда их кони не стали валиться с ног от усталости. Мы явились в долину с огромным войском, а покидаем её с величайшим позором! И ты после этого смеешь рвать цветочки?

Али с сожалением посмотрел на валявшийся в пыли цветок, вздохнув, перевёл взгляд на брата.

   — Вижу, ты чем-то взволнован. Уж не той ли стычкой с русами, что случилась под стенами Бердаа? Если да, напрасно — она не стоит твоих переживаний.

Мохаммед от изумления едва не выронил из рук поводья.

   — Ты сказал — стычкой с русами? Да ты хоть видел, что поле сражения было завалено горами трупов наших воинов, а земля не успевала впитывать кровь раненых? Перед битвой долина была зелёной от травы, а после сражения стала красно-белой от покрывших её шлемов кызылбашей с их белыми тряпицами с красными лоскутами. А сколько наших воинов изрублено во время преследования?! Мы потеряли не меньше трети войска!

   — Войска? — вскинул брови Али. — Как мне послышалось, прежде ты упоминал об устлавших долину трупах кызылбашей. С каких это пор вонючие нефатские дикари стали для тебя воинами? Мы потеряли в стычке с воеводой Олегом ровно столько воинов, сколько пало в ней дейлемитов. Об остальном сброде, явившемся под наши знамёна ради ожидаемой богатой добычи, не стоит и упоминать — сегодня русы уничтожили одни толпы любителей лёгкой наживы, завтра к нам явятся другие, ещё многочисленнее.

   — В этом ты прав, — согласился Мохаммед. — Но даже дейлемитов мы потеряли три тысячи. Сколько я поставил их в центр атакующих кызылбашей для придания им уверенности в бою, столько их и легло, пытаясь остановить русов и викингов, когда кызылбаши не выдержали вражеского удара и бросились наутёк. Даже в этом случае мы лишились трети войска, а это в нашем положении немало.

   — Ты не прав, Мохаммед, — возразил Али. — Это ничтожно малая цена за нашу будущую победу, ключ к которой теперь в наших руках. А его мы приобрели в результате сегодняшней стычки с воеводой Олегом и... и нашего отступления. Отныне мы знаем слабые стороны русов и воспользуемся ими в следующем сражении, которое станет решающим в войне за Арран. Оно обязательно завершится нашей победой, брат, и начало ей положено сегодня.

   — Али, я вижу, что длительное пребывание в Багдаде пошло тебе на пользу как философу, но не как полководцу, — с иронией заметил Мохаммед. — Иначе бы ты знал, что наличие у противника слабых сторон и возможность использовать их в собственных целях — далеко не одно и то же, а поэтому знание их вовсе не является ключом к победе. Ибо слабые стороны имеются и у тебя самого, и зачастую из-за них ты настолько уязвим и скован в действиях, что тебе не до слабых сторон врага, хотя ты прекрасно осведомлён о них. Я уже не говорю о том, что иногда дальновидный и способный на разумный риск полководец сознательно ослабляет в чём-то собственное войско. Он усилит другие его качества, именно те, которые для достижения победы будут иметь гораздо большее значение, чем отсутствие прежде у его войска слабых сторон. Но если ты заговорил о слабых сторонах русов, скажи, в чём, по-твоему, они заключаются?

   — Их несколько, и в первую очередь я отметил бы три из них. Малочисленность, что не позволяет им перенести наступательные действия за пределы долины Бердаа и вынуждает сделать своим оплотом только столицу Аррана. Разноплеменность их воинства, что даёт нам возможность вбить клин вначале между аланами и лазгами, с одной стороны, и русами с викингами — с другой, а затем между русами и викингами. Но главная слабость воеводы Олега в том, что он считает главным своим преимуществом перед нами и первопричиной своих побед — его способность нападать на нас с гораздо меньшими своими силами и безбоязненно преследовать наши разбитые войска, удаляясь на значительное расстояние от крепостных стен Бердаа и не заботясь о своих тылах. Ни одна из этих слабостей войска русов до сих пор не была нами использована, а ведь они, особенно названная мной последней, могут и должны стать причиной поражения воеводы Олега.

Эль-мерзебан расхохотался.

   — Ты назвал войско русов малочисленным? Но по существу у меня точно такое же по численности войско, ибо настоящими воинами можно считать только дейлемитов. Все остальные, собирающиеся под моими знамёнами, просто сброд — либо неистовые почитатели Аллаха, могущие лучше молиться, нежели держать в руках оружие, либо обычные наёмники, более привычные грабить, чем одерживать победы в бою с сильным противником. Но даже дейлемитов я не могу использовать, как следовало бы — они мне нужны для будущей войны с более опасным врагом — Хусейном. Подкупить вождей аланов и лазгов, чтобы они переметнулись к нам или хотя бы покинули русов, я не могу из-за отсутствия казны. Я уже говорил, что сокровища, спрятанные мной в окрестностях Бердаа при уходе из города, достались русам. Как видишь, при всём своём желании я не могу воспользоваться двумя первыми названными тобой слабостями войска противника. А вот о третьей, которую ты именуешь главной для нанесения русам поражения, я хотел бы поговорить подробнее.

   — «Подробнее»? — удивился Али. — Разве я не достаточно всё объяснил? В чём секрет побед воеводы Олега? Зная, что ты никогда не бросишь в бой всех дейлемитов, он наносит в битве сильный таранный удар лучшими своими воинами по наиболее слабой части твоего боевого порядка, громит и опрокидывает его, после чего уже всё неприятельское войско довершает начатый разгром. Именно довершает, бросаясь в преследование, а не просто довольствуется отбитием твоих ударов, как обычно поступают обороняющие крепость войска. Эти два обстоятельства — использование в сражении всего войска при нанесении главного удара и преследование разбитого противника, не оставляя никого в засаде, и значительное удаление от стен крепости при отсутствии защищённого тыла, должны в следующем сражении стать причиной не победы воеводы Олега, а его поражения. Неужели я и сейчас выразился неясно?

   — Нет, мне с самого начала было понятно всё, о чём ты говоришь. Однако создаётся впечатление, что ты, будучи участником всего одного сражения с русами, не смог постичь истинной причины их постоянных побед. Отчего, по-твоему, мы проиграли сегодняшнюю битву, свидетелем которой ты был от начала до конца?

   — Она проиграна по той же причине, что и предыдущая, — спокойно ответил Али. — Ты желаешь знать истинную причину обоих поражений? Хорошо, я открою её. Сомневаюсь, чтобы при тебе её вслух называли даже твои любимейшие военачальники, однако я твой единственный брат и мне позволительно это сделать. Эта причина — страх твоих воинов, в том числе и дейлемитов, перед русами и викингами, их неверие, что те могут быть побеждены. Вспомни сегодняшнее сражение. Ты начал его, напав на противника тремя тысячами пеших дейлемитов, которых справа и слева прикрывали по пять тысяч кызылбашей. Тринадцать тысяч воинов только в первой линии против врага общей численностью в неполные десять тысяч человек! Чем ответил на это воевода Олег? Он двинул навстречу твоей пехоте пять тысяч пеших русов и викингов и примерно полторы тысячи конных аланов и лазгов. Когда эти силы сковали твои, вдвое их превосходившие по числу воинов, воевода Олег навалился на наш левый край ещё тысячью русов, и кызылбаши не выдержали их удара и обратились в бегство. Противник не преследовал их, а ударил освободившимися силами по занимавшим центр нашего боевого порядка дейлемитам. Мне продолжать или тебе неприятно слушать меня?

   — Неприятно слушать? Если я смог пережить случившееся, наблюдая за ним, то, что мне твой рассказ об этом? Продолжай, мне интересно слушать человека, который не льстит мне и называет вещи своими именами.

   — Дейлемиты, надеясь на подкрепление, продолжали стойко сражаться, и воевода Олег бросил ещё тысячу свежих дружинников на кызылбашей, находившихся справа от дейлемитов. И те бросились наутёк ещё до вступления этой тысячи врагов в бой! Спасая оставшихся в одиночестве дейлемитов от русов и викингов, ударивших с трёх сторон, ты послал им на помощь две тысячи всадников и три тысячи пеших горцев-ополченцев. Однако конница была перехвачена вышедшими из сражения аланами и лазгами, а наёмники, увидев, что тысяча врагов, от которых бежали кызылбаши, теперь движется на них, повернули назад. Тогда я до конца понял положение полководца, вынужденного командовать воинами, ещё до встречи с противником, признавшими себя побеждёнными и мечтающими в битве не о победе, а о возможности как-либо уцелеть в ней. И душевные муки которого усугублялись тем, что он имел под рукой достаточное число храбрых воинов, могущих в корне изменить обстановку на поле сражения, но был лишён возможности ввести их в бой. Я не хотел бы оказаться на твоём месте, брат!

   — Ты преувеличиваешь мои душевные муки, Али, — сказал Эль-мерзебан. — Думаешь, я не знаю, что уже в сражении у Узкого ущелья русы вселили в моих воинов такой ужас, что он до сих пор владеет их сердцами и не позволяет биться с ними на равных? И что после предыдущей битвы под стенами Бердаа, когда я вновь потерпел поражение, этот ужас усилился, и русы приобрели славу непобедимых в бою? Знаю всё это, хорошо знаю. Но что прикажешь мне делать? Ждать, когда этот страх улетучится из моих воинов? Может, я так и поступил бы, заперев чуть позже с собранным огромным войском русов в крепости, отрезав к ним пути доставки продовольствия, и, не доводя дело до решительного сражения, заставил бы их покинуть город либо погибнуть в нём от голода. Но за моей спиной войско Хусейна, начавшего наступление на Арран с целью завоевать его, и это для меня куда большая угроза, чем присутствие русов в Бердаа. Поэтому я не испытываю никаких душевных мук или угрызений совести, заставляя сражаться с русами и викингами кызылбашей и прочий местный сброд, но сохраняя по возможности дейлемитов, которые мне необходимы для победы над Хусейном.

   — Ты поступаешь разумно. Какой прок в победе над русами, если ты заплатишь за неё гибелью пусть даже половины дейлемитов и затем потерпишь поражение от Хусейна? Получится, что ты уничтожил либо изгнал из Аррана грозных пришельцев для того, чтобы этим не пришлось заниматься твоему победителю Хусейну. Однако нельзя и бросить против него все силы, оставив в Бердаа сильное войско русов, — Хусейн может заключить с ними союз и, хорошенько заплатив, подговорит воеводу Олега нанести тебе удар в спину. С Хусейном можно спокойно воевать и надеяться на победу, если нет угрозы из Аррана, а поэтому необходимо до предела ослабить русов, остающихся в тылу нашего войска.

   — Именно это я и делаю руками кызылбашей. Сегодня русов убито и ранено не меньше тысячи человек, и у воеводы Олега осталось около восьми-восьми с половиной тысяч дружинников. Если он вступит в сговор с Хусейном и двинется из Аррана ему на помощь, ему придётся оставить в Бердаа для защиты раненых и захваченной добычи не меньше двух тысяч воинов. К тому же у него полторы тысячи аланов и лазгов, которые, как сообщили мои лазутчики, в последнее время стали выражать недовольство отсутствием добычи и большими потерями и требуют возвращения домой, где у тех и других не всё ладно. Без охраны Бердаа и ненадёжных аланов и лазгов у воеводы Олега будет примерно пять тысяч дружинников, с которыми он сможет действовать в интересах Хусейна. Конечно, это тоже немалые силы, но, когда они покинут долину Бердаа и очутятся в горах, русам придётся постоянно вести борьбу с поднявшимся на джихад мусульманским населением. Это облегчит нашу войну с ними и позволит обезопасить себя от удара в спину минимальными силами.

   — Тем не менее, учитывая страх наших воинов перед русами, эти силы будут внушительными, по крайней мере, ничуть не меньше числа русов. Причём половину из них должны составлять дейлемиты, поскольку без них какое-либо сопротивление русам невозможно. Брат, мы не можем допустить того, чтобы нам угрожали, договорившись о своих действиях, оба наших врага — Хусейн и воевода Олег. Пока Хусейн от нас далеко и не опасен, мы должны нанести русам такой удар, после которого они перестанут быть нам страшны, и мы сможем заняться Хусейном, не обращая внимания на их присутствие в Бердаа. А покончив с Хусейном, мы добьём и их, если к нашему возвращению в Арран они сами не уберутся из него.

   — И как ты намерен нанести такой удар? — насмешливо спросил Эль-мерзебан. — Помню, ты обратил внимание, что воевода Олег бросает в сражение все свои силы и, не оставляя воинов в запасе, преследует нас после разгрома на изрядное расстояние от крепости. У тебя, видно, появилась заманчивая мысль устроить русам засаду и, когда они увлекутся преследованием, нанести им внезапный удар в спину, отрезав от крепости и навязав бой в окружении?

   — Именно это я и собрался предложить, — ответил Али. — Скажешь, что такая мысль неоднократно приходила в голову и тебе? Не сомневаюсь. И даже знаю, отчего ты не смог претворить её в жизнь. Оттого, почему и воевода Олег смело нападает на нас всеми своими силами и без оглядки преследует: мы и русы настолько хорошо осведомлены друг о друге, что лишены возможности утаить часть войска для засады или совершить какой-либо скрытный манёвр. Нашими лазутчиками кишит Бердаа, а местные христиане, боящиеся наших борцов за веру больше, чем русов, доносят о всех наших передвижениях воеводе Олегу. За нашим лагерем и подходами к нему постоянно наблюдают десятки чужих глаз. Но мы должны обратить один из источников его побед в причину его поражения.

   — Ты повторяешь эту мысль не один раз, — заметил Эль-мерзебан. — Но я не слышал, как ты намерен осуществить её.

   — Ты ждёшь от меня ответа? Но ведь его уже дал тебе воевода Олег в сражении у Узкого ущелья. Что решило его исход в пользу врага? Неожиданный удар отряда русов тебе в спину. А ведь ты следил за войском русов днём и ночью с момента его появления в устье Куры и считал, что знаешь о нём всё. Однако воеводе Олегу всё-таки удалось обхитрить тебя. Сейчас ты знаешь, что он отправил своих воинов в горы якобы за припасами, а по пути часть воинов тайными тропами ушла к ущелью. Почему и тебе не поступить так же: сделать один ход зримым для врага, а второй — тайный для всех, кроме трёх человек: тебя, меня и того, кто это исполнит? Чтобы победить противника, у него иногда полезно перенимать опыт.

Мохаммед внимательно посмотрел на брата, задумчиво потёр переносицу.

   — Заманчивая идея. Но что должно быть зримо и понятно для русов и не вызвать у них подозрений? И как уберечь тайную его часть от всевидящего противника? Есть над чем призадуматься и поломать голову.

   — Это излишне, брат, тебе нужно лишь не перебивая дослушать меня до конца, ибо я уже всё продумал, что необходимо для нашей победы в новой битве.

   — Говори, я буду нем как рыба.

   — Отступив сейчас от долины Бердаа в горы, мы соберём там остатки разбитого войска, дождёмся подхода свежих отрядов борцов за веру, и через неделю-полторы вновь появимся перед русами. Численность нашего войска в лагере... или лагерях и его состав конечно же немедленно станут известны воеводе Олегу. В первый же день прибытия в долину к нам прискачет гонец, после чего в лагере возникнет заметная даже со стороны суматоха. На подступах к лагерю и на дорогах, ведущих в направление Аракса, будут выставлены усиленные дозоры. С наступлением ночи отряд дейлемитов в три-четыре тысячи человек покинет лагерь, стараясь сделать это незаметно и бесшумно, и двинется по одной из прикрытой дозорами дорог на юг. Его уход, естественно, не останется незамеченным противником, возможно, его соглядатаи какое-то время будут сопровождать отряд. Но это ничего им не даст — трое суток дейлемиты походным порядком будут двигаться к Араксу, к которому, как известно, приближается с войском Хусейн. Как бы ты объяснил такой манёвр противника, будь на месте воеводы Олега?

   — Я решил бы, что Эль-мерзебан получил от гонца тревожные вести с юга Аррана и был вынужден отправить к пограничному Араксу навстречу войскам Хусейна свой передовой отряд лучших воинов-дейлемитов. Как понимаю, это зримая...

   — Брат, ты обещал молчать как рыба, покуда не услышишь весь мой план, — напомнил Али. — А дальше он таков. После трёхсуточного пешего перехода дейлемиты в условленном месте садятся на лошадей и кружным путём, по горным тропам, возвращаются незамеченными к долине и устраивают засаду. Расстояние, пройденное за три дневных пеших перехода, они без труда покроют за один ночной, тем более на отдохнувших лошадях. Поэтому даже узнай неприятельские лазутчики, сопровождающие отряд, о нашей хитрости, они не успеют предупредить о ней Олега. Мы позаботимся о том, чтобы надёжно перекрыть дозорами южные подходы к крепости. К ней не сможет проскочить ни один всадник, а пеший гонец прибудет уже после сражения. Теперь ты знаком с моим планом, и я готов отвечать на твои вопросы.

   — Ты упомянул о горных тропах, по которым дейлемиты должны возвратиться к долине за один ночной переход, причём незамеченными лазутчиками русов. Такие тропы тебе известны или их ещё предстоит отыскать?

   — По этим тропам я не раз отправлялся на охоту в горы и опять спускался в долину. Если ты, брат, был вынужден посвящать себя делам Аррана и других подвластных земель, то я предпочитал заниматься охотой. Я прекрасно знаю даже самые дальние места Аррана, а что касается окрестностей Бердаа на расстоянии в один ночной конный переход, то здесь мне известна каждая пешеходная тропа и звериный лаз. Я отправлю с дейлемитами своего охотничьего, который приведёт их к долине мало кому ведомыми тропами, минуя все лежащие на пути селения.

   — Но мало привести засадный отряд к долине, необходимо расположить его в месте, откуда удобно нанести удар в спину удалившимся от крепости русам, откуда легко попасть на поле сражения и быстро развернуть в боевой порядок несколько тысяч всадников, чтобы ударить по неприятелю всей мощью отряда. И одновременно это место должно быть не замечено соглядатаями. Ты смог решить и эту задачу?

   — Конечно, поскольку без этого всё обречено на неудачу. Самое удобное для засады место — ущелье Лисья щель рядом с долиной. В нём смогут разместиться около пяти тысяч всадников, а ширина горловины ущелья, соединяющей его с долиной, такова, что через неё в один ряд одновременно могут проскакать шесть-семь конников. За короткое время даже четыре тысячи наших дейлемитов попадут из Лисьей щели в долину и тут же на ровном участке местности развернутся в любом направлении для нападения. Ты это место знаешь?

   — Причём неплохо. Прекрасно помню об армянском селении, что расположилось на склонах этой горловины, а глубже в горы вдоль щели лежат ещё два селения армянских пастухов. О каком скрытном подходе засадного отряда через Лисью щель к долине можно говорить, если только вчера наши борцы за веру ограбили окрест своего бывшего лагеря, в том числе и в Лисьей щели, все христианские селения, а оказавших им сопротивление жителей лишили жизни? Да воевода Олег узнает о возвращении отряда к Бердаа прежде, чем мы с тобой.

   — Такую возможность легко исключить. Для этого мы разобьём на краю долины не один, как прежде, а два лагеря. Первый, для конницы, будет правее Лисьей щели, второй, для пехоты, левее её. Такое соседство вряд ли окажется желательным для жителей ближайших христианских селений, и большинство из них сами, без какого-либо нажима с нашей стороны покинут их. Ничего необычного не будет и в том, что мы, заботясь о безопасности своих лагерей, возьмём Лисью щель и подступы к ней под усиленную круглосуточную охрану, хотя не станем чинить никаких преград в передвижениях оставшимся в селениях жителям. Среди них наверняка будут и вражеские лазутчики, из донесений которых воевода Олег станет черпать большинство сведений о нас. Но в ночь возвращения засадного отряда мы первым делом надёжно перекроем все выходы из Лисьей щели в долину, после чего сплошным кольцом окружим все находящиеся в ней селения, а для верности поставим у дверей каждого дома охрану. Засадный отряд должен прибыть в Лисью щель перед рассветом, чтобы дейлемиты и их лошади могли получить краткий отдых после перехода, ибо сражение грянет этим же утром и главную роль в нём предстоит сыграть именно им.

   — Вначале роль азартного игрока должен сыграть я, согласившись с твоим планом, — сказал Мохаммед. — Чтобы разгромить русов, даже заманив их в засаду, мне необходимо будет ввести в сражение всех своих дейлемитов. А если воеводе Олегу станет известно о нашем замысле, и в ответ он преподнесёт нам какую-либо собственную хитрость? А если за победу над русами мы заплатим такую огромную цену, что после этого не сможем оказать сопротивления Хусейну и превратимся в безмолвных свидетелей его победоносного шествия по Аррану и торжественного въезда в освобождённый нами от русов Бердаа? Я очень многим рискую, принимая твой план, и хочу серьёзно подумать перед этим.

   — Думай. А я, чтобы не мешать тебе, сорву и наслажусь благоуханием вон того чудесного цветка. Если помнишь, наша покойная мать привила мне любовь ко всему прекрасному в мире, будь то скакун, охотничья птица или собака, женщина или цветок.

   — Срывай хоть все цветы в горах и нюхай их сколько угодно. Только не отвлекай меня от мыслей...


   — Не оторвал ли тебя ото сна, воевода? — спросил Глеб, без приглашения опускаясь в кресло напротив Свенельда. — Вчера дважды заходил к тебе, но ты оба раза отсутствовал. Вот и приходится навещать тебя глубокой ночью либо перед рассветом.

   — Я уже был на ногах, когда мне доложили о твоём приходе, — ответил Свенельд. — Мои дела слишком обширны и хлопотны, чтобы иметь время валяться на боку. Ты небось тоже явился с чем-нибудь срочным?

   — Не только срочным, но и тревожным. Надеюсь, ты извещён о настроениях, которыми сейчас охвачены аланы и лазги?

   — Но какое дело мне, русскому воеводе и главному в городе, до наших союзников? У меня своих забот полон рот, чтобы совать нос в чужие. Всем, что касается аланов и лазгов, пусть занимается главный воевода Олег, для того он и назначен старшим над всеми нами.

   — Свенельд, я пришёл говорить с тобой не как с русским воеводой, а как с моим напарником. То, что происходит в последнее время среди аланов и лазгов, внушает мне серьёзные опасения за судьбу нашего богатства.

   — Ты полагаешь, что аланы и лазги каким-то образом могут представлять опасность для наших сокровищ? — удивился Свенельд. — Но они даже не знают, что те в наших руках.

   — Угроза не в том, что аланы и лазги извещены, в чьих руках сокровища. Об этом я и хочу поговорить с тобой. Но вначале скажи, с чем вчера вечером приходили к главному воеводе князь Цагол и воевода Латип?

   — Они желают возвращения домой. Говорят, что их воины ропщут из-за больших потерь в сражениях и недовольны тем, что после захвата Бердаа к ним в руки перестала попадать хоть какая-либо добыча. Однако истинная причина князя и воеводы покинуть Бердаа кроется совсем в ином: на родине у аланов и лазгов началась борьба за власть. И Цагол и Латип не хотят оказаться в стороне от событий, которые имеют в их судьбе гораздо большее значение, чем война в далёком Арране с Эль-мерзебаном Мохаммедом. Но какое отношение всё это имеет к нашим сокровищам?

   — Самое прямое, воевода. Ты хорошо осведомлён, что тревожит аланского князя и воеводу лазгов, но не знаешь, о чём тайком беседуют между собой их воины. Они и вправду недовольны тем, что теперь приходится довольствоваться добычей, которую можно получить только на поле сражения. Однако причина недовольства вовсе не в её скудности, а в том, что в головы аланов и лазгов некто настойчиво вколачивает мысль, что они с меньшей кровью могут завладеть куда большей добычей. Знаешь, каким образом? Напав на остатки нашего войска при его возвращении по их землям на Русь, как это уже предприняли хазары во время вашего предыдущего похода на Хвалынское море. Поэтому аланы и лазги считают ненужным умирать в Арране. Они хотят остаться живыми для дележа добычи, с которой их нынешние союзники расстанутся, когда перед ними встанет выбор: ни с чем явиться домой либо такими же нищими предстать на Небе перед своими богами.

   — Я тоже наслышан о подобных разговорах, но считаю их пустыми. Поскольку на землях аланов и лазгов свары и междоусобицы, ни одной из противоборствующих сторон нет смысла нападать на нас. Только глупец может не понимать, что добровольно добычу мы не отдадим, а в сражении с нами напавший понесёт такие потери, что затем легко может потерпеть поражение в борьбе с соперниками за власть. Гораздо выгоднее не искать в нас врага, а привлечь на свою сторону и с нашей помощью одержать верх над противником. Если аланы и лазги могут представлять для нас опасность на их земле, то в том случае, когда они едины и действуют сообща.

   — Ты рассуждаешь здраво, воевода, но, к нашему сожалению, на землях аланов и лазгов в действительности нет ни свар, ни тем более междоусобиц. Я расспрашивал многих хорошо знакомых мне караванщиков, пришедших с тех мест, и они удивлены слухами, гуляющими по Бердаа. О какой-либо борьбе за власть среди аланов и лазгов неизвестно и купцам, только что побывавшим в Хазарии, хотя в караван-сараях Итиль-кела извещены обо всём, что происходит не только рядом с каганатом, но и далеко от него. Не знаю, чьи лазутчики распускают эти слухи — Эль-мерзебана или хазарского кагана, но понимаю, что этим занимается тот, кто заинтересован в нашем поражении, для чего желает ослабить наше войско. Но для нас с тобой не столько важен источник слухов, сколько другое: когда остатки русов и викингов после ухода из Бердаа окажутся на землях аланов и лазгов, они встретят там постоянно нуждающихся в больших деньгах их владык и воинов, готовых отбить добычу у своих вчерашних союзников. А такое сочетание сулит для нас мало приятного.

   — Я согласился бы с тобой, если бы наше войско в ближайшее время собиралось отправиться домой. Но перед ним стоит совсем иная цель — закрепиться в Бердаа и как можно дольше удерживать за собой Арран.

   — Твою мысль я могу выразить точнее — прибывшее в Арран русско-варяжское войско будет сражаться здесь до тех пор, покуда не сложит головы до последнего дружинника. Неужели не понимаешь, что великий князь с женой отправили своих врагов — тебя, ярла Эрика, воевод Микулу, Олега, Рогдая на Кавказ для того, чтобы вы навсегда остались здесь и не смогли быть угрозой для их сына-наследника, окажись он без отца и появись у его матери-вдовы соперники на великокняжескую власть? Подобными примерами переполнены священные книги христиан, мусульман, иудеев. Не думаю, что и вы, язычники, представляете в этом отношении исключение — борьба за власть везде одинакова, не знает пощады и не подчиняется никаким законам.

   — Я думаю, ты ошибаешься в замыслах великокняжеской четы, атаман. Или разговор только обо мне и ярле Эрике, я согласился бы с тобой — действительно, мы оба не ходили в любимчиках Игоря и не были друзьями Ольги. Но воеводы, которых ты упомянул, опора и вернейшие их люди, которым они доверяют как себе. На Кавказе они потому, что великий князь мечтает закрепиться здесь навечно и считает, что столь важное дело можно поручить тем, в чьей преданности он не сомневается. Поэтому главным воеводой похода назначен не я, а мой воспитанник Олег, совсем недавно называвший меня вторым отцом, — с заметной обидой в голосе закончил Свенельд.

   — Воевода, ты рассказываешь мне о вчерашнем дне, а я говорю о сегодняшнем. Микула, Олег и Рогдай были друзьями и опорой великокняжеской четы до принятия Ольгой христианства и рождения у неё ребёнка. Мне иногда приходится слышать обрывки разговоров этих воевод между собой, и я знаю, что по какой-то причине они крайне недовольны великой княгиней и выражают сочувствие Игорю, оказавшемуся после появления княжича-наследника всецело под влиянием жены. Ты никогда не отрицал, что княгиня Ольга умна и проницательна, поэтому изменение отношения к ней друзей-воевод для неё не секрет, и она решила разделаться с ними прежде, чем они станут опасны для неё и сына. Вот почему ты и ярл Эрик, её старые враги, очутились среди отправленного на гибель войска вместе с её новыми недругами, ещё недавними верными соратниками. Если уготованная всем вам судьба тебя не прельщает, и ты намерен возвратиться домой живым и несказанно богатым, следует думать не о том, как дольше продержаться в Бердаа, а как скорее покинуть его.

   — Я могу думать об этом сколько угодно, но, пока главным воеводой пребывает Олег, Бердаа без приказа великого князя оставлен не будет. В своём безрассудстве и упрямстве Олег не одинок. Микула и Рогдай его всегда поддерживают.

   — Свенельд, ты, как никто другой, должен знать, что военная удача изменчива. Воевода Олег не только упрям, но и смел — во всех боях он находился в самом пекле и в последнем был ранен копьём в плечо. Кто предугадает, что может случиться с ним в следующем? А не станет Олега, главным воеводой войска и вершителем его судьбы будешь ты, сегодняшний помощник Олега. А вдруг вместо ожидаемой из Руси подмоги вы получите приказ великого князя возвращаться домой? Или почему однажды Олегу не может прийти в голову здравая мысль, и он, видя безысходность своего положения и не желая бесцельно погибать в Бердаа, не решит вернуться на Русь? К тому же не будем забывать, что в борьбу за Арран ещё не вступил Хусейн, а его вмешательство может изменить в нашем положении многое. Но какова бы ни была причина нашего возможного ухода из Бердаа, наш путь проляжет через земли аланов и лазгов, где нас будут поджидать жадные до золота правители и охочие до нашей добычи воины. Предлагаю, покуда это ещё в наших силах, принять меры, чтобы избежать подобной угрозы.

   — Считаешь, мы можем это сделать? — усомнился Свенельд. — Что, находясь вдали от земель аланов и лазгов, нам удастся вмешаться во внутренние дела этих племён и направить их ход в нужном направлении? Как?

   — Ты только что сказал, что для нас самое благоприятное развитие событий на землях аланов и лазгов, если они будут охвачены борьбой за власть и междоусобицей. Тогда сторонам будет не до нас, наоборот, в нас станут искать союзника в борьбе с соперниками. Покуда князь Цагол и воевода Латип здесь и о положении дел на родине судят по ложным слухам, у нас есть возможность превратить обоих в источники смут и раздоров в своих землях.

   — Каким образом ты собираешься это сделать?

   — Князь Цагол давно враждует со своим младшим братом, который стремится занять его место, и готов к любой подлости с его стороны, тем более во время своего отсутствия в Алании. Враждой между братьями-князьями я и воспользуюсь в наших целях, тем более что Салтан, воевода Цагола, слывёт приверженцем его брата-соперника и был взят в поход по его требованию и просьбе их матери. У воеводы лазгов Латипа тоже есть больное место — его ненависть к молодой жене своего князя, которая платит ему той же монетой. Поговаривают, что помощник воеводы, тысяцкий Ахмат, тайный любовник княгини и ждёт не дождётся, когда займёт место своего начальника, который знает об этом. Я попытаюсь скрытую неприязнь между Латипом и Ахматом сделать явной, что, возможно, заставит княгиню открыто встать на сторону любовника. А это подтвердит их связь, в которую никак не хочет поверить престарелый князь. Слушай, какой у меня созрел замысел...

Внимательно выслушав Глеба, Свенельд некоторое время молчал, постигая все детали его плана.

   — Главный воевода Олег советовался со мной, стоит ли разрешить возвращение на родину аланов и лазгов, но я уклонился от ответа, — сказал Свенельд. — Теперь я посоветую ему избавиться от них поскорее: сражающийся из-под палки воин не только плох, но и ненадёжен, особенно в трудную минуту, которых нам вскоре придётся пережить немало. Поэтому претворяй свою задумку в жизнь в ближайшие день-два, иначе можешь опоздать.

   — У меня всё готово, воевода. Так что свой совет можешь давать Олегу хоть сегодня...

После ухода Глеба Свенельд откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Выходит, неразлучные друзья — воеводы Микула, Олег, Рогдай тоже пребывают в немилости у великой княгини? Интересно, за что? Впрочем, какое значение в его сегодняшнем положении это имеет? Главное, теперь у него нет сомнений, что в поход на Бердаа Игорь сознательно или по наущению жены отправил всех тех воевод, которые могли быть опасны его вдове и малолетнему княжичу, не успей он дожить до его возмужания. Одним удачным ходом — захватом и удержанием в своих руках столицы Аррана — он достигал сразу двух целей: устанавливал власть Руси в сердце Кавказа и избавлялся от возможных врагов юного княжича. Из этого выходило, что никаких надежд, что может последовать приказ Игоря о возвращении русско-варяжского войска домой даже при самом плачевном его положении быть не может.

На днях союзные войска покинут аланы и лазги, потерявшие в боях до двух третей своих воинов, их уход станет заразительным примером для викингов ярла Эрика, явившимся на Кавказ не за смертью, а за добычей. Противостоять халифату останутся лишь русичи. Даже отбейся или победи они Эль-мерзебана Мохаммеда, в их судьбе ничего не изменится — вместо дейлемитов под стенами Бердаа появятся воины-сарацины Хусейна. Где выход, который позволит ему, Свенельду, не только уцелеть в гибельном походе, но и возвратиться на Русь со своей частью бывших сокровищ Эль-мерзебана? Неужели, как сказал Глеб, можно только надеяться, что Олег когда-то возьмётся за ум либо сложит в бою голову? А ежели боги не пожелают свершить ни того ни другого? Что тогда? Безропотно дожидаться смерти от хвостатого копья персов-дейлемитов Мохаммеда или от кривой сабли сарацинов Хусейна? Нет, тогда он, Свенельд, сам дерзнёт свершить то, от чего отказались боги...

На следующее утро к главному воеводе Олегу явился аланский воевода Салтан и сообщил, что князь Цагол не прибыл домой от своего здешнего друга, настоятеля армянской церкви, с которым любил за кувшином вина ночи напролёт беседовать о таинствах веры. Четверо стражников-телохранителей князя были найдены подле жилища настоятеля мёртвыми, тела Цагола обнаружить не удалось. А ближе к обеду со схожей вестью пожаловал тысяцкий лазгов Ахмат — в доме наложницы-гречанки пропал воевода Латип. Когда не дождавшиеся его появления в обычное время во дворце воины-телохранители осмелились войти в дом, они нашли в нём связанную женщину с кляпом во рту, а в подвале запертую, дрожавшую от страха служанку. Гречанка ничего толком объяснить не смогла, лишь сообщила, что в спальню через открытое окно неожиданно ворвались вооружённые люди и, ударив по голове Латипа, унесли его с собой в мешке.

Олег в обоих случаях поступил одинаково: успокоив воеводу и тысяцкого, пообещал, что воевода Свенельд предпримет все необходимые меры, чтобы отыскать их живыми или мёртвыми.


Хозрой поглубже нахлобучил на глаза шапку, ниже опустил голову, сильнее сгорбил спину. Толкнул калитку во дворик и, припадая на левую ногу, нащупывая перед собой дорогу посохом, направился к старухе, возившейся в тени огромного тутового дерева с кучей ребятни. Стук посоха по затвердевшей, словно камень, земле сразу привлёк внимание находившихся во дворике, заставил смолкнуть весёлый детский гомон. Старуха встретила его с неприязнью:

   — Странник, ты посетил не тот дом. Здесь живёт одинокая вдова, у которой Аллах отнял последнее, что у неё было, — сыновей. Я ничего не могу дать тебе, кроме плодов из сада, которыми, как вижу, и так полна твоя сума.

   — Нет, Фатима, я пришёл, куда требуется, — ответил Хозрой, становясь так, чтобы его лицо было в тени. — Я знаю о постигшем тебя горе и готов разделить его с тобой.

Старуха подозрительно на него посмотрела.

   — Ты знаешь меня? Откуда? И почему решил, что я захочу говорить с кем-то чужим о своём горе? Да и кто ты такой?

   — Фатима, я такой же несчастный человек, как и ты. Ты — мать, лишившаяся сыновей, я — отец, потерявший в один день двух дочерей и сына. Ты жила своими детьми, я — своими, сейчас мы оба одиноки на всём белом свете. С нами нет детей, однако осталась память о них, а она требует от нас не только слёз по ушедшим.

   — Ты лишился дочерей и сына? Сочувствую. Но при чём здесь я? Что заставило тебя явиться именно ко мне? По твоей одежде и разговору я поняла, что ты не мусульманин, а, скорее всего, христианин или, хуже того, иудей. Это так?

   — Да, я — армянин-христианин из горного селения вблизи долины. После захвата Бердаа к нам вскоре явились викинги, отобрали припасы и устроили вечером пир. Ночью несколько из них вломились в мой дом и набросились на дочерей. Я с сыном стал их защищать, викинги пустили в ход оружие. Когда утром я очнулся, сын и изнасилованные дочери были мертвы. Слышал, Фатима, что такая же участь постигла и твой дом — пришельцы-язычники убили твоих сыновей. Разве общее горе не роднит нас, разве кровь наших детей не требует от нас чего-то большего, чем слёзы и скорбь? Для разговора об этом и я осмелился посетить тебя.

   — Чего рты раскрыли? — крикнула старуха на детей. — Впервые видите мужчин? Оставьте нас — малы ещё слушать разговоры старших. Ступайте в сад и нарвите плодов гостю, посланному нам Аллахом.

Поскольку дети пропустили слова бабки мимо ушей, та принялась гнать их от тутового дерева длинной хворостиной. Покуда старуха загоняла внуков в дальний угол сада, Хозрой осмотрелся. Маленький, из грубо обработанных камней домик, низкий, с осыпавшимся верхом каменный забор и, самое главное, большой ухоженный сад с многочисленными зрелыми плодами. Да и сама старуха оказалась такой, какой он её представлял: невысокой, бесформенной, будто расплывшаяся квашня, со злым лицом и колючими глазками. Судя по манере разговора, она не из тех женщин-мусульманок, которые считают себя рабой мужчин, а вопли, доносящиеся из сада, свидетельствуют, что она может добиваться своего не только словами. Как раз такая помощница — решительная, без излишней чувствительности — и нужна Хозрою в осуществлении нового его плана.

Нападением городской черни на русов Хозрой ничего не добился: главный воевода Олег не стал заниматься розыском мятежников и публичными их казнями, чем должен был озлобить против себя жителей, а попросту разрешил всем недовольным новыми хозяевами Бердаа покинуть его стены. Хозрой знал, что таким решением Олега остались недовольны его союзники, которым заигрывание главного воеводы с горожанами не позволяло их грабить, и он решил предпринять ещё одну попытку поссорить если не жителей Бердаа с пришельцами, то вызвать неприязнь между русами и их союзниками.

Мысль об этом пришла ему в голову после того, как он услышал о жившей на дальней окраине Бердаа полусумасшедшей злобной старухе, которая неоднократно проклинала захвативших город пришельцев-иноверов и грозилась перед соседками жестоко отомстить им за смерть троих сыновей, убитых во время затеянного на деньги Хозроя мятежа городской черни. Старуха давно жила без мужа, слыла потаскухой, её сыновья с детства отбились от материнских рук и воспитывались в городских притонах и среди воровского люда караван-сараев и базаров. Неудивительно, что они пристрастились к дурман-траве и, не блюдя заповедей Аллаха, к вину, обзавелись гулящими, как некогда их мамаша, притонными девками, нарожавшими им кучу детей и преспокойно их оставивших Фатиме после гибели её сыновей. О старухе и её желании отомстить пришельцам-иноверцам Хозрою стало известно от одного из своих помощников, хорошо знавшего её сыновей, и он решил лично заняться Фатимой. Зачем поручать дело кому-то, если лишний человек — это лишний риск разоблачения в случае провала плана и лишние монеты, которыми должен быть оплачен чужой труд?

Возвратившаяся к дереву старуха остановилась напротив Хозроя, не выпуская из рук хворостины, бесцеремонно осмотрела его с ног до головы.

— Говоришь, ты — армянин-христианин? — усмехнулась она. — Врёшь, ты — хазарин-иудей. Вас, мужиков, у меня в молодости перебывало столько, что, как вы ни обрядитесь, я вас по запаху и повадкам распознаю. Ну да ладно, желаешь быть армянином — будь им, мне всё равно. Как тебя зовут, не спрашиваю — тоже правды не скажешь. А вот зачем пожаловал ко мне, придётся признаться, иначе возвратишься ни с чем. А ведь тебе нужна моя помощь, не так ли? Или как ты выразился: «...разве кровь наших детей не требует от нас чего-то большего, чем слёзы и скорбь?» Допустим, требует. Ну и что с того?

Старуха была умна, и это одновременно обрадовало и испугало Хозроя. С одной стороны, неплохо иметь понятливого помощника, а с другой — опасно: в случае неудачи тот, спасая собственную шкуру, может рассказать не только то, что видел и слышал сам, но и то, что смог понять из чужих слов и поступков. Значит, после того, как старуха полностью выполнит ей порученное, ему необходимо будет позаботиться, чтобы её язык не смог принести ему ни малейшего вреда.

   — Я уже сказал, что викинги убили моих дочерей и сына, теперь добавлю, что не намерен простить им этого. Слышал, что ты тоже хочешь отомстить им за смерть сыновей. Может, нам стоит действовать сообща?

Старуха хрипло рассмеялась.

   — Армянин-хазарин, я отчего-то считала тебя умнее. О чём ты ведёшь речь? Наверное, наслушался разговоров о моих угрозах отомстить убийцам своих сыновей и подумал, что это мне по силам? Посмотри на меня, на что я способна? Самое большее, взять в руки вместо этой хворостины нож и броситься на первого встретившегося на пути руса или викинга. Но что для них, закованных в доспехи грозных воинов, я, слабая дряхлая старуха, если перед ними бегут непобедимые прежде дейлемиты Эль-мерзебана Мохаммеда? Ты просто глуп, если принял вопли наполовину выжившей из ума старухи за правду.

   — Фатима, твоему уму могут позавидовать многие молодые женщины, и ты знаешь это. Как и то, что для мести необязательно иметь силу, для её осуществления необходимо совсем иное. Точнее, одно — золото. Согласна?

   — Да. Но если ты это понимаешь, зачем пришёл ко мне? Если у тебя нет золота, мы бессильны оба, если ты располагаешь им, то можешь легко обойтись без меня, ибо с его помощью приобретёшь всё, что пожелаешь, включая любых помощников.

   — Именно это я и собираюсь сделать. Да, у меня есть золото, потому что, желая отомстить убийцам своих детей, я продал всё, что у меня было. Мне также помогли односельчане, лишившиеся в одну со мной ночь близких или чьи дочери оказались обесчещенными. Но каким образом я могу отомстить викингам, даже имея золото? Нанять против них отряд воинов? Но, ты сама сказала, против них бессильно и многочисленное войско. Значит, необходимо действовать другим оружием — умом и хитростью. И здесь моей незаменимой помощницей можешь стать ты.

Старуха скривила губы, презрительно фыркнула:

   — Армянин-хазарин, ты опять начал говорить глупости. Забудь о моих словах, которые я болтала соседкам. Кому и за что мне мстить? Русам и викингам? Я против них — ничто, жалкое насекомое, которое, встань я на их пути, они раздавят, даже не заметив. Мстить за смерть сыновей, первыми напавших на их раненых? Да это были трое ублюдков, каждый из которых без раздумий убил бы меня, будь уверен, что сможет в результате хоть чем-то поживиться. Они были способны лишь пить вино да курить дурман-траву, а их шлюхи-жены каждые девять месяцев таскали в мой дом своих щенков-недоносков, отцов которых, я уверена, сами не знали. Сыночки-ублюдки даже намеревались выгнать меня из собственного дома, желая превратить его в притон. Аллах по заслугам наказал их, они не питали любви и уважения к родной матери и лишились остатков ума, вздумав из-за нескольких серебряных монет швырять камни в русов. Запомни: мне некому и не за что мстить. Однако, если ты намерен хорошо заплатить, я согласна выслушать твоё предложение.

   — Хорошо, о твоих сыновьях больше ни слова, будем говорить лишь о моей мести викингам. Как мне известно, ты живёшь тем, чем торгуешь на базаре?

   — Да. Я продаю там фрукты из своего сада.

   — Среди твоих покупателей много русов и викингов. Если хочешь мне помочь и хорошо заработать, тебе придётся через день-два продать викингам весь урожай сада... целиком в один день.

Старуха, склонив по-птичьи голову набок, уставилась на Хозроя непонимающим взглядом.

   — Продать викингам весь урожай? А если они не захотят его купить? Или предложат низкую цену?

   — Тогда я куплю его у тебя сам. Сейчас. Столько хватит?

Хозрой сунул руку в висевшую на боку грязную, с разноцветными заплатами нищенскую суму, вытащил оттуда полную горсть золотых монет, отсчитал стопку.

   — Добавь ещё две и можешь собирать урожай хоть сейчас, — ответила старуха, следившая за движениями пальцев Хозроя жадными глазами, и протянула к стопке монет руку.

Однако тот со смехом убрал свою ладонь с жёлтой стопкой за спину.

   — Ты кое-что забыла, Фатима. Я покупаю не для себя, а для викингов. Кто знает, вдруг я им чем-то не понравлюсь и они откажутся от моего дара? Разве не возможно такое? Поэтому ты должна умудриться продать им урожай точно так, как сейчас мне. С той лишь разницей, что на этот раз тебе придётся согласиться с любой ценой, какую предложат викинги. С любой, поскольку трёхкратную полную цену не только за урожай, но за весь сад ты уже получила от меня. Как, сможешь осчастливить викингов моим подарком?

   — Почему бы и нет? У меня есть несколько постоянных покупателей-викингов, скажу им, что собираюсь на время перебраться к родственникам в долину, а чтобы урожай фруктов не пропал, продаю его за бесценок на корню. Уверена, что сделка состоится в тот же миг, ибо русы и викинги, северные язычники, очень охочи до наших фруктов и вина. Но, армянин-хазарин, — хитро прищурилась старуха, — как мне кажется, ты чего-то недоговариваешь, ведь ты одариваешь викингов не плодами сада, а местью. За те деньги, что ты сейчас мне дашь, я должна только продать викингам урожай фруктов либо сделать ещё что-либо?

   — Ты догадлива, Фатима. С плодами придётся кое-что проделать. — Хозрой снова сунул руку в сумку, однако на сей раз достал оттуда не монеты, а небольшой глиняный кувшинчик с плотно заткнутым узким горлышком и пучок связанных длинных, острых рыбьих костей. — Ты заставишь внуков этими костяными иглами внести в каждый плод... слышишь, в каждый?., по капле жидкости из моего кувшинчика. Укол пусть делают как можно ближе к ножке плода, чтобы он не так был заметен. Но, прежде чем викинги начнут собирать и есть плоды, тебе и внукам нужно будет покинуть город. Я хочу подсластить свой подарок, но это может викингам не понравиться. Понимаешь?

   — Конечно. Ты хочешь отравить викингов, — спокойно ответила старуха. — Но в этом случае тех денег, что на ладони, за мою помощь будет маловато. Вдруг викингам удастся найти меня и схватить? Я не могу представить, что они со мной тогда сделают. Тебе придётся удвоить плату, — решительно заявила она.

   — Пусть будет так, — согласился Хозрой и повёл глазами по сторонам. — Вижу, у твоих соседей сады не хуже твоего.

Скажи, они не могли бы тоже продать свой урожай викингам... на тех же условиях, что и ты?

Старуха на миг задумалась.

   — Нужно будет поговорить с соседями. Хотя уже сейчас могу сказать, что двое согласятся наверняка.

   — С этими двумя и поговори, на большее число у меня просто не хватит золота. Вечером к тебе придёт мой человек, узнает ответ и оставит ещё два кувшинчика с настоем и костяные иглы.

   — Главное, пусть не забудет монеты, — ухмыльнулась старуха. — Но свои я хочу получить немедленно.

   — Сейчас твоей будет стопка, что у меня на ладони, — это стоимость твоего сада вместе с лачугой и землёй. Остальные деньги станут твоими, когда всё выполнишь. Ведь тебе ничего не стоит и обмануть меня, не так ли?

   — Точно так, как и тебе меня. Вдруг я больше не увижу ни тебя, ни второй половины причитающихся мне денег?

   — Фатима, моя месть викингам только началась, и ты будешь нужна мне ещё не раз. Но если ты мне не веришь, я уйду и подыщу другого человека на твоё место. Думаю, это будет несложно, поскольку фруктами ныне завалены все городские базары, повыгоднее их продать мечтает каждый владелец.

   — Ты забываешь, что этому владельцу придётся отравить свой урожай, а это грозит смертью, — напомнила старуха.

   — Это грозит лишь тем, что владельцу придётся на две-три недели покинуть город. Если не Эль-мерзебан, то Хусейн обязательно прогонят из Аррана русов, и владелец проданного урожая спокойно возвратится в свой дом и к своему саду. Поэтому думай, Фатима. В случае согласия золото на моей ладони твоё уже сейчас, а ещё столько же получишь после того, как я увижу в твоём саду викингов.

   — Ты уговорил меня, армянин-хазарин, — сказала старуха и моментально сгребла деньги с ладони Хозроя к себе в подол. — Жду твоего человека сегодня вечером...

В ближайшем переулке Хозроя поджидал невзрачный человечек в таком же драном халате и нищенской сумой через плечо, с чёрной повязкой на пустой правой глазнице.

   — Удачна ли была твоя встреча т Фатимой, хозяин? — спросил он, пристраиваясь сбоку Хозроя.

   — Да, она оказалась полезным мне человеком, — ответил Хозрой. — Тебе придётся навестить её вечером и кое-что передать. Что именно — узнаешь позже. А сейчас ответь, доволен ли тем вознаграждением, что получил от меня за поиски нужного мне владельца сада?

   — Ты, как всегда, был щедр, хозяин, — кислым тоном ответил собеседник, отводя глаз в сторону.

   — То есть я и на этот раз оказался скуп, — рассмеялся Хозрой. — Но у тебя есть возможность исправить этот мой недостаток. Сегодня Фатима получила половину обещанного, вторую половину она получит позже. Если считаешь, что золото тебе нужнее, чем старухе, я укажу место, где встречусь с ней для его передачи, а дальше дело за тобой. Но после этого я не хотел бы когда-либо встретить Фатиму. Вдруг у неё окажутся какие-либо обиды на нас? А я не люблю их слушать.

   — Хозяин, я буду очень благодарен, если ты скажешь, где передашь монеты старой потаскухе. А я обещаю, что она никогда не попадётся тебе на глаза... как и никому другому на этом свете.

7


Григорий остановился у начала узкой тропки, ведущей на дно лесного оврага, легонько подтолкнул в плечо Ольгу.

   — Дальше ступай одна, дочь моя. Я подожду тебя здесь.

   — Здесь? Почему? — удивилась Ольга. — Разве тебе не интересно услышать, что сообщит мне отшельник?

   — Интересно, но... но лучше я услышу это от тебя.

   — В чём дело, Григорий? — повысила голос Ольга. — Что за причина, не позволяющая тебе присутствовать на гаданье? Разве не ты предложил мне встречу с бывшим жрецом, а ныне монахом-отшельником?

   — Я, дочь моя. Однако с поры, когда я крестил его, прошло много времени, и сейчас передо мной совершенно не тот человек, которого я некогда спас от лжебогов и адского огня. Он очень долго пребывал в лесу один, никто не укреплял его дух, а это иногда имеет дурные последствия... и мой крестник оказался из таких людей. Боюсь, что в отшельничестве он не приблизился к Богу, а удалился от него, превратившись в еретика и чернокнижника. Он вздумал примирить Христа и Перуна, для него равны святые пророки и языческие боги, он считает своими покровителями ангелов и всевозможных духов леса и воды. В Византии за подобные вещи его давно сожгли бы живьём на костре или посадили на кол.

   — Тогда, святой отец, мне, возможно, не нужно встречаться с отшельником? — встревожилась Ольга.

   — Нужно, дочь моя, нужно, — твёрдо сказал Григорий. — Да, ты берёшь грех на душу, но не по собственной вине или недомыслию, а во благо Святой Церкви, ради её укрепления на Руси. Разве только для тебя, великой княгини-христианки, важно, кто займёт после Игоря стол великих киевских князей — наш брат или сестра по вере или язычник, гонитель христиан? А зная точный срок ухода Игоря из жизни, мы сможем к этому подготовиться заранее и не допустить захвата власти врагом веры Христовой. Твой сегодняшний невольный грех будет прощён, дочь моя, я сам буду молиться за это. И начну это сейчас, как только ты покинешь меня. Иди, дочь моя, к отшельнику-ведуну, а моя горячая молитва спасёт тебя от всего дурного.

Перекрестившись, Ольга направилась по тропке вниз. Склон оврага зарос кустарником и мелколесьем, по пути часто встречались каменные глыбы, над самой головой иногда проносились ночные птицы. Ярко светившая луна позволяла не споткнуться о древесный корень или напороться на торчавший сбоку сук, а постоянно усиливавшееся журчание бежавшего по дну оврага ручья свидетельствовало, что великая княгиня не петляет бесцельно по склону, а идёт в нужном направлении. Оказавшись на дне оврага, Ольга сделала несколько осторожных шажков вдоль берега ручья и собиралась было подать о себе отшельнику голос, как увидела на противоположной стороне ручья кусты, подсвеченные огнём костра, к ним вёл ряд лежавших в воде плоских камней.

Перебравшись по ним на другой берег, Ольга обнаружила тропу, по которой и прошла сквозь кусты к огню. Он пылал посреди глубокой, короткой промоины в склоне оврага, образованной некогда сбегавшими в него дождевыми потоками и талыми водами. Размыв и унеся с собой податливый верхний слой почвы, вода обнаружила коренную скальную породу, и с трёх сторон костёр окружали отвесные каменные стены, тускло отсвечивавшие под Луной золотистым цветом. С четвёртой стороны промоину ограничивал высокий, густой кустарник. Великая княгиня оказалась на крохотной каменистой площадке, стиснутой со всех сторон каменными стенами и кустарником и полностью залитой безжизненным лунным светом.

Возле небольшого костерка хлопотали двое: высокий худощавый старик с окладистой седой бородой, длинными, ниспадающими до плеч волосами, отрешённым взглядом и молодая, стройная дева. По старику Ольга скользнула мимолётным взглядом — вещун как вещун, однако на ней глаза её задержались. Ей и прежде приходилось видеть и встречаться с колдуньями, гадалками, жрицами, наделёнными Небом особым даром, коего были лишены обычные смертные. В своём большинстве это были старухи либо преклонных лет жены, чаще всего малопривлекательные, с телесными изъянами, плохо и неряшливо одетые, переставшие следить за собой, которые обликом и поведением стремились показать, что они отличаются от прочих.

Сейчас перед великой княгиней была редкой красоты светлоокая дева в лёгких летних сапожках из тонкой кожи, в чистой, ладно сидящей на ней рубашке, перехваченной в талии узким кожаным ремешком, с каштановой косой, в которую вплетены были красная и белая ленты. Встреть Ольга такую деву в Киеве, она подивилась бы её красоте и изяществу стана и, возможно, вспомнив собственную молодость, даже позавидовала бы ей. Если из-за этой юной красавицы старик отшельник потерял голову и вновь поверил в старых богов или погряз в ереси и чернокнижии, Ольга понимает его, и пусть Христос, а не она будет ему судьёй.

Ольга отвела взгляд от девы, обратила его к костру, огляделась. Высокий железный треножник, на котором стоял наполненный доверху водой большой медный котёл, несколько выстроившихся в ряд глиняных кувшинчиков с завязанными или заткнутыми горлышками, три-четыре деревянных ларца с плотно подогнанными крышками, серая холстина, прикрывавшая какие-то круглые предметы. Небольшая поленница мелко наколотых дров, сбоку от неё на продолговатом камне — белый голубь, ярко-рыжий петух и иссиня-чёрный ворон. Ольга не верила глазам: не привязанные ни к чему и между собой три разные птицы мирно сидели рядышком крылом к крылу и, словно зачарованные, уставились в одну точку — на треногу с медным котлом. Сколько Ольга ни присматривалась, она не увидела ни единого символа или атрибута христианской веры, не говоря о Библии либо иной церковной книге. Григорий был прав, отказавшись от встречи с бывшим отшельником, предавшим Христа! Но она — не Григорий, она знала, зачем шла сюда, и услышит, что ей нужно!

   — Старче, — обратилась к старику Ольга, не осмеливаясь назвать его ни монахом, ни отшельником, — ты обещал своему... некогда крёстному отцу Григорию... открыть будущее великого киевского князя Игоря. Я, его жена, готова выслушать тебя. Будь здрав, угодный... Небу... премудрый старче. Также будь здрава и ты... — повернулась Ольга к деве и смешалась, не зная, как её именовать.

   — ...Сестра, — с мягкой улыбкой подсказала дева. — Все женщины, великая княгиня, сёстры от рождения, и лишь вползшие в наши души и пустившие в них глубокие корни гордыня, зависть, злоба и борьба за мужчин отделяют нас друг от друга и даже превращают во врагов. Нам с тобой, великая княгиня, делить нечего: мне не нужно ничего твоего, а ты откажешься от того, что могла бы предложить тебе я, поэтому мы можем с чистой совестью называть одна другую сёстрами. Будь здрава и счастлива, сестра, — поклонилась дева Ольге.

   — Великая княгиня, я, внук Перуна и сын Христа, рад видеть тебя, — прозвучал голос старика. — Мой брат по вере в Христа Григорий сказал, что ты желала бы знать будущее своего мужа, великого князя. Однако Григорий, как и во многом другом, лицемерил: и ты, и я, и он знаем, что прежде всего тебя интересует собственное будущее, а имя Игоря звучит лишь потому, что очень многое в твоей судьбе зависит от его жизни и смерти. Недавно у священного родника в Перуновой дубраве боги явили тебе грядущее, но ты или не смогла его понять, или не пожелала в него поверить. Что ж, я обращусь к Небу, попрошу ещё раз явить тебе будущее. Возможно, ты снова узришь его у священного огня, как прежде у священного родника.

Опираясь на посох с навершием в виде склонившей голову змеи, старик приблизился к Ольге, заглянул ей в лицо подслеповатыми глазами. Пламя костра осветило скрытую прежде тенью грудь старика, и великая княгиня увидела на ней среди нескольких висевших на верёвочках языческих оберегов и медный христианский крестик на тонкой цепочке. Одновременно ей бросились в глаза два лиловых шрама на стариковской груди — один длинный от меча либо сабли, и другой короткий и глубокий от копья или стрелы. Старик некогда был воином! Так неужто он, внук Перуна, побеждавший с князем Олегом, а, может, ещё с Аскольдом и Диром врагов-иноверцев на Балканах и под Царьградом, на Итиль-реке и в Тмутаракани, столько видевший и познавший, мог похоронить себя живым во славу Христа в лесном скиту? Может, какое-то время так и было, покуда в его жизни не появилось это юное диво.

   — Ты права, великая княгиня, мне пришлось в жизни быть и воином, — словно подслушав её мысли, сказал старик. — Я многое повидал и с князьями Аскольдом и Диром, и с князем Олегом. Однако тогда я взирал на мир лишь глазами и ощущал его сердцем, а ныне познаю его глубину и сложность душой и той незримой силой, что даруется некоторым из нас Небом. Твой муж — внук Перуна и витязь-русич, я тоже был отважным витязем и остался внуком Перуна, поэтому боги должны открыть мне судьбу твоего мужа. Будь собрана и внимательна, а также не вспоминай, что на твоей груди знак принадлежности к врагам Перуна, богам твоего мужа и сына.

   — Я буду вспоминать своих покойных отца и мать. Они до конца дней были язычниками, и не их вина, что я стала христианкой.

   — Подойди к священному огню, вытяни над ним руки и сделай вокруг костра семь кругов лицом к нему. Это очистит тебя от скверны. В твоей голове много чёрных мыслей, и ты должна освободиться от них, — пояснил старик.

Едва Ольга очутилась у костра, прежде ровное, спокойное пламя взвихрилось, загудело, его языки заколыхались из стороны в сторону, в небо взмыли снопы ярких искр, а висевшую над каменной площадкой тишину нарушил резкий треск, будто в огне сгорало нечто невидимое человеческому глазу. Подобное иногда случается в храме, когда возле горевших у икон свечей оказывается только что вошедший с улицы человек, и Григорий объяснял это тем, что в святом пламени исчезало зло, тем или иным образом связанное с этим человеком. Ещё Ольга знала, что язычники-степняки перед встречей своих ханов с чужими людьми заставляли их пройти между двумя священными кострами — колебание языков пламени и треск огня должны были подсказать шаманам, кто явился: друг или враг. Значит, горевший на каменной площадке огонь предназначен не для обогрева, а был связан с теми неведомыми силами, к помощи которых Ольга обращалась через старика. Кто был их хозяином — Христос или Перун, — Ольгу не тревожило. Если их владыкой являлся Христос, это были святые силы, ежели они исходили от языческих богов, Григорий обещал лично отмолить сей грех.

Обходя костёр и считая про себя сделанные круги, Ольга наблюдала, как старик с девой извлекли из-под холстины два больших круглых зеркала. Это были не византийские или венецианские зеркала из стекла, какие были в великокняжеском тереме и боярских и воеводских хоромах, а отполированные до ослепительного блеска листы тонкой бронзы, в которые до сих пор смотрелось киевское простонародье. Одно зеркало имело в поперечнике примерно полтора локтя, второе было наполовину меньше. Сотворив над зеркалами заклинание, старик с девой прислонили их вертикально к приготовленным заранее камням, обратив лицевыми сторонами друг к другу. Между зеркалами было около десяти шагов, посреди этого расстояния старик расположил две толстые сальные свечи, а в локте перед большим зеркалом установил тонкую восковую.

Приготовления старика и его помощницы напоминали те, которыми занимались русские девы перед гаданием на жениха, и могли бы вызвать у Ольги снисходительную улыбку, если бы не одно обстоятельство — лишняя третья свеча у большого зеркала: так гадали не на живых, а на мёртвых, уже лишних в этой жизни. Окропив зеркала и камни, к которым они были прислонены, жидкостью из одного кувшинчика, старик глянул на Ольгу.

   — Готова, великая княгиня?

   — Да, старче. Только что завершила последний круг.

   — Присаживайся позади меньшего зеркала и смотри поверх него в большее. Смотри, невзирая ни на что, даже если станет темно в глазах или будет твориться непонятное твоему разуму.

Пока Ольга поудобнее устраивалась, старик зажёг все три свечи. Тонкая, восковая сразу весело вспыхнула, её огонёк вытянулся вверх. Обе сальные начали чадить, их пламя стало метаться в разные стороны, над каждой образовалось облачко копоти. Причём она не уносилась дующим из оврага слабым ветерком и не оседала на землю, а постепенно заполняла пространство между зеркалами, скапливаясь ровным слоем полукруглой формы в его верхней половине. Этот слой становился плотнее, опускался всё ниже к земле, лунный свет всё труднее проникал сквозь него, и наступил миг, когда слой копоти, словно непроницаемая плёнка, прикрыл собой с трёх сторон зеркала и свечи, погрузив пространство над собой в темноту. Вокруг Ольги всё было залито серебристым светом, а перед глазами виднелся чёрный коридор, в конце которого восковая свеча освещала трепетным огоньком матово блестевшую поверхность большого зеркала. До боли напрягая глаза, Ольга пристально в неё всматривалась, понимая, что, если ей сегодня суждено увидеть какое-либо знамение, это будет там. Внезапно обе сальные свечи сами по себе одновременно погасли, большое зеркало тотчас утратило свои очертания, и вместо него перед Ольгой возникло нечто похожее на слабо светящийся круг с расплывчатыми краями.

И тут же от костра донёсся громкий голос старика:

— Небо, я взываю к тебе! Христос и Перун, я обращаюсь к вам! Услышьте своего сына и внука и внемлите его просьбе. Всё на земле имеет два начала — добро и зло, любовь и ненависть. Христос, имя тебе — Любовь, ты — добро. Перун, имя тебе — справедливость, ты — охранитель добра и кара за зло. Христос и Перун, вы — единое целое, вы рядом живете в душе каждого человека, ибо добро без своего защитника бессильно и превращается в зло...

Дальнейших слов старика Ольга не слышала — светящийся круг поплыл на неё, по нему пробежала лёгкая рябь, вместо которой затем стали появляться очертания предметов, человеческих фигур, лиц. Очертания становились резче, чётче, и вот Ольга смогла различить скачущих по лесу всадников, начало оврага, двух всадников — мужчину во всём чёрном и женщину в плаще, — соскочивших с лошадей и направившихся к тропе, ведущей на дно оврага. Появившаяся из-за туч луна осветила лица идущих, и Ольга узнала себя и Григория.

По светящемуся кругу вновь пошла зыбь, он стал удаляться, блекнуть. Когда он оказался позади восковой свечи, на нём повторно стали появляться изображения. Ухоженный сад, шагающие рядом мужчина и женщина, бегущий перед ними ребёнок. Мужчина и женщина вошли на залитую солнцем полянку, и Ольга увидела себя и Игоря, а ребёнок был княжичем Святославом... Изображение качнулось, смазалось, и перед великой княгиней возникла вершина холма с находящейся на ней огромной фигурой Перуна, плотные ряды окруживших божество русских дружинников, стоявших перед ними лицом к Перуну группу военачальников. Один из них вырвал из ножен меч, шагнул к священному костру у ног божества, громко заговорил. Это был голос её мужа.

По светящемуся кругу побежали тёмные полосы, он стал приближаться к Ольге. Одновременно полосы начали светлеть, вместо них появлялись деревья, кустарник, и вот перед взором Ольги зимний лес, заваленная трупами дорога. На обочине стояли трое — один безоружный, хотя и в воинских доспехах, против него двое с оружием. Обличья всех троих хорошо известны великой княгине — это её муж, старший сын древлянского князя Мала Крук и главный воевода древлянской дружины Бразд. Лицо Игоря начало увеличиваться, наползать на Ольгу, на нём отчётливо стали видны подтеки крови, рана на щеке. Глаза мужа в упор смотрели на жену, его губы шевельнулись, с них сейчас слетят слова.

Ольга знала, что вступать в общение с приблизившимся к тебе помимо твоей воли человеческим изображением нельзя — оно может обрести тело, выпрыгнуть из зеркала и причинить беду гадающему, проявляющему интерес к его смерти. Знала это, но не имела сил ни отвести глаз от лица Игоря, ни закрыть их. Она хотела крикнуть и позвать на помощь старика, но тут над головой грянул оглушительный раскат грома, между ней и мужем сверкнула яркая молния, и под ногами ходуном заходила земля.

Вскрикнув, Ольга вытянула руку, чтобы опереться о что-либо, и уткнулась в стоявшего рядом старика.

   — Ты, старче? Прости, что толкнула тебя. Но земля шаталась так, что я могла упасть. К тому же молния ослепила меня, а лик великого князя был ужасен, и он пытался заговорить со мной. Я была сама не своя. Игоря уже нет с нами? — встрепенулась она.

Ольга испуганно взглянула на зеркала. Освещённые луной, они как ни в чём не бывало стояли друг против друга, между ними ровным пламенем горели сальные свечи, у большого зеркала догорала восковая. Ни вокруг свечей, ни на земле под ними, ни на зеркалах не было и следов копоти, и только перед меньшим зеркалом, за которым во время гадания находилась Ольга, виднелись несколько капель свежей крови. Кровь Игоря, желавшего сказать ей нечто перед своей кончиной? Но не она, а само Небо, разделив их испепеляющей молнией, не позволило ему сделать это. Ольга поняла, что гадание завершено и теперь очередь за стариком, толкователем видений.

Она поднялась из-за камня, отряхнула пыль с подола платья, поправила съехавшую с плеча застёжку плаща.

   — Старче, Небо многое мне явило, однако не даровало разума понять увиденное. Растолкуй мне его, мудрый старче, которому одинаково внимают Христос и Перун.

   — Разве ты не поняла, что великого князя скоро не станет? Ты видела не только его последние минуты, но и тех, кто отнимет его жизнь, и место, где это случится.

   — Только это я и смогла понять, — призналась Ольга. — Я видела зимнюю дорогу среди болотистого леса, трупы, раненого великого князя и стоявших против него древлян — княжича Крука и воеводу Бразда. Значит, свою погибель Игорю суждено встретить на Древлянской земле от рук стародавних недругов Киева. Но когда это произойдёт? Что означает молния и качание земли у меня под ногами, хотя на самом деле никакого землетруса не было, иначе упали бы зеркала и расплескалась вода из котла на треножнике? Почему видения начались с моего сегодняшнего прибытия к тебе? Поделись со мной всем, что знаешь об этом, мудрейший старче.

Старик погладил навершие посоха, усмехнулся.

   — Вижу, кончина мужа настолько важна для тебя, что ты желаешь знать всё, что с ней связано, а прежде всего её точный срок. Спрашиваешь, отчего видения в зеркале начались с твоего появления у оврага? А это и есть начальная точка отсчёта времени, промелькнувшего перед тобой, конечной точкой которого стала смерть Игоря. Что значит молния и дрожание земли под твоими ногами? Молния — это огненная стрела Перуна, и ежели она направлена в кого-то, то неминуемо несёт с собой гибель, ибо не может промахнуться. Тебе, христианке, стрелы Перуна не страшны, выходит, явленная сегодня Небом послана в Игоря. Земля уходила у тебя из-под ног как предсказание, что после смерти мужа тебя ждут тяжкие испытания, когда может рухнуть и превратиться в прах все, чем ты живёшь и к чему стремишься. Я ответил на твои вопросы, великая княгиня?

   — Ты забыл сказать, когда Игорь встретит смерть. Грядущей зимой, следующей, той, которая наступит ещё через год?

   — Ты надеялась, что Небо укажет тебе год, месяц и день смерти мужа? Такого не бывает. Однако Небо точно указало, какая зима станет для Игоря последней. Не забыла выстроенную на вершине холма дружину с воеводами и великого князя с обнажённым мечом, обращающегося к Перуну? Такое случается крайне редко, обычно по случаю больших торжеств. Выходит, Игорь погибнет зимой, которая наступит после какого-то знаменательного события, настолько важного для Руси, что великий князь должен будет лично воззвать к Перуну.

   — После какого-то знаменательного события, в честь которого великий князь должен будет самолично обратиться к Перуну, — задумчиво произнесла Ольга. — Таких событий действительно бывает немного, особенно когда великий князь пребывает в Киеве, а не ходит в походы. Кажется, я уже знаю, когда Небо намерено взять к себе мужа, — с довольной улыбкой сказала она. — Благодарю тебя, старче, ты воистину любим и Христом, и Перуном, ежели они оба откликаются на твои обращения к ним. Не позволят ли они заглянуть и в моё будущее, пусть даже на самый краткий срок?

   — Нет, великая княгиня. Христианам не дозволено путём гаданий проникать в своё будущее, они могут получить предсказание о грядущих в их жизни событиях лишь в вещих снах, поэтому Христос будет глух к моей просьбе. Бессмысленно обращаться и к Перуну — тебя, вероотступницы, для него попросту не существует. Однако помимо Христа и Перуна в мире существуют и другие боги и силы, которым также дано приоткрывать человеку его будущее. С этими богами и силами водит дружбу Краса, она поможет тебе.

   — Краса? Кто это? Когда и где я могу с ней увидеться?

   — Она здесь, великая княгиня. Ты уже видела и знаешь её. Краса, ты готова?

   — Да, брат, — раздался за спиной Ольги знакомый голос, и к костру шагнула светлоокая дева.

Но она ли это? Где ладно сидящая на хозяйке рубаха, аккуратные сапожки, коса с лентами? Стоявшая у костра дева была совершенно нага, с распущенными по плечам волосами. Они переливались в лунном свете и отблесках костра всеми оттенками от чёрного до пепельного. Где скромно опущенные глаза, робкая улыбка, тихий голос? Взгляд нагой девы был отрешён от окружающего, глаза имели цвет висевшего над оврагом ночного светила, голос был сухим, лишённым каких-либо чувств.

Тело девы маслено блестело, отражая блики огня, словно рыбья чешуя ярким солнечным днём, и было почти невидимым в призрачно-желтоватом свете Луны. Когда ворвавшийся из оврага на площадку поток свежего влажного ветра промчался мимо девы и достиг Ольги, она почувствовала ни с чем не сравнимый запах, который единственный раз в жизни ощутила в далёком детстве и не смогла забыть до сих пор.

Этот запах она услышала в крохотной, наполовину вросшей или провалившейся в болотистую почву покосившейся избушке, приткнувшейся к высокому берегу гнилого болота в лесной глухомани. Тогда отец взял трёхлетнюю Ольгу с собой на охоту на вепря, и, когда в сумерках охотники расположились у костра и принялись за трапезу, для которой из усадьбы захвачены несколько сулей[82] с вином и пара бочонков крепкого пива, она потихоньку отошла от костра и углубилась в лес. Там она и набрела на избушку, в которой у грубого самодельного очага находились три древние старушки и варили в небольшом глиняном горшочке пахучее варево. Ольга помнила, как открыла скрипучую дверь в избушку, как увидела стоявших на коленях у очага старушек и почувствовала разносившийся из горшочков непривычный аромат. Дальше произошло то, что для её тогдашнего детского ума оказалось непостижимым и какое-то время заставляло считать, что случившееся с ней было сном или наваждением. На скрип распахнувшейся двери старушки оторвали взгляды от очага, повернули головы к Ольге, одна из них с поразительной быстротой и лёгкостью вскочила на ноги, раскинула в стороны руки, словно птица крылья, и, сверкая глазами, нечто быстро зашептала. Больше Ольга не помнила ничего, начав воспринимать происходившее с ней и рядом, лишь снова очутившись у охотничьего костра, к которому попала неизвестно как и не вызвав своим длительным отсутствием и выпачканной болотной жижей одеждой ни у кого вопросов.

Позже она узнала, что болото, на которое попала, пользовалось дурной славой и именовалось Ведьминым. Из названия было в полной мере ясно, кто посещал его глухие берега и что на них творилось в ночную пору. Больше в тех местах Ольга не была ни разу, а вот запах варева из глиняного горшочка оказывается запомнился ей на всю жизнь. Со временем для Ольги не составило труда догадаться, за каким занятием она застала у очага старух — они приготовляли ведьмину мазь или, как её называли ещё, волшебное летательное снадобье. Ольга смогла вызнать даже названия некоторых трав, входящих в состав мази: дурман, красавица, белена, черемица, борец и ряд других, однако главной в этом наборе была особая разновидность ведьминой травы, сыскать которую было ничуть не легче, чем цветок папоротника. Но быть наслышанным о травах, из которых делалась ведьмина мазь, не значило ничего. Надо было знать, сколько нужно брать каждой травки, вслед за какой или вместе с какой её следовало бросать в варево, а самое важное — быть посвящённым в тайну волшебного снадобья, знать сопутствовавшие этому обряды и заклинания.

Но если дева использовала ведьмину мазь, значит, она — ведьма. Точнее, учитывая её юный возраст, ведьмочка. Впрочем, имеет ли это для Ольги какое-либо значение? Чем лучше ведьмочки бывший языческий жрец, принявший веру Христа?

Пожалуй, знаться с подобным еретиком куда больший грех, нежели с обыкновенной ведьмочкой. Хотя и это не Ольгина забота — Григорий обещал принять на себя её грех сегодняшнего гадания и отмолить его, и она помнила об этом.

Ведьмочка приподнялась на цыпочки, разбросала, словно крылья, руки, вскинула голову, вперив лишённые осмысленного выражения глаза в небо. Чуть качнула бёдрами, взмахнула руками и начала вращаться на месте, постепенно набирая скорость.


Кумара
Них, них, запалам, бада,
Эшехомо, лаваса, шиббода.
Кумага
А-а-а, — о-о-о, — и-и-и, — э-э-э... —

доносилось до княгини тягучее, на одной ноте пение.

Песня ведьм! Редко кому не из посвящённых в колдовское сообщество удаётся не услышать. Такому человеку лучше всего сразу забыть песню, а если не сможет, никогда не петь её самому и ни за что не пересказать её слов другим людям. Если он поступит по-другому, за содеянное его ждёт неминуемая смертельная кара. Нарушившего их закон ведьмы чаще всего топили либо заманивали в лесные дебри, где его потом находили мёртвым в петле из молодых, гибких древесных ветвей. Однако в подобных случаях несла наказание и ведьма, ошибшаяся в человеке, которому было дозволено услышать их священную песнь. Желая помочь великой княгине, юная ведьмочка рисковала, вручая в её руки собственное благополучие. Это было знаком доверия, и в душе Ольги появилось нечто похожее на чувство благодарности к ней.


У-у-у, — е-е-е.
Ла, ла, соб, ли, ли соб, лу лу соб!
Жунжан
Видаха, ксара, гуятун, гуятун.
Лифа, прадда, гуятун, гуятун, —

протяжно пела ведьмочка, вращаясь с такой быстротой, что Ольга не могла уследить, когда перед ней мелькали груди, а когда спина девы.

Постепенно вращение стало замедляться, и вот ведьмочка застыла на месте. Ольге захотелось протереть глаза, дабы исключить возможность обмана зрения — дева не стояла на земле, а парила над ней: между её босыми подошвами и землёй виднелось пустое пространство в три-четыре ладони. Не зря ведьмину мазь называли ещё и волшебным летательным снадобьем! Перебирая ногами, будто она шла по земле, дева приблизилась к продолговатому камню, на котором по-прежнему безучастно сидели голубь, петух и ворон. Подняв левой рукой голубя, ведьмочка выдернула из-под него длинный, тонкий нож с костяной рукоятью, покрытой странной резьбой. Вот почему птицы молча и без всякого беспокойства сидели рядом на жертвенном ноже — они уже знали об уготованной им участи, смирились с ней и бестрепетно дожидались общей кончины.

Ведьмочка взмахнула ножом — и обезглавленная тушка голубя упала в костёр. Взяв голову птицы за клюв, дева принялась густо мазать кровью бока стоявшего на треноге котла, а когда кровь перестала течь, положила голову на место, где прежде сидел живой голубь. И вдруг мёртвая голова открыла глаза и трижды проворковала! А ведьмочка уже держала над костром петуха, которого постигла та же участь, что и голубя. И опять, когда его голова легла на продолговатый камень рядом с голубиной, клюв раскрылся и в тишине трижды раздалось кукареканье. Жертвоприношение завершил ворон, чья отрубленная голова также трижды огласила площадку карканьем.


Напалим, вапшба, бахтара.
Мазитан, руахан, гуятун.
Жунжан
Яндра, кулейнеми, яндра.
Яндра, —

монотонно продолжала петь ведьмочка, совершая кровавый обряд с жертвенными птицами.

Подняв с камня голову голубя, она принялась ощипывать её над костром, бросая одни перья в огонь, а другие опуская в котёл на треножнике. То же она проделала и с головами петуха и ворона, после чего произнесла над всеми заклинание и одновременно швырнула в костёр. Затем ведьмочка низко склонилась над котлом и стала шептать над ним заклинания, медленно водя над водой ладонями и временами дуя над ней, словно не подпуская нечто. Выпрямившись и не переставая произносить непонятные Ольге слова, она начала быстро тереть ладони друг о дружку, поднося их через равные промежутки времени к бокам котла. Птичья кровь на нём стала пузыриться, над водой появился лёгкий пар, и вскоре она закипела. Дева сложила крестом руки на груди, низко поклонилась треножнику.

   — Мёртвая вода, тебе нет дела до мира живых, ты равнодушна к нему и потому справедлива к людям и их делам. Я поделилась с тобой теплом живого тела, жертвенные птицы полностью отдали тебе жар своей крови, взамен этого открой моей сестре Ольге, что ждёт её в грядущей жизни, сбудется ли самое сокровенное её желание. Святая мёртвая вода, теплом живого тела и жаром птичьей крови я возвратила тебя в прошлое, заставила вспомнить время, когда ты была говорливым ручейком, бурливой рекой, бурным морем. Будь добра, яви за это моей сестре частицу её будущего. Яви, мы просим и ждём.

По мере того как ведьмочка говорила, кипение воды начало стихать, а к завершению её речи прекратилось полностью, и поверхность воды стала зеркальной. Птичьи перья, носимые прежде бурлящей водой по всему котлу, стали опускаться на дно, и, когда на него упало последнее, дева подозвала к себе Ольгу.

   — Сестра, священная мёртвая вода за возвращение её в мир живых согласна приоткрыть тебе будущее. Поклонись ей и стань рядом со мной. Ты узришь то, что покуда мертво, но чему рано или поздно суждено стать частью твоего завтра.

Ольга встала вплотную к треножнику, склонила голову над водой, всмотрелась в неё. Перья, раньше в беспорядке перемещавшиеся в кипящей воде, сейчас покрывали всё дно тонким ровным слоем, но словно чья-то невидимая рука разобрала их по цвету, разложила отдельно друг от друга — белые, ярко-рыжие и чёрные. От слоя перьев исходило одинаковое голубоватое свечение, распространявшееся примерно до середины толщи налитой воды. Казалось, будто в нём вода двух цветов: внизу — голубоватая от свечения, вверху — желтовато-серебристая от падавшего на неё лунного света.

   — Святая мёртвая вода, ты распахнула перед нами дверь в мир живых и мир мёртвых, — произнесла ведьмочка. — Теперь яви, что поджидает сестру Ольгу, прежде чем она отойдёт в мир покоя и безмолвия. Яви свою милость к нам, мы ждём.

Исходившее от петушиных и вороньих перьев свечение усилилось, от них отделились два небольших облачка и медленно стали подниматься. То, что поднималось от рыжих перьев, остановилось на линии, где заканчивался слой воды голубоватого цвета, а второе облачко достигло поверхности. В этот миг оба облачка превратились в звёздочки: верхняя — серебристого цвета, нижняя — красного. А от белых перьев уже оторвались одновременно четыре облачка и устремились к красной звёздочке. Оказавшись рядом с ней, они исчезли, оставив вместо себя четыре крохотные звёздочки — три одинакового размера, одну чуть крупнее.

Какое-то время все звёздочки неподвижно висели друг подле друга, затем образовавшаяся первой начала блекнуть к поплыла вверх. Приняв на пути к поверхности воды серебристо-жёлтый цвет, она застыла у края котла, противоположного тому, у которого тускло мерцала оказавшаяся здесь прежде неё звёздочка. Едва это произошло, вспыхнула бо́льшая из четырёх красных звёздочек и быстро понеслась вверх, заняв место рядом с той, что поднялась к поверхности первой из всех. Затем к поверхности умчались две крошечные звёздочки, расположившись по бокам звезды, некогда самой крупной из красных. Оставшаяся в одиночестве в голубом слое воды звёздочка начала увеличиваться в размерах, от неё во все стороны протянулись золотистые лучи. Сравнявшись по величине с самой крупной из бывших красных звёздочек, она тоже умчалась к поверхности и замерла в большей по численности группе.

Шесть звёздочек — две у одного края котла, четыре у противоположного — пребывали у поверхности воды недолго. Излучаемое слоем перьев сияние стало ослабевать и прекратилось вовсе, вода приняла одинаковый цвет, и звёздочки начали терять очертания и будто растворились не то в воде, не то в лунном свете. Вода помутнела, со дна появились пузырьки воздуха, и по поверхности воды загуляли волны, стремившиеся перехлестнуть через края. Откуда они, если на площадке, да и в овраге сейчас безветрие?

Ведьмочка вновь сложила на груди руки, поклонилась треножнику.

— Святая мёртвая вода, ты побывала сегодня в мире живых, возвратившись на миг в своё давнее прошлое, за что позволила сестре Ольге заглянуть в её будущее. Благодарим тебя за это. Ты устала и желаешь снова очутиться под землёй, где тебя не тревожат пороки и суета мира живых. Иди туда и будь впредь столь же добра и благожелательна ко мне, как была сейчас. Ещё раз благодарю, святая мёртвая вода, и да сопутствуют тебе покой и тишина.

Ведьмочка сняла котёл с треножника, вылила воду, которая тут же бесследно исчезла. Заглянув в него, Ольга не увидела в нём ни одного птичьего пера — дно было покрыто слоем чёрного пепла. Ведьмочка высыпала его в костёр, поставила котёл, с которого пропали и подтеки птичьей крови, на треножник.

   — Сестра, мёртвая вода ответила на всё, что ты хотела знать, — сказала она. — Смогла ли ты постичь её язык и понять увиденное? Ты длительное время была язычницей, не раз присутствовала на жертвоприношениях богам и, как умная женщина, наверняка стремилась проникнуть в смысл происходившего. Каким ты увидела своё будущее?

   — Да, я была язычницей, однако ни разу не сталкивалась с гаданием на мёртвой воде. Потому, если поняла что-то не так, поправь меня. Слой голубоватой воды — это мир живых, серебристо-жёлтый — мир мёртвых. Чёрный ворон — это прошлое, что ушло из жизни или чему вскоре надлежит уйти из неё, эта птица представляла на гадании великого князя. Рыжий петух — это настоящий день, время расцвета сил и жажды великих свершений, эта птица олицетворяет меня. А белый голубь — это будущее, завтра, принадлежащее нашим с Игорем детям и внукам. Я ничего не путаю?

   — Ты говоришь всё правильно, сестра. Я нисколько не погрешила против истины, назвав тебя умной женщиной. Продолжай.

   — Игорь раньше меня уйдёт из жизни — звезда, образовавшаяся над перьями ворона, его птицы, первой очутилась в мире мёртвых. Затем туда отправлюсь я, оставив после себя четырёх близких мне людей. Когда придёт их черёд покинуть землю, один из них в мире мёртвых встретит Игоря, трое других окажутся со мной. По-видимому, среди наших детей и внуков будут язычники и христиане, пути которых на Небе разойдутся. Но почему все мёртвые птичьи головы трижды оглашали воздух криками? Отчего звезда близкого мне человека-единоверца, последним ушедшим в мир мёртвых, вырастет до размеров моей звезды и станет испускать золотистые лучи? Этого я понять не могу и нуждаюсь в твоей помощи.

   — Ты желала получить ответы на два вопроса — о собственной судьбе и о том, сбудется ли твоя самая сокровенная мечта. Тебе удалось верно разгадать смысл видений, имеющих отношение к тебе и твоим близким, однако другие видения, касающиеся второго вопроса, остались для тебя загадкой. Вот её отгадка. Четвёртая маленькая звёздочка, достигшая величины твоей и исчезнувшая в мире мёртвых в ореоле золотистых лучей, значит, что самое сокровенное твоё желание в конце концов сбудется, и тот, кто претворит твою мечту в явь, превзойдёт тебя по размаху державных дел. А мёртвые птичьи головы трижды оглашали воздух потому, что на пути к осуществлению твоей мечты трое близких тебе людей сложат головы, и лишь четвёртый добьётся того, о чём ты мечтала и чего не смогла сама свершить. Ты очень счастливая женщина, сестра: тебе не придётся хоронить детей и внуков и твоей мечте суждено сбыться.

   — Я очень благодарна тебе... Краса, — сказала Ольга, язык которой не поворачивался назвать ведьмочку сестрой. — Скажи, чем я могу отблагодарить тебя за гадание?

   — За услугу платят услугой, сестра. Скоро ты сполна рассчитаешься за сегодняшнюю ночь, однако это случится не сегодня и не завтра. А пока не откажи в просьбе моему брату Светозару, — указала ведьмочка на приближавшегося к треножнику старика.

   — Имеешь ко мне дело, старче? — спросила Ольга. — Говори, какое, и коли смогу, обязательно помогу.

   — Великая княгиня, ты знаешь, что сюда я прибыл из черниговских лесов, где поначалу жил в скиту отшельников, а затем делил кров с Красой. Однако у меня нет сил, чтобы снова повторить неблизкий и трудный путь в прежние места. Да и какой прок в этом? Ведь не столь важно, где обитаешь, сколь то, как служишь Небу. Я родился в Киеве, вырос в нём, много лет прожил и когда увидел его снова, словно нечто в душе перевернулось — не могу расстаться с ним, хочу завершить свой земной путь в родных местах. Надумал обосноваться близ стольного града Руси в скиту или пещере, да только все земли в округе имеют хозяина: великого князя, боярина, воеводу. Сей овраг, именуемый Холодным, находится на твоей земле, великая княгиня. Дозволь найти в нём приют мне и Красе.

   — Дозволяю, старче. Будет ещё в чём нужда — безбоязненно приходи ко мне в терем.

   — Благодарю, великая княгиня. А теперь Краса проводит тебя к Григорию и гридням-стражникам.

   — Проводит? Я найду дорогу сама. Смогла прийти сюда, смогу возвратиться обратно.

   — Конечно, сможешь, сестра, однако будет лучше, если ты это сделаешь со мной, — прозвучал мелодичный девичий голос.

У костра стояла исчезнувшая было из поля зрения Ольги ведьмочка. Хотя нет, это была уже не ведьмочка, а прежняя юная дева, какой её впервые увидела великая княгиня: в рубахе с узким пояском, с заплетённой длинной косой, с располагающей к себе милой улыбкой на хорошеньком свежем личике. И хотя внешне это была прежняя дева, в ней появилось нечто новое, чего Ольга не могла объяснить словами, но что чутко воспринималось её душой.

   — Почему это будет лучше?

   — Видишь ли, сестра, ты пришла к нам очень поздно вчера, а сейчас только что наступило сегодня. А это не самое приятное время для прогулок в глухом лесу, — потупив глаза, объяснила Краса.

Ольга её поняла — наверное, недавно минула полночь, и наступило время ночного разгула и бесчинств всякой нечисти. По-видимому, монах-чернокнижник и ведьмочка неспроста избрали для своего пребывания именно Холодный овраг, а не какое-либо другое место вблизи Киева, поэтому на самом деле будет благоразумно воспользоваться услугами такого провожатого, как ведьмочка, а не очутиться наедине с беснующимися лесными и водяными чудищами.

   — Хорошо, Краса, выведи меня из оврага.

   — Ступай за мной, сестра, и не отставай ни на шаг. А ещё лучше дай свою руку, тогда мы будем единым целым.

Держась за руку Красы и не переставая шептать молитвы, Ольга послушно шла за девой, вперив взгляд в её спину и боясь повести глазами по сторонам. Она не видела и не слышала вокруг ничего необычного, однако ощущала такую напряжённость и внутреннюю тревогу, что несколько раз с ужасом подумала, как чувствовала бы себя, не будь рядом Красы. Ольга буквально кожей ощущала, что по сторонам от тропы и позади неё постоянно находится нечто представляющее опасность, что необъяснимой угрозой пропитан сам воздух оврага. У гребня оврага на краю широкой поляны Краса остановилась, выпустила руку великой княгини.

   — Пришли, сестра. Три десятка шагов влево, и ты будешь с попом-ромеем, что мечтает тебя обхитрить, но которого за нос водишь ты.

   — Спасибо, Краса. Будет ко мне дело либо просто пожелаешь меня навестить — приходи в мой терем. Лишь назови себя, и гридни тут же проводят тебя ко мне, где бы я ни была.

   — Сестра, я уже сказала, что вскоре мы с тобой повидаемся, и ты сполна расквитаешься со мной за сегодняшнее гадание. Но не я приду к тебе, а ты явишься ко мне на помощь по моему зову. Прощай и до скорой встречи.


Латип услышал приближающиеся шаги, кто-то снял с бочки крышку, и в глаза хлынул свет. Правда, не дневной, а факела, однако это был свет, а не кромешная тьма винной бочки.

   — Просыпайся, воевода, — раздался насмешливый голос. — Или так понравился винный запах, что расставаться с ним не хочется? Понимаю — сам винцо люблю, хотя сидеть трое суток в пустой бочке не приходилось. Просыпайся, предстоит небольшая прогулка.

Говоривший ухватил Латипа за ворот, сильным рывком поставил на ноги, с помощью второго стража вытащил из бочки.

   — Что качаешься по сторонам, воевода? Небось ноги затекли от сидения? Присядь покуда на лавку и подожди, а мы твоего дружка на свет Божий извлечём. Эй, князь, ты ещё не просолился, как капуста, что была до тебя в бочке? Ха-ха-ха!

Плюхнувшись на скамью и вытянув во всю длину ноги, которые в бочке был вынужден держать постоянно согнутыми, Латип блаженно прикрыл глаза и стал шевелить босыми пальцами, поскольку с сапогами ему пришлось расстаться сразу после пленения. Столько лет прожил, а не представлял, какое это счастье — вытянуть ноги и чувствовать, как утихает боль в коленях! Так он сидел до тех пор, покуда его снова не ухватили за шиворот и не встряхнули.

   — Опять спишь? Потом сны досмотришь, а сейчас вставай и шагай вместе с князем. Шевелись!

Поднявшись со скамьи, Латип увидел вытащенного из второй бочки князя Цагола, тоже босого, в грязной одежде, со связанными за спиной руками. Они были соседями в подвале уже трое суток, сидя в стоявших рядом бочках. О своём соседстве они узнали, когда обоих извлекли из бочек справить нужду и принять пищу, после чего они регулярно виделись по два раза в день по тем же причинам. Первые сутки они не разговаривали, будучи полностью во власти переполнявшей души ярости, до конца не веря в нелепость положения, в котором оказались. На вторые сутки они обменялись рассказами, каким образом очутились в подвале, а на третьи сутки стали строить предположения, когда и как вновь будут на свободе.

   — Держись, князь, на ногах, не вались на бок, — сказал страж, поддерживая Цагола. — И не смотри на лавку, рассиживаться нет времени. Не можешь шагать, семени ногами. И почаще, почаще.

Подталкиваемые стражами, Латип и Цагол выбрались из подвала и оказались в каменном сарае, в полу которого находился люк в подвал. В сарае к прежним стражам присоединились трое новых. В их сопровождении Латип и Цагол пересекли широкий пустынный двор и попали в большой двухэтажный дом.

   — Теперь можете насидеться вволю, — сказал старший из стражей, вводя Латипа и Цагола в небольшую комнатку с единственным окошком, за которым виднелся ухоженный цветник.

Воевода и князь уселись в лёгкие, плетённые из прутьев кресла, однако их отдых был недолог. В комнатку быстро вошёл человек в кольчуге поверх халата и с саблей на поясе, что-то прошептал на ухо старшему из стражей, и так же спешно покинул комнатку. По команде начальника двое стражей встали с копьями у окна, один занял место у двери, а двое бесцеремонно завязали Латипу и Цаголу рты тряпками.

   — Сидите и слушайте, — сказал им старший из стражи. — Тому из вас, кто родился под счастливой звездой, уже сегодня может представиться возможность спать дома в кровати, а не в бочке. Если, конечно, он так привык к бочке, что не захочет с ней расстаться и возьмёт с собой, — съязвил он.

Латип услышал, как за стеной, по-видимому, в соседней комнате, громко хлопнула дверь, отчётливо прозвучали тяжёлые шаги, и раздался незнакомый мужской голос:

   — Тысяцкий, ты задержался, наша встреча была назначена раньше. Ты не думал, что мог не застать в доме никого?

   — Я не тысяцкий, а воевода, — ответил другой голос, который Латип тут же узнал, — это был голос тысяцкого Ахмата. — Потом, у меня были более важные дела, чем интересоваться судьбой старого бабника, которого за ноги утащили из постели наложницы.

   — Для тебя есть дела важнее, чем жизнь или смерть твоего начальника? — удивлённо спросил незнакомый голос. — Разве вы не друзья и не соратники по походу с русами?

   — Друзья? Ха-ха-ха! Что общего между мной и этим старым плешивым козлом? Только одно — нам обоим нравится одна и та же женщина. Но она выбрала из нас меня, и Латип не может этого простить ни ей, ни мне. Его гложет зависть, и он готов на всё, чтобы очернить меня в глазах князя и удалить из его дворца. Мы друзья лишь на словах, а на самом деле готовы перегрызть один другому глотки. Но что ты хотел сообщить мне о Латипе?

   — Он в моих руках, но я готов возвратить ему свободу, если получу от тебя десять тысяч золотых диргемов.

За стеной раздался хохот Ахмата.

   — Что? Десять тысяч золотых диргемов? Ты шутишь, незнакомец! Старый дурак не стоит и тысячной части этой кучи золота.

   — Воевода — лучший друг твоего князя, и тот возвратит тебе истраченные на выкуп Латипа деньги. Я уверен в этом.

   — Возможно, и уплатит. Но если Латип — друг князя, то недруг мне, и я не собираюсь оказывать ему услуги. Ты захватил его в плен и делай с ним, что пожелаешь: заставь собирать с женщинами навоз для топлива, таскать воду для полива сада, а если он ни на что не способен, продай его в рабство сарацинам или персам.

   — Воевода слишком стар, чтобы работать или быть проданным в рабство. Если ты его не выкупишь, я не стану тратить на него хлеб и велю отрубить голову.

   — Неплохая мысль, незнакомец! Если ты сделаешь это, прикажи выбросить голову старого дурака в яму для нечистот на главном городском базаре — я приду плюнуть в неё.

   — Это твоё последнее слово, воевода?

   — Да. Ты напрасно отнял у меня время, незнакомец. О Латипе уже все позабыли и незачем говорить о нём, тем более возвращать его самого к нормальной жизни. Поступай с ним, как знаешь, а меня больше не тревожь по подобным пустякам. Прощай.

   — Прощай, воевода.

За стеной раздались шаги, хлопнула дверь.

Латип уставился ненавидящим взглядом на стражей у двери комнатушки — не будь их, он бросился бы сейчас в дверь, настиг Ахмата и разделался с ним даже со связанными руками. Негодяй, подписав Латипу смертный приговор, он отнял у него единственную реальную надежду на спасение. Но нет, Аллах не допустит гибели Латипа! Он поможет ему обрести свободу, и тогда воевода сполна отомстит Ахмату за только что испытанное перед князем Цаголом унижение и за полнейшее пренебрежение к судьбе Латипа. О, только бы Аллах услышал мольбы воеводы и помог ему оказаться на воле!

В соседней комнате вновь открылась дверь, прогрохотали чьи-то сапоги и раздался голос незнакомца, минуту назад разговаривавшего с Ахматом:

   — Воевода, ты прибыл вовремя. Твоей точности можно позавидовать.

   — Я никогда и никуда не опаздываю. Правда, когда я увидел твоего посланца, то сразу догадался, что имею дело с разбойниками. И был весьма удивлён, что у их главаря имеется ко мне важное дело. Но поскольку у меня было немного свободного времени, я решил принять твоё предложение и встретиться с глазу на глаз. Итак, о каком важном деле ты хотел говорить со мной?

Латип затаил дыхание: уже после первых слов он узнал собеседника незнакомца из соседней комнаты — голос принадлежал воеводе князя Цагола Салтану. По всей видимости, его разбойники пригласили с той же целью, что и самозваного Ахмата. Неужели князь Цагол получит свободу, а он, Латип, останется сидеть в винной бочке в ожидании смерти? Однако он слышал, что у князя плохие отношения с младшим братом, мечтающим править вместо него, и воевода Салтан держит сторону именно младшего брата, соперника Цагола. Это вселяет определённые надежды, что Латипу не придётся лишиться соседства князя в подвале.

   — Я слышал, что несколько дней назад неизвестно куда пропал твой князь Цагол. Это правда?

   — Да. Старый пьяница отправился на очередную попойку и не возвратился с неё. Зная его вздорный характер и буйство во хмелю, предполагаю, что он ввязался в какую-то драку и получил по заслугам. Мир праху его, хотя он был на редкость скверным человечишком.

   — А если я обрадую тебя, воевода, вестью о том, что князь Цагол жив и в твоих силах сделать так, что он снова станет князем Алании и твоим повелителем?

   — Ты не обрадуешь меня, а огорчишь, заставив пожалеть о напрасно затраченном на поездку к тебе времени. У Алании уже есть новый князь, младший брат Цагола, и я служу ему.

   — Но князь Цагол жив, и никто не лишал его власти. Он лишь попал в беду, и твой долг, как его воеводы и верноподданного, помочь ему выбраться из неё. Обещаю, что он не забудет твоего благородства и назначит тебя главным воеводой своего войска.

   — Попал в беду? Пусть выбирается из неё. — В голосе воеводы отчётливо прозвучали нотки злорадства. — Именно так однажды он ответил мне, когда я обратился к нему за помощью. «Знал, как попасть в беду — знай, как выбраться из неё», — сказал он тогда. Сегодня я возвращаю ему его слова. Пускай протрезвеет от вечного пьянства и, если в его ослиной голове осталась хоть капля ума, подумает, в какой шайке бродяг или нищих ему найти приют, ибо в Алании места для него нет.

Рядом с Латипом раздались звуки, напоминающие мычание. Скосив глаза, он увидел, что Цагол с налитыми кровью глазами и вздувшимися на шее венами рвётся к двери, а два стража прижимают его к спинке кресла. Ничего, князь, дослушай, какого мнения о тебе подданные, он, Латип, этот позор уже пережил.

   — Воевода, ты говоришь «нет», ещё не выслушав моего предложения. Князь Цагол — мой пленник, и я готов возвратить ему свободу всего за пятнадцать тысяч золотых диргемов. Ты — христианин, неужели твой Христос не советует своим почитателям освобождать из неволи братьев по вере? Я уже не упоминаю, что он велит им не держать друг против друга зла и прощать причинённые обиды. Это знаю даже я, язычник-огнепоклонник[83], почему об этом забыл ты? Выкупив князя, ты станешь мил Христу и получишь место в его небесном жилище-раю. И всего за какие-то пятнадцать тысяч диргемов.

   — С Христом я разберусь без твоей помощи, язычник. И давай закончим разговор о князе Цаголе. Ты просишь за него пятнадцать тысяч диргемов, причём золотом? Я не дам за него даже его истинную цену — стоимость бурдюка скисшего вина. Старый дурак пропил свободу и власть — поделом ему! Прощай, разбойник, и больше не тревожь меня из-за жалких пьяниц, даже если они из племени аланов.

Дверь в соседней комнате с грохотом распахнулась, и раздались звуки удаляющихся шагов. Спустя минуту в комнатке появился разбойник в кольчуге поверх халата, побывавший в ней перед приходом Ахмата и Салтана. На этот раз он не подошёл к старшему из стражей, а встал против сидевших в креслах-плетёнках Латипа и Цагола. Когда он заговорил, воевода услышал голос, который звучал за стеной в соседней комнате во время разговоров разбойничьего главаря с Ахматом и Салтаном:

   — Вам известно, о чём шла речь по соседству с вами. Ни тысяцкий Ахмат, ни воевода Салтан не пожелали дать за вас выкуп. Скажу больше, у меня сложилось впечатление, что они готовы сами заплатить мне, чтобы я отправил поскорее вас на тот свет. Но это ваши личные дела, а меня интересует другое — потеря денег, на которые я рассчитывал, похищая вас. Неужели я ошибся, полагая, что такие люди, как ты, известный всему Кавказу владыка Алании князь Цагол, и ты, прославленный полководец лазгов воевода Латип, чего-то стоите? Неужто я просчитался и вы не стоите ничего? — Главарь посмотрел на старшего из стражей. — Вели развязать пленникам рты. Я хочу беседовать с ними.

Когда его приказ был выполнен, он продолжил:

   — Только не вздумайте рассказывать мне, какие плохие люди Ахмат и Салтан и что вы сделали бы с ними, окажись на свободе. Лучше подумайте о другом — имеются ли у вас истинные друзья, готовые дать выкуп за вас в ближайшие дни. Например, торговцы из ваших мест, находящиеся ныне в Арране, которым вы возвратите заплаченные ими деньги с процентами. Молчите? Ах да, откуда вам, князю и воеводе, знать каких-то презренных торговцев, — с иронией произнёс главарь. — Тогда, может, ради вашего спасения готов раскошелиться кто-либо из ваших боевых друзей? Главный воевода Олег, или воевода Свенельд, или ярл викингов Эрик?

Латип с Цаголом переглянулись, в их глазах мелькнула надежда, и Латип нерешительно произнёс:

   — Главный воевода Олег с самого начала похода хорошо ко мне относился и говорил, что, когда его русов прикрывают мои всадники, он спокоен за своих воинов. Он должен поверить, что я возвращу ему требуемые за меня деньги, и ты получишь свой выкуп.

   — Хорошо, воевода, — довольным тоном сказал главарь. — А что ответишь ты, князь? — посмотрел он на Цагола.

   — Главный воевода заплатит выкуп и за меня. А свои деньги он получит обратно, когда станет возвращаться из Аррана на Русь. К тому времени я повешу изменника Салтана, изгоню из Алании младшего братца и мамашу, и вся казна будет в моём распоряжении.

   — Я верю вам, князь и воевода, и сегодня же отправлю своего посланца к Олегу. Но горе вам, если от него я услышу то, что и от Ахмата с Салтаном. Я не убью вас, как того хотят ваши тысяцкий и воевода, а велю закопать вас в землю живьём в бочках, в которых вы так прекрасно обжились. Вы, мусульманин-лазг и христианин-алан, осквернили их, отчего их теперь нельзя использовать по назначению, и я отправлю вас в них к вашим богам. Отныне ваша судьба в руках главного воеводы Олега. Молитесь от него Христу и Аллаху, чтобы рус-язычник помог вам, от которых отказались единоверцы. Отведи их обратно в подвал, — приказал главарь старшему из стражей.

Очутившись в бочке и едва дождавшись, когда на крышке подвала стихнет лязг задвигаемых стражем запоров, Латип подал голос:

   — Князь, ты слышал, как меня назвал мерзавец Ахмат? Он сказал, что я — старый, плешивый козёл. Такие слова не прощаются, и он дорого заплатит мне за них.

Ответ из соседней бочки прозвучал тут же, словно Цагол ждал обращения воеводы:

   — Твоего тысяцкого по подлости можно сравнить только с моим воеводой Салтаном. Этот негодяй заявил, что у меня ослиная голова, в которой едва ли осталась хоть капля ума! А ещё он сказал, что моя цена равна стоимости бурдюка скисшего вина! Как он будет раскаиваться за эти слова, когда окажется в моих руках.

   — А я припомню Ахмату и время, проведённое в этой проклятой бочке. У меня постоянно болит спина, ломит поясница, ноют колени. Но — главное! — я, правоверный мусульманин, которому строжайше запрещено употребление вина, насквозь пропитался винным запахом. Боюсь, что он въелся в меня навсегда, и теперь на базарах подле меня будут собираться все пьянчужки, как коты вокруг корня ладоницы[84]. У меня, ни разу в жизни не бравшему в рот хмельного зелья, третьи сутки голова раскалывается, словно именно я опорожнил эту бочку. Прежде чем повесить Ахмата вверх ногами, я велю продержать его неделю точно в такой бочке.

   — Воевода, я с удовольствием поменялся бы с тобой местами, — откликнулся Цагол. — Ты не представляешь, что такое сидеть в бочке из-под квашеной капусты. У меня на теле появился налёт соли, а кожа задубела так, что её не возьмёт никакой меч, и теперь я могу обходиться без кольчуги. И если от тебя исходит аромат вина, то от меня воняет как от месяц не мывшейся женщины. Прежде чем сварить Салтана в медном чане, я неделю продержу его в подобной бочке... для навара и запаха.

— А я прикажу посадить Ахмата в бочку ниже этой — пускай сидит, нагнув голову. А ещё...

Живописуя наказания, которые обрушит на голову самозваного воеводы, Латип забыл о раскалывавшейся голове и о боли в пояснице — картина будущих мучений своего врага заставила его забыть о собственных. До чего сладостна мечта о мести — её можно сравнить только с блаженством, которое испытываешь, вытянув во всю длину ноги после длительного сидения в бочке.

8


Солнце жарко палило уже с утра. Сняв шлем и держа его в левой руке, поминутно вытирая со лба пот, главный воевода Олег наблюдал за выстраивавшимся на краю долины у Лисьей щели войском Эль-мерзебана. Мохаммед вздумал навязать ему ещё одно сражение? Наверное, узнал, что вчера русско-варяжское войско покинули союзные отряды аланов и лазгов, отправлявшиеся на ладьях домой, и немедленно решил воспользоваться ослаблением сил противника. Конечно, семь сотен мечей, остававшихся на вчерашний день у воевод Салтана и Ахмата, были неплохой подмогой русичам и варягам, но Олегу пришлось дать согласие на возвращение аланов и лазгов домой. Тревожные вести о смуте и надвигавшейся междоусобице на родине, непонятное исчезновение князя Цагола и воеводы Латипа внесли разброд в ряды союзников и сумятицу в их умы, вызвали желание поскорее возвратиться в родные края, и Олег понимал, что, удержи он аланов и лазгов в Бердаа силой, они будут уже не теми воинами, что прежде.

Однако Эль-мерзебан ошибается, надеясь на победу. Он рассчитывает, что неполные пять тысяч русичей и викингов не смогут на равных противостоять его тридцатитысячному войску и станут либо только обороняться, не подпуская противника к стенам Бердаа, либо после непродолжительного боя уйдут под их защиту, уступив долину и дорогу к Куре врагу? Может, так оно и случилось, если бы Олег не знал истинную цену разношёрстному воинству Мохаммеда и того сложного положения, в котором Эль-мерзебан сейчас находился.

Ему была известна тайна Эль-мерзебана, которую тот тщательно пытался от него скрыть. По-видимому, Хусейн вплотную приблизился к границам Аррана, потому что несколько дней назад Мохаммед был вынужден отправить ему навстречу первый отряд дейлемитов в четыре тысячи копий. Не желая, чтобы об этом узнал Олег, Эль-мерзебан приказал отряду выступить в путь ночью, предварительно прикрыв дорогу, по которой тому предстояло идти к Араксу, засадами и дозорами. Однако лазутчикам атамана Глеба и местным христианам, ненавидящим мусульманское воинство Мохаммеда, особенно занимавшихся грабежами и насилием борцов за веру, тут же стало известно об этом. Несколько отчаянных лазутчиков двое суток скрытно сопровождали отряд ушедших дейлемитов, дабы убедиться, что в действиях противника не кроется какого-либо хитрого подвоха.

Поэтому, если в долину Бердаа Эль-мерзебан явился с десятью тысячами дейлемитов, сейчас их у него осталось шесть тысяч. Только их Олег считал силой, способной решительным образом повлиять на исход начавшегося сражения, однако дейлемиты были крайне нужны Мохаммеду и в войне с Хусейном, более опасным для него врагом, нежели малочисленные остатки пришельцев с Руси. Поэтому Олег, не обращая внимания на многократный численный перевес противника, намерен не защищаться, а смело нападать на него и, как в предыдущих битвах, разгромить и обратить в бегство.

Рядом захрапел чей-то конь, и, повернув голову, Олег увидел подскакавшую Роксану. Она была в полном облачении русского дружинника, левое плечо прикрывал небольшой круглый щит для конного боя, поперёк седла лежало копьё.

   — Главный воевода, ты всё-таки решил начать сражение? — тревожно спросила витязиня.

   — Да, сотник.

   — Зачем? Мохаммед уже начал переброску дейлемитов к Араксу, через три-четыре дня он будет вынужден уйти туда с оставшимся в долине войском. Для чего бесцельно класть в битве и без того немногих уцелевших дружинников?

   — Если я откажусь от сражения в долине, нам придётся защищаться в городе. Длина его стен такова, что при нашей малочисленности и при наличии неприятельских лазутчиков среди жителей Эль-мерзебан без труда сможет обнаружить в нашей обороне слабое место и, используя его, ворваться в Бердаа. А похозяйничав в нём и в долине пару-тройку дней и уйдя затем к Араксу, Мохаммед оставит нам после себя разрушенный, сожжённый город и пустыню вокруг него, отчего мы будем обречены на лишения и голод. Я вынужден принять его вызов и сразиться в долине.

   — Понимаю это, понимаю, но... — Роксана страдальчески скривила лицо, наклонилась в седле к Олегу, положила ему на плечо руку. — Олег, — доверительно сказала она, обращаясь к собеседнику уже не как к главному воеводе, а как к бывшему другу детства и нынешнему хорошему товарищу, — мне дважды снился плохой сон. Будто мы сражаемся в этой долине, нас с тобой окружают конные дейлемиты и хвостатое копьё пронзает тебе горло. Два раза подряд один и тот же сон! Это грозное предупреждение богов, Олег.

Главный воевода улыбнулся.

   — Твои сны запоздали, Роксанушка. Хвостатое копьё уже поразило меня в прошлом бою. Но не в горло, а в плечо. Так что не волнуйся, всё будет хорошо и со мной, и с нашим войском, которое опять выгонит недруга из долины в горы.

   — Сама гоню от себя чёрные мысли, но смутно отчего-то на душе, — призналась витязиня. — Да и ты с вечера сам не свой, и сейчас, вижу, чем-то встревожен и даже осунулся лицом. Дозволь мне со своей сотней быть в сражении подле тебя и в случае нужды оборонить от любой напасти.

   — Добро, Роксанушка. Сотня гридней-телохранителей в каждом бою и так всегда при мне, но пусть сегодня их будет две. Тем более с таким сотником, как ты. Не возражаешь, воевода? — шутливо обратился Олег к находившемуся рядом с ним Свенельду.

   — Конечно нет, главный воевода, — с улыбкой ответил тот.

Роксана была права — Олег действительно последние сутки находился во власти какого-то тревожного предчувствия, не дававшего ему ни минуты покоя. Однако причину этого он видел в ином: день назад неизвестно отчего одновременно захворали сразу несколько десятков викингов, и к сегодняшнему утру три десятка из них скончались, а примерно вдвое больше находились между жизнью и смертью. Причину их хвори не могли определить ни жрецы со знахарями, ни лекари из местных арранцев-христиан, и Олег опасался, что таинственная болезнь может распространиться на других воинов и нанести его войску намного больший урон, нежели сабли и копья воинства Эль-мерзебана.

Поэтому Олег не принял слова Роксаны всерьёз и продолжил наблюдение за начавшим атаку противником.

Эль-мерзебан оказался верен своей привычке завязывать сражения и на сей раз: в первой линии его боевого порядка шли десять тысяч пеших воинов — две тысячи дейлемитов составляли центр наступающих, а справа и слева их поддерживали по четыре тысячи кызылбашей. Во второй линии находилась тысяча всадников-дейлемитов, готовых либо развить успех, либо своевременно защитить её от обхода с флангов, не допустив удара неприятеля ей в спину. Остальные войска в сражение пока не вступили, будучи выстроены несколькими плотными прямоугольниками близ вражеского лагеря, разбитого за Лисьей щелью. Причём пешие дейлемиты были расположены таким образом, что их последняя шеренга вплотную примыкала к обступившему долину лесу. Наверное, этим Эль-мерзебан хотел создать у противника впечатление, что среди деревьев и кустов и находятся те четыре тысячи дейлемитов, отсутствие которых среди воинов Мохаммеда сразу должно было обратить на себя внимание наблюдательного врага.

Сам Эль-мерзебан в окружении тысячи конных дейлемитов наблюдал за полем сражения с пригорка между своими наступающими войсками и томящимися пока в бездействии запасными войсками.

Олег тоже был намерен действовать по-старому, использовав уже не раз оправдавший себя способ. Тем более что сегодня, как никогда прежде, Олег был уверен в своей победе: Эль-мерзебан почему-то прибыл в долину всего с двумя тысячами всадников, и Олег, посадивший на лошадей уплывших аланов и лазгов русичей, имел полуторное превосходство над врагом в коннице. Мохаммед рискнул ввязаться в сражение, надеясь на шестикратный перевес в силах, — что ж, результатом станет его очередное поражение.

Олег смотрел, как навстречу вражеской пехоте двинулись предводительствуемые ярлом Эриком викинги, как тронулись с места два тысячных отряда конных русичей, держа направление на кызылбашей, составляющих обе оконечности боевого порядка наступавшего противника. Когда отчётливо определились цели их ударов, из-за пехоты вынеслись всадники-дейлемиты и поскакали наперерез русским конным отрадам, чтобы оттянуть часть неприятельской конницы на себя. Так и произошло: половина русских конников была вынуждена вступить в схватку с дейлемитами, другая половина на ходу напала на кызылбашей. Приблизившиеся к месту начавшегося сражения викинги с громогласными криками ринулись на пеших дейлемитов, находящихся в середине вражеского боевого порядка, и над полем боя повисло облако пыли.

— Воевода, твой черёд, — обратился Олег к Рогдаю, уже несколько раз бросавшему на него нетерпеливые взгляды. — Обогни сражающихся стороной и ударь пеших дейлемитов с тыла. А когда ворог ударится в бега, преследуй его, покуда будет возможность.

Пять сотен всадников Рогдая начали обтекать поле сражения краем долины, заходя в спину боевой позиции неприятеля. К удивлению Олега, Эль-мерзебан, располагавший тысячью всадников-дейлемитов своей охраны, даже не попытался перехватить их, чтобы отвести угрозу от своей пехоты. Бережёт свою гвардию для предстоящей войны с Хусейном или до сих пор помнит внезапный удар отрада Микулы в бою у Узкого ущелья и держит сильный подвижный резерв, чтобы снова не допустить подобной промашки? Как бы то ни было, отрад Рогдая беспрепятственно оказался позади обороняющихся дейлемитов и кызылбашей и, не распыляя сил, ударил одним кулаком по дейлемитам. Несколько минут рубки — и враг показал спину!

Первыми бросились, как обычно, наутёк не выдержавшие напора русской конницы кызылбаши, за ними начали пятиться пешие дейлемиты, последними стали медленно отступать неприятельские всадники. Почувствовав перелом в сражении, русичи и викинги усилили нажим — и отступление неприятеля превратилось в бегство! Пешие кызылбаши и дейлемиты, вражеские всадники — все устремились в направлении Лисьей щели, за которой находились главные силы Эль-мерзебана. За ними по пятам мчалась преследующая противника русская конница, за ней, насколько позволяли жара, тяжёлые доспехи и высокая трава, двигалась пехота викингов, подавляя последние редкие попытки дейлемитов сопротивляться.

Основная часть беглецов минула Лисью щель, часть из них стала искать спасения в густом колючем кустарнике на краю долины, другие продолжали держать направление к пригорку, на котором был хорошо виден Эль-мерзебан со свитой. Мимо Лисьей щели промчались оба отряда русской конницы во главе с воеводой Микулой, за ней проскакала полутысяча Рогдая, неторопливо прошагали в клубах пыли ряды викингов. Сейчас всадники Микулы разомкнутся широким полукругом и отсекут беглецов от остальной части долины, оставив им единственный путь — к своим не участвовавшим в сражении войскам, а конница Рогдая с викингами продолжит преследование и уничтожение разбитого противника, не позволяя ему остановиться и прийти в себя. Сегодняшнее сражение началось, как предыдущее, и так же завершилось, точнее, скоро завершится отступлением Эль-мерзебана в горы.

Отчего же он медлит? Ведь ещё немного — и вся масса беглецов с разбега столкнётся с его воинами, которых он держит в запасе, сомнёт их и, перемешав боевой порядок, увлечёт с собой. И тогда к потерям от мечей и копий преследователей прибавятся десятки раздавленных и изувеченных в давке людей. Обычно Мохаммед не доводил дело до этого и уводил остатки войск в горы прежде, чем беглецы успевали их достичь. Или в результате сегодняшнего поражения у него помутился разум?

Но что это? Из Лисьей щели, оставшейся за спиной беглецов и их преследователей, вынесся ряд конных дейлемитов, за ним второй, третий. Очутившиеся в долине вражеские всадники проскакали вперёд сотни три шагов и остановились, развернувшись лицом к русичам и викингам, а из Лисьей щели ряд за рядом появлялись всё новые дейлемиты. Вот их в долине три сотни, четыре, пять, вот уже не меньше тысячи. Откуда они? Каким образом оказались в Лисьей щели? Почему Олег о них ничего не знал? Но ответ на эти вопросы придётся искать позже, а сейчас нужно срочно закупорить выход из Лисьей щели, которая, словно бездонная чаша, продолжала изрыгать из себя в долину нескончаемый поток вражеских воинов. Их уже столько, что Микуле с Рогдаем и ярлу Эрику впору подумать не о преследовании разбитого неприятеля, а о складывавшемся в собственном тылу угрожающем положении.

Но, прежде чем Микула с Рогдаем соберут для атаки рассыпавшихся по долине своих всадников, а ярл Эрик остановит и развернёт в обратную сторону викингов, вражеская конница не только отрежет их от стен Бердаа, но, сгруппировавшись, нанесёт по ним удар. И тогда русичи и викинги окажутся между двух огней — атакующей их невесть откуда взявшейся вражеской конницей и свежей резервной пехотой Эль-мерзебана. Этого допустить никак нельзя!

— Воевода, бери сотню моих гридней-телохранителей и атакуй ворогов, что собираются напасть на Микулу с Рогдаем, — приказал Олег Свенельду. — Не дай им принять боевой порядок, посей между ними сумятицу. А я с тобой, — повернулся он к Роксане, — ударю по выходу из Лисьей щели. Надобно хоть на время заткнуть эту дыру. Вперёд, воевода! За мной, сотник!

Две свежие конные сотни, помчавшиеся в безрассудную атаку на изготовившуюся к наступлению лавину конных дейлемитов, были тотчас замечены противником. Больше того, он смог определить, кто командует этими смельчаками, потому что навстречу дружинникам Роксаны поскакали не меньше четырёх сотен дейлемитов, а против гридней Свенельда — сотня. Воевода на миг замедлил бег своего скакуна: не стоит ли ему изменить направление удара своих воинов? Даже одержав верх над приблизившимися к нему врагами, он с остатками своей сотни будет бессилен расстроить боевой порядок многотысячного отряда дейлемитов, в то время как помощь Олегу и Роксане крайне необходима и принесёт больше пользы. Необходима? Но разве не заявил он недавно атаману Глебу, что только упрямство главного воеводы вынуждает остатки русско-варяжского войска оставаться в Бердаа, а не возвратиться домой? Разве он не мечтал занять место Олега и просил помочь ему в этом богов? Возможно, сейчас не Олег скачет на щетину хвостатых копий, а Небо, внявшее просьбе Свенельда, влечёт его навстречу смерти? Зачем вмешиваться в чужую судьбу? Она в руках бога воинов-русичей Перуна, и только от него зависит, уцелеть или погибнуть Олегу в сегодняшнем сражении.

Вытянув скакуна плетью, Свенельд пустился догонять своих ускакавших вперёд дружинников...

Олег отбил щитом направленное ему в грудь хвостатое копьё, одновременно с этим достав своим ближайшего дейлемита. Вырвать его из тела врага он не успел — над головой сверкнула сабля, и Олег, уклоняясь от удара, далеко подался в седле назад, для чего ему пришлось выпустить древко копья из руки. Выхватив меч, он собирался нанести ответный удар, однако пришлось защититься им от чужого, поскольку на Олега наскочили несколько дейлемитов. Раненная в предыдущем сражении левая рука стала неметь после первых ударов по щиту, и он был вынужден защищаться не столько щитом, сколько мечом. Несмотря на это, Олег умело пользовался каждой допущенной кем-либо из противников ошибкой, и вскоре к поражённому копьём врагу прибавились ещё двое, угодившие под его клинок.

   — Держись, воевода! — кричала Роксана, прорубаясь к Олегу с десятком дружинников. — Держись, Рогдай уже скачет нам на подмогу!

Роксана смогла пробиться к Олегу всего с тремя дружинниками, и это облегчило положение воеводы лишь на короткое время. Численный перевес был таков, что против четырёх русских мечей тут же оказалось не меньше полутора десятков вражеских копий и сабель, и уже через минуту Олег остался вдвоём с витязиней.

   — Держись, Олег! — кричала Роксана, принимая на свой щит и отбивая мечом направленные не только в неё, но и в воеводу удары. — Рогдай уже близко! Держись!

Дейлемиты, зная, кто перед ними, видимо, хотели захватить главного воеводу в плен. Однако три сотни наскоро собранных Рогдаем русских всадников, врезавшихся в заканчивавших построение для удара дейлемитов и пробивших насквозь их строй в полутора-двух сотнях шагов от места схватки, заставили противника отказаться от этого намерения. Брошенное сзади копьё угодило Олегу под левую лопатку, заставив его выронить изрубленный щит, скользящий удар сабли снёс с головы шлем. Ему удалось оттолкнуть мечом в сторону направленное в грудь копьё, но порыв ветра швырнул в его лицо длинный конский хвост, прикреплённый к концу копья. Не видя ничего перед собой, воевода успел дважды наугад махнуть вокруг себя клинком, как остриё другого копья вошло ему в горло. Даже не вскрикнув, Олег завалился навзничь, начал сползать с коня.

Видевшая это Роксана подняла коня на дыбы, разворачивая его к Олегу, заставила заплясать на задних ногах. Если раньше, невысокая ростом и находившаяся в плотном кольце врагов, она была недоступна для стрел, то сейчас, оказавшись выше участников боя на половину лошадиного крупа, стала хорошей мишенью для чужих лучников. В неё впились сразу две стрелы — одна в бок, другая в спину. Витязини носили более лёгкие, а потому более тонкие кольчуги, нежели дружинники-мужчины, и выпущенные с близкого расстояния стрелы глубоко вошли в тело. Роксана пошатнулась в седле, её рука с мечом бессильно опустилась, и тотчас ей на голову обрушился удар боевого топора, а в холку коня вонзились несколько стрел. Заржав от боли, скакун сбросил с себя бездыханного седока, грудью и зубами стал прокладывать себе дорогу из гущи схватки на простор долины.

Дейлемиты вовремя покончили с Олегом и Роксаной — дружинники Рогдая разметали пытавшихся преградить им путь врагов и были рядом с местом, где только что сражались главный воевода и витязиня. Подскакавший к телам Рогдай соскочил с лошади, склонился над ними. Страшная рана в горле воеводы не вызывала сомнений в его смерти, поэтому Рогдай приник ухом к груди Роксаны. Сердце не билось, на губах не было признаков даже лёгкого дыхания. Поцеловав витязиню в холодный лоб и склонив голову над телом Олега, Рогдай вскочил в седло, осмотрелся.

Его дружинники, соединившись с уцелевшими воинами Роксаны, рубились с дейлемитами, остатки сотни Свенельда, частью уничтожив, частью обратив в бегство напавших на них дейлемитов, скакали на помощь Рогдаю. В части долины, где совсем недавно его конники преследовали бегущих врагов, положение разительно изменилось. Там, где действовали всадники воеводы Микулы, призывно звучали русские боевые рога, и на их звуки спешили рассыпавшиеся по всему полю сражения всадники. В одном месте вокруг Микулы выстроились уже не меньше восьми сотен конников, готовых в любую минуту ринуться в атаку на появившихся из Лисьей щели дейлемитов, в другом месте их собралось около четырёхсот, и к ним постоянно примыкали всадники, дальше других ускакавшие в погоню за беглецами. Рогдай хорошо знал Микулу — он не станет дожидаться удара противника, а сам нанесёт по нему упреждающий удар, не позволив сомкнуться кольцу, которым Эль-мерзебан намерен охватить русичей и викингов.

Не получив приказа ни от Свенельда, который заменил погибшего главного воеводу Олега, ни от командующего русской конницей Микулы, Рогдай знал, что ему делать. Необходимо скорей закончить продолжавшийся бой вокруг тела Олега, собрать воедино всех оказавшихся в тылу конных дейлемитов русичей и ударить им в спину, помогая Микуле прорубить живую стену, которой Мохаммед хочет отделить русско-варяжское войско от Бердаа...

Эль-мерзебан не упустил мига, когда из Лисьей щели появились первые его всадники, и немедленно велел протрубить условленный сигнал. По нему начальники брошенных в наступление, а сейчас бегущих дейлемитов и кызылбашей должны были остановить своих воинов и увести к краям долины, освобождая дорогу для нападения находившимся в резерве воинам, которым одновременно с засадой предстояло напасть на русов и викингов, зажав их между собой и уничтожив. Этот приказ был доведён до всех воинских начальников, начиная от десятских, правда, конечная цель его им объяснена не была — Эль-мерзебан опасался, что от какого-нибудь словоохотливого пленника о нём станет известно противнику.

Трубач подал сигнал дважды, однако никаких изменений среди бегущих не произошло. Они как мчались сломя голову, так и продолжали это делать. Мчались как ни в чём не бывало все: дейлемиты и кызылбаши, пехота и конница, даже не заметив, что противник, также обнаруживший засаду в Лисьей щели, уже прекратил преследование. Почему же не исполняют его приказ и не останавливают беглецов? Сами удирают вместе с ними? Нет, вон сотник кызылбашей встал на пути своих бегущих воинов, стал кричать им что-то, хватать за руки, останавливать. Те отталкивали его либо обегали стороной, а затем один из беглецов рубанул сотника по голове саблей, и тот упал. А чуть левее начал преграждать путь удирающим дейлемитам их сотник. Расставив руки, он бросился наперерез толпе воинов, стал метаться перед ней, не пуская её вперёд. Но его оттолкнули, швырнули наземь, и по его телу толпа помчалась дальше.

   — Брат, перед нами не люди, а обезумевшее стадо двуногих, — заметил Али. — Их можно остановить только силой.

   — Силой? Бросив на них резерв и сметя их с пути? Но на это уйдёт столько времени, что русы успеют нанести удар по засаде и пробьют в ней брешь. Смотри, воевода Олег со своей охраной уже напал на засаду с тыла.

   — Эль-мерзебан, воины уважают меня и беспрекословно подчиняются в любых обстоятельствах, — подал голос начальник дейлемитов Бахтияр. — Думаю, они послушают меня и сейчас. Разреши попробовать остановить их мне.

   — Уважают? — оскалил зубы Мохаммед. — А меня они боятся и тоже выполняют все приказы. Посмотрим, какой страх возьмёт в их душах верх — передо мной или перед русами. Бахтияр, мы вдвоём наведём порядок среди этих жалких трусов.

   — Тогда уже втроём, — сказал Али, беря из руки своего оруженосца шлем и щит. — Правда, меня ваши воины не уважают и не боятся, но думаю, что моя плеть заменит то и другое.

Эль-мерзебан с братом и Бахтияром поскакали навстречу ближайшей волне беглецов и, достигнув, помчались вдоль неё.

   — Отважные дейлемиты! Храбрые кызылбаши! — кричал Бахтияр. — Вы доблестно сражались с врагом! Вам удалось заманить его в западню! Оглянитесь, позади русов и викингов тысячи наших свежих воинов! Смотрите, они окружены! Слышите, как они дрожат от страха? Остановитесь! Остановитесь или бегите к краям долины! Остановитесь, чтобы дать дорогу своим боевым товарищам! Остановитесь!

   — Жалкие трусы! Трусливые шакалы! — ревел скакавший в полусотне шагов за ним Мохаммед. — Удираете, хотя русов и викингов было вдвое меньше вас! Поджали от страха хвосты, как зайцы? Если не можете сражаться сами, уступите дорогу тем, кто это может и хочет сделать! Прочь с дороги, дерьмо ослиное! Прочь, а не то прикажу очистить от вас дорогу мечами!

Скакавший в тройке последним Али хранил молчание, зато его толстая ремённая плеть без устали гуляла по головам и спинам беглецов. Это, по-видимому, оказывало на них гораздо большее воздействие, чем обращение Эль-мерзебана и Бахтияра, потому что из щита Али торчали две стрелы, а на боку его жеребца виднелась свежая рана от брошенного копья.

Первыми, на кого подействовало появление Мохаммеда и Бахтияра, были сотники дейлемитов и кызылбашей. То ли ободрённые их присутствием, то ли опасаясь возможных кар, они стали останавливаться и направлять беглецов в сторону. Наиболее сообразительные из них без устали громко кричали, что враг прекратил преследование, поскольку попал в засаду и сам с минуты на минуту обратится в бегство. Но удиравшие уже и сами поняли, что противнику не до них, и начали замедлять бег, останавливаться, подчиняться приказам.

   — Эль-мерзебан, дорога для наступления свободна, — довольным голосом доложил подскакавший к Мохаммеду Бахтияр.

   — Вижу, — хмуро бросил тот. — Только какой от этого теперь толк? Пока мы расчищали себе путь, русы пробили ворота для своего возвращения в город. Полюбуйся.

Действительно, своевременно обнаружив засаду, противник успел собрать в два ударных кулака свою рассыпавшуюся по долине и занятую преследованием беглецов конницу прежде, чем дейлемиты сумели всей массой покинуть Лисью щель и выстроиться для боя. А задержка с наступлением запасной пехоты позволила врагу нанести обоими конными отрядами согласованный удар по заканчивавшим построение в боевой порядок дейлемитам, прорвать их строй и очутиться у них за спиной. А к только что заполнившим пробитую вражеской конницей брешь дейлемитам уже приближались, сомкнув ряды и выставив копья, шеренги викингов. Ещё несколько минут — и они нанесут таранный удар по преграждавшим им дорогу к Бердаа врагам, и этот удар наверняка будет поддержан русской конницей, нанёсшей встречный удар.

Засада могла сыграть уготованную ей роль при наличии двух условий: если бы конница из засады действовала согласованно со своей засадной пехотой, и если бы их удар был нанесён по противнику до того, как он успеет собрать и выстроить для отражения нападения своих рассыпавшихся по долине, занятых погоней дружинников. Однако противник оказался расторопнее, чем ожидал Эль-мерзебан, а собственные воины намного трусливее, чем он предполагал, и засада смогла лишь спасти от гибели часть беглецов, но не принесла ожидаемую победу. Конечно, можно было бы продолжить сражение, но пожелал бы этого противник? Да и был ли в этом смысл, если для достижения победы пришлось бы бросить в бой всех конных и пеших дейлемитов, так необходимых для войны с Хусейном?

Однако Бахтияр был не только опытным полководцем, но и умелым дипломатом, а поэтому не сказал того, о чём думал.

   — Да, Эль-мерзебан, ты прав, русы ускользнули из-под нашего удара. Но конные дейлемиты могут напасть на викингов и задержать их до подхода своей свежей пехоты. Прикажешь отправить её в бой?

   — Пусть всё остаётся как есть. Русы не бросят викингов на произвол судьбы и обязательно придут им на помощь. И это будет началом нового сражения, выиграть которое мы сможем, лишь послав в него дейлемитов. А этого пока делать никак нельзя. Жаль, что засада не оправдала наших надежд, но противник, особенно русы, понёс изрядные потери и не сможет представлять больше для нас серьёзной угрозы как возможный союзник Хусейна.

   — Значит, мы добились своего, Эль-мерзебан: остались один на один с Хусейном и сохранили при этом основное своё войско из дейлемитов. Разреши мне отправиться к воинам и сообщить, что противник разбит и спешно отступает в город, впервые оставив поле битвы за нами. Это победа, и она должна окрылить наших воинов в предстоящей войне с Хусейном.

   — Только не упоминай об отступлении противника, — сказал Али. — Русы и викинги — язычники, они сжигают своих убитых на кострах, и поэтому никогда не оставляют их тела на полях сражений. Они уйдут в крепость, лишь подобрав своих раненых и павших. Уверен, что наши воины испытают огромную радость уже оттого, что сегодня им не пришлось, как обычно, стремглав удирать из долины в горы, пусть довольствуются этим...

Вечером у стен Бердаа запылал огромный погребальный костёр. На его верху лежали рядом тела главного воеводы Олега и сотника-витязини Роксаны. Свенельд, вступивший в права главного воеводы вместо Олега, а за ним ярл Эрик обратились к Перуну и Одину с просьбой принять к себе на Небо души погибших в сегодняшнем сражении отважных русичей и викингов и поклялись отомстить врагам за их смерть. Но, взывая к богам и находясь позже у бушующего огня, Свенельд думал о другом: отныне он — главный воевода войска и в его полной власти свершить всё, о чём они говорили с Глебом и на пути чего до сих пор стоял ушедший сегодня к Перуну Олег.


Вслушиваясь то в быструю, возбуждённую речь прославленного своей учёностью армянина Моисея Каганкатваци, то в её монотонный пересказ толмачом из местных армянских купцов, Свенельд был благодарен Глебу, настоявшему на их встрече. Вначале прибывший из Карабаха армянин не вызвал интереса Свенельда — тот совершил опасный путь для беседы с Олегом, а не с ним, да и какую пользу мог извлечь главный воевода от разговора с учёным мужем, посвятившим свою жизнь описаниям событий, происходивших на Кавказе и вокруг него? Но оказалось, что общение с этим невысоким, юрким человеком с пышной шевелюрой и полуседой кудрявой бородой могло оказать на планы Свенельда не меньшее значение, чем действия войск Эль-мерзебана, ставшего лагерем невдалеке от Бердаа и, по всей видимости, готовившегося к его осаде.

Из рассказа Моисея Свенельд узнал, что кавказские христиане всецело на стороне русичей, сражающихся с мусульманами, искореняющими на Кавказе веру в Христа, а в Карабахе, прародине армян и одном из очагов кавказского христианства, в храмах даже молятся за дарование побед русскому воинству. Ещё это объясняется тем, что, хотя русичи язычники, их великая княгиня Ольга — христианка, и кавказские христиане верят, что рано или поздно свет истинной веры воссияет над всей Русью, которая вместе с Византией станет их защитницей от захватчиков-мусульман.

Весь Кавказ и побережье Хвалынского моря поражены отвагой и мужеством русичей, успешно сражающихся с намного превосходящим их по численности противником, причём таким опытным и храбрым, как дейлемиты и кызылбаши. А восторженные отзывы о главном воеводе Олеге, не проигравшем ни одного сражения и запретившем грабежи и насилие в отношении жителей завоёванного Аррана, достигли даже Багдада, и его подвиги сравнивают там с деяниями самого Искандера Двурогого[85]. Он, Моисей, искренне скорбит о гибели воеводы Олега, однако надеется, что Свенельд, бывший доселе правой рукой главного воеводы, окажется таким же умелым и мужественным полковником и не уронит славы русичей и своего предшественника Олега.

Именно эти хвалебные слова об одержанных над Эль-мерзебаном победах и упоминание об Искандере Двурогом больше всего не нравились Свенельду и вызывали его раздражение. Он знал, что Искандером Двурогим на Востоке называли прославленного полководца древности Александра, сына македонского царя Филиппа, и сравнение с ним Олега больно ранило его самолюбие. Разве он, Свенельд, сделал меньше для побед русского войска, нежели Олег, который, кстати, как главный воевода, впервые принял участие в этом походе? Но это не все. Как будет выглядеть он, Свенельд, вздумай отдать приказ об оставлении Бердаа после нашумевших побед Олега? Да его тут же обвинят в трусости и малодушии, а то и в предательстве дела своего знаменитого предшественника. Ишь ты, Искандер Двурогий! Надо же было кому-то додуматься до такого!

Но кто бы ни додумался до этого сравнения, положение Свенельда он усложнил крепко: чтобы не замарать своего имени, он должен будет доказать, что, как главный воевода, ничем не уступает Олегу и если всё-таки будет вынужден оставить Бердаа, то лишь в силу безвыходности положения и после того, как свершит всё, что было в человеческих силах. Но для этого он должен выиграть хоть одно сражение у Эль-мерзебана, хоть одно! С четырьмя тысячами оставшихся у него русичами и викингами, которым противостоят уже почти сорок тысяч врагов. Но его честь воина и прежняя слава не позволят ему покрыть своё имя позором! Он не покинет Аррана без боя, и не просто без боя, а без выигранного боя!

В беседку у смягчающего полуденный зной фонтана, в которой сидели Свенельд с Моисеем и толмачом, вошёл ярл Эрик, рядом с ней на посыпанной мелким речным песком дорожке застыли двое спутников ярла. Одного Свенельд хорошо знал — это был богатый хазарский купец Хозрой, известный ему по предыдущему Хвалынскому походу, а позже по его торговым делам в Киеве. Вторым был невзрачный оборванец с плутоватым лицом и грязной повязкой на одном глазу. По мрачному виду Эрика Свенельд сразу понял, что настроение у того далеко не из лучших и им, по-видимому, предстоит неприятный разговор.

Не обращая внимания на собеседников Свенельда, ярл остановился напротив него, без всяких предисловий спросил:

   — Главный воевода, ты ещё не забыл о почти семи десятках викингов, умерших на днях от неведомой болезни, и ещё полусотне их собратьев по несчастью, до сих пор не могущих подняться на ноги?

   — Я помню о них, ярл. Как и о том, что эта болезнь поразила и русичей, унеся жизни восемнадцати из них.

   — А известна ли тебе причина этой болезни, которую назвали здешние лекари?

   — Они считают, что болезнь наступила от чрезмерного употребления нашими воинами непривычных для них южных плодов.

   — Ты этому веришь? Наши воины не раз бывали в Византии, Малой Азии, на берегах Тёплых морей, где питаются такими же плодами и ничего с ними не случалось. А разве не продаются эти плоды на Киевском торжище и не знакомы с ними даже обычные горожане? А то, что любой плод перед едой необходимо вымыть, знает каждый русич и викинг с детских лет. Лекари врут, дабы скрыть собственное невежество. Хочешь знать правду, отчего мы лишились своих воинов?

   — Да.

   — Тогда тебе придётся выслушать этих людей, — указал Эрик на хазарского купца и его спутника-оборванца. — Хозрой, начинай.

   — Я знаком с ним, — кивнул купец на одноглазого, — поскольку при моих посещениях Бердаа он помогает моим караванщикам. Вчера он подошёл ко мне и сообщил, что случайно стал свидетелем разговора, который будет интересен ярлу Эрику, и попросил устроить их встречу. Я это сделал. Что он слышал, пусть расскажет сам.

   — Я сидел после обеда в тени лаврового деревца и дремал, когда по другую его сторону примостились две старухи и стали беседовать, — тут же начал оборванец. — Вначале это был ничего не значивший разговор, как вдруг одна из старух обмолвилась, что они мало золота запросили с человека, по просьбе которого отравили плоды в своих садах и продали их викингам. Её слова меня заинтересовали, я постарался подсесть к старухам ближе, однако они, заметив меня, немедленно ушли. Я слышал о непонятной болезни среди викингов и русов и поэтому решил проверить сообщение старухи. У меня много знакомых, и я узнал, что хозяйками всех садов, где рвали плоды заболевшие русы и викинги, действительно были старухи, которые затем покинули свои дома и исчезли. После этого я попросил купца Хозроя помочь встретиться мне с ярлом Эриком, чтобы тот смог покарать убийц его воинов.

   — И ты поверил этому бродяге и попрошайке? — спросил Свенельд у Эрика. — Он может наговорить что угодно, лишь бы выманить у доверчивых людей монет на кувшин вина.

   — Вначале я тоже не поверил ему, — ответил Эрик, — но он предложил мне проверить слова старухи. В садах, о которых шла речь, на вершинах деревьев кое-где остались несорванные плоды, к которым трудно было добраться, и я велел срубить деревья, дабы завладеть этими плодами. Затем я приказал выжать из них сок, обмакнуть в него куски мяса и дать их сожрать нескольким отловленным бродячим собакам, которых на ночь заперли в сарай. Как думаешь, что с ними случилось к утру?

   — Не знаю, — пожал плечами Свенельд, хотя догадывался, что сейчас услышит от ярла, и уже обдумывал ход дальнейшего разговора.

   — Пять собак околели, а две были при последнем издыхании, — торжествующим тоном объявил Эрик. — И все валялись в лужах рвоты, как наши умершие воины.

   — Но животные, особенно такие умные и осторожные, как собаки, обычно чувствуют отраву, — заметил Свенельд. — Разве ты, охотник, не знаешь этого?

   — Отрава может быть без вкуса, запаха и цвета. К тому же псы были бродячими и очень голодными, потому что город сейчас на две трети покинут жителями и их почти никто не кормит. Но два старых кобеля, видимо, всё-таки почувствовали отраву и отказались есть мясо. Однако я приказал затолкать его им в глотки насильно древками копий. Я хотел узнать правду о причине гибели своих воинов, и узнал её. Что скажешь теперь, главный воевода?

   — Я рад, что тебе удалось обнаружить убийц наших воинов. Но как мы отыщем этих старух, чтобы покарать их?

Эрик зло раздул ноздри.

   — О каких старухах ты говоришь, главный воевода? Зачем они мне? Содрать с них кожу или посадить на кол? Мне нужен выкуп за подло отравленных викингов, и я получу его. Их отравили жители Бердаа, и они должны выплатить виру. Разве не об этом предупреждал горожан покойный главный воевода Олег после мятежа черни и смерти от её рук наших воинов? Ты обязан выполнить обещание своего предшественника и навсегда отучить горожан причинять вред нашим людям. Это твой долг, Свенельд.

Мозг главного воеводы лихорадочно работал. Конечно, наживать врагов в лице горожан было крайне нежелательно, особенно сейчас, когда русичей и викингов осталось так мало, но иного выхода, чем пойти навстречу Эрику, у Свенельда не было. От викингов, среди которых у главного воеводы имелось немало хороших друзей, он знал, что некоторые из них предлагают последовать примеру аланов и лазгов и оставить Арран, бои в котором уже не приносили богатой добычи, зато требовали всё большей крови. Если же позволить викингам заняться сбором выкупа с горожан, это заставит их остаться в городе ещё на несколько дней, в течение которых должна решиться его судьба: либо Эль-мерзебан уйдёт навстречу войскам Хусейна, либо отважится на штурм Бердаа, который, хотят того викинги или нет, им придётся отбивать вместе с русичами.

Помимо этого, существовало ещё одно обстоятельство, из-за которого Свенельду не стоило защищать отравителей своих воинов. Пусть как можно больше людей узнают, с какими трудностями ему пришлось столкнуться после гибели Олега: его врагами оказались не только воины Эль-мерзебана, но и жители Бердаа. Ишь как быстро тарахтит языком купец-толмач и как внимательно слушает его учёный армянин из Карабаха! Этот Моисей, любитель и собиратель всевозможных историй, и поведает всему Кавказу, что Свенельд получил от своего предшественника не только малочисленное войско, но и нового противника — горожан Бердаа, с которыми дальше невозможно было жить в мире и согласии.

   — Я исполню свой долг главного воеводы, ярл. Назначаю тебя главой Бердаа. Сегодня же объяви горожанам, что они обязаны уплатить выкуп за наших отравленных воинов. Ежели они не захотят сделать этого добровольно, мы возьмём заложников и добьёмся своего силой.

Лицо Эрика просияло.

   — Я дам жителям срок выплаты виры до завтрашнего утра, а чтобы они не разбежались из города, велю усилить охрану городских стен. Если к утру назначенная сумма не будет собрана, я немедленно займусь заложниками. Я не намерен нянчиться с убийцами моих викингов и русичей, наших братьев по оружию.

   — Приступай к своим обязанностям, ярл...

Как Эрик и предполагал, к утру следующего дня назначенная сумма выкупа жителями собрана не была, и викинги приступили к захвату заложников. В первую очередь ими становились здоровые мужчины и молодые, красивые женщины, а также юноши-подростки. Вначале заложников размещали в главной городской мечети и прилегающей к ней площади, а когда этого пространства не стало хватать, заложников переместили в Шегристан[86], древнюю персидскую цитадель внутри города. Заложников набралось девятнадцать тысяч человек, и Эрик объявил жителям, которых минула сия печальная участь, что каждый заложник обретёт свободу в случае уплаты за него двадцати диргемов. Срок для внесения денег устанавливался вдвое суток, после чего невыкупленные заложники подлежали смерти.

К вечеру этого дня в Шегристан перебралось и всё русско-варяжское войско, захватив с собой наиболее ценную часть завоёванной в Арране добычи и значительные запасы продовольствия.

А следующим утром Глеб привёл к Свенельду Моисея из Карабаха и неизвестного человека в одеянии христианского монаха.

   — Главный воевода, эти люди хотят говорить с тобой, — сообщил атаман.

   — Явились просить об освобождении кого-либо из заложников? — поинтересовался Свенельд, косясь на монаха, ибо знал, что среди заложников было немало христиан.

Глеб перевёл вопрос воеводы, и на него с низким поклоном ответил Моисей.

   — Нет, достопочтенный главный воевода. Мы с братом по вере Давидом знаем, что стоит за желанием варяжского ярла получить выкуп с горожан, и не осуждаем его. Больше того, я постараюсь, чтобы об истинной причине гибели твоих воинов узнали как можно больше людей на Кавказе[87]. Главный воевода, Давид является главой христианской общины Аррана, которая решила выкупить всех попавших в заложники братьев и сестёр по вере. Разреши нам спуститься в подземелья, где содержатся заложники, чтобы узнать, сколько христиан и сколько там женщин и детей. Мы хотим освободить уже сегодня, и мы готовы вручить тебе уже сейчас двадцать тысяч диргемов за первых выкупленных христиан.

   — Я разрешаю вам побывать в подземельях, — сказал Свенельд. — Но все денежные дела будете вести лишь с ярлом Эриком. Атаман, ты намерен помочь своим единоверцам? Не возражаю...

Христианская община Аррана выкупила всех оказавшихся в заложниках своих членов. Обрела свободу и часть заложников-иудеев. Когда же установленный ярлом Эриком срок для выкупа истёк, с высоких стен Шегристана в крепостной ров полетели первые десятки обезглавленных тел невыкупленных заложников.


Эль-мерзебан отвёл взгляд от закрывшегося за гонцом входа в шатёр, посмотрел на брата.

   — Вот и дождались мы, Али, настоящих вестей с юга. Войска Хусейна уже на подходе к Сельмасу, и я вынужден отправиться им навстречу. Тебе же придётся остаться под Бердаа и продолжить его осаду. Десяти тысяч воинов тебе для этого хватит?

   — Если хоть тысяча из них будет дейлемитами, — ответил Али. — Иначе без них борцы за веру разбегутся при первой вылазке русов. Потом, число необходимых под Бердаа воинов зависит от цели, которую ты передо мной поставишь.

   — Тебе нужно будет всего лишь удержать русов в Шегристане, чтобы в отсутствие наших главных сил они не занялись грабежом перед возможным уходом домой. Как только я разобью сарацин и возвращусь, мы возьмём Шегристан и покончим с русами раз и навсегда.

   — Ты так уверен в победе над Хусейном? Ведь он неплохой полководец, а его войско не уступает по численности твоему.

   — У Хусейна просто воины, а у меня воины, чьи сердца пылают ненавистью и которым победа необходима как воздух. Я веду речь о кызылбашах и борцах за веру. Они столько раз терпели поражения от русов, что кипят от злобы и готовы выместить её на любом враге, которого считают равным себе. Они хотят доказать себе, что они не трусы, а потому будут сражаться так, как никогда до этого. Да и муллы по моему совету представляют сарацин Хусейна осквернителями веры в Аллаха, и наши воины относятся к ним ничуть не лучше, чем к язычникам-русам и викингам[88]. Я не сомневаюсь в разгроме Хусейна.

   — А если ты всё-таки потерпишь поражение? Что мне делать?

   — Немедленно снимай осаду Бердаа и уходи на побережье Нефата. Туда с остатками своего войска отступлю и я. Хусейну нужен Арран? Пусть выбивает из его столицы засевших в ней русов и викингов. А когда он обломает о них зубы и положит под Шегристаном не одну тысячу воинов, из Нефата явимся мы со вновь набранным войском и продолжим войну.

   — Когда собираешься выступить в поход?

   — Завтра утром. Жди моего скорого возвращения с победой, а если судьба отвернётся от нас, до встречи в Нефате...

Проводив ранним утром следующего дня Мохаммеда с войском, Али направился к походному шатру, чтобы ещё немного поспать. Но на краю поляны, где у ручья был разбит его шатёр, дорогу ему преградил незнакомый мужчина почтенного возраста. Одеждой и обличьем он был похож на купца-хазарина. Подобное поведение по отношению к родному брату Эль-мерзебана, а теперь ещё и к воеводе осаждавших Шегристан войск было дерзостью, и сопровождавшие Али дейлемиты-телохранители тотчас приставили к груди незнакомца копья.

   — Глубокоуважаемый полководец, добившийся блистательной победы над русами, разреши недостойному отнять у тебя немного драгоценного времени, — почтительно произнёс старик, до земли кланяясь Али. — Уверяю, что ты не пожалеешь об этом.

   — Ты хочешь нечто мне сообщить?

   — Да, умнейший из смертных.

Али поморщился.

   — Старик, я не люблю лести. Говори, с чем явился.

   — Позволь мне сказать это тебе с глазу на глаз.

   — Считаешь, что это так важно? — Али ещё раз окинул старика придирчивым взглядом, встретился с его умными глазами и решил выслушать незнакомца. — Хорошо, ступай со мной в шатёр.

В шатре они уселись друг против друга за низеньким столиком, Али указал старику на поднос с фруктами.

   — Угощайся. А заодно ответь, почему ты назвал меня полководцем, добившимся победы над русами? Разве не знаешь, что нашими войсками во всех битвах предводительствовал мой брат Эль-мерзебан Мохаммед? В том числе и в последней, где русы... были вынуждены отступить и в которой погиб их главный воевода Олег.

   — Вот именно, предводительствовал во всех битвах и терпел в них поражения. Но потом рядом с ним появился ты, свежим взглядом посмотрел на все, понял сильные и слабые стороны противника, сделал из увиденного правильные выводы. Результат этого — неудачное для русов последнее сражение. Разве не ясно всякому здравомыслящему человеку, что так ловко устроенная засада плод мыслей не Эль-мерзебана, а твоих? Ты постиг не только военное дело, но и многие другие науки, развивающие ум, сообразительность. Это как раз тот случай, когда лавры за выигранную битву достаются не её истинному творцу.

   — Ты многое знаешь, старик, — усмехнулся Али, катая по столу взятый с подноса крупный апельсин. — В отличие от тебя, я даже не знаю, с кем беседую. Может, представишься?

   — Я — купец из Хазарии. Точнее, бывший купец, поскольку вторжение русов в Арран и захват Бердаа разорили меня и сделали нищим.

Али рассмеялся.

   — Старик, ты слишком умён, чтобы допустить своё разорение и тем более стать нищим. Но если тебе нужно или хочется выглядеть в моих глазах несчастным, я сделаю вид, что поверил тебе. Итак, что привело тебя ко мне? Ты ведь не льстишь себя надеждой, что я собираюсь возместить тебе понесённые убытки либо иным способом поправить пришедшие в упадок торговые дела?

   — Подобных мыслей у меня нет и в помине. А привело меня к тебе желание оказать помощь в борьбе с засевшими в Шегристане русами и викингами. Они не только твои враги, но и мои.

   — Как хазарин-иудей, ты не можешь стать в строй борцов за веру Аллаха. Если верить в твоё разорение, ты не в состоянии поддержать меня деньгами. Значит, ты пришёл дать мне совет? — улыбнулся Али. — Почему ты решил, что именно в них я сейчас больше всего нуждаюсь?

   — Хорошие советы ещё не вредили никому, даже самому умному. А если мой совет покажется тебе пустым, можешь его сразу забыть.

   — В чём же он заключается?

   — Эль-мерзебан выступил против Хусейна, тебе в его отсутствие предстоит не допустить, чтобы хозяева Аррана вновь стали русы и викинги. Но зачем сражаться с ними и лить кровь своих воинов, которые ещё могут тебе понадобиться, если брат потерпит поражение или погибнет, ведь существует возможность добиться всего другим путём? Например, стравить русов и викингов между собой, а затем добить победителя, либо разобщить их и поступить с каждым в отдельности, как тебе будет угодно. Признайся, что такая мысль приходила тебе в голову.

   — И не раз, старик. Однако даже самая умная мысль не приносит пользы, если не знаешь, как претворить её в жизнь. Ты, надеюсь, это знаешь, ибо в противном случае твой совет не стоит ничего?

   — Я знаю это, иначе не осмелился бы отнимать у тебя время. Главный воевода Свенельд и ярл Эрик сейчас по-разному смотрят на оборону Бердаа: первый, выполняя волю великого князя, будет защищать его при любых обстоятельствах, второй мечтает поскорее убраться с награбленной добычей. Мешают Эрику сделать это клятва служить великому киевскому князю до конца Кавказского похода и боязнь, что по пути к ладьям его уничтожит твоё войско. Но разве нельзя убрать стоящие перед ярлом преграды, не позволяющие ему порвать с русами?

   — Как? — недоверчиво посмотрел на старика Али. — Допустим, я пообещаю ярлу и его викингам безопасный проход к Куре, но поверит ли он мне? Особенно теперь, когда крепостные рвы вокруг стен Шегристана завалены доверху тысячами тел мусульман-заложников, казнённых по его приказу, а многие мои воины поклялись Аллаху уничтожить Эрика? К тому же я уверен, что он будет настаивать на уходе из Аррана со всей захваченной здесь добычей. Но даже если мне удастся всё это уладить, как быть с его службой киевскому князю? Эрик — друг князя Игоря, Русь стала для него вторым домом, и ему трудно будет решиться на предательство.

   — Необходимо устроить так, чтобы уход ярла не выглядел изменой: в самом деле он давал клятву князю Игорю захватить Бердаа и оборонять его, но разве он не сдержал её, положив в сражениях больше половины викингов и ни разу не ослушавшись приказов главного воеводы? Но он ведь не клялся защищать Бердаа до скончания веков или бессмысленно сложить голову в окружении противника, который во много раз сильнее его? Тогда почему он не может поступить так, как поступили до него аланы и лазги?

   — Старик, ни я, ни ты не можем знать, какую клятву давал ярл Эрик киевскому князю. Возможно, он как раз и обещал быть с его русами до конца похода: до полной победы в Арране, либо до возвращения в случае неудачи на Русь. Не думал об этом? Может, подобная клятва и удерживает ярла до сих пор и не позволит вступить в сговор со мной?

   — Я не только думал об этом, но и готов дать совет, как лучше действовать. Дружина самого Эрика в начале похода насчитывала шесть сотен викингов, а большинство его четырёхтысячного воинства составляли воины из дружин и отрядов примерно трёх десятков других ярлов. Они ходили с князем Игорем в Византию, а затем дали согласие на участие в походе на Кавказ. Не все из этих ярлов друзья киевского князя, на Руси они бывают мимоходом, клятву Игорю от их имени приносил Эрик. Им намного проще предать русов ради спасения собственной шкуры и богатой добычи. К примеру, они могли бы выразить Эрику недоверие и выбрать своим главным военачальником другого ярла, который лично не давал клятвы Игорю, а содержания той, что приносил Эрик, якобы не знает. Поэтому он волен действовать по собственному усмотрению, а не по приказу главного воеводы.

   — Но чтобы выразить такому храбрецу, как Эрик, недоверие, нужно иметь веские основания, — заметил Али. — Да и обладать отменным мужеством, ибо Эрик наверняка не смирится с неповиновением, тем более с выбором на своё место другого ярла, и железной рукой наведёт порядок.

Собеседник с удивлением посмотрел на Али.

   — Но всё, о чём я только что сказал, будет всего лишь игрой, в которой главную роль предстоит сыграть самому Эрику. Дело идёт о спасении жизней всех уцелевших варягов, в том числе его, и эта ставка настолько высока, что Эрику придётся смириться с ударом по своему самолюбию. Впрочем, в этой игре будут участвовать все ярлы и многие гирдманы, им придётся склонять рядовых викингов к переизбранию ярла. Так что среди варяжской верхушки авторитет Эрика в связи с произошедшими событиями не поколеблется нисколько. О его собственных воинах и говорить не стоит: перестав быть главным военачальником викингов, Эрик по-прежнему сохранит власть ярла над остатками своей дружины. Между прочим, в последнем сражении он был легко ранен, и это даёт ему право самому поставить вопрос о своей замене...

Али внимательно слушал собеседника — его предложение казалось ему всё более привлекательным и заманчивым. Действительно, почему бы не использовать возможность почти наполовину уменьшить силы противника и, разгромив Свенельда, стать хозяином Бердаа? В случае победы брата над Хусейном Али не останется в тени, а приобретёт славу победителя русов и освободителя столицы Аррана. А это хорошее подспорье к усилению его положения хоть при дворе брата, хоть в окружении халифа в Багдаде: одно дело участвовать в междоусобице с Хусейном и совсем другое — сражаться с захватчиками-иноземцами, врагами халифата и истинной веры.

Однако намного больше пользы принесёт ему захват Бердаа, если Мохаммед потерпит поражение. Почему брат решил, что Хусейн станет воевать с русами и осаждать Бердаа? Разве не может он предложить воеводе Свенельду беспрепятственное возвращение на Русь вместе с награбленной ранее добычей? Если для Эль-мерзебана подобный поступок — позор и бесчестье, то Хусейн не несёт никакой ответственности за поражения Мохаммеда и последовавшие за этим действия русов в Бердаа и Арране и вполне может разойтись с ними миром. А кто или что может помешать Хусейну заключить союз со Свенельдом, предложить русам и викингам стать охраной в Бердаа, чтобы со всеми своими войсками направиться в Нефат и добить там остатки противника прежде, чем Мохаммед и Али соберут новых воинов для продолжения войны?

А если хозяином Бердаа вместо русов будет Али, Мохаммед может отступить не в Нефат, а в столицу Аррана и, опираясь на её могучую крепость, сковать войска Хусейна, поручив сбор новых солдат Бахтияру либо другому верному полководцу. И чем бы ни завершилась война, Али во всех случаях окажется в выигрыше. Если Хусейн будет разбит, Али поделит победу на равных с Мохаммедом, как освободитель Бердаа. Если они с братом будут изгнаны из Аррана, это не повлияет на его славу победителя русов: действуя самостоятельно, Али смог овладеть Бердаа, а очутившись вновь под началом брата-неудачника, терпевшего поражения то от русов, то от Хусейна, он лишь исполнял его бездарные приказы.

Да, с какой стороны ни посмотри, а взять столицу Аррана и прослыть победителем русов для Али весьма выгодно, и от такой возможности отказываться нельзя.

   — Как отколоть викингов от русов мне уже ясно, — остановил Али собеседника. — Но ты говорил, что их можно столкнуть между собой, в результате чего они перебьют друг друга.

   — Это возможно, но опять-таки при содействии ярла Эрика и послушных ему гирдманов. Между русами и викингами иногда возникают ссоры, чаще всего это случается во время совместных пирушек или из-за женщин. Если заранее спланировать такую ссору и хорошенько к ней подготовиться, она может перерасти в вооружённую стычку, размах и последствия которой трудно предсказать. Конечно, русы и викинги не перебьют друг друга полностью, но жертв с обеих сторон будет предостаточно. А главное, этот случай может стать одной из немаловажных причин, отчего викинги пожелают отделиться от русов и покинуть Арран. Возможно, при таком развитии событий даже не придётся затевать выборы нового ярла.

   — Вижу, успех нашей затеи в первую очередь зависит от того, удастся ли склонить к её осуществлению Эрика. Ты мог бы устроить мою встречу с ним?

   — Конечно. Где и когда тебе это будет удобно? Какие при этом должны быть соблюдены условия, поскольку ты видишь меня впервые и вправе подозревать в чёрных замыслах?

   — Я готов встретиться с ярлом когда и где он пожелает. Увидеться желательно с глазу на глаз, а ещё лучше в твоём присутствии, ибо мне кажется, что о положении дел среди русов и викингов ты знаешь не хуже, чем главный воевода Свенельд и Эрик. Когда я буду знать о месте и времени встречи?

   — Думаю, уже сегодня вечером. Я приду к тебе сам, поскольку чем меньше людей будет вовлечено в нашу затею, тем лучше...

От Али Хозрой сразу поспешил к Эрику. Хорошо знакомый викингам, он без всяких затруднений был пропущен к ярлу. Тот встретил хазарина за завтраком. Эрик был один, если не считать прислуживавших ему за столом двух красивых молоденьких девушек, которых Эрик оставил себе из числа захваченных в Бердаа заложников. Судя по пустому кувшину из-под вина и тому, как ярл иногда нежно поглаживал и похлопывал девушек по определённым частям тела, он пребывал в благодушном настроении. Увидев гостя, Эрик обнял девушек, усадил обеих себе на колени, прижал к груди.

   — Хозрой, у тебя хмурое лицо. Ты чем-то озабочен? — начал Эрик вместо приветствия. — И это уже с утра? Хочешь, скажу, в чём причина твоего недовольства жизнью? Она в том, что ты ещё не приложился к кувшину с вином, спал один, а не с такими прелестницами, что у меня на коленях. Однако всё в жизни поправимо, в том числе и это. Вино у тебя есть, одну из своих красавиц я готов тебе уступить. Нет, даже обеих, поскольку за ночь устал с ними так, что сейчас не смогу сделать ни с одной из них ничего даже при самом большом желании. Бери их до вечера и развлекайся, как хочешь. Но только до вечера, запомнил?

   — Благодарю за столь щедрый дар, отважный ярл, но я пришёл к тебе с важным делом, — ответил Хозрой.

   — Делом? — поморщился Эрик. — В такую рань? Разве ты уже не скупил у викингов за бесценок всю добычу, которую они не смогли взять в Шегристан и были вынуждены расстаться с ней? — пьяно пошутил ярл. — Или ты решил приобрести что-либо у меня? Уж не их ли? — И Эрик покачал девушек на коленях. — В таком случае ты поторопился, ибо я расстанусь с ними в день, когда покину проклятый Арран.

   — Храбрейший ярл, я с удовольствием куплю у тебя этих юных прелестниц, но сейчас разговор пойдёт не о них. К сожалению, ночью я попал в очень неприятное положение, которое, однако, может сулить тебе большие перемены в судьбе... как мне кажется, очень заманчивые и прибыльные, — загадочно добавил Хозрой.

   — Прибыльные? — тут же насторожился Эрик. — Тогда ты поступил правильно, придя ко мне как можно раньше. Так в чём заключается неприятность положения, в котором ты оказался ночью, и какое отношение оно имеет ко мне?

   — Мудрейший ярл, наш разговор касается тебя и меня, но никак не их, — кивнул Хозрой на прильнувших к широкой груди викинга девушек. — Пусть оставят нас одних.

   — Верно, там, где разговор идёт о прибыльном деле, не должно быть посторонних. — И Эрик бесцеремонно столкнул с коленей девушек. — А вот вино нам не помешает никак. — Он указал одной из них на пустой кувшин, поднёс к её лицу два вытянутых пальца. — Принесёшь ещё два полных кувшина. И можете отдыхать... как всегда, до вечера. Всё ясно?

Обе девушки закивали головами и быстро покинули комнату. Вскоре одна принесла кувшины и тут же исчезла.

   — Рассказывай, — сказал Эрик, наливая себе и гостю по большому кубку вина.

   — Когда вчера поздно вечером я возвращался домой, меня встретили трое неизвестных мужчин и сказали, что прибыли от Али, брата Эль-мерзебана Мохаммеда, и у них есть ко мне просьба от него.

   — У Али, который сейчас командует войсками противника в долине, была к тебе просьба? — удивился Эрик. — Может, я что-то недослышал или не так понял?

   — Ты всё правильно понял, умнейший из ярлов, однако позволь мне договорить до конца. Да, у Али была ко мне просьба, но она заключалась в том, чтобы я помог ему встретиться с тобой по весьма важному для вас обоих делу.

   — Если у Али ко мне важное дело, при чём здесь ты, хазарский купец? В отношениях полководцев воюющих друг с другом армий необходимо исключать лишних посредников. Или он не понимает этой истины?

   — Думаю, понимает, однако как он может известить тебя о своём желании встретиться? Ты сейчас находишься в Шегристане, куда нельзя попасть посторонним, твоё жилище тщательно охраняется. Зато я по-прежнему живу в Бердаа, моя скромная обитель открыта для всех желающих посетить меня. К тому же, славный ярл, как не покажется тебе это странным и, возможно, обидным, Али почему-то считает меня твоим другом, могущим устроить вашу встречу.

Эрик расхохотался, окинул Хозроя пренебрежительным взглядом.

   — Считает тебя моим другом? Впрочем, мы частенько бываем вместе, и нас действительно можно принять за друзей. Да и почему моим другом не может быть тот, кто сулит мне неожиданное прибыльное дело? — ухмыльнулся Эрик и почти насильно вложил гостю в правую руку кубок. — Пей. Ты на самом деле мой друг, Хозрой. Так с какой целью хочет встретиться со мной Али?

Хозрой с удовольствием выпил вино, поставил на стол пустой кубок, растянул губы в заискивающей улыбке.

   — Славный ярл, Али преклоняется перед твоим талантом военачальника и очень сожалеет, что судьба заставила вас сражаться друг с другом. Однако он не желает гибели ни тебе, ни викингам, поэтому хотел бы обсудить, как спасти вам жизни. Он уверен, что и ты, храбрейший и мудрейший из ярлов, тоже не намерен умирать за чужого тебе и твоим воинам киевского князя, а желаешь возвратиться домой с заслуженной на полях сражений в Арране славой и принадлежащей тебе по праву победителя богатой добычей.

   — Брат Эль-мерзебана Мохаммеда хочет спасти мне и викингам жизни? — недобро усмехнулся Эрик. — Он уже позабыл, как мы и русы несколько раз громили и выгоняли из долины в горы, словно стадо баранов, его воинов? Просто Али с братцем не смог победить нас в открытом честном бою и теперь замыслил разделаться с нами хитростью. Он пообещает не мешать мне с викингами отправиться домой, а когда мы покинем Шегристан, уничтожит нас по пути к ладьям или не выпустит из Куры в открытое море, подтянув к её устью свой флот. А покончив с нами, Али возьмёт штурмом Шегристан, где останется один воевода Свенельд с русами. Али собрался обмануть меня, как сопливого мальчишку! Как ты посмел предлагать мне предать друга — побратима Свенельда и русов, с которыми мои викинги пролили столько крови в совместных боях? — грозно спросил он.

Однако Хозрой понял, что это негодование напускное. Та быстрота, с которой Эрик, не дослушав до конца предложения Али, смог разобраться во всех тонкостях, свидетельствовала, что подобный план приходил в голову и ему. Однако у всякой игры существуют свои правила, и Хозрою следовало им подчиняться.

   — Благороднейший ярл, я не сомневался, что мои слова вызовут твой гнев, — жалобно заскулил он. — Именно это я имел в виду, говоря, что попал в неприятное положение. Зная твою братскую любовь к воеводе Свенельду и верность клятве великому киевскому князю, я был уверен, что ты с негодованием отвергнешь любое предложение Али, однако не мог не прийти к тебе. Что подумал бы ты, утаи я встречу со мной его посланцев? Наверное, что я действую заодно с ними. Пусть падёт на мою невинную голову твой гнев, зато моя совесть перед тобой будет чиста! — почти выкрикнул он с дрожью в голосе.

Эрик наполнил кубки вином, протянул один Хозрою.

   — Выпей и успокойся. Никакой твоей вины в том, что Али таким образом решил передать мне своё предложение, нет. Действительно, каким иным способом его посланцы смогли бы попасть ко мне? Кстати, они не сообщили, когда Али хотел бы со мной встретиться?

   — Он согласен на любое удобное для тебя время и место.

   — Даже так? Значит, ему позарез необходимо поскорее захватить Шегристан, заодно сохранив своих воинов на случай, если сюда приползёт зализывать после поражения раны его братец. Хорошо, я встречусь с ним и докажу, что ярл Эрик не тот человек, которого он задумал так легко обмануть. Но прежде ты должен вспомнить и передать мне все подробности своего разговора с посланцами Али. Садись за стол ближе к кувшинам с вином и напрягай свою память.

9


Великая княгиня положила на колени уже не раз прочитанный пергаментный свиток, устало прикрыла глаза. Этот свиток вчера ей принёс главный воевода Ратибор, сообщив, что получил его от подошедшего к нему на улице неизвестного мужчины. Поклонившись Ратибору, тот протянул ему свиток и, не сказав ни слова, смешался с толпой спешивших на торжище горожан. Развернув свиток, скреплённый шнуром с восковой печатью воеводы Олега, возглавлявшего поход на Кавказ, Ратибор сразу признал его почерк, а содержание послания и вторая печать в его конце подтверждали это. Ознакомившись с посланием и поняв его важность, Ратибор тут же принёс его великой княгине, одновременно велел разыскать и доставить к нему передавшего свиток неизвестного мужчину.

Однако ни воевода, ни сопровождавшие его дружинники не запомнили его, а разыскивать человека лишь по лисьему малахаю, полосатому халату да зелёным сафьяновым сапогам в многолюдном Киеве было бессмысленным занятием, тем более что неизвестный мужчина мог обрядиться в другую одежду. Впрочем, поиски подателя свитка Ольгу не интересовали. Опасаясь, что его послание может быть перехвачено, воевода Олег воспользовался услугами не вызывавшего подозрений противника человека, скорее всего, отправлявшегося с торговым караваном на Русь арранского купца либо одного из его людей. Тот, доставив свиток в Киев, передал его главному воеводе, не пожелав ради собственной безопасности вступать с ним в излишние разговоры либо уславливаться о новой встрече.

Да и что могла бы дать Ольге встреча с посланцем воеводы Олега, разыщи его дружинники Ратибора или явись он к нему сам? Ровным счётом ничего, разве что знание подробностей о захвате столицы Аррана и её защите от противника. Ведь всё, что интересовало Ольгу, было изложено в полученном свитке: Бердаа в руках Олега, действия Эль-мерзебана Мохаммеда по его освобождению пока безрезультатны, войскам Олега нанесён большой урон и для успешного ведения дальнейших боевых действий нужна срочная помощь. Необходимость крупных сил для подкрепления — вот что было главным в послании Олега, и над решением вопроса, стоит ли это делать, Ольга ломала голову уже вторые сутки.

Чего добьётся она, посоветовав Игорю отправить Олегу в ближайшие дни сильную подмогу и даже настояв на этом, если у того на сей счёт окажутся другие планы? Допустим, в результате этого Олегу удастся не только отбросить войска Эль-мерзебана от стен Бердаа, но и полностью разгромить их. Что дальше? Вместо Мохаммеда с его дейлемитами в долине появится с сарацинами Хусейн, его соперник на владычество в Арране, и русским войскам придётся сражаться уже с новым врагом. Дела в Багдадском халифате нынче идут неважно, Хусейн вряд ли получит в своё распоряжение большую армию, и ему предстоит вести с Олегом затяжную, изнурительную войну. Это позволит ещё при жизни Игоря, а особенно после его смерти отсылать в Арран вначале неугодных ей воевод, затем, объясняя это желанием создать там собственное гражданское управление, и бояр.

Однако борьба за Арран не может длиться вечно: рано или поздно халифат направит туда силы, способные восстановить над ним утерянную Багдадом власть. Ольга не сможет помешать этому — ей никогда не удастся сосредоточить на Кавказе столько войск, сколько халифату. Тогда враги и завистники великой княгини смогут обвинить её в том, что она, взявшаяся управлять Русью женщина, проиграла войну, которую успешно начал и вёл великий князь-мужчина. Нужно ли это ей? Нисколько! Тем более что она не собирается враждовать на востоке и юге ни со старыми недругами Руси, ни приобретать там новых, а намерена совместно с западными славянами противостоять натиску германцев[89] на славянские земли. Поэтому пусть Кавказский поход завершится крахом при том, кто его затеял — при князе Игоре, а ей от этих событий лучше остаться в стороне. Ей вполне хватит ответственности за дела, которые замыслены ею лично и нуждаются в претворении в жизнь после смерти мужа.

Да и так ли нуждается она в Кавказе, чтобы отправлять туда на погибель опасных для неё и сына-княжича людей? Что они смогут сделать, ежели ей удалось превратить в своих лучших друзей воевод Ратибора и Асмуса, в чьих руках, если исключить великого князя, ныне сосредоточена вся верховная власть на Руси? Что дело обстоит именно так, говорит хотя бы то, что Ратибор принёс полученный свиток ей, а не великому князю. Правда, он обмолвился, что поступил так потому, что не осмелился отвлекать Игоря от приготовлений к охоте, но Ольга понимала, что хотел показать этим поступком главный воевода. Разве смогут сравниться с Асмусом и Ратибором по влиянию и, значит, по власти в дружине возвратившиеся из закончившегося поражением Кавказского похода Свенельд, Микула, Олег, Рогдай? В дружине не любят воевод-неудачников, тем более если к ним перестали благоволить великий князь или его жена. Да и суждено ли им вновь оказаться в Киеве? Особенно в том случае, если остатки русского войска не получат подкрепления и будут вынуждены либо до последнего воина защищать Бердаа, либо прорываться через враждебный Кавказ и Хвалынское море на далёкую родину?

Помимо перечисленного, существовала ещё одна причина, заставлявшая Ольгу желать скорейшего поражения направленного в Арран русского войска. Ольга хорошо помнила предсказание юной ведьмочки из Холодного оврага, что Игорь уйдёт из жизни зимой, которая наступит за большим торжеством в Киеве. Причин для такого торжества могло быть две: заключение мирного договора с Византией и победоносное завершение Кавказского похода. Византийское посольство с мирным договором поджидали в Киеве уже через месяц, а вот победы в войне за Арран можно было ждать невесть сколько. Зато долго не могла ждать Ольга — ей необходимо было стать полноправной хозяйкой Руси как можно раньше! Её вовсе не устраивало, если после смерти Игоря великокняжеская власть тут же окажется в руках взрослого Святослава, и она, как при муже, вновь будет на Руси второй, теперь уже после сына. Она желала править самостоятельно, от собственного имени и будучи на равных со всеми другими правителями держав, ближних и дальних соседей Руси.

Поэтому существование двух поводов для великих торжеств в Киеве, время одного из которых нельзя предсказать, ей не нужно. Достаточно одного повода, ближайшего по срокам — заключения мирного договора с Византией. Значит, русское войско в Арране должно быть разгромлено если не до прибытия посольства, то вскоре после его отъезда из Киева, чтобы приближающаяся зима стала той, когда на Древлянской земле суждено будет оборваться жизни Игоря. И Ольга постарается, чтобы о Кавказском походе воеводы Олега к наступлению холодов говорили как о минувшем событии...

Ольга услышала приближавшиеся к двери её покоев голоса, в одном из которых узнала голос Игоря. Она едва успела схватить с коленей и сунуть в шкатулку Олегово послание, как дверь распахнулась, и в комнату вошёл муж. Ольга широко раскрыла глаза от изумления — Игорь держал в руках точно такой же пергаментный свиток, который она только что спрятала, со свисавшим с него точно таким же серым плетёным шнуром с печатью из зелёного воска, которые присутствовали и на полученном ею от воеводы Ратибора послании. Что это: грамота, похожая на ту, которую она только что читала, или ещё одно послание Олега, на сей раз угодившее прямиком в руки великого князя? Наверное, с его получением и связан приход к ней мужа.

   — Прости, что нарушаю твой покой, — сказал Игорь, усаживаясь в кресло рядом с Ольгой. — Знаю, что устаёшь со Святославом и нуждаешься в отдыхе и тишине, однако вынужден прийти за советом. Только что получил грамоту из Аррана от главного воеводы похода Олега и хотел бы поговорить о ней с тобой.

   — Со мной? — разыграла удивление Ольга. — Да я уж забыла и о походе, и о воеводе Олеге. Все мои мысли лишь о княжиче да о том, как бы не вспугнуть своё женское счастье, которое наконец-то обрела. А как к тебе попала Олегова грамота? — равнодушным тоном поинтересовалась она. — Воевода прислал кого-либо из своих дружинников? Может, это кто-нибудь из моих знакомых?

   — Нет, грамоту доставил в терем булгарский купец, прибывший на киевское торжище из Трабзона через Арран. Он сам был свидетелем многих событий, о которых упоминает Олег в послании, и рассказал много интересного о главных недругах моего войска Эль-мерзебане Мохаммеде и Хусейне из Месопотамии[90], и о положении дел в самом халифате и Багдаде.

   — Купец из Булгарин? Я видела сегодня одного на нашем подворье... высокий, в полосатом халате, лисьем малахае, зелёных сафьяновых сапогах. Это он?

   — Нет, — улыбнулся Игорь. — Наоборот, он низкий, толстый, в цветном халате и красных шальварах, туфлях без задников с задранными носками. Он ещё в тереме, и я могу велеть привести его к тебе. Может, он виделся с твоими знакомыми в войске Олега и сможет рассказать о них.

   — Я не хочу встречаться с купцом, — ответила Ольга. — Ты собираешься поговорить со мной о послании Олега и получить совет? Начинай, и если смогу тебе в чём-либо помочь, сделаю это с удовольствием. Так что сообщает наш доблестный воевода? Он стал владыкой Аррана и хозяином Хвалынского моря? — пошутила она.

   — Почти... — И Игорь точь-в-точь пересказал Ольге содержимое послания, которое лежало в её шкатулке. — Воевода просит срочной подмоги, с которой смог бы устоять не только против Эль-мерзебана, но и против Хусейна из Месопотамии, одержи тот верх над соперником. Подмогу надобно отправлять как можно скорее, покуда исход войны между Мохаммедом и Хусейном не ясен, а потому ни тот ни другой не осмелятся использовать против Олега всю мощь своих войск. Сам воевода обещает удерживать Бердаа до последнего воина.

   — Что ты решил, великий князь?

   — Окончательно — ничего. Однако всё больше склоняюсь к мысли, что войско Олега надобно усилить и закрепиться в Арране так, чтобы нам не был страшен ни Эль-мерзебан, собери он хоть всё воинство Дейлема и Нефата, ни Хусейн, явись он под Бердаа со всеми сарацинами Месопотамии.

Воевода Олег сумел достичь очень многого, теперь следует развить его успех.

   — Развить? Для чего? — поинтересовалась Ольга.

   — Как для чего? — оторопел Игорь. — Став хозяином Аррана и держа в своих руках судоходство по Куре, я буду владеть торговым путём из Хвалынского моря в Русское и наоборот. А накопив достаточно сил и обретя на Кавказе надёжных и сильных союзников, я смогу захватить Дербент и выйти на границы Хазарии с юга. Настанет день, когда мои войска ударят по каганату одновременно с запада и юга, покончив с этим вероломным соседом навсегда.

Игорь вскочил с кресла, отшвырнул его ногой в угол комнаты. Его голос был взволнован, глаза восторженно горели, движения были порывисты. Ольга давно не видела мужа в таком возбуждённом состоянии. Наверное, он засиделся без серьёзного дела, истосковался по былому бранному житью-бытью, и те заманчивые перспективы, что сулил ему захват Бердаа и возможное распространение власти Руси на весь Арран, являющийся сердцем Кавказа, полностью овладели сердцем и мыслями Игоря. Ольга отдавала отчёт, что разубеждать мужа в таком настроении — дело безнадёжное, поэтому решила добиваться своего другим способом.

   — Ты совершенно прав, великий князь, — сказала она. — Охватив Хазарию с запада и юга, ты обезопасишь Русь от постоянной угрозы с востока и в удобный час сможешь нанести каганату смертельный для него удар. Подмогу воеводе Олегу надобно направить обязательно, однако... однако спешить с этим покуда не следует.

   — Не следует? Почему? Если Олег не получит подмогу в ближайшее время, она может не понадобиться ему уже никогда.

Ольга опустила глаза, постаралась придать голосу как можно больше мягкости и доверительности:

   — Великий князь, ты волен поступать, как знаешь. Но поскольку ты хотел выслушать моё мнение о событиях в Арране, я выскажу его до конца. Ты желаешь знать, почему не нужно торопиться с отправкой подмоги воеводе Олегу? Объясню. Отчего могучий Второй Рим не осмелился воевать с тобой и поспешил начать разговоры о мире прежде, чем ваши воины скрестили мечи на полях сражений? Оттого, что ты встал на его порубежье с огромным, сильным войском, а твой флот приблизился к Константинополю. Где твоё войско сейчас? Бывшие союзники-печенеги грабят Болгарию и дунайские города, наёмные викинги с частью русского отборного войска сражаются на далёком Кавказе, князья с дружинами и ополченцами-воями разошлись по своим землям, а твой флот ныне разбросан по всему Днепру и его притокам. Сегодня ты для Византии — никто и ничто, и она может безбоязненно отказаться от унизительного для неё мирного договора с Русью, будучи уверена, что это благополучно сойдёт ей с рук. А ромейские императоры так же вероломны и лживы, как и хазарские каганы, ты знаешь это не хуже меня.

   — Если Византия откажется от мирного договора с Русью, ей это не сойдёт с рук, — угрожающим тоном заявил Игорь. — В течение месяца я могу собрать в Полянской земле и близлежащих княжествах не меньше десяти тысяч дружинников и воев-добровольцев, привлеку в ряды своих воинов викингов и кочевников из Дикой степи, и с этим воинством вторгнусь в пределы империи. Да, я не смогу разгромить её армию или захватить Царьград, но урон от моего нашествия окажется таков, что императоры пожалеют, что отказались от мира со мной.

Ольга торжествующе взглянула на Игоря.

   — Именно то, что у тебя всегда под руками находится несколько тысяч дружинников, могущих стать надёжным костяком вновь набранного многочисленного войска, и удерживает империю от соблазна обмануть Русь. Но если ты расстанешься с этими дружинниками, Византии нечего будет опасаться, она сможет творить с Русью всё, что ей заблагорассудится.

   — Согласен, сможет, ведь не раз она так уже поступала, хотя потом, когда под стенами Царьграда появлялись то дружины Аскольда и Дира, то полки Олега, горько жалела об этом. Я уже дважды поднимал меч на империю, сделаю это и в третий. Но уже не остановлюсь на порубежье, а пройду по её землям огнём и мечом.

   — Конечно, пройдёшь, — согласилась Ольга. — Но для этого потребуется сильное войско, а откуда оно появится, если ты потеряешь лучших витязей на Кавказе? Хотя чего это я разговариваю с тобой о воинских делах, в которых мало что смыслю? — словно спохватилась Ольга и принялась оправдываться. — Просто не хочу, чтобы Святославу, когда станет великим князем, постоянно кололи глаза тем, что его отец не только не смог навсегда укрепиться на Кавказе, но по недомыслию заодно упустил из рук выгодный для Руси договор, который согласна была заключить с ней Византия. Таковы все матери, любый, они заботятся о будущем своих детей больше, чем о собственном настоящем. Но ты — отец, а вы, мужчины, рассуждаете в таких случаях по-другому. Поэтому поступай, как считаешь нужным.

Последние слова Ольги достигли цели — Игорь вновь опустился в кресло и, нахмурив брови, надолго замолчал.

   — Но если я не окажу своевременную помощь Олегу, меня могут обвинить в том, что по моей вине поход завершился неудачей, — наконец прозвучал его неуверенный голос.

   — Любый, а кто сможет судить, своевременно она была оказана или нет? — ласково спросила Ольга. — Ты — великий князь, и только тебе дозволено решать, где и когда пребывать твоим воинам. Покуда не был заключён мирный договор с империей, их место было в Киеве и на Полянской земле, а когда надобность в них на Руси миновала, ты немедля отправил их на подмогу воеводе Олегу. Кто и в чём сможет упрекнуть тебя?

   — Это так. Но покуда будет заключён мирный договор, усобица между Мохаммедом и Хусейном завершится, и победитель осадит Олега в Бердаа. Сейчас на Кавказе много мелких князьков, беков и прочих правителей, которые не участвуют в распре между ними, выжидая, кто одержит верх, чтобы примкнуть к победителю. Боюсь, что, когда к Олегу подоспеет подмога, под Бердаа будет неисчислимое вражеское войско.

   — Ну и что? Ты можешь усилить дружинников-русичей наёмными викингами, вновь заключить союз с аланами и лазгами, и в Арран прибудет войско ничуть не слабее того, что захватило его столицу и громило Эль-мерзебана. Теперь, когда в Бердаа находится Олег, новому войску действовать будет сподручней, и оно по своему усмотрению сможет либо прорвать осаду города и соединиться с Олегом, либо вступить в бой с главными силами неприятеля, чтобы решить спор, кому владеть Арраном. Но допустим, что подмога запоздала... — Ольга наклонилась в сторону мужа, понизила голос: — Разве, отправляя Свенельда с Олегом, Микулой и Рогдаем в поход, мы преследовали цель только завоевания Аррана? Помнится, мы также собирались избавить юного княжича от возможных недругов, которые могли появиться у него, случись что с тобой, великий князь, до его возмужания. Не забыл об этом?

— Помню, — глухо отозвался Игорь, поднимаясь с кресла. — Пожалуй, ты права: поначалу нужно завершить одно дело — заключить мирный ряд[91] с Византией, а потом приниматься за другое — слать подмогу воеводе Олегу. Но я ещё поразмыслю об этом.

Но Ольга понимала — решение Игорем уже принято, причём то, которого добивалась она. Смешны и достойны жалости женщины, стремящиеся взять верх над мужчиной упрямством и грубостью, ибо самое сильное оружие настоящей женщины — изворотливость её ума и мнимая покорность мужчине.


Свенельд знал, что Цагол и Латип только что вымылись, что на обоих была совершенно новая одежда, и всё-таки от них так разило прокисшим вином и квашеной капустой, что ему хотелось высунуть голову в настежь открытое окно. Однако нужно было показать себя гостеприимным хозяином, и воевода шагнул гостям навстречу, широко развёл руки для объятий.

   — Князь и воевода, рад видеть вас! Сожалею, что пришлось на некоторое время разлучиться, но в том не моя вина. Садитесь за стол, угощу вас, чем смогу, и заодно поговорим о дальнейших делах. Проходите в комнату, отчего застыли у двери?

   — Благодарим, главный воевода, — ответил Цагол, не трогаясь с места. — Прежде всего, позволь выразить тебе нашу признательность, что выкупил нас у разбойников, не пожалев на это изрядных денег. Обещаем, что не забудем твоего благородного поступка и в ближайшее время возвратим истраченное тобой золото.

   — Князь, о чём говоришь? — протестующе замахал руками Свенельд. — Вы — мои боевые друзья, и я не мог поступить иначе. Как только посланец разбойников сообщил, что вы живы и можете получить свободу, я не стал торговаться и тут же выложил просимые деньги. Пусть вас тревожит другое — ваши соплеменники покинули Арран и отплыли домой, где творится... где не всё спокойно. Мне кажется, там не все рады будут вашему возвращению, в том числе и те, кого вы привыкли считать товарищами и боевыми соратниками.

   — Именно поэтому у нас нет времени пировать с тобой, главный воевода, — вступил в разговор Латип. — Ты не хочешь волновать нас и не говоришь всего, что тебе известно о событиях в наших землях, однако мы догадываемся о них, как знаем о вероломстве и низости наших бывших друзей и боевых соратников. Свенельд, ты сделал для нас очень многое, пожалуй, самое главное — помог обрести свободу, будь нашим добрым другом и покровителем ещё раз и помоги быстрей возвратиться домой. Просим тебя об этом, как мужчины мужчину и как воины воина, ты должен понять нас.

   — Хорошо понимаю вас, воевода. Полагаю, что смогу помочь вам. Сегодня вниз по Куре отправляется в Хазарию купеческий караван, в котором немало знакомых моего друга атамана Глеба. Князь должен знать его, поскольку они оба христиане-единоверцы, и я часто видел их входившими вместе в храм. Атаман сможет устроить так, что под личиной караванщиков или стражников-охранников вы сможете достичь по морю родных мест. Но будьте там осторожны — у вас в последнее время появилось много могущественных врагов.

   — В связи с этим у нас будет к тебе ещё одна просьба... последняя. Чтобы успешно сразиться с нашими недругами, надобно наладить связь со своими истинными друзьями, сплотить сторонников, собрать оставшихся верными нам воинов, возможно, обратиться за подмогой к соседям-степнякам. На всё это нужны деньги... большие деньги. А в наших с князем карманах нельзя наскрести монет даже на покупку куска лепёшки и пучка завядшей зелени. Главный воевода, если ты возвратил нам свободу, помоги и вновь стать теми, кем мы были до похищения и заточения. Мы уже твои должники, пусть наш долг возрастёт на несколько десятков тысяч золотых диргемов. Мы готовы поклясться чем угодно, что сполна рассчитаемся с тобой сразу, как только расправимся с врагами.

Свенельд скрестил на груди руки, опустил голову, погрузился в раздумье. Цагол и Латип, затаив дыхание, с надеждой смотрели на него. Главный воевода тяжело вздохнул, поднял голову.

   — Я сделаю всё, о чём вы просите, князь и воевода. Никто из смертных не знает своего будущего, возможно, мне на родине уготовано то же, что и вам. И как я хотел бы, чтобы и мне кто-либо протянул руку помощи. Вы получите нужные вам деньги. Однако за это должны обещать, что выполните одну мою просьбу.

   — Обещаем! — одновременно воскликнули Цагол с Латипом, даже не дослушав Свенельда.

   — Вам известно, в каком положении моё войско. Хотя Али превосходит меня в силах больше, чем вдвое, я могу не только отбить его нападения, но и нанести поражение в открытом бою. Но вскоре под стенами Бердаа появится победитель схватки между его братом Мохаммедом и Хусейном из Мосула и Джезирэ. Тогда моё положение станет безнадёжным, и мне, скорей всего, придётся пробиваться к Куре, а затем через Хвалынское море и ваши земли на Русь. Не ведаю, сколько моих воинов уцелеет после будущих боёв в Арране и схваток на море с пиратами, скольким из них суждено ступить на ваши гостеприимные берега. Поклянитесь, что встретите меня с дружинниками как бывших боевых товарищей и поможете продолжить наш путь домой. Отплатив добром за добро, вы перестанете быть моими должниками.

   — Клянёмся, что... — начали было Цагол с Латипом, но Свенельд прервал их:

   — Клятву дадите позже по всем правилам, причём не мне, а своим Христу и Аллаху в присутствии священника и муллы. Обещанные деньги получите от моего человека, отправившегося вместе с вами в караване, в конце пути, когда все трудности будут преодолёны. А теперь отдыхайте, ибо караван отплывает перед закатом, а вам ещё надобно поспеть к реке...

Расставшись с Цаголом и Латипом, Свенельд поспешил на другую встречу, на сей раз с атаманом Глебом. Он застал его в крохотной каморке, где лёжа на лавке он читал толстый манускрипт, на полу с лавкой стояли два кувшина с вином и поднос с фруктами.

   — Не побеспокоил, атаман? — спросил Свенельд, усаживаясь на лавку в ногах у Глеба и протягивая руку к одному из кувшинов.

   — Приходу друга всегда рад, — ответил Глеб, захлопывая книгу.

   — Всё учишься уму-разуму у своего Бога? — насмешливо спросил Свенельд, кивая на переплёт манускрипта, на котором был вытеснен золотом восьмиугольный православный крест.

   — Постигаю вместе с ним сущность человеческого бытия, — спокойно ответил Глеб, беря второй кувшин и прикладываясь к его горлышку.

   — Сущность человеческого бытия? И в чём же она?

   — В любви, воевода, и только в ней.

   — В любви? — изумился Свенельд. — О какой любви ты говоришь, если вокруг только кровь, слёзы, жестокость, а слово «любовь» служит для того, чтобы прикрывать им дурные поступки.

   — Любовь не прикрывает какие-либо поступки, она лежит в основе человеческого существования и является первопричиной всех наших действий и свершений, — сказал Глеб. — Например, что сделаем мы, если сейчас вломится некто и пожелает отобрать у нас вино? Мы возьмёмся за мечи, и если не прикончим его, то заставим жестоко поплатиться за своё посягательство. Почему мы так поступим? Вовсе не потому, что хотим ему зла, мечтаем увидеть его слёзы или причинить увечья, тем паче лишить жизни. Просто мы любим себя, любим блаженное состояние, которое нам дарует вино, и, защищая то, что любим, накажем того, кто посягнёт на наше вино. Почему мы убиваем врага на поле брани? Ведь мы зачастую видим его впервые в жизни, не испытываем к нему ненависти, а убиваем потому, что любим свою жизнь, любим добычу, которая достанется победителю в сражении, и из-за этой любви к себе и добыче уничтожаем себе подобного. У каждого из нас существует много предметов любви. Одни уже находятся в наших руках, и мы, не желая расставаться, защищаем их. Другие принадлежат чужим людям, и тогда, желая завладеть ими, мы свершаем неправедные дела. В мире существует только любовь, и уже она порождает всё остальное: добро и зло, благородство и коварство, честность и предательство, скромность и стяжательство.

   — Атаман, вы со своим Богом постигаете слишком сложные вещи, чтобы я мог понять их после одного кувшина вина, — сказал Свенельд, грохая о пол пустым кувшином и вытирая мокрые губы ладонью. — Я готов присоединиться к вашей беседе, но не сегодня. Сейчас я пришёл совсем по другому делу, и тебе придётся им заняться.

   — Хочешь сообщить, чем закончилась твоя встреча с Цаголом и Латипом? Думаю, тем, что они обратились за помощью в возвращении домой и выклянчили у тебя денег для борьбы со своими врагами. Я не ошибся?

   — Нет. Однако я навестил тебя не из-за этого. Назревают события, которые, если мы в них не вмешаемся, помешают нам воспользоваться плодами завершившейся успехом игры с Цаголом и Латипом. А, возможно, будут иметь для нас и более плачевный исход. Допивай вино, чтобы голова просветлела, и слушай меня.

Опорожнив свой кувшин, Глеб сбросил ноги с лавки, уселся рядом с Свенельдом.

   — Так кто или что может помешать осуществлению наших замыслов? Какие события нам угрожают?

   — Ночью ко мне тайком пробрался Рогнар, сотник из дружины Эрика, и поведал о кознях, которые замыслил против меня с русичами его ярл. Оказывается, Эрик вступил в сговор с Али и собирается отделиться от войска и отправиться с викингами домой, бросив нас на произвол судьбы, точнее предоставив Али возможность разгромить нас как в Шегристане, так и в случае прорыва к ладьям на Куре.

   — Ты веришь Рогнару? Что, если его устами Али намерен поссорить тебя с Эриком и добиться раскола между русичами и викингами, о котором тебя якобы предупреждает сотник?

   — Я давно знаю Рогнара и доверяю ему. Его поступок объясняется тем, что старший сын и два племянника Рогнара осели в Киеве, женились на славянках, служат в великокняжеской ладейной дружине, и сотник стоит за поддержание добрых отношений с Русью. К тому же он считает себя ничуть не хуже Эрика и метит на его место, отчего готов воспользоваться любым удобным случаем, чтобы подставить ярла под удар.

   — Насколько далеко зашёл сговор Эрика и Али?

   — Этого Рогнар точно не знает, однако разговор с сотниками своей дружины Эрик впервые завёл только вчера. Отсюда можно предположить, что сговор ещё окончательно не сложился, и, прежде чем дать на него согласие, ярл выясняет отношение своих ближайших помощников к предложению о самовольном уходе викингов из Аррана.

   — В таком случае у нас есть время помешать сговору, — с облегчением произнёс Глеб. — Что толкнуло Эрика к Али? Вряд ли только стремление спасти шкуру. Ведь он понимал, что ты тоже не собираешься класть без толку голову и покинешь Шегристан прежде, чем Мохаммед или Хусейн нападут на него. Али пообещал выпустить его из Аррана вместе с захваченной прежде добычей? Но ведь и ты не отобрал бы её.

Значит, предложение Али бросить тебя привлекло Эрика чем-то другим. Неужели Али купил его просто деньгами? Эрика, который гордится дружбой с самим великим князем Игорем и считает тебя своим боевым побратимом? Может быть такое или нет?

   — Может, Глеб, — опустил голову Свенельд. — У Эрика слишком много друзей, чтобы он знал цену истинной дружбы. Для него лучший друг тот, от кого в данную минуту он может получить наибольшую пользу, и его другом немедленно перестаёт быть человек, который чем-то обременяет Эрика или нуждается в его помощи. Великий князь всегда делал Эрику только добро, и поэтому тот искал его дружбы. Я тоже привадил ярла в Киев и во многом потакал ему... преследуя при этом собственные цели, и ярл стал считать себя равным мне. Но сейчас, когда слова о дружбе должны подкрепиться делом и, возможно, гибелью, Эрик показал своё истинное лицо. Он может продаться, Глеб. Мне неизвестно, что посулил или посулит ему за измену Али, но я уверен, что Эрик вытянет из него всё, что сможет, и прежде всего плату золотом.

   — Но если Эрика можно купить, значит, его можно и перекупить, предложив большую, нежели Али, плату, — заметил Глеб. — Почему бы тебе не сделать этого?

   — Я думал об этом, и если бы дело заключалось только в Эрике, оно не представляло бы сложности. Я мог бы предложить ярлу свою часть захваченной добычи, если бы этого ему показалось мало, пообещал бы окончательно рассчитаться с ним в Киеве, и с угрозой сговора Эрика с Али было бы покончено. Но он уже посвятил в свой план других ярлов, которые ничем не связаны с Русью или её великим князем и для которых обещанное Али золото сейчас превыше всего. Чтобы они отказались от предложения Али, мне необходимо предложить им золота больше, чем тот, а где я его возьму? Отдать им добычу дружинников-русичей? Это невозможно. Дать слово рассчитаться с ними по завершению похода на Руси? Но они вряд ли поверят мне, да и у меня просто нет столько золота. Имеющиеся у нас сокровища Эль-мерзебана использовать нельзя: захваченная в походе добыча должна принадлежать всем его участникам, и нам придётся объяснить, почему лучшую её часть мы присвоили себе. Как у вас поступают с теми, кто утаивает от боевых друзей часть общей добычи?

   — Им рубят головы... причём без всяких объяснений.

   — Русичи и викинги действуют точно так же. Вот почему, атаман, я бессилен перекупить ярла у Али.

   — Бессилен ты один, но не мы оба, — сказал Глеб. — От воеводы Микулы я слышал, что вы замыслили набег на один из богатых городов в тылу Али, а Эрик отказывается послать туда викингов. Расскажи мне об этом подробнее.

   — У Али десять тысяч воинов, и, победи Мохаммед Хусейна, он может не допустить нашего выхода из Шегристана и держать нас до прибытия войск брата. Чтобы ослабить Али, я намерен напасть на какой-нибудь из находящихся под властью Эль-мерзебана богатых городов и разграбить его, заставив этим Али частью своих воинов усилить охрану других городов. Тогда остатки его войск под Бердаа ничем не смогут помешать нам при отступлении к Куре. Когда день назад я предложил этот план Эрику, тот высказался против него и сказал, что не допустит участия викингов в столь опасном предприятии. Тогда я удивился — внезапное нападение на крупный купеческий город сулило богатую добычу, к которой викинги всегда были охочи. Но сейчас я понимаю — он уже вёл переговоры с Али и выступление викингов против него было для ярла нежелательным.

   — Воевода, тебе придётся предложить ярлу совершить общими силами вылазку из Бердаа ещё раз. Причём сделать своё предложение так, чтобы Эрик от него снова отказался. Настанет день, когда он об этом горько пожалеет. Послушай, какой у меня появился план...


Ольга ждала прихода Игоря. Ждала не потому, что заранее условилась с ним о встрече либо хотела её, а потому что знала, что муж вскоре обязательно пожалует к ней. Прежде всего из-за желания поделиться радостью: мирный договор с Византией наконец-то заключён, но ещё и потому, что ночью он получил новое известие о событиях в далёком Арране, о которых от воеводы Ратибора тут же стало известно и ей.

Но если договор с Византией, неудачное сражение под Бердаа, гибель главного воеводы Олега для Игоря не имели ничего общего, то для Ольги они были связаны воедино. В Киеве и на Кавказе свершились события, вслед за которыми этой зимой Игорю суждено было уйти в иной мир. Великое торжество на холме перед Перуном уже заканчивалось, а ему подобного в ближайшее время не предвиделось: дела в Арране развивались не в пользу русских войск, к тому же Ольга сделает всё возможное и невозможное, чтобы теперешний главный воевода Свенельд не получил с Руси подмоги. Ольга верила в гадание в Холодном овраге, и в последнее время все, связанное с ней и мужем, рассматривала в связи с прозвучавшими там пророчествами.

Поэтому последние события воспринимались Игорем и Ольгой по-разному. Игорь торжествовал, считая, что смог подняться вровень со своими знаменитыми предшественниками Аскольдом, Диром, Олегом, и строил радужные планы, как превзойдёт их славой. Ольга к прошедшим событиям относилась спокойно и думала о том, что ей через несколько месяцев предстоит занять место Игоря и, одержав верх в борьбе с недоброжелателями за право стать единовластной и полноправной хозяйкой Руси, претворять в жизнь давно выношенные замыслы. Однако великий князь и её муж Игорь пока был жив, и поэтому она не могла избежать ненужного ей разговора.

Явившийся Игорь был возбуждён, радостен, словоохотлив.

   — Мирный ряд с Новым Римом заключён! — громко возвестил он, усаживаясь в кресло. — Три ныне властвующих в Царьграде ромейских императора — Роман, Константин и Стефан скрепили своими подписями и печатями всё, о чём я договорился с ромейскими послами на Дунае. Отчего ты не пожелала присутствовать на утверждении договора? По твоей просьбе я разрешил именитым мужам-христианам, будь то князья земель, бояре, принести клятву в соблюдении договора в храме Святого Ильи[92], а не на холме перед Перуном. Ты могла бы присутствовать среди них.

   — Зачем? Чтобы кто-нибудь из наших стародавних недругов распустил слух, что я, христианка, захотела противопоставить себя тебе, язычнику? А я так довольна, что между нами лад и мы сообща воспитываем княжича-наследника.

Ольга действительно считала ненужным лишний раз подчёркивать, что она — христианка, давая этим повод языческим жрецам настраивать против себя народ. В то же время, добиваясь у Игоря права знатным христианам принести клятву на верность договору с Византией в церкви Святого Ильи, она хотела приучить язычников к тому, что христиане во всём равны им и играют в жизни Руси такую же роль, как и они, и это положение признается самим великим князем.

   — На ближайшие несколько лет у Руси не будет врага на юге, и я могу заняться делами на западном и восточном порубежье, — делился Игорь планами с Ольгой. — Тевтоны[93] постоянно давят на ляхов[94], и те под их напором подаются на восток, вторгаются в пределы Червенского княжества[95] и на земли древлян[96]. Князь Мал предлагает дать ляхам серьёзный урок, дабы отвадить их от древлянских лесов, однако я склоняюсь к предложению воеводы Бразда, что надобно вкупе с ляхами крепко дать по зубам тевтонам, отучив их взирать жадным оком на славянские просторы... Или рассчитаюсь с Хазарией за прошлый свой поход на Хвалынское море, когда она нанесла мне подлый удар в спину. Часть войск отправлю через земли дружественных аланов и лазгов на Хвалынское море, и они оттуда вторгнутся в каганат по Итиль-реке. Остальные войска двинутся на Хазарию через Дикую степь, и перед таким ударом кагану не устоять...

Упоминание Игоря об аланах и лазгах было подходящим поводом, чтобы Ольга могла направить разговор в нужное ей русло.

   — Ты считаешь аланов и лазгов дружественными Руси? — спросила она. — Да, они были таковыми, когда вместе с воеводой Олегом отправлялись в Арран и успешно там воевали, захватив богатую добычу. Но сейчас, когда воевода Олег убит, наше войско терпит неудачи, его остатки запёрлись в Шегристане, и дни их сочтены, пожелают ли они остаться нашими друзьями и наживать неприятеля в лице кагана?

   — Почему ты считаешь, что дни воинов Свенельда сочтены? Мохаммед и Хусейн могут так ослабить друг друга, что победителю будет не до нападения на Шегристан. А покуда он соберёт необходимые для этого силы, Свенельд получит нашу подмогу.

   — Подмогу? — притворно удивилась Ольга. — Неужто ты всерьёз полагаешь, что она может успеть к Свенельду прежде, чем ворог захватит Шегристан? Ты сам недавно говорил, что на Кавказе множество князьков и беков, которые тут же примкнут к победителю в междоусобице между Мохаммедом и Хусейном. С ними его войско возрастёт настолько, что будет в состоянии идти на Шегристан без всякой передышки. Тогда подмога, прибывшая в Арран после гибели Свенельда и его воинов, окажет тебе плохую услугу. Разве может считаться дальновидным и предусмотрительным воевода, который не смог вовремя помочь своим осаждённым войскам?

С лица Игоря исчезла довольная улыбка, глаза стали колючими.

   — А как можно назвать военачальника, бросившего остатки своего войска, честно исполнившего долг, на погибель? — процедил он сквозь зубы, холодно глядя на Ольгу.

Та спокойно выдержала его взгляд.

   — Прежде чем называть его как-либо, надобно быть уверенным, что именно по его вине остатки войска были брошены на погибель, — ответила она. — А чтобы судить о вине, следует знать, ради чего был затеян поход и когда он должен был завершиться. А кому об этом известно, кроме тебя и ныне покойного главного воеводы Олега? Правда, он мог поделиться с Микулой и Рогдаем, но это те люди, которые не только не выступят против тебя, но не позволят даже ненароком бросить тень на твоё имя. Кто сможет опровергнуть тебя, ежели ты заявишь, что войско погибло оттого, что Олег, возжелавший личной славы, не ушёл из Бердаа вместе с аланами и лазгами, а после его гибели с отступлением запоздал воевода Свенельд? Не чувствуя твоей твёрдой руки, предоставленные самим себе воеводы жаждали славы непобедимых полководцев и возможно большей добычи — и понесли за это заслуженную кару. Почему за их поражение должен отвечать ты? Но я думаю, что до гибели войска дело не дойдёт и поход завершится вполне благополучно.

   — Благополучно? Чем же?

   — Ты допускаешь мысль, что воевода Свенельд может сложить голову, защищая Шегристан? Половина его войска — викинги ярла Эрика, который превыше всего ценит собственную жизнь и золото, а до Аррана ему нет дела. Я могу представить, как поступит Свенельд. Он дождётся, покуда в войне между Мохаммедом и Хусейном выявится победитель, и, когда тот двинется на Бердаа, Свенельд покинет город и отправится домой. При всех своих недостатках он не лишён здравого рассудка и, когда требуется, может выкрутиться из, казалось бы, безнадёжного положения. Спасая свою жизнь и не желая расстаться со славой удачливого воеводы, Свенельд будет вынужден спасти оказавшихся под его началом воинов и пробиться с ними на Русь. Их возвращение явится доказательством того, что поход на Кавказе увенчался успехом. Да-да, успехом, несмотря на значительные потери. Для чего отправился в Арран отряд воеводы Олега? Чтобы захватить его богатейшую столицу. Удалось ему это? Да. Возвратился ли он домой с захваченной добычей? Да. Так можно ли считать неудачным поход, который достиг своей цели? Войско понесло большие потери? Но потери противника были во много раз больше. Со скольким бы числом воинов Свенельд ни возвратился на Русь, поход будет считаться успешным, — убеждённо заявила Ольга.

   — А если ему не удастся пробиться на Русь?

   — Значит, такова цена допущенных воеводами Олегом и Свенельдом ошибок. Почему Олег не отправился домой вместе с аланами и лазгами? Отчего Свенельд не пробился к Куре сразу, как только Мохаммед с главными силами войска покинул долину Бердаа и выступил навстречу Хусейну? Помышляли о большей славе и добыче? Ты не можешь нести ответ за промахи своих воевод, действовавших по собственному усмотрению вдали от тебя. Но, повторяю, я уверена, что Свенельд избежит сей участи и приведёт своих воинов на Русь. Посему тебе нужно думать не о нём, а о том, как бы не допустить сейчас серьёзной ошибки, за которую придётся позже расплачиваться уже тебе одному.

   — О чём ты говоришь? — насторожился Игорь.

   — Если ты всё-таки решил помочь воеводе Свенельду, подумай вот о чём. Отряд должен быть весьма многочисленным и состоять из отборных воинов, поскольку задача перед ним будет сложнейшая. Прежде чем попасть в Арран, ему придётся выиграть нелёгкий морской бой с неприятелем, который своим флотом защитит вход в Куру. Отряду предстоит пробиваться от Куры к Бердаа, ибо противник постарается не допустить его соединения со Свенельдом. Затем вместе с воинами воеводы отряд будет вынужден повторить уже проделанный путь. В Хвалынском море отбивать нападения разбойников, которые будут стремиться завладеть добычей, возможно, вступить в сражение с кораблями халифа. Лишь после этого наши воины ступят на земли аланов и лазгов, откуда продолжат путь домой. Поправь меня, если я в чём-то ошибаюсь, прежде, чем я скажу самое главное.

   — Ты всё говоришь верно. Продолжай.

   — Чтобы совершить столь трудный поход, тебе нужно отправить в Арран не меньше пятнадцати тысяч отборных воинов. Где их взять? Нанять викингов и аланов с лазгами? Но с воеводой Олегом они отправились потому, что их ждала богатейшая добыча в Арране, который сейчас разорён и не сулит им ничего. Ты станешь расплачиваться с ними за участие в походе своим золотом? Тогда на что ты будешь нанимать воинов в задуманный большой поход против тевтонов или Хазарии? Отправишь в Арран русских дружинников? Но новобранцы для такого похода непригодны, и тебе придётся расстаться с лучшими своими воинами, которые нужны будут тебе против недругов на западе или востоке. Выходит, что, если сейчас ты отправишь в Арран наёмников, тебе суждено остаться без них в будущем походе, а ежели пошлёшь на помощь Свенельду своих дружинников, лишишься ударной силы русского войска. Как в таком случае ты собираешься победить тевтонов или хазар? А за возможную неудачу в этом походе спрос будет уже с тебя, но никак не с твоих воевод.

   — Я подумаю над тем, что ты сказала, — произнёс Игорь, поднимаясь с кресла.

От его недавней весёлости не осталось и следа, лицо было хмурым, взгляд неприветлив.

   — Конечно, подумай, — ласково проговорила Ольга. — Заботясь сегодня о Свенельде, ты обрекаешь на неуспех свой будущий поход. А я так хочу, чтобы он завершился твоей большой победой, дабы я и наш сын гордились своим мужем и отцом, который превзошёл в деяниях князей-предшественников.

   — Вы будете гордиться мной, — пообещал Игорь, направляясь к двери. — А как и чем можно помочь Свенельду, ежели ему удастся вырваться из Шегристана, мы с главным воеводой Ратибором обязательно сегодня подумаем.


Свенельд повернулся от окна к вошедшему в комнату Эрику, окинул его взглядом. Ярл был в кольчуге и шлеме, с мечом и боевым ножом на поясе. За дверями отчётливо слышались голоса явившихся с ним викингов, вступивших в беседу с охраной Свенельда. А ведь обычно ярл приходил к воеводе один, как к старому другу. Значит, догадался, о чём может идти сегодняшний ночной разговор. Тем лучше, не нужно будет ходить вокруг да около главного.

   — Садиться не предлагаю, ярл, поскольку нам предстоит вскоре отправиться в другое место. Это случится после того, как ты ответишь, сколько золота пообещал тебе Али за то, что ты покинешь меня и русичей.

Вопрос, направленный не в бровь, а в глаз, нисколько не смутил Эрика. Он положил ладонь на крыж меча[97], зло скривил губы.

   — Знал, что тебе донесут об этом. И даже догадываюсь, кто это сделал. Не иначе как сотник Рогнар. Никак не смирится, что много лет назад ярлом дружины стал я, а не он, как ему хотелось бы. Но я не боюсь ни его, ни тебя, русский воевода Свенельд, а потому на Рогнара мне наплевать, а на все твои вопросы дам ответы. Сколько золота пообещал мне Али? Много. Примерно половину того, что мои викинги захватили за весь поход. Хочешь знать ещё что-либо?

   — Али действительно щедрый человек, — заметил Свенельд. — Впрочем, золотые горы сулит каждый, кто намерен любой ценой достигнуть желаемого, однако не собирается выполнять обещанного.

Эрик рассмеялся.

   — Свенельд, ты надеешься вызвать у меня недоверие к Али? Напрасная затея. Он поклялся своим главным богом Аллахом, что я получу обещанное золото сразу, как только покину Шегристан и миную Узкое ущелье, где его брат когда-то потерпел от нас поражение. Я ему верю.

   — И напрасно. Ты не задавал себе вопроса, откуда у Али оказались такие огромные деньги?

   — Нет, ибо хорошо помню, что в Бердаа нас пуще всего влекли казна Аррана и сокровища Эль-мерзебана. Нам не удалось захватить ни того, ни другого, значит, всё это богатство осталось в руках Мохаммеда. Часть его Али готов передать мне за то, что я уведу викингов из Шегристана.

   — Почему ты считаешь, что если мы не отбили эти богатства, то они по-прежнему находятся у Эль-мерзебана? Разве это не могли сделать другие охотники за сокровищами, например здешние разбойники?

Эрик переступил с ноги на ногу, недовольно скривил губы.

   — Русский воевода, меня не интересует, кто мог бы отбить сокровища Эль-мерзебана и удалось ли кому это сделать на самом деле. А наш разговор мне стал надоедать. После гибели главного воеводы Олега я твёрдо решил, что викингам незачем умирать в Арране, который рано или поздно придётся уступить Мохаммеду или Хусейну, и что нам пришло время отправиться домой. Это я намерен сделать в ближайшие день-два. Ты, русский воевода, давно и хорошо знаешь меня и понимаешь, что не в твоих силах помешать мне. Скажешь, что у тебя больше воинов и ты одержишь верх над викингами в случае их отказа исполнять твои приказы? Да, одержишь. Но с кем после этого ты станешь сражаться против Али, а затем против его брата либо Хусейна? Поэтому дальнейший разговор о моём уходе из Аррана — бесполезная трата времени.

   — Я действительно чересчур хорошо тебя знаю, ярл, а посему не собираюсь больше говорить об Али и твоём сговоре с ним. Помнишь, в начале беседы я сказал, что нам придётся побывать в одном месте? Приспело время это сделать. Поскольку нам придётся спуститься в подземелья Шегристана, бери с собой необходимое число викингов для охраны и не будем напрасно тратить время.

   — Свенельд, я пойду с тобой один. Если ты замыслил против ме