КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403281 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171605
Пользователей - 91593

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Стихотворения. Поэмы (fb2)

- Стихотворения. Поэмы (пер. Николай Корнеевич Чуковский, ...) (и.с. Библиотека всемирной литературы (Художественная Литература)-100) 3.14 Мб, 387с. (скачать fb2) - Шандор Петефи

Настройки текста:



Шандор Петефи Стихотворения. Поэмы

Перевод с венгерского


{1}



Пал Панди. Петефи Перевод Е. Умняковой

[1]

Поэт, чьи стихи берет сейчас в руки читатель, родился 1 января 1823 года в Кишкереше, одной из деревень, расположенных на венгерской равнине, а 31 июля 1849 года пал под Шегешваром, сражаясь за свободу своей родины.

До нас дошло более восьмисот пятидесяти стихотворений Петефи; им написаны три рассказа, роман, две драмы (одна из которых была им уничтожена); он перевел на венгерский язык трагедию Шекспира «Кориолан» и, ради заработка, несколько иностранных повестей и романов. После него осталось и некоторое количество других материалов: статьи на политические темы, дневники, критические заметки, путевые очерки и более трехсот писем. Наиболее ценными в этой части наследия Петефи являются его письма Яношу Араню: переписка, рожденная дружбой этих двух поэтов, представляет собой выдающееся явление европейской мысли — как переписка Гете с Шиллером, Чернышевского с Некрасовым и Добролюбовым.

Шандор Петефи (настоящая фамилия Петрович) прожил всего двадцать шесть лет, первое его стихотворение было напечатано в 1842 году. Таким образом весь его творческий путь укладывается в каких-нибудь шесть-семь лет, причем последний год жизни он провел «inter armа» [2] и хотя его муза не умолкала и в грохоте революции и боев за национальное освобождение, он был поглощен отнюдь не одной литературой.

Сын зажиточного крестьянина, арендовавшего корчму и мясную лавку, Петефи учился — с переменным успехом — в различных городах и селах страны. Когда ему шел шестнадцатый год, он провалился на экзамене по истории в гимназии города Шелмец, и отец, который к тому времени с трудом сводил концы с концами и был близок к полному разорению, отказал сыну в материальной поддержке. Петефи махнул рукой на свое образование, уехал в Будапешт и поступил статистом в первый венгерский национальный театр, мечтая найти призвание на артистическом поприще. Потом он стал солдатом, опять гимназистом, снова артистом. Память о солдатчине осталась для него связанной прежде всего с городом Шопрои, время ученичества — с городом Папа; выступая в труппе бродячих актеров, он хорошо узнал Кечкемет, Пешт и многие села Венгрии. Жизнь будущего поэта была полна прямо-таки легендарных нужд и лишений. Зиму 1843 года в Дебрецене он провел, дрожа от стужи, в не топленной комнате. «Я дошел до крайней степени отчаяния, — вспоминал он о тех горестных временах, — и тогда я набрался храбрости и пошел к одному из самых великих людей Венгрии, как игрок ставит на карту последние деньги, решив: жизнь или смерть. Этот великий муж прочел мои стихи, отозвался о них восторженно, и по его рекомендации они были изданы «Кружком»; я вдруг обрел деньги и имя». Этот поворот судьбы, да и рассказ о нем поэта тоже похожи на сказку. «Один из самых великих людей Венгрии» был не кто иной, как Михай Вёрёшмарти, классик венгерской поэзии, а «Кружок», издавший стихотворения Петефи, — «Национальный кружок», объединявший прогрессивных деятелей страны.

Так, словно по мановению волшебной палочки, изменилась жизнь Петефи: его стихи привлекают всеобщее внимание, растет число друзей, но также и врагов. С 1 июля 1844 года он становится заместителем редактора либерального журнала «Пешти диватлап» («Пештского модного журнала» — так назывались иллюстрированные литературные журналы, включавшие также и раздел мод); но уже к концу года, стремясь к духовной независимости, уходит из журнала, чтобы целиком посвятить себя поэзии и жить литературным трудом. В условиях феодальной Венгрии это было дерзкое решение… Но в любом литературном окружении Петефи становился центром, вернее, можно сказать, что центр литературной жизни перемещался туда, где был Петефи.

В те годы в насквозь прокуренных комнатках писателей планировалось будущее Венгрии; постоянным местом встреч молодых литераторов стало кафе «Пиллвакс». Здесь, «за круглым столом», подолгу просиживали Петефи, Йокаи, Пак, Палффи, Карой Берци [3], здесь складывалось общественное мнение, но сюда же частенько наведывались и тайные агенты полиции, следившие за молодежью. Эта молодежь духовно формировалась на идеалах Великой французской революции. «Какими же мы были франкоманами! — вспоминал об этих годах Мор Йокаи. — Не читали ничего, кроме Ламартина, Мишле, Луи Блана, Эжена Сю, Виктора Гюго, Беранже; а если у нас встречал милостивый прием английский или немецкий поэт, то это были блудные дети своей нации — Шелли и Гейне. У Петефи благоговение перед всем французским превратилось в настоящий культ. Его комната была вся завешана присланными из Парижа дорогими его сердцу литографиями, изображавшими деятелей революции 1780 года: Дантона, Робеспьера, Сен-Жюста, Марата и госпожи Ролан».

По инициативе Петефи весной 1846 года было организовано «Товарищество десяти», восставшее против издательского произвола и задумавшее выпуск нового литературного журнала. Создание этой группировки было не просто «экономической забастовкой» писателей против «модных журналов»-, это был бунт поднимающей голову молодой прогрессивной литературы. «Товариществу десяти» не удалось получить разрешение издавать свой журнал, но в это время редактор «Элеткепек» («Картины жизни») Адольф Франкенбург пригласил членов товарищества к сотрудничеству в его издании. Вскоре руководство этим журналом полностью перешло в руки молодых: в 1847 году во главе его стал Мор Йокаи, а затем Йокаи вместе с Петефи. Вокруг этого журнала и стремился теперь Петефи объединить всех литераторов «Молодой Венгрии», «той Молодой Венгрии, — писал он, — которая не хочет вечно латать изношенные лапти родины и ставить заплату на заплате, а хочет нарядить ее с головы до пят в новую одежду».

Между тем Петефи выиграл и «классовую битву в любви». В сентябре 1846 года он познакомился с Юлией Сендреи, дочерью управляющего поместья графа Каройи. Ее отец был человек крутого права да к тому же терпеть не мог Шандора Петефи. Однако в сентябре того же года молодые люди поженились. После мимолетных увлечений, отразившихся в любовных стихах, куда более долговечных, чем сами эти увлечения, поэт узнал наконец муки и радости настоящей, большой любви. В приливе творческих сил он создал цикл любовных стихотворений, вошедших в сокровищницу мировой лирики. Все это происходило на пороге освободительной борьбы 1848 года и в первые месяцы революции; в прекрасное и трудное время. 15 марта 1848 года Петефи стал во главе восставшего народа как представитель передового отряда радикально настроенной молодежи. Однако в последующие месяцы политической борьбы либеральному дворянству удалось оттеснить молодых революционеров; в нюне Петефи потерпел поражение на выборах в Национальное собрание.

Поэт был одним из руководителей «Общества Равенства», а в конце сентября, когда гнев народный свершил свой приговор над графом Лембергом, посланным Габсбургами в Пешт для подавления венгерского освободительного движения, и левые силы, опираясь на поддержку масс, смогли перейти в наступление (председателем Комитета обороны стал Кошут), — Петефи снова ринулся в бой. Осенью в чипе капитана он был направлен в Дебрецен; вместе с ним поохала и Юлия, в декабре у них родился сын, которого назвали Золтан (судьба сына Петефи сложилась несчастливо, он умер совсем молодым). На поэта тяжким бременем легли материальные заботы, и он просил направить его в Трансильванскую армию, во главе которой стоял польский революционер Йожеф Бем. Петефи посчастливилось сражаться плечом к плечу с этим великолепным полководцем, который приблизил его к себе и сделал своим адъютантом. Между поэтом и генералом сложились самые теплые отношения: Петефи уважал Бема, как отца, а тот относился к нему, как к сыну. Старый и молодой революционеры тесно сошлись друг с другом. Поддержка Бема была особенно необходима Петефи, потому что у него то и дело возникали конфликты с военным начальством. Отчасти здесь виноват был пылкий темперамент Петефи, не признававшего какой-либо субординации; другая, более глубокая причина этих столкновений лежала в исконном противоречии между народным революционером и верхушкой регулярной армии. После многих злоключений и отказа от офицерского звания мы вновь встречаем поэта в Трансильванской армии. Бем вернул ему офицерское звание (теперь уже чин майора). 25 июля 1840 года Петефи встретился с Бемом в Берецке, вместе они отправились в Марошвашархей, Секейкерестур, а затем объехали всю линию фронта от Фехередьхаза до Шегешпара. В последний раз поэта видели 31 июля 1840 года.

* * *

Такова вкратце биография Петефи. Можно смело сказать: это была бурная, целенаправленная жизнь, аккумулировавшая важнейшие события времени, непосредственным участником и живым сейсмографом которых он был. Такая жизнь заслуживала бы внимания и уважения сама по себе, даже если бы она и не была биографией классика венгерской поэзии. Но ее направляло высокое призвание поэта, и это было особенно важно в те годы, когда литература, и в первую очередь поэзия, способствовала духовному раскрепощению прогрессивных сил Венгрии и росту революционных настроений в общенациональном масштабе.

Поэзия Петефи заполнила его эпоху, ответила на задачи, которые история поставила перед венгерской литературой, и даже благодаря гениальности поэта перешагнула за эти пределы. Поскольку активность революционно-демократических сил в политике была подавлена, задача подготовки революции ложилась на плечи революционной литературы. И когда в марте 1848 года революционные политические силы получили возможность — пусть временную — действовать легально, то в этом радикальном повороте отразился и исторический успех литературной борьбы.

Венгрия была тогда самой накаленной точкой Габсбургской монархии, а в какой-то момент и всей Европы; во время освободительной борьбы 1848–1849 годов борющаяся страна стала образцом для народов континента:

На всех руках уж цепи дребезжат,
В руке венгерца только блещет сабля.
......................
Пускай подымет наш венгерский дух
То, что мы свет единственный для прочих, —

(Перевод Н. Тихонова)

писал Петефи в январе 1849 года.

Поэт сыграл важную роль в осознании нацией ее исторических задач; однако было бы ошибкой полагать, будто он и его товарищи — после великих мартовских дней — являлись фактическими руководителями политических событий. Нет, это было не так. И причина — в расстановке классовых сил в Венгрии той эпохи. В 1848 году нация взялась за оружие, чтобы завоевать независимость от Габсбургской монархии, и борьба эта неразрывно переплелась с программой буржуазно-демократической революции, направленной против феодализма. Ввиду отсутствия в Венгрии достаточно развитой буржуазии, ее функцию взяла на себя передовая часть дворянства. Среди руководителей борьбы за национальное освобождение первым был Лайош Кошут — представитель того либерально-дворянского крыла, которое оказалось способно подняться над своими узко-классовыми интересами и вместе с народом, выражая чаяния всей нации, защищать национальную независимость и некоторые демократические завоевания революции. Что же касается Петефи и его товарищей, то они представляли народные, революционно-демократические силы, и это в основном определило характер событий 15 марта 1848 года. Но в дальнейшем, когда дворянско-либеральному лагерю удалось отстранить Петефи и его сторонников от руководства, они могли оставаться лишь идейными вдохновителями, идущими в первых рядах, но ни политическая, ни военная власть им не принадлежала. Они действовали рука об руку с группой Кошута и выступали против оппортунистов, консерваторов, сторонников примирения с Габсбургами, однако их крупные и мелкие столкновения с руководством свидетельствовали о классовых противоречиях внутри прогрессивного лагеря. Это было расхождение между дворянским либерализмом и революционным демократизмом.

Сорок восьмой год в венгерской истории неразрывно связан с европейскими революциями 1848 года; эта взаимосвязь становится еще более очевидной, если принять во внимание те подземные толчки истории, которые сотрясали всю Европу, начиная с июльской революции 1830 года вплоть до 1849 года. Однако сам характер этих событий был неодинаков в разных странах. Во Франции на историческую арену уже выступил рабочий класс, и борьба там носила ярко выраженный классовый характер; в Восточной Европе и в Италии социальная борьба сплеталась, а порою приходила в противоречие с движением за национальную независимость, причем искусственно сталкивались интересы социально-угнетенных народных низов и национально-освободительные идеи, исходившие от передовых людей из высших сословий (пример тому — трагический исход крестьянского восстания в Галиции, а также события в Трансильвании)[4]. Несмотря на то что подобные тенденции наблюдались и в Венгрии, все же, в основном, социальная борьба шла здесь в одном направлении с борьбою за национальную независимость; это обстоятельство сыграло огромную роль в 1848–1840 годах и не только определило характер политики, но и содействовало расцвету поэзии. Доказательством является творчество Петефи.

* * *

Первое известное нам стихотворение Петефи относится к его школьным годам, первая поэма — к 1838 году; уже в этих ранних стихотворных опытах виден поэтический талант. Начитанный школьник хорошо знает по учебникам европейских классиков и лучших венгерских поэтов, их влияние чувствуется в первых пробах его пера. Однако поэтическая биография Петефи примечательна довольно быстрым разрывом с высокопарностью его предшественников — классицистов — и сентиментальностью подражательной поэзии в немецком духе. Причиной этого была тесная связь поэта с действительностью. Петефи уже в юности столкнулся с темной изнанкой жизни, и его горький опыт противоречил существовавшим долгие годы поэтическим традициям. Таким образом, Петефи вскоре оказался на перепутье: либо отображать в стихах все виденное и пережитое и, по сути дела, порвать с укоренившимися шаблонами, либо же со школярской пунктуальностью следовать традициям, отгородившись от действительности. Петефи сделал верный выбор (хотя, разумеется, здесь не может быть и речи о сознательном решении): после неизбежного переходного периода он начал отображать в поэтически обобщенном виде ту правду жизни, которая была выстрадана им самим. В сравнительно ранних его стихотворениях перемежаются горькие воспоминания о солдатчине, картины по-своему прекрасной, хотя и нищенской жизни бродячих комедиантов, описание дружеских бесед до рассвета за стаканом вина, семейной жизни с ее новыми для него радостями, и снова воспоминания о лишениях и скитаниях.

Эта ранняя автобиографическая лирика по многим причинам заслуживает внимания. Здесь мы впервые встречаемся с несвойственной венгерской поэзии тех лет естественностью и непринужденностью. В период засилия романтизма Петефи возродил заглохшие традиции Чоконаи, отображая свой внутренний мир. И не надо забывать, что это был духовный мир человека не дворянского или буржуазного круга, а свободного художника, постоянно общающегося с народом. Такая форма жизни уже самой своей общественной природой влияла на формирование личности Петефи, и не трудно понять, как сложился его живой и непосредственный характер, в чем истоки его поэтической интонации, не трудно увидеть тот подвижной общественный фундамент, на котором выросло его творчество. Естественность и непринужденность возведены у молодого Петефи в ранг поэтической позиции, они определяют его видение мира и место поэта в этом мире.

Вот, например, стихотворение «Побывка у своих» (1844). Юноша, после долгого отсутствия, возвращается домой и снова сидит за одним столом с отцом и матерью. С поразительной простотой передает поэт эту волнующую сцену:

С отцом мы выпивали,
В ударе был отец.
Храни его и дале,
Как до сих пор, творец!
За много лет скитаний
Я не видал родни.
Отца, сверх ожиданий,
Скрутили эти дни.
Поговорили вволю,
Пред тем как спать залечь,
И об актерской доле
Зашла при этом речь.
Бельмо в глазу отцовом
Такое ремесло, —
Мне с ним под отчим кровом
Опять не повезло.

(Перевод Б. Пастернака)

Даже в живой разговорной речи трудно было бы с большей естественностью передать то, что хотел здесь сказать Петефи. Но непринужденная интонация этих стихов вовсе не объясняется недостатком «поэтичности»; напротив, это истинная поэзия, но совершенно новая, чуждая какой бы то ни было позы; пуританская простота лишь подчеркивает силу этой новой лирики. «Побывка у своих» — первое классическое воплощение поэтического кредо, которое позднее Петефи сформулировал так: «По-моему, поэзия — это не господская гостиная, куда дозволено являться лишь разодетым и в начищенных до блеска сапогах; поэзия — это святая церковь, в которую можно войти и в лаптях, и даже босиком». Действительно, поэт «в лаптях» вошел в семейное святилище — отцовский домик в Дуна-Вече и преобразил в высокую поэзию семейную беседу за чаркой вина. Деревенскую хату, степь, табунщика, трясущуюся по дороге телегу нельзя было встретить в литературе тех лет. Их надо было сперва по-новому увидеть в жизни, а затем, посредством поэзии открыть глаза людям на подлинную красоту этой простой действительности. Здесь мы подходам к началу венгерской демократической поэзии XIX века.

В этот ранний период, вплоть до 1845 года, большое место в творчестве Петефи принадлежит стихотворениям в форме народной песни, зарисовкам народного быта и характеров. Поэт создает ряд так называемых «описательных стихотворений» и охотно выражает свои чувства в застольных песнях. Здесь он несколько отступает от субъективной манеры ранней лирики и приходит к более объективному методу. Народные песни интересовали поэта и в плане чисто литературном, но, разумеется, больше всего волновала Петефи сама жизнь, отраженная в ни»: ведь главным источником впечатлений для него был народ. В своей поэзии он поднялся до реалистического обобщения народной жизни, а его искусство, в свою очередь, воздействовало на эту жизнь. Народные песни, сочиненные Петефи, и его жанровые зарисовки были, если можно так выразиться, новым «обретением родины», на сей раз средствами народной поэзии. Впервые в литературу вошли в качестве полноправных и даже главных героев пастухи и бетяры, деревенские молодухи и босяки, подвыпившие гуляки и забулдыги. Это был целый мир, до которого никогда прежде не снисходила литература, мир, узаконенный Петефи и получивший права гражданства в его поэзии.

Независимо от того, ведется ли в этих песнях речь от первого лица или персонажи описываются в третьем лице, здесь не может ставиться вопрос о тождестве лирического героя и личности самого поэта; но всю тональность этих произведений, всю систему содержащихся в них нравственных оценок определял духовный мир Петефи, его жизнь. Более того, поэт и в жанре народной песни нередко выражает свои глубоко личные чувства. Так, в песне «Кто таков я? — Не скажу…» (1843) речь совершенно очевидно идет о разбойнике — бетяре; но настроение этого стихотворения, его горькая интонация — как очень точно выразился Дюла Илеш — «связаны какой-то тайной нитью с душой поэта»:

Кто таков я? — Не скажу.
Коль скажу, меня узнают,
А когда меня узнают,
Обязательно повесят.

Особое значение приобретает в эти годы пейзажная лирика Петефи. Образы родной природы, алфельд (равнина), пушта (степь) наполняются глубоко личным звучанием; необозримость, раздолье пушты ассоциируется поэтом со свободой, и сама картина алфельда вырастает в символ этой свободы: «Загляжусь в степную беспредельность, вырываюсь, как орел, на волю» (стихотворение «Алфельд», 1844). А в «Развалинах корчмы» (1845) мы читаем: «Свободой веет здесь, в степной глуши, свобода — божество моей души».

Полностью оценить эстетическую роль, которую этот степной пейзаж играет в лирике Петефи, можно лишь в том случае, если мы примем во внимание, что в нем не только выражена любовь поэта к родному краю, но и таится момент полемики: красоту равнины поэт противопоставляет излюбленным романтиками горным пейзажам с прилепившимися к вершинам феодальными замками, столь восхищавшими их взоры:

Что мне в романтизме ваших дебрей,
Соснами поросшие Карпаты!
Я дивлюсь вам, но любить не в силах,
Редкий гость ваш, но не завсегдатай.
Алфельд низменный — другое дело:
Тут я дома, тут мое раздолье.

(Перевод Б. Пастернака)

В годы, когда создавались эти стихи, Петефи был еще только на пути к революционному демократизму, но плебейские симпатии и антипатии уже бурлили и клокотали в его поэзии, народный патриотизм пронизывал ее:

Пусть не владею я на родине ничем,
Но сам я ей принадлежу навечно, —

писал он в конце 1844 года.

На этом этапе творческого пути Петефи выделяются две его поэмы: «Сельский молот» и «Витязь Янош», написанные во второй половине 1844 года. «Сельский молот» — пародийная «героическая поэма в четырех песнях» — высмеивает традиционный жанр лже героического эпоса. Повествуя о заурядном происшествии (драка в корчме), Петефи мастерски пародирует помпезный стиль, делая его смешным применительно к столь ничтожному событию. Но при этом он никогда не высмеивает своих деревенских персонажей, глядя на них свысока или со стороны. Здоровый народный смех слышится в каждой строчке этой герои-комической поэмы, которая является подлинным шедевром юного гения.

«Витязь Янош» написан в духе наивно-героического народного эпоса, сотканного из элементов реальности и сказки. Сын порабощенного народа одерживает здесь победу над всеми превратностями судьбы. В этом произведении Петефи сумел сочетать глубоко народное содержание с формальными особенностями венгерского фольклора. Хотя поэма далека от революционной тематики, она свидетельствует о готовности литературы отразить всенародный подъем. Любовь Янчи и Илушки не может достичь счастливого завершения в реальном мире, где их безжалостно отрывают друг от друга, поэтому герои переносятся в сказочную страну. Судьба витязя Яноша и его полет в волшебные края символизирует громадные силы, дремлющие в забитом и бесправном народе, который преодолеет все препятствия, выстоит, выдюжит и добьется победы. По жанру «Витязь Янош» — сказка в стихах, по своему значению он вырастает в народный эпос, и это роднит его с поэмой Шевченко «Гайдамаки». Поэма Петефи стала классическим произведением венгерской народной поэзии.

В марте 1845 года вышел в свет цикл любовной лирики Петефи «Кипарисовые ветви с могилы Этельки», где он оплакивает свою несбывшуюся мечту о любви. С Этелькой Чапо юный поэт встретился на дружеской вечеринке в период работы в журнале. Но неожиданная смерть вскоре унесла девушку. Петефи часто навещал ее могилу и даже переселился в комнату умершей, чтобы быть ближе к источнику скорби и вдохновения. Романтическая окраска посвященных Этельке стихотворений, в сущности, вполне оправдана: эта любовь была лишь плодом поэтического воображения, и Петефи с горестной откровенностью признается, что успел обменяться с девушкой лишь несколькими словами. Его лиру вдохновляло главным образом любовное томление, понятное у двадцатилетнего юноши. Душевное здоровье скоро побеждает мрачные воспоминания, они начинают меркнуть, и в одном из стихотворений лета 1845 года Петефи с милой откровенностью признается, что, «как солнце, новая любовь взошла на небе. Восстало солнце, и луна померкла».

Этим «новым солнцем» была Берта Меднянски — дочь управляющего имением Гёдёллё, — красивая белокурая девушка, интересовавшаяся литературой. Петефи сделал ей предложение, но семья Берты была против этого брака, и он получил отказ. Воспоминаниям об этом эпизоде посвящен цикл «Жемчужины любви» (1845). Эмоциональное и философское содержание этих стихотворений гораздо богаче, чем вошедших в предыдущий цикл. Любовь к Берте вызывает целую гамму сложных чувств и ассоциаций. Внутри любовного цикла, не оттесняя на задний план его главный организующий мотив, появляются иные темы: поиски друга жизни, первые нотки пессимизма, картины сражений за свободу, за родину, тема дворца и хижины, в ее раннем варианте, образы деспота короля и войска крепостных крестьян.

Между двумя любовными увлечениями Петефи совершает поездку в Словакию и убеждается в том, что и сам он, и его поэзия стали широко известны. Этот литературный триумф был важен психологически, для самоутверждения поэта, потому что вокруг него сгущается атмосфера враждебности; к непрекращающимся выпадам консервативных журналов, служивших аристократии, присоединяются и либеральные критики, упрекающие Петефи в «низменности вкуса», «мужицкой грубости», в излишней самонадеянности, в простонародности языка и поэтических средств, порицают за необузданность темперамента, а спустя некоторое время — еще и за радикальность политических взглядов. Понятно, что постоянные нападки крайне раздражали и без того легко ранимого и пылкого поэта. Если добавить к этому, что силы нападавших во много раз превосходили реальные возможности немногочисленных сторонников Петефи, то не трудно себе представить его душевное состояние. Враждебные выпады критиков, разочарование в любви, неустроенность личной жизни, тревога за стариков родителей — все это заволакивает горизонт Петефи черными тучами. И в таком мрачном состоянии с особенной остротой ощущаются им общественные противоречия, встают мучительные проблемы отношений между угнетателями и угнетенными, богатыми и бедными, помещиками и крестьянами, родиной и всем миром. Глубже понятая историческая действительность становится на какой-то момент для поэта источником кризисных настроений беспросветности, безнадежности; он приходит к выводу о слабости и незрелости тех общественных сил, которые призваны были спасти его родину и сделать мир более приемлемым для жизни. Такой вывод лишь усиливает отчаяние Петефи. В 1845 году в его поэзии намечаются мотивы упадка и «мировой скорби» в байроническом духе. Гнев, боль, страдание — все это не только превалирует теперь в поэтической тематике Петефи, но и во многом определяет его дальнейшее творческое развитие. Форма народной песни или жанровой сценки не могла вместить новое, несравненно более сложное содержание его поэзии, и эти формы в 1845–1846 годах начинают вытесняться иным, лирико-философским жанром, который занимает все большее место в творчестве Петефи.

Горечь, заволакивающая для него мир, с каждым днем становилась все сильнее. В 1845 и начале 1846 года он создает новый поэтический цикл «Тучи», в который входят шестьдесят шесть мрачных афористических стихотворений, построенных в духе Гейне. Их темы: женское коварство, предательство друзей, чувство мучительного бессилия перед врагами, а в последних стихотворениях возникают социальные мотивы — деспотизм, рабство, общественная несправедливость. Те же настроения мы находим вые цикла «Тучи»: в «Моих снах», и — в опосредствованной форме — в поэме «Сумасшедший». Романтические страсти бушуют в драме «Тигр и гиена», написанной в конце 1845 года; мыслью о мести пронизан замысел романа «Веревка палача» (1846). Мрачное мироощущение драмы и романа роднит их с «Тучами». Однако в тот же период были созданы некоторые произведения (например, «Волшебный сон»), в которых мятежный дух Петефи, казалось, восторжествовал над состоянием депрессии. В драме и особенно в романе мы видим первые попытки реалистического изображения действительности.

Мы уже говорили, что духовный кризис Петефи не являлся следствием какой-либо пессимистической философской концепции; ему нельзя поставить в вину и разочарование в прогрессивных силах. Разочарование это, в основном, касалось дворянства: вникая в общественные отношения на родине и в Европе, поэт убедился в его классовой ограниченности. Отсюда — неудовлетворенность, горечь, творческое беспокойство, которые заставляют жаждать перемен. Весной 1846 года, вырвавшись из омута «мировой скорби», Петефи создает стихотворения, полные активности и энергии:

Судьба, простор мне дай! Так хочется
Хоть что-то сделать для людей… —
(Перевод Л. Мартынова)

так звучит новая программа человека и поэта в апреле 1846 года.

Такая программа, по существу, не потребовала какой-то особенной внутренней перестройки: даже в период кризиса поэт не расставался с мыслью о необходимости коренного изменения мира. И все же мы можем с полным основанием говорить о новых чертах его творчества: ведь в целом ряде стихотворений уже отчетливо вырисовывается личность поэта-трибуна, последовательного революционного демократа. Этот перелом объясняется и размежеванием политических сил Венгрии, и тем обстоятельством, что Петефи уже не был одиноким революционером, полководцем без армии: вокруг него сплачивалась демократическая литературная молодежь, он был представителем того передового отряда, — пусть пока еще немногочисленного, — который уже пришел в движение, а главное, имел свое твердое мнение об исторических перспективах Венгрии и Европы, обо всех существенных вопросах человеческой жизни. Причем мнение самое радикальное. Важным жизненным впечатлением явилось для Петефи и подавленное в начале 1846 года крестьянское восстание в Галиции, еще раз подтвердившее, что борьба за национальную независимость не может быть успешной, если народ угнетен, если народ не чувствует, что родина принадлежит ему. «Родина — только там, где есть права, а народ бесправен» — предупреждает поэт. Многие его стихотворения свидетельствуют о том, что Петефи в это время был не только знаком с главными идеями французской буржуазной революции конца XVIII века, но и ориентировался в учениях утопического социализма и коммунизма первой половины XIX века. Раздумывая о том, каков должен быть путь к справедливому новому миру, Петефи исходил не пз иллюзий, он делал поправку к учениям утопистов, опираясь на опыт революционных движений, и считал борьбу непременным условием подготовки справедливого общества. Он писал в послании к другу Анталу Варади:

Но начал верить я, что близок час,
Что славных дней расцвет блестящий близок.
Не нынче — завтра, а они восстанут,
Народы мира, втоптанные в прах.
Да! Прогремят восставшие народы:
«В людей мы превратимся из рабов!»

(Перевод Л. Мартынова)

Эта мысль станет ведущим мотивом лирики Петефи и будет выражена в его лучших, ставших классическими стихотворениях, подготовивших революцию 1848 года.

* * *

Наряду с думами о судьбах народа и родины в стихотворениях Петефи все чаще появляются слова «мир» и «человечество». Справедливое общество представляется ему завтрашним днем всех людей; понятия: свобода и угнетение, добро и зло — мыслятся во всемирном масштабе. Образ родины остается в центре поэзии Петефи, но его патриотизм не замыкается в узкие рамки одной страны; это патриотизм революционера-демократа, для которого открыты горизонты всего мира. При таком подходе стихотворения, обличающие национальную отсталость Венгрии, так же патриотичны, как и те, в которых прославляется героическое прошлое венгерского народа или бичуются правящие классы. Взывая к грозной памяти вождя крестьянского восстания Дёрдя Дожи, Петефи возвещает истину эпохи: родина погибнет, «если не обретет себе нового защитника». Поэтический синтез идей национального освобождения и классовой борьбы определяет стиль, тональность и структуру патриотической лирики Петефи. Он решительно порывает с высокопарностью и ложной патетикой поэзии либерального патриотизма; если стилистика этой поэзии воспроизводила риторику дворянских собраний, то патриотической лирике Петефи свойственна скорее демократическая лексика народной сходки. Пафос трибуна сочетается в его стихах, посвященных родине, с подкупающе интимными, бережными интонациями; любовная нежность и беспощадная критика, благоговейное почитание — и суровое обвинение, жесткость и мягкость, полет фантазии и верность фактам, — таков диапазон поэтического голоса Петефи в этих стихах.

К числу шедевров, обогативших его лирику, относятся стихи, посвященные Юлии Сендреи, которые он начал писать с осени 1846 года. Уже не тоска по выдуманной любви, не романтическое любовное томление, а сама любовь вдохновляла эти строки. Пылкая, необузданная страсть Петефи не терпит никакой условности, никакой стилизации. Эти стихотворения не образуют единого цикла, интонация их и форма все время меняются, охватывая едва ли не все жанры лирики, — от песни до дифирамба, от страстных признаний до философских размышлений и элегий.

Эти любовные стихотворения вводят нас в душевный мир человека, чья жизнь неразрывно связана с историей, и, когда он с естественной для влюбленного решимостью борется за свою любимую, напряженность его личных переживаний как бы вторит напряженности общественной жизни его страны. Поэту знакомы и колебания между жаждой любви и стремлением к революционной борьбе, и заманчивая мечта уединиться с любимой и найти свой островок счастья, и горечь разлуки с нею, а потом — с семьей. И все это становится стихами, удивительно яркой, неумирающей поэзией. Поэт понимает любовь как полную самоотдачу и готовность взять на себя ответственность за будущее (и надо ли говорить, что такая нравственная позиция сохраняет высокое свое значение и вне сферы любви?), — он пишет, обращаясь к Юлии:

Но ведь возможность разочарованья
Не повод для того, чтоб не любить.
Пойми: живое испытать страданье
Все ж лучше, чем безжизненно застыть.
Иль ты не строишь дом из опасенья,
Что вдруг пожар? Зачем же строить зря?
И так без крова терпишь дождь осенний
И попадешь в объятья декабря.

(Перевод Л. Мартынова)

Последнее стихотворение к жене поэт создает в перерыве между боями, словно подсознательно прощаясь с нею.

Так на вершине творчества Петефи происходит полное слияние личной и гражданской поэзии.

* * *

Весной 1848 года, в марте и апреле, Петефи вел дневник. В записи от 17 марта мы читаем: «Уже в течение долгих лет едва ли не единственное мое чтение, утренняя и вечерняя молитва, хлеб мой насущный — история французской революции, это новое Евангелие, в котором Свобода, второй спаситель мира, глаголет свои истины… Я ждал будущего, ждал той минуты, когда свободолюбивые мысли и чувства — пленники, в сердце моем осужденные на страшную муку, смогут наконец вырваться на волю из темницы, где их пытали… Я ждал этой минуты и не только надеялся, но и твердо верил, что она придет. Об этом свидетельствуют стихи, которые я пишу вот уже целый год. Не пустые мудрствования, а пророческое вдохновение (или, если угодно, животный инстинкт) поэта, помогло мне увидеть, что Европа с каждым днем близится к грандиозному насильственному потрясению».

Петефи не зря ссылается на стихотворения, которые он «пишет уже целый год»: в декабре 1846 года создано было стихотворение «Мысль одна меня тревожит…», где вздымается алое знамя с девизом «Мировая свобода»; в январе 1847 года родилось стихотворение «Поэтам XIX века», где так формулируется цель исторического движения человечества:

Когда любой сумеет брать
От счастья полными горстями.
Когда за стол закона все
Придут почетными гостями
И солнце мысли, воссияв,
Над каждым домом загорится,
Мы скажем: вот он, Ханаан,
Пришла пора остановиться!

(Перевод В. Левика)

В октябре написаны строки, обращенные к другу, поэту Габору Казинци:

Власть все еще принадлежит врагу,
А наша армия еще мала,
Но в армии — отважные бойцы!
Там — большинство, но сила все же здесь!
Да и острей оружие у нас —
Мы чистой правдой вооружены!

(Перевод Л. Мартынова)

Такие произведения, как: «Света!», «Приговор», «Письмо Яношу Араню», «На железной дороге», но свидетельствуют о том, что революционная поэзия Петефи достигла наивысшего расцвета. Ее бунтарский дух прорывается даже в лирических стихах, казалось бы чужды какой бы то ни было политики, в образах родной природы: Тиса мчится по степи, «как безумец, разорвавший цепи», но следующие за этим строки ассоциируются уже не только с безумием: «Тиса будто цепи сорвала, всю плотину в щепки разнесла, разлилась, не ведая предела, проглотить весь мир она хотела». Образы весеннего половодья, борьбы стихий, используются для метафорического изображения восставшего народа и в ряде других стихотворений апреля 1848 года: «Как река плотину сносит, так народ срывает цепи» («Король и палач»); «угрюмые скалы» мечут грохоты и гулы, «словно гремят цепями» («Аист»); тучи — «гневные и дикие мужи» — не на жизнь, а на смерть бьются «с тираном-ветром»; солнце, «как король, изгнанный из пределов своей страны», бросает с горизонта последний взгляд на землю, «и пока насмотрится беглец, с его главы кровавый катится венец» («Пушта зимой»). В стихотворении «Смерть зимы» — обратная аналогия: символическая картина низвержения тирана в начале произведения разрастается, определяя восприятие явления природы. Поистине, вся поэзия Петефи этого периода проникнута предчувствием революции.

Сохранив все обаяние своей ранней лирики, Петефи подымается теперь на новую поэтическую ступень. Он уже редко пишет народные песни, хотя их мотивы встречаются в любовных стихотворениях. Его пейзажная лирика становится все более бурной и динамичной. Но поэт не теряет жизнерадостности; в его стихах по-прежнему искрится веселая шутка, беззаботный юмор («Лаци Араню», «Пестрая жизнь»), а задушевность и непосредственность, с какими он когда-то рассказывал о своем отце, распространяется на всю его «описательную» поэзию (лиро-эпическая поэма «Глупый Ишток», стихотворения «Тетя Шари», «Зимние вечера», «Кабачок у околицы»). Прежнюю традицию продолжают и стихотворения, представляющие своеобразные поэтические «кредо», в которых Петефи выступает как бы теоретиком своего собственного литературного направления. Свою эстетическую программу он отстаивает и в прозе, в первую очередь, в письмах к Яношу Араню и предисловии к своим сочинениям, которое датировано январем 1847 года.

«Путевые заметки» (1845) и «Путевые письма» (1847) убеждают нас, что развитие прозы Петефи повторяет направление развития его лирики. Эти записи и дневники — не скучные путевые отчеты, — в них играет всеми цветами радуги многогранная личность поэта. Реалистические зарисовки причудливо перемежаются здесь с мыслями об искусстве, литературными и историческими ассоциациями, тут и кипящие страсти, и веселый юмор — целая гамма радостных и мрачных настроений. В самой трактовке жанра путевых писем и заметок Петефи глубоко оригинален, хотя возможно, что мысль об их создании зародилась у него под влиянием «Путевых картин» Гейне.

Следует отметить, что взаимопроникновение жанров характерно и для зрелой поэзии Петефи. Так, в его пейзажных и бытовых зарисовках, то есть стихотворениях, отображающих предметный мир, все больший удельный вес приобретают философские размышления; с другой стороны, в стихотворениях на отвлеченные философские темы мир идей связывается, через посредство конкретных поэтических образов, с воспеваемым поэтом пародом и природой родного края. Именно эта взаимосвязь определяет глубину и идейное богатство лирики Петефи.

Синтез противоречивых на первый взгляд художественных элементов характеризует и его поэзию в целом. Так мы подходим к вопросу о сочетании в творчестве Петефи романтизма и реализма. Можно смело сказать, что лирика Петефи достигает вершин реалистической поэзии XIX века. Но нельзя забывать и того, что вся литература его времени была переплетена нитями романтизма, пронизана романтическим видением мира, романтическими образами и ассоциациями. Этот романтический подход к действительности вытекал из характера самой эпохи — эпохи незавершенности буржуазно-демократических революций. Лирику Петефи с самого начала пронизывали романтические элементы, а в первые годы творчества на него влияли даже романтические формы поведения. Революционно-романтический пафос, символика и гиперболизация, усложненные метафоры, нарочитая сгущенность красок и контрастность образов, сочетание взаимоисключающих, казалось бы, чувств и настроений, резкие переходы тональностей — все эти отличительные черты, несущие на себе печать романтизма, характерны для всей поэзии Петефи; мы находим их даже в тех его стихотворениях, которые по праву считаются шедеврами реалистической лирики. Влияние романтизма особенно усилилось в период душевного кризиса поэта и чуть было не стало оковами для его дальнейшего творчества. Но в главном русло поэтического развития, на эстетических вершинах лирики Петефи романтические элементы не вступают в художественный конфликт с реализмом, не подавляют его, но, напротив, обогащают поэзию Петефи и придают ей многогранность и современное звучание.

* * *

Творчество Петефи бурных месяцев революции можно подразделить на три периода. Первый продолжался с декабря 1847 года до конца марта 1848 года; в эти месяцы Петефи вдохновляло сперва предчувствие близящейся революции, затем победоносное шествие ее в мартовские дни. Второй период длился до начала октября 1848 года; в течение этого полугода, в силу сложной политической ситуации, в центре внимания поэта была борьба со сторонниками Габсбургов, которые компромиссами и обещаниями реформ пытались преградить путь революции. Лирика третьего, и последнего, периода в творчестве Петефи стала поэзией сражающегося народа, поэзией, зовущей на борьбу и воспевающей Гштвы и героев. Такая периодизация творчества поэта в зависимости от исторических событий в данном случае правомерна, ибо поэзия Петефи непосредственно участвовала в формировании этих событий. Его стихотворения стали поэтическим дневником революции. В стихотворении «Италия» Петефи воспевает итальянский народ, свершивший революцию, и призывает последовать его примеру; в стихотворном послании «К Сословному собранию» Петефи издевается над краснобайством и медлительностью либерального дворянства, торопя его ввести свободу печати; «Национальная песня» зовет к практическому революционному действию. Известно, какую важную роль сыграло это стихотворение в день 15 марта. Позже в своей поэзии Петефи призывал бороться до конца, размежеваться с теми, кто шел на примирение с Веной, писал стихи, предназначенные для раздачи солдатам освободительной армии. Из стихотворений Петефи мы узнаем и о разногласиях его с командованием.

После мартовской революции поэт оставался в центре исторических событий благодаря своему творчеству, в котором отстаивал завоевания революции. Теперь он развернул и публицистическую деятельность. Он стал зачинателем нового стиля в венгерской политической прозе. Некоторое влияние на него оказала неотразимая логика статей и речей Кошута, хотя творческая манера прозы Петефи значительно отличается от них. Мы находим здесь убедительность и непринужденность живой речи, умение обратиться к сердцу читателя, впечатляющую аргументацию, и все это — в сочетании со страстностью агитатора, с демократическим, якобинским пафосом.

В августе 1848 года, когда войска Елашича угрожали столице Венгрии, Петефи работал над поэмой «Апостол». В этом трагическом и мужественном произведении, полном горечи и надежд, запечатлевшем многие черты эпохи и черты личной судьбы поэта, создан первый в венгерской литературе образ борца-революционера. Герой поэмы Сильвестр — подкидыш; с самого рождения его преследует нищета, он видит пороки и преступления. Но у Сильвестра, выросшего в воровском притоне, хватает душевных сил для того, чтобы стать настоящим человеком, революционером. Уже экспозиция поэмы окрашена в мрачно-романтические тона: перед героем встает мучительный вопрос, имеет ли он право ради высокой идеи обречь на голодную смерть свою семью. Но ведь именно так стоял вопрос перед самим Петефи в 1848–1849 годах.

За картинами детства Сильвестра, написанными в духе Диккенса, следует повествование о революционной деятельности героя и о его мученической смерти. В эти строки тоже вложено много личного. Вся поэма насыщена чертами времени: рядом с фигурой помещика встает образ человека, издающего подпольную газету, и рядом с церковью располагается тайная типография. В образе Сильвестра воплощены великие идеи европейских революций и передовой литературы той эпохи.

В сентябре 1848 года, после того как Австрия отказалась удовлетворить законные требования Венгрии и предоставить ей самостоятельность «решении финансовых и военных вопросов, Национальное собрание призвало народ сбросить иго Габсбургов. В эти грозные дни, когда встал вопрос о самом национальном существовании Венгрии, окруженной несметными полчищами врагов, стихотворения Петефи преследовали непосредственно агитационные цели, вдохновляли народ на борьбу («Дядя Петер», «Секеи»). Петефи вновь обращается к песенному жанру и создает ряд замечательных боевых песен, поражающих своим лаконизмом, драматической напряженностью и ясностью основной идеи, которая выделяется рефреном («В битве», «Боевая песнь»). Однако во многих стихотворениях этих дней сквозят трагические ноты: поэт пишет о семье, о любимой, о прелести родного края так, словно видит их в последний раз. Как будто предчувствуя свою судьбу, он говорит, с поразительной откровенностью, обращаясь к жене, в стихотворении «Да и чему бы радовался я…»:

А что же слез стыдиться буду я,
Когда огнем объята грудь моя?
Разлуки пламень не отбушевал!
Но выстою в бою и в этот раз —
Быть может, лев страшней всего в тот час,
Когда скорбит, что львицу потерял!
(Перевод Л. Мартынова)

Тридцать первого июля 1849 года Шандор Петефи пал на поле шегерварской битвы, сражаясь в рядах венгерской революционной армии против войск русского царя. Преждевременная смерть оборвала творческий путь великого поэта. Но творчество его не осталось незавершенным шедевром — оно являет пример классической цельности. Поэзия его была революционным завершением длившегося более чем полувека процесса формирования демократического сознания венгров, процесса борьбы за национальное освобождение и преобразование общества. Вместе с тем — его поэзия была увертюрой новой эпохи в венгерской литературе. Находясь на переднем крае мировой поэзии, Петефи достиг вершины своего творчества, поднимаясь по крутизне им самим сформулированной про граммы: «Напрасно забывают, что настоящая поэзия — это поэзия народная, и именно она должна стать господствующей. Властвуя в поэзии, народ приблизится и к господству в политике, а в этом — задача века; завоевать ее — цель каждой благородной души, которой невыносимо видеть, как миллионы страдают ради того, чтобы несколько тысяч аристократов коптили небо, наслаждаясь жизнью».

ПАЛ ПАНДИ

Стихотворения

Предисловие к полному собранию стихотворений Перевод А. Кун

Нынче у меня праздник. Сегодня, 1 января 1847 года, мне исполнилось двадцать четыре года, я достиг совершеннолетия. У меня вошло в привычку в день Нового года (тем более что он является и днем моего рождения) перебирать в памяти весь истекший год; но сегодня я представил себе не только этот год, а и всю мою жизнь, весь мой писательский путь. Быть может, будет не лишним, если я, в виде предисловия к полному собранию стихотворении, подготовляемому мною сейчас к печати, изложу свои размышления о том периоде моей жизни, когда я впервые вступил в общение с моими уважаемыми читателями; я изложу их с той искренностью, которую не приемлет лицемерный мир. Но ведь это для меня не препятствие. Вместо десяти друзей, купленных лицемерием, я предпочитаю приобрести искренностью сотню врагов. О! Искренность в моих глазах — великое достоинство, так как меня одарил ею мой ангел: он постелил ее простынкой в мою колыбель, и я унесу ее саваном с собой в могилу…

В нашей литературе еще ни о ком мнение критиков и читателей столь сильно не расходилось, как обо мне. Большая часть публики решительно стоит за меня, большинство критиков — решительно против меня. И прежде и теперь я долго размышлял: кто же прав? И прежде и теперь я пришел к выводу, что права публика. Публика! Я понимаю под этим читателя, а не театральную публику: между читателем и зрителем существует большая разница… Итак, я говорю, что читающая публика может заблуждаться, пренебречь кем-нибудь по той или иной причине, но если она кого-нибудь удостоила вниманием и полюбила, то пусть и не в полной мере, но такой человек бесспорно заслужил ее любовь, — если, конечно, это не ошибка целой эпохи, а нынешняя эпоха едва ли так ошибается.

Признаюсь, год назад мне было очень не по себе от того, что критики предавали меня анафеме (они сами называли так свои суждения). Они доставили мне немало горестных часов. Но сейчас, слава богу, я уже излечился от этого недомогания и добродушно улыбаюсь, когда вижу, как эти новые Титаны силятся одолеть меня то Оссой, то Пелионом. Более того, каждому из них кажется, что он Юпитер, что от взмаха его ресниц содрогается Олимп. Однако эти юпитерчики могут помахивать даже своими космами, а Олимп все-таки остается незыблемым.

Но почему же ведется против меня эта война не на живот, а на смерть? Потому, поверь мне, уважаемый читатель, что они хотят всего лишь уничтожить меня. Да, и я знаю почему! Но публика не знает и благодаря мне не узнает никогда. Я мог бы перечислить все те гнусные причины, которые побуждают их выступать против меня на поле брани, напялив на голову шлем чистейшей доброжелательности; но я не сорву с их головы этот шлем, чтобы читателя не охватило отвращение при виде мерзких морд, ухмыляющихся под блестящими воинскими головными уборами. Да и вообще, какое мне дело до отдельных личностей и до того, почему заявляют они то или иное? Я буду говорить только об их словах, об их утверждениях. И тут у меня возникают кое-какие замечания, поскольку их нападки частью злобны, а частью лживы.

Я не стану защищать честь своей поэзии. Если мои стихи нуждаются в защите, то ведь все равно защищать их было бы тщетно. Если же они не нуждаются в этом, то защищать их излишне… а, кроме того, я искренен и у меня есть чувство собственного достоинства, но чтобы я был нескромен… Нет, это я отрицаю. Итак, я упомяну только о четырех обвинениях, которые чаще всего предъявляют мне, а именно: что в моих стихах плохие рифмы, неправильные размеры, что они неуравновешенны и что они подлы.

Эти господа не имеют никакого представления о характере венгерских рифм и размеров. Они ищут в венгерских стихотворениях латинскую метрику и немецкие каденции, а в моих стихах этого нет! Это верно! Да я и не хотел, чтобы они были. Венгерские размеры и рифмы еще точно не установлены. Только теперь их будут (если, конечно, будут) определять и устанавливать, поэтому и я точно о них ничего не знаю, но уже догадываюсь о многом… мной руководит инстинкт. И как раз в тех местах, относительно которых меня, обвиняют в величайшем пренебрежении к рифмам и размерам, — может быть, именно в них и приближаюсь я более всего к совершенству — к подлинно венгерской стихотворной форме.

Что же касается подлости в моих стихах, то торжественно предупреждаю всех: это низкая клевета. Я смело заявляю перед судом своей совести, что не знаю ни одного человека, который мыслил и чувствовал бы благороднее меня, я всегда писал и пишу так, как чувствовал и думал. Мне всегда тяжело было слышать это обвинение, так как несправедливость его я ощущал больнее всего. Если я в некоторых случаях и по некоторым поводам и выражаюсь свободнее других, то делаю это потому, что считаю поэзию не аристократическим салопом, куда являются только напомаженными и в блестящих сапогах, а считаю, что поэзия — храм, в который можно войти в лаптях, и даже босиком.

Наконец о том, что я не уравновешен. Это, к сожалению, правда, но это и не удивительно. Не наградил меня господь такой судьбой, чтобы мог я прогуливаться в прелестных рощицах, переплетая свои песни о тихом счастье и тихих горестях с трелями соловья, шелестом ветвей и журчаньем ручья. Моя жизнь протекала на поле битвы, на поле боя страданий и страстей. Моя полубезумная муза, как заколдованная принцесса, которую на необитаемом острове в океане стерегут чудовища и дикие звери, поет среди трупов былых прекрасных дней, предсмертного хрипа казнимых надежд, насмешливого хохота не-сбывшихся грез и шипения злобных фурий разочарования… Да, кроме того, в этой неуравновешенности виноват не только я, виноват и наш век. Все нации, все семьи, более того — все люди разочарованы. Со времени средневековья человечество очень выросло, но до сих пор носит средневековые одежды, правда кое-где залатанные и расставленные, и все-таки оно желает переменить одежду, старая уже узка, теснит человечеству грудь, в ней трудно дышать, а потому стыдно человечеству, будучи уже юношей, все еще ходить в детском платье. Так прозябает человечество в позоре и нищете; внешне оно покойно, только бледнее обычного, но тем больше оно волнуется внутри, как вулкан, близкий к извержению. Таков наш век. Могу ли я быть иным, я — верный сын своего века?!

1 января 1847 г.

На Дунае Перевод Н. Чуковского

Река! Как часто вод широких гладь
Судам, ветрам случалось рассекать.
И как глубоко ранена вода!
Так страсть не ранит сердце никогда.
Однако судно или вихрь пройдет, —
И вновь, как встарь, гладка поверхность вод,
А если сердце треснет пополам,
Уж не поможет никакой бальзам.

Комаром, конец августа 1842 г.

Хортобадьская шинкарка Перевод В. Левика

{2}

Хортобадьская шинкарка, ангел мой,
Ставь бутылку, выпей, душенька, со мной!
Я из Дебрецена в Хортобадь пришел,
Путь из Дебрецена в Хортобадь тяжел.
В поле холод лютый, вьюга, темнота,
Я замучен, в теле дрожь и ломота.
На меня взгляни, шинкарка, мой левкой,
Синих глаз теплом согрей и успокой.
Где, скажи мне, родилось твое вино?
Кисло, как лесные яблочки, оно.
Поцелуй меня, твои уста — как мед.
Поцелуй твой сладость в губы мне вольет.
Губы сладкие… красавица… вино…
Я подняться не могу, в глазах темно…
Обними меня, душистый мой цветок,
Поддержи меня, чтоб я под стол не слег.
У тебя нежней, чем пух лебяжий, грудь,
Разреши на ней немного отдохнуть, —
Не пришлось бы мне на твердом спать в пути.
Далеко мой дом, к утру мне не дойти.

Хортобадь, октябрь 1842 г.

На родине Перевод Б. Пастернака

{3}

Степная даль в пшенице золотой,
Где марево колдует в летний зной
Игрой туманных, призрачных картин!
Вглядись в меня! Узнала? Я — твой сын!
Когда-то из-под этих тополей
Смотрел я на летевших журавлей.
В полете строясь римской цифрой пять,
Они на юг летели зимовать.
В то утро покидал я отчий дом,
Слова прощанья лепеча с трудом,
И вихрь унес с обрывками речей
Благословенье матери моей.
Рождались годы, время шло вперед,
И так же умирал за годом год.
В телеге переменчивых удач
Я целый свет успел объехать вскачь.
Крутая школа жизни — божий свет,
Он потом пролитым моим согрет.
Я исходил его, и путь тернист
И, как в пустыне, гол и каменист.
Я это знаю, как никто другой.
Как смерть, недаром горек опыт мой.
Полынной мутью из его ковша
Давным-давно пропитана душа.
Но все печали, всякая напасть,
Вся боль тех лет теперь должны пропасть.
Сюда приехал я, чтоб без следа
Их смыть слезами счастья навсегда.
О, где еще земля так хороша?
Здесь мать кормила грудью малыша,
И только на родимой стороне
Смеется, словно сыну, солнце мне.

Дуна-Вече, октябрь 1842 г.

На пиршестве по случаю убоя свиньи Перевод Л. Мартынова

{4}

Уши и рты… Тишина.
Слушайте!
Провозглашаю глагол:
Кушайте!
Пусть и на небесах
Слушают,
Как на земле свинью
Кушают!
Пусть будет наша жизнь
Мирная
Длинной, как колбаса
Жирная.
Глянь на нас, рок, так
Сладостно,
Как мы глядим на гуляш
Радостно!
Пусть потечет с высот
Мир на нас,
Как в эту кашу вот
Жир сейчас!
Если же явится Смерть
Дерзкая
Праздновать тризну свою
Мерзкую —
Тесно набьемся мы
В мир иной,
Словно в кишку колбасы
Жир свиной!

Секеш-Фейервар,

18 ноября 1842 г.

Волчье приключение Перевод Л. Мартынова

«Эй, друг, ты жрал — в крови клыки и пасть.
А нам судьба от голода пропасть.
Вихрь табуном воздушных жеребцов
Над пуштой мчится. Мрак зимы суров.
Здесь не видать ни одного следа.
Так где же пировал ты и когда?»
Так волки волку ночью говорят,
Когда приходит в стаю он назад.
А волка голод больше не томит.
А он волкам любезно говорит:
«Есть в снежной пуште хижина одна,
Пастух живет в ней и его жена.
А сзади хижины там стойло есть,
В нем блеют овцы… много их, не счесть.
Бродили ночью около жилья
Один какой-то господин и я.
Овечку я хотел схватить одну,
Он — пастуха высматривал жену.
Вот так овцы и не отведал я,
Но… съел того, кто бродит вкруг жилья.

Кечкемет, январь 1843 г.

Клин клином… Перевод С. Маршака

Ох, спина болит и ноет.
Ох, болит!
Я вчера в саду соседнем
Был избит.
Набалдашником тяжелым
Что есть сил
Наш сосед меня за груши
Колотил.
Но зачем же на деревьях
Каждый год
Поспевает этот сочный,
Сладкий плод?
Я считал: его недаром
Создал бог,
И от груши отказаться
Я не мог.
Сам не помню, как сорвался
Я с плетня.
Печень с почками столкнулась
У меня.
А сосед меня сграбастал
И опять
Начал пыль своею тростью
Выбивать.
«Вот тебе, — сказал: он, — груша.
Получай!
Вот тебе вторая, третья,
Шалопай!»
Столько груш я на деревьях
Не видал,
Сколько он своею тростью
Насчитал.
Это видел только с неба
Лунный луч.
Но луна накрылась шалью
Черных туч.
Видя все, что я в тот вечер
Перенес,
Пролила она немало
Крупных слез.
Он с ума сошел от злости,
Мой злодей.
С каждым разом бил он тростью
Все сильней.
Он смычком своим работал,
Как скрипач.
Только скрипка издавала
Громкий плач.
Отомщу же я соседу —
Скрипачу.
За побои я с лихвою
Заплачу.
Не топите вы осиной
Вашу печь —
Может искрами полено
Вас обжечь.
Я заметил, что частенько
Вечерком
Вы приходите под окна
К нам тайком.
У меня в глазу заноза
Вам видна, —
У себя же вам не видно
И бревна!
Запрещаете вы грушу
Мне сорвать, —
Сами ж ходите под окна
Воровать.
Мне вы грозно говорите:
«Не воруй!» —
А у тети вы крадете
Поцелуй.
Пусть за Библией зевает
Наша мать,
Буду в оба я за вами
Наблюдать.
И при первом поцелуе
В час ночной
Вас водою окачу я
Ледяной!

Пуста-Палота, апрель 1843 г.

Моя невеста Перевод Л. Мартынова

Ожидаю в нетерпенье:
Скоро ль, скоро ль, боже мой,
Сядет на мои колени
Та, кто мне дана судьбой?
Кто же это, кто такая
Нареченная моя, —
Вот о чем хочу узнать я,
Вот о чем гадаю я!
Белокура, чернокудра,
Невесома иль полна,
Черноглаза, синеока —
Как-то выглядит она?
Синие глаза? Прекрасно!
Черны очи? Соглашусь!
Ну, а если с обаяньем
Доброта войдет в союз…
Вот такую дай мне, боже!
И не важно — будь она
Бледнолица иль румяна,
Белокура иль черна!

Пожонь, май 1843 г.

Издалёка Перевод Л. Мартынова

{5}

Скромный домик, домик у Дуная…
Я о нем мечтаю, вспоминаю,
Что ни ночь, мне домик этот снится, —
И в слезах, в слезах мои ресницы!
Там и жить бы до скончанья века,
Но мечты уносят человека,
Будто крылья сокола, высоко…
Домик мой и мать моя — далеко!
Матушку целуя на прощанье,
Я зажег в груди у ней страданье.
Не могла залить мучений пламя
Ледяными росами — слезами.
Если б сил у матушки хватило,
Так она меня б не отпустила,
Да и сам бы я решил остаться,
Если б мог в грядущем разобраться.
Манит жизнь в лучах звезды рассветной.
Будто сад волшебный, сад заветный.
И поймешь уже гораздо позже —
Жизнь на дебри дикие похожа!
Озарен я был надежды светом…
Да уж что там толковать об этом, —
Странствуя по жизненной дороге,
О шипы я окровавил ноги.
Вы, друзья, на родину спешите.
Матушку мою вы навестите!
Не пройдите мимо, повидайте,
От меня поклон ей передайте.
Ей скажите: пусть она не плачет,
Сыну, мол, сопутствует удача…
…Знала б, как мои страданья тяжки,
Сердце бы разбилось у бедняжки.

Пожонь, май 1843 г.

Адский пламень, черт рогатый! Перевод Л. Мартынова

{6}

Адский пламень, черт рогатый!
Сердце яростью богато.
И мечусь, бушую люто,
Сам я Балатон как будто.
Вся-то жизнь моя — превратность!
Что ни час — то неприятность!
Если б мне девичьи очи,
Прослезил бы все платочки!
Но за слезы мне не платят!
Пусть кто хочет, тот и плачет.
Я ж загну словцо такое,
Что и гнев им успокою.

Пожонь, май 1843 г.

Раз на кухню залетел я… Перевод В. Левика

Раз на кухню залетел я,
Трубку прикурить хотел я,
Прикурить-то не случилось:
Трубка — черт! — уже курилась.
Да и в ней ли, скажем смело,
Разве в трубке было дело?
Дело было в той девчонке..
Что трудилась у заслонки.
Жар мешала, раздувала,
Вся румянцем расцветала,
А глаза-то — словно свечи,
Обжигали жарче печи.
Я вошел, она взглянула,
Душу мне перевернула.
В трубке жар погас недаром:
Сердце вспыхнуло пожаром.

Пешт, июль — август 1843 г.

Мечта Перевод Л. Мартынова

Знаешь, милый друг Петефи,
Я нисколько не боюсь,
Что тебе отдавит плечи
Счастья непосильный груз!
Подарило тебе счастье
Эту лирочку одну,
Чтоб выманивал ты песни,
Щекоча ее струну.
Если б из страны волшебной
Голос феи прозвучал:
«Ну, сынок, чего ты хочешь?
Чем бы ты владеть желал?
Я сегодня буду щедрой…
Слышишь? Песни и мечты —
Все, что хочешь, станет явью,
Если пожелаешь ты.
Хочешь славы? Станут песни
Чащей лавровых ветвей,
Так что и венец Петрарки
Не затмит твоих кудрей!
Ведь Петрарка и Петефи
Сделались почти роднёй,
Уж они сумеют лавры
Поделить между собой!
А богатства пожелаешь —
Превратим любой твой стих
В жемчуга для украшенья
Шпор и пуговиц твоих!»
Ну? О чем она тоскует
И болит, душа твоя?
Друг! Откуда дует ветер —
Ты не скроешь! Вижу я!
Ты б сказал: «Прелестен жемчуг.
Слава тоже хороша,
Но, признаюсь откровенно, —
Не к тому лежит душа.
Если, фея, ты желаешь
Мне доподлинных удач —
Дай мне то, чем не владеют
Ни мудрец и ни богач.
Словно две звезды в созвездье,
С милой девушкою той
В бесконечность мчаться вместе —
Вот о чем горю мечтой!
Дайте прутик, на который
Я б поймал, как птицелов,
Эту птичку, это сердце,
Этой девушки любовь!»

Гёдёллё, конец августа 1843 г.

Ах, любовь, любовь… Перевод В. Звягинцевой

Ах, любовь… любовь упряма,
Глубока, темна, как яма.
С той поры как я влюбился,
Я как в яму провалился…
Я с отцовым стадом вышел, —
Колокольчиков не слышал;
Полжнивья оно объело, —
Не мое как будто дело.
Мне еды в котомку много
Положила мать в дорогу;
Та котомка не найдется, —
Попоститься мне придется.
Мать с отцом — меня простите,
Не ругайте, не корите:
Сам не знаю, что со мною, —
То любовь всему виною.

Секейхид, ноябрь 1843 г.

Надоевшее рабство Перевод Б. Пастернака

Все, что мог, я делал,
Втайне мысль храня,
Что она полюбит
Наконец меня.
Удержу не знал я, —
Так, спалив амбар,
Рвется вдаль по крышам
Городской пожар.
А теперь я слабым
Огоньком костра
Пред шатром пастушьим
Тлею до утра.
Был я водопадом,
Рушился со скал.
Мой обвал окрестность
Гулом оглашал.
А теперь я мирно
От цветка к цветку
И от кочки к кочке
Ручейком теку.
Был я горной высью,
Выступом скалы,
Где в соседстве молний
Жили лишь орлы.
Рощей стал теперь я,
Где в тени ветвей,
Исходя тоскою,
Свищет соловей.
Чем я только не был,
Чем не стал потом!
Девушке, однако,
Это нипочем.
Нет, довольно! Брошу,
Дорога цена.
Этих жертв не стоит,
Может быть, она.
О любовь, напрасно
Цепи мне куешь!
Пусть и золотые —
Это цепи все ж.
Я взлечу на крыльях,
Цепи сброшу ниц,
Так к себе свобода
Манит без границ!

Дебрецен, декабрь 1843 г.

Скользкий снег… Перевод Н. Чуковского

Скользкий снег хрустит, сани вдаль бегут,
А в санях к венцу милую везут.
А идет к венцу не добром она,
Волею чужой замуж отдана.
Если б я сейчас превратился в снег,
Я бы удержал этих санок бег, —
Я бы их в сугроб вывернул сейчас,
Обнял бы ее я в последний раз.
Обнял бы ее и к груди прижал,
Этот нежный рот вновь поцеловал, —
Чтоб любовь ее растопила снег,
Чтоб растаял я и пропал навек.

Дебрецен, декабрь 1843 г.

Патриотическая песня Перевод Л. Мартынова

Я твой и телом и душой,
Страна родная,
Кого любить, как не тебя!
Люблю тебя я!
Моя душа — высокий храм!
Но даже душу
Тебе, отчизна, я отдам
И храм разрушу.
Пусть из руин моей груди
Летит моленье:
«Дай, боже, родине моей
Благословенье!»
Не буду громко повторять
Молитвы эти —
Что ты дороже мне всего
На белом свете.
Вслед за тобой я — тайный друг —
Иду не тенью:
Иду всегда — и в ясный день,
И в черный день я!
Он меркнет, день; все гуще тень
И мгла ночная.
И по тебе растет печаль,
Страна родная.
Иду к приверженцам твоим…
Там, за бокалом,
Мы молимся, чтоб вновь заря
Твоя сверкала.
Я пью вино. Горчит оно,
Но пью до дна я, —
Мои в нем слезы о тебе,
Страна родная!

Дебрецен, январь — февраль 1844 г.

Песня Перевод Н. Чуковского

Не спит дитя, кричит, кричит дитя
В ночную тьму,
И нянька, чтоб ребенок задремал,
Поет ему.
Кричит во мне, по-детски плачет боль,
Меня гнетет.
Я песни ей слагаю и пою, —
Пускай уснет.

Дебрецен, январь — февраль 1844 г.

Дворянин Перевод Н. Чуковского

Его привязывают к лавке,
Спина до плеч заголена.
Он вор, грабитель — слов достойных
Не сыщешь, что за сатана!
А он артачится, и — в голос:
«Плетями? За какой провин?
Не прикасаться к благородным!
Я дворянин! Я дворянин!»
Слыхали, как он льет помои
На вас, отцы его отца?
Да ведь за это высечь мало!
На виселицу молодца!

Дебрецен,

январь — февраль 1844 г.

Размышления человека, страдающего от жажды Перевод Л. Мартынова

{7}

В голове раскаты грома!
Все в кабак я снес из дома.
Ну и пусть —
И без этого напьюсь!
Рот мой сух, как дно колодца,
Где вода не остается.
Он — в огне,
И спасенье лишь в вине.
Вот бы хлынул вдруг из тучи
Винный дождь! Чего бы лучше!
До чего ж
Винный дождичек хорош!
Виноградником владел я —
Надоело это дело:
Весь доход
Вылил в глотку через рот.
А меня корчмарша знает
И давно не уважает —
Все стыдит:
Мол, закрыт тебе кредит!
Полно! Вот что вам скажу я:
Я не беден. Заложу я
Наконец
Женушки моей чепец!
Но ведь женушка в могиле!
Вместе с ней похоронили
Чепчик тот!
Он давно в гробу гниет!
О, зачем же, дорогая,
О тебе я вспоминаю?
Вспомню я —
Слезы льются в три ручья!
Боже праведный! Нельзя ли
Сделать так, чтоб слезы стали
Вдруг вином?
Я б утешился на том!

Дебрецен, январь — февраль 1844 г.

Который стакан? Перевод С. Маршака

Да неужто это… пятый
Был стакан?
Ты сегодня рановато,
Братец, пьян.
Вдвое больше ты стаканов выпивал,
А не помнится, чтоб пьяным ты бывал.
И язык во рту с похмелья
Уж не тот.
Фермопильское ущелье,
А не рот!
Что-то стал я выражаться мудрено.
Виновато в этом, братцы, не вино.
Выпить бочку я сумею
Всю до дна —
И, ей-богу, не пьянею
От вина.
Я служил в полку когда-то, да, в полку,
И носил палаш солдата на боку.
Тесноват мундир казенный,
Но блестящ —
Отвороты, кант зеленый,
Сверху плащ.
Был солдатом я завзятым, боевым,
Вот те крест, я был солдатом рядовым.
В первый год мне ранец новый
Был тяжел.
Но до чина рядового
Я дошел.
И по той простой причине снял мундир,
Чтоб меня не снизил в чине командир.
Где нельзя найти виновных,
Там солдат
По уставу безусловно
Виноват.
И поплатится тем паче рядовой,
Если он рожден с горячей головой.
Ваш совет прощать обиду —
Не приму.
Мне псалмы царя Давида
Ни к чему.
Брать меня за кончик носа я не дам,
Знает каждый, что он косит, — знает сам…
Впрочем, много я болтаю
Во хмелю.
Словно мельница пустая,
Я мелю.
Но без влаги не вертятся жернова…
Дайте мне стаканчик, братцы, или два, —
Чтоб лилось струей веселой
В рот вино
И тоску перемололо,
Как зерно.
Целый час болтал я с вами… А про что?
Про колеса с жерновами? Нет, не то…
Перепутала дремота
Все слова,
И кружится отчего-то
Голова.
Надо встать, а встать нет мочи. Время спать.
Ну, друзья, спокойной ночи… Марш в кровать!

Дебрецен, январь — февраль 1844 г.

Ну, не знаю, что мне нынче делать? Перевод Л. Мартынова

Ну, не знаю, что мне нынче делать?
Что за жажда мною овладела!
Выпил бы вино во всей стране я
И еще возжаждал бы сильнее.
Чудо сотвори, господь, такое:
Сделай Тису винною рекою, —
Я в Дунай тогда бы превратился,
Чтоб влилась в меня вся эта Тиса!

Токай, февраль 1844 г.

Неудавшийся замысел Перевод Н. Чуковского

{8}

Всю дорогу к дому думал:
«Что скажу я маме?
Ведь ее, мою родную,
Не видал годами.
И какое слово дружбы
Вымолвлю сначала —
Ей, которая мне люльку
По ночам качала?»
Сколько выдумок отличных
В голове сменялось!
И казалось — время медлит,
Хоть телега мчалась.
Я вошел. Навстречу мама!
Не сказав ни слова,
Я повис, как плод на ветке
Дерева родного.

Дуна-Вече, апрель 1844 г.

Побывка у своих Перевод Б. Пастернака

С отцом мы выпивали,
В ударе был отец.
Храпи его и дале,
Как до сих пор, творец!
За много лет скитаний
Я не видал родни.
Отца, сверх ожиданий,
Скрутили эти дни.
Поговорили вволю,
Пред тем как спать залечь,
И об актерской доле
Зашла при этом речь.
Бельмо в глазу отцовом
Такое ремесло, —
Мне с ним под отчим кровом
Опять не повезло.
«Житье ль в бродячей труппе
На должности шута?»
Я слушал, лоб насупя,
Не открывая рта.
«Смотри, как щеки впали.
И будет хуже впредь.
Твои сальто-мортале
Не прочь я посмотреть».
С улыбкою любезной
Внимая знатоку,
Я знал, что бесполезно
Перечить старику.
Потом, чтоб кончить споры,
Стихи я произнес.
Твердя мне: «Вот умора!» —
Он хохотал до слез.
Старик не в восхищенье,
Что сын поэт. Добряк
Невыгодного мненья
О племени писак.
Я на него не злился.
Не надо забывать:
Он в жизни лишь учился
Скотину свежевать.{9}
Когда вино во фляге
Понизилось до дна,
Я бросился к бумаге,
А он в объятья сна.
Тогда вопросов кучу
Мне предложила мать.
Я понял, что не случай
Мне в эту ночь писать.
Носил печать заботы
Предмет ее бесед.
Я ей с большой охотой
На все давал ответ.
И, сидя перед нею,
Я видел — нет нежней
И любящих сильнее
На свете матерей.

Дуна-Вече, апрель 1844 г.

Страшное разочарование Перевод Л. Мартынова

Душа рыдает… Почему?
Внимает горю моему!
Ведь вам же не понять, — о нет! —
Что должен испытать поэт,
Коль говорят: «Он — виршеплет,
К нему признанье не придет!»
Мне это выслушать пришлось —
И сердце не разорвалось.
И вот что главное: за вас
Расплачиваюсь я сейчас,
О вы, застольные мои,
Вы, песни вольные мои!
А я-то думал… верил я,
Что всем любезна песнь моя
И рукоплещут мне уже
Михай Витез и Беранже,
А с ними и Анакреон
С галерки славы… Даже он
В восторге вскакивает там
И, песни, рукоплещет вам.
И с фееричной высоты
Вы сверзились, мои мечты.
Аминь! Попал я в западню!
На грудь я голову склоню
И, коль судьбой так решено, —
Не буду воспевать вино,
Не буду я его хвалить,
А буду прямо в глотку лить!

Пешт, апрель 1844 г.

То не в море — в небе месяц плыл… Перевод Н. Чуковского

То не в море — в небе месяц плыл блестящий,
То разбойник плакал, схоронившись в чаще.
То на темных травах не роса густая, —
То большие слезы падали, сияя.
Он твердил, склонившись к топору стальному.
«Для чего я делу предался дурному?
Мать моя родная мне добра желала, —
Что ж ее советам сердце не внимало?
Я ее покинул и попал к бродягам
И шатался с ними по глухим оврагам.
И с тех пор поныне я живу позорно —
Путников безвинных граблю ночью черной.
И под кров родимый я бы возвратился,
Да нельзя вернуться: дом наш развалился,
Мать давно в могиле; и стоит высоко
Виселица в небе, видная далеко».

Пешт, апрель 1844 г.

Зарилась шинкарка на бетяра… Перевод Л. Мартынова

Зарилась шинкарка на бетяра,
Да была она ему не пара, —
Доченьку приемную шинкарки,
Вот кого бы взял бетяр в бетярки!
Тут шинкарку ревность одолела:
Девочку она не пожалела,
Выгнала раздетой и разутой,
А зима была жестокой, лютой!
Много ль сил у бедной сиротинки?
Побрела, замерзла на тропинке.
А бетяр узнал все после срока.
…И казнил шинкарку он жестоко.
Был и он повешен палачами,
Помирал он вовсе без печали, —
Жизнь ему без девушки-красотки
Табаку не стоила щепотки!

Пешт, апрель 1844 г.

После обеда Перевод В. Левика

Ох, и набил я брюхо!
Дай потянусь, а там
Блаженному безделью
Часок-другой отдам.
Диван мой разлюбезный,
Удобный ты какой!
Нет, кто тебя придумал,
Тот был силен башкой.
Щенок, давай мне трубку!
Живей! Стоит как пень!
Нет худшего порока,
Чем пресвятая лень!
Иль мне вставать за нею!
Поближе, обормот!
С меня того довольно,
Что я раскрою рот!
Вот пакостная муха!
Ну как тут отдыхать!
Гони ее!.. Собака!
Сидит на лбу опять!
Нет, жизнь людей, ей-богу,
Полна ненужных мук,
Еще считай за чудо,
Когда не лопнешь вдруг!
Откинь-ка занавеску!
Из этого окна
Видна мне будет стройка,—
Как движется она?
О, движется отлично,
Работает народ!
Спусти-ка занавеску,
В глаза мне солнце бьет!
Вот свинский зной! А все же
Есть выгода в жаре:
Не может простудиться
Рабочий во дворе.

Дуна-Вече, апрель — май 1844 г.

Жужике Перевод Л. Мартынова

{10}

О белокурый мой ребенок,
Влюблен безмерно я.
Ты поняла? В тебя влюблен я,
О девочка моя!
Вторую половину дела
Должна ты тоже знать:
Хочу я, чтобы ты решилась
Моей женою стать.
Решись! Какой красивый чепчик
Тебе я подарю!
Я буду самым верным мужем —
Я правду говорю!
Оберегать тебя я стану,
Как драгоценный дар,
Чтобы тебе не повредили
Ни холода, ни жар.
Мы будем жить в веселом Пеште,
Но ездить и к отцу,
Особенно когда финансы
У нас придут к концу.
Где мы появимся — там шепот
Пойдет со всех сторон:
«Жена Петефи! В честь вот этой
Стихии работал он!»{11}
Да, черт бы вас побрал, вы правы!
Близки уж времена —
И будет именем Петефи
Вся Венгрия полна!
Под вечер за работу сяду,
Начну стихи писать,
Ты ляжешь и заране будешь
Постель мне согревать.
Тут напишу я стих бессмертный;
Его закончу я,
К тебе прильну, скажу: «Подвинься,
О девочка моя!»
Пожалуй — всё. Ведь вот об этом
И все мои мечты.
О белокурый мой ребенок,
Что мне ответишь ты?

Дуна-Вече, апрель — май 1844 г.

Мои экономические взгляды Перевод Л. Мартынова

В кармане деньги есть! Вперед, друзья!
Деньгам на глотку надо наступать!
Грядущий день? Его страшусь не я:
Пошлет господь чего-нибудь опять.
Ведь деньги не затем, чтоб их копить,
А для того они, чтоб есть и пить!
Накрытый стол милей, друзья, для нас,
Чем сам Эдем, где Ева и Адам.
Любую скорбь рассеет он тотчас,
Жизнь расцветет, увянуть ей не дам.
Ведь деньги не затем, чтоб их копить,
А для того они, чтоб есть и пить.
Клянусь гуманностью, что скупость есть недуг
Презренных душ! Лишь нищая душа
Способна прятать золото в сундук,
Пыхтя, потея и едва дыша.
Ведь деньги не затем, чтоб их копить,
А для того они, чтоб есть и пить.
Пусть витязи расчета говорят,
Что кто не скупердяйничает, тот
Останется под старость небогат
И слезы сожаления прольет,
Но все ж не буду денег я копить,
А буду лучше есть на них и пить!
Допустим, что останусь ни при чем, —
Утешусь тем, что ел когда-то всласть!
Но коль сейчас умру я богачом,
Стыд — с тощим брюхом в мир иной попасть!
Итак, нет смысла деньги мне копить,
А надо тратить, чтоб и есть и пить.
За дело! Надоел мне разговор!
Священной сытостью клянусь я вам,
Что тешиться до тех мы будем пор,
Покуда не очистится карман.
Что — деньги! Их не следует копить,
А для того они, чтоб есть и пить!

Дуна-Вече, апрель — май 1844 г.

Нечто вроде лебединой песни Перевод Л. Мартынова

Да, скверно мне! Едва брожу,
И что ни день — дышать трудней.
Растет недуг, меня губя,
И кажется, что из тебя
Я выскользну, о мир теней!
Мечтал о смерти я не раз,
Но вот, когда уж близок срок,
Когда уж близок смертный мрак,
О нем раздумываю так,
Как в сказке некий старичок.
Вздор! Хоть ты прекрасна, смерть,
Но кто ж с тобою жизнь сравнит!
Там у тебя — один покой,
Здесь — спорят радости с тоской
И кровь так весело кипит.
Забыв про радость и беду,
Уйду я вскоре в мир иной.
Сейчас — цветок в петлице здесь,
Весной — быть может, будет цвесть
На холмике он надо мной!
Великолепные друзья,
Цель дружбы связывает нас!
Сейчас вы делите со мной
Излишества гульбы ночной,
Но близок тризны скорбный час.
Ребята! Траур — ни к чему!
Не опускайте головы!
Ведь это не по вкусу вам.
Всегда вот так, как я и сам,
Весельчаками были вы!
Коль забредете на погост
Оплакивать мой хладный прах,
Оставьте вздохи вы свои
И пойте песенки мои,
Чтоб вспомнить о минувших днях!

Дула-Вече, апрель — май 1844 г.

Вдоль по улице хожу я… Перевод М. Исаковского

Вдоль по улице хожу я,
Флягу добрую держу я,
И под скрипку вечер целый
Я пляшу как угорелый.
Эй, цыган, играй такое,
Чтобы выплакал я горе!
Но вон там, под тем окошком,
Заиграй совсем другое.
За окошком тем, бывало,
Мне звезда моя сияла.
А теперь — зашла, затмилась,
Знать, с другим она слюбилась.
Вот окно. Цыган, за дело!
Так играй, чтоб все гудело!
Пусть неверная не знает,
Как душа моя страдает.

Дуна-Вече, апрель — май 1844 г.

К моему стакану Перевод Л. Мартынова

А впрочем, я ценю тебя, стакан…
Но мне порой — скажу тебе я искренне! —
Бывает стыдно за тебя, стакан,
Что осушать даешь себя так быстро мне.
И если стал бы я тобой, стакан,
Во мне вино вовек не иссякало бы;
А если б мной ты сделался, стакан.
Ты пил бы, пил — и все казалось мало бы!

Дуна-Вече, апрель — май 1814 г.

Глотка у меня, как будто мельница… Перевод Л. Мартынова

Глотка у меня, как будто мельница:
Колесо тогда лишь зашевелится,
Если мельник — сердце сиротливое —
Пустит в ковш струю вина бурливую.
А супруги ротик — настоящее
Веретенце, бешено жужжащее.
Эх, прядет жена моя, старается, —
Перебранка добрая сплетается!
Так гуди же ты сильнее, мельница,
Поливаю, блещет влага, пенится,
Заглушают эти струи пенные
Речь твою, супруга драгоценная!

Дуна-Вече, апрель — май 1844 г.

Прощанье с актерской жизнью Перевод В. Левика

Читай и помни, кто моею
Интересуется судьбой!
Ее безоблачные дали
Скрыл от меня туман густой.
Корпеть в редакторской отныне
Засядет вольной сцены жрец.
Конец романтике скитаний,
Всем приключениям конец!
«Ты превосходна, жизнь актера!» —
Так скажут все, кто жил тобой,
Хоть подло на тебя клевещет
Злословье, людоед слепой.
И не без горьких колебаний
Я снял актерский мой венец.
Конец романтике скитаний,
Всем приключениям конец!
Хотя у роз актерской жизни
Остры и велики шипы,
Зато и роз таких не сыщешь,
Держась проторенной тропы.
Два года прожиты недаром, —
Свидетель этому творец!
Конец романтике скитаний,
Всем приключениям конец!
А что прекрасней приключений?
Без них печален путь земной.
Однообразная пустыня
Теперь лежит передо мной.
Засядет в тесную каморку
Всю жизнь бродивший сорванец.
Конец романтике скитаний,
Всем приключениям конец!
Но день придет, судьба смягчится
И скажет: «Так и быть, ступай,
Ступай туда, откуда выгнан, —
В бродяжий твой актерский рай!»
А до тех пор я — червь архивный,
Вранья чужого смирный чтец…
Конец романтике скитаний,
Всем приключениям конец!

Пешт, июнь 1844 г.

Бродяга Перевод В. Левика

На свет мы все приходим,
Чтоб делать то одно,
Что было высшей властью
Нам, бедным, суждено.
Мой путь той высшей властью
Был тоже предрешен.
Бродягой я родился,
Бродяжить мой закон.
Вот в Дебрецен свернул я,
Как Ишток-дурачок,
Девицу обнял, выпил —
И в путь… а путь далек!
Ни дня на том же месте:
Зашел — и тотчас вон!
Бродягой я родился,
Бродяжить — мой закон.
Но, правда, рок жестокий
Глумится надо мной.
Привязан к месту службы,
Я чахну, как больной.
Но скоро я, надеюсь,
Дождусь иных времен.
Бродягой я родился,
Бродяжить — мой закон.

Пешт, июнь 1844 г.

В степи родился я… Перевод Л. Мартынова

В степи родился я, в степи живу,
Большого дома я не наживу,
Но есть загон, скакун есть вороной,
Ведь я табунщик алфельдский степной.
Я без седла на жеребце скачу,
Туда-сюда, куда ни захочу,
Зачем седлу трепаться подо мной, —
Ведь я табунщик алфельдский степной.
Рубашку белую, холщовые порты
Ты, роза алая, мне подарила, ты!
Эх, роза, будешь ты моей женой —
Табунщицею алфельдской степной!

Кун-Сентмиклош, июль 1844 е.

На осле сидит пастух… Перевод Н. Тихонова

На осле сидит пастух,
Оземь бьют подошвы, —
Хоть большой он, но беда
Пастуха побольше.
На дуде играл в лугах,
В травах стадо плыло, —
Вдруг о милой слышит весть:
Смерть пришла за милой.
На осла вскочил пастух,
К дому мчит, как ветер;
Но приехал поздно он, —
Милой нет на свете.
Что тут сделаешь, раз нет
Горя тяжелее, —
Палкой с горя он хватил
По ослиной шее.

Кун-Сентмиклош, июль 1844 г.

Алфельд Перевод Б. Пастернака

{12}

Что мне в романтизме ваших дебрей,
Соснами поросшие Карпаты!
Я дивлюсь вам, но любить не в силах,
Редкий гость ваш, но не завсегдатай.
Алфельд низменный — другое дело:
Тут я дома, тут мое раздолье.
Загляжусь в степную беспредельность,
Вырываюсь, как орел, на волю.
Мысленно парю под облаками
Над смеющимся, цветущим краем.
Колосятся нивы, версты пастбищ
Тянутся меж Тисой и Дунаем.
Звякая подвесками на шее,
Средь степных миражей скот пасется.
Днем с мычаньем обступает стадо
Водопойный желоб у колодца.
Табуны галопом мчатся. Ветер
Вбок относит топот лошадиный.
Гикают табунщики, пугая
Хлопаньем арапников равнину.
За двором качает ветер ниву,
Как ребенка на руках, и всюду,
Где ни встретишь одинокий хутор,
Тонет он средь моря изумруда.
Утки залетают вечерами
Из окрестностей, кишащих птицей.
Сядут в заводь и взлетают в страхе,
Лишь тростник вдали зашевелится.
В стороне корчма с кривой трубою,
Вся облупленная по фасаду.
Здесь, спеша на ярмарку в местечко,
Смачивают горло конокрады.
Ястреб в чаще ивняка гнездится
Близ корчмы, где дыни на баштане.
Тут от сорванцов-ребят подальше
И для выводка его сохранней.
В ивняке потемки и прохлада,
Разрослась трава, цветет татарник.
Изомлев до одури на солнце,
Ящерицы прячутся в кустарник.
А где небо сходится с землею,
Несколько туманных, стертых линий.
То верхи церковных колоколен
И садов фруктовых в дымке синей.
Алфельд! Ты красив, здесь я родился,
Здесь меня качали в колыбели.
Стань мне в будущем моей могилой
У последней и конечной цели!

Пешт, июль 1844 г.

В моей комнате Перевод Л. Мартынова

Дождь весь день, и небо серое,
Как солдатское сукно.
Видимо, сегодня вечером
Мне гулять не суждено.
Почему меня подругою
Бог не хочет наградить?
Вот бы с нею было весело
Забавляться и шутить!
Трубку я курю и слушаю
Говор капель дождевых,
И витаю где-то мысленно
В днях минувших, днях былых.
Были радости и горести,
И — чего скрывать уж мне! —
Я испытывал страдания
Лишь по собственной вине.
Ох, уж это легкомыслие!
Доводило до беды.
И набили мне оскомину
Терпкие его плоды!
Это — только легкомыслие,
Только лишь оно одно!
И исчезнет, как мне кажется,
Вместе с юностью оно.
Жизнь моя полна превратностей,
Друг один не изменил —
Он меж всяких неприятностей
Постоянно верен был.
И когда я здесь по родине
Зверем загнанным блуждал,
Голодал со мною вместе он
И в одной канаве спал.
На чужбине другу этому
Было жить со мной не лень —
Сухари глодать солдатские
За четыре гроша в день.
Хлеб актерский, густо перченный
Жульническою рукой
И от слез соленый дьявольски,
Ел со мной приятель мой.
Этот верный друг — Поэзия!
Я ведь песню пел свою
Между всяческими бедами
И на сцене и в строю.
Вы, стихи, жить вечно будете
Иль умрете вы со мной?
Ночью над моей могилою
Загоритесь ли луной?
Кончен дождь! Над полем ракошским
В небе радуга взошла.
Погуляю, коль не выскочит
Кредитор из-за угла.

Пешт, июль — август 1844 г.

Вечер Перевод Б. Пастернака

Потух закат.
Поля молчат.
Лишь лунный луч
Скользит меж туч.
Так на гранит
Могильных плит
Бросают взгляд
Из-за оград.
Мир этих чар —
Особый дар,
И он не дан
Для горожан.
Но вот селом
Идут вдвоем
Она и он
Под песни звон.
Вслед этим двум,
Заслышав шум,
И соловей
Пост смелей.
А у гумна
Свирель слышна.
Там сад, забор,
Дымит костер,
И у огня,
В конце плетня,
На свой кожух
Прилег пастух.
Пока навзрыд
Свирель звенит —
Сопит, жует,
Пасется скот.
Вдруг из-за лип
Калитки скрип!
Пастух, привстав,
Туда стремглав.
Объятья, зов
Невнятных слов.
И вот они
В тиши, в тени,
Наедине,
На зависть мне.
Целуйтесь всласть!
Мне не попасть,
Мне к вам нельзя, —
Трудна стезя!

Пешт, июль — август 1844 г.


Шандор Петефи.

Литография, худ. Миклош Барабаш, 1845 г.

Подражателям Перевод А. Ромма

Вам кажется: поэзия — тележка.
Дорога есть, лошадка есть — садись!
Но стих — орел! Свободно он взлетает
Туда, где нет путей, — на волю, ввысь!
А вы, бессильные, пустые трусы,
Вы ждете, чтобы путь открыли вам.
Пройдет поэт — и, словно псы за костью,
Бросаетесь вы по чужим следам.
Хватай перо! Пиши, когда ты в силах,
Иди туда, где не бывал другой!
А нет — берись за плуг иль за колодку
И стих свой жалкий растопчи ногой.

Пешт, июль — август 1844 г.

Зима в Дебрецене Перевод Л. Мартынова

{13}

Эх, Дебрецен,
Среди твоих я стен
Большие претерпел лишения,
Но тем не менее
И вместе с тем
В воспоминаниях ты мил мне, Дебрецен!
Я не бурсак,
Но все ж постился, да еще и как!
Ведь неспроста придумано богами
Нас костяными одарять зубами,
А если б зубы были из металла,
То их давно бы ржавчина сглодала.
В ту зиму холод был весьма суров,
А я не мог купить не только дров,
Но и соломы.
Проснувшись в холоде не топленного дома,
Я надевал потрепанное платье,
И мог сказать я,
Как тот цыган, что в сеть закутался от стужи:
«Ух, как там холодно, снаружи!»
И что ж! Хоть пробирала дрожь,
Но стихотворствовал я все ж!
Чуть двигалась рука моя.
А я?
Курил я трубку в час такой
И тепленький чубук рукой
Сжимал,
Пока мороз не отступал.
И в нищете я утешался мыслью той,
Что был знаком и с большей нищетой.

Пешт, июль — август 1844 г.

Много с веточки мы вишен рвем… Перевод Л. Мартынова

Много с веточки мы вишен
Рвем,
Но одну жену привел я
В дом.
Ах, и этого довольно,
Чтоб
Бедняка загнать однажды
В гроб!
Очень грозной ее создал
Бог.
Перед нею весь дрожу я:
Ох!
Все отдам, лишь только скажет:
«Дай!»
Но за все одна награда —
Лай!
Говорю себе я часто:
«Бей!»
Ведь старуха. Силы мало
В ней,
Но сверкнет ее ужасный
Глаз.
И исчезнет моя храбрость
Враз!
Помирала. Собиралась
В ад!
Боже мой, как был тому я
Рад!
Черт не взял ведь. Испугался
Он, —
Жен таких и черти гонят
Вон!

Пешт, август 1844 г.

Моим родителям Перевод М. Исаковского

Эх, родители мои,
Если б мне богатство!
Уж тогда бы не пришлось
Вам с нуждой тягаться.
Я исполнил бы тогда
Все желанья ваши,
Вы бы век свой жили так,
Что не надо краше.
Я б такой нашел вам дом,
Чтобы все светилось,
Чтобы в погребе вино
Не переводилось;
Чтоб к отцу пришли друзья
И за стол бы сели,
Чтоб купались их сердца
В озере веселья.
Я бы матери купил
Не карету — диво,
Чтобы в церковь по утрам
Не пешком ходила.
И молитвенник ее
Был бы, вне сомненья,
С ликом господа Христа,
С золотым тисненьем.
Я коней бы дорогих
Накупил с излишком, —
Пусть по ярмаркам на них
Ездит мой братишка!
Библиотеку б завел —
Всем на удивленье.
И не стал бы денег брать
За стихотворенья.
Я бы все их отдавал
Даром для печати,
И они редакторам
Были б очень кстати.
А коль девушка б нашлась,
Да притом мадьярка, —
Ух, как стали б танцевать
Мы на свадьбе жарко!
Вот как жизнь у нас пошла б
Без нужды проклятой…
Эх, родители мои,
Стать бы мне богатым!

Пешт, август 1844 г.

Мои ночи Перевод Л. Мартынова

Ну, допустим, если звездны небеса,
И луна тебе, и прочая краса —
Локтем я на подоконник обопрусь,
А другой рукой за трубочку возьмусь
И дымлю вот так до самого утра, —
Для мечтаний это чудная пора!
Ну, а если небо в тучах, нет луны,
Что мне делать средь беззвездной тишины?
Ведь не с курами мне все же засыпать!
От порядка не хочу я отступать.
Но тоска меня за шиворот берет,
Время зайцем хромоногим чуть ползет.
И чубук мой прямо валится из рук,
И тогда, среди отчаяннейших мук,
Обращаюсь я к чернилам и перу,
То есть лиру для бряцания беру.
И такая серафическая тут
Песнь рождается, что может добрый люд
Помереть от ужаса… Но мне
Все равно! И в полуночной тишине
Я творю, покуда сон с тоской
Не вступают в потасовку меж собой.
Что за битва! Сколько пламенности в ней!
Все же сон одолевает: он — сильней.
…По-иному будут ночи проходить,
Коль жену себе сумею раздобыть.

Пешт, сентябрь 1844 г.

Лукавый пьяница Перевод В. Левика

Хотя и пью, хоть и люблю вино,
Подчас не лезет в глотку мне оно,
Но старый плут кого не проведет?
Для пьянства тоже должен быть подход.
«Дай, — думаю, — себе представлю я,
Что этот ковшик — сердце короля.
Пустить бы кровь злодею!» И смешно:
Мой ковш — без дна, но выпил я вино!

Пешт, сентябрь 1844 г.

Ах, если б не носил я шапку… Перевод В. Левика

Ах, если б не носил я шапку,
Скорей похожую на тряпку, —
Я был бы парень хоть куда,
Я б кавалером был тогда!
И если б третий год на свете
Не щеголял в одном жилете, —
Я был бы парень хоть куда,
Я б кавалером был тогда!
И если б два пальто при этом —
Одно зимой, другое летом, —
Я был бы парень хоть куда,
Я б кавалером был тогда!
И если б у штанов проклятых
Не бахрома, не зад в заплатах, —
Я был бы парень хоть куда,
Я б кавалером был тогда!
И если б мне ботинки тоже
Из новой и хорошей кожи, —
Я был бы парень хоть куда,
Я в кавалером был тогда!
И если б эти если, если
Подохли все и не воскресли, —
Я стал бы парнем хоть куда,
Я б кавалером стал тогда!

Пешт, сентябрь, 1844 г.

Если девушки не любят… Перевод В. Левика

Если девушки не любят,
Выпей, брат, —
И приснится, что пленяешь
Всех подряд.
Если денег нет в кармане,
Выпей, брат, —
И приснится, будто царски
Ты богат.
Если горе навалилось,
Выпей, брат, —
И, как дым, твои печаля
Улетят.
Я всего лишен, зато я
Горем сыт, —
Горе горькое мне втрое
Пить велит.

Пешт, сентябрь 1844 г.

После попойки Перевод С. Маршака

Готов вступить я с вами в спор.
Пусть не видать мне кружки,
Коль мне случилось до сих пор
Быть на такой пирушке!
Такая выпивка равна
Мохачской битве ярой,
Но турком был кувшин вина,
А те, кто пил, — мадьяры.
Был каждый гневом обуяй
И дрался беспощадно,
Пока не выпал из стремян
Тиран — рассудок хладный.
Мы одолели вражью рать
К исходу этой ночки.
Пиявку легче оторвать,
Чем нас от винной бочки!
Как наши долгие глотки,
Пусть длятся наши годы, —
Чтоб мы увидели деньки
Победы и свободы!

Пешт, сентябрь 1844 г.

Письмо приятелю-актеру Перевод Л. Мартынова

А помнишь юношу, который, как и ты,
Держал в руке бродяжнический посох
На посох нищего похожа эта палка,
Когда судьба изволит морщить нос!
Нос морщила судьба довольно часто…
Ведь точно так же, как и к патриотам,
Хорошим отношением к актерам
Похвастаться не может край родной.
Как видишь — не забыл я об актерах
И никогда не позабуду в жизни.
Все то, что пережил я вместе с вами, —
Хорошее, плохое, — помню все!
Вот снова он встает передо мною,
Тот час послеобеденного зноя,
Когда меня в актеры посвятили…
Л перед этим я шатался зря
По всем углам земли моей венгерской.
И не могу сказать, что было много
Поклажи в сумке за моей спиною, —
Не ноша тяготила, а нужда!
И только легкомыслие умело,
Как друг вернейший, как веселый спутник,
Брать на себя всю тяжесть этой ноши.
И вот пришел я в некий городок,
Был поздний час. Ногам моим усталым
Хотелось отдохнуть на постоялом
Дворе… А в уголке его гостиной
Я нечто вроде рампы разглядел.
Вот еще роскошь! Я сидел в раздумье:
Обед заказывать, иль сломится на этом
Житейское мое благополучье,
Как никудышный перочинный нож?
И в это время некто благородный
Дверь распахнул, а я уже настолько
Был в людях опытен, что сразу сделал вывод, —
Актер явился, и не кто иной!
На голове его сидела шляпа
Великого достоинства. Наверно,
Пыла роднёй пророка Елисея —
Плешивая такая же, как он!
Пальто артиста было новым. Брюки
Напоминали половую тряпку,
Взамен сапог он был обут в ботфорты,
В которых и на сцене выступал.
«Жрец Талии?» — спросил я. «Точно, сударь!
Вы тоже?» — «Нет еще!» — «Но ваша милость
Им хочет быть?» — «Да я не знаю, право» —
Ответил я. Но он уже исчез
И в тот же миг с директором вернулся.
В плащ белоснежный был одет директор,
И крикнул мне он, кланяясь любезно:
«Прекрасно, дорогой компатриот!
Сам бог вас шлет! И мы вам очень рады.
Вы, верно, обожаете искусство.
Божественно оно на самом деле.
Героем сцены быть вам суждено,
Вы прогремите! Это безусловно!
А вы обедали? Но кормят здесь прескверно
И дорого. А нам оленью ногу
Послал из замка нынче мажордом.
Капусты тоже, кажется, осталось.
Угодно вам? Покушаете вволю!»
Так штурмовал меня добряк директор,
Вращая красноречья колесо.
И я, принявши это приглашенье,
Торжественно зачислен был в актеры.
Тут вовсе не допытывались: кто я —
Студент, сапожник… Ровно через день
Я вдохновенно выступал в «Пелешском
Нотариусе». Действовал геройски
Там в трех ролях, поскольку в нашей труппе
Лишь шесть артистов было налицо.
…Мы по селеньям ездили… Бывали
Удачи, и бывали неудачи.
Всего бывало… Только нашей дружбе
В конце концов, увы, пришел конец.
Нахальство все ж мне было не по вкусу,
Не полюбился мне огонь бенгальский,
И множество «Последний раз в сезоне»,
И всякая иная трескотня.
В конце концов распалась наша труппа
Ввиду усобиц внутренних и внешних.
Скитался я, вступил в другую труппу.
И все это я снова испытал.
И с грустью понял я, что нас, артистов,
Влечет на сцену не любовь святая
К искусству, но потребность заработать,
И больше не мечтаем ни о чем!
«О публика, прошу твоей поддержки, —
Кричит артист, — я буду развиваться!»
А публика, конечно, отвечает:
«Что ж, развивайтесь! Мы поддержим вас!»
На деле — ни того и ни другого!
И не поверю я в расцвет театра,
Покуда подлецы и негодяи
И все отребья мира будут в нем
Иметь пристанище! О друг мой, мы с тобою
Все это поняли! Дай бог, чтоб поскорее
Актерское искусство наше стало
Таким, каким оно и быть должно!

Пешт, сентябрь 1844 г.

Флакон с чернилами Перевод Л. Мартынова

Сам Медери{14} (кто не слыхал о нем!)
Когда-то желторотым был юнцом,
В бродячей труппе он играл
И брал
Кропать
Афишки форинтов за пять,
Как я сказал уже — за пять!
Мзду получив, бежит он как-то раз
Купить чернил, чтоб новый ваять заказ,
А он всегда флакон чернил
Хранил
В своем
Пальто, в кармане боковом,
Как я сказал уж — в боковом!
Чернила ест! Ликует наш богач!
Домой из лавки он пустился вскачь.
Сказал Сентпетери{15}: «Смотри,
Кари,
Мне жаль,
Коль радость сменишь на печаль,
Как я сказал уж — на печаль!»
Увы! Прыжки к добру не приведут!
Флакончик пуст, а пятна тут как тут!
И загрустил, задумался бедняк:
Итак —
Пальто
Теперь негодно ни на что,
Как я сказал уж — ни на что!
А главное — что желтое оно!
Тем резче выделяется пятно.
Хоть брось! Но где ж другой наряд возьмешь?
И что ж?
Не бросил пальтеца,
Носил до самого конца, —
Как я сказал уж — до конца!

Пешт, сентябрь 1844 г.

К солнцу Перевод Л. Мартынова

{16}

Сударь, стойте, удостойте
Хоть лучом внимания!
Почему вы так скупитесь
На свое сияние?
Каждый божий день плететесь
Надо мной по небу вы,
Почему ж в моей каморке
Вы ни разу не были?
В ней темно, как будто… Тьфу ты —
Чуть не ляпнул лишнего!
Заглянули б на минуту
И обратно вышли бы!
Я поэт и существую
На стихотворения.
И поэтому живу я
В жутком помещении!
Знаете! Когда-то сами
Вы на лире тренькали,
В дни, пока был Зевс не сброшен
С неба в зад коленкою!
Умоляю вас, коллега,
Быть ко мне гуманнее
И отныне не скупиться
На свое сияние.

Пешт, конец сентября 1844 г.

Семейная жизнь солнца Перевод Л. Мартынова

А знаете ли вы:
У солнца есть супруга!
Недобрая, увы!
Пришлось бедняге туго.
Бее мается почтенный старина —
Ведь под каблук взяла его жена!
Сварливая, она всегда готова к ссоре.
Ну, вот и хочется вина —
Вино уймет любое горе!
Но дома пить нельзя никак —
Грозит супружеский кулак.
И, размышляя: «Выпить где бы?» —
Старик в привычный путь пускается по небу.
И вот идет и тучки ждет
Хотя б одной на небосвод,
Чтоб, не боясь
Ревнивых глаз,
Нырнуть тотчас
В любой кабак.
Там, как сапожник, солнце с горя пьет.
И вот
Вы видите: ложится мрак ночной,
И стелется тумана покрывало,
И солнце с красной рожею хмельной
За горизонт мертвецки пьяным пало!

Пешт, октябрь 1844 г.

Легенда Перевод Л. Мартынова

{17}

«Всё жалобы! И вновь они, и вновь!
А на кого? Да вечно на попов.
И днем и ночью норовят надуть
И человеку не дают заснуть! —
Сказал господь с досадой и тоской. —
Сойду-ка вниз, взгляну на род людской!»
С кровати встал, оделся он и вот
Свечу берет и в долгий путь идет.
Увидел он, когда ворот достиг:
Спит как убитый Петр, святой старик, —
Вчера случился новичок в раю,
Ну, а поскольку райскую семью
Не часто пополняет грешный мир,
Был в небесах устроен целый пир.
И дядя Петр сглотнул кувшин иль два
По случаю такого торжества.
«Да встаньте ж, Петр, я умоляю вас! —
За чуб седой господь его потряс. —
Вставай же! Говорю тебе добром…
Чтоб разразил тебя небесный гром!»
Проснулся Петр: «Сейчас ключи найду!»
Тут подали падучую звезду.
На ней-то и помчался наконец
Навстречу горьким жалобам творец.
Вот человек какой-то молодой
Спешит к нему, обременен бедой.
Взглянул господь. Любезно молвил он:
«Рассказывай, сынок, чем огорчен!»
«Создатель, велика моя беда!
На подоконник взлезьте, вот сюда,
Да загляните сквозь оконце в дом:
Моя жена в постели спит с попом».
Господь вскарабкался и заглянул в окно.
Да… Богохульно это и грешно.
И вздох его был тяжек и глубок:
«Прискорбная история, сынок.
Тут не поможет и создатель сам.
Помочь бы рад, но все свершилось там…
Попа, чтоб ты утешился, бедняк,
Пошлю я в ад… Хотя уже и так
На пять шестых набит попами ад,
Попов в аду, поверь мне, целый склад!»

Пешт, октябрь 1844 г.

Чоконаи Перевод И. Чуковского

{18}

Поп-кальвинист на белом свете жил,
А с тем попом Чоконаи дружил.
Однажды, в путь пустясь из Дебрецена
И навестивши друга невзначай,
«Дай горло промочить», — сказал смиренно
Чоконаи Витез Михай.
«Вино найдем! Как ты подумать мог,
Чтобы для друга моего глоток
Вина в моем подвале не нашелся!
Ты только пей да кружку подставляй», —
Так поп сказал, и с ним в подвал поплелся
Чоконаи Витез Михай.
«Ну, пить так пить!» — воскликнул щедрый поп.
Взмахнул рукой, из бочки пробку — хлоп!
«Я кран забыл! Я стал совсем болваном! —
Вдруг он вскричал. — Ни мига не теряй!
Беги наверх!» И побежал за краном
Чоконаи Витез Михай.
Ладонью поп отверстие зажал,
И крана он в большом волненье ждал,
Но крана нет. И поп ворчал, сердился:
«Исчез! Пропал! Такого посылай!
К какому дьяволу он провалился,
Чоконаи Витез Михай?»
Ждать больше нет терпенья. Решено.
Поп бросил бочку (вытекло вино),
В дом поднялся, все осмотрел там грозно.
Нет никого. Сиди да поджидай.
Вернулся вечером, и очень поздно,
Чоконаи Витез Михай.
А дело было, скажем прямо, в том,
Что, кран ища, обшарил он весь дом,
Все перерыл с усердьем неустанным,
Но не нашел. Где хочешь доставай!
Решил к соседям забежать за краном
Чоконаи Витез Михай.
А у соседей пир. Едва вошел,
Уже его зовут, ведут за стол.
И за едой, средь щедрых возлияний,
Хватив вина хмельного через край,
Не вспомнил о попе, забыл о кране
Чоконаи Витез Михай.

Пешт, ноябрь 1844 г.

Моя любовь Перевод Б. Пастернака

Моя любовь не соловьиный скит,
Где с пеньем пробуждаются от сна,
Пока земля наполовину спит,
От поцелуев солнечных красна.
Моя любовь не тихий пруд лесной,
Где плещут отраженья лебедей
И, выгибая шеи пред луной,
Проходят вплавь, раскланиваясь с ней.
Моя любовь не сладость старшинства
В укромном доме средь густых ракит,
Где безмятежность, дому голова,
По-матерински радость-дочь растит.
Моя любовь — дремучий темный лес,
Где проходимцем ревность залегла
И безнадежность, как головорез,
С кинжалом караулит у ствола.

Пешт, ноябрь 1844 г.

Бушующее море… Перевод Б. Пастернака

Бушующее море,
С землей и небом споря, —
Любовь уж больше волн не мечет в небосвод,
Но тихо задремала,
Как море после шквала,
Как после слез покой у крошек настает.
Она плывет не глядя.
Ее зеркальной гладью
Уносит в даль надежд качанье челнока,
И песнью соловьиной
С береговой плотины
Ей будущее шлет привет издалека.

Пешт, ноябрь 1844 г.

Дикий цветок Перевод Л. Мартынова

{19}

Что вы лаетесь, собаки?
Не боюсь! Умерьте злость!
В глотку вам, чтоб подавились,
Суну крепкую я кость.
Не тепличный я цветочек,
Вам меня не срезать, нет!
Я — безудержной природы
Дикий, вольный первоцвет!
А поэзию не розгой
Втолковал мне педагог, —
Этих самых школьных правил
Я всегда терпеть не мог.
Лишь боящийся свободы
Вечно в правила одет.
Я — безудержной природы
Дикий, вольный первоцвет.
Не для мнительных ничтожеств
Расцветать решил я тут, —
Ваши слабые желудки
Вам покоя не дают.
Аромат мой для здоровых, —
Добрый люд мне шлет привет.
Я — безудержной природы
Дикий, вольный первоцвет.
И поэтому вы больше
Не кажитесь на порог, —
Это будет все равно что
Об стену метать горох.
А начнете задираться,
Не смолчу я нам в ответ.
Я — безудержной природы
Вольный, дикий первоцвет.

Пешт, декабрь 1844 г.

Дядюшка Пал Перевод С. Маршака

Долго раздумывал дядюшка Пал,
И, шляпу надев набекрень,
Сказал он: «Сам дьявол жену мне послал.
За мной она ходит, как тень.
На что мне она,
Ворчунья жена?
Ей-ей, прогоню ее прочь!»
Так в гневе сказал
Наш дядюшка Пал.
И выполнил слово — точь-в-точь.
Но скоро задумался дядюшка Пал,
И шляпу он сдвинул назад.
«Зачем я хозяйку напрасно прогнал?
Теперь уж и сам я не рад.
Запущен мой дом,
Хозяйство вверх дном
С тех пор, как ушла она прочь…»
И так оно было — точь-в-точь.
Недолго раздумывал дядюшка Пал.
Он шляпу надел на висок.
«Ну что же поделать! Прогнал так прогнал,
Какой в моих жалобах прок?
Остатки хозяйства в корчму потащу,
На ветер пущу.
Слезами беде не помочь!..»
И выполнил слово — точь-в-точь.
Но снова задумался дядюшка Пал
И шляпу надвинул на лоб.
«Видать, без хозяйки моей я пропал.
Осталось ложиться мне в гроб.
Канат я куплю
И полезу в петлю
В ближайшую темную ночь».
Да так он и сделал — точь-в-точь.

Пешт, декабрь 1844 г.

Старый господин Перевод В. Левика

Плохая жизнь у старика,
Плохая жизнь, хоть брось.
Он так ревнует, так влюблен, —
Прожгло его насквозь.
Жена — красотка, но подлец
Племянник у него.
Сидит в печенках тот подлец
У дяди своего.
Был холостым — служакой был,
Все честно делал, в срок.
Теперь старик от службы той
Как только в гроб не слег!
Со службы встарь он шел к друзьям,
И в карты — до утра.
Теперь беда: едва придет,
Уже домой пора!
И встарь он беззаботно спал
Все ночи напролет.
Теперь, как ляжет — грустных глаз
До света не сомкнет.
Бедняга, зря ты потерял
И свой покой, и сон!
В твою служанку, не в жену
Племянник твой влюблен.

Пешт, декабрь 1844 г.

Радостная ночь Перевод Л. Мартынова

Что за ночь! Сады цветут так зелено,
Нам с тобой, любимая, так весело…
Тишина. Собаки где-то лают.
Все прекрасно.
Небо ясно.
Видишь: звезды в нем пылают!
Из меня звезда бы вышла скверная…
Бог простит, но я-то уж наверное —
По ночам бы убегал из рая.
И к тебе бы
Прямо с неба
Пробирался, дорогая!

Пешт, декабрь 1844 г.

Солдат отставной я… Перевод Л. Мартынова

Солдат отставной я, не что я иное,
Не унтер, а просто солдат отставной я!
В солдатчине молодость вся и осталась,
До дома со мной добрела только старость.
Всю жизнь в аккурат прослужил до отказа,
Исправный — наказан я не был ни разу.
Награда? В награду рука генерала
Меня, старика, по плечу потрепала.

Пешт, декабрь 1844 г.

Пьянство во благо родины Перевод Л. Мартынова

Ну, с богом! Выпейте, друзья!
Я тоже с вами пью.
Когда бываю во хмелю,
На грустную страну мою
Я веселей смотрю!
Она мне видится такой,
Какою быть должна.
Глотну — и будто бы одна
Из многих ран заживлена,
И не болит она!
Когда б на самом деле хмель
Мог родине помочь,
Я согласился б вечно жить
И вечно за отчизну пить,
Вот так — и день и ночь!

Пешт, декабрь 1844 г.

Лира и палаш Перевод Л. Мартынова

Вот снова небо в тучах
Над родиной моей…
Быть буре? Ну так что же!
Душа готова к ней.
Моя устала лира,
Ей хочется молчать.
Давно уж этим струнам
Наскучило звучать.
А там в углу палаш мои
В обиде на меня:
Ужель в ножны уложен
До Судного он дня?

Пешт, декабрь 1844 г.

Против королей Перевод Л. Мартынова

{20}

Известно, ребятишкам все забава…
Народы тоже ведь детьми когда-то были, —
Их тешили блестящие игрушки,
Короны, троны, мантии манили.
Возьмут глупца, ведут, ликуя, к трону:
Вот и король! На короле — корона!
Вот королевство! Вот высоты власти!
Как кружат голову они. Похоже,
Что короли и в самом деле верят,
Что правят нами милостию божьей.
Нет, заблуждаетесь! Ошиблись, господа, вы!
Вы куклами лишь были для забавы!
Мир совершеннолетним стал отныне,
Мужчине не до кукол в самом деле!
Эй, короли, долой с пурпурных кресел!
Не ждите, чтоб и головы слетели
Вслед за короной, если мы восстанем.
А вы дождетесь! Мы шутить не станем!
Так будет! Меч, что с плеч Луи Капета
Снес голову на рынке средь Парижа, —
Не первая ли молния грядущих
Великих гроз, которые я вижу
Над каждой кровлей царственного дома?
Не первый грохот этого я грома!
Земля сплошною сделается чащей,
Все короли в зверьков там превратятся,
И будем мы в свирепом наслажденье,
Садя в них пули, как за дичью, гнаться
И кровью их писать в небесной сини:
«Мир — не дитя! Он зрелый муж отныне!»

Пешт, декабрь 1844 г.

Хотел ты, добрый мой отец… Перевод Н. Тихонова

Хотел ты, добрый мой отец,
Чтоб делом я твоим занялся,
Чтоб стал, как ты, я мясником,
А я — поэтом оказался.
Ты бьешь скотину топором, —
Пером я бью людей обычно.
А в общем, это все равно, —
И только в именах различье.

Пешт, январь 1845 г.

Лепестки с цветочка осыпаются… Перевод Л. Мартынова

Лепестки с цветочка осыпаются,
А со мной любимая прощается.
Бог с тобою, любушка,
Милая голубушка,
Бог с тобой!
Желтый месяц через ветви смотрит голые.
Что-то бледные с тобой мы, не веселые!
Бог с тобою, любушка,
Милая голубушка,
Бог с тобой!
Падают на веточку росиночки,
А на щеки падают слезиночки.
Бог с тобою, любушка,
Милая голубушка,
Бог с тобой!
Розы вновь цвести весною примутся,
И дороги наши не разминутся.
Бог с тобою, любушка,
Милая голубушка,
Бог с тобой!

Пешт, 7 января 1845 г.

Цветком моей жизни была ты… Перевод В, Звягинцевой

Цветком моей жизни была ты;
Увяла — все стало пустыней.
Ты солнцем сверкала когда-то;
Померкла — в ночи я отныне.
Мой дух ты на крыльях кружила.
Сломались они — не летаю.
Была ты огнем в моих жилах;
Остыла ты — я замерзаю…

Пешт, январь 1845 г.

Мир и я Перевод Л. Мартынова

О человек, лишь жалость и презренье
Внушает мне обличив твое.
Я думаю, что ты — не царь природы,
А только раб и пасынок ее.
Ведь под конец, в последний день творенья,
Жизнь подарил тебе усталый бог:
Одна усталость у него осталась,
Творить добро и он уже не мог.
А все же я любил тебя когда-то…
Но чем же этот кончился союз?
Два близнеца — презренье с отвращеньем —
Теперь растут. И очень я боюсь,
Что никогда и заслужить не сможешь
Ты от меня иного ничего.
Ты раб-тиран! Ты чьи-то пятки лижешь,
Иль от других ты требуешь того!
Коль ты в неволе, жалкое творенье,
Так думаешь, что стал рабом и я?
Ты думаешь, что мне не безразличны
Твоя хула и похвала твоя?
Ты думаешь, что может червь тревоги
Подтачивать душевный мой покой?
Мол, я творю, и все ж трепещет сердце:
«А что на это скажет род людской?»
Что ж! Думай так! Но помни, что нисколько
Зависеть от тебя не буду я.
Иду я прямо и по той дороге,
Которую нашла душа моя.
И если, будто идола, меня ты
Подымешь над своею головой —
Коль вознесешь меня ты столь высоко,
Твой рабий зуб я вышибу ногой!

Пешт, январь 1845 г.

Зимнее время Перевод В. Левина

Как видно, кто-то удавился, —
Метель и свищет и хохочет,
Дрожит тарелка над цирюльней{21}
И чуть не в пляс пуститься хочет.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.
Поденщик со своей женою
Чурбаны пилит. В колыбели
Младенец плачет, заглушая
Истошным визгом вой метели.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.
Солдат на карауле ходит
И ежится в своем мундире.
От скуки он шаги считает:
Четыре взад, вперед четыре.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.
Словак-лудильщик в куртке ветхой
Ногами словно мерит мили.
От стужи нос багров, как перец,
И слезы на глазах застыли.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.
Актер бродячий с балаганом
Бредет, скитаясь по округе.
Два дня не ел, притом пальтишко
Никак не защитит от вьюги.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.
Цыган дрожит от лютой стужи
В шатре, под одеялом рваным.
Вдруг, постучавшись, ветер входит,
Хоть в гости он не зван цыганом.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.
Как видно, кто-то удавился, —
Метель и свищет и хохочет,
Дрожит тарелка над цирюльней
И чуть не в пляс пуститься хочет.
Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт
И в теплой комнате сидит.

Пешт, февраль 1845 г.

Вихри, молнии и птицы… Перевод Л. Мартынова

Вихри, молнии и птицы,
Как они ни мчатся,
А за алфельдским бетяром
Все ж им не угнаться.
Утром лошадь в Кечкемете
Крадет его милость —
У Сент-Мартонского брода
К ночи очутилась.
Будет конь назавтра продан
Где-то в Фейерваре,
И другой украден будет
Там же на базаре.
А затем вы разглядите,
Если очи зорки,
В Бечкереке он гарцует
На скамье для порки!

Пешт, февраль — март 1845 г.

Солнце Перевод Л. Мартынова

Ну, а солнце? Что — солнце? Не солнце оно,
А, собственно говоря,
Это нечто вроде огромного»
Мыльного пузыря!
Тот пузырь-великан мальчик
Выдувает в утренний час,
Чтобы вечером лопнул на западе,
Точно так же, как в прошлый раз.

Пешт, февраль — март 1845 г.

О моих плохих стихах Перевод Л. Мартынова

И я бы мог без отдыха
Писать хорошее,
Но иногда из жалости
Пишу поплоше я.
Когда б я исключительно
Творил прекрасное,
Что делали бы критики
Мои несчастные?
Известно, что отбросами
Они питаются,
Так пусть получат, бедные,
Что причитается.
Пусть гложут, нажираются
И наживаются.
Они ведь тоже все-таки
Людьми считаются.

Пешт, февраль — март 1845 г.

Весна Перевод В. Звягинцевой

Синь
Небес.
Красна
Весна.
И высоко, где синь такая,
Веселый жаворонок вьется,
Поет он, солнце окликая,
А солнце смотрит и смеется.
Синь
Небес.
Красна
Весна.
Красна весна, и день чудесный,
А я, глупец, не вылезая,
Сижу в своей каморке тесной,
Стихи задумчиво слагая.

Эперьеш, апрель 1845 г.

На волю! Перевод Л. Мартынова

На волю! В лес! Весна играет в нем
Под ясным куполом небес.
Эй, театралы, не хотите ли
Услышать ряд милейших пьес?
Взойдя на сцену превосходную,
Исполнит соло соловей,
И кто бы из артистов оперных
Мог песню спеть еще милей?
Взгляните в бенуар кустарников,
Где, восхищенья не тая,
Фиалки эти синеокие
Внимают трелям соловья.
Весь мир в восторге. Чутко слушают.
И все полно горячих чувств.
И лишь седые скалы-критики
Молчат… Ни слова с хладных уст.

Эперьеш, апрель 1845 г.

Венгрия Перевод Л. Мартынова

Тебе, дорогая отчизна,
Хозяйкою быть не дано:
Обуглилось снизу жаркое,
А сверху — сырое оно.
Счастливцы живут в изобилье —
Объелись и все-таки жрут,
А бедные дети отчизны
В то время от голода мрут!

Эперьеш, апрель 1845 г.

Лесное жилье Перевод Б. Пастернака

(Поэтическое соревнование с Керени и Томпой)

{22}

Как таят от взоров первую влюбленность,
Прячут горы эту бедную лачугу.
Не боится бурь соломенная крыша,
Хоть бы ураган шумел на всю округу.
Шелестящий лес соломенную крышу
Приодел сквозною кружевною тенью.
Щелканье скворцов доносится из чащи,
Горлинки воркуют около строенья.
Пенистый ручей проносится скачками
С быстротой оленей, чующих облаву.
В зеркало ручья, как девушки-кокетки,
Смотрятся цветы речные и купавы.
К ним летят и льнут поклонники роями —
Пчелы из лесных своих уединений.
Пьют блаженства миг и, поплатившись жизнью,
Падают, напившись до изнеможенья.
Это видит ветер и бросает в воду
Тонущей пчеле сухой листок осины.
Только бы ей влезть в спасательную лодку,
Солнце ей обсушит крылышки и спину.
А на холм коза с набухшими сосцами
Завела козлят под самый купол неба.
Козье молоко да свежий мед пчелиный —
Вот что здешним людям нужно на потребу.
И скворцы свистят, и горлинки воркуют,
Не боясь сетей и козней птицелова.
Слишком дорожат свободою в лачуге,
Чтоб ее лишать кого-нибудь другого.
Здесь ни рабства нет, ни барского бесчинства,
Только временами в виде исключенья
Молния сверкнет да гром повысит голос
И во всех вселяет вмиг благоговенье.
Милостив господь и долго зла не помнит —
Затыкает глотки облакам-задирам,
И опять смеется небо, и улыбкой
Радуга сияет над ожившим миром.

Эперьеш, апрель 1845 г.

В Алфельде шинков немало есть! Перевод Л. Мартынова

В Алфельде шинков немало есть!
Ну, а лучший-то который здесь?
Самый лучший называется «Зайди!»,
Вот другой такой попробуй-ка найди!
Он шатается, совсем готов упасть,
Будто гость, вина вкусивший всласть…
Даже крыша набок — точно так,
Как бывает шляпа у гуляк.

Кешмарн, 3 мая 1845 г.

Мое воображенье Перевод Л. Мартынова

{23}

Толкуйте! Этот вздор
Не стоит возраженья,
Что будто — раб земли
Мое воображенье!
Нет! По земле идет
Оно куда угодно,
И сходит в недра недр
Привольно и свободно,
И в глубину глубин,
Как водолаз, ныряет,
А глубже, чем сердца,
Бездн в мире не бывает!
Но крикну я: «Взлети!» —
И вот оно, чудесней,
Чем жаворонок сам,
Взлетает к небу с песней!
Стремительных орлов
В единое мгновенье
Способно перегнать
Мое воображенье.
И отстают орлы,
За ним не в силах гнаться,
И там оно летит,
Где только тучи мчатся.
Но между туч ему
Неинтересно, тесно.
И вот летит оно
Под самый свод небесный,
И если в этот час
Лик солнечный затмится,
Взглянуть в погасший лик
Воображенье мчится.
Один лишь бросит взгляд —
И кончится затменье,
И солнцу свет вернет
Мое воображенье,
Но даже и тогда
Оно не отдыхает,
До самых дальних звезд
Тогда оно взлетает.
И, вырвавшись за грань
Господнего творенья,
Там новый мир создаст
Мое воображенье!

Пешт, начало августа 1845 г.

Одному критику Перевод Л. Мартынова

Сударь! Есть, как вам известно,
У меня черта дурная:
Господу и человеку
Правду я в глаза бросаю!
Сударь, вы не бог небесный,
И не великан вы даже, —
Почему же мне всю правду
Вам не высказать тотчас же?
Сударь! Все-таки должна же
Быть душа в груди поэта!
Вам же, как я вижу, губка
Всунута в пространство это!
Сударь! Губка не пылает,
Искр от губки не бывает,
И кремнем из этой губки
Пламя тщетно высекают.
Сударь! Если бы не знал я
Вас как горе-виршеплета,
Я бы думал, что вы, сударь,
Asinus ad liram — вот кто!
Сударь! Ваш отец — сапожник
Не последний в Кечкемете…
Почему ж трудом отцовским
Не хотят заняться дети?!

Пешт, август 1845 г.

В сто образов я облекаю любовь… Перевод Н. Тихонова

{24}

В сто образов я облекаю любовь,
Сто раз тебя вижу другой;
Ты — остров, и страсть омывает моя
Тебя сумасшедшей рекой.
Другой раз ты сладкая, милая ты, —
Как храм над моленьем моим;
Любовь моя тянется темным плющом
Все выше по стенам твоим.
Вдруг вижу — богатая путница ты,
И готова любовь на разбой;
И вдруг уже нищенкой просит она,
В пыль униженно став пред тобой.
Ты — Карпаты, я тучей стану на них,
Твое сердце штурмую, как гром;
Станешь розовый куст — вокруг твоих роз
Соловьем распоюсь над кустом.
Пусть меняется так любовь моя, но
Не слабеет, — вечно живая она;
Пусть тиха иногда, тиха, как река, —
Поищи, не найдешь ее дна!

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Флаг любви Перевод Л. Мартынова

Флаг любви — мое живое сердце!
Порются два духа за него.
Дни и ночи длится неустанно
Битва из-за сердца моего.
Первый дух — веселая надежда,
В снежно-белом одеянье он;
Дух второй — мрачнейшее сомненье —
В черные покровы облачен.
Я не знаю, кто кого осилит,
Но боюсь такого я конца:
Флаг любви — мое живое сердце —
Разорвут на части два бойца!

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

С той поры, как в милую влюбился… Перевод В. Левика

С той поры, как в милую влюбился,
Шутки плохи, спятил я с ума.
Мысли в голове играют в прятки,
В сердце днем и ночью кутерьма.
И ведь правда, я творю такое,
В чем признаться сам себе стыжусь,
Что пристало только сумасшедшим:
Я часами в зеркало гляжусь.
Утром говорю я: «Добрый вечер!»,
Ночью: «Добрый день!» И сколько раз
Уходящим говорил: «Прошу вас!»,
Приходящим: «С богом, в добрый час!»
Вместо щетки я беру чернила,
А писать пытаюсь фонарем.
Это все — еще пустяк! Но если
Я сигару тычу в рот огнем,
Тут уж ясно: я любовью ранен, —
Эту рану ты мне нанесла.
Девочка, так будь же справедлива,
Поцелуй, чтоб рана зажила.

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Если ты цветок… Перевод Б. Пастернака

Если ты цветок — я буду стеблем,
Если ты роса — цветами ввысь
Потянусь, росинками колеблем, —
Только души наши бы слились.
Если ты, души моей отрада,
Высь небес — я превращусь в звезду.
Если ж ты, мой ангел, бездна ада —
Согрешу и в бездну попаду.

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Война приснилась как-то ночью мне… Перевод Н. Тихонова

Война приснилась как-то ночью мне,
На ту войну мадьяр позвали;
И меч в крови носили по стране —
Как древний знак передавали.
Вставали все, увидев этот меч,
Была пусть капля крови в жилах,
Не денег звон, как плату, нам беречь, —
Бесценный цвет свободы платой был нам.
Как раз тот день был нашей свадьбы днем.
Что нашей свадьбы, девочка, короче?
За родину чтоб пасть мне под огнем,
Ушел я в полночь первой ночи.
В день свадьбы, девочка, уйти на смерть, —
Да, правда, это жребий страшный!
Но грянет бой, и я уйду, поверь,
Как я ушел во сне вчерашнем.

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Смолкла грозовая арфа бури… Перевод Б. Пастернака

Смолкла грозовая арфа бури.
Вихрь улегся, затихает гром,
Как, намучившись в борьбе со смертью,
Засыпают непробудным сном.
Восхитителен осенний вечер.
В ясном небе только кое-где
Облака, следы недавней бури,
Сохраняют память о беде.
Крыши деревенских колоколен
Покрывает золотом закат.
Хутора в морях степных миражей
Кораблями зыбкими висят.
Беспредельна степь! Куда ни глянешь,
Вся она открыта и ровна.
Нет и сердцу ни конца, ни края,
И куда ни глянь, любовь одна.
И, под тяжестью любви сгибаясь,
Сердце может рухнуть невзначай,
Как надламывает ветви яблонь
Слишком небывалый урожай.
Сердце, полное любви, как кубок,
Пей, подруга, только не пролей,
Чтобы я не пожалел, что смерти
Не дал выпить этой чаши всей.

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Ты ответь… Перевод Л. Мартынова

Ты ответь: когда я успокоюсь?
Видно, не дождусь такого дня!
Девочка, скажи мне: что ты хочешь,
Что ты мучишь, что казнишь меня?
За какую ты мне мстишь обиду?
Я тебя не думал обижать,
Но, быть может, этим и обидел,
Что посмел любить и обожать?
Ведь страдаю я, как не страдало
Ни одно живое существо.
Бьет меня и собственное сердце, —
Подкупила, что ли, ты его?
Если раньше только день короткий
Был скамейкой пыток для меня,
Все же ночь мне приносила отдых,
А теперь ни ночи нет, ни дня.
Сон летит ко мне, как сизый голубь,
Но поймать я не могу его.
Птица боязливая боится
Клокотанья сердца моего.
Сердце бьется, как мятежник дикий.
Девочка, уйми его, молю!
А не то в отчаянье однажды
Я возьму его и прострелю!

Салк-Сентмартон, август 1845 г.


Юлия Сендреи, жена Шандора Петефи.

Литография, худ. Миклош Барабаш, 1848 г.

В деревне Перевод Б. Пастернака

Теперь меня всегда по вечерам
Провозглашает королем закат,
И солнце на прощанье багрецом
Окрашивает мой простой наряд.
С восторгом по окрестностям брожу.
Кругом клубится пыль до облаков.
Из степи гонят скот домой. Звенят
Нестройно колокольчики коров.
Самозабвенно вглядываюсь в даль.
Самозабвенно вслушиваюсь в звон.
Везде, везде, насколько видит глаз.
Лишь степь, да степь, да синий небосклон.
Теряясь в этом море, там и сям
Маячит дерево, как островок.
Протягивая тень во всю длину,
Как мусульманин руки на восток.
Как раненный в сраженье богатырь,
Исходит солнце кровью на заре,
Луна и звезды выплывают вслед
Посмертной славой о богатыре.
Теперь кругом сияющая ночь.
Так тих и бездыханен небосвод,
Что различимо, кажется, о чем
Давида арфа на луне поет.
Над озером, покинув камыши,
Косяк гусей летит средь темноты.
Так улетают из моей души
Мои честолюбивые мечты.
Я забываю Пешт, и суету,
И планы горделивые свои
И думаю: как славно было б жить
В безвестности, вдали от толчеи!
Меня не манит блеск больших имен.
Мне б виноградник да земли клочок,
Да был бы красного вина глоток,
Да был бы хлеба белого кусок.
Да был бы угол, чтоб, придя с полей,
Вкушал я средь домашней тишины
Свой белый хлеб и красное вино
Из белых рук красавицы жены.
Да чтобы смерть в один и тот же час
Постигла нас пожившими, в летах,
И чтобы внуки, искренне скорбя,
В одной могиле схоронили прах.

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Старый добрый трактирщик Перевод Б. Пастернака

{25}

Здесь, откуда долго ехать до предгорий,
На степном низовье, средь цветущих далей,
Провожу я дни в довольстве на просторе,
Не тужу, живу, не ведаю печалей.
Постоялый двор — мое жилье в деревне.
Утром тишина, лишь ночью шум в прихожей.
Старый добрый дед хозяйствует в харчевне, —
Будь ему во всем благословенье божье!
Здесь я даром ем и пью и прочь не еду.
Сроду не видал ухода я такого.
Никого не жду, садясь за стол к обеду,
Опоздал, войду — все ждут меня в столовой.
Жалко лишь, с женой своей трактирщик старый
Ссорится подчас, — характером не схожи.
Впрочем, как начнет, так и кончает свару, —
Будь ему во всем благословенье божье!
С ним толкуем, как он в гору шел сначала.
То-то красота, ни горя, ни заботы!
Дом и сад плодовый, земли, капиталы,
Лошадям, волам тогда не знал он счету.
Капитал уплыл в карманы к компаньонам,
Дом унес Дунай со скарбом и одежей.
Обеднел трактирщик в возрасте преклонном, —
Будь ему во всем благословенье божье!
Век его заметно клонится к закату.
В старости мечтает каждый о покое,
А старик несчастный поглощен проклятой
Мыслью о насущном хлебе и тоскою.
Будни ль, праздник, сам он занят неустанно,
Раньше всех встает, ложится спать всех позже.
Бедствует трактирщик, жалко старикана, —
Будь ему во всем благословенье божье!
Говорю ему: «Минует злополучье,
Дни удач опять вернутся в изобилье».
«Верно, говорит, что скоро станет лучше.
Спору нет — ведь я одной ногой в могиле».
Весь в слезах тогда от этого удара,
К старику на шею я бросаюсь с дрожью.
Это ведь отец мой, тот трактирщик старый. —
Будь ему во всем благословенье божье!

Салк-Сентмартон, август 1845 г.

Моя молитва Перевод В. Левика

Моих грехов всегда страшилась мать, —
Страшилась, я скажу, не без причин.
Ее пугало, что не хочет сын
Молиться богу, церковь посещать.
Итак, молюсь: вот руки я скрестил,
Вострепетал, благоговею весь.
Услышь меня, владыка мира, днесь,
Услышь меня, о царь небесных сил!
Во-первых… да! Во-первых, о моем
Отечестве. О всемогущий бог,
Что для него я попросить бы мог?
Ведь столько бед нагромоздилось в нем!
Я только об одном бы попросил:
Ему таким вот — долго не прожить.
Ты заново нам должен сотворить
Отечество, о царь небесных сил!
А для себя о чем просить творца?
Красавицу подружку я б хотел,
Коня, чтоб к милой мчаться после дел,
И лавры, лавры, лавры без конца.
Но не затем, чтоб я увенчан был,
А — если выйдет сено у меня, —
Чтоб лаврами я мог кормить коня…
Услышь меня, о царь небесных сил!

Салк-Сентмартон,

август — сентябрь 1845 г.

Уж краснотой подернут лист… Перевод Н. Тихонова

Уж краснотой подернут лист. В густых
Ветвях свистит, свистит осенний вихрь.
Роса в лугах, а солнце как в золе,
Пастух, бетяр мечтают о тепле.
Пастух еще найдет себе очаг,
Найдет еду, вино больших баклаг.
Когда все съест и выпьет все до дна,
В постели рядом будет спать жена.
Нет у бетяра очага в дому,
Бренчат повсюду кандалы ему,
В сухих кустах ютится без огня,
Ночей осенних холода кляня.

Дёмсшёд, сентябрь 1845 г.

Последний человек Перевод Л. Мартынова

{26}

Что надо мною? Небосвод
Иль свод могильный здесь встает?
Да! Под могильным этим сводом
Лежит земля огромным гробом.
А этот свет над головой —
То солнце? Нет! Светильник тусклый
Окрасил в красно-желтый цвет
Глухую тьму могильной ночи.
Молчание. Но что я слышу?
Как будто что-то зазвенело!
Быть может, это птичье слово
Иль песнь девическая? Нет,
Тот жалкий звук рождают черви,
Грызя лежащих неподвижно,
С навек закрытыми глазами,
Жильцов гробницы — мертвецов.
Да! Навсегда закрылись очи,
В которых некогда пылало
Любви и ненависти пламя,
И из которых так похабно
Выглядывали чванство, зависть,
Подобострастие и злость,
Как проститутки из окошек
Домов терпимости! Навеки
Закрылись очи мертвецов!
И сердце — этот малый ад,
Который вечно был приютом
Для сотен дьяволов различных
И где пылал неистребимо
Костер злодейств, — остыло сердце!
Всему конец! Бесчестье сдохло,
Измена родине и другу
И остальных чудовищ стадо,
Которое брело повсюду
По человеческому следу, —
Всё, всё исчезло навсегда!
И даже эти угрызенья
Нечистой совести — от них
И следу даже не осталось, —
Давным-давно они скончались,
И люди, что родились позже,
О них лишь понаслышке знали…
Всему конец! Всему конец!
Все спит отныне непробудно.
Сердца остыли, очи гаснут.
И только я еще не умер
Вот здесь, в гигантской пустоте
Кладбищенского склепа — мира,
И размышляю: «Почему же
Ты, Смерть, запаздываешь в гости?
О, почему ты не идешь?
Боишься, что бороться буду?
Не бойся! Я не тот, что прежде,
Когда я шел с отважной грудью
Навстречу миру и судьбе.
О Смерть! Я не обороняюсь!
Иди смелей! Тебе я сдамся.
Я буду как бессильный голос,
А ты — как вихрь! Умчись со мной!»

Пешт, сентябрь 1845 г.

Конец разбоя Перевод Л. Мартынова

Эх, разбой, веселая затея!
Кончишь, вор, еще ты веселее,
Уж и ветка для тебя готова, —
Ветвь сухая для плода гнилого.
Порешишь расстаться с белым светом —
Палачи тебе помогут в этом.
Чтоб глаза не маялись позором,
Выклюет тебе их черный ворон!
И пока под непогоды дудку
Труп в петле танцует танец жуткий,
Где-то в глубине чертога смерти
В мяч с душой твоей сыграют черти!

Пешт, сентябрь 1845 г.

Торг М. Исаковского

«Глянь-ка, парень, сколько денег, — не сочтешь!
У тебя куплю я бедность. Продаешь?
Я за бедность кошелек весь отдаю,
Но в придачу дай мне девушку свою».
«Если б это лишь задаток был от вас,
Да на выпивку б мне дали во сто раз,
Да весь мир еще в придачу заодно, —
Я бы девушку не отдал все равно!»

Салк-Сентмартон,

конец сентября 1845 г.

В альбом К. Ш Перевод Л. Мартынова

{27}

На дряхлый дом наш мир похож —
Стропила оседают низко…
Друг, слишком гордо ты идешь,
Согнись! Тогда не будет риска!
Не смогут голову пробить
Ветшающие перекрытья…
«Готов я голову сломить,
Но горбясь не хочу ходить я!»

Борьяд, начало октября 1845 г.

Мажара с четверкой волов Перевод Н. Тихонова

{28}

Не в Пеште было то, что расскажу я,
Там не до романтического сна.
Компания уселась на мажару,
Пустилась в путь она,
Влекомая тяжелыми волами, —
Две пары в упряжи темнеющих голов.
По большаку с мажарой
Так медленно четверка шла волов.
Ночь светлая. Луна уже высоко
Шла в облаках, всех облаков бледней,
Как женщина печальная, что ищет
Могилу мужа в тишине.
И ветерок ловил полей дыханье,
Был ароматов сладостен улов.
По большаку с мажарой
Так медленно четверка шла волов.
В компанье той присутствовал и я
И был как раз соседом Эржикэ.
Пока другие тихо говорили
Или тихонько пели в уголке, —
«Не выбрать ли и нам себе звезду?» —
Я Эржикэ сказал, смотря поверх голов.
По большаку с мажарой
Так медленно четверка шла волов.
«Не выбрать ли и нам себе звезду? —
Мечтательно сказал я Эржикэ. —
Пускай звезда к счастливым дням прошедшим
Нас приведет, когда замрем в тоске,
Если судьба подарит нам разлуку…»
Мы выбрали себе звезду без слов.
По большаку с мажарой
Так медленно четверка шла волов.

Борьяд, начало октября 1845 г.

Венгерский дворянин Перевод Л. Мартынова

Меч мой дедовский, кровавый,
Что же ты не блещешь, ржавый?
Много есть тому причин…
Я — венгерский дворянин!
Мне трудиться неохота.
Труд — презренная забота
Неотесанных дубин.
Я — венгерский дворянин!
Укатай дорогу гладко
Ты, мужик! Твоя лошадка
Мчит меня среди равнин!
Я — венгерский дворянин!
Не пишу и не читаю…
Мудрецам, как я считаю,
Не дадут высокий чип.
Я — венгерский дворянин!
Правда, есть одна наука,
В ней весьма набил я руку:
Ем и пью, как исполин.
Я — венгерский дворянин!
Хорошо, что хоть налогу
Не взимают, слава богу!
Тьма долгов, а я один.
Я — венгерский дворянин!
Что? Отчизна оскудела?
Ну, а мне какое дело?
Без нее полно кручин!
Я — венгерский дворянин!
Впрочем, трубку докурю я,
В замке древнем здесь помру я.
В рай войду как господин.
Я — венгерский дворянин!

Борьяд, начало октября 1845 г.

Развалины корчмы Перевод Б. Пастернака

Простор чудесной степи низовой,
Из всех краев излюбленнейший мой!
В горах то вверх, то вниз, за пиком пик,
Я двигаюсь, как по страницам книг,
А ты мне уясняешь все сама,
Как содержанье вскрытого письма,
Где сразу можно без труда прочесть,
Что нового и важного в нем есть.
Как жаль, что я наездами сюда,
А не в степи безвыездно всегда,
Один с собой, как может быть один
Аравии бескрайной бедуин.
Свободой веет здесь, в степной глуши!
Свобода ж — божество моей души!
Да и живу я только для того,
Чтоб умереть за это божество,
И я легко скажу «прости» годам,
Когда всю кровь по капле ей отдам.
Откуда мысли мрачные нашли?
Я увидал развалины вдали.
Развалины чего? Дворца? Двора?
Пустой вопрос. Все прах, все мишура.
Что замок, что харчевня — все тщета,
И все растопчет времени пята.
Под этою ногой не устоит
Ни зданье, ни железо, ни гранит.
Корчма из камня. Но откуда он?
Здесь пустошь с незапамятных времен.
В те дни, когда наш край не знал тревог,
До власти турок был здесь городок.
(О Венгрия, в течение веков
Сменилось сколько на тебе оков!)
Османы выжгли городок дотла,
Лишь церковь бедствие пережила.
Но вид пожарищ стольких и могил
Ее, как плакальщицу, подкосил.
Карниз ее все ниже нависал,
Покамест мук не прекратил обвал.
Из каменных обломков алтаря
Построили обитель корчмаря.
Питейный дом из божья дома? Что ж,
И храм не вреден, и кабак хорош.
Мы дух и плоть, так создал нас господь,
И мы должны блюсти и дух и плоть.
Пусть стал питейным домом божий дом,
Угодным богу можно быть во всем.
А чистых сердцем между пьяных рож
Я видел больше, чем среди святош.
Во время оно, старая корчма,
Какая здесь царила кутерьма!
Я строю мысленно тебя опять
И всех гостей могу пересчитать.
Вот странник-подмастерье взял стакан.
Вот шайка жуликов и атаман.
Вот с бородой, в очках, торгаш-еврей.
Вот медник-серб с товаром у дверей.
А вот недоучившийся студент
С красавицей шинкаркой в вихре лент.
Его сознанье заворожено,
И в голову ударило вино.
А муж? Где муж? Где старый? На копне
Храпит, забывши обо всем во сне.
Он спит опять, на этот раз в земле,
И с ним все те, кто был навеселе:
Жена-красавица, и грамотей,
И полная гостиная гостей.
Они давно истлели, и от стен,
Ютивших их, остался только тлен.
Боролась долго с временем корчма
И старилась, как старятся дома.
Как головной платок с ее волос,
С нее однажды ветер крышу снес.
Она пред ним готова в ноги пасть,
Чтоб не показывал над нею власть.
Но все перемешалось, все в былом,
Оконный выем и дверной пролом.
И только к небу поднята труба,
Почти как умирающей мольба.
Засыпан погреб, снят с колодца вал,
Столбы и раму кто-то разобрал,
Но цел журавль, на нем сидит орел,
Он круч искал — и этот шест нашел,
Он сел и мерит взглядом небосклон
И размышляет о чреде времен.
Пылает небо, — так любовь пылка
У солнца к детищу солончака.
Да вот она: глаза вперила в синь
Фата-моргана, марево пустынь.

Салк-Сентмартон, октябрь 1845 г.

Перемена Перевод Н. Чуковского

{29}

Теперь не то, что было прежде.
Изменчиво года бегут.
Теперь и прежде — двое братьев,
А встретятся — не узнают.
Носил я сердце на ладони
И всем охотно предлагал,
Просить меня не приходилось, —
Я сердце щедро раздавал.
Теперь же, если сердце просят,
Отказываю, прочь гоня,
И вру спокойно всем просящим,
Что нету сердца у меня.
Я, прежде в девушек влюбляясь,
Ждал чистоты от них, чудес,
Я думал, что они бесплотны,
Почти, как ангелы с небес.
Теперь я знаю, что подобны
Все девушки чертям в аду,
И если я одной не нужен, —
Не плачу, я других найду!
Отчизну я любил, как солнце,
Пылающее в вышине.
Не то теперь. Она луною
Холодной тускло светит мне.
Когда-то, если был обижен,
Хотел покончить я с собой,
Теперь, наперекор обидам,
Весь мир готов я звать на бой.
Я был послушной, мягкой глиной, —
Любой меня рукой проткнет.
Стал мрамором, — стреляй, и пуля
Отскочет и тебя убьет.
Любил красавиц светлокудрых,
И день, и белое вино,
Теперь люблю я ночь, смуглянок
И пью лишь красное одно.

Салк-Сентмартон, середина октября 1845 г.

На горе сижу я… Перевод Б. Пастернака

На горе сижу я, вниз с горы гляжу,
Как со стога сена аист на межу.
Под горою речка не спеша течет,
Словно дней моих не радующий ход.
Сил нет больше мыкать горе да тоску.
Радости не знал я на своем веку.
Если б мир слезами залил я кругом,
Радость в нем была бы малым островком.
Завывает ветер осени сырой
На горе и в поле, в поле под горой.
По душе мне осень, я люблю, когда
Умирает лето, веют холода.
Пестрая пичужка в ветках не свистит.
Желтый лист с шуршаньем с ветки вниз летит.
Он летит и наземь падает, кружась,
Пасть бы с ним мне тоже замертво сейчас!
Чем я после смерти стану, как умру?
Мне бы стать хотелось деревом в бору!
Я б лесною чащей был от света скрыт,
Был бы скрыт от света и его обид.
Деревом хотел бы стать я, но вдвойне
Мне бы стать хотелось чащею в огне!
Я лесным пожаром целый мир бы сжег.
Чтобы досаждать мне больше он не мог.

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Источник и река Перевод Б. Пастернака

Как будто колокольчика язык,
Ручей лепечет, полный благозвучья.
В дни юности моей была певуча
Моя душа, как плещущий родник.
Она была как зеркало ключа.
В ней отражалось солнце с небосвода,
И звезды и луна гляделись в воду,
И билось сердце, рыбкой хлопоча.
Большой рекою стал ручей с тех пор.
Пропал покой, и песнь его пропала.
Не может отразиться в пене шквала
Полночных звезд мерцающий собор.
О небо, отвернись куда-нибудь!
Себя ты не узнаешь в отраженье.
Волнами взбудоражено теченье,
Со дна его всплыла речная муть.
И на воде кровавое пятно.
Откуда эта кровь? Лесой удильной,
Крючком, в поток закинутым насильно,
Как рыбка, сердце, ты обагрено.

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

О родине Перевод Н. Чуковского

Солнца нет, и медлят звезды,
Все не всходят. Ночь темна.
Лишь моя любовь к отчизне,
Как лампада, зажжена.
Ярче звезд любовь к отчизне,
Ярче всех ночных светил.
Край родной мой, край несчастный,
Мало кто тебя любил.
Отчего метнулось пламя
На лампаде? Полночь бьют.
Моего народа предки
Собрались сегодня тут.
Каждый призрак, словно солнце,
Светит и горит в ночи,
Потому что вечной славы
На челе его лучи.
О венгерец, ты, во мраке
Дни влачащий, не гляди
На сиянье гордых предков,
Очи слабые щади.
Наши предки, словно вихри,
Словно бури на горах,
Бесновались на Европе,
На поверженной во прах.
Разлилось широко море,
Море рода моего,
Юга, севера, востока
Звезды падали в него.
Но счастливый лавр победы
Так давно венчал мой род,
Что орел воображенья,
Долетая, устает.
Этот лавр, венчавший венгров,
Так давно увянул он,
Что, быть может, весть о славе —
Только сказка, только сон.
Редко плачу я, но ныне
Слезы на глазах блестят.
Эти капли росяные
Что сулят? Рассвет? Закат?
Чем была ты, слава венгров?
Только яркая звезда,
С неба павшая на землю,
Чтоб угаснуть навсегда?
Иль крылатая комета,
Что, свершив урочный круг,
Чрез века вернется снова,
Озарив все небо вдруг?

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Корона пустыни Перевод Л. Мартынова

Пустыня словно темя
У старца короля:
Травинки-волосинки
Едва родит земля.
Зеленою короной
На дряхлой голове
Дуб высится. Столетья
Шумят в его листве.
Легла бродяжка-тучка
На скалы перед ним
И молвила устало:
«Давай поговорим.
Поведай, дуб высокий,
Что в жизни пережил!»
И вот о чем с бродяжкой
Тот дуб заговорил:
* * *
«На романтических горах вдали
Мои счастливцы пращуры цвели.
Могла ветвями небеса достать
Красавица лесная — наша мать.
И вот в нее влюбился горный вихрь.
Но мать сказала: «Ты мне не жених!»
И он решил — вот подлость какова! —
Ей мстить и мстить, пока она жива!
Так он клялся. А я висел среди
Других семян у мамы на груди.
И вот сорвал он всю семью семян,
Тот мстительный и страшный ураган;
И злобствовал он, семечки гоня… …
Пустыня эта приняла меня.
Я вырос здесь. И множество веков
Я пережил. Вот мой удел каков.
Жизнь долгая тягуча и скучна:
Взгляну вокруг — везде печаль одна.
Гляжу кругом и не могу понять,
Где братья бедные мои, где мать.
Порой приходят странник, пилигрим,
Я, чем могу, помочь стараюсь им.
Тот, кто приходит в знойный летний день,
Здесь получает благостную тень,
А кто зимой придет под сень мою,
Тому я хворост для костра даю,
А кто охвачен скорбью мировой —
Тот вешается под моей листвой.
На этом кончу. Тучка, убедись,
Насколько небогата эта жизнь!
Уж поскорее бы покончить с ней!
Ведь даже вихрь — он всех на свете злей,
О, этот вихрь — мой самый лютый враг,
Со мною он не справится никак.
Напор веков я выдержал, герой!
Но знаешь ли, кто справится со мной?
Червь, жалкий червь, здесь, в собственной груди!
Обидно же! Сама ты посуди!
О боже! Что же ты, создатель наш,
Поблагородней смерти мне не дашь?»
* * *
Так плакал дуб. А тучка
Лежала между скал,
Сочувственно внимая
Всему, что дуб шептал.
Разжалобилась тучка,
И молнию взяла,
И, в дуб ее метнувши,
Сожгла его дотла.

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Но почему… Перевод Л. Мартынова

Но почему же всех мерзавцев
Не можем мы предать петле?
Быть может, потому лишь только,
Что не найдется сучьев столько
Для виселиц на всей земле!
О, сколько на земле мерзавцев!
Клянусь: когда бы сволочь вся
В дождя бы капли превратилась —
Дней сорок бы ненастье длилось, —
Потоп бы новый начался!

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Я сплю… Перевод Л. Мартынова

Я сплю, но будто и не спится мне,
Я бодрствую, но что-то снится мне.
Дробит свой свет свеча унылая,
Как будто где-то над могилою
Дрожат огни — гниенья спутники,
И я не смею протянуть руки,
Чтоб их поймать… Я без движения
Лежу в постели. Привидения
Встают вокруг меня ужасные,
Их отогнать стремлюсь напрасно я:
Зажмурюсь, но о них же думаю.
Что за чудовища угрюмые!
Вот из канавы встал кладбищенской
Мертвец, грызя свой посох нищенский.
И зубы у него ломаются,
И кровью давится, и мается,
А все ж грызет в ожесточении…
Вот на скамейке для сечения
Лежит цыган… секут, дерут его,
Летит от истязанья лютого
С худого тела кожа клочьями,
Рычит он псом, молчать невмочь ему…
А там? Что это? Башня строится
Иль великан в могиле роется?
Нет, не в могиле он копается!
Колодец роет он. Валяется
Близ призрака ведро огромное,
Чтоб черпать крови влагу темную.
А вот мальчишка обезглавленный
Кричит судьбе: «Ты вор отъявленный!»
И голову он отсеченную
Швырнул судьбе в стекло оконное.
Вот виселица. А повешено —
Дитя! А мать хохочет бешено:
«Ой, дитятко, ты ноги свесило!»
Вцепилась в них и пляшет весело.
Вот девушку я вижу. Снится мне:
Спят жабы под ее ресницами,
И страшен нос ее, оседланный
Кровавой крысою ободранной,
А волосы — как черви длинные.
В объятия полузмеиные
Безрукий человек берег ее…
Так, лихорадочно работая,
Родит мое воображение
Неистребимые видения.
Мир спит. Я бодрствую с опаскою
И в темноте зубами лязгаю.

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Мои сны Перевод Л. Мартынова

По временам вот так случается:
Мне снятся ужасы великие —
Один кошмарный сои кончается,
Другой таращит очи дикие.
Героев зла я вижу в пурпуре,
Идут они, земли владетели,
Под их стопами рассыпаются
Растоптанные добродетели.
Я вижу лица бледно-желтые,
Как лунный лик во время холода.
Ну что ж! Лицо вот это каждое
Луною было в ночи голода.
Блестящих видел лиц немало я,
Благополучием сверкающих,
Л на сапожках — шпоры… желтые,
Совсем как лица голодающих.
И видел сильного мужчину я,
Своим же детищем убитого.
А что жена? Рыдает? Мечется?
О жертве тягостной скорбит она?
А! Что жена! Что ей печалиться?
Супруг в бреду предсмертном мается —
С любовником в соседней комнате
Она сейчас уж наслаждается.
Труп похоронен. Ночью темною
Там, в склепе, вся родня шевелится.
Срывает с трупа драгоценности
И мертвеца одеждой делится.
Я вижу страны разоренные,
Где ал закат над эшафотами
И блещет на мече палаческом
Кровь, пролитая патриотами.
Я вижу страны покоренные.
Уже не слышится ни вздоха там.
Умолкли стоны, заглушенные
Насмешливым тиранским хохотом.
Вот каковы мои видения!
Но то, чем полны сновидения,
Не вызывает удивления:
Ведь это — яви отражение.
Мир страшный! Долго ль он продержится?
Уж поскорей низверглось свыше бы
То тело мощное, небесное,
Что землю из орбиты вышибет!

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Встреча в пуште Перевод Л. Мартынова

Дремлет пушта, вод озерных глаже.
По дороге в барском экипаже
Кто-то едет так, что не угнаться, —
Будто молнии в упряжке мчатся.
Просто чудо — жеребцов четверка!
Гладок путь — ни ямки, ни пригорка,
Ровен он, как будто половица…
Что же вдруг пришлось остановиться?
Может, что-то в сбруе порвалося,
Либо в грязь заехали колеса?
Вовсе нет! Ни то и ни другое!
«Это — пушты детище родное,
Это — пушты грозный повелитель —
Появился молодой грабитель.
Он прицелился из пистолета,
И стоит поэтому карета.
Слышит вдруг бетяр какой-то щебет,
Видно — птица! Но она — не в небе,
А в карете, видимо, таится
И чего-то, видимо, боится.
Вот так птица! Дама молодая!
Прямо как картиночка живая!
«Смилуйтесь!» — щебечет эта птаха
И замолкла, замерла от страха.
Смотрит парень взором восхищенным,
Говорит с приветливым поклоном:
«Вы меня, сударыня, не бойтесь!
Я не задержу вас! Успокойтесь!
Лишь одну мне милость подарите:
Ласково в глаза мне посмотрите!»
Дама с боязливою отвагой
Ласково взглянула на бродягу,
Тот шагает ближе, просит снова:
«Сделайте, прошу, еще одно вы:
Руку вашу мне вы протяните,
Я пожму ее! Вы разрешите?
О, спасибо! И еще с такою
К вам я обратился бы мольбою:
Только раз… а после уезжайте…
Лишь один вы поцелуй мне дайте!»
Заалелась! Что с ней? Застыдилась?
Сердится? О, лишь бы не сердилась!
«Я уж лучше откажусь от просьбы,
Чтоб расстаться в ссоре не пришлось бы!
Коль насильно поцелуй дается,
Он плодом незрелым остается!
Что ж, сударыня! Здоровы будьте
И на веки вечные забудьте
Бедного разбойника, который…»
Он не кончил, дал коню он шпоры,
Прыгнул конь, помчался, будто птица,
Чтоб до ночи не остановиться.

Пешт, октябрь — ноябрь 1845 г.

Зимняя ночь Перевод Л. Мартынова

Дик зимний мрак. Снежинки это вьются?
Быть может, это помыслы безумца?
А может быть, несутся снежной ночью
Моей души мерцающие клочья?
А полночь близится. Я жду ее. Пусть трое
Восстанут призраков передо мною —
Святая троица, владычившая мною.
Их имена: Любовь, Надежда, Вера…
Они мертвы. Убиты. Я в их помощь
Давно не верю. Но, однако, в полночь
Все трое вылетают из могилы,
Чтоб вновь напомнить то, что прежде было.
Вихрь тучи рвет. Гляжу в морозный воздух.
Вот взор мой затерялся где-то в звездах,
И так багряно лики их трепещут,
Как будто тысячи кровинок блещут.
Кто лжет, что звезд кровавых не бывает?
Ведь на земле так много убивают!
Кровинки Авелей мерцают в небе где-то,
Земля, мошенница, бормочет: «Звезды это!»
Безумец вихрь, ты, воя, треплешь тучи,
Хватая тучи, мне слепишь ты очи
И норовишь мне в волосы вцепиться…
Ах, вырви, лучше вырви мое сердце!
Как бьется сердце! Слушаю, печален,
Как будто камни рушатся с развалин, —
Так молоток стучит по крышке гроба,
И все для погребения готово.
О, грудь моя, о грудь моя — гробница,
Где заживо схороненное сердце!
О, заживо схороненное сердце,
Кто знает, кто, как должен я томиться!
Вот замер вихрь, и месяц меркнет где-то,
И где-то блещет мирный луч рассвета,
Пора домой! Теперь я лечь мечтаю…
Ни мир, ни свет не нужен мне — я знаю!

Салк-Сентмартон, ноябрь — декабрь 1845 г.

Сумасшедший Перевод Л. Мартынова

…Что пристаете?
Живо вон отсюда!
Я тороплюсь. Великий труд кончаю:
Вью бич пылающий из солнечных лучей,
Им размахнусь, вселенную бичуя.
Они застонут, но захохочу я:
Вы тешились, когда я плакал?
Ха-ха-ха!
Жизнь такова. Мы стонем и смеемся,
Покуда смерть не скажет: «Цыц!»
И я умру однажды, ибо в воду
Мне влили яду те, кто втихомолку
Мое до капли выпили вино.
И что же сделали мои убийцы,
Чтоб скрыть злодейство? Кинулись, рыдая,
На тело распростертое… Хотелось
Вскочить и откусить им всем носы,
Но передумал… Пусть, оставшись с носом,
Задохнутся, вдыхая смрад мой трупный!
Ха-ха-ха!
И где ж меня зарыли? В африканской
Пустыне! Это было мое счастье!
Пришла и из могилы откопала
Меня добросердечная гиена.
Но даже и единственную эту
Я благодетельницу одурачил:
Она хотела сгрызть мне только ляжку, —
Я вместо ляжки сердце ей подсунул
Столь горькое, что сожрала — и сдохла!
Ха-ха-ха!
Ну, что же! С каждым человеколюбцем
Так будет. Что такое человек?
Есть мненье, будто люди — это корни
Цветов, растущих где-то в небесах.
Увы — ошибка! Человек — растенье,
Чьи корни скрыты глубоко в аду!
Мне это откровение преподал
Один мудрец, безумец величайший,
В том смысле, что от голоду пропал.
А почему не убивал, не грабил?
Ха-ха-ха!
И для чего смеюсь я, как безумный?
Ведь плакать следует, а не смеяться,
Оплакивая гнусный шар земной.
Ведь даже бог очами туч рыдает,
Скорбя о том, что землю сотворил.
Но толку нет от этих слез небесных, —
Они на землю падают затем,
Чтоб человечество на них топталось.
И от небесных слез осталось
Что? Только… грязь!
Ха-ха-ха!
О небо! Старый отслуживший воин,
Бреди с медалью солнца на груди!
Иди, бреди, в лохмотья туч укутан…
Вот так солдат в отставку увольняют:
Блестит на ветхом обмундированье
Она — медаль за службу и увечья.
Ха-ха-ха!
А как это понять по-человечьи,
Коль перепелка свищет «пить-палать!»?
О! Это значит:
Избегайте женщин!
Ведь женщина всегда влечет мужчину,
Как море реку.
А с какою целью?
Ну, разумеется, чтоб поглотить!
Зверь — женщина! Красивый и опасный,
Прекрасный и опасный зверь!
Отрава в золотом стакане —
Вот что такое ты, любовь!
Любви малейшая росинка
Убийственнее океана,
Который превратился в яд!
Скажите, видели вы море,
Которое вспахала буря,
Чтоб сеять смерти семена?
Скажите, видели вы бурю?
Ответьте, видели вы вихрь?
Тот вихрь, тот смерч —
Он добрый пахарь:
В его руке из молний бич!
Плоды, созрев, срываются с деревьев…
Ты, шар земной, созрел уже! Пора!
Пора сорваться! Впрочем, жду до завтра,
Но если он не завтра — Судный день,
Тогда до центра я земли дороюсь
И заложу такой заряд
Такого пороха туда,
Что все взлетит под небеса!
Ха-ха-ха!

Салк-Сентмартон,

январь 1846 г.

Птицы Перевод Л. Мартынова

Птицы стремятся в отлет —
Время идет
К холодам.
(Будущею весной птицы вернутся к нам.)
Птицы летят и летят… И замечаешь одно,
Только, пожалуй, одно,
Если на птицу глядишь:
Пьет она синюю высь
Где-то у самых границ
Яви и сна.
Жизнь
Мчится вольней и стремительней птиц,
Но ведь не птица она, не возвратится она!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Жизнь не стоит даже столько… Перевод Л. Мартынова

Жизнь не стоит даже столько,
Сколько битая кастрюлька,
С дна которой старый нищий
Слизывает крошки пищи.

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Прекрасный синий лес былого… Перевод Л. Мартынова

Прекрасный синий лес былого давно остался за спиной.
Грядущего посев зеленый — во всей красе передо мной.
И все-таки с былым далеким я не расстанусь никогда,
А будущего не достигну, хоть и вблизи оно всегда.
И вот бреду я по дороге, склонивши голову на грудь,
Здесь, в вечно длящемся сегодня…
Какой глухой, унылый путь!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Память Перевод Л. Мартынова

О память —
Кораблекрушенья щепы!
Их вынес из пучины шторм свирепый.
Их выбросило на берег волненье!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Такой бы вихрь вдруг начался… Перевод Л. Мартынова

Такой бы вихрь вдруг начался,
Чтоб раскололо небеса
И вышвырнуло шар земной
Сквозь щель вот эту в мир иной!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Все изменилось на земле! Перевод Л. Мартынова

Все изменилось на земле!
Философ ездил на осле
Когда-то, древле, а теперь —
Ослы обычно
Мчат верхом,
А мудрецы идут пешком.

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Что слава? Перевод В. Инбер

Что слава? Радуга в глазах,
Луч, преломившийся в слезах.

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Печаль Перевод В. Инбер

Печаль — это целое море,
А радость — жемчужина в нем,
Которую часто — о, горе! —
Калечим, пока извлечем!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Куда мы денемся? Перевод Л. Мартынова

Куда мы денемся?
Сократ,
От палача принявший яд,
И тот, кто подал чашу с ядом,
Неужто оказались рядом?
Не может быть!
А если — да?
Жаль, что нельзя взглянуть туда!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Нередко помечтать о том… Перевод Л. Мартынова

Нередко помечтать о том
Испытываю я желанье:
Вот рухнуло бы мирозданье,
И точно так, как ныне снег с дождем,
Все звезды сыпались бы градом
Таким вот звездным водопадом!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Что ела ты, земля? Перевод Л. Мартынова

Что ела ты, земля, — ответь на мой вопрос, —
Что столько крови пьешь и столько пьешь ты слез?

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

И если кто-то из могил… Перевод Л. Мартынова

И если кто-то из могил
Сердца покойников возьмет,
Их вместе свалит и зажжет, —
Кто знает, сколь бы пестрым был
И многоцветным пламень тот!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Мне кажется, не только человек… Перевод Л. Мартынова

Мне кажется, не только человек —
Все в мире старится, всему свой век.
Вот солнце в декабре, оно не старец, что ли?
Как будто поневоле
Он еле-еле
Поднялся в поздний час с постели,
Кой-как взошел на небосвод,
Зло глянул вниз и прочь идет…
В конечном счете мир дождется,
Что вовсе одряхлеет солнце,
И обрастет оно седой
Лучисто-белой бородой!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Звезды Перевод Л. Мартынова

Я, звезды, обожаю вас!
Я ваш поклонник настоящий,
Я пел о вас уже не раз
И буду петь как можно чаще!
А почему? Ваш свет небесный
Мне говорит, что есть чудесный
Еще какой-то мир иной.
И я доволен: в самом деле,
Хоть надо мной
Есть мир веселья!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Чем кончит шар земной? Перевод Л. Мартынова

Чем кончит шар земной? Застынет? Загорится?
Мне кажется, он должен льдом покрыться, —
Его оледенит сердец студеных лед!
Они везде! Я потерял им счет!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Смоют когда-нибудь… Перевод Л. Мартынова

Смоют когда-нибудь дочиста
Слезы всего человечества
Грязь со всего человечества?
Вот что узнать мне хочется!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

Бренность Перевод Л. Мартынова

О бренность — вот владыка всех владык!
Владеет миром он, а этот мир велик.
Куда б владыка тот ногою ни ступил,
Куда бы ни взглянул,
На что ни наступил —
Все рушится и гибнет до конца,
Валяются повсюду в беспорядке
Корон растоптанных ничтожные остатки,
Увядшие цветы, разбитые сердца.

Салк-Сентмартон, начало марта 1846 г.

Что ждет меня? Перевод Л. Мартынова

Что ждет меня? О, что меня постигнет?
Подумаю — и в сердце вдруг сумятица.
Оно рванется, затрепещет, прыгнет
И головой отрубленной покатится.

Салк-Сентмартон, начало марта 1846 г.

Сны Перевод Л. Мартынова

О сны!
Нет лучшего в природе наслажденья!
Нас в те края уводят сновиденья,
Которых наяву найти мы не вольны!
Бедняк во сне богат,
И холод он и голод забывает,
В своем дворце он по коврам шагает,
Одет в пурпуровый наряд.
Король, покуда спит,
Не судит, не воюет, не казнит,
Объят покоем…
Юнец, любви иссушен зноем,
Во сне найдет к любимой путь,
Придет — и к ней падет на грудь.
А я во сне
Неволи цепь крушу в родной моей стране!

Салк-Сентмартон, начало марта 1846 г.

Когда они вдвоем… Перевод Л. Мартынова

Когда они вдвоем владели всей землей,
Один не захотел, чтоб рядом был другой, —
Так с Авелем покончил Каин.
Двое на свете останутся —
Вновь друг на друга накинутся,
Поспорят — кто из них хозяин!
И тот, кто не падет в борьбе,
Волчицу в жены, возьмет себе.
Быть может, от нее пойдет
Людской не столь свирепый род!

Салк-Сентмартон, начало марта 1846 г.

Сердце Перевод Л. Мартынова

И вырежу я сердце, потому
Что лишь мученьями обязан я ему.
И в землю посажу, чтоб вырос лавр,
Он тем достанется, кто храбр!
Пусть увенчается им тот,
Кто за свободу в бой пойдет!

Салк-Сентмартон,

начало марта 1846 г.

О ночь ночей… Перевод Л. Мартынова

О ночь ночей, ты в памяти моей!
Как много призраков в тебе, о ночь ночей!
Фантазии родят одна другую тут
И, выросши в зверей, одна другую жрут.
А в сердце буйствует горячечная кровь,
Как в ведьмином котле волшебная вода.
Влечет меня нестись в круговорот миров
Воображения падучая звезда.
Отчаянье ко мне стучится для бесед.
Безумие кричит: я твой сосед!

Салк-Сентмартон, апрель 1846 г.

Зачем еще мне жить… Перевод Л. Мартынова

Зачем еще мне жить на белом свете,
Коль муки все успел я испытать?
Я завершил свой путь. Ведь жалкий смертный
Лишь для того родится, чтоб страдать.
Я видел все, что можно здесь увидеть,
Так для чего живу я, для чего?
Я видел добродетели паденье
И злобы вековое торжество.
Я слышал, как грохочут цепи рабства,
Голодный стон в трущобах слышал я,
И гиканье бесчинствующих слышал,
И слышал я рулады соловья.
В тысячелетьях давних это было,
Еще тысячелетия пройдут —
Все будет так! Все видел я, все знаю…
Чего ж еще? Зачем живу я тут?
Но, может быть, не так уж все печально,
И вижу я вокруг себя печаль
Лишь потому, что мир я наблюдаю
Сквозь черного отчаянья вуаль?
Пусть даже так! Наказан я за это,
И муки наказанья велики —
Злодеи-ангелы горящими когтями
Дерут меня, терзают на клочки!
Разбейся, сердце! Жизнь, умчись из тела!
Земля, мои останки упокой.
Могила, провались! Примчись, о буря,
Могильный холм смети с меня долой!
Умчи его! Сумей рассеять славу
Ты вместе с пылью праха моего.
Пусть все забудут, что существовало
Проклятое такое существо!

Пешт, март — апрель 1846 г.

В лесу Перевод Л. Мартынова

Брожу среди дубов
По чаще темной.
Под ними тьма цветов
Пестреет скромно.
Пьянит дыханье смол,
Щебечут птицы.
С жужжаньем туча пчел
В цветах роится.
Не дышится цветам,
Молчат вершины.
Чарует птичий гам
И шум пчелиный.
Быть может, вправду спят
Дубы и клены?
Я тоже сном объят,
Как эти кроны.
Любуюсь сквозь листву
Водой потока,
Бегущей с высоты
Струей широкой.
Гонясь быстрей стрелы
За тенью тучи,
Теченье мчит валы
Воды кипучей.
Я тоже гнался вслед
Душой ребенка,
По молодости лет,
Мечтам вдогонку.
Но я забыл, что шел
Под эти сени,
Чтоб средь жужжанья пчел
Найти забвенье.

Салк-Сентмартон,

апрель 1846 г.

Как на летнем небе… Перевод Б. Пастернака

Как на летнем небе бродят
Облака в извечной смене,
Так приходят и уходят
Наши чувства и влеченья.
Что их гонит и откуда?
Время их пускает в ход,
Время двигает их груду
Ветром вечности вперед.
Облака любви и страсти —
В громе, молниях и ливне.
Тучи дружбы — дней ненастья
бесконечных заунывней.
Если ж, к радости природы,
Солнца луч на миг блеснет,
Вновь обложит непогода
Облаками небосвод.
Туча может быть и белой,
Но ложится черной тенью.
Доживу ль, чтоб поредело
В небе их нагроможденье?
Чтоб в нахлынувшем мгновенно
Блеске солнечных лучей
Стали облака как стены
Сказочного замка фей?
Но когда-нибудь зардеют
Облака любви и дружбы,
Тут и время подоспеет
Сослужить одну мне службу.
В этот час к моей кровати
Кликните духовника:
Солнце только на закате
Зажигает облака.

Салк-Сентмартон апрель 1846 г.


Михай Вёрёшмарти.

Акварель, худ. Миклош Барабаш, 1839 г.

(Собственность Литературного музея имени Петефи).

Мироненавистничество Перевод Л. Мартынова

Господь небесный, дьяволы и ад!
Что землю ждет? Ведь под любым кустом
Гнездится злобный человекоед —
Такая мизантропия кругом.
О, мироненавистники!
Они Проклятий камни мечут круглый год.
Как будто гниль сквозь гробовую щель,
Их мироненавистничество прет.
Случалось ли вам, судари, любить,
Чтоб в ненависть такую нынче впасть?
Молились вы за счастие людей,
Чтоб вправе быть их всех теперь проклясть?
Дарили человечеству сердца,
А люди зверски растерзали их?
Нет! Миру не дарили вы сердец,
Поскольку не имели таковых!
Их нет у вас! А вот карманы есть,
Есть животы, охота их набить.
Поэтому сердиты вы на мир
И все кругом готовы истребить!
Я тоже ненавидел. Повод был…
Но, подлецы, когда я встретил вас,
От ваших байронических гримас
Вся ненависть моя оборвалась!
И чем настойчивей хотите вы
Жизнь охулить, на ней поставить крест,
Тем более мне нравится она,
Я вижу в ней все больше светлых мест,
Ведь в самом деле этот мир красив,
И каждый год весна красна для всех,
И есть красавицы в любом селе,
И рядом с горем вечно льется смех.
А как смешна сама печаль! Она
Смешна и в торжестве своих побед;
Чернит она белейшие сердца,
А черный волос красит в белый цвет!

Пешт, конец апреля 1846 г.

Судьба, простор мне дай! Перевод Л. Мартынова

Судьба, простор мне дай! Так хочется
Хоть что-то сделать для людей,
Чтоб это пламя благородное
Не тлело зря в груди моей!
Огонь недаром в жилах мечется,
И сердце яростно стучит, —
Мольбой за счастье человечества
Любой удар его звучит.
О, если бы не разговаривать,
А действовать пора пришла, —
Пусть даже и Голгофа новая
Наградой будет за дела!
Погибнуть ради человечества!
Какая радостная смерть!
Во много раз прекрасней это,
Чем в сладострастии хмелеть.
О, дай, судьба, мне подтверждение,
Что будет смерть моя такой, —
И крест для своего распятия
Воздвигну собственной рукой.

Пешт, конец апреля 1846 г.

Мои песни Перевод Л. Мартынова

Часто я, задумавшись, мечтаю, —
А о чем, пожалуй, сам не знаю.
Я витаю над родной страною,
И над всей поверхностью земною, —
И такая песня вдруг родится,
Лунный луч как будто серебрится.
Чем мечтать, задуматься бы лучше
О грядущих дней благополучье…
Но к чему? И так заботы много!
Лучше уж надеяться на бога —
Пусть хранит! И тут в душе родится
Песня, беззаботная, как птица.
Вот спешу я на свиданье с милой, —
Все заботы я зарыл в могилу,
В очи милой погружу я взоры,
Точно звезды в тихие озера.
И готова в розу превратиться
Песня, что в душе моей родится.
Я любим! Вскипай, вино, в бокале!
Разлюбила? Выпьем в знак печали!
Вы согласны: если пахнет хмелем,
Значит, дело кончится весельем!
И когда иду я веселиться,
Песня-радуга в душе моей родится.
Вот в руках у нас сверкают чаши,
Но в цепях рука отчизны нашей,
И чем звон бокалов веселее,
Тем оковы эти тяжелее.
Песня-туча в этот миг родится,
Черная, в душе моей гнездится.
Что ж вы рабство терпите такое?
Цепи сбрось, народ, своей рукою!
Не спадут они по божьей воле!
Ржа сгрызет их — это ждете, что ли?
Песнь моя, что в этот миг родится,
В молнию готова превратиться!

Пешт, конец апреля 1846 г.

Рабство Перевод Л. Мартынова

(Отрывок)

Как весел мир! Он вечно веселится,
Он вечно пляшет, вечно возбужден.
Но попытайтесь истины добиться:
Действительно ли радуется он?
Какое там! Не верю я ни крошки!
В отчаянье еще мы веселей!
Мы потому так громко бьем в ладошки,
Чтоб не услышать звон своих цепей.
Мир — узник! Руки, ноги цепь сковала.
Сковала душу бы… да вот души не стало.

Пешт, июнь — август 1846 г.

Люблю я… Перевод В. Пастернака

Люблю я, как никто, пожалуй,
Еще на свете не любил.
Но не земному идеалу
Я это чувство посвятил.
Одну изгнанницу-богиню
Люблю, превозношу и чту.
Люблю свободу, но доныне
Во сне лишь вижу, как мечту.
Зато во сне я постоянно
Встречаюсь с милою своей.
Сегодня посреди поляны
Я ночью объяснялся с ней.
Я стал пред нею на колени
И, ей изливши чувств поток,
Нагнулся, чтобы в заключенье
Сорвать на память ей цветок.
Но тут палач ударил сзади,
Скатилась голова моя, —
Взамен цветка своей отраде
Ее поднес с поклоном я.

Пешт, июнь — август 1846 г.

Народ Перевод Л. Мартынова

За плуг держась одной рукою,
Другой — он меч берет.
Народ наш бедный, добрый — вот он!
Всю жизнь свою вот так и льет он
И кровь свою, и пот.
А что за это достается?
Одежда и еда!
Земля тот дар ничтожно малый
Производила бы, пожалуй,
И без его труда.
Народ с врагами бьется люто.
За что ж он в бой идет?
За родину? Забавно, право!
Ведь родина — лишь там, где право,
А прав лишен народ!

Пешт, июнь — август 1846 г.

На Хевешской равнине Перевод Б. Пастернака

Бледнеющие Матры
Степная даль туманит.
Садящееся солнце
Их синий лоб румянит.
Снега в огне заката
Подобны синеглазой
Красавице в вуали
Из розового газа.
Телеги тарахтенье,
Пощелкиванье плети,
И ни души, ни звука
На целом белом свете.
Садится солнце. Свежесть
Сменяет дня удушье.
Вдали на горизонте
Горит костер пастуший.
Костер ли это, или
Звезда на самом деле,
Сошедшая на землю
Послушать плач свирели?
Взошла луна, бледнее,
Чем в гробовых покровах
Умершая невеста
В объятьях жениховых.
Она, быть может, вправду
Тень мертвой нареченной,
На крыльях духа к небу
Из гроба вознесенной?
Как вид ее печален!
Я от лучей унылых,
Меня привороживших,
Глаз отвести не в силах.
Как вид ее печален!
В нее глаза вперяя,
Я самый страшный в жизни
Свой час припоминаю.
Не знаю, что со мною:
Луна ли виновата, —
Но хочется мне плакать,
Как плакал я когда-то.

Пешт, конец августа 1846 г.

Соловьи и жаворонки Перевод Л. Мартынова

Эй вы, поклонники луны,
Вы, песнопевцы старины!
Ведь сметена
Вся старина
Смертельною волной событий!
А вы? Когда ж вы разорите
Свое гнездо среди руин,
Где все вы на мотив один
Кричите, как слепые совы!
О, хор нестройный, бестолковый!
И все-таки поют они,
В глазах у них блестят огни.
Что это? Вдохновенье? Слезы?
Нет, это все — пустые позы!
Лжевдохновение горит!
Никто не поблагодарит
За песнь, которую вы спели!
Кто вы такие в самом деле?
Толпа кладбищенских воров,
Таскающая из гробов
Тлей времени, чтоб этот тлен
Перепродать, пустить в обмен
На ветки лавра для венцов!
А мне не нужен лавр такой —
Он в плесени, он тленьем пахнет!
Ведь прозябает род людской,
Болеет всюду он и чахнет.
Как в лихорадке белый свет,
И вся земля как лазарет.
Что с нацией?
Она
Больна!
В беспамятстве лежит страна,
Она беспомощна в бреду —
В раю очнется иль в аду?
Беда!
Но небо никогда
Не бросит сыновей своих —
Оно врача пошлет для них,
Оно спешит на помощь, зная,
Как бесконечна боль людская!
И должен этот врач прийти.
Он, этот врач, уже в пути,
О нем повсюду говорят,
Он завтра встанет на пороге,
Коль палачи не преградят
Ему дороги!
К тебе несется песнь моя.
И вдохновляешь ты меня,
Ты душу радуешь мою,
И за тебя я слезы лью,
И жду я твоего прихода,
Грядущее, великий врач
Людского страждущего рода!
А вам, певцы могильной тени,
Пора молчать,
Пора молчать!
Пусть эти ваши песнопенья
Душе приносят исцеленье
Иль душу будут вам терзать,
Как соловьи, но соловьям
Петь подобает по ночам,
А близится уже рассвет!
Не соловьиная, о, нет,
А жаворонка песнь нужна
Всем людям в наши времена!

Сатмар, начало сентября 1846 г.

В Надь-Карое Перевод Л. Мартынова

7 сентября 1846 г.

{30}

О Кёльчеи, здесь произнес ты
Слова великие… А ныне
Неужто люди не боятся
Над этим местом надругаться,
Так страшно осквернить святыню!
Вы не боитесь, что из гроба
Восстанет призрак величавый,
И будет разговор короткий:
Чтоб вы замолкли — всех за глотки
Возьмет он вас рукой костлявой!
Нет! Он могилы не покинет…
Но, что бы вы ни говорили, —
Я знаю: об отчизне нашей,
В ужасной подлости погрязшей,
Он горько плачет там, в могиле!
Ведь подхалимство, ведь лакейство,
Приниженность — залог удачи!
И что ни день — покорней всё вы!
Коль быть собаками готовы,
Так и скачите по-собачьи.
О боже! Всем илотам этим
Ярмо на шею дай в награду,
Тирана ниспошли им злого,
Чтоб заковал он их в оковы
И бил нагайкой без пощады.

Кандалы Перевод В. Левика

За вольность юноша боролся —
И брошен, скованный, в тюрьму;
И потрясает он цепями,
И цепи говорят ему:
«Звени, звени сильнее нами,
Но в гневе проклинай не нас.
Звени! Как молния, в тирана
Наш звон ударит в грозный час!
Ужель тебе мы не знакомы?
Когда за вольность шел ты в бой,
Мечом в руке твоей мы были,
Врага рубили мы с тобой.
Так вот где встретил ты, страдалец,
Свой верный меч на этот раз!
Звени! Как молния, в тирана
Наш звон ударит в грозный час!
Да, из меча превращены мы
В оковы гнусною рукой.
О, горе! Мы томим в неволе
Того, с кем шли за вольность в бой,
И эта ржа — багрянец гнева,
Стыда, что тайно гложет нас.
Звени! Как молния, в тирана
Наш звон ударит в грозный час!

Надь-Карой, начало сентября 1846 г.

Девочка моя, смуглянка… Перевод Л. Мартынова

Девочка моя, смуглянка,
Ты — источник света,
Ты — одна моя надежда!
Коль надежда эта
Ни при жизни, ни за гробом
Не осуществится —
Значит, вечно, бесконечно
Буду я томиться!
Вот под ивою плакучей
Встал на берегу я,
И найти соседки лучшей
В мире не могу я.
Ветви той плакучей ивы
Свесились в бессилье,
Как моей души поникшей
Сломанные крылья.
Осень. Отлетает птица.
Эх, вот так бы в небо
Из обители печали
Улететь и мне бы!
Но огромен край печали,
Как любовь… Любви же,
Ах, любви моей великой
Я границ не вижу!

Эрдед, конец сентября 1846 г.

Розами моей любви… Перевод Б, Пастернака

Розами моей любви
Устланное ложе!
Снова душу положу
К твоему подножью.
Укачает ли ее
Ветерок пахучий
Или глубоко пронзит
Длинный шип колючий?
Все равно, душа, усни,
Утопая в розах,
В сновиденья погрузись,
Затеряйся в грезах.
Слово мне во сне найди,
Чтоб оно вместило
Все, что рвется из груди
С небывалой силой.

Надь-Баня,

конец сентября 1846 г.

Дней осенних прозябанье… Перевод Б, Пастернака

Дней осенних прозябанье.
Солнце прячется в тумане,
Мелкий дождик сеет,
Пасмурно и мрачно,
И камин не греет
В комнате невзрачной.
Окна, дверь прикрыл от стужи
И не выхожу наружу.
Примостился с краю
У огня камина
И перебираю
Прошлых лет кручины.
И воспоминаний — кучи!
Я сгребаю их, как сучья,
К печке ворохами
И сношу в вязанки,
И бросаю в пламя
Дней былых останки.
А от них-то дыму, дыму!
Что же, это объяснимо.
Но сырыми стали
Ветки не от ливней,
Ливших непрерывно,
А от слез печали.
И сейчас в слезах ресницы.
Если б вместе очутиться,
Ты б улыбкой милой
Тотчас втихомолку,
Как платком из шелка,
Их бы осушила.

Чеке, начало октября 1846 г.

Нависают облака… Перевод Л. Мартынова

Нависают облака,
На деревьях — ни листка,
Дождь осенний льет и льет…
Все же соловей поет.
Время к ночи, поздний час…
Девочка, ты спишь сейчас
Или слышишь, как и я,
Грустный голос соловья?
Дождь осенний льет и льет,
Соловей поет, поет.
Если слушать голос тот —
Сердце скорбью изойдет.
Если, девочка, не спишь,
Душу ты мою услышь:
Это ведь любовь моя —
Скорбный голос соловья.

Чеке, начало октября 1846 г.

Любишь ты весну… Перевод Н. Чуковского

Любишь ты весну, а я —
Осень, сумрак, тени.
День весенний — жизнь твоя,
А моя — осенний.
Ты румяна, как весной
Роза молодая.
Луч осенний, спутник мой,
Гаснет, поникая.
Стоит сделать шаг один,
Шаг один небрежный, —
И в гостях я у седин,
У зимы у снежной.
Если б я шагнул назад,
Ты — вперед, — мы двое
Об руку вошли бы в сад,
В лето огневое.

Сатмар,

начало октября 1846 г.

В альбом барышне Ю. С Перевод Б. Пастернака

{31}

Облакам не объясняют:
«На восток передвигайтесь, —
Это родина рассвета,
А рассвет бросает розы,
Розы радости в лицо вам».
Облака и без указки
Тянут все равно к востоку,
Подчиняясь безотчетно
Тайному веленью духа.
Облака к востоку тянут
И, когда достигнут цели,
Окунаются с разбегу
В красный океан восхода.
После этого купанья
Их уже не занимает:
Долго жить или погибнуть
И какие испытанья
Ожидают их в дороге.
Если вечером, быть может,
Ветер их истреплет в клочья,
Все равно на миг пред смертью
Загорятся вновь их лица
В память юности минувшей,
Просиявшей на рассвете.
Так я тоже перенесся
На восток веленьем духа

Сатмар, 8 октября 1846 г.

Во сне я видел мир чудес… Перевод Б, Пастернака

Во сне я видел мир чудес.
Мечта моя была светла.
Проснулся я — и сон исчез.
Зачем меня ты подняла?
Мне снилось счастие, представь,
Которого не знает явь.
Ты потревожила мой сон,
Он прерван по твоей вине.
О, боже, боже, и во сне
Я счастья должен быть лишен!
«Я не люблю тебя», — не раз
Ты признавалась невзначай.
Я сомневался, но сейчас
Мне ясно все. Не повторяй,
Мне ясно все в моей судьбе:
Не вписан в сердце я тебе.
Уйти? Остаться? Как ты зла!
Остаться? Видеть холод твой
И развлекать тебя тоской,
Которую ты принесла?
Нет, это слишком. Ты не зверь,
Не каменная, не из льда.
Нам надо разорвать теперь,
Расстаться надо навсегда.
Как в бурю пыль, в чужой предел
Я б вихрем от тебя летел,
Но я отяжелел от слез.
Удар согнул меня в дугу,
И я подняться не могу,
Как будто я к земле прирос.
Итак, прощай! О, горе мне!
Как произнес я этот звук?
Зачем, раздавшись в тишине,
Меня не умертвил он вдруг?
Прощай! Нет, не бывать тому.
Дай руку я твою сожму,
Чтоб всю слезами без числа
И поцелуями покрыть,
Хоть этою рукой ты нить
Моей судьбы разорвала.
Что жарче? Слезы? Поцелуй?
Сравни их горький жар, сличи.
Гордиться можешь, торжествуй:
Они, как лава, горячи.
Как дышит пламенем вулкан,
Они — со дна сердечных ран.
Ты как гостей их добрых встреть.
Как странники к святым местам
Они спешат к твоим рукам,
Чтобы у цели умереть.
Прошу тебя… О, не страдай,
Не бойся — речь не о любви,
Речь о другом: не забывай
И нити памяти не рви.
И если только эту нить
Ты будешь до тех пор хранить,
Покамест новый человек
Тебе не перевесит всей
Минувшей верности моей,
Меня ты не забудешь век.
Сказал ли я, чтоб никогда
Ты больше не нашла друзей?
Могу ли я желать вреда
Владычице души моей?
Пусть жизнь тебе, наоборот,
Не истощаясь, счастье шлет,
И, ею пользуясь вполне,
Срывай цветы, а в должный срок
Брось, как увянувший венок,
Воспоминанья обо мне.

Сатмар, середина октября 1846 г.

Когда сорвет судьба… Перевод Н. Чуковского

Когда сорвет судьба
Оковы с ног раба,
Он долго на ногах
Их чувствует обузу, —
Так он, бедняк, привык
К мучительному грузу.
Ты, сердце, много лет
Терпело столько бед,
Что, наконец, когда
Сошла к тебе отрада,
Ты радо, — но не так,
Совсем не так, как надо.
О сердце, веселись!
Гляди же, оглянись:
Кому еще судьба
Здесь выпала такая?
Кто на земле достиг
Еще такого рая?

Колто, конец октября —

начало ноября 1846 г.

Неприятно это утро… Перевод Л. Мартынова

Неприятно
Это утро,
Необъятна эта муть.
Дождик льется,
Будто хочет
Сам в той мути утонуть.
В это утро
В хмуром доме
Я да скука — двое нас.
Отвратительная
Гостья,
Обману тебя сейчас!
Я с таинственной улыбкой
Прошепчу:
«Душа, лети
Далеко
На милый запад
По воздушному пути!
К старикам
Под кров родимый
Ты, душа моя, лети,
Прилети
К моей любимой,
Всех, кто мил мне, посети.
И обратно
Возвращайся
В час, когда сгустится мгла,
Как с цветочным
Сладким соком
Возвращается пчела!»

Колто, конец октября —

начало ноября 1846 г.

Мечтаю о кровавых днях… Перевод Н. Тихонова

Мечтаю о кровавых днях:
Они разрушат все на свете,
Они на старого руинах
Мир сотворят, что нов и светел.
Звучала б лишь, о, лишь звучала б
Труба борьбы, все громы множа.
О, знака битвы, знака битвы
Едва дождаться сердце может!
И вскакиваю я в восторге
На жеребца, седла не чуя,
В ряды бойцов скачу я с жаром,
С свирепой радостью лечу я.
И если грудь пробьют мне пули, —
Найду, кто рану забинтует,
Кто будет боль моих ранений
Лечить бальзамом поцелуев.
И есть кому — в плену ли буду —
Прийти в темницу, к изголовью,
И осветить ее, как светом
Звезды предутренней, — любовью.
На плахе если же умру я,
Под боевой паду ль грозою, —
Найдется, кто с груди пробитой
Кровь смоет светлою слезою.

Неркес, 6 ноября 1846 г.

Графу Шандору Телеки Перевод Л. Мартынова

{32}

Ты, изучая книгу рода,
Обильем предков утомлен, —
А я, по правде, и не знаю,
Кем был мой дед, что делал он.
В дворце на бархатных пеленках,
В сиянье люстр рожден ты был, —
А я родился на соломе,
Светильник в хижине коптил.
В карете мчишь ты на прогулку,
Чудесны кошт, кучер лих, —
Я по-апостольски гуляю,
Хожу я на своих двоих!
Ты утопаешь в изобилье,
Всё, всё спешат тебе подать, —
А я сейчас вот сыт, но завтра,
Быть может, буду голодать.
Короче: ты — магнат, я — нищий!
Но говорю тебе — гордись,
Милейший граф, мой добрый тезка,
Что мы с тобою обнялись:
Не выпадет такого счастья
Салонному пустому льву,
Чтоб называл его я другом,
Вот как тебя сейчас зову!
К чему все это? Нет, не стану
Вести твоих достоинств счет…
Гордись хотя бы тем, что имя
Твое в стихах моих живет!

Колто, 7-10 ноября 1846 г.

Ночь звездная, ночь светло-голубая Перевод Б. Пастернака

В окне раскрытом блещет ночь без края,
Ночь звездная, ночь светло-голубая.
Безмерный мир простерся между ставен.
Мой ангел красотою звездам равен.
Ночь звездная и ангел мой — два дива,
Затмившие все, чем земля красива.
Красот я много видел средь скитаний,
Но ли одной не встретил несказанней.
Бледнеет тонкий серн луны и скоро
Зайдет за синий выступ косогора.
Как горя след забытый, незаметно
Совсем исчез он в дымке предрассветной.
Уже почти над головой Стожары,
Достигло пенье петухов разгара,
Проснулся день, и свежий ветер, вея,
Легко мне обдувает лоб и шею.
Пора бы растянуться на кровати
И от окна уйти. Но сон некстати.
Зачем мне спать? Какой мне сон приснится,
Который с жизнью наяву сравнится?

Колто, 7-10 ноября 1846 г.

В альбом барышне Р. Э Перевод Б. Пастернака

{33}

Весною выбеги на волю.
Послушай, как полно раздолье
Вечерним лепетом ручья,
Прохладой, нолем, ароматом
Цветов, угаснувшим закатом,
Луною, пеньем соловья!
Как звезды слушают с любовью
Его ночное славословье,
И сколько на земле добра!
Вбирай его в себя и слушай,
И, пропитав вселенной душу,
Беги домой, спи до утра, —
И пусть с тобою все случится,
Что в эту ночь тебе приснится.

Дебрецен, 15 ноября 1846 г.

Я домой вернулся… Перевод Л. Мартынова

{34}

Я домой вернулся, бросил
Посох странника… А лиру
В руки взял… Она молчала…
Вот и снова зазвучала,
Чтобы песню спел я миру.
Скорбные найду я струны,
Пальцы этих струн коснутся,
И от пальцев эти струны,
А от струпных звуков сердце —
Содрогнутся, разорвутся.
Был я всюду, видел много,
Но одно познал в печали:
Что страна теряет силы,
Что стоим мы у могилы,
Что мадьяры измельчали.
Вся законность наша — рынок,
Где и честь и полномочья —
Купишь все без исключенья
За чины, за угощенье…
Эй, отчизна, доброй ночи!
Не с высот падем мы в бездну,
Чтобы утонуть в пучине,
Как подстреленная птица…
Можем ли с высот свалиться,
Коль высот не знаем ныне?
Мы — как низменные черви
Посреди дорожной пыли!
Ведь достоинства людского
Не найдешь в нас никакого, —
Как червей нас и давили!
Горе сыновьям отчизны!
Горе тем, кто непослушны,
Кто свою отчизну любит
И не смотрит равнодушно,
Как страну родную губят.

Пешт, конец ноября 1846 г.

Куст задрожал… Перевод В. Левика

Куст задрожал оттого,
Что птичка задела листы.
Сердце дрожит оттого,
Что мне припомнилась ты,
Снова припомнилась ты —
Девочка с нежной душой,
Самый большой алмаз
В этой вселенной большой.
Полон до берегов
Наш многоводный Дунай,
Сердце мое любовью
Пенится через край.
Любишь ли ты меня?
Как я люблю тебя!
Сильней, чем отец твой и мать,
Могут любить тебя.
Прежде, — счастливое время! —
Прежде меня ты любила.
То было теплой весною,
Нынче зима наступила.
Если не любишь меня —
Благослови тебя бог!
Если ты любишь — стократно
Благослови тебя бог!

Пешт, конец ноября 1846 г.

Душа бессмертна Перевод Л. Мартынова

Что душа бессмертна — знаю!
Но не где-нибудь на небе,
А вот здесь, на этом свете,
По земле она блуждает.
Между прочим, вспоминаю:
Кассием я звался в Риме,
В Альпах был Вильгельмом Теллем
И Камиллом Демуленом
Был в Париже, — и возможно,
Здесь я тоже кем-то стану!

Пешт, конец ноября 1846 г.

Венгерская нация Перевод Б. Пастернака

Обойдите земли этой
Богом созданной планеты,
Не отыщете вы наций,
Что с венгерскою сравнятся.
Как с ней быть, что делать с нею?
Презирать ли, сожалея?
Край же, рассуждая строго,
Как букет на шляпе бога.
Дивный край, подобье сада,
Глазу и душе отрада.
А богатство! Ветру бросив
Океан своих колосьев,
Зыблется и золотится
Tia полях ее пшеница.
А сокровищ сколько щедрых
В рудниках и горных недрах!
То добро, что там таится,
И во сие вам не приснится.
Но народ средь нив богатых
Ходит сиротой в заплатах,
Терпит голод, униженье
И идет к уничтоженью.
Перлы мудрости бесплодно
Прячутся в душе народной,
Если же из тьмы дремучей
Их наверх выносит случай,
Никого они не тронут
И в грязи безвестно тонут.
Или горькая судьбина
Их уносит на чужбину
В глубь хранилищ заграничных
И трудов иноязычных.
И когда мы там свой гений
Открываем в изумленье,
Рады мы, что это чудо
Перешло туда отсюда.
Вот та гордость, смысл которой
Равен горькому позору,
И которой, как величьем,
Все мы в нос друг другу тычем.
Чем хотите тешьте сердце,
Но не гордостью венгерца.
Вот уже тысячелетье
Обжили мы земли эти.
И когда бы нас не стало,
По каким чертам анналы
Сохранят векам известье
О венгерцах в этом месте?
Что внесли мы за событья
В ход всемирного развитья?
Чем мы можем на странице
Летописи похвалиться?
Вот что скажут летописцы:
«Здесь селилось возле Тисы
Племя, сотни поколений,
В вечной трусости и лени».
Родина! На наше имя
Брось два-три луча, и ими
Вновь зажги под мутью ржавой
Чести блеск и доброй славы!

Пешт, декабрь 1846 г.

Одно меня тревожит… Перевод Л. Мартынова

{35}

Одно меня тревожит: неужели
Среди подушек я умру в постели;
Увяну тихо, как цветок, точимый
Какой-то тлёю, еле различимой;
Истаю, как свеча средь комнаты пустой…
Нет, господи, хочу кончины не такой!
Пусть буду я как дуб, а смерть — как молний пламя;
Пусть буря налетит и вывернет с корнями:
Пусть буду, как утес, низвергнут я с высот
Грозой, которая все в мире потрясет
От недр земных до небосвода!
Когда невольники-народы
Терпеть не пожелают боле
Постыдного ярма неволи
И выступят на поле брани
Под красным знаменем восстанья,
И гневом воспылают лица,
И на знаменах загорится
Святой девиз: «Свобода мировая!»;
Когда от края и до края
С востока к западу раздастся трубный глас
И при последнем издыханье тираны ринутся на нас, —
Пусть упаду тогда я,
Пусть хлынет кровь младая,
Из сердца моего пускай она польется!
И если с уст моих крик радости сорвется,
Пускай его поглотит канонада!
Я упаду! Жалеть меня не надо!
К победе завоеванной скача,
Меня растопчут копи сгоряча.
…Настанет день великих похорон, —
И мой найдется прах, и собран будет он
И унесен под траурное пенье
В сопровожденье траурных знамен
К могиле братской всех сынов народа,
Погибших за тебя, всемирная свобода!

Пешт, декабрь 1846 г.

Любовь и свобода… Перевод Л. Мартынова

{36}

Любовь и свобода —
Вот все, что мне надо!
Любовь ценою смерти я
Добыть готов,
За вольность я пожертвую
Тобой, любовь!

Пешт, 1 января 1847 г.

Мужчина, будь мужчиной… Перевод Л. Мартынова

Мужчина, будь мужчиной,
А куклой — никогда,
Которую швыряет
Судьба туда-сюда!
Отважных не пугает
Судьбы собачий лай, —
Так, значит, не сдавайся,
Навстречу ей шагай!
Мужчина, будь мужчиной!
Не любит слов герой.
Дела красноречивей
Всех Демосфенов! Строй,
Круши, ломай и смело
Гони врагов своих,
А сделав свое дело,
Исчезни, словно вихрь!
Мужчина, будь мужчиной!
Ты прав — так будь готов,
Отстаивая правду,
Пролить за это кровь!
И лучше сотню раз ты
От жизни откажись,
Чем от себя! В бесчестье
К чему тебе и жизнь!
Мужчина, будь мужчиной!
Ведь не мужчина тот,
Кто за богатства мира
Свободу отдает!
Презренны — кто за блага
Мирские продались!
«С котомкой, но на воле!» —
Пусть будет твой девиз.
Мужчина, будь мужчиной!
Отважен будь в борьбе.
И ни судьба, ни люди
Не повредят тебе!
Будь словно дуб, который,
Попав под ураган,
Хоть выворочен с корнем,
А не согнул свой стаи!

Пешт, январь 1847 г.

Кутякапаро Перевод Б. Пастернака

{37}

Бог весть где шинок затерян.
Ошибется каждый,
Кто здесь утолить намерен
Голод или жажду.
Пить захочешь на ночлеге —
Проклянешь с досады
Ноя, спасшего в ковчеге
Ветку винограда.
Длинный узкий стол в трактире
Поперек каморки
Так и рухнет, растопыря
Хилые подпорки.
Вдоль стола по стенке криво
Лавка протянулась,
Но не от гостей наплыва,
А от лет согнулась.
Тут же рядом край постели;
Свежесть одеяла
Никого еще доселе
Спать не побуждала.
Как у сгорбленной торговки,
У кирпичной печи
Трещины на облицовке
И вдавились плечи.
Сам корчмарь молчит, ни звука
Не издаст годами.
Рот дан чудаку, чтоб скуку
Выражать зевками.
Деметер угрюм и жалок,
А жена — на славу.
Меж былых провинциалок
Почиталась павой.
Но лишенья потрепали
Бедную корчмаршу,
Хоть пяти десятков краля,
И никак не старше.
Взбиты волосы растрепы,
Словно от погони,
И лицо страшней циклопа —
Пугало воронье.
Все ворчит, что власти строги,
Что буянов стаю
И воров с большой дороги
Истребили в крае.
В золотые дни разбоя
Был барыш солидный,
А теперь житье какое?
Пятака не видно.
Так идут дела в питейной
В полусне и дреме,
Чередой одноколейной
Во дворе и в доме.
Лишь одно окно в светлице,
Да и то разбито.
Календарною страницей
Скважина прикрыта.
Я был крошкой без штанишек
В день, когда на пасхе
Ливень смыл с корчмы излишек
Извести и краски.
Но, наверное в отплату
За ее пропажу,
На простенках чертенята
Выведены сажей.
Вместо вывески над зданьем
Обруч с тонкой жердью,
Словно висельник, качаньем
Говорит о смерти.
Сам корчмарь от прежней славы
Сохранил немного:
Заспанного волкодава
Дома у порога.
Какова корчмы картина,
Такова и местность.
Лишь холмы грядой пустынной
Бороздят окрестность.
На песчаных их вершинах,
Где лишь ветры косят,
Несколько кустов бузинных
Ягоды приносят.
Здесь колоколов далекий
Отзвук умирает.
Залетевшая сорока
В страхе улетает.
Даже солнце дышит грустью
И глядит унылей
На корчму и захолустье
Из-за тучи пыли.
В ста шагах от поворота
Статуя святого;
На плечо повесил кто-то
Ей мешок холщовый.
Это словно увещанье:
«Не мечтай о многом!
Не дождешься подаянья,
Проходи-ка с богом!»

Пешт, январь 1847 г.

Грустная ночь Перевод Л. Мартынова

Вот опять я бодрствую средь ночи —
Мысль баюкаю, уснуть она не хочет.
Что с отчизной будет, что — со мною?
Ведь и так сомнений много в жизни,
Что ж на плечи взял еще одно я?
Ты томишь меня, любовь к отчизне!
Видно — такова судьба поэта!
Ведь как будто в океане где-то
С бурями он борется все время,
А выходит на берег скиталец —
Вновь тревога: что же будет с теми,
Кто на кораблях еще остались?
Эх, отец, зачем послал учиться?
Лучше б мне за плугом волочиться!
Фея книг прелестна, но жестока:
Глянешь в книгу — фея схватит душу
И на звезды вознесет высоко,
И не спустит, а столкнет, обрушит!
Чем склоняться к этим самым книгам,
Глянь на солнце и ослепнешь мигом.
Ну, а книга, коль сидеть над нею,
Дальнозоркость сообщает оку:
Все на свете кажется крупнее
И милей… коль смотришь издалека.
Ах, остаться, ах, остаться мне бы
Земледельцем, как велело небо,
Не была бы вот такой тяжелой
Эта ночь, что бесконечно длится,
Сны да грезы с песнею веселой
Надо мной летали бы, как птицы!
Был бы пахарем иль стадо пас я,
Где-то в пуште я нашел бы счастье,
Шло бы с колокольчиками стадо,
Я в кусты залег бы, где прохлада…
Свищет флейта — вот и сердце радо,
Слушателей вовсе и не надо!
В воскресенье можно нарядиться,
Поджидает пастуха девица;
Хороша она, трудолюбива
И свежа, как веточка весною,
С ней проводит день пастух счастливо, —
Вот и верит в счастье мировое!

Пешт, январь 1847 г.

Дворец и хижина Перевод Л. Мартынова

О замок, чем гордишься ты?
Ты чванен, как владелец твой,
Который всю свою ничтожность
Скрыл под алмазной мишурой.
А если мишуру срываем мы
С кафтана, с шляпы, с голенищ, —
Воистину неузнаваемый
Стоит владетель, духом нищ.
А как возвысился ничтожный?
Как раздобыл он силу, власть?
О, так же, как и ястреб птичку,
Чьей кровью он напьется всласть.
Мчит ястреб, горлинку преследуя,
А где-то в гнездышке птенец
Ждет мать свою, еще не ведая,
Что ей пришел уже конец!
Дворец! Все то, чем ты богат,
Разбоем приобретено.
Но не гордись богатством этим, —
Дни сочтены твои давно!
Надеюсь, что увижу скоро я
Твои руины, исполин,
А также черепа, которые
Покоятся среди руин.
А ты поблизости дворца,
О хижина, бедна ты столь,
Что прячешься среди деревьев
От скромности. Но ты позволь,
Непритязательная хижина,
Войти в тебя. Ведь наконец
Под этим кровом и увижу я
Пыланье трепетных сердец.
Свят небогатый сей очаг!
Я преступил через порог.
Не под соломенным ли кровом
Порой рождается пророк?
Спаситель вышел в мир из хижины,
Из хижин вышли мудрецы,
И все ж забиты и обижены
Вы, хижин скромные жильцы!
Не бойся, бедный, добрый люд!
Все ближе он, счастливый час.
Страдали встарь вы, бьетесь нынче,
Зато грядущее — для вас!
Да! Преклоню свои колени я,
Вошедши в скромное жилье.
О, дайте мне благословение,
А я вам подарю — свое!

Пешт, январь 1847 г.

Песня собак Перевод Н. Тихонова

Воет вихорь зимний
В облачные дали,
Близнецы метелей —
Дождь со снегом валят.
Нет забот нам — угол
В кухне есть согретый,
Господин наш добрый
Дал нам место это.
О еде забот нет, —
Ест хозяин сладко,
На столе хозяйском
Есть всегда остатки.
Плеть — вот это правда —
Свистнет — так поплачешь!
Но хоть свистнет больно —
Кость крепка собачья.
Господин, смягчившись,
Подзовет поближе,
Господина ноги
Мы в восторге лижем!

Пешт, январь 1847 г.

Песня волков Перевод Н. Тихонова

Воет вихорь зимний
В облачные дали,
Близнецы метелей —
Дождь со снегом валят.
Горькая пустыня —
В ней нам век кружиться,
В ней куста нет даже,
Где б нам приютиться.
Здесь свирепый холод,
Голод в брюхе жадный, —
Эти два тирана
Мучат беспощадно.
Есть еще и третий:
Ружья с сильным боем.
Белый снег мы кровью
Нашей красной моем.
Хоть прострелен бок наш,
Мерзнем днем голодным,
Пусть в нужде мы вечной,
Но зато свободны!

Пешт, январь 1847 г.

Поэтам XIX века Перевод В. Левика

Не для пустой забавы ной
В угоду суетному миру!
Готовься к подвигу, поэт,
Когда берешь святую лиру.
И если хочешь воспевать
Свою лишь радость и страданья,
Не оскверняй заветных струн, —
Нужны ль тогда твои созданья?
В пустыне знойной страждем мы,
Как Моисей с его народом, —
За божьим огненным столпом
Он шел по землям и по водам.
А ныне огненным столпом
Поэт людей ведет в пустыне.
Господь поэту повелел
Вести их к новой Палестине.
Иди же, если ты поэт,
С народом сквозь огонь и воду!
Проклятье всем, кто, кинув стяг,
Изменит своему народу!
Проклятье всем, кто отстает!
Проклятье трусости и лени,
И тем, кто, бросив свой народ,
Ушел искать прохладной тени!
Пророки лживые твердят,
Что мы пришли в предел желанный,
Что здесь окончен долгий путь
И мы — в земле обетованной.
Ложь! Говорю вам: это ложь!
Не миллионы ль страждут ныне
И терпят голод, жажду, зной,
Скитаясь в огненной пустыне?
Когда любой сумеет брать
От счастья полными горстями,
Когда за стол закона все
Придут почетными гостями
И солнце мысли, воссияв,
Над каждым домом загорится,
Мы скажем: вот он, Ханаан,
Пришла пора остановиться!
Но до прихода новых дней
Не будет нам успокоенья.
Быть может, не оплатит жизнь
Нам эти битвы и боренья,
Но смерти кроткий поцелуй
Смежит нам взор, и благосклонно
Она на ложе из цветов
Опустит нас в земное лоно.

Пешт, январь 1847 г

Иди сюда! Перевод Л. Мартынова

Иди сюда! Давай-ка потолкуем!
Авось меня подаришь поцелуем,
А то — двумя! Чего уж там скупиться?
Вдруг поцелуй да в грошик превратится!
Иди сюда! Сказал тебе — иди же!
Ведь я насквозь тебя, голубка, вижу.
Не лицемерь! Не надо притворяться,
Ведь все я знаю! Любишь целоваться!
Что? Ты не знаешь в поцелуях толка?
Я научу! Узнать в них толк недолго,
Я растолкую, как за дело взяться, —
Ведь с детских лет я мастер целоваться!
Да! С детства был я мастер целоваться,
Любил я за девчонками гоняться.
Девчонки в школе, я — вблизи, на страже,
Как выйдут — расцелую их тотчас же!
Так дай же алый ротик! Сделай милость,
Ты видишь? Мать твоя в сарае скрылась.
Пусть ищет яйца! Будет час копаться!
Успеем досыта нацеловаться!

Пешт, январь 1847 г.


Пешт со стороны Буды.

Литография Зандмана по рис. Рудольфа Альта. Середина XIX в.

Яношу Араню Перевод Н. Чуковского

{38}

«Толди» написавшему — душу шлю свою.
Как тебя я обнял бы, как пожал бы руку!..
Друг поэт, поэму я читал твою,
Каждому внимая с наслажденьем звуку.
Если же душой моей обожжешься ты, —
Сам ее зажег ты, сам виновен в этом.
И откуда взял ты столько красоты,
Что в твоей поэме блещет щедрым светом?
Кто ты, появившийся сразу, как вулкан,
Вставший неожиданно как со дна морского?
Всем другим от лавров только листик дан,
А тебе по праву — весь венок лавровый.
И кому обязан ты этим мастерством?
Был учитель? В школе ты учился годы?
Ни при чем учитель, школа ни при чем, —
Вижу, ты учился у самой природы.
Песнь твоя простая — как колокол степной,
Колокол, пленивший сердце чистотою.
Он звучит над степью, надо всей страной,
Не тревожим шумной суетой мирскою.
Только тот народный подлинный поэт,
Кто народ небесной насыщает манной.
Ведь народ не часто видит солнца свет
Сквозь густые тучи, сквозь покров туманный.
И никто бедняге труд не облегчит.
Значит, нам, поэтам, петь народу надо.
Пусть же утешеньем наша песнь звучит,
Пусть на ложе жестком будут сны усладой.
Вот о чем я думал, встретившись с тобой
На горе поэзии гордой, величавой.
То, что было начато не бесславно мной,
Дорогой товарищ, продолжай со славой.

Пешт, февраль 1847 г.

Венгерец я! Перевод В. Левика

Венгерец я! На свете нет страны,
Что с Венгрией возлюбленной сравнится.
Природой все богатства ей даны,
В ней целый мир, прекрасный мир таится.
Все есть у нас: громады снежных гор,
Что из-за туч глядят на Каспий дальный,
Степей ковыльных ветровой простор,
Бескрайный, бесконечный, безначальный.
Венгерец я! Мне дан суровый нрав, —
Так на басах сурова наша скрипка.
Забыл я смех, от горьких дней устав,
И на губах — лишь редкий гость улыбка.
В веселый час я горько слезы лью,
Не веря в улыбнувшееся счастье,
Но смехом я скрываю скорбь мою,
Мне ненавистны жалость и участье.
Венгерец я! За морем прошлых дней
Я, гордый, вижу скалы вековые —
Деянья славной родины моей,
Твои победы, Венгрия, былые.
Европу сотрясала наша речь,
Мы были не последними на свете.
Дрожали все, узнав венгерский меч,
Как молнией напуганные дети.
Венгерец я! Но что моя страна!
Лишь жалкий призрак славного былого!
На свет боится выглянуть она: "
Покажется — и исчезает снова.
Мы ходим все, пригнувшись до земли,
Мы прячемся, боясь чужого взора,
И нас родные братья облекли
В одежды униженья и позора.
Венгерец я! Но стыд лицо мне жжет,
Венгерцем быть мне тягостно и стыдно!
Для всех блистает солнцем небосвод,
И лишь у нас еще зари не видно.
Но я не изменю стране родной,
Хотя бы мир взамен мне обещали!
Всю душу — ей! Все силы — ей одной,
Сто тысяч раз любимой в дни печали.

Пешт, февраль 1847 г.

Жизнь горька, сладка любовь Перевод Н. Чуковского

Я всегда хочу добра другим,
Но всегда обижен и гоним.
Одеяло рвут на мне, в подушку
Мне шипы суют, срывая злость,
А потом хохочут и с издевкой
Спрашивают, хорошо ль спалось.
Жизнь горька, лишь ты, любовь, сладка,
Капни, подсласти питье слегка.
Сердце — лира; и, по ней скача,
Горе струны треплет сгоряча,
И нестройно громыхает лира,
Как набат, ревущий на ветру,
Редко входят два-три чистых звука
В ту шальную, дикую игру.
Жизнь горька, лишь ты, любовь, сладка,
Капни, подсласти питье слегка.
Знаю я, что только ты, любовь,
Душу треснувшую склеишь вновь.
Ты как дуб; отчаянья потоки
Этот дуб ветвистый не зальют,
И мои изгнанницы-надежды
На его ветвях найдут приют.
Жизнь горька, лишь ты, любовь, сладка,
Капни, подсласти питье слегка.
Я — как солнце осени. Любя,
Девушка, смотрю я на тебя.
Нет во мне былой весенней силы,
Но едва я на тебя взгляну,
Как твой милый, твой прелестный облик
Мне напоминает про весну.
Жизнь горька, лишь ты, любовь, сладка,
Капни, подсласти питье слегка.

Пешт, февраль 1847 г.

Тиса Перевод В. Левика

{39}

Пал на землю сумрак пеленой,
Тихо плещет Тиса предо мной.
Резвый Тур, что к матери ребенок,
К ней стремится, говорлив и звонок.
Средь размытых берегов река
Катится, прозрачна, широка,
Не сломает солнца луч волною,
Не рассеет пеной кружевною.
И лучи на рдяной глади вод
Завели, как феи, хоровод,
И звенят невидимые хоры,
И бряцают крохотные шпоры.
И ковром по самый край земли
Золотые травы залегли.
А поля просторны и широки,
И на них снопы — что в книге строки.
Дальше, величавый и немой,
Дремлет лес, внизу окутан тьмой,
Только кроны от зари багровы,
Будто кровь струится из дубровы.
С берега склонились над водой
Ивы да орешник молодой,
А в просвете рдеет сквозь верхушки
Тусклый шпиль в далекой деревушке.
Словно память о златых часах,
Плыли тучки, рдея в небесах.
Сквозь туман мечтательные взоры
Мне кидали Мармароша горы.
Все молчало. Замерла вода,
Лишь свистела птица иногда.
Как комар, вдали, не уставая,
Мельница жужжала луговая.
К берегу напротив из села
Девушка с кувшином подошла,
На меня взглянула, наклонилась,
Зачерпнула, быстро удалилась.
Я молчал, не двигаясь во мгле,
Будто вдруг прикованный к земле,
Заглядясь в темнеющие воды,
Опьяненный красотой природы.
О природа, с языком твоим
Наш язык могучий несравним,
Ты молчишь, но речи бессловесной
Внемлет слух, как музыке чудесной.
Я добрался к ночи в хутора,
Ужинал плодами у костра,
Ярким жаром ветви трепетали,
Долго мы с друзьями толковали.
«Но скажите, — молвил я друзьям, —
Чем же Тиса досадила вам,
Почему всегда она в ответе?
Ведь покорней нет реки на свете».
Через три или четыре дня
Поднял на заре набат меня,
Крик: «Снесло! Прорвало! Горе, горе!»
Глянув в окна, я увидел — море.
Тиса будто цепи сорвала,
Всю плотину в щепки разнесла,
Разлилась, не ведая предела,
Проглотить весь мир она хотела.

Пешт, февраль 1847 г.

Тучи Перевод Н. Чуковского

Ах, был бы я птицей летучей,
Я в тучах бы вечно летал,
А был бы художником, тучи,
Одни только тучи писал.
Люблю их. Слежу в ожиданье
За ними и шлю им привет.
Пройдут, я скажу: «До свиданья», —
И долго смотрю им вослед.
Плывут по дороге небесной
Мои дорогие друзья,
Меня они знают, известна
Им каждая дума моя.
Нередко я видел когда-то,
Как плыли они на закат
И спали в объятьях заката,
Как дети невинные спят.
Я видел их в гневе. Могучи,
Нависнув стеной грозовой,
Как дерзкие воины, тучи
Ветра вызывали на бой.
Я видел: забрызганный кровью,
Встал месяц, как мальчик больной,
И тучи сошлись к изголовью —
Сестер перепуганных рой.
Я все повидал их обличья
И всех полюбил их давно,
Их нежность, и скорбь, и величье
Навеки мне милы равно.
За что ж я поток их суровый
Принять в свою душу готов?
За то, что всегда они новы
И стары во веки веков.
За то, что на странниц летучих
Похожи порою глаза:
В глазах у меня, как и в тучах,
И молния есть и слеза.

Пешт, февраль 1847 г.

Венгерским юношам Перевод Л. Мартынова

Где цветов не видно, там плодов не будет.
Не цветы вы разве, молодые люди?
Горе, горе саду…
Это для отчизны наказанье божье,
Что с такой бесцветной, серой молодежью
Нянчиться ей надо!
Я сольюсь душою с тучей грозовою,
Пролечу я низко над родной страною, —
Тихо… Тьма настала.
Если б эта туча молнии метала,
Многих бы венгерских юношей не стало,
Многих бы не стало,
Ибо права жизни вы не заслужили…
Ваши предки — звезды, вы же, вроде пыли,
Сеетесь сквозь сито.
И не дай создатель, чтоб страна родная
Вас к себе на помощь позвала! Я знаю —
Вы ей не защита!
Сердце — нараспашку. Вечно настежь дверцы!
Широко раскрыли вы чертоги сердца
Для гуляк беспечных,
Чтоб кому угодно место доставалось,
А патриотизму места не осталось
В залах бесконечных.
Лишь порой найдется уголок единый,
Где любовь к отчизне виснет паутиной
Вдалеке от свету.
Но корысть не дремлет: «Что за грязь, смотрите!»
Вот и эти рвете тоненькие нити
По ее совету!
До чего ж вы слабы! Настоящей славе
Предпочли вы ныне жалкого тщеславья
Пламень преходящий.
Ведь сиянью солнца, пламенному свету
Предпочли вы тусклой лампочки вот этой
Язычок коптящий!
О любовь к отчизне, ты, любовь святая,
Как тебя прославить! Право, я не знаю,
Где перо такое,
Где мне взять такого пламенного жара,
Чтобы мог я снова каждого мадьяра
Превратить в героя!
О язычники! Рабы! Вас жду давно я:
Обмакну я в сердце лезвие стальное.
И своею кровью
Окроплю вас щедро. Эта кровь, быть может,
Истинную правду вам познать поможет.
Окрещу вас вновь я!

Пешт, февраль 1847 г.

Ветер Перевод М. Замаховской

Сегодня ветерком, чуть слышным, легким, нежным,
На крыльях я лечу в зеленые поля.
Бутонам скромным я шепчу и напеваю:
«Пора проснуться вам, уже цветет земля.
Я буду вас любить, я буду вам защитой,
Раскройте лепестки, о девушки весны!»
И целомудренно с них падают покровы,
И я на их груди, забывшись, вижу сны.
Но завтра, вновь рожден, я грозным вихрем стану.
И в страхе куст согнется предо мной.
Дыханьем яростным, как острой саблей, срежу
Поблекшую листву, рожденную весной.
Коварно я шепну цветам, дрожащим в страхе:
«О легковерные, пора увянуть вам!»
И к осени на грудь они головки склонят,
Я ж злобно рассмеюсь, взлетая к облакам.
Сегодня кроток я. Подобно светлой речке,
По воздуху плыву я в тишине немой.
Лишь пчелка чувствует мое прикосновенье,
Когда, усталая, летит с полей домой.
Она изнемогла под непосильной ношей,
Той ношей сладкою, что превратится в мед.
И бережно беру пчелу в свои ладони
И облегчаю ей медлительный полет.
Но завтра поутру ревущим ураганом
На диком жеребце промчусь я по волнам
И, гневно океан схватив за чуб зеленый,
Ему, как шалуну учитель, взбучку дам.
Над морем пролечу и, если встречу судно,
Я вырву паруса, залью его волной
И мачтой напишу на закипевшей иене,
Что в гавани ему не отдыхать родной!

Пешт, февраль 1847 г.

От имени народа Перевод Л. Мартынова

{40}

Народ пока что просит… просит вас!
Но страшен он, восставший на борьбу.
Тогда народ не просит, а берет!
Вы Дёрдя Дожи{41} помните судьбу?
Его сожгли на раскаленном троне,
Но дух живет. Огонь огня не тронет!
И берегитесь пламень тот тревожить —
Он всех вас может уничтожить!
Когда-то только есть хотел народ,
Тогда он был почти как дикий зверь,
Но вот очеловечился народ…
Так как же быть без прав ему теперь?
Права ему людские! Уничтожим
Клеймо бесправья на созданье божьем!
А тем, кто ныне за порядок старый,
Не избежать господней кары!
Кто вы такие, чтоб иметь права,
Которых не имеет весь народ?
Отцы добыли родину для вас!
Не на нее ль народный льется пот?
Вы говорите: золотые копи!
Но что ж молчите вы о рудокопе,
Что роет землю и дробит породу?
Ведь это же — рука народа!
«Отчизна — наша, наши и права!» —
Вы гордо заявляете сейчас,
А что с отчизной будет в грозный час,
Когда враги набросятся на вас?
Но разве можно спрашивать?.. Простите!
Геройство ваше, дёрские событья
Забыл!{42} Пора бы памятник поставить,
Чтоб Дёр, позор и бегство славить!
Права народу! Дайте их скорей,
Во имя мира, если мир вам мил!
Поймите: рухнет родина моя,
Как без подпор, без новых, свежих сил!
Сорвали конституции вы розу,
А все шипы швырнули вы народу.
Хоть лепесток народу подарите,
А… часть шипов себе возьмите!
Народ пока что просит… Скоро вы
Узнаете, как страшен он в борьбе!
Восстав, не просит, а хватает он!
О Дёрдя Дожи вспомните судьбе:
Его сожгли на раскаленном троне.
Но дух живет. Огонь огня не тронет!
И берегитесь пламень тот тревожить —
Он всех вас может уничтожить!

Пешт, март 1847 г.

Лишь война… Перевод Н. Тихонова

{43}

Лишь война была мечтою
Лучшей в моей жизни,
Та война, где за свободу
Сердце кровью брызнет.
Есть одна святая в мире —
Лишь пред ней с любовью
Нам клинками рыть могилы,
Истекать нам кровью.
Имя той святой — свобода!
Все безумцы были
Те, кто слепо за другое
Жизни положили!
Мир, мир, мир, но не тирана
Прихотью надменной, —
Мир, добытый лишь свободы
Силою священной.
А когда на свете будет
Мир всеобщий, дружный,
Вот тогда на дно морское
Мы швырнем оружье!
Но до той поры — к оружью!
Будем храбро биться,
Хоть до светопреставленья
Та война продлится.

Пешт, март 1847 г.

Чем любовь была мне? Перевод Б. Пастернака

Сердце не из камня.
Чем любовь была мне?
Полным слез водоворотом,
Легкой лодкой, утлым ботом.
Грусть стояла у кормила,
В парусах разлука ныла.
Сердце не из камня.
Чем любовь была мне?
Темным лесом, страшной чащей,
Полной нечисти рычащей,
Воем волчьих стай заблудших,
Шорохом мышей летучих.
Сердце не из камня.
Чем любовь была мне?
Глупой мальчика забавой,
Ловлей бабочки вертлявой.
Он — к цветку, она с купавы,
Он за ней — и бух в канаву!
Сердце не из камня.
Чем любовь была мне?
Палачом моих мечтаний,
Увозящим на рыдване
Бедный труп мой с эшафота
За тюремные ворота.
Сердце не из камня.
Чем любовь была мне:
Щелкающим реполовом
На гнезде в кусте терновом.
Разорит гроза жилище, —
Он другое вьет, почище.

Пешт, март 1847 г.

Скинь, пастух, овчину… Перевод Б. Пастернака

Скинь, пастух, овчину, леший!
Воробьев пугать повешу.
Видишь, налегке, без шубы,
Как реке-резвушке любо!
Разлилась и всею грудью
Жмется к мельничной запруде,
Потому что в эту белость
Сверху небо загляделось.
Где синичек пересуды?
Соловьи взялись откуда?
Где да что — мне горя мало, —
Пели б в роще, как бывало.
Первый лист, как пух бесперый,
На орехе у забора.
Будут крылья — от желанной
Улететь не смей с поляны.
Эй, куда, куда, знакомка?
К лавочнику за тесемкой, —
Вон бери их, даровые
Ленты — версты луговые.

Пешт, март 1847 г.

Света! Перевод Л. Мартынова

И в шахте
Все же лампочки сияют;
И ночь темна,
Но звезды в ней горят;
В людской груди
Нет ни звезды, ни лампы —
Там ни единый лучик не горит!
Ты, жалкий ум,
Себя провозгласивший
Яснейшим светочем!
Уж если это — так,
Ты озари, хотя б на шаг единый,
Нас окружающую темноту!
Я не прошу тебя,
Чтоб освещал ты
Иного мира замогильный мрак,
Не спрашиваю — кем я буду дальше,
Скажи мне только: что я есть сейчас
И для чего я существую?
Живет ли человек лишь себялюбьем,
Сам по себе является он миром,
Иль, может быть, он лишь одно звено
В цепи, что человечеством зовется?
И жить ли нам для радостей своих
Иль плакать вместе с миром скорбным?
И подсчитаем — сколько было тех,
Кто кровь сосали из чужих сердец
И кары никакой не понесли,
И сколько было тех, что проливали
За счастье ближних кровь своих сердец
И все-таки остались без награды?
Но — все равно! Кто жертвует собой,
Тот жертвует не в чаянье награды,
А чтоб своим товарищам помочь.
Поможет ли? Вот в чем вопрос вопросов,
Лишь в этом, а не в «быть или не быть?».
Поможет миру тот, кто ради мира
Собою жертвует?
Придет ли этот день,
Который добрые стараются приблизить,
А злые —
Хотят, чтоб этот день и не пришел!
Дождемся ли всеобщего мы счастья,
И что такое счастье наконец?
Ведь всяк в своем находит это счастье,
Иль не нашел его еще никто?
Быть может,
То, что мы считаем счастьем —
Мильоны интересов, —
Это
Лишь масса лучиков отдельных
Светила нового, которое еще —
За горизонтом, но взойдет однажды!
О, если б это вправду было так,
И мир имел бы цель,
И к этой цели
Шел — и дошел бы рано или поздно!
Но, может быть, цветет и отцветает,
Как дерево, вот этот самый мир?
Иль он волна, которая встает
И рушится,
Иль, может быть, он — камень,
Который, брошен, наземь упадет?
Иль мир как путник, что взошел на гору,
Достиг вершины,
Снова вниз бредет.
Вверх-вниз, вверх-вниз! Все это длится вечно.
Как страшно!
Тот, кто это не постиг,
Еще не знает, что такое холод,
Он никогда еще не леденел
От этой мысли леденисто-скользкой,
Которая сосулькою ползет
Нам по груди, и сдавливает горло,
И душит нас… Ведь даже и змея
В сравнении с такой ужасной мыслью
Покажется нам солнечным лучом!

Пешт, март 1847 г.

Солдатская жизнь Перевод Л. Мартынова

Ну-ка, сброшу лапти эти!
Не страшны мне палки, плети!
Сапоги надеть хочу я,
Саблю острую схвачу я…
Слышишь музыки раскаты?
Завербуемся в солдаты! Ха-ха-ха!
Правильно! Умен весьма ты,
Что решил идти в солдаты,
Жизнь солдата золотая!
Уж поверь мне. Я-то знаю!
Слышишь музыки раскаты?
Поступай, дружок, в солдаты! Ха-ха-ха!
Верь: солдату бед не ведать —
Есть что выпить, пообедать.
Как не быть? Ведь за пять дней
Два крайцара, горсть грошей!
Слышишь музыки раскаты?
Поступай, дружок, в солдаты! Ха-ха-ха!
В караул ходить не часто:
Сходишь раз в три дня и — баста!
Зябнешь? Дунь на пятерню —
Не захочешь и к огню!
Слышишь музыки раскаты?
Поступай, дружок, в солдаты! Ха-ха-ха!
Не бери ты щетки в руки,
Чтоб себе почистить брюки, —
Выбьет пыль из них капрал
Так, чтоб зад твой засверкал!
Слышишь музыки раскаты?
Поступай, дружок, в солдаты! Ха-ха-ха!
А любовь-то? А заботы?
Убежать охота? Что ты!
Цап! Назад ведут сквозь строй, —
Хочешь — падай, хочешь — стой!
Слышишь музыки раскаты?
Поступай, дружок, в солдаты! Ха-ха-ха!
А отслужишь, отпускную
До того дадут большую,
Чтоб под ней бы ты и спал
Вместо всяких одеял!
Слышишь музыки раскаты?
Поступай, дружок, в солдаты! Ха-ха-ха!

Пешт, март 1847 г.

Любовь Перевод Л. Мартынова

{44}

В лодочку воображенья
Сядьте, милые мои,
Весело переплывайте
Озеро моей любви!
Всем, кого любил когда-то
И кого сейчас люблю,
Эту самую ладью
Моего воображенья
Я сегодня подаю.
Вот они, явились толпы
Женщин, девушек прелестных!
Вижу хорошо знакомых
И почти что неизвестных.
Верно! Их любил я тоже,
И они душой владели,
И нельзя мне отрекаться,
Ибо начал я влюбляться
Чуть не с самой колыбели!
Вот оно что значит мудрость!
Было ясно мне, дитяти,
То, о чем иные старцы
Не имеют и понятья:
Знал я, что лучи живые
Посылает только солнце,
Но оно горит не в небе,
А пылает в нашем сердце,
И «любовь» оно зовется!
Эй, искатели сокровищ,
Бросьте! Уверяю вас:
Больше всех алмазов мира
Стоит пара чудных глаз.
И напрасно, честолюбцы,
Вы, в стремленье быть известней,
Проливать готовы кровь!
Роза юная прелестней
Целых лавровых лесов!
Пусть скупец считает злато!
Я бы лишь одно хранил:
Поцелуи, что когда-то
От любимых получил,
Пусть одними лишь цветами
Мне судьба украсит шляпу,
Больших лавров не ищу!
Даже те, что я имею,
Если надо — возвращу!

Секеш-Фейервар, март 1847 г.

Суд Перевод Л. Мартынова

{45}

Я дочитал до конца летопись рода людского…
Что же такое — она, наша история? Кровь
Так и сочится из скал, скрытых в тумане былого,
И до сегодняшних дней льется сильней и сильней.
Не иссякает поток. И не мечтай ты об этом:
Крови реке суждено в море кровавое впасть.
Близятся страшные дни, дни катастроф небывалых,
Нынешний мир я сравню с той гробовой тишиной,
Что наступает на миг после сверкания молний,
Прежде чем с мрачных небес грянет удар громовой.
Вижу завесу твою, глубокотайное Завтра!
Факел предвиденья взяв, я при волшебном огне
Вижу, что скрыто за той непроницаемой тканью.
Одновременно меня ужас и радость берут.
Страх побежден навсегда. С радостью неудержимой
Вижу я бога войны. Вновь он доспехи надел,
Меч он сжимает в руке, и на коня он садится,
Мчится по миру всему, и на решительный бой
Он собирает людей… Знаю: возникнут два стана.
Будто бы нации две — нация добрых и злых.
Будут бороться они. Тот, кто терпел пораженья, —
Добрый, — тогда победит, он победит наконец!
Эта победа его в море кровавом потонет,
Но — все равно! Этот суд и обещал нам господь
Через пророков своих… А вслед за судилищем этим
Станет вся жизнь на земле вечным блаженством полна.
Ради блаженства тогда в небо лететь не придется,
Ибо на землю сюда к нам низойдут небеса!

Пешт, апрель 1847 г.

Первая клятва Перевод Л. Мартынова

{46}

Я был еще ребенком, мальчуганом,
Пятнадцать лет мне было. Я учился.
Училище влачил я как оковы,
Чей звон меня томил с утра до ночи
И даже пробуждал меня от сна.
Как я мечтал стряхнуть оковы эти!
Любой ценой мечтал я их стряхнуть!
Уж и тогда любил тебя я с той же
Необычайной, пламенною страстью,
Как и теперь, священная Свобода!
И размышлял я: «Как сорвать оковы?»
Приехали актеры. Я решил
К бродячей труппе присоединиться,
Уехать с ней. Пусть спутниками будут
Скорбь матери, проклятия отца,
Пусть что угодно, только б стать свободным
И независимость завоевать!
И я ушел бы с трупной, но проведал
Учитель про мятежное желанье,
И он поймал меня перед побегом,
И посадил тотчас же под замок.
И был я пленником, покуда труппа
Не убралась от города подальше.
Мольбы, рыданья — все напрасно было,
И было больно уж не потому,
Что стать актером я лишился счастья,
А потому, что силою меня
Заставили остаться! Принужденье
Жгло душу мне. И пламень тот не гас,
А разгорался, как огонь бенгальский,
И первую я клятву произнес.
В моей тюрьме великую, святую
Провозгласил я клятву, что одно
Отныне будет главной целью жизни:
Борьба с насилием и с принужденьем!
Я чту поныне клятвы этой святость.
И пусть карает всемогущий бог
Меня на этом свете и за гробом,
Коль эту клятву я дерзну забыть!

Пешт, апрель 1847 г.

О терпении Перевод Л. Мартынова

Терпение, ты добродетель
Ослов и ласковых ягнят!
Тебе мне выучиться, что ли?
А впрочем, провались ты в ад!
Коль шляешься ты, словно нищий
И там и тут, в дома стучась,
Так у моих дверей не клянчи,
А уходи-ка лучше с глаз!
И если мир ты завоюешь,
Так все ж триумфа своего
Победно высечь не надейся
На камне сердца моего!
Терпение, ты та мякина,
Которую — сказать смешно! —
Подсунули тупому миру
Обманщики, сожрав зерно!
Ты — как кастрюлька, из которой
Сметану выжрал хищный кот.
И вот дуреха-повариха
Стоит теперь, разинув рот!
Терпение… Не знаю, кто ты,
Но, ненавистное, прочь с глаз!
Ведь где б тебе ни появиться,
Там счастье кончится тотчас!
Земля могла бы быть счастливой»
Коль не было б тебя на ней,
А чем ты больше процветаешь,
Тем мы несчастней и бедней.
Прочь уходи, проклятье жизни!
Немедля возвращайся в ад!
Кто выплюнул тебя на землю,
Пускай сглотнет тебя назад.

Пешт, апрель 1847 г.

Герои в дерюге Перевод Л. Мартынова

И я бы мог стихотворенья,
Позолотив, посеребрив,
Рядить в цветное оперенье
Красивых слов и звонких рифм.
Нет! Стих мой не субтильный франтик,
И вовсе не стремится он,
Душист, кудряв, в перчатках бальных,
Ища забав, вбежать в салон.
Клинки не блещут, смолкли пушки,
Сном ржавым спят сейчас они,
Но бой идет. Не штык, не пушка —
Идеи бьются в наши дни,
И я участвую в сраженье.
Я — командир, а мой отряд —
Мои стихи: в них что ни рифма
И что ни слово, то — солдат!
Пускай в дерюге, а герои, —
Они дерутся до конца!
Ведь не мундиры, а отвага
Есть украшение бойца.
Меня переживет ли песня —
Такой вопрос не задаю,
Но знаю — иногда солдату
Бывает нужно пасть в бою.
Да будут святы эти книги!
Пусть это — кладбище идей,
Но кладбище, где спят герои,
За счастье павшие людей!

Пешт, апрель 1847 г.

Зельд Марци Перевод Н. Тихонова

{47}

Четыре флигеля без крыши в этом зданье,
И «виселица» — зданию названье:
Здесь с карканьем лишь воронью метаться, —
Где молодец был, равный Зельду Марци?
Во рту коня гнедого сталь литая,
Конь сталь грызет — летят лишь искры, тая.
На том коне Зельд Марци красовался
Клочком огня, что по ветру метался.
Где взял рубашку и штаны такие,
Что в скачке раздуваются, лихие?
То полотно — работа баб пригожих
За красный рот, за поцелуй хороший.
Все без ума от парня девки были:
Когда б меня, как Марци, так любили!
Куда б ни шел он, словно в церкви звоны, —
То звон сердец бесчисленных влюбленных.
На сапогах из кордована красных
Зачем же шпоры? Служит конь прекрасно.
Не для коня те шпоры, — в блеске глянца
Он к сапогам их привязал для танцев.
Он, не учася, родился танцором,
Танцуй, как он, — не будет то позором.
В корчме — он слышит — музыка играет,
Он, как мадьяр, не пляшет, а летает.
В лесах Баконьских он не знал досуга,
Где лишь воришки прятались с испуга
И, под кустом дрожа, как под рогожей,
Выскакивая, грабили прохожих.
Как Хортобадь, силен был Марци станом,
Как Хортобадь, король пустынь, — титаном,
Чтоб путник видел всей беды рожденье,
Он за сто метров шел с предупрежденьем.
И богачу приказывал он грозно:
«Отдай кошель, пока еще не поздно!»
И бедняку он говорил не строго:
«Вот мой кошель, иди спокойно с богом!»
О пушта, пушта, пушта Федьвернеки!
Причиной ты, что Марци сгиб навеки.
Без крыши зданье стало ложем тесным.
Вороний гомон — похоронной песне!..

Пешт, апрель 1847 г.

Стоит мне… Перевод Б. Пастернака

{48}

Стоит мне о милой замечтаться,
Как в цветы все мысли обратятся.
Из пристрастья к этим-то растеньям
Занят я весь день их разведеньем.
Солнце, заходя, исходит кровью.
Горы все лиловей и лиловей,
А любимая недостижимей
Даже этих гор в лиловом дыме.
Солнце ходит на закат с восхода.
Я б ходил не так по небосводу:
Я ходил бы с запада к востоку, —
К самой лучшей девушке далекой.
И вечерняя звезда сегодня
Льет свой свет щедрее и свободней,
И в наряде праздничном, пожалуй,
Оттого лишь, что тебя видала.
О, когда же я тебя увижу,
Сяду пред тобой, лицо приближу,
Загляну в глаза и их закрою,
Небо, небо ты мое седьмое!

Пешт, май 1847 г.

Огонь Перевод Л. Мартынова

Не хочу я гнить, как ива
На болотных кочках где-то,
А хочу сгореть от молний,
Словно дуб в разгаре лета.
Я огня хочу. Водою
Пусть лягушки насладятся
Да плохие виршеплеты,
Что для кваканья родятся.
Ты, огонь, моя стихия!
Мерзнуть мне пришлось немало.
Часто я страдал от стужи,
Но душа всегда пылала.
Девушка, ответь мне страстью
На порывы страсти жгучей!
Если ж холода напустишь,
Уходи отсюда лучше!
Эй, корчмарь, вина! Но если
Ты водой его разбавил,
Радуйся, что брошу чашу
На пол, а не в лоб твой, дьявол!
Пламя хмеля, пламя страсти —
Только так вот жить и можно,
И — еще забыл одно я! —
Жить без песен невозможно!
Пойте песню огневую!
Пусть он голоса лишится —
Тот певец, который пламя
Влить нам в души не стремится!
Не хочу я гнить, как ива
На болотных кочках где-то,
А хочу сгореть от молний,
Словно дуб в разгаре лета.

Пешт, май 1847 г.

Мое лучшее стихотворение Перевод Л. Мартынова

Я множество стихотворенье
Писал, но славу принесет
Мне стих, которым буду Вене
Однажды мстить за наш народ.
О! Слово «смерть» клинком горящим
Впишу я в тысячи сердец!
Вот это будет настоящим
Стихотвореньем наконец.

Эр-Михайфалва, май 1847 г.

Эрдёд, 17 мая 1847 года Перевод Н. Чуковского

{49}

Да, я вчера немало перенес.
Услышать многое вчера пришлось.
Обидчика я своего терплю
Лишь оттого, что дочь его люблю.
Скажи вот это кто-нибудь другой, —
Я отомстил бы, вызвал бы на бой,
И пал бы он на поле, запятнав
Своей багровой кровью зелень трав.
Пусть он меня бранил бы одного,
Но сердцу моему больней всего,
Что, понося меня и мне грубя,
Он оскорбляет также и тебя.
Тебе пришлось не мало пережить
За то, что ты посмела полюбить.
Ну, потерпи немного, мой дружок!
Прерву твои страданья, дай мне срок!
Лишь только станешь ты моей женой,
Еще одной счастливицы такой
Во всей вселенной больше не найдешь!
В рай позовут, — и то ты не пойдешь!

Эрдёд, 1847 г.

Пыль столбом Перевод В. Пастернака

Пыль столбом клубит, земля гудит, трясется,
Шалый конь с упавшим всадником несется,
Если бы упал седок, и горя б мало, —
В стремени одна нога его застряла.
Жеребец земли не слышит под собою,
А наездник оземь бьется головою.
Черными кудрями пыль метет густую,
Заливает кровью алой мостовую.
Я как этот всадник. Бешенство страданья
Тащит за собой меня, как на аркане.
Ослепленьем гнева я на землю сброшен.
Мозг мой вытек вон, и череп мой раскрошен.
Поделом! Была мрачней земного шара
Эта голова, рождавшая кошмары.
Ничего не зрело в голове отпетой.
В эту местность солнце не бросало света.
Я любил тебя, как сам господь, наверно,
Сделавший тебя прекрасною безмерно.
Верности звездой среди ночного мрака
Ты сияла в виде путевого знака.
А теперь туман закрыл твое сиянье.
Звездочка моя, как ты бледна в тумане!
Я твоей руки просил напрасно. Разом
Строгий твой отец ответил мне отказом.
Изгнан я от вас, как из ограды рая.
Только твой отец, — не ангел, дорогая.
Э, не унывай, лиха беда начало, —
Я добьюсь тебя во что бы то ни стало.
Унесу тебя, как солнце — пар росистый,
И как ветер — розы лепесток душистый.
Я и уношу тебя с собой в разлуку,
Словно лев стрелу, попавшую из лука.

Эрдёд, 18–20 мая 1847 г.

В руднике Перевод Л. Мартынова

{50}

Сажен на две тысячи, должно быть,
Я спустился.
В недрах этой вечной древней ночи
Мрак сгустился.
Лампы луч со страхом смотрит в очи
Этой вечной и суровой ночи,
Как глядит на ястреба голубка.
До цветов отсюда так далеко
И до света.
Вероятно, адские владенья
Близко где-то.
А быть может, я уж в преисподней,
Ибо он как дома, враг господний,
Всюду там, где золото родится.
Сатана, дух шахты, царь сокровищ,
За меня ты
Сколько дашь, коль сердце променяю
На дукаты?
Мы сторгуемся. Изволь явиться!
Нынче я решил к тебе спуститься, —
А другого раза не дождешься!
Звал напрасно! Дьявол, царь сокровищ,
Не услышал,
Из груди утесов каменистых
Он не вышел.
Что ж не вышел? Что ж он не явился?
Понял он, что я над ним глумился,
Что мое не продается сердце!
Нет, мое не продается сердце —
Не торгуйся, брось трудиться!
Сердце то в сокровищнице сильных
Не вместится,
А раздам я сердце по дорогам
Да по бедным хижинам убогим —
Просто так его раздам я, даром!

Надь-Баня, 25 мая 1847 г.

Наконец назвать моею… Перевод Н. Чуковского

{51}

Наконец назвать моею
Юлишку я нынче мог.
Да, моя, и пусть об этом
Знают люди, знает бог!
У меня сегодня радость,
Но и грусть со мной моя.
Плакать мне или смеяться —
До сих пор не знаю я.
Неужели я тот самый,
Кто так мучился, страдал,
У кого давно на сердце
Груз отчаянья лежал?
Неужели я тот самый,
Тот счастливый человек,
Кто теперь, конечно, будет
Всех счастливее вовек?
Пусть листва скорей желтеет,
Отцветают розы пусть,
Осень станет мне весною —
Я ведь осенью женюсь…
Но в грядущее не смею
Я взглянуть — оно горит
Ярким пламенем, как солнце,
И глаза мои слепит.
Лучше в прошлое я гляну…
Нет, не солнцу, а луне
Это прошлое подобно
И сияет кротко мне.
День, что я провел у милой,
Драгоценен и велик.
По блаженству он — как вечность,
А по скорости — как миг.
Я ее привлек тихонько,
Я ее к себе привлек
И коснулся поцелуем
Вспыхнувших горячих щек.
На устах моих остался
Пламень от девичьих щек,
И в груди моей бушует
Солнца огненный поток.
Даже холода могилы
Не страшусь отныне я —
Знаю, это пламя будет
И в могиле греть меня.

Сатмар, 28 мая 1847 г.

Лаци Араню Перевод С. Маршака

{52}

Здравствуй, Лаци!
Слушай, братец,
Потолкуем пять минут.
Ну, иди, коли зовут.
Да живей, одним прыжком
На колено сядь верхом!
Ты уселся? Ну так вот,
Сказочку послушай,
Да закрой покрепче рот
И открой-ка уши.
В эти розовые дверцы
Сказка легкая впорхнет.
Долетит она до сердца
И до разума дойдет.
Для тебя, мой шустрый Лаци,
Расскажу я сказку вкратце.
* * *
Жил да был когда-то
Человек усатый,
Взял он новое ведро,
Светлое, как серебро,
И спустил его туда,
Где во тьме блестит вода,
Где на дне колодца
Видеть звезды иногда
Людям удается.
Вот летит ведро на дно,
Стукаясь о бревна,
А воротится оно
Медленно и ровно.
Но куда с ведром пойдет
Человек усатый —
Поливать свой огород?
Иль во дворик у ворот,
Где живут телята?
Нет, с дубинкой и ведром
Он выходит в поле,
Озирается кругом…
Клад он ищет, что ли?
Ходит он вперед-назад,
Вглядываясь зорко,
И находит он не клад,
А простую норку.
Вот и суслик — шустрый вор,
Что таскает зерна.
Под землей в одной из нор
Скрылся он проворно.
Но злодея от суда
Не избавит норка.
Ливнем хлынула вода
В норку из ведерка.
Терпит суслик и молчит
В погребе глубоком,
А вода течет, журчит
Грозовым потоком.
До краев полна нора.
Перед входом лужа…
Значит, суслику пора
Выходить наружу.
До костей промок зверек
У себя в подвале
И пустился наутек…
Тут его поймали!
Взяв за шиворот зверька,
Держит суслика рука.
Стой, проказник юркий!
Не уйдешь ты никуда.
В три ручья бежит вода
У тебя со шкурки,
Понесу тебя домой,
Полно вырываться!..
Этот суслик озорной —
Ты, мой милый Лаци!

Салонта, начало июня 1847 г.

Как жизнь хороша! Перевод В. Левика

Я ль бродил по земле,
Точно призрак ночной,
Жизнь мою называл
И проклятой и злой?
Этих слов, возмужав,
Устыдилась душа.
Как прекрасна земля
И как жизнь хороша!
Буйной юности вихрь
Прошумел и исчез,
Улыбается мне
Взор лазурный небес
И ласкает, как мать
Своего малыша.
Как прекрасна земля
И как жизнь хороша!
Что ни день, что ни год,
В сердце меньше забот.
И теперь, точно сад,
Мое сердце цветет,
Соловьями звеня,
Ветерками шурша, —
Как прекрасна земля
И как жизнь хороша!
Я доверчивость гнал, —
Вновь нахлынула вдруг,
Обвила, обняла
Мое сердце, как друг,
Что прошел долгий путь,
На свиданье спеша, —
Как прекрасна земля
И как жизнь хороша!
Дорогие друзья,
Подходите ко мне!
Подозрительность, прочь!
В ад ступай к сатане!
Прочь! Я верил тебе,
Против дружбы греша!
Как прекрасна земля
И как жизнь хороша!
А как вспомню о ней,
Черноглазой моей,
Той, что солнца светлей,
Той, что жизни милей,
Что явилась, как сон,
Тихим счастьем дыша, —
Так прекрасна земля
И так жизнь хороша!

Салонта, начало июня 1847 г.

Тетя Шари Перевод Б. Пастернака

На пороге тетка прикорнула.
Тетя Шари не встает со стула.
Тетя Шари на пороге спальной
Шьет в очках свой саван погребальный.
А давно ли малого ребенка
Звали братья Шаринькой-сестренкой?
Лоб в морщинах, словно эти складки
Бывших фалд на платье отпечатки.
Все на ней сидит теперь уныло,
Словно лиф напялили на вилы.
А давно ли малого ребенка
Звали братья Шаринькой-сестренкой?
В волосах у ней зима. Я стыну,
Погляжу лишь на ее седины.
И торчит пучок косицы вдовьей,
Как на крыше аиста гнездовье.
А давно ли малого ребенка
Звали братья Шаринькой-сестренкой?
Глубоко ее глаза ввалились,
Словно в дом с чужбины возвратились,
И мигают исподлобья слепо,
Как лампадки из-под свода склепа.
А давно ли малого ребенка
Звали братья Шаринькой-сестренкой?
Грудь плоска, как каменные плиты.
Сердца не слыхать из-под гранита.
Сердце есть, но так устало бьется,
Что на слух уже не отдается.
А давно ли малого ребенка
Звали братья Шаринькой-сестренкой?
Сумасбродка молодость мгновенно
Расточает клад свой драгоценный,
Но приходит старости проклятье
Предъявлять ее долги к оплате.
А давно ли малого ребенка
Звали братья Шаринькой-сестренкой.

Салонта, начало июня 1847 г.

Стал бы я теченьем… Перевод М. Замаховской

Стал бы я теченьем
Горного потока,
Что спадает бурно
Со скалы высокой.
Только пусть любимая
Рыбкой серебристой
Вольно плещется в струе
Трепетной и чистой.
Стал бы темным лесом
У реки широкой,
Бился бы ночами,
С бурею жестокой,
Только пусть любимая
В чаще приютится
И в ветвях зеленых песни
Распевает птицей.
Стал бы старым замком
На горе отвесной,
И манила б гибель
Радостью чудесной.
Только пусть любимая
Хмелем-повиликой
Заструится по руинам
Средь природы дикой.
Стал бы я лачугой,
Спрятанной в ущелье,
Чтоб дожди струились
По стенам сквозь щели.
Только пусть любимая
В уголке заветном
День и ночь пылает ярко
Очагом приветным.
Стал бы тучей грозной,
Что висит над кручей,
На куски разъята
Молнией гремучей.
Только пусть любимая
В сумерках не тает
И вокруг печальной тучи
Пурпуром блистает.

Салонта, начало июня 1847 г.

Аист Перевод В. Левика

На свете много птиц, по-разному их славят,
По-разному хулят.
Одним всего милей красивый голос птицы,
Другим — ее наряд.
Моя — бедна, как я, не знает звучных песен,
Не блещет красотой:
Наполовину бел, наполовину черен
Убор ее простой.
Чудесный аист мой! В семье друзей пернатых
Он многих мне милей,
Крылатое дитя моей земли прекрасной,
Моих родных степей.
Быть может, аиста лишь оттого люблю я,
Что вырос вместе с ним,
Что забавлял меня, еще младенца в люльке,
Он щелканьем своим.
Со мной делил он жизнь. Когда, бывало, с поля,
Подняв веселый шум,
Мальчишки вечером в деревню гнали стадо,
Мечтательно угрюм,
Я уходил грустить под камышовым стогом,
Часами наблюдать,
Как дети моего любимца просят пищи,
Как пробуют летать.
И там я размышлял, досуг мой коротая,
В сгущающейся мгле:
Зачем, бескрылые, всю жизнь обречены мы,
Влачиться по земле?
Любая даль земли ногам людей доступна,
Простор любых широт.
Но не в земную даль — в небесные высоты
Мечта меня зовет.
Взлететь бы к солнцу, ввысь, и поглядеть, умчавшись
В лазурные поля,
Как в шляпе, сотканной из воздуха и света,
Красуется земля.
Когда же, все в крови, закатывалось солнце,
Тьмой ночи сражено,
Я думал: верно, всем, кто людям свет приносит,
Погибнуть суждено.
Радушной осени ждут не дождутся дети,
Она идет, как мать,
С корзиной, полною плодов и винограда.
Питомцев угощать.
И только я врага в ней чувствовал: на что мне
Подарки сентября,
Когда мой лучший друг, мой аист, улетает
За дальние моря!
Следил я, как шумят, летят, несутся стаи
Неведомо куда.
Не так ли ныне я слежу, как жизнь и юность
Уходят навсегда!
Чернели на домах покинутые гнезда,
Сквозь слезы я глядел,
И мне предчувствие, подобно ветру, пело:
Таков и твой удел!
Когда ж весною вдруг земля освобождалась
От шубы снеговой
И надевала вновь свой доломан зеленый
С цветами и травой,
О, и моя душа, ликуя, надевала
Свой праздничный наряд.
Я за околицу бежал, чтоб видеть первым,
Как аисты летят.
Но детство минуло, и юность удалая
розой пришла ко мне.
Вот у кого земля горела под ногами!
На диком скакуне,
Поводья опустив, любил я вольно мчаться
Один в глуши степей.
И, подкатав штаны, за мною гнался ветер…
Но конь мой был быстрей.
О степь, люблю тебя! Лишь ты душе приносишь
Свободу и простор.
Среди твоих равнин ничем не скован разум,
Не ограничен взор,
Не тяготят меня безжизненные скалы,
Как неотвязный сон.
Звенящий водопад на память не приводит
Цепей унылый звон.
Иль некрасива степь? О нет, она прекрасна,
Но надо знать ее.
Она, как девушка, стыдливо под вуалью
Таит лицо свое.
Она решается, подняв вуаль, лишь другу
Открыть свои черты,
И ты в смятении внезапно видишь фею
Волшебной красоты.
Люблю я степь мою! Я всю ее объездил
На огненном коне.
В глуши, где, хоть умри, следа людей не сыщешь,
Скакать случалось мне.
Я спрыгивал с коня, над озером валялся
В густой траве степной.
И как-то раз гляжу — и вижу: что за чудо!
Мой аист предо мной.
Он прилетел ко мне; с тех пор мы полюбили
Вдвоем в степи мечтать.
Я лежа созерцал вдали фата-моргану,
Он — озерную гладь.
Так неразлучно с ним провел я детство, юность.
Он был мне друг и брат.
И я люблю его, хоть не поет он песен
И прост его наряд.
О милый аист мой, ты все мое богатство,
Все, что осталось мне
От незабвенных дней, которые провел я
В каком-то сладком сне.
Пора прилета птиц! Зимой твержу, тоскуя:
«Приди, скорей приди!»
А осенью, мой друг, тебе вослед шепчу я:
«Счастливого пути!»

Салонта, начало июня 1847 г.

Дорогою… Перевод Б. Пастернака

Дорогою — пустынные места.
Ни деревца, ни травки, ни куста,
Где б даль перекликалась с соловьем.
Пустынные места в пути моем.
И темный вечер в облака одет,
И кажется, что звезд на свете нет.
Но вот я карих глаз припомнил взгляд —
И ожил я, и я дороге рад,
И будто все другое, не узнать, —
Мерещится такая благодать.
И будто вдоль дорожной колеи
Цветущие кусты и соловьи,
И небо за чертой земных борозд
Полно бесчисленных огромных звезд.

Кёрёш-Ладань, 10 июня 1847 г.

Путешествие по Алфельду Перевод Б. Пастернака

{53}

Да, нечего сказать, поездка!
Навис и давит небосвод,
За шляпу туча задевает,
Как из ведра за шею льет.
Чтоб шубы не мочить, я отдал
Ее за четверть табака.
Я вымок до последней нитки
И превращаюсь в судака.
Что за дорога, право! Едем
По черной и густой квашне,
Вполне готовой для печенья
Ржаного хлеба сатане.
Да не стегай коней, извозчик!
Ведь не теряю я надежд,
Что до пришествия второго
Мы все-таки приедем в Пешт.
Я, Алфельд, так тебя прославил,
И мне в награду этот мрак?
Быть может, эта грязь и ливень
Твоей признательности знак?
Ты тянешься руками грязи
К ободьям вязнущих колес,
Чтобы обнять их на прощанье
И окатить потоком слез?
Я тронут, Алфельд, что разлука
Тебе тоскою душу ест
И что в уныние такое
Тебя приводит мой отъезд.
Но я бы радовался больше,
Когда бы ты от слез не вспух,
Цеплялся меньше за колеса
И сдержан был со мной и сух.

Мезё-Тур, 11 июня 1847 г.

Люблю ли я тебя? Перевод Б. Пастернака

«Люблю ли я тебя?» Справляйся
И спрашивай, — ответ мой прям:
«Люблю». Но как люблю, насколько,
Я этого не знаю сам.
Озер нагорных глубина
Без измерения ясна.
Я вправе был бы дать присягу,
Что мысль любая, шаг любой
И каждое биенье сердца
Наполнены одной тобой,
И светоч верности моей
За гробом вспыхнет не слабей.
Я б мог предать себя проклятью
В том случае, когда б на миг
Тебя забыть был в состоянье,
Благословенье глаз моих!
Пусть буду громом я убит!
Пусть молния меня спалит!
Но горе тем, кто верен слову
Из робкой верности божбе.
И без взывания к святыням
Я всю тебя ношу в себе.
Мне радость наполняет грудь,
Как своды неба Млечный Путь.
Что верен я тебе навеки,
В том нет заслуги никакой,
Ведь тот, кого ты полюбила,
Не может думать о другой;
Земля не сманит уж таких,
Кто неба самого достиг.

Пешт, июнь 1847 г.

Прощальная чаша Перевод Н. Чуковского

Минувшее, в последний раз вставай!
В последний раз пусть плещет через край
Вино и радость молодая наша.
Да, наш венок теряет лепесток.
Я — этот лепесток, а вы — венок.
Так пусть прощальной будет эта чаша.
Все то, о чем просил я долго рок,
Он дал мне наконец, и близок срок
Моей женитьбы. Что на свете краше?
Меня везде житейский вихрь носил,
Но наконец я к пристани приплыл.
Так пусть прощальной будет эта чаша.
Не стану сердце я лечить вином,
Когда, как прежде, заведутся в нем
Змееныши печали и запляшут.
Смуглянка на губах несет мне мед,
И я целую этот милый рот…
Так пусть прощальной будет эта чаша.
До вечера останусь с вами я,
Так наливайте мне полней, друзья,
Пока светло. Я пью здоровье ваше!
Да, завтра я уеду в край чужой,
Лишь стул мой здесь останется пустой.
Так пусть прощальной будет эта чаша.
Я вас настолько искренне люблю,
Что тот же самый путь и вам сулю.
Жена — она земли и неба краше.
Так пусть господь пошлет вам благодать,
Чтоб каждый мог и в свой черед сказать:
Пускай прощальной будет эта чаша.

Пешт, июнь 1847 г.

Знаменитая красавица Перевод В. Левика

{54}

Лишь о ней гремит молва,
Песни в честь ее поются.
Чуть посмотришь на нее —
Набекрень мозги свернутся.
Бросит свой товар купец,
И скупой — червонцев груду,
И стихи свои — поэт,
Чтоб за ней ходить повсюду.
Царь отдаст венец и трон,
Чтоб назвать ее своею;
Солнце бросит небеса
И, как тень, пойдет за нею.
Под лучами глаз ее
Мертвый к жизни возвратится,
И голодный станет сыт,
И недужный исцелится.
Словом, звон пошел о ней,
Прямо стало мне досадно!
«Что тут делать?» — думал я
И сказал: «Посмотрим, ладно!»
Ну и что же, посмотрел!
Глупый мир, себе ты верен.
В красоте ты смыслишь, мир,
Сколько наш покойный мерин.
Слов нет, слов нет, хороша,
Только, господи помилуй!
Что тут славить, если в ней
Сходства нет с моею милой!

Пешт, июнь 1847 г.

Эй, что за гвалт? Перевод Л. Мартынова

{55}

Эй, что за гвалт? Несется он откуда?
Кто там еще тревожит мой покой?
Пусть замолчит, а то придется худо —
Учу косматых собственной рукой!
Взвод критиков готовится к сраженью!
Какая-то затеяна возня.
Оставьте это! А не то терпенье
В конце концов оставит и меня!
Иль времена минувшие забылись
И ваши спины больше не горят?
Не вредно вспомнить, если ополчились!
А, вспомнили? Подайтесь-ка назад!
Вы ж знаете: я грубоват бываю!
Таков я есть! И что поделать тут:
На вызов мужа саблей отвечаю,
А на собаку подымаю кнут!

Пешт, июнь 1847 г.

Я собрал пожитки… Перевод Л. Мартынова

{56}

Я собрал пожитки и пошел в дорогу…
Всяческих предчувствий было очень много.
Все они туманно что-то предвещали,
Мол, ищи! Найдется! Что? О том — молчали.
Мол, шагай, покуда носят тебя ноги!
А куда? Докуда? По какой дороге?
Внутренним веленьям я повиновался,
Отчий дом далеко позади остался.
Отступил в былое, будто сновиденье
Утренней порою после пробужденья.
Мать с отцом, конечно, очень загрустили.
Добрые соседи дом их навестили:
«Полно, не тоскуйте по сынку такому!
Этот самый Шандор лишь обуза дому!
Буйно, нечестиво это ваше чадо!
Зря и волноваться вам о нем не надо.
Пусть живет как хочет — бродит, куролесит,
А потом, дай боже, заберут, повесят!
В жизни я не видел, чтоб на белом свете
Скверные такие урождались дети!»
После утешений этих вот и прочих
Света невзвидали матушкины очи,
Матушка к подушке головой припала,
Обо мне, бродяге, горячо рыдала!
А отец мой добрый скупо прослезился
И потом внезапно бранью разразился,
Пышною, как будто меховая шуба.
Напоследок молвил он довольно грубо:
«Все семейство наше блудный сын пятнает!
Если не повесят — застрелю! Пусть знает!»
До меня такие долетели речи,
И с отцом родимым не искал я встречи,
Ибо понимал я: то, что посулит он,
Выполнит наверно! Нрав его испытан!
Часто мне хотелось к старикам явиться,
Но не мог на это я никак решиться,
И когда уж только отыскал кой-что я, —
Две страны уж знают, что это такое! —
Лишь тогда к отцу я в дом войти решился
И, как всем известно, жизни не лишился.
Нет! Великолепно был отцом я встречен,
Никогда столь добр он не был и сердечен,
И теперь небось он не кричит, — я знаю! —
Что его я имя доброе пятнаю.
И соседи тоже… Добрые соседи,
Коль придется к слову, говорят в беседе:
«Шандора не троньте! Счастье он увидит!
Мы, мол, предрекали: толк из парня выйдет!»

Пешт, июнь 1847 г.

Муза и невеста Перевод Л. Мартынова

«Стучаться… Кто же это может быть?
Кто? Девушка? Тогда прошу простить,
Но не могу я девушку впустить!
Боюсь, что к сплетням повод дам:
Моя невеста от людей
Услышит, что, помолвлен с ней,
Я принимал каких-то дам!
Женюсь! Известно это вам?»
И вот ответ… Звучит в нем грусть:
«Но потому я и стучусь!
Господь благословит тебя,
Открой мне смело! Это я —
Возлюбленная старая твоя!»
«Возлюбленная старая? Скорей
Уйди подальше от моих дверей.
Я мерзко лгал, что я влюблен! Поверь:
Соломы вспышкой, дымом без огня
Та страсть была! Люблю я лишь теперь».
«Нет, ты любил! Любил одну меня.
Впусти меня! Ведь Муза я твоя,
Иль, может быть, напрасно буду я
Здесь даже и сейчас томиться у дверей?»
«Ах, Муза милая, голубка ты моя,
Раз это ты — входи сюда скорей!
Ко мне прийти ты можешь, как домой,
Моя единственная, ангел мой.
Ведь до могилы мы с тобой
Единой связаны судьбой.
Ты восхитительное существо,
Ты не бросала друга своего,
Не изменяла даже и тогда,
Когда со мной была одна нужда.
Забыт был всеми юноша-бедняк,
Но не могла забыть его никак
Ты, утешительница! Лишь с тобой
Делил изгнанье юноша-изгой.
Нет, я не рву таких священных уз,
И я ни на минуту не боюсь,
Что в сердце радостном моем
Вам будет тесно с той, с другой, вдвоем!
Уверен я,
Что между вами не случится ссор,
Ты и невеста милая моя —
Вы вроде двух родных сестер.
А родились вы в небе, вот ведь где —
На самой расчудеснейшей звезде.
И, дружбу меж собой храня,
На крыльях, сотканных из радуги одной,
Слетели в этот мир вы на заре весной
И осчастливили меня.

Пешт, июнь 1847 г.

У леса птичья трель своя… Перевод Б. Пастернака

У леса — птичья трель своя,
У сада — мурава своя,
У неба — звездочка своя,
У парня — милая своя.
И луг цветет, и чиж поет,
И девушка и небосвод
Выходят вчетвером вперед
В свой беззаботный хоровод.
Увянет цвет, звезда падет,
И птица улетит в отлет,
Но милый с милой — круглый год
И всех счастливей в свой черед.

Пешт, июнь 1847 г.

У Михая Томпы Перевод Л. Мартынова

{57}

Нет, ты не ошибся: я перед тобою!
Я перед тобою — телом и душою.
Ты глазам не веришь? Взор твой колет, ранит.
Знаешь что? Зажмурься! Видимо, придется
Обратиться к сердцу. Сердце не обманет!
Слышишь? Я-то слышу: сердце громко бьется!
Стук ты в дверь услышал… Что это такое?
Что еще за дьявол не дает покоя?
Ты меня увидел на пороге дома!
И одно лишь только смею утверждать я:
Так бы рад ты не был никому другому,
Никого бы крепче не схватил в объятья!
Ну, ответь хоть словом! Или неохота?
У меня-то мыслей в голове без счета.
Я как тот голодный, что за стол садится,
И глядит на яства, и не знает даже,
За какое блюдо прежде ухватиться!
Эх, о многом должен я узнать тотчас же!
Здесь, на новой службе, как тебе живется?
Угождаешь богу? Это удается?
Сад заглох? Конечно, зелень не обуза —
И Пегас не сдохнет: будет сыт травою!
Дружат меж собою Библия и муза?
Ладишь с Аполлоном и с Иеговою?
Ты, который стольким дал успокоенье,
Собственного духа усмирил волненье?
Выбрось же, дружище, червяка, что гложет
Душу так нещадно, алчно, тайно, жадно!
Мир и жизнь прекрасны! Верь мне: каждый может
Смело брать у жизни все, что в ней отрадно!
Взять у жизни радость — это наше право,
Но вредит нередко нам строптивость нрава!
Детское упрямство: жаждать и томиться
Только потому, что не мила посуда.
Вздор! Мудрец согласен радости напиться
Из какого хочешь чистого сосуда!
Ты примера хочешь? А пример — мы сами…
Но — пора за дело! Благовестят в храме —
Для богослуженья час настал урочный!
С требником под мышкой шествуйте, почтенный!
Я ж в саду останусь… Аромат цветочный
Буду здесь вдыхать я, как глагол священный.
Храм мой — вся природа! Но иди же с богом!
А когда вернешься — расскажу о многом:
О светиле новом над родной страною
В образе Гомера — Яноша Араня;
Как я расставался со своей звездою
И — какой священник нужен для венчанья.
Мы хотим венчаться у тебя, Михая!
Но пора, дружище, речь я обрываю.
Живо отправляйся! Ждут ведь прихожане,
Звон уж прекратился там, на колокольне.
«Отче наш» не кончи в бурном ликованье
Песенкой моею, песенкой застольной!

Бейе, начало июня 1847 г.

Закат Перевод М. Замаховской

{58}

Солнце, как поблекнувшая роза,
Опускает свой померкший взгляд,
И, бледнея, с грустною улыбкой
Лепестки-лучи к земле летят…
Все вокруг безмолвием объято,
Лишь вдали — вечерний тихий звон.
Он как будто с неба к нам несется,
Навевает тихий, сладкий сон.
И, внимая звукам необычным,
Очарован, околдован я…
Знает бог, каким я полон чувством,
Знает бог, где бродит мысль моя.

Диошдёр, 8 июля 1847 г.

Панни Паньо Перевод Л. Мартынова

{59}

Панни Паньо звать меня,
И краснеть должна бы я
За честное имя это —
Да стыда давно уж нету!
Нету у таких, как я,
Ни отчизны, ни жилья!
Всем бетярам я подружка,
Грудь моя — ворам подушка.
Я с бетярами дружу,
Им помощницей служу, —
Тонет золото со звоном
В сундуке моем бездонном.
Пить громиле подношу
И с грабителем пляшу.
Вот и музыка вам, воры:
На степи закаркал ворон.
Ты вяжись ко мне, вяжись,
Да в петле не окажись!
На четверозубых вилах
Черт моих развесил милых!
А сама помру я как?
Где сожрет меня червяк?
Опостылю всем я скоро,
И помру я под забором.
Под забором я помру,
И цыгане поутру
Сунут в яму и зароют —
Где собак всегда хоронят!
Горе мне, но, мать моя,
Ты горюй сильней, чем я, —
Ты ответишь перед богом,
Виновата ты во многом!
Сватал паренек меня,
Он любил, любила я,
Ты меня отговорила —
Все несчастье в этом было.

Серенч, 9 июля 1847 г.

В Мункачской крепости Перевод Н. Чуковского

{60}

В годы давние Илона Зрини
Стяг свободы подымала тут,
Но, увы, пристанище героев —
Ныне жалких узников приют.
Кандалов унылое бряцанье,
Каменная прочная стена…
Без боязни я взойду на плаху,
Но тюрьма… Ну, нет, тюрьма страшна.
С гордо поднятою головою
Все шагает узник молодой
В дальних далях что-то ищет взором,
И за взором он летит мечтой.
Это гость еще, должно быть, новый,
И душа его не сожжена.
Без боязни я взойду на плаху,
Но тюрьма… Ну, нет, тюрьма страшна.
В каземате рядом — старый узник,
Он уже не ищет ничего,
Высохло и легким стало тело, —
Цепи много тяжелей его.
Сломлен он тюрьмой, и, как могила,
Глубь пустых зрачков его темна.
Без боязни я взойду на плаху,
Но тюрьма… Ну, нет, тюрьма страшна.
Юный узник, будет лес зеленым
В день, когда на волю выйдешь ты,
Но ты сам засыпан будешь снегом
Горестей своих и нищеты.
Старый узник, тяжкие оковы
Ты до вечного не сбросишь сна.
Без боязни я взойду на плаху,
Но тюрьма… Ну, нет, тюрьма страшна.
Тихий стон из-под земли я слышу,
Он пронзил мне сердце, как кинжал,
Прочь отсюда! Я еще на воле,
Но уже почти безумным стал.
Черви там грызут и дух и тело.
Темная, сырая глубина…
Без боязни я взойду на плаху,
Но тюрьма… Ну, нет, тюрьма страшна.

Мункач, 12 июля 1847 г.

Я вижу дивные цветы востока… Перевод Б. Пастернака

{61}

Я вижу дивные цветы Востока —
Природы восхитительный гарем.
Как глаз, мигающий кому-то сбоку,
В разрывы туч мигает солнце всем.
Я вижу пальм таинственные чащи,
Где ветер еле слышно шелестит
И птицы голосят в листве дрожащей,
Иль это хор поющих звезд звенит?
С горы вдали я вижу остров синий,
Укачанный морскою синевой.
У нас здесь осень, там весна в долине,
И журавли летят над головой.
Они летят в весну, и вслед за ними
Летят желанья прошлых дней моих,
И так как все сегодня достижимей,
Я там уже, я тех краев достиг.
Я вижу ночи лунные, как в сказке.
Жизнь спит, но мертвецы настороже:
Вон пляшут духи, задевая в пляске
За тополя на полевой меже.
Нам эти привиденья не враждебны.
Они в довольстве прожили свой век,
Сошли по лунной лестнице волшебной
И к милым в дом спустились на ночлег.
Они сошли возлюбленных проведать,
Чтоб поцелуй на них напечатлеть
И дать во сне блаженство им изведать,
Которое их ожидает впредь.
Я вижу то, что недоступно глазу
И что бывает ночью — дня ясней,
И эту тьму чудес я вижу сразу
В мечтательных глазах любви моей.

Сатмар, июль 1847 г.

Ответ на письмо моей милой Перевод Б. Пастернака

{62}

Пришло, пришло желанное письмо!
Его прочел я много раз, без счета
И, бог весть, сколько раз еще прочту,
Покамест буквы все и запятые
Не прирастут так к сердцу моему,
Как звезды к небу, вместе с ним составив
Один поток сверкающих миров.
Письмо и в данный миг в моих руках.
К нему я прижимаю губы, в страхе,
Что, может быть, кощунство целовать
Его листки, — так святы эти строки.
О девочка, не знаешь ты сама,
Кто ты и что. Позволь, тебе скажу я.
Когда я из ущелья детских лет
Взошел по склону к юности вершине,
Открылся мне оттуда целый мир
Безмерной красоты, огромный, пышный,
Необозримый. У меня глаза
От блеска разбежались. «Труд на славу! —
Воскликнул я. — Но мастер где его,
Создатель этого великолепья?
Где ты, господь? Как мне тебя найти,
Чтоб, пав перед тобою на колени,
Воздать благодаренье и хвалу?»
Затем на розыски послал я разум.
Все дебри философии, всю ширь,
Какую можно было, он обрыскал,
И все скорей кометы облетел.
Он побывал, где до него бывали,
И там, куда впервые он ступал,
И через много, много лет скитаний
Вернулся с этих поисков ни с чем,
Больной, усталый. Он блуждал напрасно.
По счастью, тут я встретился с тобой.
Я сразу воспылал к тебе любовью.
Ты мне открыла душу, ото всех
Таимую, и что же я увидел!
Тот бог, которого я так искал,
Жил у тебя в душе, ты оказалась
Его жилищем! Знать мне не дано,
Где был он раньше и где будет после, —
Сейчас он с очевидностью в тебе.
За что мне выпало такое счастье
Найти его в тебе? За жар, с каким
Его искал я, как никто доныне?
Быть может, да, но если даже нет
И милость эта мне не по заслугам,
Теперь я эту радость заслужу.
Я не могу остаться недостойным
Того, что ты дана мне и что бог
В тебе предстал мне и как бы открылся —
И нет границ моей любви к тебе.
С ней может исступленье лишь сравниться,
С каким пред тем я ненавидел мир.
Теперь вся эта ярость, став любовью,
Как даль без туч, принадлежит тебе.
Вот будущность моя. Распоряжайся
Как хочешь ею. Вот мои мечты.
Они — твои. Но это все — пустое.
Есть многое, есть большее, есть все.
Желаешь — отрекусь от убеждений,
Потребуешь — я честью поступлюсь
И проведу всю жизнь с пятном позора,
Которого стереть не сможет смерть.
Но сам ведь слишком хорошо я знаю,
Что ты не можешь этого хотеть,
На имени того, кого ты любишь,
Быть не должно позорного пятна.
Ты будешь поощрять меня, напротив,
Идти вперед по прежнему пути,
Чтоб умер я таким, каким родился, —
Открытым, независимым, прямым.
Нет, имени, которое я создал,
Не пожелаю сам я разрушать.
Оно в наследство перейдет потомку;
И хоть оно не очень велико,
Но будет незапятнанным и чистым.
Оно бы выросло во много раз,
Когда б ты тоже выступила гласно
Союзницей моей. Ведь и тебя
Укачивала в детстве муза славы.
Но ты не знаешь сил своих, а свет
Не верит тем, кто сам в себя не верит.
Нет, нет, держись вдали от шума битв,
Где лавры служат гробовым покровом
Им в жертву принесенных нежных чувств.
Держись вдали! В тени уединенья
Ты будешь мне не менее мила,
Чем в ослепительных лучах, успеха
Пред громко рукоплещущей толпой.
Наоборот, сознанье, что, владея
Способностями с целый океан,
Ты блещешь только маленькой росинкой
На розе скромности, — всего ценней.

Сатмар, июль 1847 г.

Покинутый флаг Перевод Л. Мартынова

{63}

Он осквернен, поруган,
Тот флаг. В лохмотьях весь,
Он реет над пустыней —
Служу ему и здесь.
Был ураган великий,
Трепал его и бил,
И рвал его, но все же
Приметен образ божий
И в скорби этих крыл!
Ряды бойцов редеют…
Те, кто покинул флаг,
Пред идолом склонились.
Ну что же! Пусть и так,
Ничтожеств нам не надо, —
Пусть ласточки летят
Туда, где мягче зимы —
Орлы небес родимых
Покинуть не хотят!
Какая колдовская
Во флаге этом власть!
Храбрейшие погибли,
За этот флаг борясь.
Здесь твой алтарь, бог правды!
Пускай от алтаря
Отпрянули иуды,
Но тут до смерти буду
Стоять на страже я!

Сатмар, июль 1847 г.

Не сердись, моя голубка… Перевод В. Левика

{64}

Не сердись, моя голубка,
Говорю я дело.
Хватит шуток! Эти шутки
Слушать надоело!
Прежних, так и быть, не помню, —
Что болтать о вздоре!
Хоть другой уже давно бы
Был с тобою в ссоре.
Черт побрал бы мое сердце
С добротой в придачу!
Им одним принес я в жертву
Счастье и удачу.
Был доверчив, как ребенок,
Верил я любому.
Но теперь, клянусь в том честью,
Будет по-другому.
Посему — довольно шуток,
Слушай с уваженьем:
Я пришел с необычайно
Важным предложеньем.
От тебя теперь нужна мне
Лишь одна уступка:
Сделай то, в чем отказала, —
Поцелуй, голубка!

Сатмар, июль 1847 г.

Пятое августа Перевод Л. Мартынова

{65}

Наконец-то, наконец-то!
Я кольцо, кольцо надел,
И устами, и устами
Я твоими овладел.
Пью я сладость, пью я сладость
Поцелуя твоего —
Для меня вся сладость жизни
Превращается в него.
Ну, целуй! Никто не видит,
А увидят — горя нет:
Обрученным целоваться
Отменяется запрет.
Дай мне губы, дай мне щеки,
Дай мне лоб твой! Вот он, вот,
Он горит от поцелуев,
Как от солнца небосвод.
Пьян я. Мягкими руками
Ты держать меня должна.
Я уже не отличаю
Поцелуев от вина.
Только боги на Олимпе
Это пить могли вино —
Я не бог, простой, я смертный…
Голову мутит оно!
Что за необыкновенный,
К небесам несущий хмель!
Исчезают где-то в бездне
Очертанья всех земель.
Позади — бродячья стая
Пестрокрылых облаков.
Я лечу меж звезд, похожих
На поющих соловьев.
Как поют они! Как сладко!
Сладко! Я среди огня,
Будто сотни тысяч молний
Пляшут около меня.
Ну, а сердце? Что же с сердцем?
Вот ведь, вот ведь в чем беда!
Мальчик, берегись! От счастья
Умирают иногда!

Эрдёд, 1847 г.

Письмо Яношу Араню Перевод В. Левика

{66}

Что ты — скончался, любезный? Иль, может быть, руки отсохли?
Янко мой, где ты? Забыл, что я существую?
Черт унес тебя, что ли? Месяц — ни слуху ни духу!
Если тебя приняла колыбель вечной жизни — могила,
Мир тебе, Янко! Приснись тебе сон бескручинный!
Пусть моя брань твой священный покой не тревожит!
Что ж ты молчишь? Почему опоздал ты с ответом?
Если отсохла рука — в аптеку ступай, постарайся,
Сын мой, поправиться и напиши мне не медля.
Если ж забыл меня, если ты друга забыл, непутевый,
Дьявол заешь тебя, — слышишь? — желаю от чистого сердца.
В час, когда имя свое вписал ты огнем в мое сердце,
Знаешь ли, что ты содеял? Ты сталью на тверди гранитной
Напечатлел, о изменник, вовеки бессмертные буквы!
Да, но я сам! Неужели на зыбком песке начертал я
Имя свое, — на песке, что ветер летучий развеет?
Что ж, и за это спасибо!.. Нет, лучше признаю, что стих мой
Даже хромал иногда, но не верю, что другом покинут.
Вот в чем беда: ты лентяй, ты такой же, как я, лежебока.
Сделай же милость, будь скромен и лень для меня уж оставь ты!
Видишь, она мне подходит (и здорово!!), ты не согласен?
Ну, если я попрошу! Я вижу: вскочил ты,
Ручку за шиворот взял и суешь ее носом в чернила,
Множество длинных борозд по невинной бумаге проводишь,
Сеешь в них разную дрянь, какие-то жалкие мысли…
Лучше уж не писал бы, чем столько премудрости глупой
В письма совать и в мое злополучное бедное брюхо…
Можно ль найти что-нибудь глупее, чем умные письма!
Я их ужасно боюсь. Не с того ли, что сам не умею
Стряпать такие? Возможно! А в истине слов моих, Янко,
Я поклянусь табаком, и блинами, и всем, что на свете
Дорого мне и священно, — всеми святынями мира!
Достопочтенная кумушка{67}, я попрошу вас нижайше
Мужа убить, а потом изругать, если этот мерзавец
Даже теперь не ответит, после всего, что сказал я.
Пусть отвечает подробно, — если ж о милости вашей
Он лишь два слова ответит, бешено буду я злиться.
Пусть не забудет он черного Лаци и беленькой Илуш{68},
Деток прелестных. А как поживает, скажите,
Сад, на котором так часто покоился взор мой, покуда
Дух улетал далеко, любовь унося к моей милой?
Что с обветшалою башней, которая после сражений
Грустно молчит, перевив чело свое редкой травою,
Словно грядущего ждет, под чьей исполинскою лапой
Рухнет она, как старик, у которого смерть беспощадно
Вырвала нищенский посох… Стоит ли на ней и поныне
Аист печальный, уставясь глазами в далекое небо?
Да, обо всем напиши, обо всем, что любил я когда-то,
Много прекрасных земель с тех пор обошел я, но ваша
Мне вспоминалась везде, хоть нечему в ней удивляться.
Время, что с вами провел я, сроднило меня с ней навеки.
Много бродил я с тех пор вкруг высоких блестящих палаццо,
Все в них огромно, и только души хозяев ничтожны…
И вспоминал я тогда вашу низкую кровлю; под нею
Все ведь мало, лишь велики прекрасные души хозяев,
Эх, что за дьявол! Чего я хвалю вас в глаза без зазренья?
Только теперь и заметил! Ведь ложь все то, что сказал я,
Все бесстыдная ложь! Я взятку всучить вам задумал,
Чтоб… чтоб меня господин нотариус к делу приставил,
Место лесничего дал мне, а то свинопаса в деревне, —
Две превосходные должности, пусть мне поручит любую.
Да, мой дружок, мне скоро придется налечь на работу:
Я ведь женюсь — ты знаешь, и знаешь, что, как ни богаты
Все поместья мои, дохода от них я не вижу.
В этом виновен мой прадед: он продал… иль нет — не купил их.
Значит, мне не на что жить, и, как ты понимаешь, нужна мне
Служба. Я кланяться выучусь, мило начну улыбаться,
Буду примерно послушен, а лесть ползучего гада
Станет мне пищей (и жирной!)… О нет, блудливым собакам
Будь она пищей — не мне! При мысли об этом
Полные пламени тучи кровавый мой взор застилают.
Сердце, бунтуя, беснуется, как жеребец разъяренный.
Будто впервые пастух, его заарканив жестоко,
Тащит из табуна и за шею волочит в упряжке.
Бешеный, он не боится тяжестей, мышцам грозящих,
Нет! Лишь хомут ему страшен, стеснитель вольного бега.
То, что он потеряет, не возместят ему кормом.
Дикой свободы дитя, соблазнится ль он пышной попоной
Или сверкающей упряжью? Что ему пища и роскошь!
Голод свой он утолит и убогой степною травою.
Пусть гроза его хлещет в широком раздолье под небом,
Пусть кустарник терзает и рвет непокорную гриву, —
Только б на воле ходить, состязаясь в ликующем беге
С огненным вихрем степным и с желтыми змеями молний.
Да охранит вас творец! Я хотел бы душой веселиться
С вами, друзья дорогие, но ветер, быстро бегущий,
Мощно надул паруса моей фантазии буйной,
Поднят якорь на борт, и вольно бежит мое судно.
Берег исчез, и меня баюкают в гордых объятьях
Волны бескрайного моря. Я слушаю туч грохотанье,
Гул нарастающей бури, я в нервы лиры впиваюсь,
Пламенем диким поют мои исступленные губы
Твой урагану подобный гимн, о святая свобода!

Сатмар, 6 августа 1847 г.

Поэзия Перевод Л. Мартынова

Как ты унижена, поэзия святая!
Растоптано достоинство твое
Глупцами, что, стремясь тебя возвысить,
Безмерно унижают каждый раз!
Такие самозванные жрецы
Повсюду проповедовать берутся,
Что будто бы поэзия — чертог,
Парадный зал, великолепный терем,
Куда входить позволено лишь тем,
Кто разодет по моде и любезен…
О, замолчите! Правды ни на грош
Нет в проповеди вашей, лжепророки!
Поэзия не зал и не салон,
Где избранное общество расселось,
Как лук порей в салатнице… О нет!
Поэзия — такое это зданье,
Куда войти свободно могут все,
Кто хочет думать, чувствовать, молиться…
Что знаете о храме вы таком?
Поймите: это храм, в который можно
Войти в лаптях и даже босиком!

Сатмар, август 1847 г.

Мой Пегас Перевод Л. Мартынова

Он, Пегас мой, не скакун английский,
С тонкой шеей, с длинными ногами,
И не жирный ломовик немецкий,
Что идет медвежьими шагами.
Мой Пегас — венгерец чистокровный, —
Вот какой я прелестью владею!
Солнца луч на этой гладкой шерсти
Поскользнется и сломает шею!
Рос мой конь не на заводе конском,
А поймал я моего Пегаса
На степном раздолье Киш-Куншага, —
Там родился, там он вольно пасся!
Я седлом спины его не мучу:
Клок кошмы подстелен и — чудесно!
И Пегас безудержно несется,
Ибо брат он молнии небесной!
Он стремится в степи Киш-Куншага,
Потому что там рожден он где-то.
Эх! Лишь только натяну я повод —
Мчится конь, аж свист в ушах от ветра.
Вот деревня. Ну-ка, погарцуем
Перед девичьим пчелиным роем.
Попрошу цветок у самой милой,
И — хай-ра! — вперед пора обоим!
Захочу — и за пределы мира
Мы с Пегасом вырвемся мгновенно.
В пене конь мой! Это — не усталость,
Это — огнедышащая пена.
Никогда Пегас мой не устанет,
Что ни час, то неустанней мчится.
Так и надо мчаться, потому что
Далека мечты моей граница.
Мчись, Пегас, скачи через овраги,
Удержу не зная никакого,
А противник встанет на дороге —
Растопчи такого и сякого!

Сатмар, август 1847 г.

В кабаке Перевод М. Михайлова

{69}

Наш кабак одной стеною
Покосился над рекою,
Весь он виден был бы в ней,
Будь немножко ночь светлей.
Ночь же больше все темнеет;
Над рекой туман густеет;
Весла убраны с челна;
По деревне тишина.
В кабаке лишь крик и грохот,
Бубен, скрипки, пляска, хохот.
Спор кипит, поют, шумят,
Только окна дребезжат.
«Ну, красавица хозяйка!
Подходи-ка, наливай-ка!
Хорошо твое вино,
Жаль, что есть у чарки дно.
Эй, цыган! Притих ты что-то;
А вот мне плясать охота,
Разутешь-ка плясовой!
Деньги есть ведь за душой!»
Вдруг в окошко постучались:
«Что вы там разбушевались?
Барин вам велел сказать:
Разошлись бы, — лег он спать!»
«Взяли б вас обоих черти!
Пить и петь хочу до смерти,
С плеч рубашку заложу,
А уж вам не угожу!»
Но опять стучат в окошко:
«Если б тише вы немножко!
Очень матушка больна,
Хоть заснула бы она».
И цыгану все кивают,
Чарки молча допивают,
Все за шапку — и домой…
Все притихло над рекой.

Сатмар, август 1847 г

Бродяга Перевод В. Левика

{70}

Если денег нет в кармане,
Нет и в брюхе ни черта!
У меня в кармане пусто —
Вот и в брюхе пустота.
Я на голод не в обиде,
Хоть не ел уже два дня:
Кто-нибудь на белом свете
Пообедал за меня.
Завтра, завтра есть я буду
(Коль достану что-нибудь),
Сладкой матери-надежды
Пососу покуда грудь.
У меня в желудке пусто,
Но зато полны глаза:
Каждый миг от этой стужи
Застилает их слеза.
И пускай, пускай морозит!
Подгоняет холодок!
С ним короче до трактира,
А трактир еще далек.
Ну-тка, серая, гнедая,
Ну-тка, ноги побыстрей! —
Что за кони, просто прелесть:
Не корми да не жалей!
Левый оттого и серый,
Правый оттого гнедой,
Что вчера, продрав штанину,
Я кусок пришил с другой.
У меня костюм был новый,
Был он крепок да хорош,
Так чтоб он не истрепался,
Я спустил его за грош.
А чтоб вор меня не грабил, —
Эх, провел я подлеца! —
Отдал в первом же трактире
Грош мой за стакан винца.
Пусть теперь наскочит жулик,
Пусть хоть грош отыщет он,
Я ему в награду тут же
Отсчитаю сотню крон.
Но не вор в карман мой лезет,
Шарит ветер мокрый там.
Брось ты, ветер, эти штучки,
Право, шлепну по рукам!
Шутка шуткой, а погоду —
За разбой бы да под суд!
Ливень, холод, снег да ветер —
Одного четыре бьют!
И босой по лужам еду,
Впрочем, этак лучше мне:
В сапогах сегодня плавать
Мокро было бы вдвойне.
Так пускай хохочет ветер
Оттого, что я промок.
Он когда-нибудь мне тоже
Попадется на зубок.
Бог пошлет мне мастерскую
С теплой печью, в два окна,
Будет в ней светло и чисто,
Будут дети да жена.
А тогда уж, если ветер
Взвоет у моих окон
Засвищу ему я в рожу,
Чтоб со злости лопнул он.

Сатмар, август 1847 г.

Не обижайся Перевод Б. Пастернака

{71}

Мое живое солнце золотое!
Не обижайся, если иногда
Я хмур и мрачен. Даже пред тобою
Я не могу веселым быть всегда.
Утешься тем, что в тяжкие минуты
Приносишь огорченья мне не ты.
Виновницею этой скорби лютой
Ты быть не можешь, ангел доброты!
Меня совсем иное нечто гложет,
Глаза подергивая серой мглой.
Недобрый некий дух меня тревожит,
Ко мне ночами ходит демон злой.
Напрасно умоляю: «Не преследуй!»
Он к этим просьбам остается глух.
Я знаю, вечным наважденьем бреда
Ко мне являться будет этот дух.
Едва я, как пьянящего напитка,
Касаюсь чаши радости, как вдруг
Уж тут как тут мой посетитель прыткий —
И чаша мигом падает из рук.
Былое — вот тот призрак окаянный,
Воспоминанье — вот как звать его.
Лишь горький рок мой мог придумать спьяна
Такую казнь, такое колдовство.
Теперь ты знаешь, под каким я игом.
Хотя в другое время я не трус,
Чуть шаг минувшего заслышу, мигом
Бесчувственнее камня становлюсь.
Не говори со мной в часы унынья.
Тебя я в это время не пойму.
Дай без следа исчезнуть чертовщине,
Я сам воспряну и рассею тьму.
Вот сон какой мне временами снится.
Пока мне снится этот страшный сон,
Не верю я, что это небылица, —
Так част и так правдоподобен он.

Сатмар, август 1847 г.

Пестрая жизнь Перевод Л. Мартынова

{72}

Бывал на службе я у Марса,
И к Талии я нанимался…
Меня любили, уважали:
То сам сбегал, то в шею гнали.
То босиком блуждал я где-то,
То покупал себе карету;
То чистил людям сапоги я,
То мне их чистили другие.
Страдал от голода и жажды,
Глотал я корки не однажды,
Зато порой имел я счастье
Купаться в молоке и масле!
Порой постелью средь дубравы
Служили мне сухие травы.
То снова над моей постелью
Шелка алькова шелестели.
Перед слугой аристократа
Я шляпу поднимал когда-то,
Но и надменные вельможи
Передо мной склонялись тоже.
Служанка под руку со мною
Пройти стыдилась. Но иное
Настало время: стал приятным
Я важным дамам, самым знатным.
Ходил я в драгоценном платье,
Ходил с заплатой на заплате —
С зеленой, с желтой, с синей, с красной…
О, боже! Жизнь пестра ужасно!

Сатмар, август 1847 г.

Прекрасное письмо Перевод Б. Пастернака

{73}

Милая, ты написала
Мне прекрасное письмо.
Это след ума немалый,
Прямодушие само.
Пишешь, — я тебе дороже
С каждым часом, но, дружок,
Веришь ли, мороз по коже
Пробежал от этих строк.
Пролегла на лбу морщина —
И она как след ножа.
В этом ты, мой друг, повинна, —
Я читал письмо, дрожа.
То письмо — как куст на грядке,
Под которым спит змея.
Не найду ее, но в пятки
Был тайком ужален я.
Объясни мне: неужели,
Друга за любовь казня,
С умыслом или без цели
Оскорбила ты меня?
И рукою той же самой
В сердце всажен мне кинжал,
От которой я бальзама
Исцеляющего ждал.
Звал тебя я, утопая,
Руку помощи подать.
Подошла ты, но не знаю, —
Чтоб спасти иль вглубь загнать?
Приходи, рассей сомненья,
Иль безумья не сдержу,
И себе о скал каменья
Голову я размозжу.

Сатмар, август 1847 г.

На розу рассердился я… Перевод Л. Мартынова

{74}

На розу рассердился я —
Она обидела меня.
Как водится, я горевал,
Сердился я и тосковал:
Мол, лишь могильщику под стать
Такую рану врачевать —
Тогда лишь выздоровлю я,
Когда возьмет меня земля.
И до тех пор я горевал,
Покуда не поцеловал
Меня мой ангел, и тогда
Забылась вся моя беда.
Как нож слова ее разят,
Но губы рану исцелят.
Ведь девушки все таковы!
Что тут поделаете вы!

Сатмар, август 1847 г.


Мор Йокаи.

Литография, худ. Миклош Барабаш, 1850 г.

Все говорят, что я поэт Перевод В. Инбер

{75}

Все говорят, что я поэт;
И я того же мненья.
Но ты, о дорогая, нет,
Не славь мои творенья.
Не мучь меня своей хвалой,
Мне совестно до боли.
Я по сравнению с тобой —
Ничтожество, не боле.
Ведь в каждой мысли у тебя
Мелькнувшей без названья,
И в каждом вздохе, что едва
Теснит твое дыханье,
И в каждом взгляде милых глаз
С их сокровенной речью,
И в голосе, что столько раз
Летел душе навстречу,
В улыбке на твоих устах —
Пожалуй, больше вдвое
Поэзии, чем в пятистах
Стихах, рожденных мною.

Сатмар, август 1847 г.

Звездное небо Перевод Б. Пастернака

{76}

Я на спине лежу и из густой травы
На звезды ясные гляжу во власти грез.
Их серебристый свет, касаясь головы,
Свивается венком вокруг моих волос.
Я душу выкупал свою в дождях лучей,
Их светлый ливень смыл с нее земную муть.
Она рванулась ввысь, чтобы себе скорей
Путь на небо вернуть.
Земля объята сном, он сладок и глубок,
И что-то лишь в тиши гудит невдалеке:
Букашка ль близ меня уселась на цветок,
Или вдали шумит плотина на реке,
Иль это более еще далекий гром
И эха замирающий ответ,
Иль то душа моя свой праздничный псалом
Поет с других планет?
Лети, душа моя, сквозь дали без числа
И загляни за край таинственных завес,
Которые рука господня соткала
В премудрости иль прихоти небес.
И взорами пытливыми окинь
Всю бездну звезд, весь купол голубой
И прилети сквозь горнюю их синь —
Поговорить со мной.
«Что видела? — спрошу. — Там есть ли жизнь, как тут?
Похожа ли она на наш тоскливый ад?
И существует ли взаправду Страшный суд,
Где жалуют святых, а грешных не щадят?
Но мне-то в этом что? Одно мне объяви,
Одно я знать хочу, одно поведай мне:
Там бьются ли сердца и в них огонь любви
Горит ли в глубине?
И если любят там, то я готов года
Молиться, чтоб господь меня там поселил.
А если нет и вход любви закрыт туда,
То бог с ней, со страной мерцающих светил!
Я землю предпочту тогда любой звезде,
Пусть в ней я превращусь по смерти в прах и тлен —
Все может заменить любовь, любви ж взамен
Нет ничего нигде».

Сатмар, август 1847 г.

Ах, одно другого лучше… Перевод Л. Мартынова

{77}

Ах, одно другого лучше
Получаю письма я:
В грудь вонзила мне посланье
Нынче милая моя;
А другой доброжелатель
Так и пишет мне: «Поверьте,
Вам бежать отсюда надо,
Чтоб спастись от близкой смерти!»
Значит, скрыться? Покушенье
Замышляет тайный враг!
Шутка это или правда?
Может быть и так и так.
Дорогой мой! Если шутишь,
Так иди, шути с другими,
А меня не запугаешь
Шуточками ты такими!
Ну, а если в самом деле
Кто-то нож вонзить готов,
Я хотел бы убедиться —
Что за птица, кто таков?
Уж не виршеплет ли это,
Чью мозоль копытом тронул
Мой Пегас, бредя однажды
По дороге к Геликону?
Или мне судья вельможный
Угрожает кулаком,
Тот, чью голову однажды
Сшиб я вместе с париком?
Или мстит какой соперник?
И такие тоже были, —
Из седла я многих выбил
И в глаза набил им пыли!
Ха! А может быть, все трое
Сразу станут предо мной?
Если так оно и выйдет,
Что мне делать! Боже мой!
Знаю! Челюсть виршеплета
Я возьму орудьем мести, —
Как Самсон ослиной костью,
Всех врагов побью я вместе!

Сатмар, август 1847 г.

Героям болтовни Перевод В. Левика

Долго ль нам бредни о родине слушать,
Долго ль шумиху терпеть, венгерцы?
Кто о любви к отчизне трезвонит,
Тот не носит отчизну в сердце,
Эй, герои! Вы словно торговки —
Нынче шумите, вчера вы шумели!
Ну, а родина разве не там же?
Беды — не те же? Достигли мы цели?
Время действовать! Слов довольно!
Вам говорю я: время приспело!
Смотрит весь мир на вас в ожиданье:
Скоро ль за словом последует дело?
Действуйте! Кошелек раскрывайте!
Жертвуйте всем для священного долга!
Родину, наконец, накормите!
Родина вас кормила так долго!
Пробный камень патриотизма —
Жертва и благородное дело.
Где вам на жертвы идти, себялюбцы!
Где вам, трусы, действовать смело!
Старые нации омолодятся,
Точно сады и рощи в апреле.
Вы не сажаете новых деревьев,
Старый сад вы, как черви, объели.
О, слепота! Вас на щит поднимают,
Вам посвящают похвальное слово!
Вас толпа, как спасителей наших,
Всех заключить в объятья готова.
Где ж тут спаситель? Предатели наши!
Лают под стать собаке трусливой.
Враг непременно решит, что мы трусим,
Если послушает сброд их крикливый.
Я не пойду с толпой им навстречу,
Чтоб увидать их триумф величавый,
Если ж пойду, то с одною лишь целью:
Перевернуть колесницу их славы.
И всенародно бичом позора
Их отхлещет гнев мой великий,
Виселицы напечатлев на мордах
Этой хвастливой и подлой клики.

Сатмар, август 1847 г.

Как-нибудь Перевод Л. Мартынова

{78}

Не могу дождаться свадьбы.
Изнемог!
Ну, не нынче, значит — завтра.
Близок срок!
Бесконечная неделя…
Потерплю уж в самом деле
Как-нибудь!
Ни гроша мне не осталось
От отца,
Не оставил он в наследство
Мне дворца,
Вот беда! А впрочем, все же
Без наследства жить мы сможем
Как-нибудь!
Преупрямую девчонку
Я люблю.
Впрочем, что она ни скажет, —
Все терплю.
Кровь что пламень у обоих!
Уживемся, значит, двое
Как-нибудь!
Знай: сегодня ты уступишь,
Завтра — я.
Вот и будет ни к чему нам
Руготня.
Ну, а если днем сразимся,
То уж к ночи примиримся
Как-нибудь!

Сатмар, август 1847 г.

Видал ли кто… Перевод Б. Пастернака

{79}

Видал ли кто на свете
Такого великана?
Я на коленях небо
Держу и не устану.
Обвей рукой мне шею,
Мой светлый свод небесный,
И кругозор закрой мне
Своей красой прелестной!
Зачем грудная клетка
Заключена в границы?
В таком пространстве счастье
Не может уместиться.
Чтоб радость не давила,
Я часть ее истрачу:
От полноты восторга
Я, кажется, заплачу.
Я знал, что буду счастлив,
Что горе — гость минутный,
С которым я столкнулся
На станции попутной.
И вот печаль, прощаясь,
Снимается с привала,
А я не обращаю
Внимания нимало.
Еще не село солнце,
А соловей безумный
Уже защелкал где-то
Раскатисто и шумно,
Но соловей ли это?
Нет, это, без сомненья,
Звук наших поцелуев
Похож на птичье пенье.
Как тихий дождь весною
Живит земные соки,
Они покрыли градом
Мне губы, лоб и щеки.
Как тихий дождь весною,
Рождающим без счету
Моря цветов и всходов
В дни полевой работы.

Сатмар, август 1847 г.

Прощанье с холостой жизнью Перевод В Левика

{80}

Ты прощай-прости, мой старый друг,
Холостая жизнь, прощай-прости!
Четверть века вместе протрубили, —
Не простясь, могу ль теперь уйти!
Не сердись, что верный твой поклонник
От тебя уходит навсегда.
Мы с тобою разделили юность,
Уж оставь мне зрелые года!
Как никто другой, тебя любил я,
Был послушен прихоти твоей,
Смело шел туда, где флаг твой реял, —
В дебри романтических страстей.
Как хотела, мною ты играла,
Я устал, пора мне отдохнуть!
Пусть мне ложем будут руки милой,
И подушкой будет милой грудь.
Юные друзья, со мною встретясь,
На меня насмешливо глядят
И проходят, выразив участье…
Что же, видно, зелен виноград!
Но и в самом деле я достоин
Жалости — я это вижу сам.
В ту корчму, что грязного грязнее,
Мне уж не ходить по вечерам.
И любить я лишь одну обязан,
Ту, которой дорог, я один
В целом мире, — а для их любовниц
Существуют тысячи мужчин.
Бог с тобою, жизнь ты холостая,
Не сердись, не вспоминай обид.
Завтра повернусь к тебе спиною,
Я тобой уже по горло сыт.
Уноси свой флаг в места другие,
Новые бойцы ему нужны.
Я сменил твой пестрый флаг на белый,
Этот флаг — платок моей жены.

Сатмар, сентябрь 1847 г.

Молодой батрак Перевод М. Исаковского

{81}

Гусару на коня не сесть красиво так,
Как на телегу сел тот молодой батрак.
Он сено свез, свалил, сложил на чердаке,
На хутор едет он в телеге налегке.
Везут его волы, он смотрит молодцом.
Передний самый вол шагает с бубенцом.
Редчайший бубенец! Так звонок он в пути,
Что мог бы где-нибудь за колокол сойти.
Кричит батрак волам: «Вперед, волы, вперед! —
И правою рукой с телеги кнут берет.
Берет с телеги кнут — сажени три в длину —
И хлещет им волов: — А ну, волы! А ну!..»
А девушка в саду полола в этот час,
И парень подкатил к забору в самый раз.
Она, и не взглянув, по звуку поняла —
Чей это кнут и чья упряжка подошла.
И девушка в саду обрадовалась так,
Что вырвала цветок, а вовсе не сорняк.
А если вырван он, назад не посадить.
И парню тот цветок пришлося подарить.
А парень — что ж сказать? Не мог он, молодой,
Подарка не принять от девушки такой, —
От девушки такой, что как цветок сама
И что совсем, совсем его свела с ума.
И гордо свой цветок он к шляпе прикрепил,
В телегу снова сел и дальше покатил.
На хутор держит путь и, торопя волов,
Как жаворонок он заводит песнь без слов.
Поет батрак о том, что в сердце он берег,
Что чувствовал давно, а высказать не мог.
И песня так звучит, что — видно по всему —
Все жаворонки здесь завидуют ему.

Сатмар, сентябрь 1847 г.

За горами синими… Перевод Н. Чуковского

{82}

За горами синими, в долине,
Жить ты будешь, милая, отныне,
Будешь жить под кровлею одною
С мужем, осчастливленным тобою.
Уведу тебя, мой друг, далеко,
Все к востоку поведу, к востоку,
Уведу в Эрдей тебя, в селенье,
В романтичное уединенье.
Дни счастливые пойдут за днями,
Ибо лишь природа будет с нами,
Славная, сверкающая вечно
И тобой любимая сердечно,
Потому что лгать она не станет,
Не предаст она и не обманет,
Не поранит и не покалечит,
А добру научит и излечит.
Будем жить от света в отдаленье,
И не шум его, а отраженье, —
Только эхо шума мирового, —
Вроде гула дальнего морского,
Будем слышать. Снов он не развеет,
А, напротив, новые взлелеет.
О цветок единственный! С тобою
Мы помчимся над большой землею.
В той пустыне мира, дорогая,
Выучу заветные слова я.
Их сказать стремлюсь уже давно я —
Милой назову тебя женою.

Сатмар, сентябрь 1847 г.

Жители пустыни Перевод Л. Мартынова

{83}

Вот в горах пасется серна,
Щиплет мох она у скал;
Вот орел несется к солнцу
И в лазури с глаз пропал;
Вот в листве зеленой рощи
Птичья армия поет,
И змея среди деревьев
Извивается, ползет;
Страус глупой головою
Зарывается в песок;
С сатанинскими слезами
Крокодил в тростник залег;
Тут копается гиена,
Будто труп в земле зарыт;
Там — кровавыми глазами
Разъяренный тигр глядит…
Где же лев? Куда девался?
Он охотником сражен?
Иль, быть может, в дальних странах
Заблудился где-то он?
Этот лев не заблудился,
Хоть и любит он бродить!
Не убит он! Не убили!
Он не даст себя убить!
Но сражался он жестоко,
Победил он в той войне
И, чтоб новых сил набраться,
Отдыхает в тишине.
Отдыхает лев усталый
Там, где пальмы зелены…
Отдыхаю, лев усталый.
На груди своей жены!

Колто, 9 сентября 1847 г.

Напрасная тревога Перевод И. Миримского

Я разразился б хохотом,
Раскрыв до боли рот,
Я хохотал бы бешено,
Да стыд меня берет.
Я думал, что я умница.
Какой нелепый бред!
Такого простофили
На свете больше нет.
Туда, сюда, как щепку,
Бросала жизнь меня.
Как жаждал я покоя,
Безветренного дня!
И что же я придумал?
Женился, господа…
Женитьба и спокойствие —
Какая ерунда!
Друзья мои тревожно
Шептались меж собой:
«Вдруг вместе с ним отправится
И лира на покой!
Чтоб листья шелестели,
Ведь должен ветер дуть,
И в штиль, как листья чуткие,
Молчит поэта грудь».
Друзья, вы зря тревожились,
Что я не буду петь:
Как раньше не молчал я,
Молчать не буду впредь.
Я так спою, что в реках
Запенится вода…
Женитьба и спокойствие —
Какая ерунда!

Колто, сентябрь 1847 г.

Осенний ветер шелестит Перевод В. Левика

Осенний ветер шелестит в деревьях,
Так тихо-тихо шепчется с листвой.
Не слышно слов, но грустные деревья
В ответ ему качают головой.
Я на диване растянусь удобно.
День гаснет. Скоро вечер. Тишина.
Склонив на грудь усталую головку,
Спокойно, тихо спит моя жена.
Рукой счастливой слышу колыханье
Ее груди. В моей руке другой
История сражений за свободу —
Молитвенник и катехизис мой.
В душе моей гигантскою кометой
Горят его живые письмена.
Склонив на грудь усталую головку,
Спокойно, тихо спит моя жена.
Народ, покорный бешенству тирана,
В сраженье гонят золото и кнут.
А вольность? За одну ее улыбку
Герои в бой бестрепетно идут
И принимают, как цветы от милой,
И смерть и раны, что дарит она.
Склонив на грудь усталую головку,
Спокойно, тихо спит моя жена.
Так много славных, о святая вольность,
Пошли на смерть для дела твоего!
И пусть победы нет — победа будет!
Последний бой сулит нам торжество,
Ты отомстишь за раненых и мертвых,
И будет месть прекрасна и страшна!
Склонив на грудь усталую головку,
Спокойно, тихо спит моя жена.
Передо мной кровавой панорамой
Встают виденья будущих времен:
В своей крови враги свободы тонут,
От тирании мир освобожден.
Стук сердца моего подобен грому,
И молниями грудь рассечена.
Склонив на грудь усталую головку,
Спокойно, тихо спит моя жена.

Колто, сентябрь 1847 г.

С той поры… Перевод Л. Мартынова

С той поры, как счастливо женился,
Властелином дома я сижу:
Трон мой — кресло; длинный стебель трубки,
Словно скипетр, я в руке держу.
И с достоинством невероятным
Благосклонно принимаю я
Верноподданных моей державы,
И полна приемная моя.
Девочка, ты в розовом наряде
И к тому ж красавица собой!
Подойди, сестренка, потолкуем!
Первенство, конечно, за тобой!
Девочка лукавая! Ведь прежде
Ты меня старалась избегать.
За тобой, за Радостью, я гнался,
Но никак не мог тебя поймать!
Все ж попалась, фея! И за крылья
Ухватил тебя я наконец.
Стала ты садовницей моею —
Что ни день сплетаешь мне венец.
Фея, ты даришь меня цветами,
Ароматнейшими на земле.
А шипы-они щекочут только!
Видишь — нет царапин на челе.
Эй, холоп сухой и долговязый,
Ты, Забота, ну-ка, скройся с глаз!
Надоело! Не хочу сегодня
Слышать я твой будничный рассказ.
В дни такие славные толкуешь —
Как одеться да чего поесть.
Прочь! Хоть жизнь и коротка, но все же
Этот вздор успеет надоесть!
Боль, с лицом расстроенным и темным,
Ты какого черта приплелась?
Старый враг, неужто не боишься,
Что тебя повешу я сейчас?
Ты нередко мне терзала сердце —
Кровь идет еще по временам!
Как мне быть с тобой? Ну, не печалься:
Так и быть — тебе пощаду дам!
Очень долго мы с тобой боролись,
И Победа присягнула мне.
Добр я буду, ибо победитель
Добротой лишь победит вполне!
Что за шум? Беснуется Пегас мой!
Пнул его осел какой-нибудь?
Иль тоскует конь мой, что давно уж
Никуда я не пускаюсь в путь?
Погоди же, добрая лошадка,
Мы с тобой потопчем облака!
Видишь: я покоем властелина
Не пресытился еще пока!

Колто, сентябрь 1847 г.

В конце сентября Перевод Б. Пастернака

{84}

Цветы по садам доцветают в долине,
И в зелени тополь еще под окном,
Но вот и предвестье зимы и унынья —
Гора в покрывале своем снеговом.
И в сердце моем еще полдень весенний
И лета горячего жар и краса,
Но иней безвременного поседенья
Закрался уже и в мои волоса!
Увяли цветы, умирает живое.
Ко мне на колени, жена моя, сядь.
Ты, льнущая ныне ко мне головою,
Не бросишься ль завтра на гроб мой рыдать?
И если я раньше умру, ты расправишь
На мне похоронных покровов шитье?
И, сдавшись любви молодой, не оставишь
Для нового имени имя мое?
Ах, если ты бросишь ходить в покрывале,
Повесь мне, как флаг, на могилу свой креп.
Я встану из гроба за вдовьей вуалью
И ночью тайком унесу ее в склеп.
Я слезы свои утирать буду ею,
Я рану сердечную ею стяну,
Короткую память твою пожалею,
Но лихом и тут тебя не помяну.

Колто, сентябрь 1847 г.

Последние цветы Перевод Б. Пастернака

{85}

Во вражде со всем красивым,
Осень яростным порывом
Рвет венок с чела земли.
Не найти цветов по нивам,
И у нас в саду тоскливом
Те, что были, отцвели.
Юля — умница, на грядке
Собрала цветов остатки
И связала их в букет,
Чтобы их на стол поставить,
Этим радость мне доставить
И спасти цветы от бед.
Если умереть им надо
За окном на клумбах сада,
Пусть умрут они у нас.
Может быть, в воде кувшина
Легче будет им кончина
Здесь, под лаской наших глаз.

Колто, октябрь 1847 г.

Встарь и нынче… Перевод В. Левика

{86}

Встарь и нынче, встарь и нынче, —
Так же дождь шумел с утра,
Был такой же резкий холод,
Та же хмурая пора.
Хорошо я день тот помню…
Длинным, грязным большаком
Некий юноша печальный
Одиноко брел пешком.
В старой выцветшей одежде,
С бледным пасмурным лицом,
Шел блуждающим осенним
Облетевшим деревцом.
Шел он, шел, и на развилье,
Где раздваивался путь,
Он не спрашивал прохожих,
На какой ему свернуть.
И не все равно ли было:
Ни на этом, ни на том
Не ждала его подруга
И не ждал радушный дом.
Хочешь знать, жена, что сталось
С этим юношей? Так знай:
Горевать о нем не стоит,
Он попал недавно в рай.
Но не думай, что из этой
Грустной жизни он ушел,
Нет, земли он не покинул,
Но блаженство здесь нашел:
В этой комнате уютной,
Возле сердца твоего, —
Ты, жена моя, малютка,
Ты, живое божество.

Колто, октябрь 1847 г.

Страна любви Перевод Б. Пастернака

{87}

На днях я видел сон.
Спал я иль грезил наяву, не знаю,
Но сон мне памятен во всех чертах.
Красивый, дивный сон! За описаньем
Его подробностей дрожит рука.
Куда-то я тащился. Виноват,
Наоборот: шел быстрыми шагами,
Стараясь не смотреть по сторонам.
Вид этих мест был страшно зауряден,
И заурядней были, может быть,
Лишь люди края;
Холодные, бесстрастные глаза,
Обыденные, будничные лица.
Так вот, я, значит, мчался, торопясь
Оставить по возможности скорее
Людей ужасных и ужасный край,
И подошел
К высокому забору,
На воротах которого, вверху,
Алмазной радугой сияла надпись:
 «Страна любви».
Я в нетерпенье распахнул калитку
И внутрь вошел.
И что ж я увидал?
Единственно поэт
 Или художник
В горячечном восторге созиданья
Могли б представить что-нибудь
Подобное.
Передо мной лежал цветущий край,
По-видимому, местонахожденье
Действительного рая.
Далёко вширь раскинулась равнина
С сортами древовидных роз
Размеров дуба.
Посередине тысячью извивов
Текла река, все возвращаясь вспять,
Как бы не в состоянье оторваться
От только что мелькнувших берегов.
На горизонте громоздились скалы,
На головах которых,
Как кудри, завивались облака.
Как вкопанный смотрел я вдаль, забыв
Закрыть калитку; как завороженный
Пошел вперед,
Доверившись какому-то влеченью.
Я шел лугами,
По ним бродили молодые люди
С опущенною головой,
Как будто бы ища в траве иголку,
Я их спросил, что ищут
Они с таким стараньем.
«Рвем ядовитые растенья», — был ответ.
«Зачем?» — переспросил я. «Для отравы.
Чтоб выжать сок и, выпив, умереть».
Я удивился и пустился дальше.
Я подошел к стволу
Огромной розы,
Чтоб отдохнуть под ней,
Но обомлел и отскочил обратно.
На ней, над головой моей, висел
Повесившийся юноша. В испуге
Я побежал от этой розы прочь
Аллеей целою таких деревьев
К другой, и третьей, и четвертой. Всюду
Одно и то же зрелище, На всех
Висело
По человеку.
«Скорее за реку! — подумал я. —
Наверно, там
Откроется страна любви счастливой,
Как обещала надпись».
Я на берег сбежал и прыгнул в лодку.
Я быстро греб, но греб, закрыв глаза:
Со дна реки всплывали кверху трупы.
И юноши и девушки, топясь,
Ныряли стаей вспугнутых лягушек.
Я переправился. Все тот же ужас:
Останки отравившихся, тела
Повесившихся и прыжки с утесов,
А на местах паденья — мозг и кровь
Самоубийц. Я проблеска искал.
Ни одного. Все то же. Беспросветность
Самоубийства и улыбка синевы
Над чудной, улыбающейся далью.

Колто, октябрь 1847 г.

Небо и земля Перевод Б. Пастернака

{88}

Прощай, чертог несбыточных мечтаний,
Спускаюсь вниз по твоему двору.
Вот ключ от всех сокровищниц. Мгновенье,
Я за собой входную дверь запру.
Сюда мне белой радугою ночи
Указывал дорогу Млечный Путь.
Здесь прожил я в воздушном замке детства,
И ухожу, и дверь хочу замкнуть.
Здесь, в неземном и тридесятом царстве,
В заоблачном и сказочном краю,
В мечтах и сумасбродных размышленьях
Провел я юность шалую свою.
Надежды и мечты недолговечны,
Иссякли легковерья родники,
Пора уже и мне остепениться,
Настало время мыслить по-мужски.
Скорей оставлю высший мир стремлений,
Пока под кучей рухнувших стропил
Меня и сам он при своем крушенье,
Разваливаясь, не похоронил.
Поосторожнее, воображенье!
Неси меня полегче под уклон,
Чтоб я, спускаясь, не разбился насмерть,
Как некогда безумец Фаэтон.
Но что ж я плачу, расставаясь с небом?
Прощай, мечта, рассейся в синей мгле!
На родину! Я радуюсь уходу.
Я человеку мне место на земле.
Земля не то, что полагает юность:
Не так низка и буднична она.
Нет ангелов на ней, но нет и черта,
А если есть зима, — есть и весна.

Колто, октябрь 1847 г.

Тихая жизнь Перевод В. Левика

{89}

Конец комедии! Не свищет,
Не рукоплещет больше зал.
Я, отыграв, покинул сцену,
И тяжкий занавес упал.
И вот я здесь. И так далеко
Тот мир, который весь кругом
Когда-то я, студент веселый,
Объехал, обошел пешком.
С моей возлюбленной женою
Сижу в деревне, в тишине.
И хоть считал я землю тесной,
Теперь в дому просторно мне.
Я вижу здесь жены улыбку,
Рассвет, и полдень, и закат.
Клянусь, на все, что здесь я вижу,
Я без конца глядеть бы рад.
Такие странности предвидеть
Кто мог в былые времена?
Но вот! Такой уж странный, странный
Товар — любимая жена!

Колто, октябрь 1847 г.

Вот был огромный труд… Перевод В. Левика

{90}

Моя жена-малютка,
Вот был огромный труд
Тебя добыть и вырвать
Из всех домашних пут!
Когда бы псом давалась
Так дорого жена,
Не пухла бы от свадеб
Поповская мошна.
Но не растут такие
Девицы под кустом,
А зять-голяк — не радость,
Еще поэт притом!
Отец уж так старался
Спасти семью и дочь,
Но не могли в той битве
Шесть выпадов помочь.
Потел старик напрасно,
Не вышло ничего.
Назло земле и небу
Увез я дочь его.
Хоть колесо телеги
В дороге сорвалось,
Не груз благословений
Переломил нам ось.
Не груз благословений,
Которыми меня
Снабдили тесть и теща,
А с ними — вся родня.
И, говоря по правде,
Мне странно лишь одно:
Что через дверь я вышел,
Не вылетел в окно.
И что тому причиной?
Катиться кувырком
Мне, по сравненью с прочим,
Казалось пустяком.

Колто, октябрь 1847 г.

В коляске и пешком Перевод Б. Пастернака

{91}

Похоронила осень лето.
И ждет сама уже конца.
Вдруг в чаще птичий свист разнесся,
И лес заслушался певца.
Лес озадачен этим свистом,
Вся чаща им пробуждена.
Деревья, разминая ветки,
Потягиваются со сна.
И солнце сверху удивленно
Встречает это баловство:
Оно до будущего лета
Не ожидало ничего.
Оно глаза вперило в сумрак:
Что там за птица на суку
Всю рощу свистом всполошила
И прогнала ее тоску?
Оно обшарило вершины
И оглядело каждый ствол:
Птиц и следа нет на деревьях.
Откуда ж этот свист пришел?
Брось, солнце, розыски. Над лесом
В недоумении не стой.
Вон в стороне свистун искусный
Идет по просеке лесной.
Бывалый молодой бродяга,
Свища, шагает в стороне.
За пазухой — краюха хлеба,
Дом с обстановкой на спине.
Он свищет так, что радость слушать.
Весь лес от зависти дрожит.
Меж тем навстречу пешеходу
Коляска барская летит.
Задумчивый богатый барин
Сидит в коляске развалясь,
И сумрачней затменья солнца
Взгляд хмурых, недовольных глаз.
Бродяге жалко несчастливца.
О бедные вы, богачи,
К которым чувства оборванца
Так жалостливо горячи!

Колто, октябрь 1847 г.

Что такое любовь? Перевод Л. Мартынова

{92}

Попробуй их останови,
Чирикающих о любви
Молокососов желторотых!
Я говорю о виршеплетах.
Молю их: дайте нам покой,
Казнить не надо род людской.
Любовь! А что она за птица?
Скажите — где она гнездится?
Похлебка, что сварили вы
В кастрюльке глупой головы —
Все эти клецки восклицаний
В шафранной жижице мечтаний,
Где, в мути хныканий упрев,
Как перец, желт петуший гнев, —
Подумайте: любовь ли это!
О желторотые поэты,
Вам надо ждать немало дней,
Чтоб знать любовь и петь о ней.
Носи в душе сомнений стрелы
И так мечтай, чтоб кровь кипела,
И чтоб она надежду жгла,
И чтоб надежда умерла,
Воскресла и погибла снова,
И не было бы дня такого,
Чтоб дорогого мертвеца
Не хоронил ты без конца;
Борись с ужасным исполином,
Который бьет хвостом змеиным, —
Я говорю о клевете! —
Испытывай обиды те,
Мстить за которые нет силы,
Поскольку дорог он для милой,
Тот, кто удар нанес тебе;
И все же победи в борьбе,
Взаимности сумей добиться,
Женись, чтоб с волей распроститься,
Ее навек похоронить,
Навек себя обременить
Постылой будничной заботой,
Дневною и ночной работой,
Чтоб житница была полна
И чтоб капризная жена
Не стала бы еще капризней, —
Ну, словом, все печали в жизни
Принять на плечи будь готов…
…Вот это все и есть любовь!

Колто, октябрь 1847 г.

Мудрствование и мудрость Перевод Л. Мартынова

{93}

«Что есть сей мир? Он создан кем-то,
Или извечно он стоит?
Стоять он будет бесконечно
Или в ничто он улетит?
Даны судьбы предначертанья
На миллионы лет вперед
Или истории галера
В волнах случайности плывет?
Одно ль и то ж душа и тело?
Откуда смертные взялись?
Куда идем? В гробах истлеем
Иль с новой силой вспыхнет жизнь?»
Вот так мыслитель одинокий
Сидит, в раздумья погружен,
И, будто сонмом тайных духов,
Весь росами он окружен.
Продумывает неустанно
Он это все за годом год.
Чему же может научиться,
Какую пользу извлечет?
Он ни одной черты не может
На ликах духов разглядеть,
Но с каждою минутой — ближе
Конечный дух, чье имя смерть.
О глупый мир! Ты объявляешь
Премудрейшим того глупца,
Который в поисках сокровищ
Всю жизнь растратил до конца!
Живи и всё! Какое дело —
Что было, что еще придет, —
Мудр тот, кто мудрствовать не хочет!
Он всех умней, философ тот!

Колто, октябрь 1847 г.

Родина, пора вставать! Перевод Л. Мартынова

{94}

Родина, пора вставать!
Встань, страна родная!
Уж давно пропел петух,
Утро возвещая.
Родина, пора вставать!
Ведь с небесной тверди
Солнце бьет тебе в лицо…
Свет тебя не сердит?
Родина, пора вставать!
Воробей порхает,
На гумне свой жадный зоб
Туго набивает.
Родина, пора вставать!
Вот и кот проснулся,
Выпил в крынке молоко,
Сладко облизнулся!
Родина, пора вставать!
Ты не видишь, что ли:
Без призора бродит скот,
Топчет всходы в поле!
Родина, пора вставать!
Шарят по подвалам
Виноградари твои,
А лоза увяла!
Родина, пора вставать!
Глянь, соседи пашут.
И к своей они земле
Прирезают нашу!
Родина, пора вставать!
Что-то жарковато,
Пахнет гарью… Не проснись
Ты под гул набата!
Родина, пора вставать!
Венгрия родная,
Не проспишь ли смерть свою?
Может быть… Не знаю!

Колто, октябрь 1847 г.

Поцелуев два десятка… Перевод С. Маршака

{95}

Поцелуев два десятка
Самых жарких, самых сладких!
И прибавка
Мне нужна.
Поцелуй еще, жена!
Коль цветы —
Так уж цветы
Самой яркой пестроты.
Если женщина —
Пусть будет
Черной, маленькой, как ты.
Поцелуй же, дорогая,
Точно углем обжигая,
Поцелуем огневым, —
Чтобы мне
От поцелуя
Показалось,
Что лечу я
Прямо на небо живым!
Поцелуев не жалей,
А свечу туши скорей,
Темнота
Дешевле света
И приятней
И милей.
Славной парочкой мы будем.
Черт не брат женатым людям.
Темной ночью,
Ясным днем —
Будем мы всегда вдвоем!

Колто, октябрь 1847 г.

Лунная элегия Перевод Л. Мартынова

Зачем же я — луна? О, чем я согрешил,
Что превратить в луну господь меня решил?
О, быть бы у земли последним батраком,
Чем в небесах мерцать полночным королем!
Носить бы там, внизу, опорки на ногах,
Чем в среброшпорных здесь томиться сапогах!
И лучше б на земле вдыхать трактирный смрад,
Чем звездноцветный тут вдыхать мне аромат!
Страшней моей судьбы не выдумать. О нет!
Ведь лают на меня все псы, любой поэт:
Мол, с нами на одной ты дудочке игрец!
Ушами хлопая, поймут ли наконец,
Что вовсе не у них сочувствия ищу…
Я бледен не от мук, я в гневе трепещу!
Сержусь я! Душит гнев! Он душит оттого,
Что каждый ферт со мной заводит кумовство,
Как будто бы свиней пасли мы заодно…
Порадоваться все ж бывает мне дано.
Сорвется искорка с господнего чела.
Доподлинный поэт! Мне песнь его мила!
Такая песнь дойдет до глубины сердец!
Но ведь покуда он придет, такой певец,
Мяуканье котов звучит и там и тут…
Одни репейники цветут там и цветут —
Уж только не на них бывает недород!
…Поездка начата. Со страхом мчу вперед.
Чей скрип пронзит мне слух? А! Вот знакомец мой!
Меня приветствуя, он выгнулся дугой,
И выпрямился вдруг, и размахнулся так,
Как будто целый мир зажат в пустой кулак.
А шея вся в поту, и сколько жил на ней!
Обманутый цыган не жилится сильней!
Выспрашивает, врет и плачет заодно…
Канючит: «О, взгляни к возлюбленной в окно!»
Ну, ладно! Загляну! Так вот что! Знай, дружок:
Юдитка-то как раз полезла на шесток,
Картошку из печи в горшке она берет,
Да так поспешно жрет, что обожгла весь рот!
О, как он мил, сей лик, страданьем искажен!
Как раз он по тебе! Тебя достоин он!
Все понял ли теперь, что делается там?
Так сгинь скорее в ад, иди ко всем чертям!

Колто, октябрь 1847 г.

Могила нищего Перевод Б. Пастернака

Словно зверь в предчувствии кончины
В гущу леса тащится несмело,
В пустошь удалился старый нищий,
Только близость смерти подоспела.
Труп нашли разбойники проездом,
Вырыли могилу, схоронили,
На могильный холм суму и посох,
Завязав крест-накрест, водрузили.
На равнине голой и песчаной
Виден холм и этот знак могильный.
Но природа, покровитель бедных,
Затянула холм травой обильной.
Удивительно! На нищем в жизни
Лишь пестрели рваные отрепья,
Но в цветы запряталась могила,
Утопая в их великолепье.
Наконец-то он достиг покоя.
Жизнь прошла, и кончились тревоги.
Кто поверит, сколько треволнений
Испытал он на своей дороге?
Кто поверит, что рука, которой
Стал опорой посох суковатый,
В буйной юности своей махала
Боевою саблею солдата?
Кровью жертвуя своей в сраженье,
Для господ он жил страдой походной.
Ради преимуществ тех, что дали
Смертью умереть ему голодной.
Так и умер он, и позабыта
Нищета и шум боев бывалый.
Безмятежен сон его подземный,
Вкруг него безмолвие настало.
Иногда на посох птичка сядет
И поет задумчиво и жалко.
Да и что навеять может птичке
Странническая сума и палка!

Колто, октябрь 1847 г.

У Яноша Араня Перевод Б. Пастернака

{96}

Снова еду в город, проведя в деревне
Тихо, одиноко месяц свой медовый.
Там средь тесноты и давки бестолковой
Я души одежды слякотью покрою.
Но пред тем как люди каменной столицы,
Встретив, ледяной водой меня окатят,
Дай мне у огня с тобой наговориться.
Жизни, кажется, на это мне не хватит.
Здравствуй снова, друг! Кругом все зеленело
В дни, когда к тебе приехал я впервые.
А теперь печально в роще опустелой,
Осень на дворе, дожди, поля пустые.
У меня с природой общность ощущений, —
Если грустно ей, и мне должно быть туго;
Но теперь со мною часть поры весенней,
Лучшая притом, — со мной моя супруга!
Я привез жену. Чего желать другого?
Мир женатого пленителен и сладок.
Пусть ругают брак отшельники и совы,
Слышать не хочу их холостых нападок.
Скажут — я в плену, заботы одолели.
Но куда мне рваться из такого плена,
Если в малой точке этой параллели
Совместились все сокровища вселенной?
Ну, да это в дверь открытую ломиться,
Воду лить в Дунай — тебе хвалить женитьбу.
Счастие семьи с заглавною страницей
Жизни всей твоей легко я мог сравнить бы.
Здесь твоя жена и двое ребятишек.
Сядем в круг, забудем перья и чернила,
Проведем в беседах времени излишек,
Чтобы наша речь часы остановила.
Так мы и обманем гайдука в ливрее,
Чтоб не гнал меня к трудам без перерыва.
Жажду славы я пустил себе на шею
И с седла не сброшу, как ни тряс бы гривой.
Но не жажда славы новый мой погонщик.
День и ночь не ей я отдаю усилья.
Я теперь тружусь, как рядовой поденщик,
Словно запродав себя нечистой силе.
Знаю, что забвенье, как добычу кречет,
Имя унесет мое в места глухие.
Пусть меня отчизна не увековечит,
Я пою затем, что петь — моя стихия!
Поскорей молва ко мне бы охладела,
Жизнь освободить бы от ее отравы!
Снова бы себе принадлежать всецело.
Розы лучше лавров ненадежной славы!
Как бы я хотел с женой и вами всеми
Погостить, пожить в глуши среди природы
И не вспоминать на будущее время
Дней, когда и я входил сначала в моду.
Навестив тебя, здесь встретится со мною
Слава и кивнет приятелю былому.
Но ответом я ее не удостою.
«Виноват, — скажу, — мы с вами незнакомы».
Чепуха! Зачем наплел я столько вздора!
Не судьба мне жить в тишь уединенья,
Суждены не мне цветущие просторы.
Поле боя — вот мое предназначенье!
Имя пусть мое в могилу с телом бросят,
Бывшее при жизни неприкосновенным.
Я не отступлю, покамест смерть не скосит.
Весь в крови паду я, но в бою священном.

Салонта, конец октября 1847 г.

Только я в свое окошко погляжу… Перевод М. Замаховской

{97}

Только я в свое окошко
Погляжу —
Взглядом будку караула
Нахожу.
Часовой шагает мерно
Взад-вперед;
Королевски важен каждый
Поворот.
Так и я шагал у будки
Часовым:
Ведь и я служил когда-то
Рядовым.
Черно-желтый профиль будки
Мне знаком:
Там размахивал огромным
Я штыком.
И потел в телячьей шкуре
На часах,
И блистал в своих чудесных
Сапогах,
И выкрикивал я грозно:
«Халтберда{98}»,
Подметая двор казармы
Хоть куда.
О, профессия героев!
Жизнь — алмаз!
Как жалел об этой жизни
Я подчас!
Стыдно мне, что лавровый я
Снял венок
И швырнул метлу с винтовкой,
Отбыв срок.
Эх, как я наказан богом,
Что тогда
Я покинул жизнь героя
Навсегда.
Ведь поэт я нынче только,
Да, поэт…
А в полку бы стал капралом,
Спору нет.

Надь-Варад, конец октября 1847 г.

В душе глубокой… Перевод Б. Пастернака

{99}

В душе глубокой
Цветник Востока,
Всегда облитый солнцем вешних дней:
Всех стран растенья
Без исключенья
Собрал я полностью, казалось, в ней.
Недоставало
Лишь веры малой
В загробный мир, в иное бытие.
Теперь средь сада
Есть та рассада:
Ты посадила, ангел мой, ее.
Что о вселенной
Мне ум надменный
Не мог сказать в былые времена,
Мне объяснила
Легко и мило
Сама своей любовию жена.
Темны не склепы,
Мы сами слепы
При встрече с вечностью лицом к лицу.
Ее свеченье
Лишает зренья —
И мы уподобляемся слепцу.
Гроб не темница.
Нет, нет, — гробница
Речного перевозчика паром,
Когда с обрыва
Земли счастливой
Еще на лучший берег мы плывем.
Лишь неизвестно,
Но интересно
Расположенье этих дальних мест,
И, в лодке сидя,
В каком мы виде
Свершим туда по смерти переезд?
Как соловьи ли,
Раскинув крылья,
Мы на звезду с звезды перепорхнем,
Иль лебедями,
Скользя кругами,
Вдвоем на море вечности замрем?

Пешт, ноябрь 1847 г.

Судьи, судьи… Перевод Л. Мартынова

{100}

Судьи, судьи, будьте чутки —
Приговоры ведь не шутки!
Приговаривая к смерти,
Все учтите, все проверьте!
Тише! Прозвучало слово:
«Смерть!» — сказал судья сурово.
К плахе юношу подводят,
С топором палач подходит.
Над землею солнце встало,
Наземь голова упала,
Хлещет кровь струею красной…
Ах, фонтан какой прекрасный!
Полночь, лунный свет зеленый…
Юноша встает казненный
Из-под эшафота прямо,
Из сырой могильной ямы.
Голову рукою правой
Он берет за чуб кровавый,
И по городу проходит,
И к дверям судьи подходит.
«Я невинный лег на плаху!»
Задрожал судья от страху…
Он проснулся… Дверь раскрылась,
Голова в нее вкатилась!
И с тех пор стоит ночами
Юноша перед дверями,
За неправду укоряет,
Головой в судью швыряет.

Пешт, ноябрь 1847 г.


Улица Ваци в Пеште.

Литография Зандмана по рис. Рудольфа Альта. Середина XIX в.

Женушка, послушай… Перевод Л. Мартынова

{101}

Женушка, послушай,
Что хочу сказать:
Надо нам с тобою
В прошлое сыграть.
Слышишь ты? За дело
Взяться не пора ль?
Время драгоценно,
Им бросаться жаль.
Нежились мы долго…
Этому — конец!
Леность изгоняет
Чувства из сердец.
В жизни надо что-то
Строить, создавать.
Вот мне и охота
В прошлое сыграть.
Так вообрази же:
Девушка ты вновь.
Вспомни сад, в котором
Началась любовь.
Эта печка будет
Деревом большим…
Помнишь? Объяснился
Я в любви под ним.
Прислонись же к печке,
Руку протяни.
И начну я снова,
Как в былые дни:
«Я вас лю… лю… лю… лю…
Госпожа моя!
Руку вам и сердце
Предлагаю я!
Вы, моя услада,
Любите меня?»
«Да, мой милый Шандор,
Я люблю тебя!»
Нет! Анахронизмы
Допускаю я —
Ты не то сказала,
Милая моя!
Ты мне отвечала:
«Я вас не люблю!»
Так, моя голубка?
Что ж! Благодарю!
Ловко! Вышла замуж
И уже тотчас
Говорит открыто:
«Не люблю я вас!»
Ха!.. Но что со мною?
Вспомнить бы пора,
Что ведь это — только
В прошлое игра.
Значит, нет причины
Затевать скандал.
Но, однако, бросим,
Я играть устал.
Я устал! Мне нужен
Отдых и покой.
Сядь сюда. Я лягу
Здесь перед тобой.
Ангел, подари мне
Сладкий, сладкий сон.
Как приятен отдых
Тем, кто утомлен!

Пешт, ноябрь 1847 г.

Ночь Перевод Б. Пастернака

{102}

Спать ложитесь,
Люди!
Даль во мгле.
Иль ступайте
Тихо
По земле.
Двигайтесь
Тенями.
Легче шаг!
Крадучись,
Безмолвно,
На носках.
Чтите траур,
Чтите
Знак судеб.
Ночь надела
Нынче
Черный креп.
У нее был
Милый.
Умер он.
Ночь горюет
С самых
Похорон.
Бродит,
Ляжет наземь,
Зелень нив
Слез своих
Росою
Окропив.
Вдруг блеснет
Улыбки
Благодать.
Что это?
Откуда?
Как понять?
Встал из гроба
Месяц
И притих.
Это вот и есть
Ее
Жених.
Радость встречи,
Нега
Без конца.
Мука
Разрывает
Их сердца.
Шепчутся.
О чем же?
Кто поймет?
Никому
Не слышен
Шепот тот.
Да и так-то
Лучше:
Велика
Тайна
Их беседы
На века.
Лишь в бреду
Безумный
Ловит слух,
Что в пространства
Духу
Шепчет дух.
Слышит их
Пред смертью
Вдалеке
Тот, чья жизнь
Висит на
Волоске.
Слышит также
Речь их
И поэт
В час, как сам
Впадает
В вещий бред.
И, не в силах
Мыслей
Прочь отвлечь,
Понимает
Мигом
Эту речь.
Но, очнувшись,
Он,
Теряя нить,
Слов ночных
Не может
Повторить.

Пешт, декабрь 1847 г.

Окатоотайя Перевод Л. Мартынова

{103}

Где-то рядышком с Австралией,
Позади Китая,
Есть страна, она зовется
Окатоотайя.
Далеко? Вот и прекрасно!
Значит — не удастся
Никакой цивилизации
В ту страну прокрасться!
Мы с Австралиею вместе
Горды и упрямы,
И злодеям не позволим
Обмануть себя мы.
Назревает и в Китае
Некое движенье,
Мы ж стоим неколебимо
В прежнем положенье.
Так, в своем величье строгом,
Позади Китая,
Борется с судьбой и богом
Окатоотайя.
Вот счастливцы! Их достатков
Я не перечислю…
Кстати — нет нужды здесь в чувствах,
Равно как и в мыслях.
Здесь душа как ослик: главной
Пищею духовной
Служат ей осот, репейник,
Календарь церковный.
И по этой вот причине
Любят здесь не очень
И артистов, и поэтов,
И всяких таких прочих…
Если же кто, обезумев,
И пойдет на это,
Пусть он лучше спрячет зубы
В ящике буфета.
Что тут грызть? Зачем поэтам
Острые клычища?
В лучшем случае дается
Жеваная пища!
Умилительно и то, что
Здесь навек разъяты
Хром и лайка — люд незнатный
И аристократы.
Лайка! Да! Собачья шкура
Здесь в почете! Носят
Господа ее охотно
И другой не просят!
Уважаем благородство,
Только им и дышим,
Но заботимся при этом
О сословье низшем!
«Эй, мужик, раскрой ладони! —
Так помещик шепчет, —
Вот тебе в подарок кукиш.
Держи его крепче!»
Кто-то, где-то, для чего-то
Говорит ехидно,
Что публичных, мол, построек
Здесь у вас не видно.
Что? Построек нет публичных?
Лжете вы лукаво!
Виселицу можно видеть
У любой заставы!
Можешь, нация, гордиться,
Ведь, строенья эти
Воздвигая, превзошла ты
Страны все на свете.
Рождена для дел великих,
Процветай, о нация!
Пусть и впредь не потревожит
Нас цивилизация!

Пешт, декабрь 1847 г.

К венгерским политикам Перевод Л. Мартынова

{104}

Поэтов бедных презирает
Самоуверенная знать,
Что на собраньях комитатов
И в сейме любит роль играть.
С дороги прочь, поэт презренный,
Месящий сапогами грязь!
Тебя задавит важный барин,
На рысаках куда-то мчась.
А чем вельможа столь гордится?
Что лошадь очень хороша?
Что челядь у него жиреет,
А у поэта — ни гроша?
А может быть, он полагает,
Дороден, пышно разодет,
Что обладает большим весом
Он в этом мире, чем поэт?
Надутые аристократы,
Вы, как на вас я поглядел, —
Костры, в которых жалко тлеет
Сор мелких повседневных дел.
Тот пламень видит ночью странник
Над свалкой где-то городской,
Но к утру станет это пламя
Холодной, мертвою золой.
Костры вы, а поэты — звезды!
Костер на поле заблестел,
И мутный пламень застилает
Сиянье звезд, небесных тел,
Но видите — давно уж ветер
Развеял пепел от костра,
А в небе крохотные звезды
Сиять остались до утра!
Поймите существо поэта,
Цените это существо!
Поэт — усвойте это, люди! —
Письмо от бога самого!
Письмо, что в милости высокой
Он вам, ничтожным, ниспослал,
Письмо, куда своей рукою
Он правду вечную вписал!
Быть может, нация иная
Не так поэта ценит дар,
Но ты-то уж своих поэтов
Обязан почитать, мадьяр.
Поэта пламенное слово
Отчизне много помогло.
И так недавно это было —
Ведь и полвека не прошло…
Ведь то последнее богатство,
Какое мы могли сберечь
Из прадедовского наследства —
Великая родная речь, —
Но и она едва дышала,
Так тяжело была больна.
Валялась посреди дороги
Бездомной странницей она.
Вы, чванные аристократы,
Чем помогли вы ей, больной?
Затем лишь к ней и приближались,
Чтоб злобно пнуть ее ногой?
Поэты — бедные поэты —
Спасли ее в конце концов
И возлелеяли… Зачем же
Вы презираете певцов?!

Пешт, декабрь 1847 г.

На именины моей жены Перевод Л. Мартынова

{105}

Милой Юлишки сегодня
Именины! Где же он,
Старый ментик с позументом,
Лисьим мехом опушен?
Брюк немецких мне не надо!
Где мадьярские штаны?
Ну, теперь лечу в аптеку —
Для усов щипцы нужны!
И таким лихим я франтом
Подступлюсь к тебе, жена,
Будто мода самых славных
Дней былых воскрешена.
Люди в годы этой моды
Одевались кое-как,
Но зато уж не скупились
На раздачу всяких благ.
Вот и я тебе желаю
Благ! Но в жизни много благ.
Так они разнообразны,
Что не выберешь никак!
Я хочу в едином слове
Пожеланья уместить…
Чтоб тебе до самой смерти
Не вздыхать и не грустить?!
Нет! Не этого желаю!
Надобно порой вздыхать;
Там, где тени не бывает,
Там и света не видать.
Юность! Только в ней и прелесть!
Да ведь вот какая грусть:
Юность очень быстротечна!
Унесется… Ну и пусть!
Пусть! Дожить (конечно, вместе!)
Надо до седых волос,
Чтобы молодостью в маске
Старость сделать удалось!

Пешт, 10 декабря 1847 г.

На железной дороге Перевод Л. Мартынова

{106}

Волны радости! Хочу
Быстротою насладиться,
Здесь летала только птица,
А теперь вот — я лечу!
Мчалась ты быстрей меня,
Мысль моя. И вот — погоня.
Мы догоним, перегоним!
Так пришпоривай коня!
Лес, ручей, овраг, утес,
Домик, путник — что еще там?
Все подхвачено полетом,
Как в тумане унеслось!
Как безумец, сзади нас
Мчится солнце. Солнцу мнится —
Сонм чертей по следу мчится,
Разорвет его сейчас.
Утомилось! Вот беда!
В огорчении великом
Припадает к горным пикам,
Пламенея от стыда.
Но вперед на всех парах
Так машина наша мчится,
Что не диво очутиться
Где-нибудь в иных мирах.
О строитель, строй пути!
Сотню, тысячу — строй смело!
Как артериями тело,
Ими землю оплети.
Вот артерии земли!
Высоко их назначенье:
Соки жизни, просвещенье
Через них и потекли.
Но давно ль ты строить стал?
Все металла не хватало?
Рушьте цепи! Их — немало!
Вот и будет вам металл!

Пешт, декабрь 1847 г.

К гневу Перевод Л. Мартынова

{107}

Иссякнешь ли ты,
Мой безудержный гнев,
Стремясь с высоты
Диким горным потоком,
Вскипая и пенясь
В ущелье глубоком?
Иссякнешь ли ты,
Мой безудержный гнев?
Ужель превратится
В домашнюю птицу
Орел, озаренный небесным огнем,
Дерзавший когтями
В загривок вцепиться
Свирепому вихрю,
Чтоб мчаться на нем?
Иль страсти потухли
И в сердце орлином,
И буря рассеялась
Там, вдалеке, —
И стал мещанином
В ночном колпаке
Тот юноша смелый
И нетерпеливый,
Не знавший предела
В делах и мечтах,
Чье сердце пылало,
Чье имя звучало
У всех на устах —
Петефи гневливый?
Но полно! Не надо
Напрасных тревог,
Меня не оставит
Мой пыл благородный.
Не может исчезнуть
Мой гнев справедливый,
В душе не иссякнет
Бурливый поток!
Он только притих…
Подожди, подожди —
Течет он сегодня
По темным низинам,
Но вижу грядущее
Там, впереди,
С горами, со скалами,
С криком орлиным!
Скорее бы этих
Достичь берегов!
О, родина!
Хватит нам сил для удара!
И яростно ринемся Мы на врагов,
Как рушится в бездну,
Кипя,
Ниагара!

Пешт, декабрь 1847 г.

Вон табун, он в пуште ходит… Перевод Л. Мартынова

{108}

Вон табун, он в пуште ходит,
Где бетярский путь проходит.
А табунщик? Он в деревне —
Пьет, как бог, засев в харчевне.
Что ж! Пусть пьет он сколько хочет,
Глотку пыль ему щекочет,
Горло высохло от зноя —
Солнце жжется, как шальное.
Но уж если вы, папаша,
Забрели в харчевню нашу
На бетярском перепутье,
Про табун вы не забудьте!
Как же! Стражи там, снаружи,
Все один другого хуже:
Спать решили завалиться,
Шляпами укрыли лица.
Любо на земле валяться
Да под шляпой укрываться,
Хоть на солнце испекутся,
А пожалуй, не проснутся!
Едет кто-то… Кто же это?
Паренек из Кечкемета.
Едет тихо он, с оглядкой,
Конь под ним атласно-гладкий!
Конь хорош, а всадник лучше!
Взор его как пламень жгучий,
И рука сжимает кнут,
Вот разбойник! Тут как тут!
Посмотрел, полюбовался,
А потом в табун ворвался
И погнал коней гурьбою.
Киш-Куншаг, господь с тобою!
Солнцу время закатиться,
А бетяр несется, мчится;
Перед ним несутся кони.
Все прекрасно! Нет погони!
Из корчмы табунщик вылез,
Тут и стражи пробудились.
Зашумели, заметались —
Лошадей не досчитались.
И по пуште скачут, рыщут,
Лошадей повсюду — ищут…
Не доищетесь, ребятки,
Даже в Кикинде, в Сабадке!

Пешт, декабрь 1847 г.

Лишь утро минуло… Перевод В. Левика

{109}

Лишь утро минуло — уж вечер над землею,
Лишь минула весна — зима стучит в окно.
Недавно, Юлия, знакомы мы с тобою —
Но ты жена моя, жена уже давно.
Вчера лишь мы отцам садились на колени,
А завтра будем тлеть мы с дедами в земле.
Дни человека — зыбь, бегущих тучек тени,
Жизнь — мимолетный след дыханья на стекле.

Пешт, декабрь 1847 г.

Новогодняя ночь 1847 года Перевод Л. Мартынова

1
Год прошел… Итог подводят
И хозяин и хозяйка:
Вот доходы, вот расходы —
Сделай милость, подсчитай-ка!
Сколько было? Что осталось?
Кошелек тощает что-то!
Пот со лба они стирают:
Тяжела была работа!
Хорошо, что денег нету,
Женушка, у нас с тобою —
Рук не пачкаем, считая,
Пот не льется с нас рекою.
Их кубышки тяжелее,
Но сердца богаче — наши.
Наша бедность их богатства
И счастливее и краше.
2
Странно! Ровно год назад
Был еще я холост,
А теперь… Теперь всегда
Слышу женский голос.
И уж так заведено
В этом добром мире:
Нынче двое нас, а глядь —
Будет три… четыре!
3
Но шутки прочь… Ведь друг наш старый,
Наш добрый друг — на смертном ложе!
Он болен, безнадежно болен,
И выздороветь он не может.
Сплетем ему венок из лилий,
Пусть благостно он спит в могиле.
Он наши руки нераздельно
Соединил своею властью,
Высоко поднял наши души
Для неизведанного счастья.
Сплетем ему венок из лилий,
Пусть благостно он спит в могиле.
Те небольшие огорченья,
Что на сердца он капал наши,
Не омрачали нашу радость,
Она от них была лишь краше…
Сплетем ему венок из лилий,
Пусть благостно он спит в могиле.
Конец… Все глуше бьется сердце,
Тьма вечной ночи кроет эти
Святые очи, что смотрели
На наше счастье на рассвете…
Сплетем ему венок из лилий,
Пусть благостно он спит в могиле.
4
Смерть года! В этом есть величье!
Он умирает не скорбя.
Мудрейший в этот час стремится
Замкнуться и уйти в себя.
В сей час торжественно прощают
Не только другу, но — врагу,
Прекрасно это… Только все же
Я поступить так не могу.
Ведь кто мои враги? Тираны
И души рабские! А их
Прощать никак я не способен!
Нет! Это выше сил моих!
Представ перед судом господним,
Я это повторю и там.
Прощать не стану! Пусть уж лучше
Я не прощен останусь сам!

Пешт, 31 декабря 1847 г.

Зимние вечера Перевод Б. Пастернака

{110}

Куда девалось радуги сверканье,
Рой мотыльков и кашка на поляне?
Где шум ручья, и щебетанье птичье,
И все сокровища весны и лета?
Все это стало памяти добычей,
Добычею могилы стало это.
Белеют пятна снега на пригорках.
Зимой земля — как нищенка в опорках.
Зимой земля, как нищенка в сермяге,
Дрожит в дырявом рубище бродяги.
Из льда и снега сметаны заплаты,
Но через них проглядывает тело,
Она стыдом и трепетом объята:
В такую рвань ее нужда одела.
Промозглым днем не хочется на волю,
Зато какое в комнате раздолье!
Блажен, кого господь хранит здоровым
И наградил семьей и теплым кровом.
В своем углу сейчас благословенье
Среди домашних, преданных друг другу,
А если для камина есть поленья,
Волшебным замком кажется лачуга.
Слова обычно на ветер бросают,
А здесь они до сердца долетают.
Как хорошо такими вечерами,
Вы б не поверили, не знай вы сами.
На первом месте, угощая свата,
Сидят хозяин и сосед бывалый.
Во рту их трубки, рядом штоф пузатый,
Наполненный венгерским из подвала.
Но им никак не одолеть бутыли, —
Опять полна, как много бы ни пили.
Сидящих потчует хозяйка дома.
Ее обязанности ей знакомы.
Она неравнодушна к доброй славе
И наполняет вновь и вновь баклагу,
Чтобы никто из здешних не был вправе
Назвать ее ленивою и скрягой.
Она все в беспокойстве, все в заботе
И все твердит: «Ну, что же вы не пьете?»
И гости пьют, радушием согреты,
А трубки догорят, берут кисеты
И мнут табак меж пальцев для набивки.
И как блуждают в доме кольца дыма,
Блуждают так же мыслей их обрывки
О прежней жизни, пролетевшей мимо.
Кто большей частью все оставил сзади,
Тот любит вспять смотреть, вперед не глядя.
К столу присели юноша с девицей,
Что прошлое? Им будущее снится.
Не беспокоит их, что было прежде.
У них все впереди, а не за гранью.
Их души сблизились в одной надежде
И смотрят вдаль сквозь чад очарованья.
Они молчат, но как красноречиво
Их взгляды обличают их порывы!
А близ камина, у его решетки,
Мал мала меньше детвора-погодки.
Они из карт игральных строят башни
И валят на пол их без сожаленья.
Что завтрашний им день, что день вчерашний?
Им важно настоящее мгновенье.
Как много в этой комнате ютится:
Что было, есть и что еще случится.
Хлеб надо завтра ставить спозаранку.
Над ситом и мукой поет служат: а.
Перед окном гремит бадья в колодце, —
Соседский конюх лошадь на ночь поит.
Цыганской скрипки отзвук раздается,
И контрабас на чьей-то свадьбе воет.
Весь этот шум снаружи, сбившись в кучу,
Приобретает в доме благозвучье.
Снег падает без устали, и все же
Черным-черно в потемках бездорожье.
Прохожий в это время очень редок.
Вот с фонарем бредет домой гуляка
И, за угол свернувши напоследок,
Внезапно тонет под покровом мрака.
Но любопытство в комнате задето:
«Кто б это мог пройти теперь? Кто это?»

Пешт, январь 1848 г.

Есть ли в Венгрии хоть горсть земли такая… Перевод Л. Мартынова

{111}

Есть ли в Венгрии хоть горсть земли такая,
Что венгерской кровью не орошена?
Но куда ж потоки отчей крови скрылись?
Перекрасить землю внуки ухитрились —
Черной от позора сделалась она!
И звучит здесь ложью истина простая,
Что не могут зайцы быть потомством львов.
Вы, отцы-герои, люди львиной силы,
Если б вы сегодня встали из могилы,
Вы б от этих хилых отреклись сынов.
Тщится это племя толковать о предках,
Тщится похваляться славным прошлым их.
Нами день грядущий станет ли гордиться?
Нет! Он, вероятно, даже устыдится
Вспомнить поколенье наших лет лихих!
Что нам! Прозябаем, будто мы — скотина:
Лишь бы только хлебом брюхо нам набить.
За судьбою мира нам уж не угнаться:
Мы не входим в круг великих наций,
Умереть не смеем, не умеем жить!
Стыд! Ведь в книге жизни некогда стояли
Мы на первом месте. Разве так сейчас?
Ничего не значим и в обоз попали!
Те ж, кто нам когда-то ноги целовали, —
О, позор отчизне! — заушают нас.
Горе мне! Я знаю: горе мне и горе,
Ибо я бичую своего отца.
Но, его бичуя, я себя терзаю.
Знаю: величайший грех я совершаю —
Землю оскорбляю, как и небеса!
Что же! Пусть как хочет бог меня карает,
Пусть страданья будут во сто крат сильней,
Но тебя, отчизна, бичевать я буду,
Сердце не забьется у тебя покуда
Иль не лопнет сердце здесь, в груди моей!

Пешт, январь 1848 г.

Знамя Перевод Л. Мартынова

{112}

Что строчит твоя игла там?
Ты не ставь заплат к заплатам!
Та ль забота перед нами?
   Шей, жена, скорее знамя!
Что-то зреет близко где-то,
Что — господь лишь знает это,
Но оно — не за горами!
   Шей, жена, скорее знамя!
Так не может долго длиться,
Что-то, видимо, случится,
Что? Пойму в бою с врагами.
   Шей, жена, скорее знамя!
Вольность не дается даром, —
Чтоб владеть таким товаром,
Кровью платят, не деньгами…
   Шей, жена, шей руками!
Любящими шей руками!
Пусть победа в это знамя
Влюбится и будет с нами…
   Шей, жена, скорее знамя!

Пешт, январь 1848 г.

Люблю тебя, люблю тебя… Перевод В. Левика

{113}

Люблю тебя, люблю тебя,
Мой херувим, мой ангел милый!
Ни утаить мою любовь,
Ни доказать ее нет силы:
Моим словам не внемлешь ты,
Моим не веришь увереньям,
И чем тебя мне убедить,
Как положить конец сомненьям?
О, будь я знатен и богат,
Загадку я решил бы сразу:
За слово каждое твое
Тебе дарил бы по алмазу.
А если б королем я был,
Я распрощался бы с короной,
Чтоб на меня надела ты
Венок, твоей рукой сплетенный.
И если б радугой я был,
Я б отдал луч мой семицветный,
Чтобы его цветами ты
Расшила пояс свой заветный.
И если бы я солнцем был,
Летящим в голубом просторе,
Я б отдал весь огромный мир,
Чтоб мир найти в любимом взоре.

Пешт, январь 1848 г.

Как мне назвать тебя… Перевод Л. Мартынова

Как мне назвать тебя,
Когда встает во мраке
Сиянье звездное твоих прекрасных глаз
И мне в глаза плывет оно, как будто
Ты, очарованная, смотришь в первый раз?
Когда лучи от этих звезд вечерних
В ручьи любви сливаются
И вдруг
Мне в душу устремляются, как в море, —
Как мне назвать тебя?
Как мне назвать тебя,
Когда летит он,
Твой взгляд —
Смиренный голубок?
Он — голубь! В этом легком оперенье
Что ни перо — оливковая ветвь.
То ветви мира. Их прикосновенье
Так ласково, как будто бы они —
Мягчайший шелк, над колыбелью полог…
Как мне назвать тебя?
Как мне назвать тебя,
Когда звучит твой голос?
В такие он сливается слова,
Что если б услыхали эти речи
Зимой оцепеневшие деревья —
На них бы появилась вдруг листва,
Они бы думали, что вот она,
Весна!
Вот избавитель-соловей поет!
Как мне назвать тебя?
Как мне назвать тебя,
Когда уста-рубины
Приблизишь ты к моим губам —
В огне такого поцелуя
Сливается моя душа с твоей
В одно, как день и ночь в огне рассвета,
И кажется, что мир исчез,
И верится, что источает вечность
На нас все тайные свои блаженства…
Как мне назвать тебя?
Как мне назвать тебя,
Рождающее радость,
Мечту вздымающее до небес,
Стократ чудесней самых чудных сказок,
Чудесное живое существо?
Ты в мире драгоценнейшая самая,
Юная,
Сладостная,
Жена моя, —
Как мне назвать тебя?

Пешт, январь 1848 г.

Добрый учитель Перевод В. Левика

{114}

Злых учителей там было
Много — не дай боже!
Но один попался добрый,
Один был, — а все же.
Я его отлично помню.
Чуть глаза закрою,
Вот он, сгорбленный да лысый,
Сидит предо мною.
То, что лысый, — божья воля,
Как винить за это!
Старый холостяк, забыл он
Весну свою, лето.
Розы вешние завяли,
Лишь одна осталась —
На носу его алела
Да все разрасталась.
Что ни день, то расцветала
В свежести невинной;
И какой же нос не цвел бы
От поливки винной?
Грех сказать, а норов странный
У цветка такого:
Дай ему росу из бочки —
Не спросит другого!
А под носом усы были
Черны да колючи.
Один ус — веслом в землю,
Другой — веслом в тучи.
Под усами — рот как плошка,
В нем чубук дымился.
Мундштук толстый — для лопаты
Как раз бы годился.
Доломан его линялый
Был ровесник Ною.
Я подобного не видел
По цвету и крою.
На нем, как башка у турка,
Пуговицы были.
Верно, в старину такими
Басурманов били.
Весь он был сутажем вышит,
Узор — расчудесный!
В том узоре заблудился б
Даже гром небесный.
Штаны узкие, наверно,
Сшил ему портняга,
Все-таки они болтались
От каждого шага.
Много с ним возни мне было,
А что тут смешного?
Он-то заслужил уж ласки, —
Добряк, одно слово!
Школьникам такой и нужен, —
Рассудите сами:
Книги у него валялись
Под столом годами.
Если я не знал урока,
Он утешит сразу.
«Ладно, — скажет, — приготовишь
Мне к другому разу».
И за это для бедняги
Я сделал немало.
Все какой-нибудь подарок
Принесу, бывало:
Из его трубы копченых
Колбас наворую
И ему дарю, — он счастлив,
А я с ним пирую.

Пешт, январь 1848 г.

Степь зимой Перевод Б. Пастернака

Степь вправду — степь теперь, и вся седа как лунь.
Ну и хозяйка осень: дом у ней хоть плюнь!
Все, чем весна горда
И летняя страда,
Мотовка на ветер бросает без стыда.
Зимою — мерзость запустенья, холода.
Не звякают вдали бубенчики отар;
На дудке перестал наигрывать овчар;
Не слышно птичьих стай,
Увеселявших край;
Совсем умолк на кочках перепел-дергач,
И больше не пиликает сверчок-скрипач.
Замерзшим морем смотрит пустоши печаль.
Усталой птицей солнце низко тянет вдаль.
Лучей холодных пук
Стал стар и близорук, —
Нагнуться надо, чтоб увидеть что-нибудь.
Напрасный труд. Кругом одно унынье, жуть.
Пуста сторожка и дощаник рыбака.
Скотина вся в хлевах, на хуторах тоска,
Пред пойлом у корыт
По стойлам рев стоит,
Артачатся бычки, упрутся и не пьют:
В закутах духота, им хочется на пруд.
Батрак снимает с балки листовой табак,
И на порог кладет, и режет, взяв тесак.
За трубкою в сапог
Полез, набил, разжег,
Сопит, попыхивает и косится вбок:
Не опустел ли в стойле кормовой лоток?
Шинкарь с шинкаркой спят, стоит их мерный храп,
Хоть выкинь вон ключи, замкнув подвал и шкап.
На шест у их ворот
Никто не завернет:
Зимой сюда ничья не сунется нога,
Метели замели пути. Снега. Снега.
Порывы ветра в поле рыщут вверх и вниз.
Вот вихря клуб рванулся к небу и повис,
Другой размел сугроб,
Рассыпав целый сноп
Снежинок, блещущих, как искры из кремня,
А третий взвыл и бьется с первыми двумя.
Но вот пурга без сил и уползла в углы.
Из разостлавшейся кругом вечерней мглы
Всплывает тень с кнутом
Разбойника верхом.
Пофыркивая, конь несет его домой;
За ними следом волк, над ними ворон злой.
Как изгнанный король с границы смотрит вспять
На родину, пред тем как на чужбину стать,
Так солнца диск, садясь,
Глядит в последний раз
На землю, и, пока насмотрится беглец,
С его главы кровавый катится венец.

Пешт, январь 1848 г.

Италия Перевод Л. Мартынова

{115}

Им ползать по земле осточертело,
И поднялись они, на страх врагам.
И вот их вздохи превратились в громы,
Взамен цепей клинки бряцают там!
Не бледное цветенье апельсинов,
А красных роз там нынче торжество,
О, как прекрасны вольности солдаты!
Дай счастья им, свободы божество!
Вы, чванные могучие тираны,
Куда румянец с ваших лиц пропал?
Я вижу, вы смертельно побледнели,
Как будто призрак перед вами встал,
Как будто бы явился перед вами
Дух Брута! Испугались вы его!
О, как прекрасны вольности солдаты!
Дай счастья им, свободы божество!
Брут спал, теперь проснулся он и ходит,
И вдохновляет войско он свое:
«Ведь вот — земля! С нее сбежал Тарквиний,
Свалился мертвым Цезарь на нее.
Он, великан, склонился перед вами,
А это гномы — больше ничего!»
О, как прекрасны вольности солдаты!
Дай счастья им, свободы божество!
Настанет час великий, достославный!
Туда, к нему, надежд моих полет;
Они, как птицы, мчатся в день осенний
Под небеса полуденных широт.
Падет насилье, и восстанет снова
Земля в красе расцвета своего.
О, как прекрасны вольности солдаты!
Дай счастья им, свободы божество!

Пешт, январь 1848 г.

К Сословному собранию Перевод Л. Мартынова

{116}

Способны вы красно и много говорить,
Но только родине на это не прожить!
Хоть ваша речь порой достойна мудреца,
За дело принялись вы не с того конца,
Но так уж, видимо, у нас заведено,
Такими промахами славимся давно.
Представьте зодчего, который, строя храм,
Решил бы приступить сначала к куполам
И перекрытиям, а стены в храме том
Он вознамерился б воздвигнуть уж потом
И ухитрился бы фундамент подвести
Под это здание, готовое почти!
А вы вот именно такие мастера!
Отчизна кормит вас, на хлеб она щедра
И кровью сердца не скупится вам платить.
А вы? Чем так творить, уж лучше не творить!
Ведь вы — растратчики и времени и сил!
Вы возражаете: успех порою был!
Но если даже был, какой он был тогда?
Я, скажем, пить хочу — ищу я, где вода;
А вы даете мне, когда хочу я пить,
Соленую еду, чтоб жажду раздразнить.
Вот так везде, кругом, куда ни посмотрю.
И если я теперь не верно говорю,
То, видно, в люльке я рассудок потерял.
Нет! Надобно начать с начала всех начал:
Свободу слова нам пора завоевать!
Давайте же сюда свободную печать!
Чтоб нация была здорова и жива,
Такие же великие слова,
Как слово господа: «Да будет свет!» —
Пора провозгласить… А если все же нет
Гражданской гласности, то будь богатств полна,
Но тем не менее бедна еще страна!
Пусть даже золото посыплется из рук
У пахарей простых и у последних слуг,
А все ж без гласности счастливыми не быть,
И кличку нищенки страна должна носить.
А там, где гласности препон сегодня нет,
Пусть даже тот народ в тряпье еще одет,
Пускай еще пока и сыт он не вполне, —
А он богаче всех живет в такой стране:
Все будущее той стране принадлежит! …
Стремимся к знанию… А путь к нему открыт?
О, боже! Не найти того, кто нас глупей!
Хоть на ногах у нас и нет уже цепей,
Но снять повязки с глаз мы все же не хотим.
Куда идем, слепцы? Ведь в яму угодим!
Глаза завязаны, дух скован… Рвемся ввысь, —
Но нет, не улететь, хоть как ты ни стремись!
Сознанье бедное в тюрьму заключено,
Проклятий собственных вдыхает смрад оно.
Сознанье, словно пес, который во дворе
Томится на цепи в зловонной конуре.
Зачем же, словно псам, нам грызться и ворчать?
Пора бы нам идти отчизну защищать!
Сознанье сковано! А мы-то нос дерем,
Свободной нацией венгерцев мы зовем.
Неправда! Слуги мы! Мы — как рабы сейчас!
Поэтому-то все и презирают нас!

Пешт, февраль 1848 г.

Курица моей матери Перевод С. Обрадовича

{117}

Что такое? Птичий гомон…
Курица, ты здесь как дома!
Бог добро творит нередко:
Возвеличена наседка.
Ходишь по дому всезнайкой,
Сядешь на сундук хозяйкой,
И кудахчешь, и трезвонишь,
И никто тебя не гонит.
Где тут? Глаз с нее не сводит
Мать-старуха, следом бродит
И голубушку любовно
Кормит с рук зерном отборным.
Королю живется хуже,
Чести кто такой заслужит?..
Что бы ни было с тобою,
Яйца ты неси чредою.
Ты же, добрый Моржа, слушай,
Навостри собачьи уши:
В доме старожил известный,
Ты служил все годы честно.
Голодая у порога,
Все же курицу не трогай:
Вы с наседкой этой оба —
Вся у матери худоба.

Пешт, февраль 1848 г.

Смерть зимы Перевод Н. Чуковского

{118}

Бессердечная зима,
Смерть тебя, тирана, скосит,
И земля твой скучный гнет,
Надоевший гнет отбросит;
Будет воля! Небеса
На тирана ополчатся,
Солнца жаркие лучи
В зиму стрелами вонзятся.
Ты умрешь, умрешь, зима!
Все тираны умирают,
Если вдруг народы их
Твердо воли пожелают.
Если смелые рабы
Твердо пожелают воли,
Рухнут стены их тюрьмы
И не возродятся боле.
Ты борись, земля, с зимой,
Ты бери твердыни с бою.
Завоюешь волю ты,
А зовут ее — весною.
Прилетит, придет весна,
Вся цветами заблистает,
В честь побед она тебя
Радугою увенчает.
Задрожит зима-тиран,
Чуя смерть, забыв угрозы,
Из разбитых глаз ее
Потекут пустые слезы.
Ха! Она сейчас умрет,
Жалко и трусливо тая.
Трусость, как известно всем,
Деспоту сестра родная.

Пешт, февраль 1848 г

1848 Перевод Л. Мартынова

{119}

Тысяча восемьсот сорок восемь…
Новой звезды в небесах явленье.
Льются лучи ее; вновь удалось им
Вызвать румянец и оживленье
На лике больном твоем, Вольность святая,
О новый спаситель рода людского!
Люди восстанут, тебя защищая,
И — не страшись! — не распнут тебя снова!
Мира голубка в смятенье великом
Скрылась в гнездо, не воркует, не смеет, —
Коршун войны в упоении диком
Крыльями хлопает, в воздухе реет!
Трусы! Я вижу: бледны ваши лица…
Это ведь только предупрежденье…
Ну, а подумайте — если свершится
Все, чем пылают мои сновиденья!
Судный тот день, суд народов настанет, —
Всем на земле по заслугам воздастся, —
Сабля расправу вершить не устанет,
Чтоб ни один угнетатель не спасся!

Пешт, февраль 1848 г.

Жесткий ветер раздувает пламя… Перевод Л. Мартынова

{120}

Жесткий ветер раздувает пламя…
Наблюдайте зорче за домами!
Берегитесь, чтобы на закате
Не попасть нам всем огню в объятья!
Неужели, милая отчизна,
Нет в тебе былого героизма?
Иль с отцами он ушел в могилу —
И за саблю взяться нету силы?
Венгрия, достигнешь ли ты снова
Гордого величия былого?
Ведь врага когда-то и очами
Мы разили, будто бы мечами.
От татар и турок обороной
Были миру мы во время оно…
Ну, а если нынче что случится,
Сможем ли хоть сами защититься?
Если дело близится к развязке,
Дай нам знак, о ты, господь мадьярский,
Что еще владыка небосвода
Ты во славу своего народа.

Пешт, февраль 1848 г.

Магнатам Перевод В. Левика

{121}

Как здоровье ваше, баре-господа?
Шею вам не трет ли галстук иногда?
Мы для вас готовим галстучек другой,
Правда, он не пестрый, но зато тугой,
Мы ль вас не просили, не твердили вам:
Только человечность подарите нам!
Мы ведь тоже люди, не травите нас!..
Умолял народ вас, да не в добрый час…
Вы народ считали зверем, и теперь
Он своих магнатов загрызет, как зверь.
Словно зверь, когтями схватит вас народ,
Всех вас передушит, в клочья раздерет.
Эй вы, миллионы! В поле, на простор!
Забирай лопату, косу иль топор!
Случай нас торопит, он ведет нас в бой.
Час великий мщенья возвещен судьбой.
Баре, вы веками пили кровь рабов,
Нынче вашей кровью напоим мы псов.
Вилами на свалку! Догнивайте там!
Нынче пир великий будет нашим псам!
Впрочем, нет! Не надо! Подожди, народ,
Ты ведь благородней и добрей господ!
Бог всего превыше, после бога — ты.
Будем же достойны этой высоты!
Будем благородны и на этот раз,
Чтоб господь с любовью поглядел на нас!
Радостной десницей осенив народ,
Нам благословенье он да ниспошлет.
Мы забудем муку тысячи годин,
Если нас, как братьев, примет господин,
Если он забудет о своих гербах,
Если подарит нам равенство в правах.
Значит, вы согласны — ждем вас, господа,
Встретить вас приветом рады мы всегда.
В цепь одну, как звенья, мы сплестись должны, —
Все мы нашей скорбной родине нужны!
Ждем мы — не дождемся! Видит правый бог:
Завтра будет поздно, нынче — крайний срок.
Если вы с презреньем оттолкнете нас —
Пощади всевышний вас в последний час!

Пешт, 1848 г.

Национальная песня Перевод Л. Мартынова

{122}

Встань, мадьяр! Зовет отчизна!
Выбирай, пока не поздно:
Примириться с рабской долей
Или быть на вольной воле?
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Мы живем на белом свете
Перед дедами в ответе!
Вольным предкам нет покою
Здесь, под рабскою землею.
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Низок, мерзок и ничтожен
Тот, кому сейчас дороже
Будет жизнь его дрянная,
Чем страна его родная!
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Блещет цепь, но вдвое краше
Засверкает сабля наша.
Так зачем носить оковы?
Пусть клинки сверкают снова!
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Имя венгра величаво
И достойно древней славы.
Поклянемся перед боем,
Что позор столетий смоем!
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!
Где умрем — там холм всхолмится,
Внуки будут там молиться,
Имена наши помянут,
И они святыми станут.
Богом венгров поклянемся
Навсегда —
Никогда не быть рабами,
Никогда!

Пешт, 13 марта 1848 г.

15 марта 1848 Перевод Л. Мартынова

{123}

Истории венгерской муза,
Воспрянь, возьмись за свой резец.
Отметь великое событье:
День этот грянул наконец!
Отцы и деды за столетье
Добиться не могли того,
Что сделано за сутки эти.
Огромно это торжество!
Плещите, крылья наших мыслей,
Ты больше не рабыня, мысль!
Стремись, куда тебе угодно, —
Свободная, взвивайся ввысь!
Летай над родиной любимой,
Которую спокон веков
Ты лишь оплакивала в жгучем
И тягостном кольце оков.
Печать свободна! И отныне
За нацию не страшно мне.
Она очнулась. Сердце бьется.
Не умереть родной стране!
Отважной пештской молодежи
Честь и великая хвала, —
Целительницей всей отчизны
Отвага юности была.
Покуда в сейме, в высших сферах,
Как это водится у нас,
Бесплодные тянулись пренья, —
Здесь, в городе, ударил час.
За дело, юноши, за дело!
Замок сбивайте вековой,
Надетый на святую гласность
Богопротивною рукой!
А если враг-наймит нагрянет?
Ну что ж? Увидим, как тут быть!
Пусть лучше в сердце штык вонзится,
Чем снова цепи нам влачить!
В бой, молодые люди Пешта!
Нам всем свобода дорога!
В священном воодушевленье
Мы поднимались на врага!
Мы разрушали все преграды —
Ведь много тысяч было нас!
И пламенели наши лица,
И пламень исходил из глаз.
Воззвали мы: «Свобода слова!»
И кто заставил бы молчать!
Мы сняли с гласности оковы,
Освободили мы печать!
Затем мы устремились к Буде:
Там был писатель заточен{124}
За то, что о беде отчизны
Дерзнул сказать однажды он.
И вот к высотам древней Буды
Взлетели юные орлы.
Дрожало под напором нашим
Подножье каменной скалы.
И узника мы подхватили,
На волю вынесли его.
Случалось ли с времен Матьяша{125}
В стране такое торжество!
Истории венгерской муза,
На камне надо начертать
Все это, чтобы внуки внуков
Могли о торжестве читать.
Когда умело бы кичиться,
Кичилось сердце бы мое!
Ведь я возглавил это дело —
Звал молодежь и вел ее!
Одним вот этим днем великим
Вся жизнь увенчана моя!
Наполеон, моею славой
С тобой не обменяюсь я!

Пешт, 16 марта 1848 г.

К свободе Перевод М. Исаковского

Дай, свобода, глянуть в твои очи!
Мы тебя искали дни и ночи,
По земле, как призраки, блуждали,
Звали мы тебя и ожидали.
С нами ты — и нам никто не страшен,
Божество единственное паше!
Пред тобой — бессмертной и священной —
Падают все идолы мгновенно.
Все же ты бесправной оставалась,
Словно Каин, по земле скиталась.
За тобою палачи следили,
Твое имя к плахе пригвоздили.
Срок пришел — и те лежат в могиле,
Что тебя похоронить спешили.
Срок пришел — и мы с тобою вместе,
Ты средь нас — на королевском месте.
Ты одна — король и повелитель,
Ты одна — наш друг и покровитель.
В честь твою не факелы сверкают, —
То сердца огнем у нас пылают.
О свобода, в душу посмотри нам,
Ясным взглядом душу озари нам,
Чтоб окрепли силы у народа
От сиянья глаз твоих, свобода!
Но, свобода, что ж ты побледнела?
Иль о прошлом дума налетела?
Иль не все мы сделали, быть может?
Или страх за твой венец тревожит?
Не страшись! Скажи нам только слово.
Только стяг свой подними. И — снова
Встанет войско грозно и сурово,
На победу и на смерть готово.
Если даже мы на поле брани
Все погибнем — из могил повстанем,
Но врагов в покое не оставим!
С призраками биться их заставим!

Пешт, 27 марта 1848 г.

Застольная песня Перевод М. Исаковского

Нету отдыха моим рукам:
Я держу в одной руке стакан,
Во второй — оружие мое,
Во второй — то сабля, то ружье.
Пусть господь не пощадит того,
Кто сейчас не выпьет ничего,
Пусть его утащит сатана!..
Пьем, друзья, за родину — до дна!
А еще мы выпьем все как есть
И за храбрость, и за нашу честь.
Нам в бою без них никак нельзя, —
Наливайте же полней, друзья!
Как нам знать, что ожидает нас?
Может, завтра, в предрассветный час,
Барабаны позовут в поход
За родную землю, за народ.
Украшенье для родной земли
Из цветов свободы мы сплели.
И ему всегда на ней сверкать,
И его вовеки не сорвать!
Венгры в рабстве были только раз,
Во второй — нельзя осилить нас.
Если б даже захотел сам бог,
Он бы в рабство нас отдать не мог!
Тот, кто на свободу посягнет,
На земле недолго проживет:
Кровь его и жизнь его сполна
Мы осушим, как стакан вина!

Пешт, март 1848 г.

Восстало море Перевод Н. Тихонова

{126}

Море поднялось, восстав, —
Народов пучина,
Землю и небо страша,
Берег валами круша, —
Рукой исполина.
Знаете танец такой?
Музыки трели?
Так изучай, что не знал,
Можешь узнать этот шквал —
Народа веселье.
Воя, качается хлябь,
Флот весь разворочен,
И опускаются в ад
Мачты и те, что висят,
Паруса клочья.
Ну, так беснуйся вовсю.
Нам обнажи мгновенно
Все глубочайшее дно,
Брось к облакам заодно
Безумную пену.
В небе уроком черти
Вечным, великим:
Хоть наверху корабли,
Волны внизу протекли, —
Все ж море — владыка!

Пешт, 27–30 марта 1848 г.

Королям Перевод Л. Мартынова

{127}

Редкостный подарок — откровенность —
Вам я, короли, преподношу!
Как хотите: хоть благодарите,
Хоть казните — выслушать прошу!
Пусть еще он цел, ваш замок Мункач{128}, —
Не страшат подвалы и петля!
…Что бы там льстецы ни толковали, —
Нет возлюбленного короля!
Ха! Любовь! Цветок прекрасный этот
Вырван вами с корнем, короли,
Брошен под колеса колымаги,
На которой сами вы везли
Вами же нарушенные клятвы,
Всяческие блага нам суля…
…Что бы там льстецы ни толковали, —
Нет возлюбленного короля!
Вас сейчас народы только терпят…
Только терпят! Неизбежным злом
Люди вас считают. Вас не любят!
Трепещите! Все у вас в былом.
А в грядущем — ждите приговора,
Что готовит высший судия.
…Что бы там льстецы ни толковали, —
Нет возлюбленного короля!
Я бы мог поднять на вас народы —
Вся земля восстала бы сейчас,
Чтоб с великой яростью Самсона
Миллионы ринулись на вас!
Я б ударил в колокол смертельный,
Вы бы дрогнули, ему внемля…
…Что бы там льстецы ни толковали, —
Нет возлюбленного короля!
Не бунтую! Что мне тратить силы,
Потрясая ветви тех дерев,
На которых все плоды созрели, —
Нет, уже загнили, перезрев!
Те плоды с ветвей сорвутся сами.
Будет так! Да примет их земля!
…Что бы там льстецы ни толковали, —
Нет возлюбленного короля!

Пешт, 27 марта 1848 г.

Готовься, родина… Перевод Л. Мартынова

{129}

Готовься, родина,
Счастливая, готовься
К такому празднику, какого не бывало
Еще ни разу
У мадьяров,
К такому празднику, который будет славен
На семь держав, как лёчский альманах…
Готовься, родина!
Безумцы венцы
Нынче очумели,
Забыли бога, с чертом сторговались,
Кричат:
«Не надо призрака свободы —
Сама свобода нам необходима!
Ее добудем мы любой ценою!»
Так чертовы приспешники толкуют,
Но чем же это кончится? А вот чем:
Премилостивый, добрый император
Однажды будет изгнан ими вместе
Со всем своим семейством августейшим —
Со всей роднею изгнан, — видит бог!
О! Это будет радость для мадьяра!
Небесный праздник счастья!
К нам прибудут
И император, и его семейство;{130}
И эта богоданная семья
К нам обратится:
«Верные мадьяры!
Привет вам! Лишь на вас надежда наша!
Всегда мы вас отечески любили!
Мадьяры — кротче всех других народов,
Подвластных нам! И вот пришла пора —
И вам на грудь падем мы всем своим семейством
И призываем: обнимите нас,
О наши верные сыны-мадьяры!»
А нам, мадьярам, что еще и нужно!
Мы встанем перед ними на колени,
Чтоб сцеловать и смыть потоком слезным, —
Слезами благодарности и счастья, —
Которые по Венгрии польются,
Подобно струям нового Дуная, —
Дорожный прах с их августейших ног!
Вся нация венгерская сольется
В таком могучем вопле ликованья,
Что звезды с неба грянут прямо наземь,
И возгласим мы: «Vitam et sangvinem
Pro rege nostro!»{131} — как кричали деды.
И если между нас найдется некто
Отважный
И о том не позабывший,
Что за три века габсбургской опеки
Проклятье Габсбургам являлось для мадьяров
Сладчайшей мыслью и сладчайшим чувством, —
О, если кто-нибудь об этом вспомнит,
Такого храбреца,
Такого хвата,
Неблагодарного такого человека
Изменником отчизны мы объявим
И тут же вздернем!
Родина, готовься,
Твой праздник близок!
Вы же, господа,
Властители всех государств Европы,
Когда народы вас прогонят прочь,
Придите к нам!
Народ венгерский добрый
Вас встретит с радостью, сочтет за почесть
Откармливать вас всех! О, приходите!
Харчи, жилье мы вам дадим тотчас же.
Взамен утраченных монарших привилегий
Мадьярских судей званье вам дадим.

Пешт, апрель 1848 г.

Шумим, шумим… Перевод В. Левика

{132}

Шумим, шумим, — язык болтает,
А лень пошевелить рукой.
Им, видно, Венгрия-торговка
Милей, чем Венгрия-герой.
На миг блеснул меч славы нашей —
И вновь ржавеет на стене.
Еще денек-другой протянем, —
И все пойдет по старине.
А я стою, коню подобен,
Когда, разгорячен трубой,
Он храпом, фырканьем и ржаньем
Хозяина торопит в бой.
Ужели не паду звездою
В бою, средь дыма и огня?
Ужель бездействие задушит
Иль в спячку погрузит меня?
И пусть бы я один томился,
Один — еще не весь народ!
Но сколько их, кто в нетерпенье,
Беснуясь, удила грызет!
Орлы, томящиеся в клетке,
О юноши, мои друзья!
На вас гляжу — и стынет сердце,
И закипает кровь моя.
Смелей вперед! Вперед, отчизна!
Полдела сделано! Вперед!
Уже оковы ослабели,
Когда ж их гнев твой разобьет?

Пешт, апрель 1848 г.

Король и палач Перевод И. Миримского

В золотой своей короне
Восседал король на троне,
И, как черви, у подножья
Молча ползали вельможи.
Вздрогнул трон, вокруг смятенье…
Что там? Вихрь? Землетрясенье?
Страх и дрожь в придворном стане:
«Бунт! Народное восстанье!»
То народ, всех бурь свирепей,
Сокрушает рабства цепи,
И куски проклятой стали
Для него оружьем стали.
Трон дрожит, и в смертной дрожи
Разбежались все вельможи.
Лишь один из этой клики
Не покинул трон владыки.
Вот он — короля надежда:
Снег — лицо, и кровь — одежда,
Страшен взор его тлетворный…
Кто же он? Палач придворный.
И сказал король с тоскою:
«Все ушли, лишь ты со мною.
Знать, и в трудные минуты,
Друг мой, верен королю ты!»
«Полно, ты живешь во мраке:
Ведь друзей, как знает всякий,
Не бывает у тиранов, —
Отвечал палач, воспрянув. —
Те, что ползают на брюхе,
Только тени, только духи.
Тени ж — света порожденье.
Свет погас — исчезли тени.
Почему я здесь остался?
Хлебом я твоим питался.
Ясен день иль воет вьюга —
Не прожить нам друг без друга».

Пешт, апрель 1848 г.

Ракоци Перевод М. Исаковского

{133}

Свободы вождь, звезда на небе темном,
Великий сын родной своей страны!
Слезою жаркой, гневом неуемным,
О Ракоци, сердца у нас полны.
Дела твои, которым был ты предан,
Мы довершим. Но жалко одного:
Не быть тебе на празднике победы,
Не встать тебе из гроба своего.
О, если б только это можно было —
Найти твой прах, вернуть его домой!
Но кто же знает, где твоя могила?
Какой тебя засыпали землей?
Ты изгнан был из края из родного
За то, что больше всех его любил.
И век своею тяжестью суровой
Твою могилу смял и раздавил.
Но ты не мертв — жива душа героя,
И смерть вовек не прикоснется к ней.
Приди же к нам, спустись в минуты боя,
Слети душой великою своей!
И стяг возьми невидимой рукою,
Неси его, веди своих солдат.
Пусть голос твой, приглушенный землею,
Гудит в солдатском сердце, как набат.
И мы пойдем, помчимся в бой с врагами!
Пусть сотни глаз нам грустно смотрят вслед,
Пусть сто смертей возникнут перед нами —
Назад мы даже не посмотрим, нет!
И в дни победы, в пламени рожденной,
Ради которой ты дышал и жил,
Воскликнет наш народ освобожденный:
«Кто начал дело, тот и завершил!»

Пешт, 21 апреля 1848 г.

Жена и клинок Перевод Л. Мартынова

Светят в небе звезды,
Дремлют в гнездах птицы,
На мои колени
Милая садится.
Нежная росинка
На ветвях у дуба,
Как тебя в объятьях
Мне баюкать любо!
Что же не целуешь,
Если взял в объятья?
Я не скуп на это —
Буду целовать я!
Слышишь… даже слово
Не договорилось, —
В нашем поцелуе
Слово растворилось.
Вот какая радость!
Вот какая прелесть!
Жемчугами счастья
Мы с тобой оделись!
Но зачем так мрачен,
На стене висящий
Мой палаш венгерский,
Мой клинок блестящий?
Боевой товарищ!
Что ж ты в самом деле?
Или мучит ревность?
Страсти одолели?
Если это — ревность,
То мужчинам смелым
Стыдно заниматься
Глупым бабьим делом!
Не ревнуй, не бойся,
А, дружа со мною,
Подружись, товарищ,
И с моей женою!
Ты ее высокой
Прелестью душевной
Будешь очарован,
О палаш мой гневный!
А с врагом сразиться
Родина прикажет —
Кто тогда на пояс
Мне тебя привяжет?
Не жена ли скажет,
Расставаясь с нами:
«Будьте боевыми
Верными друзьями!»

Пешт, апрель 1848 г.

Весне Перевод Л. Мартынова

Где ж ты, дочь старухи Стужи,
Юная Весна?
Не идешь ты почему же,
Что ж ты не видна?
Нет! Спеша друзьям на радость,
Мчишь ты по лесам!
Подымай шатер зеленый
Прямо к небесам!
Излечи больную зорьку, —
Видишь, там вдали,
Бледная, она присела
На порог земли.
Если ты ее излечишь,
Может она дать
Сладость розам, радость травам,
Полю благодать.
Здесь ли жаворонок? Здесь он!
Прилетел с тобой, —
Он творец привольных песен,
Он учитель мой!
А цветы? Не позабыла
Ты об их красе?
Принеси их много, много,
Сколько хочешь. Все!
Разрослись владенья Смерти.
Знай: погребены
Здесь, в земле у нас, святые
Вольности сыны.
Видишь: голая могила,
Как она черна!
Ты осыпь ее цветами,
Милая Весна.

Пешт, апрель 1848 г.

Консерваторы Перевод Л. Мартынова

{134}

Мы ополчились на врага
И смело ринулись вперед,
Вы где-то позади плелись,
Там, где обоз всегда ползет.
И от колонн ложилась тень
На ваши рыхлые тела;
Среди пути в часы жары
Была вам эта тень мила!
Когда же битва началась,
Остались вы верны себе:
Хватали за руки вы нас,
Пытались помешать борьбе.
«Назад, назад! — вопили вы
И подняли трусливый вой: —
Зачем стрелять? Зачем стрелять?
Нам страшен дым пороховой!
Назад! Еще ведь время есть,
Возможность есть, возможность есть,
Бежать домой, бежать домой
И тихо возле печки сесть!
Уж лучше пусть нагайка бьет,
Чем сабля голову снесет.
Домой скорее, ибо кнут —
Не сабля, до смерти не бьет!»
Такую боевую песнь
У нас вы пели за спиной.
Господь помог, и этот бой
Победой кончился большой!
Тут драгоценных птичек рой
Поднялся из-за наших спин, —
И эти совы, то есть вы,
Заухали победный гимн!
Ах, если трудно вам молчать,
Нельзя ли хоть потише петь.
За скромность больше уважать
Мы будем вас… Зачем галдеть?
Вы лишь дурачите себя,
Воображая каждый раз,
Что ваш иудушкин восторг
Способен одурачить нас!

Пешт, апрель 1848 г.

Нас теперь возненавидел… Перевод Л. Мартынова

{135}

Нас теперь возненавидел
Целый мир, как вижу я.
Ты сегодня одинока,
Венгрия, страна моя!
Всевозможных голодранцев
Было здесь полным-полно, —
Щедро с ними мы делили
Кров, и пищу, и вино,
Ну, а кто пришел бы ныне
С нами разделить беду?
Вот такого человека
Я ищу и не найду.
Ладно! Милостив создатель!
Будет так, как должно быть.
Все забыли? Лишь самим бы
О себе нам не забыть!
Руки есть у нас и сабли!
Горько пожалеет тот,
Кто сегодня на мадьяров
Собирается в поход!
Долговечна наша кротость,
Но — война так уж война!
Будет, будет наша ярость
Долговечна и страшна!
Как мы бьемся — неприятель
Должен помнить, должен знать!
Ну, а если позабылось,
Так припомнится опять!
Коль терпенье наше лопнет,
Распушим врагов мы так,
Что и сами пожалеем
Этих немощных бедняг!

Пешт, апрель 1848 г.

Бан Банк Перевод И. Миримского

{136}

Глуп и трусоват был Эндре —
Наш король; бедняжка,
Червяком он извивался
Под пятою тяжкой.
Ведь узду страны держала
В ручках королева.
И шаталась колымага
Направо, налево.
Бабьи руки слабоваты,
Тут смотри, брат, в оба.
Пуще же, когда с бессильем
Породнится злоба.
Ой, с такою злюкой
Жить на свете худо,
С той, что немка по рожденью
И зовут Гертрудой!
Добрых венгров королева
Ниже псов считала,
То и дело без причины
Служб, чинов лишала.
Что ни теплое местечко —
Все для немца-плута.
Провалиться б вам сквозь землю
В Неметчине лютой!
Оскорбления терпели
Знатные дворяне,
А народу и подавно
Горе да страданье,
И стонал народ наш добрый,
Стонал повсеместно,
Как Христос, он брел, согнувшись
Под ношею крестной.
От налогов и поборов
Вылезали очи.
И трудился горемыка,
Сколько было мочи.
Всем двором на шею сели —
Ни вздохнешь, ни охнешь
Только слышно: «Знай работай,
А потом подохнешь!»
Но не все несли покорно
Тяжкие оковы:
Смельчаки объединились
И восстать готовы.
И толкуют: «Не потерпим
Мы такого срама!
Мы очистим нашу землю
От чужого хлама!»
Лишь бан Банк, наместник строгий, —
Тот судил иначе.
То ли ждал он перемены,
То ль не ждал удачи?
Но когда его супругу…
Нет страшней историй!
Расскажу ль ее? О немец,
Горе тебе, горе!
Брат светлейшей королевы,
Вельможа поганый,
Надругался, поглумился
Над женою бана.
Молода, добра, красива,
Как цветочек в поле…
Только смех ее веселый
Уж не слышен боле.
«Подымайтесь! — бан воскликнул. —
Или мы ослабли?!
Месть в моем пылает сердце!
Смерть — на острой сабле!
Други, в замок королевский!
Кто со мной — за мною!
Разнесем притон разврата
И гнездо разбоя!»
Ворвались толпою шумной.
В королевском зале
В это время бесшабашно
Немцы пировали.
Ели, пили все чужое,
Чванились и дерзко
Издевались над народом,
Над страной венгерской.
Сразу стихнуло застолье…
«Ну-ка, что заснули?»
И в глазах мадьяр горячих
Молнии блеснули.
Немчура слегка струхнула:
Тут уж не до шутки.
И вино у тех, что пили,
Прокисло в желудке.
И сказал бан Банк учтиво:
«Доброго веселья!
Добрый вечер вам, вельможи!
Что ж вы присмирели?
Присмирели, приуныли
На последнем тосте?»
А Гертруда: «Что вам надо,
Незваные гости?»
«Погоди, — сказал наместник, —
Все узнаешь вскоре.
Все скажу тебе, Гертруда,
И придворной своре.
Будь почтительнее с нами —
Пред тобой венгерцы!
Весь народ наш пред тобою
С богом мести в сердце!
Ты сказала: мы здесь гости?
Вспомни, а не мы ли
Вам, незваным, нежеланным,
Двери растворили?
Растворили вам, а вы нас
Вышибли за двери,
И теперь вы наше тело
Жрете, словно звери.
Хватит! Попили, поели!
Вам, ничтожным трусам,
Времечко пришло последним
Подавиться кусом.
Первой ты умрешь сегодня,
Ты — всех зол причина,
Королева, шлюха, сводня
Под одной личиной!»
Тут наместник королеву
Рубанул с налета.
Мигом сабли зазвенели —
И пошла работа!
Может, кто и спасся бегством, —
Мы того не знаем,
Только воздух стал почище
Над венгерским краем.

Пешт, май 1848 г.

Что-то немец выдумал сегодня… Перевод Л. Мартынова

{137}

Что-то немец выдумал сегодня,
Разрази его стрела господня!
С требованьем швабы к нам пристали,
Чтоб долги за них платить мы стали.
Задолжал, так и плати, собака!
Пусть язык ты высунешь, однако
Сам плати, хоть сдохни от натуги!
Мы, мадьяры, для тебя не слуги!
Говорят, что в случае отказа
Горе нам — побиты будем сразу;
Мол, на нас пойдут они войною,
С нашею расправятся страною.
Ты свою прабабушку попробуй
Захватить, а Венгрию не трогай,
Семером идут они на зайца,
А, глядите — нам они грозятся!
Нет уж, немцы, поскромнее будьте!
Перед вами — люди! Не забудьте:
Если, шваб, ты хочешь лезть из кожи,
В этом деле мы тебе поможем!
К нам вы приезжали целоваться{138},
А теперь хотите с нами драться.
Ну так что же, приходите, ладно,
Чтоб соваться было неповадно!
Мой совет: ходули закажите, —
Вы на них быстрее прибежите,
Да и убежите поживее,
Как от нас получите по шее!
Нам на вас оружье тратить жалко,
Для собаки хороша и палка.
Не взыщите — живо отдубасим,
Даже трубок наших не погасим!

Пешт, май 1848 г.

Песня о черно-красном знамени Перевод Л. Мартынова

{139}

Долой красно-бело-зеленое знамя{140}!
Пора в этот час нам,
Пора в эти дни нам подумать, мадьяры,
О черном и красном!
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!
Среди океана мы — маленький остров…
Валы океана
Стремятся на приступ родимого дома
Под гром урагана.
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!
Враги на пороге. А мы наготове?
Что делают власти?
Им встать бы на стражу, но прячутся в башне:
Там дремлется всласть им!
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!
Мне вспомнился Мохач. Такое же время
Тогда мы встречали.
Вот так, за столами, у пенных бокалов,
Не чуя печали…
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!
О Мохач! За пестрыми мотыльками
В беспечности детской
Гнались мы, хотя уж за нашей спиною
Взревел лев турецкий!
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!
Где снова погибнуть должны двадцать тысяч
Венгерских героев?
В какое мы поле, от крови сырое,
Тела их зароем?
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!
Где ты, новый Мохач? Где солнце родное
Закатится снова?
Померкнет надолго, быть может навеки,
Лик солнца родного!
Вот-вот хлынет кровь, разразится несчастье, —
Так в черное с красным знамена окрасьте!

Пешт, май 1848 г.

Королевская присяга Перевод В. Левика

Дал король присягу
Ласло молодому:
«Божья власть над нами.
Клянусь небесами,
Тебя я не трону!»
Снарядился Ласло,
Хочет ехать в Буду.
Ой, Хуняди Ласло,
Спешишь ты напрасно,
Смотри, будет худо!
Заманят в ловушку
Витязя-красавца.
Сиди ты в Белграде
Иль спасенья ради
Поезжай скитаться.
Иль ты, Ласло, хочешь
Угодить в темницу?
Навек закрыть хочешь
Орлиные очи,
Саваном накрыться?
Не ходи ты в Буду,
Зван ты не для пира!
Там ждут тебя, Ласло,
Не почет и счастье —
Плаха да секира.
«Нет, россказням бабьим
Верить я не буду,
И совет ваш, братья,
Не могу принять я, —
Надо ехать в Буду!
В замке том невеста
Ждет меня, тоскуя,
Для тебя, родная,
Мир пройду до края,
Сто смертей приму я.
Но чего, скажите,
Мне бояться смерти?
Королевской клятве
И я верю, братья,
И вы тоже верьте».
Благородный Ласло
Пришел в Буду прямо.
Копайте, злодеи,
Копайте скорее
Для гостя яму!
До своей невесты
Не дошел он даже.
Ни о чем не спрошен,
С неба в ад был брошен —
В кандалы, под стражу.
«А за что же гостю
Бесчестье такое?»
«Ты свой долг нарушил,
Короля не слушал,
Замыслил дурное».
«Я свой долг нарушил?
Замыслил дурное?
Совесть вопрошу я,
«Восстань! — ей скажу я. —
Будь моим судьею!
Нет, молчишь ты, совесть,
Не молвишь ни слова.
Спишь ты, как младенец
В теплой колыбели,
А на мне — оковы».
Вы с меня снимите
Эти цепи ржавые,
Саблю принесите,
Добывать пустите
Для родины славу!»
Не смутишь их, витязь,
Ты правдивым словом!
Ушли, дверь замкнули,
Ключ в ней повернули,
Заперли засовом.
Но недолго ждал ты,
В тюрьме изнывая,
Наш цветок ты лучший,
Витязь ты могучий
Венгерского края.
«Встань и выйди, витязь!»
«Я свободен, люди?»
«Через час — конец твой!
Где теперь отец твой —
Там свободным будешь».
«Как! Меня убьете?!
Я прошу святою
Памятью отцовой:
Дайте молвить слово!
Нет вины за мною!
Мой родитель — Янош —
Наш великий витязь.
Не на казнь дорога
Сыну полубога!
Эй, не оступитесь!
Да и кто б я ни был,
Нет вины за мною!
Сам король мне клялся,
Клятвой обещался
Не чинить дурное!
Мир, тебе кричу я!
Люди, вот пример вам:
Знайте! Богомерзким
Клятвам королевским
Нельзя давать веры!»
Выволокли Ласло
И без милосердья
К плахе потащили
И там зарубили
На площади Сент-Дердя.
Палач рубил трижды,
Ударял с налету.
А Ласло все дышит,
Все видит и слышит
И молвит народу:
«Нет грехов за мною,
А хотя б и были,
Так мне по закону
Должны дать свободу, —
Меня уж казнили».
Встал Ласло, споткнулся
И упал на плаху.
Топор снова хряснул
И голову Ласло
Отсек с размаху.
Солнце опускалось
И, от гнева красно,
Глядело на расправу,
На помост кровавый,
На голову Ласло.
Оттого так солнце
Сердито глядело,
Что народ бессловесный
Стоял, сбившись тесно,
И не знал, что делать.
Зачем я там не был,
Не жил в то время!
Оглушил бы криком,
От боли диким,
Трусливое племя:
«Встань, народ венгерский!
Встань, возьми дубину!
Пусть король наш подлый
Захлебнется кровью
Той жертвы невинной!»

Пешт, май 1848 г.

Ты задрожал, о сброд презренный… Перевод В. Левика

{141}

Ты задрожал, о сброд презренный,
Ты был не в силах скрыть испуг,
Услышав, что из нежной лиры
Исторг я первый смелый звук.
Но этот ветер — лишь предвестник
Грозы, грохочущей вдали,
С которой песнь моя, как птица,
Взметнется к небу от земли.
Грозящий вихрь еще далеко,
Лишь с дерева два-три листка
Да с губ моих погромче слово
Срывает он, дохнув слегка.
Куда ж вы спрячетесь от бури,
Когда поднимет рев она,
И вывернет дубы с корнями,
И взроет сердце мне до дна,
И громом полюсы вселенной
С их вековой оси сорвет,
И в битву ринутся стихии,
Ниспровергая небосвод,
И по залитым кровью струнам,
Последний возвещая бой,
Я в исступлении ударю
Окровавленною рукой?

Пешт, май 1848 г.

Австрия Перевод Л. Мартынова

{142}

Как древний Иерусалим,
Вот так падешь ты, Австрия!
И, как иерусалимляне,
Пойдут скитаться по земле
Твои владыки, Австрия!
К изгнанию, к изгнанию
Готовьтесь, императоры!
В полубогов вы рядитесь,
А побежите все-таки,
Чтобы на вас не рухнули
Обломки трона вашего.
Но не раздавят до смерти,
Иное вам назначено:
Вы нищими бродягами
Блуждать по свету будете!
Напрасно руки моете
Вы, Понтии Пилаты!
Людей-то вы обманете,
Но видит бог, — он знает все! —
Не будет вам пощады!
Вы не достойны милости,
Ни милости, ни жалости!
Свободы нашей крестный путь —
Вот что такое Австрия!
Из всех желаний на земле
Одно желанье — властвовать, —
Вот вами что руководит!
Воздвигли замок Мункач вы
Затем, чтоб пламень разума
Не плавил цепи рабские,
Но гас бы в подземелиях!
А на земле лелеете
Цветы довольно гнусные —
Цвет глупости, цвет подлости,
Тиранства и насилия!
Разбойник в пурпур облачен,
И воры коронованы!
Права людей украли вы,
Сокровища похитили!
Тот клад не унесете вы!
Нет! Отберут его у вас
Разгневанные подданные.
И, полуголых, вас потом
Изгонят прочь из Австрии.
Как ангел огненным мечом
За двери сада райского прогнал Адама с Евою!
И будете вы нищенствовать, как из-за вас мы нищенствовали,
Но только подаяния ни крошки не получите
От тех, кого вы грабили, от тех, кого вы мучили!
Все, все от вас отплюнутся
И будут с отвращением глядеть в другую сторону!
И если вам назначено вот так погибнуть с голоду, —
Никто не похоронит вас — не пожелает пачкаться!
На кучу вашей падали
Лишь вороны накинутся,
И станут вам могилою утробы этих воронов,
И будет вашим саваном проклятие народное!

Пешт, июнь 1848 г.

Довольно! Перевод В. Левика

Довольно! Из послушных кукол
Преобразимся мы в солдат!
Довольно тешили нас флейты,
Пусть ныне трубы зазвучат!
Кто хочет — бьет нас и толкает.
Восстань, отчизна! Где твой меч?
Иль нужен гневный гром господень,
Чтоб наконец тебя зажечь?
Когда ты, нация, проснешься?
Ужель не сбросишь ты ярма
Твоих судей медноголовых,
Лишенных сердца и ума?
Где сила прежняя мадьяра?
Иль правду говорят о нас,
Иль мы и впрямь трусливы, слабы,
Наш пыл воинственный угас?
Вы нагло лжете, пустобрехи!
Пусть откипел мадьяр давно,
В крови таит он тихий пламень,
Он — как мадьярское вино.
О, если б уж запели трубы!
Нам жизнь и кровь не дорога.
Зато мы каждой каплей крови
Мертвецки напоим врага.
Восстань, отчизна, чтобы снова
Венец твой славой заблистал!
Той славой, что разграбил немец,
Сапог немецкий растоптал.
Подобно солнцу из-за тучи,
Блеснет палаш твой из ножон, —
И все ослепнут и оглохнут,
Над кем грозой заблещет он.
Довольно! Из послушных кукол
Преобразимся мы в солдат!
Довольно тешили нас флейты,
Пусть ныне трубы зазвучат!

Пешт, июнь 1848 г.

В родных местах Перевод Б. Пастернака

Здесь я родился, я в своем краю,
Вернулся в Алфельдскую степь свою,
Где все места следами старины
И няниными песнями полны.
В одной припев был, помнится, такой:
«Жук, майский жук, пострел-проказник мой».
Ушел ребенком я из этих мест
И взрослым совершаю новый въезд.
Как странно, двадцать лет прошло с тех пор…
Да, время, время мчит во весь опор,
Наполненное счастьем и тоской!..
«Жук, майский жук, пострел-проказник мой».
Где вы, друзья тех детских лет, сейчас?
Хоть одного б увидеть мне из вас!
Уверьте, что по-прежнему я мал.
Пусть я забуду, что мужчиной стал,
Что четверть века за моей спиной.
«Жук, майский жук, пострел-проказник мой».
Как птичка прыгает с сука на сук,
Бессвязно мысли носятся вокруг,
Ловя воспоминанья на лету,
Как пчелы мед на липовом цвету.
Ах, здесь воспоминаний целый рой!
«Жук, майский жук, пострел-проказник мой».
Я мальчик вновь и на лошадку — скок,
Скачу, трубя в осиновый рожок,
Но хочет пить конек мой боевой,
Я тросточку веду на водопой.
Напился конь. Пора, бетяр, домой.
«Жук, майский жук, пострел-проказник мой».
Вот колокол вечерний зазвучал.
И всадник утомлен, и конь устал.
Я дома засыпаю в тот же миг
И долго-долго слышу в снах своих
Припев любимой песенки одной:
«Жук, майский жук, пострел-проказник мой».

Феледьхаза, 6–8 июня 1848 г.

Мартовская молодежь Перевод С. Маршака

{143}

В годы рабства о свободе
Кто не рад поговорить?
Мы же первыми в народе
Принялись ее творить.
Мы, подняв восстанья знамя,
Принесли стране весну.
Не словами, а делами
Разбудили мы страну.
И, родную землю тронув,
Где лежал народ-мертвец,
Все двенадцать миллионов
Всколыхнули мы сердец.
И связала нас, венгерцев,
Боль одна, мечта одна,
И слилась в большое сердце
Вся мадьярская страна.
И когда на полстолетье
Постареет этот свет,
Пусть расскажут внукам дети
О величье наших лет.
В эти дни борьбы кровавой
Был в чести мадьяр-борец.
Но увяла наша слава,
Чуть борьбе пришел конец.
Кто дремал во время боя,
Кто дрожал в грозу, как лист,
Тот надел венок героя,
Потому что был речист.
Кто скрывался в непогоду
И сидел, поджавши хвост,
За мадьярскую свободу
Возглашает первый тост.
Что ж, чешите на здоровье
На банкетах языки
И носите нашей кровью
Обагренные венки.
С вас срывать мы их не будем,
А когда-нибудь себе
Славу новую добудем
В новой доблестной борьбе.
Пусть лежат на ваших главах
Лавры, взятые в бою.
Мы боролись не за славу,
А за родину свою!

Пешт, июнь 1848 г.


Янош Арань.

Литография, худ. Миклош Барабаш, 1848 г.

Малая Кумания Перевод Б. Пастернака

{144}

Снова отлучался
В Малую Куманию к домашним.
Где ни очутись, повсюду неотступно
Тянет к милым пашням.
Исходил равнину,
Вкруг которой, точно дочку обнимая,
Встретились родительские руки
Тисы и Дуная.
По приезде в город
День и ночь в столице, средь ее содома,
Мысленно брожу по брошенным низовьям
У родного дома.
Чуть зажмурю веки,
С живостью встают в душе, как пред глазами,
Чудные места, одно другого краше,
В бесподобной раме.
Середина лета.
Солнце на подъеме и пыхтит, бедняжка.
Огненным дождем струится знойный полдень
На степную кашку.
Всюду степь без края.
Всюду степь, и я уйти не в состоянье
От небесной сини и от синей степи
В месте их слиянья.
Прохожу лугами.
Вон волы средь пастбищ развалились в спячке.
В этот жар собой не властвует скотина,
Не до жирной жвачки.
Волопас поодаль,
Вытянувшись, спит на кожухе пастушьем;
Обленились псы и на мою особу
Смотрят с равнодушьем.
Вон ручей в ложбине
Медленно сочится по зеленой балке.
Гладь его мертва и только оживает
Под крылом рыбалки.
Дно отлично видно.
Мелюзги в песке, пиявки сколько всякой!
Пауки водой, как посуху, шныряют,
Ноги раскорякой.
Цапля копошится
В темных камышах, и аиста супруга,
Сунув клюв в ручей, глотает жадно что-то
С крайнею натугой,
Подвернув ходулю,
Гордо замирает, на другую вздыбясь.
А в приречных травах день-деньской немолчно
Горько кличет чибис.
Вон следы колодца.
Обвалился, сгнил он и порос осокой,
Но торчит стояк, и цело коромысло
С жердью одинокой.
К мареву ль степному
Приковала взоры эта жердь на страже?
Мало ли она жарами навидалась
Марев и миражей?
А вдали и вправду
Наважденье зноя: в жаровой завесе
Постоялый двор приподняло на воздух,
Держит в поднебесье.
Но луга все реже,
Все безводней край, и степь назад отходит.
Вихрь холмит пески и их поочередно
Сносит и возводит.
После долгих странствий
Вновь пойдут маячить хуторян хибарки.
Пахнет свежим сеном, каркают вороны,
Скалятся овчарки.
Дальше небосклона
Белокудрым морем разлилась пшеница,
Кланяется, никнет, головой мотает,
Зреет, колосится.
Васильки средь нивы.
Полыхает мак, и на меже у воза,
Как звезда в крови, щетинится шиповник
Раненою розой.
Наступает вечер,
Облака пушатся в легкой позолоте.
Чудо-облака! Вы стаей детских сказок
Надо мной плывете.
Захолустный город.
Церковь с колокольней в стародавнем стиле.
А пройдя сады, за выселками, — мельниц
Маховые крылья.
Чем приворожили
Мельницы меня к своим кругам гигантским?
В ярмарку так встарь ходили акробаты
Колесом цыганским.

Пешт, июнь 1848 г.

Венгерский народ Перевод М. Исаковского

{145}

Мой народ свободен! Распрямили спину
Те, кого считали немцы за скотину,
Те, кто был придавлен, те, кого душили,
Те, что век в неволе, в тяжком рабстве жили.
Мой народ свободен, — наступили сроки! —
Он пойдет отныне по своей дороге.
Ржавые оковы, цепи вековые
Сам перековал он в сабли боевые.
Мой народ свободен! Больше не позволит
Немцам-чужеземцам себя обездолить.
Он ярмо их сбросил, он сказал им: хватит!
Он им все припомнит и за все отплатит.
Им землею этой не владеть вовеки!
Это наши нивы, это наши реки,
Это край венгерский — наш, родной, исконный,
Нашею горячей кровью обагренный.
Здесь распоряжаться лишь одни мы вправе,
Кланяться пришельцам нас нельзя заставить!
А придут, посмеют — встанут все венгерцы
И вонзят им шпоры в самое их сердце!
Будьте же, венгерцы, день и ночь на страже,
Будьте все готовы встретить силу вражью.
И коль так случится, что она нагрянет,
Даже полумертвый пусть с постели встанет!
Родина, свобода — те слова священны, —
Пусть их каждый с детства помнит неизменно.
Если ж, взрослый, сгинет он в бою с врагами,
Пусть простится с миром этими словами!

Пешт, июнь 1848 г.

К Национальному собранию Перевод Л. Мартынова

Вот вы сейчас войдете в этот зал,
Откуда выйдет нации судьба.
Так выслушайте, прежде чем войти, —
Я должен все же вас предостеречь!
От имени народов говорю:
Не той страны, которую для нас
Добыли, проливая пот и кровь,
Герои-предки! Имя лишь ее
Блуждает, как кладбищенская тень,
Здесь между нами… А отчизны нет.
Ее твердыня превратилась в прах,
И вы ютитесь под шатром небес,
Как птицы или дикое зверье.
Все, что умели пращуры создать,
Обязаны вы заново творить
Ценою самых величайших жертв.
Хотя бы всем вам жизнь отдать пришлось,
Обязаны построить вы теперь
Отчизну славную прочнее, чем была,
Где башни привилегий не стоят
И не таятся в них нетопыри,
Отчизну вольную, в которой будут свет
И чистый воздух — достояньем всех,
Чтоб все имели право видеть, жить,
Быть в безопасности… Нет, я не говорю,
Что надо выбросить все камни древних стен:
Коль крепок камень, пригодится он,
А ненадежный — надо устранить,
Какие бы священные для вас
Воспоминанья ни таились в нем.
Поймите это! Горе той стране,
Той родине, которая слаба
В своей основе! Если нехорош
Фундамент, так стене не устоять,
Постройка рухнет! И строитель тот
Не нынче-завтра будет разорен!
Вы ясно ли представили себе,
Какая вас работа ждет сейчас?
За этот труд награда велика,
Но нелегко достанется она.
И те, которых не ведет сюда
Любовь к отчизне, чистая любовь,
Все те, которых привело сюда
Тщеславье или жалкая корысть, —
Те святотатственной своей ногой
Да не осмелятся переступить
Священного порога, ибо вслед
За ними обязательно придут
Два стражника — проклятье и позор,
И будут их до дома провожать,
И после — до кладбищенских ворот.
А вы, из чьей души великий бог
Еще не изгнан идолов толпой,
Вы, у которых к родине любовь
Горит в сердцах, как свет на алтаре, —
Войдите и работайте! Ваш труд
Пусть будет так прекрасен и велик,
Что мира удивленные глаза
Однажды остановятся на нем.
И скажет мир: «Счастливая страна!
Божественны строители ее!»

Пешт, 4 июля 1848 г.

Венгерец вновь венгерцем стал! Перевод Л. Мартынова

{146}

Венгерец вновь венгерцем стал!
Он сам собою стал отныне, —
Не будет больше он слугой
При иноземном господине.
Венгерец вновь венгерцем стал —
Ярма он не потерпит снова.
Звеня осеннею листвой
На землю сыплются оковы.
Венгерец вновь венгерцем стал,
Сверкают палаши и шпаги,
Лучится солнце на клинках,
В очах горит огонь отваги.
Венгерец вновь венгерцем стал,
И пламенеют наши лица
Огнем развернутых знамен,
Зовущих в битву устремиться!
Венгерец вновь венгерцем стал!
Одно у всех венгерцев сердце,
И это сердце бьется так,
Что в ужасе враги венгерца.
Венгерец вновь венгерцем стал,
Героем стал на поле брани,
И мир, великий мир, глядит
На чудеса в венгерском стане.
Венгерец вновь венгерцем стал
И вечно будет сам собою,
Иль в славный час, ужасный час
Умрем мы все на поле боя!

Пешт, июль 1848 г.

Зачем вы мне загородили путь? Перевод Л. Мартынова

{147}

Зачем вы мне загородили путь?
Идите прочь!
Меня возносит ввысь моя мечта,
Но надо делом родине помочь.
Страна в опасности и к действию зовет
Всех сыновей.
Стократным эхом прогремел ответ
На страстный зов души моей.
Мои надежды крепче горных скал,
Не дрогнуть им!
Для родины я нынче потружусь.
Уверен я, что честь мы отстоим!
Стремленье к делу, сила добрых дел —
Как водопад,
Через меня потоки эти бьют
И с диким гулом в мир летят.
На солнце глядя в полуденный час,
Не щурюсь я,
И смело я гляжу в водоворот,
И голова не кружится моя!
В обычный час все могут устоять…
Не в этом суть!
Когда шататься все вокруг начнут —
Вот в этот час меня не пошатнуть!
Ужасные настанут времена —
Тот самый час,
Тот самый день, который по ночам
В кошмарах диких чудится сейчас!
Ни слова, ни награды я не жду
За подвиг мой.
Свой долг бесплатно нужно выполнять,
А биться за отчизну — долг святой!
А слава? Бог с ней! Пусть она пройдет,
Пусть пролетит!
Коль обнимаешь верную жену,
Вертлявая кокетка не прельстит!
Зачем вы мне загородили путь?
Идите прочь!
Теперь не время, чтоб звездой сверкать,
А делом нужно родине помочь!

Пешт, июль 1848 г.

Год уж нынче… Перевод Л. Мартынова

{148}

Год уж нынче, год уж нынче,
Как невеста ты моя.
Год уж нынче, как впервые
Целовала ты меня.
Поцелуй твой сладкий, первый
На уста мои упал,
Кто поверит, кто поверит,
Что теперь он слаще стал!
Время мчится, словно ветром
Уносимый мотылек,
Увяданья, умиранья
С каждым часом ближе срок.
Жизнь кончается? Бог с нею!
Пусть увянет, пусть уйдет:
Что упало с древа жизни —
Без следа не пропадет!
То, что умирает в жизни,
То в любви воскреснет вновь!
Чем мне меньше жить осталось,
Тем сильней моя любовь!

Пешт, 5 августа 1848 г.

Сотня Ленкеи Перевод Л. Мартынова

{149}

Из листвы дубовой
Я венок сплетаю
И слезами счастья
Листья орошаю.
Тот венок носите,
Ленкеи гусары,
Храбрые солдаты,
Честные мадьяры.
Боевая сотня,
Славные ребята!
Вот такими были
Прадеды когда-то.
Кровь в сердцах гусарских —
Впрямь уж кровь мадьяров!
Так хотя бы песню
Дам я для гусаров!
На слово мне верить,
Видно, не хотите,
Лучше замолчу я,
Сами вы судите!
За себя расскажут
Подвиги их сами —
Храбрецов я буду
Славить вместе с вами.
За Днестром, где округ
Есть Мариампольский,
Квартирует войско
За границей польской.
Молоды гусары,
Розовы их лица,
Что ж таким ребятам
Не повеселиться?!
Весело живется,
Танцы вечно длятся…
Но одна есть сотня —
В ней не веселятся!
В войске днем и ночью
Музыка и пенье,
Только эта сотня
Что-то в огорченье.
«Добрые гусары,
Что вас огорчает,
Почему на очи
Слезы набегают?»
«Как не быть в тоске нам,
Как не быть в тоске нам —
Сладостной отчизне
Угрожают пленом!
Злобно угрожают
Сербы, немцы — вот кто!
Пусть огонь небесный
Грянет в их болото!
Защитить отчизну
Мы стремимся ныне,
Так зачем же держат
Здесь нас на чужбине?»
Вот о чем толкуют,
Мучась и печалясь…
Вдруг промеж собою
Что-то зашептались.
Голоса их глухи,
Тайна кроет лица,
Что ж это за тайна
В их сердцах таится?
Что за лиходейство
В душах кипятится?
Трудно разобраться,
Толку не добиться.
Что за богохульство
В мыслях завертелось?
Даже молвить слово
Вдруг пропала смелость.
То не богохульство…
Хочется гусарам
Двинуться на помощь
Беднякам-мадьярам.
На родную землю
Эта сотня рвется:
Там, в полях отчизны,
Кровь мадьяров льется!
Вот о чем гусаров
Тайные мечтанья,
Но не без причины
Те мечтанья — втайне:
Тайно лишь мечтаем —
До того дошли мы! —
О священном чувстве
К родине любимой.
И однажды ночью
Сотня выступает.
Тьма… Днестровский берег
Струи омывают.
Здесь могучий Арпад
Набирался силы
Перед наступленьем
На страну Атиллы,
А теперь гусары
Здесь остановились.
Для священной клятвы
Их уста раскрылись.
К Венгрии взывают
Храбрые гусары:
«К вам идем на помощь,
Слышите, мадьяры!»
И, провозгласивши
Клятву ту святую,
Ринулись гусары
В пенистые струи.
Боевые кони
Были в полной силе
И большую реку
Махом переплыли.
К родине стремятся,
Едут они, едут…
Только что за всадник
Мчится им по следу?
Капитан Ленкеи —
Вот кто, словно птица,
Храбрый их начальник
Вслед за ними мчится.
«Эй, назад, ребята!
Я — от генерала.
Он велел вернуть вас
Во что бы то ни стало!»
Но назад гусары,
Нет, не поскакали.
Вот что капитану
Храбрецы сказали:
«Капитан, мы будем
Вам повиноваться,
Если вам угодно
С нами оставаться!
Коль вперед пойдете,
А не на попятный, —
Вождь такой нам нужен,
Это вам понятно?
Это дело — свято!
Нас вернуть не может
Слово генерала
Или даже божье!
И в речах о долге
Мы не видим толка —
Родина священней
Воинского долга!»
Капитан Ленкеи
Был мадьяром истым —
Впереди гусаров
Встал он в поле чистом.
Мчался впереди он,
А не плелся следом
К сладостной отчизне,
К радостным победам!
Здесь, в стране родимой,
Дорогие братья,
Вас мы принимаем
В жаркие объятья.
Любим вас любовью
Вечной, неизменной,
Что бы ни сказал там
Наш министр военный!

Пешт, август 1848 г.

К нации Перевод В. Левика

{150}

Бей в набат! Я сам схвачу веревку,
Чтобы все колокола звучали!
Я дрожу — от гнева, не от страха,
В сердце буря гнева и печали.
Я печален оттого, что тучи
Гибелью грозят моей отчизне.
Я разгневан тем, что мы заснули
И не слышим и не видим жизни.
Нация проснулась, посмотрела,
Отчего кругом шумят народы,
Повернулась на бок, и заснула,
И забыла, что уходят годы.
Родина, наказанная богом,
Пробудись для доблести и чести!
Создана ты славной и великой,
А плетешься на последнем месте.
Так проснись! Ведь если ты проснешься
Не сейчас, то сроку будет мало:
Ровно столько, чтоб свое ты имя
На надгробном камне начертала.
Встань, отчизна! Все вернуть ты можешь,
Только не робей в бою неравном!
«Победить иль умереть, сражаясь!» —
Начертай на нашем стяге славном.
Долго прозябали мы и были
У себя в дому, как на чужбине,
Так очнемся и собою править
Не позволим никому отныне!
Иль не лучше пасть от вражьей пули,
Чем влачить бесцельно жизнь такую!
Отвергаю только смерть в позоре,
Но с восторгом встречу я другую.
В бой! Умрем героями, венгерцы,
Если жить никто из нас не может!
Пусть умрем, но так, чтоб нас оплакал
Даже тот, кто сам нас уничтожит!
Будем так сражаться, чтоб дивился
Миклош Зрини{151}, воин знаменитый,
Так сражаться, будто для отчизны
Каждый стал единственной защитой!
О, тогда, тогда мы не погибнем,
Будем жить и славиться веками,
Воплотим заветные мечтанья
И владеть отчизной будем сами!
Нация, отечество, народ мой!
Дружно, быстро — приготовься к бою!
На врага, как молния, низринься, —
И падет он мертвый пред тобою.
«Где наш враг?» — ты спросишь. Между нами!
Справа, слева, — он повсюду, братья!
Самый беспощадный и опасный
Тот, что заключает нас в объятья.
Брат, спокойно предающий брата, —
Вот она, гнуснейшая порода!
Сто других один такой испортит,
Словно капля дегтя — бочку меда.
Только смерть — достойный приговор им,
Только смерть! Иного будет мало!
Хоть бы сотню тысяч их казнили,
Хоть бы кровь по улицам хлестала!
Внешний враг не так уж нам опасен,
Коль внутри покончим с подлой тварью.
Лира, прочь! Бегу на колокольню —
И в набатный колокол ударю!

Пешт, август 1848 г.

Революция Перевод Л. Мартынова

Пусть трусы бледнеют от песен моих —
Предчувствую я Революции вихрь!
Печальные нынче пришли времена!
Отцами ты брошена, наша страна!
Затем ли оковы с себя сорвала,
Чтоб новая цепь еще хуже была?
Могильную пыль ты смела, но тотчас
Втоптала судьба тебя в худшую грязь!
Но нет, не судьбой, не судьбой, не судьбой! —
Глумятся твои сыновья над тобой!
Отвратен и страшен тот грех сыновей,
Месть неба им будет во много страшней!
Не славы венец, но из сорной травы
Готовят колпак для твоей головы.
Сруби себе голову лучше сама,
Чем ждать от тирана на шею ярма.
Тебя закует только мертвую он!
Пусть празднует он день твоих похорон,
Пусть сядет на трон на могиле твоей,
Пусть люто тиранит могильных червей!
Но, родина, ты не погубишь себя,
Ты гневным огнем загорелась, скорбя.
Берешься за саблю, готова к борьбе!
Кому ж быть свободною, как не тебе?
Прими же в уста поцелуй сыновей!
Ты, мальчик, вина наливай поживей.
Целуем и пьем! Поднимается флаг.
Мы поняли: это к восстанию знак.
Пусть трусы бледнеют от песен моих —
Предчувствую я Революции вихрь!

Пешт, август 1848 г.

И вот достиг я возраста мужского… Перевод В. Левика

И вот достиг я возраста мужского.
Весна счастливой юности ушла
И много песен и цветов душистых,
И много упований унесла,
И жаворонка звонкого, чьи трели
Меня будили с первым блеском дня.
Как темен был бы мир, мой светлый ангел,
Когда б не полюбила ты меня!
Нет в роще птиц, нет солнца в небе хмуром,
Туман над полем стелется сырой.
В пустые гнезда только ветер грустный
Еще заходит песню спеть порой.
Угасла жизнь в лесу моих мечтаний,
Редеет он, сухой листвой звеня,
Как темен был бы мир, мой светлый ангел,
Когда б не полюбила ты меня!
Звезду рассвета бледно-золотую
И серебро предутренней росы
Действительность рукою грубой стерла,
Как только день приблизили часы.
Удушлив зной, блуждают в небе тучи,
Растут заботы, жизнь мою тесня.
Как темен был бы мир, мой светлый ангел,
Когда б не полюбила ты меня!
Средь романтичных скал бурлил когда-то
Глубокий, темный, сладостный поток —
Поток тщеславья! День и ночь, бывало,
Его струей я наслаждаться мог.
Он не иссяк, но больше пить не жажду,
Пусть пьет другой, мечту свою пьяня.
Как темен был бы мир, мой светлый ангел,
Когда б не полюбила ты меня!
Сам от себя бегу я, но напрасно:
На мой народ с надеждою гляжу —
И вижу, как, безвольный, развращенный,
К смертельному идет он рубежу.
Сожму кулак, вскипает кровь, — и что же!
Лишь негодую, плача и стеня.
Как темен был бы мир, мой светлый ангел,
Когда б не полюбила ты меня!
Люби меня так пламенно, так нежно,
Как я люблю, даруй мне до конца
Тот свет, который в сердце вобрала ты
От благостного божьего лица.
Ты весь мой мир, ты вся моя отрада,
Звезда моих ночей и солнце дня!
Как темен был бы мир, мой светлый ангел,
Когда б не полюбила ты меня!

Пешт, сентябрь 1848 г.

Свист пуль кругом… Перевод Л. Мартынова

{152}

«Свист пуль кругом, бряцание клинков,
В зеленом поле заалелась кровь,
И твердь звенит от грома битвы той.
А где поэт? Все дома он, герой?
Ты для того ль отвагу воспевал
И для того ли ты сражаться звал,
Чтоб в дни, когда мы обнажили меч,
В своей берлоге, трепеща, залечь?»
Такие речи мир со мной ведет,
Он так и сыплет стрелами острот, —
Мол, мы его насмешками убьем!
А я смеюсь и мыслю о своем:
О люди слабые! Сегодня вот они
Клеймят меня, но близятся те дни,
Когда начнут кричать: «Хвала тебе!»
Ведь о людской я думаю судьбе.
Мне ничего не надо говорить,
И сам я знаю, где мне надо быть:
Здесь, выполняя миссию свою,
Я как в аду, не только что в бою!

Пешт, сентябрь 1848 г.

В горах Перевод Б. Пастернака

{153}

Там, внизу, внизу в ложбине,
Тонет город в дымке синей.
Он на прошлое походит
И, как время, вдаль уходит..
Он рисуется в тумане
В образе воспоминанья.
Хорошо средь высей горных,
Высоченных, непокорных.
Здесь становятся на отдых
Облака в своих походах.
Я б вступал отсюда в споры
С звездами в ночную пору.
Там, внизу, внизу в тумане,
Смутном, как воспоминанье,
Я оставил мысль о доме
В шумном городском содоме.
Я оставил там заботы.
Я не выношу их гнета,
И когда они на шее —
Я, как камень, цепенею.
Я средь гор вздохнуть присяду, —
Трогать здесь меня не надо.
Для других отдавши годы,
Украду хоть день свободы.
Дрязги я внизу оставил,
Вниз, в туман обиды сплавил,
Гадости и все иное.
Здесь лишь радости со мною.
Здесь со мной два близких мира:
Милая моя и лира.
Женщина с душой ребенка, —
Вон жена моя сторонкой
Мотыльков с цветов сгоняет,
Рвет цветы, венки сплетает.
Вот она мелькнула тенью,
Вот исчезла на мгновенье,
Вот опять явилась, рея
Феей леса, горной феей.
Я ж стою в благоговенье
Пред красой миротворенья.
Трепетом своим и дрожью
Листья на сердца похожи.
Сонное их шелестенье
Мерно, как сердцебиенье.
Дерево большое с края,
Голову мне осеняя,
С важностью седого предка
Надо мною тянет ветку
И, благословив, как сына,
Ласково трясет вершиной.
Господи! Я чуть не плачу
В благодарности горячей.

Зуглигет, 8 сентября 1848 г.

Близок, близок час великий… Перевод Л. Мартынова

{154}

Близок, близок час великий,
Час, в который все решится.
Судьбы родины решатся,
Неизбежное свершится!
Вынем жребий. Будет бел он,
Этот кубик, или черен —
Знай, что в выигрыше будет
Только тот, кто непокорен!
Время, время делать выбор!
Что тебе милей и краше —
Ветвь оливы или сабля,
Что возьмем мы в руки наши?
Саблю, а не ветвь оливы
Ты бери, рука народа.
Мир? Пусть он приходит позже,
А сперва придет Свобода.
Час настал. Мы всем народам
Доказать должны на деле —
Или жизнь мы заслужили,
Иль для смерти мы созрели.
Ибо, кто достоин жизни,
Тот с бедою совладает,
А сражаться неспособный
Пусть под игом пропадает!
Саблю старую наточишь
Ты, мадьяр, готовясь к бою.
Эта сталь была в неволе
Заодно, мадьяр, с тобою.
Смоешь грязь ты с этой сабли
Новой доблестью и славой
И очистишь вражьей кровью
Тот клинок багрово-ржавый.
Только прежде, чем сражаться,
Помолиться надо, братья,
А молитвой нашей будет
Не молитва, а проклятье.
Проклянем мы наших дедов,
Пусть в гробах томятся, мучась,
Что в наследство дали внукам
Рабскую такую участь!

Пешт, 10 сентября 1848 г.

Ты слышишь ли, сердце… Перевод Н. Чуковского

{155}

Ты слышишь ли, сердце, что там прошептали?
Кого это трусом зовут? Не тебя ли?
Позорно кичась и глумясь над тобой,
Твердят, что боишься ты выйти на бой.
Я знаю вас, черви! Теперь за спиною
Вы шепчетесь храбро, смеясь надо мною.
А прежде, когда бушевала гроза,
Дрожали, не смея взглянуть мне в глаза.
Я слушаю ваше шипенье? Нимало!
Тяните, тяните змеиные жала,
И если начнете за пятки кусать,
Я даже не двинусь, чтоб вас растоптать!
О сердце, будь холодно ты и бесстрастно,
Не трать благородного гнева напрасно.
А если огня не унять своего,
Свой гнев изливай на достойных его.
О сердце, будь холодно и терпеливо,
Уйми взбунтовавшейся крови порывы
И всем докажи, что не дрогнуло ты
Под натиском подлой такой клеветы.
Подла клевета, но легко оправдаться,
Да стоит ли мне с подлецами тягаться?
Ведь после победного славного дня
Они прибегут славословить меня.
Как много еще в человеке уродства,
Как мало еще у людей благородства!
Ступайте! Желаю вам счастья. Я рад
Бороться за вас. Мне не надо наград.

Пешт, сентябрь 1848 г.

О чем еще, смиренные поэты… Перевод Л. Мартынова

{156}

О чем еще, смиренные поэты,
Поете вы в такие времена?
Ваш голос в громе битвы замирает,
И миру ваша песня не нужна.
Оставьте лиру, молодые люди!
Вы музыкой не попадете в цель!
Пора бы знать, что в громовых раскатах
Бесследно тонет жаворонка трель!
Пусть даже так! Но разве птица знает,
Кто слушает, когда она поет?
Нет! Жаворонок, реющий в лазури,
Себя да бога только признает!
Сама собой летит из сердца песня;
От радости родясь и от тоски,
Она несется, как летят по ветру
Оборванные с розы лепестки.
Товарищи! Пусть громче грянут лиры!
Мы будем петь всему наперекор, —
Поборется с земным и смутным шумом
Наш не великий, но высокий хор!
В руинах мир. Унылая картина
Тревожит сердце и печалит глаз…
Хочу, чтоб песен вьющаяся зелень
Над холодом развалин вознеслась!

Пешт, сентябрь 1848 г.

Ты помнишь… Перевод Б. Пастернака

{157}

Ты помнишь, как с тобой глядели
Мы в первый раз на этот пруд?
С тех пор два года пролетели,
Не правда ли, как дни бегут!
Стоял такой же день осенний,
Тянулись ветви в синеву,
С деревьев ветра дуновенье
Бросало на воду листву.
Поверхность пруда отражала
Свод неба светло-голубой,
И так же лодка у причала
Покачивалась над водой.
Тогда еще я только мыслью
Навстречу счастью вдаль летел.
В прямом, не переносном смысле
Я целовать тебя не смел.
Прошло два года. Не досадуй,
Утрата их не тяжела.
За это время жизнь в награду
Безмерно больше принесла.
Она дала тебя в отплату,
Спасения меня лишив, —
К чему оно, когда сама ты —
Бессмертие моей души?
Побудем здесь, где о подруге
Тогда я и мечтать не смел.
Дай мне измерить на досуге,
Как несравненен мой удел!

Эрдёд, 27 сентября 1848 г.

Жизнь или смерть Перевод Л. Мартынова

От круч Карпат до нижнего Дуная
Бушует вихрь. И виден в вихре том
Мадьяр со спутанными волосами
Над окровавленным челом.
О, если б не родился я мадьяром,
То все равно с тобою был бы я,
Ты самое покинутое племя,
Какое только ведает земля!
Народ мой бедный, нация в сиротстве,
Чем ты грешна, что столько всяких бед
Опустошают древо нашей жизни —
И бог, и черт, и яростный сосед.
И почему так подло и безумно
Ломают ветви злобною рукой
Те самые, кто здесь, под сенью древа,
Многовековый обрели покой.
О иноземцы, что вы нас грызете,
Что злобствуете? Разве не мадьяр,
В руке которого всегда сверкала сабля,
Вас защищал от турок и татар?
И честно мы делились с вами, когда
Добро мы получали за труды.
И с ваших плеч снимали половину
Несчастья, скорби, горя и беды!
А благодарность? С подлою отвагой
Король немецкий шлет сегодня вас,
Как воронов! Как будто бы на трупы,
Летите вы на Венгрию сейчас!
О вороны, вы алчны, подлы, жадны,
Но помните, мадьяр еще не прах!
Клянусь, он жив! Он вашей злобной кровью
Окрасит свой рассвет на небесах!
Да будет так! Не на живот, а на смерть
Мы будем биться, — вы хотели так! —
Покуда виден под мадьярским солнцем
На наших землях хоть единый враг,
Покуда кровь из вражеского сердца
Не вытекла последнею струей…
Отвергли вы содружество венгерца, —
Пусть будет так! — он к вам придет судьей.
Вставай, мадьяр! Вставай на бой священный!
Цветы и жизнь враги топтали тут.
Так пусть теперь бегут они, как стадо!
Вставай, мадьяр! Твори последний суд!
Века единоборствовали с нами,
Нас лишним годом битвы не убьешь!
Боролись мы с бесчисленными львами, —
Так неужели загрызет нас вошь!
Встань, нация! Есть мужество бороться!
Мир покоряли пращуры твои!
Вот Ракоци! Какие полководцы
Глядят на мир! И это — взор судьи.
Какие предки! Хоть наполовину
Стать, как они! Тогда б, как ураган,
Мы б осушили даже нашей тенью
Кровавое болото — вражий стан.

Эрдёд, 30 сентября 1848 г.

Прощанье Перевод Л. Мартынова

Едва рассвет — и вот уже закат,
Едва пришел — и ухожу назад,
Едва успел тебя поцеловать —
И вот слова прощальные звучат!
О жизнь моя, душа моя и плоть,
Жена любимая, храни тебя господь!
Я вместо лиры саблю в руки взял,
Я был поэтом — нынче я солдат,
И путь мой вместо золотой звезды
Кровавые сполохи озарят.
О жизнь моя, душа моя и плоть,
Жена любимая, храни тебя господь!
Не жажда славы в путь меня влечет,
Не лавров я ищу на сей земле, —
Не уместятся лавровый венок
И розы счастья вместе на челе!
О жизнь моя, душа моя и плоть,
Жена любимая, храни тебя господь!
Не жажда славы в путь меня влечет, —
Давно все это умерло во мне!
Отчизны ради кровь свою пролью —
Вот для чего я нынче на войне!
О жизнь моя, душа моя и плоть,
Жена любимая, храни тебя господь!
Не заклинаю: «Думай про меня,
Когда за родину я бьюсь и за тебя!»
Тебя я знаю! Знаю: у тебя
Одна лишь мысль — и это только я!
О жизнь моя, душа моя и плоть,
Жена любимая, храни тебя господь!
Быть может, искалеченным вернусь,
Но и тогда ты будешь влюблена
В меня, в меня! Тому свидетель бог!
Он знает, как любовь моя верна.
О жизнь моя, душа моя и плоть,
Жена любимая, храни тебя господь!

Эрдёд, 17–22 октября 1848 г.

Уважайте рядового! Перевод Л. Мартынова

Я офицер. Но, встретив рядового,
Который браво отдает мне честь,
Краснею я и думаю упорно:
Какая-то ошибка в этом есть.
Я первый должен честь отдать солдату, —
Ценней нас всех солдат во много раз,
Так, значит, уважайте рядового, —
Он, офицеры, выше вас!
С солдатами идем мы вместе в битву.
За что мы бьемся? Нам ли то не знать!
Один идет бороться за идею,
Другой — свое поместье защищать.
Но слава всех влечет. Мы все в восторге
От колдовства ее прекрасных глаз.
Так, значит, уважайте рядового, —
Он, офицеры, выше вас!
Что знают рядовые об идеях?
Мать-родина! Спросить бы у нее:
Зачем, как мачеха, сует она солдату
Скупой паек и ветхое тряпье?
Грош — плата за солдатские лишенья,
Беда прошла — другая началась.
Так, значит, уважайте рядового, —
Он, офицеры, выше вас!
Солдат не знает, что такое слава,
А если б знал, так в этом что за толк?
Ведь не хранят истории анналы
Имен солдатских. Славен только полк!
Да разве это записать возможно:
Чья кровь, когда, и где, и почему лилась?
Так, значит, уважайте рядового, —
Он, офицеры, выше вас!
Поток забвенья смоет и могилы
Солдатские, не то что имена!
Бесплатно посох нищего калекам
Вручает благодарная страна.
И все ж навстречу ядрам, саблям, пулям
Спешит солдат, чтоб выполнить приказ.
Так, значит, уважайте рядового, —
Он, офицеры, выше вас!

Дебрецен, октябрь — ноябрь 1848 г.

1848 Перевод Л. Мартынова

О звезда сорок восьмого года!
Ты, рассветная звезда народов!
Ночь, гонима утренней зарею,
Убегает с небосвода,
А за нею,
Пламенея,
День встает, и хмур и бешен,
Чтоб румянец, с гневом смешан,
Озарил бы после ночи
Человеческие очи!
Смерть тиранам! Стыдно быть нам в рабстве!
Время праведному гневу!
Не с молитвой, а с кровавой жертвой
Обратимся нынче к небу!
Мы лежали, —
Вы с ножами
К нам подкрались. Но напрасно!
Жизнь народа не погасла.
У народа крови много,
Вопль его дойдет до бога!
Море в удивлении великом:
Твердь земная, что с тобою?
Почему вздымаешься валами
Величайшего прибоя?
Бури ярость,
Будто парус
Вихрем в клочья разорвало,
И, безумен, у штурвала
Кормчий, будто гибнет тут он,
Рваным пурпуром опутан.
Нынче мир — сплошное море битвы.
Все с оружьем, все — солдаты!
Что топчу я? Порванные цепи!
Ха! Корона сломанная чья-то!
Эй, в огонь их!
Нет! Не тронь их!
Надо лишь на этой дряни
Начертать ее названье,
Чтобы знали наши дети,
Чем служили вещи эти.
Славный час! Свершилось по Писанью:
Во едино стадо львы и овцы!
Бог у нас один теперь — свобода!
Иноверцам умереть придется.
Пали старые
Святыни.
На руинах и в пустыне
Новый храм воздвигнем ныне.
Свод его — небес громада!
Солнце в нем, а не лампада!

Дебрецен, октябрь — ноябрь 1848 г.

Что тут за шумное веселье? Перевод С. Маршака

Что тут за шумное веселье?
Пирушка, свадьба, новоселье?
Нет, по пути — сквозь дождь и тьму —
Примчались всадники в корчму.
«Корчмарша, гей! Без проволочки
Налей вина из старой бочки.
Что? Деньги? Будут! Кончим бой
И рассчитаемся с тобой.
Налей вина из старой бочки
Да не вели стесняться дочке.
Целуй, голубка! Кончим бой
И обвенчаемся с тобой».
Так пировали, чередуя
Вино и сладость поцелуя,
Те, чью судьбу решал рассвет, —
Как будто жить им сотню лет!
Где мы — на свадьбе иль на тризне?
Тут холод смерти с жаром жизни!
Любовь и смерть, вино и кровь,
Смерть и бессмертная любовь!

Дебрецен,

октябрь — ноябрь 1848 г.

Люблю… Перевод Л. Мартынова

Люблю я, милая!
Как я люблю тебя!
Люблю твой тонкий стан,
Люблю твои глаза,
И голос твой люблю,
И волосы люблю,
И алость этих щек,
И мягкость этих рук.
Я пальцы этих рук
Беру с волнением
И наслаждаюсь их
Прикосновением.
Я вижу, как высок
Полет души твоей,
Я вижу, как широк
Простор твоих страстей.
Будь ты веселая,
Будь ты унылая, —
И смех я твой люблю,
И слезы, милая!
Твоя улыбка мне —
Луч среди полночи,
Твой гнев мне кажется
Затменьем солнечным.
Люблю я, милая!
Как я люблю тебя!
Люблю, люблю тебя
С великой силою.
Когда б не ты — весь мир
Вдруг для меня исчез,
Не стало бы земли,
Не стало бы небес!
И я тебя зову
Во сне и наяву.
Ты — это жизнь моя,
И лишь тобой живу!
Добуду для тебя
Любую славу я;
Захочешь — откажусь
Тебе во славу я
От славы от любой,
Чтоб только быть с тобой.
И жертвы нет такой,
Которую тебе
Не мог бы принести
Я, полон радости.
И каждой мелочи
Растет значение,
И превращаются
В мои мучения
Твои малейшие
Огорчения.
Люблю я, милая!
Я так люблю тебя,
Как никогда, нигде?
Никто не мог любить!
Ведь это смерть почти!
Не может это быть,
Что можно так любить,
Что можно воплотить
Все, все в лице одном:
Быть мужем, быть отцом,
Любовником и сыном —
И все в лице едином.
И ты — в одном лице:
Сестра моя, жена
И дочь любимая.
Люблю душой тебя,
Люблю и сердцем я,
Любовью ясною,
Но и безумною!
И если за любовь
Награда быть должна,
Не мне ее иметь,
Получишь ты одна!
Тебя одну — хвалить,
Все, все тебе дарить
За то, что той любви
Сумела научить!

Дебрецен,

ноябрь 1848 г.

Осень вновь… Перевод Б. Пастернака

Осень вновь, опять чаруя,
Красит мне мое житье,
Не пойму, за что люблю я,
Но люблю, люблю ее.
Утоплю глаза в просторах;
С косогора средь травы
Сяду слушать тихий шорох
Опадающей листвы.
Солнце на землю с улыбкой
Смотрит, с кротостью светя,
Словно мать, качая зыбку,
На уснувшее дитя.
У земли на самом деле
Сонный, а не мертвый вид.
Нет, она в своей постели
Не кончается, а спит.
Снявши платье дорогое,
Положила на кровать,
Чтобы было под рукою,
Как придется надевать.
Спи, красавица природа,
Спи до первых дней весны.
Пусть тебе до их прихода
Снятся сладостные сны.
Кончиками пальцев трону
Лиру тихую свою.
Легкий звук скользнет к затону,
Призывая к забытью.
Сядь, дружок, со мной в прохладе.
До тех пор молчи, пока
Смолкнет звук над водной гладью,
Словно шепот ветерка.
Если целоваться станем,
Чуть коснись губами губ,
Чтоб не разбудить касаньем
Дремлющих древесных куп.

Эрдёд, ноябрь 1848 г.

Косолапый парень Перевод В. Левика

{158}

Плохо, плохо девкам стало!
Я страдал по ним, бывало,
А теперь за мной их — стая.
Вот так так, нога хромая!
Тех парней, что поудалей,
На войну от нас забрали.
Я просился, да куда там,
Где хромому быть солдатом!
Помнишь, Ката, как когда-то
Умолял я: сжалься, Ката!
Но смеялась ты, гордячка.
Ты смеялась — так поплачь-ка!
Кто смеялся — всем отвечу:
Не взгляну на них, как встречу,
А взгляну, так непременно
Я взгляну на них надменно.
Кто красивей всех, лишь с тою
Я пройдусь, коль удостою,
Но чтоб я назвался мужем,
Пусть попросит — мы не тужим.
И в хромом об эту пору —
Верно, девки? — нет зазору.
Хоть нога-то и хромая,
За меня пойдет любая.

Дебрецен, ноябрь 1848 г.

Лук мой славный… Перевод В. Левика

Лук мой славный, дорогой,
Грянем в трон разок-другой!
Прямо в бархат бей, стрела,
Чтобы тучей пыль пошла!
Учиним с тобой расправу
Мы республике во славу!
А теперь, второй стрелой,