КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591516 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235419
Пользователей - 108147

Впечатления

vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Михайлов: Трещина (Альтернативная история)

Я такие доклады не читаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Не ставьте галочку "Добавить в список OCR" если есть слой. Галочка означает "Требуется OCR".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lopotun про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Благодаря советам и помощи Stribog73 заменил кривой OCR-слой в книге на правильный. За это ему огромное спасибо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Самое далекое плавание. Посвящается Хьюго Гернсбеку [Коллектив авторов] (fb2) читать онлайн

- Самое далекое плавание. Посвящается Хьюго Гернсбеку (и.с. Шедевры фантастики (продолжатели)) 4.75 Мб, 1231с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Коллектив авторов

Настройки текста:



Самое далекое плавание. Посвящается Хьюго Гернсбеку 

 Премия Хьюго. Справка

Американская «Премия за достижения в области научной фантастики» (The Science Fiction Achievement Award) была учреждена в 1953 году и названа «Премия «Хьюго» (Hugo Award) в честь Хьюго Гернсбека (Hugo Gernsback), который в 1960 г. был назван «отцом журнальной научной фантастики» (The Father of Magazine Science Fiction).

Премия присуждается ежегодно за лучшие произведения в жанре фантастики «Всемирным обществом научной фантастики» (World Science Fiction Society — WSFS). В голосовании участвуют все зарегистрировавшиеся участники конвента, на котором она присуждается (поэтому считается «читательской»). Статуэтка имеет вид взлетающей ракеты.

Основные номинации: роман (novel), повесть (novella), короткая повесть (novellette), рассказ (short story). С 1960 по 1964 и 1966 годах вместо категории «рассказ (short story)» существовала категория «малая форма (short fiction), которая включала и повести. Отдельно присуждается «Премия имени Джона Кэмпбелла» (Campbell Award) — «самому многообещающему молодому автору года» (Most Promising New Author of the Year), которую может получить только автор впервые опубликовавший в этом году свои фантастические произведения. Вместе с премией «Хьюго» одно время присуждалась премия «Гэндальф» (Gandalf Award). Ею награждали писателя, внесшего значительный вклад в развитие жанра фэнтези.

Хьюго Гернсбек. Биография

Хьюго Гернсбек (настоящая фамилия Гернсбахер была изменена на Гернсбек после переезда в Америку) родился в столице крошечного государства Люксембург в городе Люксембург, в зажиточной еврейской семье оптового виноторговца. В детстве получил довольно строгое образование: сначала во французской школе грамматики, затем в Брюссельской школе-интернате, в стенах которой в совершенстве выучил английский язык. Еще в раннем детстве увлекшись электричеством, мальчик вскоре начал сам изобретать нехитрые механизмы, а на установке дверных звонков соседям и знакомым, питавшихся от небольшой электрической батареи, даже собрал некоторую сумму денег. Затем в его жизни был и вовсе анекдотический случай. Как-то раз ему был сделан заказ на установку сложной системы оповещения электрическими звонками… близлежащего женского монастыря! По церковным правилам никакой взрослый мужчина не мог войти в подобного вида заведение. Хьюго тогда было только 12 лет, и он имел на это право, но вскоре ему стукнуло тринадцать, он вошел в возраст половой зрелости, и только специальное разрешение Папы Римского дало возможность ему закончить работу.

Позднее освоив специальность инженера-электрика в Люксембургском промышленном училище (Ecole Industrielle), он в течение трех лет заканчивает свое обучение в Германии, в Техникуме в Бингене (Technikum in Bingen). В феврале 1904 года молодой и предприимчивый электрик со 100 долларами в кармане и с кучей идей в голове эмигрировал в США, где вскоре в Нью-Йорке открыл компанию по импорту из Европы в США дефицитных электрических комплектующих «Electro Importing Company of New York City». Уже год спустя его фирма первая в мире начала производить и продавать общедоступные (всего за 8 долларов 50 центов) радиокомплекты «Telimco Wireless Telegraph Outfits» для приема и передачи радиосообщений азбукой Морзе, т.е. первые домашние радиоприемники. Сообщение о продаже этого товара появилась в номере «Scientific American» от 25 ноября 1905 года, явившись первой в мире рекламой радиоустройства для широкой аудитории. Чуть раньше Гернсбек успешно запатентовал особый тип сухого электрического аккумулятора, а, начиная с 1909 года, он не раз основывал несколько общественных организаций, призванных популяризировать распространение технических знаний среди населения, как, например, «Американская ассоциация беспроводной связи» (Wireless Association of America), в которую входило более 10 тысяч человек.

Кроме того, в 1925 году Гернсбек в Нью-Йорке основывает собственную радиостанцию «WRNY», а затем начал заниматься опытами по передаче телевизионного изображения на большие расстояния. Интересно, что термин «television» в 1909 году был предложен именно Х. Гернсбеком, к тому же именно он стал инициатором идеи отдать радиолюбителям отдельный частотный диапазон, отгородившись таким образом от вездесущих военных. Он также является основателем таких издательских компаний как «Experimenter Publishing Company», «Stellar Publishing Corporation», «Continental Publishing» и «Gernsback Publishing»

Свой первый роман «Неудачник» (Ein Pechvogel) Хьюго Гернсбек написал в возрасте семнадцати лет на немецком языке под псевдонимом Гек Гернсбахер (Huck Gernsbacher). Эта книга так никогда и не была опубликована, хотя рукопись сохранилась, но интересна она еще и тем, что в ней присутствует и фантастический элемент. Так, герой придумывает способ варить по утрам кофе при помощи солнечной энергии.

В 1908 году для информационной поддержки своей компании Хьюго Гернсбек основывает первый в мире научно-популярный журнал для радиолюбителей «Современное электрооборудование» (Modern Electrics), в котором в апреле 1911 года приступил к публикации фантастического произведения под названием «Ральф 124С 41+» (Ralph 124С 41+). В этом романе, задуманном им разве что ради популяризации научных перспектив и технических нововведений, а потому примитивном с точки зрения литературы, было описано огромное количество научных и технических изобретений будущего в области автоматизации, климатологии, коммуникаций, космических полетов, транспорта и даже криминологии. Сам автор так предвосхищал публикацию своего творения: «Эта повесть, действие которой происходит в 2660 году, будет печататься в нашем журнале на протяжении года. Она должна рассказать читателю о будущем с точностью, совместимой с современным поразительным развитием науки. Автору хочется особо обратить внимание читателя на то обстоятельство, что, хотя многие изобретения и события в повести могут показаться ему странными и невероятными, они не невозможны и не выходят за пределы досягаемости науки».

В 1915 году Гернсбек впервые употребил в журнале в значении «научная фантастика» термин «scientifiction», соединив воедино слова «scientific» и «fiction» — этот термин впоследствии закрепился в английском языке в виде «science fiction».

В «Modern Electrics», который сначала сменил название на «Электрический экспериментатор» (Electrical Experimenter), а затем на «Науку и изобретательство» (Science and Invention), Хьюго Гернсбек печатал немало фантастических рассказов, а августовский выпуск 1923 году почти полностью был отдан фантастике. После этого он объявил подписку на специальное периодическое издание под названием «Scientificfiction», но из-за финансовых проблем первый номер этого нового журнала вышел только в апреле 1926 года и назывался он «Удивительные истории» (Amazing Stories). Его первый номер состоял из произведений Жюля Верна (начало романа «Гектор Сервадак»), Герберта Уэллса (рассказ «Новейший ускоритель»), Эдгара Аллана По (рассказ «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром»), а также Остина Холла (повесть «Человек, который спас Землю»), Джоржда Ингланда (рассказ «Нечто Извне») и Пейтона Вертенбэйкера (рассказ «Человек из атома»). Впоследствии на смену классикам на страницы «Удивительных историй» пришли молодые американские фантасты, но впоследствии издавая многочисленные периодические издания, предприимчивый издатель всегда руководствовался нехитрым лозунгом, который гласил – «Экстравагантная фантастика сегодня – холодный научный факт завтра!»

Через год воодушевленный успехом Гернсбек уже выпускает «Ежегодник «Удивительных историй», основывает еще несколько разнопрофильных периодических изданий, но в эпоху Великого Кризиса 1929 года, несмотря на то, что «Удивительные истории» были невероятно популярны, перешагнули планку в сто тысяч экземпляров в месяц и приносили немалый доход, его предприятие потерпело финансовый крах и редактор объявил себя банкротом. Тем не менее, он не сдается и открывает еще четыре журнала – «Воздушные чудесные истории» (Air Wonder Stories), «Научные чудесные истории» (Science Wonder Stories), «Научный чудесный ежеквартальный журнал» (Science Wonder Quarterly) и «Научный детективный ежемесячник» (Scientific Detective Monthly). А через год на основе первых двух возникает новый журнал «Чудесные истории» (Wonder Stories). Пытаясь организовать поддержку журнала со стороны лояльных читателей, Гернсбек в 1934 году инициировал создание Лиги научной фантастики, которая стала основой так называемого Первого Фэндома и постепенно преобразовалась в глобальное сообщество любителей фантастики. Но и эти проекты постепенно потерпели неудачу и впоследствии были закрыты... Начиная с 1926 года, за более чем четверть века Гернсбек был основателем нескольких фантастических журналов, последний из которых «Научная фантастика плюс» (Science Fiction Plus) в 1953 году «вёл» Сэм Московиц, а Гернсбек осуществлял лишь номинальное редактирование. Всего же на протяжении всей своей жизни Гернсбек был редактором около полусотни периодических изданий. Кроме того, начиная с 1951 года, каждый год под Рождество Гернсбек рассылал более чем 9 тысячам подписчиков, оригинальный иллюстрированный буклет «Прогноз» (Forecast), где каждый выпуск посвящен одному из его предсказаний в области науки и техники.

Кроме радиоэлектроники и научной фантастики он увлекался многими вещами (юмор, экономика, фотография, авиация, криминалистика), в соответствии чему создавал свои журналы. Самым неожиданным из них оказался журнал Хьюго Гернсбека «Сексология», первое в мире периодическое издания этой тематики. Кроме этого он являлся президентом «Сексологической корпорации» (Sexology Corporation) и «Журнала сексологии» (Sexologia Magazine).

В 1952 году он был приглашен в качестве почетного гостя на Всемирный конвент, в честь его заслуг в 1953 году была основана премия его имени «Хьюго» (Hugo), которую он же и сам однажды получил (это случилось в 1960 году) в качестве «отца журнальной научной фантастики». В 1958-59 годах Хьюго Гернсбек пишет еще один роман «Последний мир» (Ultimate World), соединяющий в себе фантастику, секс и юмор и рассказывающий о грозящей многомиллионному городу опасности от огромных цистерн с хлороформом, подсоединенных к газовым коммуникациям мегаполиса.

В 1953 на родине ему присваивают звание «Офицера дубового венца» от Великой герцогини Шарлотты (Люксембург).

Хьюго Гернсбек был трижды женат, до конца своей долгой жизни продолжал заниматься изобретательством, получив в общей сложности около 80 патентов, основав около 60 разнообразных журналов, и скончался в Нью-Йорке в госпитале Рузвельта (Roosevelt Hospital) в 1967 году в возрасте 83 лет. Верящий только в Её величество Науку, свое тело он завещал медицинскому колледжу в Корнелле (Cornell’s medical college). В настоящее время в Сиракузском университете (Syracuse University), штат Нью-Йорк, хранится огромная коллекция личных бумаг и писем Хьюго Гернсбека, включающая в себя его личный архив 1908-1965 года.

Страна: Люксембург

Родился: 16 августа 1884 г.

Хьюго Гернсбек. Тайна Марсовых каналов

Сегодня я расскажу вам, как этот изумительный народ построил свои знаменитые каналы. Вы знаете, конечно, как недоверчиво отнеслись наши земные ученые к теории каналов на Марсе, предложенной в свое время Лоуэллом. Конечно Лоуэлл был прав, утверждая, что каналы представляют собою искусственные сооружения, необходимые для планеты, испытывающей острый недостаток в воде. Так как на Марсе никогда не бывает дождя, Лоуэлл пришел к заключению, что каналы несут воду снегов полярной области в умеренную и в тропическую зоны планеты. В течение одного сезона вода движется с севера на юг, в течение следующего — с юга на север. Эту гипотезу ваши ученые еще могли допустить, но их ограниченный «земной» кругозор не мог постичь возможности искусственных сооружений таких колоссальных размеров. Как могли живые существа построить каналы протяжением от 2-х до 3-х тысяч миль длиной и шириной от 6 до 20 миль? И не только один такой канал, но сотни их? Возможность такого инженерного сооружения превосходило всякие границы человеческого разума. Некоторые из земных ученых даже приводили сложные вычисления, доказывавшие, что такое предприятие потребовало бы многих тысяч лет. Другие доказывали, что при условии пользования даже самыми усовершенствованными землечерпательными орудиями, сравнительно с которыми механизмы, работавшие на сооружении Панамского канала показались бы детскими игрушками, — на прорытие одного марсианского канала понадобилось бы 500 лет непрерывной работы. Должен сознаться, что, когда я впервые познакомился с этими вычислениями, я также усумнился[1] в теории Лоуэлля.

Но, дело в том, что мы судили все же, пользуясь нашими ограниченными земными критериями, считая земного человека и его разум за «венец творения». Необходимость — мать изобретательности. Эта истина приложима и к условиям жизни на Марсе. Население, насчитывающее за собой миллионы лет существования, поставленное пред угрозой уничтожения вследствие все увеличивающегося недостатка в воде, применило весь запас накопленных сотнями тысяч лет знания и высокоразвитого интеллекта, чтобы отвратить или, по крайней мере, отсрочить свою гибель и не остановилось перед, казалось бы, непреодолимыми трудностями. И я убедился, что марсиане не погибнут от недостатка воды еще в течение многих тысячелетий. Я убедился в то же время, как ничтожны представляющиеся столь грандиозными технические достижения земных ученых, примененных хотя бы при сооружении Панамского канала.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая то ребяческое изумление, которое я испытывал, созерцая земные механизмы; каждый из них представляется мне детской игрушкой.

Дело в том, что ваши ученые и инженеры не могли себе представить, что подобные грандиозные сооружения были построены без помощи каких-либо механизмов или машин. Это было вне их понимания.

Вы знаете, конечно, что пламя гремучего газа режет сталь как масло. Ну вот, таково было мое первое впечатление, когда вчера впервые я увидел работы по сооружению одного из таких каналов. Правитель, узнав о нашем желании познакомиться с процессом этих работ, показал нам только что начавшуюся постройку «маленького» добавочного канала, длиной всего в 600 миль и шириной в 4 мили, который должен был соединить две большие водные магистрали. Он нужен был для создания новой плодородной территории в колоссальной пустыне.

Пролетая в комфортабельном «гравитационном» (двигающемся в воздухе на принципе уничтожения силы притяжения) аэроплане, с высоты 3000 футов мы в подробностях познакомились со способами сооружения этого уже почти законченного, по еще не наполненного водой канала. Направление его было абсолютно прямое, как бы прочерченное карандашом по линейке. Вдоль этой линии действовали какие-то механические конструкции, прорывавшие канал с невероятной легкостью и быстротой. Представьте себе колоссальные башни, каждая в тысячу футов высоты, двигавшиеся в разных направлениях на гигантских колесах. С вершины каждой из них в разные стороны направлялись широкие лучи какой-то электрохимической эманации ярко пурпурного цвета. Эти лучи, имеющие свойство раздроблять, или точнее, расплавлять атомы любого вещества, были необычайной мощности. Почва, твердые породы, песок и т. п. буквально таяли под их действием. Конечно, луч сам по себе не горяч, не имеет высокой температуры, он только превращает вещество в атомы. Это нечто вроде атомистического распыления; скалы и песок под его воздействием превращаются в тончайшую пыль и рассеиваются в воздухе. Источник этих лучей, — башни, движущиеся со скоростью около 50 миль в час, работают безостановочно. Их лучи ритмически режут и уничтожают грунт, проникая в него однако неглубоко. Средняя глубина этого водного пути была, повидимому, не более 10 футов. Вообще глубина каналов Марса не превышает 8 м, так как назначение их служит исключительно для орошения, а не для судоходства.

Почва таяла под действием этих широких лучей…

Конечно, вы спросите, что же происходит с вырытым материалом? Как бы он ни был распылен на атомы, он все же существует, ибо в природе ничего не исчезает. Ответ очень прост. Возьмем для примера воду. Если вы, путем электролиза, разложите литр воды, он исчезает, но только в смысле невозможности воспринять его зрением; вода просто разлагается на два свои составные элемента — газы — кислород и водород. Но земная наука, умея разложить электролизом воду на ее составные части, все же не может еще расщепить ее на атомы. Разлагаясь на атомы, вещество превращается в энергию, при чем ничего из него не теряется. Секрет применения для этой цели электро-химических лучей известен на Марсе уже в течение многих тысячелетий. Проникая в грунт или песок, лучи беспрерывно разбивают их на атомы. Процесс этот сопровождается сильнейшим шумом, напоминающим шум пара, вырывающегося из узкого вместилища. Вырабатывающаяся вследствие этого процесса теплота так огромна, что на уровне максимальной глубины проникновения луча, грунт или каменная порода расплавляется в виде лавы. Эту массу марсиане называют «крок».

Воды на Марсе очень мало, поэтому необходимо предотвратить ее просачивание в подпочвенные слои и постепенное уменьшение ее запасов. Это случилось уже с луной, поверхность которой совершенно лишена влаги; даже в недрах луны вода имеется лишь в виде льда. Вводя воду в водонепроницаемые вместилища строители их устранили просачивание ее в почву. Даже в тех районах, где вода подводится к предназначаемым для возделывания территориям, она не допускается глубже верхних слоев, где она нужна для орошения, путем очень простого и, в то же время, очень действительного приема. Почва из площади, предназначенной для возделывания, «экскавируется», так же как и самый канал и на такую же глубину, как канал, и делается непроницаемой; затем она наполняется плодородной почвой. Кроме того, надо заметить, что после того как лучи покрыли ложе канала плотной массой лавы, этот пласт лавы делается проводником для марсианских токов ионов. Как я уже объяснил, воды в марсианских каналах, путем уничтожения действия притяжения, делаются невесомыми. Достигается это пропусканием сквозь ложе канала токов ионов. Продвижение невесомой воды по каналу достигается действием тех же лучей, направляемых из башен, вдоль каналов. Вас удивляет, вероятно, как могут быть марсианские каналы так необычайно широки. Некоторые из них имеют от 10 до 20 миль в ширину. Разве не было бы целесообразнее прокладывать их более глубокими, но более узкими, чтобы выгадать больше полезной площади, в которой марсиане очень нуждаются? Ответ очень прост: испарение. На Марсе нет океанов, морей, озер, если не считать небольших искусственных водных вместилищ на соединении каналов. Возможно большая ширина водоемов необходима для марсиан, чтобы иметь возможно большую поверхность испарения. Система регулирования процесса испарения приводит к тому, что на крайних пунктах, на севере и на юге, каналы уже почти не имеют воды. Она уже использована для целей орошения. Эквивалент ее испарился и будет вновь использован в следующем году.

Так этот высококультурный народ борется с угрозой гибели от недостатка, влаги, запасая эту влагу на многие тысячи лет в будущем.


Хьюго Гернсбек. Развлечения марсиан 

В изящном аэроплане мы пролетели над блещущим огнями городом и через несколько минут опустились на громадный, слегка изогнутый купол грандиозного здания, сооруженный из сплошной глыбы прозрачного материала. Марсиане называют его «тос». Мы подошли к краю этой крыши, откуда был направлен вниз мощный луч ослепительно желтого света; когда мы заглянули внутрь здания, нам представилось зрелище, от которого у нас захватило дыхание. Под нами расстилалась громадная арена, кишевшая народом; здесь, в колоссальном амфитеатре собралось не менее 200.000 марсиан, и эта бесчисленная толпа не издавала ни одного звука. Царила полная тишина: марсиане не говорят громко, большей частью общение между ними происходит путем передачи мыслей. Как-то жутко было видеть эти тысячи безмолвно говорящих и, по своему, вслух выражающих свои впечатления существ.

Здание имело форму правильного круга, было построено в стиле древних римских амфитеатров и состояло из 20 рядов один над другим. Эта арена была сооружена сплошь из прозрачного материала, называемого марсианами «тос». В то время как мы были погружены в созерцание этого невиданного зрелища, Правитель ввел нас в сферу желтого луча. Внезапно нас охватило непередаваемое ощущение света и мы поняли, что медленно несемся в сфере действия желтого луча вниз на арену. Как птицы, парящие в пространстве, пронеслись мы несколько сот футов и опустились на блестяще освещенную платформу. Как только мы коснулись ее, желтый луч исчез и к нам вернулось обычное ощущение нашего веса в пространстве.

Мы медленно неслись вниз на арену…

Затем мы с комфортом расположились в указанной нам ложе. При появлении правителя тысячная толпа приветствовала своего вождя своеобразным жестом, подняв левую руку. Началось представление. Цирк погрузился в темноту и, спустя минуту, в центре арены, футов 20 от пола, в воздухе появился громадный ослепительно блистающий шар, за ним возник второй темный шар меньшего размера, освещенный светом, исходившим от первого. Далее, в некотором расстоянии от первого шара, возник третий, несколько большего размера, за ним еще один, еще меньше предшествовавшего, вокруг которого вращался маленький шарик.

Тогда мы поняли, что это была картина мироздания. Большой светивший шар изображал солнце. Первый небольшого объема — планету Меркурий, второй — Венеру и третий — нашу Землю с ее спутником — Луной. Далее начали появляться — Марс со своими двумя небольшими «лунами», затем появились тысячи маленьких астероидов, громадный Юпитер, Сатурн, с опоясывающим его кругом и его спутниками, Уран и, наконец, Нептун. Некоторое времи планеты оставались в пространстве без движения. Как только «создалась» последняя планета, внезапно все эти миры начали вращаться вокруг солнца. Это изумительное зрелище длилось минуту.

Затем планеты постепенно начали замедлять вращение и, наконец, все остановилось. Взаимное положение воспроизведенных здесь планет точно соответствовало действительному положению их в это время года. С абсолютной научной точностью, путем сложных механизмов под ареной, с одной стороны и под куполом — с другой, влияние внешних явлений притяжения было устранено, благодаря чему светящиеся шары висели в пространстве, ничем не поддерживаемые, при чем вращательное движение их вокруг солнца отнюдь не создавалось искусственным образом. Правда первый толчок этого движения вызывался искусственно, посредством невидимых лучей, исходящих из под арены. Но, будучи приведены в движение, они сохраняли свой эллиптический курс, как это происходит во вселенной. Достигнув положения, занимаемого в действительности изображаемыми ими планетами, они удерживались в нем, благодаря действию тех же невидимых лучей.

Вторым номером этого зрелища был «вокальный», если можно его так назвать, — концерт хора из 50 молодых марсиан, исполненный без какого бы то ни было аккомпанемента, при чем ни один из хористов во время пения не издал ни одного звука. Но они пели… путем передачи мысли. Беззвучное пение! Это кажется бессмысленным и, тем не менее, это было прекраснейшее и мелодичнейшее пение, какое я когда либо слышал. Конечно, недостаток опыта и, пожалуй, необходимой для этого тренировки, способности воспринимать звуки мысленно, выработанный у марсиан наследственно, лишила нас возможности понять все тонкие нюансы, всю красоту этого концерта, так как наши способности восприятия умственных импульсов безгранично слабее, чем у марсиан. Мы слушали его так, как наш дикарь слушает Бетховенскую симфонию.

В исполнении второго отделения многое для нас также пропало. Как мне сообщил Правитель, это была симфония запахов. Известно, что каждый запах вызывает определенный рефлекс в мозгу и что некоторые запахи оказывают влияние на наши нервные центры. В зависимости от степени восприимчивости органа чувств того или другого субъекта даже тонкие оттенки запахов влияют на наши мысленные представления. В настоящее время, конечно, у человека еще очень недостаточно развита эта способность. У обитателей Марса, наоборот, она развита в высокой степени: малейший оттенок запаха имеет определенное место в гамме их ощущений и определенное значение, соответствующее тем или другим отдельным нотам или аккордам в музыке, ассоциируемое с определенными зрительными (цветными) представлениями, и вызывающее соответствующие душевные настроения и тончайшие их оттенки. Симфония запахов воспроизводилась так: на остриях окружающей арену решетки помещаются особые трубки, снабженные расположенными в том или другом порядке отверстиями; по этим трубкам пропускается воздух, насыщенный выработанными химически духами и естественными эманациями цветов в концентрируемых в специальных аппаратах под ареной. Исходя из баллонов, в которых они собраны, по трубам они в известном порядке проходят через аппарат, в котором специалисты «композиторы запахов» располагают их в изумительные по «красоте» симфонии. Из внешних трубок на арену и по рядам амфитеатра они направляются невидимыми, сменяющими друг друга волнами. Временами темп движения волн задерживается, временами ускоряется, при чем иногда резко сменяясь, иногда же постепенно перерабатываясь один в другой. В движении этих благоухающих волн наблюдается известный ритм. По выражению экстаза на лицах марсиан мы поняли, какое глубокое эстетическое впечатление производит на них эта музыка запахов. Для нас, конечно, большая часть и этого акта была недоступна и, тем не менее, моментами мы, даже нашими ограниченными земными чувствами схватывали красоту этих аккордов, которыми марсиане наслаждались без малейшего напряжения полностью, глубоко.

Следующим номером программы было изумительное акробатическое представление нескольких цирковых артистов, проделывавших невероятные по трудности и замечательные по красоте эволюции в воздухе, не поддерживаемые ни канатами, ни трапециями. Они плавают в воздухе, направляемые невидимыми лучами, исполняя своеобразные хореографические номера и создавая изящные группы. Наконец тела их сделались прозрачными и постепенно как бы испарялись на глазах у всех. Далее последовало нечто, чего мы не поняли, хотя наш хозяин тщетно старался объяснить нам значение и смысл этого номера. До сих пор я не могу уяснить себе в чем состояло это «восприятие», так как зрелищем, помню, назвать его было нельзя. Я видел только, что на марсиан оно произвело даже больше впечатления, чем все предыдущие. Повидимому, они воспринимали его каким-то шестым чувством, о котором мы не можем иметь даже приблизительного представления. Вот что мы увидели: в центре арены были поставлены три странного вида механизма с ослепительно блестящими шарами, свешивающимися на металлических цепях. Цирк был погружен в темноту. Три марсианина, вооруженные прозрачными шестами, ритмически касались ими этих шаров в разных местах. Я никогда до того не слышал смеха обитателей Марса. Повидимому, что-то очень забавное вызвало у стотысячной толпы чрезвычайно своеобразное выражение веселости, но теперь уже внешнее звуковое. В первую минуту мы даже не догадались, что это был смех и только из замечаний правителя мы поняли, что толпа хохотала. Марсиане конвульсивно изгибались, испуская странные высокие ноты; даже всегда строгий и бесстрастный Правитель потрясался в припадке дикого веселья. Мы, конечно, ничего особенного не чувствовали и не видали, за исключением ощущения кислоты во рту и совершенно непроизвольных и очень слабых сокращений лицевых мускулов.

Этот номер сменился опять музыкальным произведением, но не в звуках, а в цветах. «Музыка цветов», основная идея которой заключается в том, что определенные цвета соответствуют определенным звукам, отчасти уже известна и на земле. Марсиане давно воспользовались этой идеей и развили ее. Мало того, они установили, что определенные звуки и ноты способны вызывать определенные ощущения вкусовых органов. Некоторые ноты вызывают сладковатый вкус, другие кисловатый. Постепенно было доказано, что такую музыку можно не только слышать, но видеть и ощущать на вкус. Как это не покажется парадоксальным, мы с нашими ограниченными земными способностями, наслаждались этой странной музыкой и понимали ее. Эти цвета были мягки и своеобразно изящны. Зарождаясь неизвестно откуда, они переходили один в другой, временами постепенно, временами сразу и резко. Иногда мы видели один цвет сквозь другой, затем различные оттенки как бы вытесняли один другой, но никогда они не группировались в определенные линии или полосы, при чем это не был свет, это были только цвета. Проникая в нас, они давали разные, в зависимости от оттенка, вкусовые ощущения. Особенно странно приятно было ощущение, если можно так выразиться, «журчанья» этих цветов. Ощущался преимущественно вкус фруктов и только изредка я ощущал какой-то металлический вкус. Он всегда соответствовал темным тонам световой музыки.

Это зрелище, и в то же время ощущение, сопровождалось неописуемым чувством одновременно физического и душевного наслаждения. Последний акт — апофеоз — состоял из оригинальнейшей комбинации эффектов воды. Пол арены опустился и был заменен гигантским водоемом: на Марсе вода имеется в очень ничтожном количестве и потому для его обитателей составляет большое удовольствие созерцать это ценное для них вещество. И в этом случае всякое внешнее притяжение было уничтожено и вода была лишена веса. Представьте себе, что вы подняв на известную высоту сосуд с водой опрокинули его. Благодаря отсутствию притяжения, вода остается висеть в воздухе и постепенно начинает принимать форму шара, вследствие закона.

По этому закону капли воды на материи или бархате принимают шаровидную форму. Посредством тех же желтых лучей вода разбрасывалась в желательном направлении и тем же способом ей придавалось то или другое движение. Таким образом в воздухе появлялись фантастические изумительные красоты — хрустальные арки, кольца, спирали, мосты, пирамиды и оригинальнейшие геометрические фигуры. Все это освещалось разнообразными сменяющимися световыми эффектами. В заключение, в виде апофеоза, в воздухе появился колоссальный водяной дворец. Это сопровождалось волшебными звуками невидимой, но уже настоящей звуковой музыки. Затем внезапно влияние причин, уничтожавших притяжение было устранено и водяной дворец, превратившись в бесформенную массу воды, с шумом рухнул в бассейн.

Марсианское зрелище кончилось. 

Артур Кларк. Как мы летали на Марс

(Внимание! Все персонажи рассказа полностью вымышлены и существуют исключительно в подсознании автора. Психоаналитиков просим обращаться через черный вход.)

С немалым трепетом я берусь за перо, дабы описать невероятные приключения, выпавшие на долю членов Ракетного общества города Беспаберри зимой 1952 года. Мы бы предпочли, чтобы о наших деяниях судили потомки. Однако члены общества, президентом, секретарем и казначеем какового я имею честь являться, полагают, что нельзя оставить без ответа клевету, распространяемую завистливыми недоброжелателями и ставящую под сомнение нашу честность, трезвость ума и даже душевное здоровье.

Хотелось бы опровергнуть весь тот феерический бред относительно наших достижений, что был опубликован в «Бредни Дэйли» профессором Шарниром и во «Враки Уикли» доктором Шестерном, но, увы, место этого не позволяет. Тем не менее искренне надеюсь, что никого из разумных читателей не ввела в заблуждение пустая болтовня данных личностей.

Несомненно, большинство из вас помнят небывалый всплеск общественного интереса к ракетной технике, вызванный знаменитым процессом 1941 года «Король против Британского ракетного общества» и еще более знаменитым его продолжением – «Британское ракетное общество против короля». Первое разбирательство началось после того, как пятитонная ракета, совершив более чем успешный полет в стратосфере, опустилась на здание Парламента, а если быть точным, на голову сэра Горацио, адмирала Королевского военно-морского флота, члена парламента, рыцаря ордена Бани и прочая, и прочая, и прочая. Процесс, можно считать, закончился ничьей. Сказалось мастерство адвоката, ради услуг которого БРО пришлось продать лунную недвижимость по заоблачным ценам. Далее общество решило добиться в суде отмены закона от 1940 года, устанавливающего ограничения на ракетные двигатели, и это был как нельзя более удачный шаг: произошедший в ходе слушаний взрыв демонстрационной модели полностью уничтожил оппозицию (и чуть ли не весь район Темпл-Бар в придачу). К слову, по итогам обширных раскопок выяснилось, что в здании суда во время катастрофы не было ни одного члена БРО – крайне интересное совпадение. Более того, оба уцелевших утверждают, что за несколько минут до взрыва Гектор Гептан, президент общества, прошелся вплоную к ракете, а затем поспешно покинул зал. Началось расследование, но было слишком поздно: мистер Гептан уехал в Россию, чтобы, по его словам «продолжать работу в условиях, свободных от пороков капиталистической системы, в стране где рабочие и ученые получают за труд достойное вознаграждение в виде благодарности товарищей». Но я несколько отвлекся.

После отмены закона данная область британской науки смогла развиваться далее, и новым толчком для этого послужила находка в Сюррее огромной ракеты с надписью: «Собственность СССР. Просьба вернуть в Омск» – судя по всему, одной из ракет мистера Гептана. Перелет из Омска в Англию (хотя теоретически вполне возможный) выглядел определенно выдающимся достижением, и только много лет спустя выяснилось, что ракета была сброшена с самолета членами Ракетной ассоциации Дирбулшира, которые уже в то время были большими охотниками за шутихой.

К сорок пятому году в стране было около двадцати подобных обществ, и все они сеяли разрушения то тут, то там. Наше общество, хотя и было основано лишь в сорок девятом, но имело на своем счету одну церковь, две методистких часовни, пять кинотеатров, семнадцать магазинов и бесчисленное множество частных домов. Любой непредубежденный ум не станет сомневаться, что внезапное обрушение лунного кратера Витус вызвано одной из наших ракет, несмотря на заявления французских, немецких, американских, русских, испанских, итальянских, японских, швейцарских, датских и многих прочих обществ, каждое из которых тщится убедить весь мир, что именно оно запустило ракету в сторону Луны за несколько дней до того, как был зафиксирован данный феномен.

Сперва мы довольствовались тем, что делали модели побольше и запускали их повыше. Эти испытательные ракеты снабжались оборудованием для записи температуры, давления, а также всего прочего, и первыми узнавали, где они приземлились, наши адвокаты. Работа продвигалась весьма успешно, пока непростительное предательство страховой компании не вынудило нас начать постройку большого пилотируемого космического корабля. К тому моменту у нас имелось новое топливо, о котором я не могу здесь распространяться сколько-нибудь подробно. Скажу лишь, что это сложный углеводород, в который наш химик, доктор Останофф, с величайшей изобретательностью ввел не менее шестнадцати четверных углеродных связей. Новое вещество оказалось столь мощным, что поначалу привело к смене всего лабораторного персонала, но в ходе дальнейших исследований топливо удалось стабилизировать, так что взрыв происходил в надлежащее время в девяноста семи с половиной случаях из ста – неимоверное превосходство перед в три раза более тяжелым гипергиозом доктора Шестерна (двадцать случаев из ста) и гептафлюоридом азота профессора Шарнира (вероятности просто несопоставимы).

Корпус тридцатиметрового корабля состоял из литого необакелита, иллюминаторы – из кристаллюкса. Ступеней – только две, чего благодаря новому топливу было вполне достаточно. Все это влетело бы в круглую сумму, если бы мы собирались платить. Ракетные двигатели из борокремниевого сплава были рассчитаны на несколько минут работы. Во всем остальном корабль ничем не отличался от любого другого спроектированного нами ранее, за тем исключением, что был единственным, построенным на самом деле. Мы не собирались на первый раз улетать слишком далеко, но обстоятельства, о которых я поведаю ниже, непредвиденным образом изменили наши планы.

Первого апреля 1952 года все было готово для пробного полета. По обычаю я разбил вакуумную колбу о борт корабля, окрестив его «Гордость Галактики», и мы (то есть я и еще пять оставшихся в живых из двадцати пяти членов совета) вошли в кабину, тщательно закрыли за собой люк, замазав щели по краям жвачкой.

Корабль покоился на воздушной подушке; нам предстояло преодолеть три с половиной километра по окрестным лугам и садам. В итоге мы рассчитывали оторваться на несколько сотен километров от земли, а затем по возможности мягко опуститься, мало, впрочем, заботясь о собственной безопасности или целости судна.

Я сел за приборы, а остальные улеглись в компенсационные гамаки, которые, как мы надеялись, спасут от перегрузок на старте. Во всяком случае, они имелись на любом космическом корабле. С суровой решимостью на лице, которую мне пришлось изобразить несколько раз, прежде чем Иван Шницель, наш официальный фотограф, наконец остался доволен, я нажал на пусковую кнопку, и – что больше нас удивило, чем обрадовало – корабль пришел в движение.

Покинув площадку, «Гордость Галактики» разнесла в щепки ограду соседнего сада, мгновенно превратила его во вспаханную ниву, а затем пронеслась над большим полем, не причинив ровным счетом никакого ущерба, если не считать десятка-другого сгоревших теплиц. Корабль приближался к ряду домов, которые могли оказать определенное сопротивление. Решив, что пора взлетать, я включил мощность на полную. С чудовищным ревом корабль взмыл в воздух, послышались стоны моих товарищей, и сознание покинуло меня.

Вернувшись к жизни, я понял, что мы в космосе, и вскочил на ноги, чтобы посмотреть, не падаем ли мы обратно на Землю. Но следовало, однако, помнить о невесомости – и врезался головой в потолок и снова лишился сознания.

Придя в себя, я – на сей раз очень осторожно – подобрался к иллюминатору и с радостью обнаружил, что мы все еще парим в космосе. Однако радость моя была недолгой. Я нигде не видел Земли! Вероятно, мы провели без чувств очень много времени – мои не столь крепкие товарищи все еще пребывали в обмороке, точнее, даже в нескольких обмороках, сбившись вместе в дальнем конце кабины. Гамаки не выдержали, что отразилось не лучшим образом на тех, кто в них находился.

Первым делом я осмотрел оборудование, которое, казалось, не пострадало, а затем принялся приводить в чувство товарищей, что без труда проделал, влив каждому за шиворот немного жидкого воздуха. Когда все пришли в себя (насколько этого можно было ожидать в данных обстоятельствах), я быстро описал ситуацию и объяснил, как важно сейчас сохранять полное спокойствие. После того как последовавшая за моими словами паника более-менее улеглась, я спросил, есть ли добровольцы надеть скафандр и выйти наружу, чтобы осмотреть корабль. Вынужден с прискорбием сообщить, что натягивать скафандр пришлось вашему покорному слуге.

Внешняя сторона корабля выглядела неповрежденной. Лишь в хвостовом оперении застряли какие-то сучья и табличка «Посторонним вход воспрещен». Я выдернул все это и отбросил, но табличка вышла на орбиту вокруг корабля и, описав эллипс, вернулась, основательно стукнув меня по затылку.

Когда боль перестала застилать глаза, я, к своему ужасу, обнаружил, что парю вдалеке от корабля. Разумеется, я сохранил хладнокровие и тотчас же начал искать способ вернуться. В кармане скафандра нашлись два трамвайных билета, английская булавка, пенни с двумя орлами, исписанный формулами билет на футбол и контрамарка на русский балет. Тщательно изучив все эти предметы, я неохотно пришел к выводу, что пользы от них будет мало. Даже заставь я себя выкинуть пенни, инерции от броска, как показали несложные устные вычисления, оказалось бы недостаточно, чтобы вернуть меня к кораблю. Билеты я все-таки выбросил – жест, полный скорее отчаяния, чем надежды. И уже собирался швырнуть следом английскую булавку – она придала бы мне скорость в одну миллионную миллиметра в час, что, конечно, больше, чем ничего (ровно на одну миллионную миллиметра в час),- когда меня вдруг посетила великолепная идея. Я аккуратно проткнул скафандр булавкой, и в одно мгновение вырвавшийся поток воздуха отнес меня назад к кораблю. Я вошел в шлюз, как раз когда скафандр полностью сдулся – ни долей секунды раньше.

Мои товарищи обступили меня, будто я мог сообщить им нечто утешительное. Чтобы определить, где мы находимся, требовались кропотливые измерения, и я сразу же принялся за эту ответственную работу.

После десяти минут наблюдения звездного неба и пяти часов напряженных расчетов, проделанных с помощью заблаговременно смазанных логарифмических линеек, я объявил, что мы находимся в 10 206 000 километрах от Земли, в 657 000 километрах над эклиптикой, и движемся курсом 23 часа 15 минут 37,07 секунды прямого восхождения и 153 градуса 17 минут 36 секунд склонения. Раздался общий вздох облегчения. Мы-то опасались, что движемся, например, курсом 12 часов 19 минут 7,3 секунды прямого восхождения и 169 градусов 15 минут 17 секунд склонения или даже, если случилось худшее, 5 часов 32 минуты 59,9 секунды прямого восхождения и 0 градусов 0 минут 0 секунд склонения.

Однако полученные результаты относились к тому моменту, когда производились наблюдения, а поскольку с тех пор мы преодолели несколько миллионов километров, пришлось начать все сначала, чтобы узнать, где же мы сейчас. После нескольких попыток нам удалось определить, где мы находились, всего два часа назад, но, несмотря на все наши усилия, еще больше сократить требовавшееся на расчеты время мы так и не сумели. Пришлось удовлетвориться и этим.

Земля находилась между нами и Солнцем – вот почему мы не могли ее увидеть. Раз уж мы двигались по направлению к Марсу, я предложил лететь прежним курсом и попробовать высадиться на планету. Собственно, имелись серьезные сомнения, в состоянии ли мы сделать что-либо другое. Так что в течение двух дней мы летели к Красной планете. Мои товарищи скрашивали скуку, играя в домино, покер и трехмерный бильярд (в который, естественно, можно играть лишь в невесомости). Однако у меня на подобные занятия почти не оставалось времени, так как приходилось постоянно следить за положением корабля. Немаловажен был и тот факт, что меня полностью обобрали в первый же день, а корыстолюбивые спутники отказывали мне в кредите.

Марс за иллюминатором становился все больше, и все пространнее становились рассуждения о том, что мы обнаружим, опустившись на таинственную планету.

– Уж в чем я уверен,- заметил Айзек Гузбаум, наш бухгалтер, глядя вместе со мной на планету, до которой оставалось лишь несколько миллионов километров,- так это в том, что нас не встретит толпа бородатых старцев в развевающихся мантиях, которые обратятся к нам на превосходном английском и окажут радушный прием, как бывает во всех этих научно-фантастических рассказах. Могу поспорить на наши убытки в следующем году!

Наконец корабль начат замедляться, приближаясь к планете по логарифмической спирали, первый, второй и третий дифференциальные коэффициенты которой находятся в гармоническом соотношении,- кривая, всеми патентами на которую обладаю я. Мы сели возле экватора, неподалеку от Озера Солнца. Корабль несколько километров скользил по пустыне, оставляя след из расплавленного кварца в том месте, где струя горящего топлива касалась грунта, пока не уткнулся носом в песчаную дюну.

Первым делом нужно было исследовать воздух. Мы почти единодушно (против был мистер Гузбаум) решили, что мистер Гузбаум должен войти в шлюз и испытать марсианскую атмосферу. К счастью для него, она оказалась пригодной для человеческих легких, и все мы присоединились к Айзеку в шлюзе. Затем я – первый человек в истории – торжественно ступил на поверхность Марса, а Иван Шницель запечатлевал эту сцену для будущих поколений. Правда, позднее выяснилось, что он забыл зарядить камеру. Может, оно и к лучшему: любовь к точности заставляет сообщить, что едва я коснулся поверхности, как она расступилась под ногами, и я провалился в песчаную яму.

После того как товарищи с трудом вытащили меня из коварной ловушки, мы вскарабкались на дюну и окинули взглядом всё окрест. Пейзаж, однако, состоял лишь из длинных песчаных гребней и не представлял собой ничего интересного. Мы обсуждали, что делать дальше, когда вдруг в небе послышался высокий пронзительный звук и на песок в нескольких метрах от нас опустился металлический летательный аппарат в форме сигары. В боку аппарата открылась дверь.

– Не стреляй, пока не подойдут поближе! – просипел Чак Весель, наш местный юморист, но эта его шутка звучала еще более натянуто, чем другие. Неудивительно, ибо все мы изрядно волновались, ожидая, кто же выйдет из корабля.

Это оказались трое старцев с длинными бородами в развевающихся белых мантиях. Позади послышался глухой удар – Айзек лишился чувств. Предводитель старцев обратился ко мне на языке, который можно было бы назвать безупречным британским английским, если бы нелегкий акцент, явно позаимствованный у жителей американского городка Скенектади.

– Добро пожаловать, гости с Земли! Боюсь, в этом месте посадка запрещена, но пока пусть вас это не беспокоит. Мы пришли, чтобы проводить вас в город Ксгтпкл.

– Спасибо.- Я несколько опешил.- Мы глубоко благодарны за ваши хлопоты. Далеко отсюда до Скгтпкл? Марсианин поморщился.

– Ксгтпкл,- отчетливо произнес он.

– Да-да, конечно, Ксгтпкл,- промямлил я. На лицах марсиан изобразилось страдание, и они крепче сжали орудия, похожие на посохи. (Как выяснилось впоследствии, эти орудия были посохами.) Главный посмотрел на меня как на безнадежного идиота.

– Неважно,- смирился он.- До него примерно девяносто километров, семь дней на собаках, как говорится, впрочем, поскольку никаких собак на Марсе нет, мы вряд ли сумеем проверить это точно. Но если по воздуху, то гораздо быстрее. Вы могли бы полететь за нами на своем корабле?

– Могли бы. Но лучше не стоит, если только Гкст… если город не застрахован как следует в надежной фирме. Не будете ли любезны взять нас на буксир? У вас ведь наверняка есть силовые лучи и все такое прочее.

Марсианин, похоже, удивился.

– Да, есть. Но откуда вы знаете?

– Просто предположил,- скромно потупился я.- Что ж, в таком случае мы садимся в корабль, а остальное предоставляем вам.

Подобрав бесчувственного Гузбаума, мы сели обратно в корабль и через несколько минут уже мчались над пустыней следом за марсианским аппаратом. Вскоре на горизонте появились шпили мегаполиса, а немного погодя мы опустились на огромную площадь, заполненную многочисленной толпой.

В мгновение ока мы оказались перед батареей камер и микрофонов или их марсианских подобий. Наш провожатый произнес несколько слов, а затем кивнул мне. Со свойственной предусмотрительностью я подготовил соответствующую речь еще перед тем, как покинул Землю, так что я достал ее из кармана и зачитал, вне всякого сомнения, всей марсианской нации. Только закончив, я понял, что прочитал доклад «Британский фантаст – симптом или диагноз?», с которым выступал в Ассоциации научной фантастики несколько месяцев назад и из-за которого мне предъявили уже шесть исков по обвинению в клевете. Вряд ли он подходил к случаю, но, судя по реакции аудитории, марсиане, уверен, сочли его интересным. Занятное наблюдение: марсианские крики одобрения сильно напоминают земную брань.

Затем мы забрались (не без труда) на движущуюся дорогу, которая вела к гигантскому зданию в центре города, где нас ждало обильное угощение. Из чего оно состояло, мы так и не сумели определить и лишь надеемся, что оно было ненатурального происхождения.

После еды нам предложили посетить любое место в городе на выбор. Мы изо всех сил пытались объяснить, что такое варьете, но подобное, похоже, лежало вне понимания наших гидов, и, оправдав худшие опасения, они настояли на том, чтобы показать свои энергостанции и заводы. Здесь я должен отметить, что наши познания в современной научной фантастике оказались крайне ценными, поскольку все, чем пытались удивить нас марсиане, давно нам знакомо. Например, их атомные генераторы не идут ни в какое сравнение с теми, что описаны сотней земных писателей (впрочем, мы не пренебрегли возможностью захватить пару чертежей). Кроме того, нас немало удивило, что марсиане так и не сумели преодолеть законы природы, давным-давно отмененные нашими экономистами и политиками. По сути дела – и когда я пишу это, меня переполняет гордость – марсиане почти ничего не получили от нас взамен. Когда экскурсия закончилась, я читал их главному лекцию о повадках термитов, а позади меня слышался голос Гузбаума (к тому времени, увы, пришедшего в себя), который критиковал скандально низкие нормы прибыли, допускаемые в марсианской торговле.

После этого нас оставили в покое, и мы проводили большую часть времени за закрытыми дверями, играя в покер и игры, позаимствованные у марсиан, включая любопытную математическую забаву, которую лучше всего описать как «четырехмерные шахматы». К несчастью, правила игры оказались настолько сложными, что никто из коллег не смог их понять, и в итоге мне пришлось играть с самим собой. При этом, правда, я неизменно проигрывал.

О наших приключениях на Марсе можно поведать еще многое, что я и намерен сделать несколько позже. Моя книга «Марс: за снятыми покровами» выйдет весной в издательстве «Апп энд Икс» и будет стоить по двадцать одному шиллингу за экземпляр. Все, что я могу сказать на данный момент: гостеприимные хозяева отлично нас развлекли и, уверен, составили благоприятное впечатление о человечестве. Однако мы дали понять, что мы в некотором роде исключительные его представители, чтобы обезопасить марсиан от чрезмерного разочарования, когда к ним явятся другие посетители с Земли.

К нам относились настолько хорошо, что один коллега решил не возвращаться домой вовсе (по причинам, в которые я не стану вдаваться, поскольку на Земле у него остались жена и дети). Возможно, однако, я расскажу об этом подробнее в своей книге.

К сожалению, на Марсе мы могли оставаться лишь неделю, так как планеты быстро расходились в разные стороны. Марсианские друзья весьма любезно заправили наш корабль и подарили нам немало сувениров, причем весьма ценных. (Принадлежат ли эти сувениры обществу в целом или членам совета – вопрос до сих пор нерешенный. Должен, однако, напомнить всем недовольным: частная собственность неприкосновенна, а если речь идет о моих глубокоуважаемых коллегах – то и священна.)

Путь к Земле прошел без особых происшествий. Благодаря пополненным запасам топлива мы могли сесть где угодно. Так что выбор пал на место, которое привлекло бы к нам внимание мировой общественности и заставило бы мир оценить величие наших свершений.

О посадке корабля в Гайд-парке и последовавшим за ней испарением озера Серпентайн было написано более чем достаточно. Заголовок восьмисантиметровой высоты в вышедшей назавтра «Тайме» служил достаточным доказательством того, насколько глубокий след мы оставили в истории. В памяти человечества надолго запечатлеется радиоинтервью, данное мной в камере полицейского участка на Вайн-стрит, где мы оказались после триумфального завершения наших странствий. К сказанному тогда мне ничего добавлять не стоит, дабы не осложнять работу моим адвокатам.

Нас вполне удовлетворяет осознание того, что мы пополнили – пусть и в малой степени – мировую сокровищницу знаний и – в степени куда большей – бюджет общества. Разве можно желать чего-то еще?

Лестер Дель Рей. Преданный, как собака

Сегодня в могущественнейшем городе умирает последний представитель рода людского. А мы, созданные Человеком, остаемся одни в зеленом и прекрасном мире, чтобы оплакивать и чтить память Людей, которые умели властвовать всеми и всем, кроме самих себя.

Я уже стар для нашего вида, но в моих жилах течет молодая кровь и я могу прожить еще долгие годы, если то, что сказал последний из Людей правда. И этим я тоже обязан Человеку, подобно тому, как мы и Человекоподобные Обезьяны обязаны ему последней ступенью нашего развития. Мы, Человекоподобные Собаки, народ уже старый и давно связаны с Человеком. И все же, если бы не Роджер Стерн, может, и сегодня выли бы на Луну и вычесывали блох или лежали бы в руинах империи Человека, с тупым удивлением глядя на конец рода людского.

Есть древние свидетельства о собаках, которые могли нечетко произнести несколько слов, но лишь Хангор, любимец Роджера Стерна, сделал овладение человеческой речью целью и делом своей жизни. Операция горла и морды, облегчившая ему эту задачу, была относительно проста. Труднее оказалось найти других "говорящих" собак.

Однако Роджер нашел кроме Хангора еще пятерых, и так все началось. Определенный отбор и скрещивание, операции и обучение, пересадки желез и радиационные мутации - эти методы обеспечили постоянный прогресс. Поначалу проблемой было отсутствие денег, но вскоре его подопечные привлекли всеобщее внимание и стали высоко цениться.

За свою жизнь он превратил начальную шестерку в тысячи особей и вывел двадцать поколений собак. Очередное поколение появлялось тогда каждые три года. Он видел, как его небольшая псарня во дворе разрастается в крупный институт с сотней учеников и последователей, и убедился, что мир с нетерпением ждет его успеха. И прежде всего за это короткое время он успел увидеть, как виляние хвостом сменяется речью.

Его деятельность продолжили другие. Через две тысячи лет мы заняли уже такое положение рядом с Человеком, что сам Роджер Стерн не поверил бы этому. У нас были свои школы, дома, работа и собственное общество. И даже независимость, когда мы того хотели. Продолжительность нашей жизни выросла с четырнадцати до пятидесяти и более лет.

Человек тоже многого достиг. Он уже почти дотянулся до звезд. Пустынная Луна принадлежала ему уже много веков, его привлекали Марс и Венера, куда он добирался дважды, но пока не возвращался. Но и это было лишь вопросом времени. Можно сказать, что Человек почти овладел Вселенной.

Но не самим собой. Много раз в прошлом он сворачивал с пути прогресса на дорогу убийства своих братьев. И это повторилось - он вновь начал борьбу с самим собой. Города рассыпались в пыль, равнины на юге вновь превратились в пустыни. Чикаго накрыл саван зеленоватого тумана, который убивал медленно, так что Люди успели перед смертью бежать из города, предоставив его самому себе. Зеленоватый туман висел еще много дней, месяцев и лет - долго после того, как Человек исчез с поверхности Земли.

Я тоже участвовал в той войне, бомбардируя с самолета, построенного для нашей нации, города Империи Восходящего Солнца. Я сбрасывал маленькие атомные бомбы на дома, земледельческие хозяйства и все прочее, принадлежащее Человеку, сделавшему мою расу тем, чем она была. Но мои Люди велели мне сражаться.

Каким-то образом мне удалось уцелеть. Сразу после последней Великой Атаки, когда половина человечества была мертва, я собрал своих товарищей и мы отправились на север с горсткой наших Людей, искавших там укрытие от войны. Из сделанного руками Людей остались только три города - окутанные зеленым туманом и непригодные для жизни. Люди собирались вокруг костров, прятались по лесам, охотились небольшими стаями. А ведь прошел всего год с начала войны.

Какое-то время Люди и мы жили в согласии, планируя отстроить то, что осталось, когда война кончится. Но потом пришла Болезнь. Полученная сыворотка оказалась непригодной, и Болезнь становилась все страшнее. Она разливалась по суше и морю, хватая своими когтями Человека, вызвавшего ее к жизни, и убивая его. Подобно большой дозе стрихнина она несла смерть в судорогах и рвоте.

Люди ненадолго объединились против эпидемии, но не смогли с нею справиться. Она все расширялась и добралась даже до нашего небольшого поселка на севере. С грустью смотрел я, как она атакует и сводит в могилу окружавших меня Людей. А потом мы, Человекоподобные Собаки, остались одни среди руин мира, из которого исчез Человек. Целыми неделями передавали мы сигналы по радио, которое научились обслуживать, но ответа не было, и мы поняли, что Люди вымерли.

Мы были бессильны. Как в былые времена, нам приходилось шарить повсюду в поисках пропитания; кроме того, мы возделывали поля, насколько позволяли наши слегка модифицированные передние лапы. Но бесплодная земля севера не подходила для нас.

Я собрал наши разрозненные племена, и начался долгий поход на юг. Мы шли от одного времени года до другого, останавливаясь весной, чтобы засеять поля, и охотясь осенью. Когда сани рассыпались от старости и починить их не удалось, мы стали двигаться вперед еще медленнее. Иногда мы натыкались на меньшие группы наших. Большинство вновь одичало, и этих мы присоединяли к себе силой. Шаг за шагом, становясь все сильнее, шли мы на юг. Мы искали Людей; пятьдесят тысяч лет собаки жили с Людьми и для Людей, и мы не знали другой жизни.

Посреди пустыни - когда-то там был штат Вашингтон - мы встретили группу наших братьев, которые не вернулись к закону клыков и когтей. У них были лошади и простая упряжь, и даже машины, приспособленные для собак. Мы остались с ними, выбрали правительство и построили временный город.

Из-за отсутствия рук нам приходилось пользоваться малопригодными для этого лапами и зубами, но мы создали себе подобие безопасного пристанища и даже достали немного книг, чтобы учить по ним молодежь.

Однако потом в долину прибыл еще один клан, направлявшийся на запад, и сообщил нам, что вроде бы одно из наших племен осело на востоке, в огромном городе, полном больших домов и лежащем над озером. Я догадался, что речь идет о Чикаго. О зеленом тумане они ничего не слышали, знали только, что жизнь там возможна.

В ту ночь, сидя вокруг костра, мы пришли к выводу, что если город годится для жизни, то там есть и спроектированные для нас дома и машины. А может, даже Люди, что дало бы нам шанс воспитать наших детей так, как положено. Много недель готовились мы к долгому переходу до Чикаго, погрузили наши запасы на примитивные возы, запрягли в них наших животных и начали путешествие на восток.

Уже приближалась зима, когда мы стали лагерем под городом, по-прежнему могучим и величественным. Хотя он простоял покинутым шестьдесят лет, не видно было следов разрушений; фонтаны в западном районе продолжали действовать, питаемые автоматическими насосами.

Мы подкрались к жившим там в темноте и тишине. Они жили на большой площади, покрытой нечистотами, и мы заметили, что от цивилизации у них не осталось даже огня. Схватка была кровавой, яростной и беспощадной. Впрочем, они уже обленились в безопасных стенах человеческого города, да и клан был не так велик, как нам сказали. К утру остались только убитые и захваченные в плен, которых мы собирались потом обучить. Древний город был наш, зеленый туман наконец-то ушел после стольких лет.

Теперь у нас было множество всякого добра, фабрики продуктов, которые я умел обслуживать, машины, которые Человек приспособил к нашим потребностям, дома, в которых мы могли жить, энергия из атомного ядра, которую можно было освободить щелчком выключателя. Даже без рук мы могли жить здесь с удобствами и в безопасности многие века. Может, наконец теперь сбудется моя мечта о приспособлении наших лап к инструментам и работе Человека, даже если нигде не удастся найти Людей.

Мы почистили город и поселились в южном районе, предназначенном для нашего общества. С помощью нескольких старших коллег, отцы которых воспитывались в духе, установленном Человеком, я ввел новые порядки и запустил большие машины, дающие воду и свет. Мы вернулись к спокойной жизни.

И вдруг через несколько месяцев один из моих заместителей привел ко мне Пауля Кеньона. Человека, настоящего Человека после столь долгого перерыва! Он улыбнулся, а я жестом удалил своих товарищей из комнаты.

- Я заметил свет, - объяснил он, - и сначала подумал, что вернулись какие-то люди, хоть это и невозможно. Однако у цивилизации еще есть продолжатели, поэтому я попросил одного из вас отвести меня к вождям. Приветствую от имени того, что осталось от человечества.

- Приветствую, - выдавил я. Это было как возвращение богов. Мне не хватало дыхания, на меня сошел великий покой и умиротворение. Приветствую, и пусть тебя благословит наш Бог. Я уже потерял надежду увидеть когда-нибудь Человека.

Он покачал головой.

- Я последний человек, оставшийся в живых. Пятьдесят лет искал я людей, но напрасно. Вижу, вы неплохо справляетесь. Я бы хотел остаться с вами и помочь вам в работе... насколько хватит моих сил. Мне удалось пережить Болезнь, но иногда случаются рецидивы - в последнее время все чаще, - и тогда я лежу слабый и безвольный. Потому я к вам и пришел... Странно, - сказал вдруг он, - мне кажется, я тебя знаю. Хангор Беовульф XIV? Я Пауль Кеньон, может, помнишь? Нет? Ну что ж, это было давно, и ты был очень молод. Может, мой запах изменился из-за болезни. Но у тебя по-прежнему эта белая полоса под глазом, и я тебя помню.

Чего еще нужно было мне для полного счастья?

Так у нас появились руки, и они нам очень пригодились. Но прежде всего Кеньон был представителем рода человеческого и придавал цель нашим усилиям. Однако у него часто бывали приступы болезни, и тогда он лежал в судорогах, отнимавших у него силы на много дней. Мы научились ухаживать за ним и приходить на помощь, а также составлять ему компанию. Однажды он обратился ко мне с предложением.

- Хангор, - сказал он, - если бы тебе пообещали выполнить одно желание, чего бы ты пожелал?

- Возвращения Людей и старых добрых времен, когда мы работали вместе. Ты сам знаешь, как нужен нам Человек.

Он невесело улыбнулся.

- Теперь скорее вы нужны человеку. А если бы это оказалось невозможно, чего бы ты пожелал во вторую очередь?

- Рук, - сказал я. - Я мечтаю о них днем и ночью, но, наверное, напрасно.

- Может, и нет, Хангор. Тебя никогда не удивляло, что ты живешь в два раза дольше других и по-прежнему полон сил? Ты не задумывался, почему я пережил Болезнь, хотя до сих пор испытываю ее последствия, и почему выгляжу тридцатилетним, хотя с начала войны прошло уже почти семьдесят лет?

- Иногда, - ответил я. - У меня нет времени задумываться, да если бы и было, единственный ответ, который я знаю, звучит: Человек!

- Очень хороший ответ, - сказал он. - Да, Хангор, человек - это правильный ответ. Именно потому я тебя помню. За три года до войны, будучи на пороге созревания, ты пришел ко мне в лабораторию. Теперь ты вспомнил?

- Эксперимент, - сказал я. - Поэтому ты меня запомнил?

- Да, эксперимент. Я оперировал тебе железы и привил некоторые ткани, так же, как и себе. Меня интересовала тайна бессмертия. Хотя тогда я не заметил никакой реакции, эксперимент удался, и я не знаю, сколько мы еще проживем... точнее, ты проживешь. Мне это помогло победить Болезнь, но не до конца.

Так вот каков был ответ. Он долго смотрел на меня.

- Сам того не зная, я спас тебя, чтобы ты вместо человека принял будущее в свои руки. Да, мы говорили о руках... Как ты знаешь, к востоку от Америки лежит большой континент, называемый Африкой. Но известно ли тебе, что мы работали там с обезьянами, как здесь с вами? Мы поздно начали там и не успели добиться таких успехов, как с вами, однако они научились говорить простым языком и делать несложную работу. Мы изменили их ладони так, чтобы большой палец противостоял остальным, как у нас. Там ты и найдешь свои руки, Хангор.

Мы начали разрабатывать детальный план. В ангарах города стояли самолеты, когда-то предназначавшиеся для нашего вида; до сих пор не было причин пользоваться ими. Оказалось, что они в хорошем состоянии, а когда я поднялся на одном из них в воздух, ко мне вернулись прежние навыки пилота. Топлива хватило бы на десятикратный облет Земли, в случае необходимости можно было использовать крупные запасные емкости в озере.

Мы вместе сняли с самолетов все военное оборудование, хотя Пауль Кеньон большую часть работы делал в перерывах между приступами Болезни. Из шестисот машин только две оказались непригодными, остальные без труда могли перевезти тысячи две пассажиров, не считая пилотов. На случай, если бы обезьяны успели снова одичать, мы захватили контейнеры с усыпляющим газом, чтобы обездвижить их и привязать к сиденьям на время полета. По соседству с собой мы приготовили жилища достаточно солидные, чтобы держать их там силой, но спроектированные с мыслью об удобствах жильцов, если они будут настроены миролюбиво.

Сначала я планировал сам возглавить экспедицию, но Пауль Кеньон убедил меня, что обезьяны приветливей встретят его, нежели меня. Он сказал:

- В конце концов люди заботились о них и они могут еще немного помнить нас. Зато вас они знают только как диких собак, своих врагов. Я пойду в джунгли, конечно, под защитой твоих товарищей, и попытаюсь установить контакт с их предводителями. Иначе может начаться битва.

Каждый день я брал в самолет несколько молодых коллег и учил их пользоваться навигационными приборами. Потом они в свою очередь инструктировали других. Эта задача отняла у нас много месяцев, но мои товарищи понимали необходимость рук не хуже меня. Каждая попытка, дававшая хотя бы тень надежды, заслуживала реализации.

Экспедиция отправилась поздней весной. Я следил за ее ходом с помощью телевидения, хотя с трудом мог настроить приемник. С той стороны передавал, конечно, Кеньон, когда чувствовал себя достаточно хорошо.

Над Атлантическим океаном они попали в шторм и потеряли три самолета, но остальные под руководством моего заместителя и Кеньона вышли из него невредимыми. Приземлились они в районе руин Кейптауна, однако не нашли никаких следов Человекоподобных Обезьян. Потянулись недели поисков в джунглях и на равнине. Они видели обезьян, но, поймав, убеждались, что это примитивные создания со степенью развития, определенной им природой.

Наконец случай помог завершить миссию успехом. На ночь был разбит лагерь и разожжены костры для защиты от диких зверей, которых вокруг было множество. Кеньон наслаждался одной из немногих минут хорошего самочувствия; в палатке на краю лагеря он развернул телепередатчик и передавал отчет о событиях прошедшего дня. И тут над его головой появилось волосатое, с грубыми чертами лицо.

Он заметил тень, потому что сделал движение, словно хотел резко повернуться, но тут же опомнился и медленно оглянулся. Перед ним стояла обезьяна. Кеньон стоял спокойно и смотрел на нее, не зная - дикая она или нет и какие у нее намерения. Она тоже как будто колебалась, но потом шагнула к нему.

- Человек, Человек, - сказала она. - Вот вы и вернулись. Где вы были так долго? Я Толеми, увидел тебя и пришел.

- Толеми, - сказал с улыбкой Кеньон, - рад тебя видеть. Садись, поговорим. Толеми, ты уже не молод, может, твои отец и мать были воспитаны человеком?

- Мне лет восемьдесят, точно не знаю. Меня самого когда-то воспитывал Человек. А теперь я стар, и мои братья говорят, что скоро я буду слишком стар для вождя. Они не хотели меня сюда пускать, но я знаю Людей. Они были добры ко мне, давали мне кофе и сигареты.

- У меня тоже есть кофе и сигареты, Толеми. - Кеньон улыбнулся. Сейчас я тебя угощу. А как твои братья? Не тяжело вам жить в джунглях? Не хотели бы вы поехать отсюда со мной?

- Да, нам тяжело. Я хотел бы поехать с тобой. Много вас?

- Нет, Толеми. - Кеньон поставил кофе перед обезьяной, которая с жадностью его выпила, после чего осторожно прикурила сигарету от огня. Нет, но я взял сюда с собой друзей. Приводи своих братьев, и все мы познакомимся. Много вас осталось?

- Много. Десять раз по десять десятков... почти тысяча. Только мы уцелели после великой войны. Люди освободили нас, я вывел своих братьев из города, и мы пошли в джунгли. Сначала мы хотели жить небольшими племенами, но я не допустил этого, и теперь мы в безопасности. Но с кормежкой плохо.

- В нашем городе много продуктов, Толеми; и есть друзья, которые помогут вам, если вы будете работать. Помнишь Человекоподобных Собак, правда? Хотели бы вы работать с ними, как прежде с людьми, при условии, что они будут к вам хорошо относиться, кормить и учить?

- Собаки? Я помню собак, похожих на Человека. Они были хорошие. Но здесь собаки плохие. Я даже почуял запах собак. Он был не таким, который я знаю, и я не поверил своему носу. Я могу работать с этими собаками, но моим братьям потребуется время, чтобы привыкнуть.

Следующие телепередачи свидетельствовали о быстром прогрессе. Я видел, как обезьяны по двое, по трое приходят познакомиться с Паулем Кеньоном, который давал им еду и представлял им моих товарищей. Это шло медленно, но по мере того, как одни избавлялись от страха перед ними, других было легче убедить. Только несколько ушли и больше не вернулись.

Сигареты, которые Человек так любил и которых мы никогда не касались, оказали огромную помощь, ибо обезьяны учились курить с большим рвением.

Прошли месяцы, а когда экспедиция вернулась, она привезла более девятисот Человекообразных Обезьян, которых Пауль и Толеми сразу начали обучать. Прежде всего мы подвергли Толеми всестороннему врачебному осмотру и обнаружили, что он находится в добром здравии, а его жизненные силы чересчур велики для его возраста. Человек продлял жизнь его вида, так же как нашего, и явно добился полного успеха.

Теперь они с нами более трех лет и за это время научились пользоваться руками. Поверху вновь проносятся один за другим вагоны монорельса, фабрики снова нормально работают. Обезьяны быстро учатся, и они любопытны, что заставляет их стремиться к знаниям. Они хорошо чувствуют себя здесь и отлично размножаются, так что теперь мы можем не опасаться отсутствия рук. Может, в будущем с их помощью нам удастся еще более модифицировать передние лапы и ходить на двух ногах, как ходили Люди.

Я опять вернулся к ложу Пауля Кеньона. Теперь мы часто бываем вместе - тут нужно упомянуть и верного Толеми, - много разговариваем и очень подружились. Сегодня я представил ему один план, план физического и психического превращения обезьян в Людей. Природа когда-то уже сделала это с примитивным обезьяночеловеком, почему бы нам не повторить этого с Человекообразными Обезьянами? Земля снова заселится, наука вновь откроет звезды, а Человек получит приемного ребенка по своему образу и подобию.

Мы, собаки, сопровождали Человека пятьдесят тысяч лет. Это слишком много, чтобы что-то менять. Из всех земных созданий только собаки были ему так верны и преданны. Больше мы не можем руководить, ни одна собака не может стать до конца собой без Человека. Человекообразные Обезьяны заменят нам Людей.

Это приятная мечта, и ее наверняка можно реализовать.

Кеньон улыбался, когда я говорил ему об этом, и шутливо предостерег меня, чтобы они не слишком уподоблялись Людям, иначе создадут для себя новую Болезнь. Что ж, от этого мы можем их обезопасить. Думаю, он тоже мечтал о возрождении Человека, потому что на глазах у него выступили слезы, а мои слова обрадовали его.

Его уже немногое радует, он один среди нас, мучимый болью, ожидающий медленной смерти, которая, как он знает, должна прийти. Старые недуги терзают его все сильнее. Болезнь все туже затягивает петлю на шее.

Единственное, что можно для него сделать, это давать ему болеутоляющее, хотя Толеми и я сумели недавно выделить из его крови болезнетворные микробы. Они похожи на вибрионы холеры. Это открытие продвинуло нас немного вперед. Предыдущая сыворотка против Болезни тоже дала нам кое-какие указания. Но наши вакцины только смягчают приступы, не излечивая причины.

Шансы невелики. Я не говорил ему о наших экспериментах, ибо лишь при большом везении мы добьемся успеха, прежде чем он умрет.

Человек умирает. Здесь, в нашей лаборатории. Толеми что-то тихонько бормочет себе под нос, вероятно, молитву. Может, Бог, которого он научился почитать у Человека, окажется милосердным и даст нам победу.

Пауль Кеньон - это все, что осталось от старого мира, который мы с Толеми любили. Он лежит в больничной палате, мучаясь в агонии, и умирает. Иногда смотрит в окно на птиц, летящих к югу, смотрит так, словно знает, что никогда уже их не увидит. Прав ли он? Однажды до меня донесся его шепот:

- Кто может это знать...

Лайон Спрэг де Камп . Hyperpilositis

— Мы восхищаемся великими достижениями науки и искусства. Но если приглядеться к ним повнимательнее, окажется, что поражения могут быть гораздо интереснее.

Слова эти произнес Пэт Вейсс. Пиво у нас кончилось, и Карл Вандеркок вышел купить еще пару бутылок. Пэт, сгребя все жетоны, удобно откинулся на спинку стула, выпуская большие клубы дыма.

— Это значит, — предположил я, — что ты хочешь нам что-то рассказать. Хорошо, давай. Покер может подождать.

— Только не прерывайся на середине и не говори: «Это напомнило мне», и не начинай новой истории, которую снова прервешь для еще одной и так далее, — вставил Ганнибал Снайдер.

Пэт пронзил его взглядом.

— Слушай, ты, болван, последние три раза я не сделал ни одного отступления. Если ты думаешь, что можешь рассказывать лучше меня, пожалуйста. Вам что-нибудь говорит имя И. Роман Оливейра? — спросил он, не давая Ганнибалу возможности принять вызов. — В последнее время Карл много рассказывал нам о своем изобретении, которое, несомненно, сделает его знаменитым, если он доведет его до конца. А Карл обычно заканчивает то, что начал. Мой друг Оливейра тоже закончил начатое и должен был заслужить славу, но не заслужил. С научной точки зрения он добился колоссального успеха и, конечно, заслужил признание, но по причине вполне человеческой успех обернулся поражением. Именно потому он руководит сейчас скромной школой в Техасе. Он продолжает заниматься наукой и публикует статьи в профессиональных журналах, но имелись все основания предполагать, что он поднимется гораздо выше. Совсем недавно я получил от него письмо — он стал счастливым дедом. Эго напомнило мне, что мой дед...

— Эй! — громко запротестовал Ганнибал.

— Что? Ах, да! Прошу прощения. Больше не буду. С И. Романом Оливейрой, — продолжал он, — я познакомился еще будучи скромным студентом Медицинского центра, где он был профессором вирусологии. И. — это первая буква имени Хезус, которое пишется как Иисус и довольно обычно в Мексике. Но в Штатах все посмеивались над ним, поэтому он предпочитал пользоваться вторым именем — Роман. Вы, наверное, помните, что Великий Перелом — являющийся предметом этого рассказа — начался зимой 1971 года [2] с той страшной эпидемии гриппа. Оливейра им заболел. Я пошел к нему за темой для реферата; он сидел, опершись на груду подушек. На нем была самая отвратительная, какую только можно вообразить, розово-зеленая пижама. Жена читала ему по-испански.

— Слушай, Пэт, — приветствовал он меня, — я знаю, что ты хороший студент, но провались ты и вся группа на самое дно ада. Говори, чего тебе надо, а потом иди и дай мне спокойно умереть.

Он дал мне тему, и я собрался уходить, когда пришел его врач — старик Фогерти, читавший лекции по болезням пазух. Он уже давно бросил практику, но поскольку боялся лишиться хорошего вирусолога, решил заняться случаем Оливейры сам.

— Останься ненадолго, сынок, — задержал он меня, когда я шел к выходу следом за миссис Оливейра, — и попробуй чуток практической медицины. Я всегда считал, что мы должны вести занятия, на которых будущий врач может научиться поведению у постели больного. Смотри, как я это делаю. Я улыбаюсь Оливейре, но не строю из себя такого весельчака, что пациент предпочтет смерть моему обществу. Вот одна из ошибок, которые совершают некоторые молодые врачи. Заметь, я обращаюсь с ним довольно смело, а не так, словно жду, что пациент разлетится на кусочки от малейшего дуновения ветра... — ну, и тому подобное. Самое интересное началось, когда он приложил стетоскоп к груди Оливейры,

— Ничего не слышу, — фыркнул Фогерти. — Точнее, слышу шорох волос о мембрану. Пожалуй, придется их сбрить. Кстати, разве такой буйный волосяной покров не редкость для мексиканца?

— Вы совершенно правы, — подтвердил больной. — Как большинство жителей моей прекрасной страны, я индейского происхождения, а индейцы вышли из монголоидной расы, волосы у которой довольно редки. Все это выросло у меня на прошлой неделе.

— Очень странно, — сказал Фогерти.

— Еще как, доктор, — вставил я. — Я сам болел гриппом месяц назад, и со мной была та же история. Я всегда стыдился своего безволосого торса, а тут вдруг выросли такие заросли, что можно заплетать косички на груди. Тогда я не обратил на это особого внимания...

Не помню уже, о чем говорилось дальше, потому что все трое заговорили одновременно, но когда мы успокоились, то пришли к выводу, что нужно провести детальные исследования, и я обещал Фогерти явиться завтра к нему на детальный осмотр.

Сказано — сделано, но он не углядел во мне ничего особенного, за исключением буйного оволосения. И разумеется, взял пробы всего, чего только можно, для анализа. Я перестал носить белье, потому что оно меня щекотало, а кроме того, волосы так грели, что оно стало не нужно даже посреди нью-йоркской зимы.

Через неделю Оливейра вернулся на занятия и сказал мне, что Фогерти тоже подцепил грипп. Оливейра наблюдал за его грудной клеткой и заметил, что старичок тоже начал с небывалой быстротой обрастать волосами.

Вскоре после этом моя девушка — не нынешняя моя половина, мы тогда еще не были знакомы, — превозмогая стыд, спросила, отчего и она становится все более волосатой. Я знал, что бедняжку это здорово угнетает, ведь ее шансы на хорошего мужа уменьшались по мере того, как она обрастала шерстью подобно медведице или самке гориллы. Я не мог дать ей никакого объяснения, но утешил — если это можно назвать утешением, — сказав, что множество людей страдает от того же.

Потом мы узнали, что Фогерти умер. Милый был старичок, и мы его жалели, но он прожил интересную жизнь, и нельзя сказать, что ушел он в юном возрасте.

Оливейра вызвал меня в свой кабинет.

— Пэт, — сказал он, — прошлой осенью ты искал работу, верно? Мне нужен ассистент. Поглядим, что такое с этими волосами. Тебя это интересует?

Интересовало.

Мы начали с просмотра клинических случаев. Все, кто недавно или сейчас болел гриппом, обросли буйной шерстью. А поскольку зима была суровой, похоже было, что рано или поздно заболеют все.

Именно тогда меня осенила великолепная мысль. Я разыскал все косметические фирмы, производящие депиляторы, и вложил в них все свои сбережения. Со временем я пожалел об этом, но мы еще дойдем до этого.

Роман Оливейра был одержим работой, и во время бесконечных сессий, которые он мне навязывал, у меня не раз возникало желание взять ноги в руки. Но поскольку моя девушка так смущалась своего оволосения, что не хотела никуда выходить, времени у меня стало побольше.

Мы без конца экспериментировали на морских свинках и крысах, но это ничего не давало. Оливейра достал несколько безволосых собак чихуахуа и опробовал на них разные мерзости, но безуспешно. Он даже выкопал откуда-то пару восточно-африканских песчаных крыс Heterocephalus — отвратительных лысых созданий, — но и это не помогло.

Наконец, делом занялись газеты. «Нью-Йорк таймс» поместила сначала небольшую заметку в середине номера. Спустя неделю она посвятила вопросу целую колонку на первой странице второй части, а потом сообщения начали появляться на первых страницах газет. Обычно было что-то вроде: «Доктор такой-то считает, что прокатившаяся по стране эпидемия hyperpilositis, или сверхволосатости (Красивое слово, верно? Жаль, что не помню фамилии врача, его придумавшего) вызвана тем, этим, пятым или десятым».

В феврале пришлось отменить наш ежегодный бал, поскольку почти никто из студентов не смог уговорить своих девушек прийти на него. По той же причине значительно снизилась посещаемость кинотеатров. Всегда можно было получить хорошее место, даже около восьми. Однажды я прочел в газете забавное сообщение, что прекращены съемки фильма «Тарзан и люди-осьминоги», поскольку актеры действовали в нем в плавках и оказалось, что они вынуждены каждые несколько дней стричься и брить все тело, чтобы их не путали с гориллами.

Смешную картину представляли собой автобусы в часы пик. Большинство людей чесались где только можно, а те, что были для этого слишком хорошо воспитанны, беспокойно крутились с несчастными физиономиями.

Позднее я читал где-то, что количество желающих вступить в брак настолько уменьшилось, что три человека с успехом обслуживали весь Нью-Йорк вместе с Йонкерсом, который тогда присоединили к Бронксу.

С удовлетворением встретил я сообщение, что мои акции, размещенные в косметических фирмах, пошли вверх. Я пытался подбить на это моего соседа Берта Кафкета, но тот лишь загадочно улыбнулся и ответил, что у него другие планы. Берт был прирожденным пессимистом.

— Пэт, — сказал он, — может, вы с Оливейрой и разбогатеете на этом, а может, и нет. Голову даю, что скорее второе. А если окажется, что я прав, то акции, которые я купил, будут идти вверх еще долго после того, как о ваших депиляторах и думать забудут.

Как вы знаете, людей очень волновала эпидемия. Но самое интересное началось, когда пришла жара. Прежде всего одна за другой разорились четыре крупные фирмы, производившие белье. Две были проданы, третья объявила себя банкротом, а четвертая удержалась на поверхности благодаря переходу на производство скатертей и американских флагов. На хлопковом рынке царил полный хаос, поскольку этот «грипп на рост волос» распространился уже по всему миру. Конгресс планировал пораньше закончить заседания, как обычно подстегиваемый консервативными газетами, но на этот раз в Вашингтон съехались хлопковые плантаторы, требующие от правительства «что-то предпринять», поэтому конгрессмены не осмелились разъехаться. Правительство охотно сделало бы это «что-то», но не знало, что.

Тем временем Оливейра при некотором моем участии день и ночь работал над поисками решения, но нам везло не больше, чем правительству.

В здании, где я жил, невозможно было слушать радио из-за помех, вызываемых электрическими машинками для стрижки, имевшимися во всех квартирах и то и дело пускавшимися в дело.

Но нет худа без добра: Берт Кафкет, к примеру, получил некоторую выгоду от развития ситуации. Его девушка, за которой он бегал несколько лет, хорошо получала как манекенщица в фешенебельном доме мод «Жозефина Лион» на Пятой авеню и водила Берта за нос. Но тут вдруг фирма «Лион» свернула все дела, поскольку никто не покупал никаких нарядов, и девушка мгновенно согласилась выйти за Берта замуж. К счастью, волосы не росли на лицах женщин, иначе Бог знает, что стало бы с человечеством. Мы сыграли с Бертом в орлянку, кто должен съехать, и я выиграл.

В конце концов Конгресс объявил награду в миллион долларов тому, кто найдет действенное лекарство против сверхволосатости, и на этом закончил работу, как обычно отложив ряд законов на потом.

В июне, когда стало действительно жарко, мужчины перестали носить рубашки — собственной шерсти хватало вполне. Полицейские так взбунтовались против мундиров, что им позволили ходить в голубых рубашках-поло и шортах. Но вскоре они стали подвертывать рубашки или вообще запихивать их в карманы, и все остальное мужское население Соединенных Штатов последовало их примеру. Заросшее волосами человечество не перестало потеть, и во время жаркого дня можно было упасть в обморок от жары, если на тебе была хотя бы самая легкая одежда. До сих пор помню, как я цеплялся за гидрант на углу Третьей авеню и Шестидесятой улицы, чтобы не потерять сознание, пот стекал у меня по ногам, вытекая через штанины, а здания кружились перед глазами. Это меня научило уму-разуму, и я, как и все, начал ходить в шортах.

В июне Наташа, самка гориллы из зоопарка в Бронксе, сбежала из клетки и несколько часов разгуливала по парку, прежде чем на нее обратили внимание. Посетители зоопарка просто сочли ее невероятно уродливым представителем их собственного вида.

Если текстильный и одежный рынок здорово пошатнулись в результате эпидемии, производство шелка вообще перестало существовать. Чулки отошли в прошлое, как диковина, носимая предками, совсем как треуголки и парики. В результате экономика Японии, всегда несколько неуравновешенная, окончательно рухнула, что явилось причиной революции, отчего нынче Япония — советская социалистическая республика.

Ни у меня, ни у Оливейры не было в том году отпуска, поскольку мы, как безумные, работали над решением проблемы сверхволосатости. Роман обещал мне долю в премии, если он ее получит. Но в тот год мы ничего не добились. Когда начались занятия, пришлось снизить темп исследований, ведь я был на последнем курсе, а Оливейра читал лекции. Однако мы по-прежнему делали что могли.

В то время редакционные статьи в газетах давали немало поводов для смеха. «Чикаго трибюн» подозревала даже «красный заговор». Можете себе представить, что рисовали художники «Нью-йоркера» и «Эсквайра».

Снижение цен на хлопок на этот раз действительно положило Юг на лопатки. Помню, как Конгресс обсуждал проект закона, обязующего каждого гражданина старше пяти лет стричься по крайней мере раз в неделю. Разумеется, за этим стояла группа южан. Когда закон не прошел, в основном из-за аргумента, что он противоречит Конституции, эти крикуны выдвинули другой, навязывающий стрижку перед пересечением границы штата. Они утверждали, что человеческие волосы являются товаром, что иногда соответствует действительности, и переход из одного штата в другой в своих или чужих волосах является торговлей между штатами и подлежит контролю федерального правительства. Был момент, когда это почти прошло, но в конце концов южане удовлетворились другим законом, обязующим стричься всех государственных служащих, а также курсантов военных и морских школ.

Обнищание Юга обострило извечные расовые противоречия и довело до восстания негров в Алабаме и Миссисипи, которое удалось подавить лишь после упорной борьбы. Согласно договору, которым закончилась эта малая гражданская война, негры получили Пэйл — что-то вроде резервации со значительной местной автономией. Они правят там хуже, чем уверяли, но лучше, чем предсказывали им белые южане. По-моему, этого и следовало ожидать. И не дай Бог белому приезжему начать выкаблучиваться — получит за все! Они не дают ничего сказать.

Примерно в то же время — осенью 1971 года — текстильная и хлопковая промышленность развернули крупную рекламную кампанию, пропагандирующую стрижку. Распространились лозунги типа: «Не будь волосатой обезьяной!» и изображения двух пловцов, один из которых зарос, а другой нет, и красивая девушка с отвращением отворачивается от заросшего и бросается к стриженому.

Неизвестно, какие выгоды дала бы им эта кампания, если бы они не перегнули палку, рекламируя рубашки не только для вечера, но и для всего дня. Никогда не думал, что веками терпевшие люди наконец взбунтуются против тирании моды, но так оно и вышло. Настоящим переломным моментом оказалась присяга президента Пассаванта. Январь в том году был исключительно теплый, и президент, вице-президент, а также все члены Верховного суда появились голыми до пояса и весьма скупо одетыми ниже.

Мы стали народом ярых девяностопроцентных нудистов, впрочем, как и все остальные рано или поздно. От стопроцентного нудизма удерживало то, что в отличие от кенгуру у человека нет никаких естественных карманов. Так что мы пошли на компромисс между оволосением, потребностью в кармане для хранения ручек, денег и так далее и традиционно понимаемой скромностью, приспособив к нашим потребностям что-то вроде современной версии споррана — сумки, носимой шотландцами на юбке.

Зимой грипп вновь набрал силу, и все избежавшие его в прошлом году заболели теперь. Вскоре человек без волос стал такой редкостью, что вызывал подозрение, не болен ли бедняга чесоткой.

В мае 1972 года наконец наметился некоторый прогресс. Оливейра додумался — вообще-то должен был сделать это гораздо раньше — изучить детей из пробирки. До сих пор никто не обратил внимания, что они обрастают волосами позднее, чем дети, рожденные нормально. Если помните, эктогенез только начинал развиваться. Правда, производство детей в пробирках не получило особого размаха, но однажды дойдет и до этого.

Оливейра обнаружил, что если эктогеников подвергнуть жесткому карантину, у них вообще не вырастают волосы — во всяком случае не больше, чем в прежние времена. Под жестким карантином я подразумеваю, что воздух, которым они дышат, подогревается до 800 градусов Цельсия, потом сжижается и пропускается через батарею аппаратов, где его дезинфицирует дюжина различных веществ. Продукты для них подвергаются подобной обработке. Не пойму, как бедные малютки могли вынести такую адскую дозу гигиены, но как-то переносили, и волосы у них не росли — пока они не сталкивались с другими людьми или получали сыворотку из крови волосатых детей.

Оливейра обнаружил, что причиной hyperpilositis была, как он подозревал с самого начала, одна из тех чертовых саморазмножающихся молекул белка. Как известно, их нельзя ни увидеть, ни воздействовать на них химически, поскольку они перестают быть молекулами белка. Теперь мы неплохо знаем их строение, но то был долгий и кропотливый процесс, во время которого приходилось делать много выводов на основании недостаточных данных. Иногда эти выводы были правильны, иногда — нет.

Но для детального анализа молекул нужно их большое количество, а те, которые мы искали, не существовали даже в малом. И тогда Оливейра разработал метод их отбора. Признание, которое он ему принес, — единственный постоянный результат тогдашней его работы.

Когда мы применили эту методику, обнаружилось нечто странное — вирусограмма эктогеника, зараженного сверхволосатостью, была такой же, как у здорового. Это казалось невозможным. Мы знали, что ребенку ввели молекулы сверхволосатости и у него выросла прекрасная, густая шерсть.

И вот однажды я застал Оливейру за столом с выражением лица средневекового монаха, имевшего видение после сорока дней поста. (Кстати, попробуйте поститься так долго и тоже увидите, да не одно.) Он сказал:

— Пэт, не советую тебе покупать яхту за свою часть миллиона. Их содержание дорого стоит.

— В чем дело? — довольно интеллигентно спросил я.

— Смотри, — сказал он, подходя к таблице, покрытой диаграммами молекул протеина. — Имеются три вида белка: альфа, бета и гамма. Альфа не существует уже тысячи лет. Заметь, единственное различие между молекулами альфа и бета заключается в том, что атомы азота связаны с этой цепочкой, — он показал, — а не с той. Кроме того, как следует из энергетического баланса, если ввести одну молекулу бета в группу молекул альфа, все они превратятся в молекулу бета.

Мы уже знаем, что непрерывно производим различные виды молекул белка. Большинство из них непостоянны и вновь распадаются или же недееспособны и не могут воспроизводиться. Как бы то ни было, они ни на что не влияют. Но поскольку они такие большие и сложные, то могут принимать множество различных форм и порой может возникать новый вид белка, способный к воспроизводству: иными словами, вирус. Именно так появились все вирусные болезни, просто потому, что что-то встряхнуло самую обычную молекулу белка, когда та формировалась, и атомы азота сцепились не с теми цепочками.

Моя теория такова: белок альфа, который я реконструировал, исходя из знаний о его потомках, белках бета и гамма, существовал некогда в человеческом теле, как безобидная и безвредная молекула. Потом вдруг кто-то икнул, когда одна из них формировалась и — готово! Вот вам молекула бета. Однако бета не безвредна, она быстро воспроизводится и тормозит рост волос. Вскоре все представители нашего вида — до того обросшие как обезьяны — цепляют этот вирус и теряют волосяной покров. Более того, это один из тех вирусов, которые проникают в плод, из-за чего у новорожденных тоже нет волос.

Наши предки поначалу немного подрожали от холода, а потом научились прикрываться звериными шкурами и разводить огонь. Так и началось движение к цивилизации! Подумай только — если бы не эта маленькая молекула белка бета, все мы были бы сейчас чем-то вроде шимпанзе или горилл, во всяком случае человекоподобных обезьян.

А теперь, как мне кажется, произошла очередная перемена в строении молекулы, превратив ее из молекулы бета в молекулу гамма — безвредную и безобидную, как альфа. И мы вновь оказались в исходной точке.

Наша с тобой задача заключается в том, чтобы найти способ превращения молекул гамма, которые кишат в нас, обратно в молекулы бета. Другими словами, сейчас, когда мы неожиданно излечились от болезни, эндемичной для нашей расы много тысяч лет, мы снова хотим ею заболеть. И, кажется, я знаю, как этого достичь.

Больше я ничего от него не добился, и мы принялись за работу. Спустя несколько недель он заявил, что хочет провести на себе эксперимент: его методика заключалась в комбинации лекарств (насколько помню, одно было против сна) и лихорадки, вызванной электромагнитным действием токов высокой частоты.

Мне это не очень-то нравилось, ведь Оливейра был отличным человеком, а доза, которую он собирался принять, могла бы отправить на тот свет полк солдат. И все же он ее принял. Она, естественно, его едва не прикончила. Однако через три дня он кое-как вернулся в норму и обезумел от радости, когда оказалось, что волосы с его тела буквально осыпаются. Через две недели у него осталось волос не больше, чем должен иметь любой нормальный мексиканский профессор вирусологии. Вот тут-то нас и ждал сюрприз, и не очень приятный.

Мы ждали большой популярности и соответственно к ней приготовились. Помню, как я целую минуту разглядывал лицо Оливейры и наконец заверил, что усы его подстрижены идеально ровно, а потом попросил завязать мой новый галстук.

Наше эпохальное открытие вызвало два телефонных звонка от скучающих репортеров, несколько вопросов от издателей научных изданий и ни одного фотографа! Да, мы попали в научный отдел «Нью-Йорк таймс», но лишь в виде двенадцатистрочной заметки: «Профессор Оливейра и его ассистент — без фамилии — обнаружили причину сверхволосатости и действенное лекарство». И ни слова о возможных последствиях нашего открытия.

Контракт с Медицинским Центром запрещал нам использовать наше открытие в целях торговли, но мы ожидали, что это сделает множество людей, как только методика будет опубликована. Ничего подобного не случилось. Честно говоря, мы вызвали не большую сенсацию, чем если бы обнаружили связь между температурой воды и тональностью кваканья жаб.

Неделей позже мы разговаривали об открытии с директором института. Оливейра хотел, чтобы он использовал свое влияние для создания клиники. Директор не проявил особого энтузиазма.

— Была пара звонков, — признал он, — но не стоящих внимания. Помните, что происходило, когда Циммерман изобрел лекарство от рака? На сей раз ничего похожего. Честно говоря, сомневаюсь, что я хотел бы подвергнуться вашему лечению, доктор Оливейра, будь оно даже стопроцентной гарантией. Я ни в коем случае не собираюсь приуменьшать вашего удивительного достижения, но... — Он расчесал пальцами волосы на груди, длиной около шести дюймов, с прекрасным шелковистым оттенком, — понимаете, мне нравится моя шерсть и, думаю, я чувствовал бы себя неуверенно в голой коже. Кроме того, этот наряд гораздо более экономичен, чем костюм. И скажу без ложной скромности, довольно красив. Моя семья всегда ругала меня за небрежный внешний вид, а теперь — сами видите! Никто из них не может похвастать таким мехом, как у меня!

Мы вышли слегка удрученные и принялись письменно и устно расспрашивать своих знакомых, хотят ли они подвергнуться лечению Оливейры. Некоторые ответили, что могли бы попробовать, если найдется достаточно желающих, но большинство высказались примерно так же, как директор. Они привыкли к своим волосам и не видели причин возвращаться к прежней гладкой коже.

— Ну что же, Пэт, — сказал Оливейра, — похоже, наше открытие не принесет нам славы. Но мы еще можем заработать на нем. Помнишь ту миллионную премию? Я отправил нужные бумаги, как только выздоровел после лечения, и со дня на день должен прийти ответ от правительства.

И действительно пришел. Я как раз был в его квартире, и мы болтали о том о сем, когда ворвалась миссис Оливейра с письмом в руке, пища:

— Открой, Роман, открой!

Он неторопливо вскрыл письмо, разгладил листок и прочитал. Нахмурился и прочитал еще раз. Потом отложил письмо, очень осторожно вынул папиросу, закурил ее со стороны мундштука и очень мягко сказал:

— Снова осечка, Пэт. Никогда бы не подумал, что эта премия имеет временной лимит. Похоже, какой-то хитрый сукин сын в Конгрессе определил срок, который истек первого мая. Помнишь, я послал письмо девятнадцатого, а они получили его двадцать первого. На три недели позднее!

Я взглянул на Оливейру, он на меня, а потом на жену. Она ответила ему взглядом, а затем молча сходила в кабинет и принесла две большие бутылки текилы и три рюмки. Оливейра подвинул к столу три стула и со вздохом опустился на один.

— Пэт, — сказал он, — наверное, у меня никогда не будет миллиона долларов, но у меня есть нечто гораздо более ценное: женщина, которая знает, что нужно в такую минуту!

Вот вам история, лежавшая в основе Великого Перелома, по крайней мере один из ее аспектов. Вот почему, когда мы сегодня говорим о платиновой блондинке, звезде экрана, то имеем в виду не только прическу, но и всю серебристую шерсть, покрывающую ее с ног до головы.

И еще одно. Спустя несколько дней Берт Кафкет пригласил меня на ужин. Когда я рассказал ему и его жене о злоключениях, выпавших на нашу долю, он спросил, как дела с акциями фирм, производящих депиляторы.

— Я заметил, что эти акции упали до уровня перед Переломом, — добавил он.

— Точно, — ответил я. — Когда они начали падать, я не обратил на это внимания, поскольку был слишком занят исследованиями. Спохватился я в самое время, чтобы выйти из дела с жалкой несколькоцентовой прибылью на акции. А как у тебя с теми таинственными фирмами, которым ты отдал свои деньги?

— Видел мою новую машину перед домом? — с улыбкой спросил Берт. — Ею я обязан им. Точнее, ей, поскольку то была одна фирма: Компания Джонс и Галлоуэй.

— А что производит Компания Джонс и Галлоуэй? Я никогда о такой не слышал.

— Они производят... — улыбка Берта стала такой широкой, словно хотела обогнуть голову и соединиться на затылке, — ...скребницы!

— Вот и все. О, вот и Карл с пивом. Тебе сдавать, Ганнибал...

Лестер Дель Рей. Елена Лав

Я уже глубокий старик, а все как сейчас вижу и слышу - Дэйв распаковывает ее, оглядывает и говорит, задыхаясь от восхищения:

- Красавица, а?

Она была красива; мечта, а не сплав пластиков и металлов. Что-то вроде этого чудилось поэтам-классикам, когда они писали свои сонеты. Если Елена Прекрасная выглядела так, то древние греки, видимо, были жалкими скрягами, раз они спустили на воду ради нее всего лишь тысячу кораблей. Примерно это я и сказал Дэйву.

- Елена Прекрасная? - Он взглянул на ее бирку. - По крайней мере, это название получше того, что здесь написано, - К2У88. Елена... мммм... Елена Сплав.

- Не очень благозвучно. Слишком много согласных в одном месте. А что ты скажешь насчет Елены Лав?

- Елена Лав. Да, она и есть воплощение любви, Фил.

Таково было первое впечатление от этого сплава красоты, мечты и науки, с добавкой стереоаппаратуры и двигательных механизмов; зато потом голова пошла кругом...

Мы с Дэйвом учились не в одном колледже, но, когда я приехал в Мессину и занялся медицинской практикой, оказалось, что у него на первом этаже моего дома небольшая мастерская по починке роботов. Мы подружились, а когда я увлекся одной девицей, он нашел, что ее сестра-двойняшка не менее привлекательна, и мы проводили время вчетвером.

Когда наши дела пошли лучше, мы сняли дом поблизости от ракетодрома. Там было шумно, но платили мы дешево - соседство ракет жильцов не устраивало. Нам же нравилось жить просторно. Наверно, со временем мы бы женились на двойняшках, если бы не ссорились с ними. Бывало, Дэйв хочет взглянуть на взлет новой ракеты, направляющейся на Венеру, а его двойняшка желает посмотреть передачу с участием стереозвезды Ларри Эйнсли, и оба упрямо стоят на своем. Мы распрощались с девушками и с тех пор проводили вечера дома.

Но проблемой роботов и их эмоций мы занялись только после того, как наш прежний робот "Лена" посыпала бифштекс ванилью вместо соли. Пока Дэйв разбирал Лену, чтобы найти причину неисправности, мы с ним, естественно, рассуждали о будущности машин. Он был уверен, что в один прекрасный день роботы превзойдут людей, а я сомневался.

- Послушай, Дэйв, - возражал я, - ты же знаешь, что Лена не думает... по-настоящему... При противоречивых сигналах она могла бы исправить ошибку. Но ей все равно; она действует механически. Человек мог бы по ошибке схватить ваниль, но сыпать ее не стал бы. Лена достаточно умна, но у нее нет эмоций, нет самосознания.

- Действительно, это самый большой недостаток нынешних машин. Но мы его устраним, вмонтируем в них кое-какие автоматические эмоции или что-нибудь вроде этого. - Он привинтил Лене голову и включил питание. - Принимайся снова за работу, Лена, сейчас девятнадцать часов.

К тому времени я специализировался на эндокринологии и всем, что связано с ней. Психологом я не был, но разбирался в железах, секрециях, гормонах и прочих мелочах, которые являются физическим источником эмоций. Медицине потребовалось триста лет, чтобы узнать, как и почему они работают, и я не представлял себе людей, которые могли бы создать их искусственные дубликаты за меньшее время.

Ради подтверждения этого я принес домой книги, научные труды, а Дэйв сослался на изобретение катушек памяти и веритоидных глаз. В тот год мы так много занимались наукой, что Дэйв освоил всю эндокринологическую теорию, а я мог бы изготовить новую Лену по памяти. Чем больше мы спорили, тем меньше я сомневался в возможности создания совершенного "homomechanensis".

Бедняжка Лена. Половину времени ее тело, состоявшее из берилловых сплавов, проводило в разобранном состоянии. Сперва мы преуспели лишь в том, что она готовила нам на завтрак жареные щетки и мыла посуду в масле. Потом однажды она приготовила отличный обед из шести блюд, и Дэйв был в восторге.

Он работал всю ночь, меняя ее схему, ставя новые катушки, расширяя ее словарный запас. А на следующий день она вдруг вскипела и стала энергично ругаться, когда мы ей сказали, что она выполняет свою работу неправильно.

- Это ложь, - кричала она, потрясая щеткой своего пылесоса. - Вы все врете. Если бы вы, такие-растакие, давали бы мне побольше времени для работы, я бы навела порядок в доме.

Когда мы успокоили ее и она снова принялась за работу, Дэйв потянул меня в кабинет.

- С Леной ничего не выйдет, - объяснил он. - Придется удалить эту имитацию надпочечной железы и вернуть ее в нормальное состояние. Но нам надо приобрести робот получше. Машина для домашних работ недостаточно сложна.

- А как насчет новых универсальных моделей Дилларда? Они, кажется, совмещают в себе все и вся.

- Точно. Но и они не годятся. Надо, чтобы нам сделали робот по специальному заказу, с полным набором катушек памяти. И из уважения к нашей старой Лене пусть он будет иметь женский облик.

Таким вот образом и появилась Елена. У Дилларда сделали чудо и придали всем своим ухищрениям девичий облик. Даже лицо, сделанное из пластика и резины, было подвижным и могло выражать эмоции. Ее снабдили слезными железами и вкусовыми бугорками; она была приспособлена для имитации человека во всем - от дыхания до отращивания волос. Счет, который нам прислали вместе с ней, являл собой еще одно чудо; мы с Дэйвом еле наскребли денег; пришлось даже пожертвовать Леной и сесть на голодную диету.

К тому времени я уже сделал много сложных операций на живой ткани, и некоторые из них требовали великой находчивости, но я почувствовал себя студентом-медиком, когда мы откинули переднюю панель ее торса и стали вглядываться в переплетения ее "нервов". Дэйв уже подготовил автоматические железы - компактные устройства из радиоламп и проводов, которые гетеродинировали электрические импульсы, возникающие при работе мысли, и изменяли эти импульсы таким же образом, как адреналин влияет на реакцию человеческого ума.

Вместо того чтобы спать, мы всю ночь вглядывались в схему Елены, прослеживали ее мыслительные процессы в лабиринте цепей и вживляли то, что Дэйв назвал "гетеронами". И пока мы работали, в дополнительную катушку памяти с ленты вводились тщательно подготовленные мысли о самосознании, о человеческих чувствах и восприятии жизни. Дэйв считал, что надо предусмотреть все без исключения.

Уже рассвело, когда мы кончили работу, выдохшиеся и взвинченные. Оставалось только оживить Елену, включив электрический ток. Как и все машины Дилларда, она работала не на батареях, а на крошечном атомоторе, который после включения больше не требовал внимания.

Дэйв отказался включать ее.

- Подождем. Давай сперва выспимся и отдохнем, - сказал он. - Мне самому не терпится, как и тебе, но мы немногое поймем такие вот, смертельно усталые. Сворачивайся, оставим пока Елену в покое.

Хотя обоим нам не хотелось откладывать включение, мы понимали, что отдохнуть не мешало бы. Мы все бросили, и не успел аппарат для кондиционирования снизить температуру воздуха до ночной, как мы уже спали. Я проснулся оттого, что Дэйв тряс меня за плечи.

- Фил! Очнись!

Я зевнул со стоном, перевернулся и посмотрел на Дэйва.

- Ну?.. О-ох! Что там? Елена уже...

- Нет, это старая миссис ван Стайлер. Она видеофонировала и сказала, что ее сын влюбился до безумия в прислугу. Она хочет, чтобы ты приехал и дал контргормоны. Сейчас они на летнем отдыхе в штате Мэн.

Богатая миссис ван Стайлер! Я не мог позволить себе отказаться от этого вызова после того, как Елена поглотила остаток моих сбережений. Но за такую работу я обычно не брался.

- Контргормоны! На это уйдет полных две недели. К тому же я не из тех светских врачей, которые ковыряются в железах ради того, чтобы делать дураков счастливыми. Я берусь только за серьезные случаи.

- И ты хочешь понаблюдать за Еленой. - Дэйв ухмылялся, но говорил серьезно. - Я сказал миссис ван Стайлер, что это будет стоить ей пятьдесят тысяч!

- Сколько?!

- Она согласилась, только просила поспешить.

Разумеется, выбора у меня не было, хотя я с большим удовольствием свернул бы жирную морщинистую шею миссис ван Стайлер. У нее не было бы никаких неприятностей, если бы она в своем домашнем хозяйстве пользовалась услугами роботов, как все, но богатство вынуждало ее оригинальничать.

Итак, пока Дэйв дома забавлялся Еленой, я ломал себе голову, каким образом напичкать Арчи ван Стайлера контргормонами, а заодно дать их и горничной. Меня об этом не просили, но бедная девочка была по уши влюблена в Арчи. Дэйв, казалось, мог бы держать меня в курсе дела, но я не получил от него ни строчки.

Только три недели спустя вместо двух, доложив, что Арчи "выздоровел", я принял гонорар. С такими деньгами в кармане я мог позволить себе заказать спецрейс и прибыл ракетой в Мессину через полчаса. До дому было рукой подать.

Войдя в прихожую, я услышал легкий топот ног и голос, полный страсти:

- Дэйв, милый, это ты?

С минуту я не мог произнести ни слова. И снова донесся умоляющий голос:

- Дэйв?

Не знаю, чего я ожидал, но я никак не ожидал, что Елена встретит меня таким образом - она остановилась и пристально смотрела на меня, на лице ее явно было написано разочарование, ручки, прижатые к груди, трепетали.

- О! - воскликнула она. - Я думала, это Дэйв. Теперь он совсем не ест дома, но я все равно жду его к ужину. - Она опустила руки и, сделав над собой усилие, улыбнулась. - Вы Фил, не так ли? Дэйв говорил мне о вас, когда... сперва. Я очень рада, что вы вернулись. Фил.

- Рад видеть тебя в добром здравии, Елена. - А что еще можно сказать при обмене любезностями с роботом? - Ты что-то сказала насчет ужина?

- О да. Наверно, Дэйв опять поужинает в центре, так что мы с вами можем сесть за стол. Так приятно, когда в доме есть с кем поболтать. Фил. Вы не возражаете, если я буду вас звать просто Филом? Кажется, вы что-то вроде крестного отца мне...

Мы ели. Я не рассчитывал на это, но, видимо, она считала поглощение пищи таким же нормальным явлением, как хождение. Правда, ела она мало, а все больше поглядывала на входную дверь.

Когда мы уже кончали ужинать, пришел Дэйв, хмурый как туча. Елена было встала, но он улизнул наверх, бросив мне через плечо:

- Привет, Фил. Зайди ко мне потом наверх.

С ним было что-то совсем неладное. Мне показалось, что глаза у него тоскливые, а когда я повернулся к Елене, то увидел ее в слезах. Она всхлипывала и тем не менее принялась поглощать неуместно много пищи.

- Что с ним... и с тобой? - спросил я.

- Он устал от меня.

Она отодвинула тарелку и торопливо добавила:

- Вы лучше поговорите с ним, пока я приберусь. А со мной ничего не случилось. Во всяком случае, я ни в чем не виновата.

Она собрала тарелки и бросилась на кухню; могу поклясться, что она рыдала.

Возможно, весь мыслительный процесс состоит из серий условных рефлексов... но она наверняка была вне себя от этих условностей, когда я уходил. С Леной в пору ее расцвета не происходило ничего подобного. Я пошел наверх к Дэйву, чтобы он помог мне разобраться во всей этой путанице.

Он доливал водой из сифона стакан с яблочным бренди, и я увидел, что бутылка почти пуста.

- Тебе налить? - спросил он.

Кажется, это была неплохая идея. Над головой раздался рев взлетающей ракеты, и только он один оставался знакомым мне в нашем доме. По провалившимся глазам Дэйва было видно, что за мое отсутствие он осушил не одну бутылку и не намеревался бросить это занятие. Себе он налил еще раз, но уже достав новую бутылку.

- Это, конечно, не мое дело, Дэйв, но это зелье твоих нервов не укрепит. Какой бес вселился в тебя и Елену? Призраки являются?

Елена ошибалась; он не ужинал в городе... вообще не ел. Он так расслабленно рухнул в кресло, что это говорило не об усталости и нервах, а скорее о голодном истощении.

- Заметно, да?

- Заметно? Вы вот где сидите у меня оба, в горле.

- Гммм... - Он прихлопнул несуществовавшую муху и еще глубже ушел в свое пневматическое кресло. - Наверно, мне не надо было оживлять Елену до твоего возвращения. Но если бы не началась другая стереопередача... Во всяком случае, с нее-то все и началось. А эти твои сентиментальные книжки довели дело до конца.

- Спасибо. Теперь мне все понятно.

- Ты знаешь. Фил, у меня в провинции есть одно место... фруктовая плантация. Отец оставил мне в наследство. Кажется, мне надо присмотреть за ней.

Так вот мы и разговаривали. Но наконец, основательно выпив и основательно попотев, я выкачал из него кое-что, а потом дал ему амитал и уложил в постель. Разыскав Елену, я стал выпытывать у нее остальное, пока не уразумел, в чем дело.

Очевидно, вскоре после моего отъезда Дэйв включил ее и провел предварительную проверку ее способностей, которые вполне удовлетворили его. У нее была превосходная реакция... настолько хорошая, что он решил оставить ее в покое и взяться за свою обычную работу.

Естественно, что она со всеми ее неиспытанными эмоциями была полна любопытства и хотела, чтобы он остался с ней. Тогда его осенило. Рассказав ей, какие у нее будут обязанности по дому, он усадил ее перед стереовизором, включил какой-то фильм о путешествиях и, заняв ее этим, ушел.

Она досмотрела видовой фильм до конца, а потом станция начала показывать свой серийный фильм с Ларри Эйнсли в главной роли, с тем самым душещипательным красавчиком, из-за которого расстроились наши отношения с двойняшками. Случайно он оказался похожим на Дэйва.

Елена впитывала в себя фильм, как ива воду. Зрелище было превосходной отдушиной для распиравших ее эмоций. Когда оно закончилось, Елена разыскала любовную историю в другой программе и пополнила свое образование. После полудня по стереовизору обычно показывают новости и ведут музыкальные передачи, но тогда она обнаружила мои книги, а я люблю юношеское чтиво.

Дэйв вернулся домой в лучшем расположении духа. Уже в прихожей он учуял запах такой пищи, по какой скучал много недель. И он сразу представил себе, какой превосходной домохозяйкой будет Елена.

Так что для него было совершеннейшей неожиданностью, когда он почувствовал вдруг, как вокруг его шеи обвились две сильные руки, и услышал дрожащий от нежности голос:

- О Дэйв, милый, я так скучала по тебе, и я вся трепещу при виде тебя.

Возможно, ее технике обольщения еще недоставало некоторого блеска, зато энтузиазма было хоть отбавляй, и Дэйв почувствовал это, когда пытался уклониться от ее поцелуя. Действовала она быстро и неистово... все-таки в движение Елену приводил атомотор.

Дэйв не был ханжой, но он не забывал, что она в конце концов всего лишь робот. Для него не имел значения тот факт, что чувства, движения, внешность у нее были как у юной богини. Не без усилий он вывернулся из объятий Елены и потащил ее к столу. Ужиная, он заставил есть и Елену, чтобы этим занятием отвлечь ее внимание.

После того как она выполнила свою вечернюю работу, он позвал ее к себе в кабинет и прочел ей продуманную лекцию о том, как глупо она себя ведет. Видимо, это была неплохая лекция, потому что продолжалась она целых три часа и касалась ее положения в жизни, идиотизма стереофильмов и прочей всякой всячины. Когда он замолк, Елена взглянула на него своими влажными от слез глазами и сказала с тоской:

- Я все понимаю, Дэйв, но по-прежнему люблю тебя.

Тогда-то Дэйв и начал пить.

Дело становилось хуже с каждым днем. Если он задерживался в городе, она плакала, когда он возвращался. Если он возвращался вовремя, она носилась с ним как с писаной торбой и липла к нему. Он запирался в своей комнате и слышал, как она внизу ходит из угла в угол и бормочет, а когда он спускался, она с упреком смотрела на него до тех пор, пока он не убегал к себе.

Утром я отослал Елену, придумав ей какое-то поручение, а сам поднял Дэйва. В ее отсутствие я накормил его приличным завтраком и дал тонизирующего для успокоения нервов. Он все еще был вял и угрюм.

- Послушай, Дэйв, - прервал я его размышления. - В конце концов Елена же не человек. Почему бы не выключить ее и не сменить ей несколько катушек памяти? Потом мы сможем убедить ее, что она никогда не была влюблена и что в дальнейшем не имеет на это права.

- Попробуй. Я тоже думал об этом, но она так взвыла, что самого старика Гомера могла бы поднять из могилы. Она говорит, что это убийство... и все такое прочее. Да я и сам не могу отделаться от такого же чувства. Может быть, она и не женщина, но поди отличи ее, когда она с мученическим видом говорит тебе: давай убивай.

- Но мы же не вставляли в нее замену тех секреций, которые наличествуют в человеке в период любви.

- Я не знаю, что мы там вставляли. Может, в гетеронах произошла обратная вспышка или какое-нибудь замыкание. Во всяком случае, эта мысль так втемяшилась ей в голову, что нам придется сменить весь набор катушек.

- За чем же дело?

- Действуй. Ты же наш домашний врач. Я не привык возиться с эмоциями. По правде говоря, из-за ее поведения я возненавидел всякую работу с роботами. Мое дело прогорает.

Увидев, что Елена возвращается, он выскочил через черный ход и сел в монорельсовый экспресс. Я собирался уложить его в постель, но потом раздумал. Может быть, в мастерской ему будет лучше, чем дома.

- Дэйв ушел?

У Елены сразу же появился мученический вид.

- Да. Я заставил его поесть, и он поехал на работу.

- Я рада, что он поел.

Она упала на стул, будто в изнеможении, хотя до меня не доходит, как это машина может устать.

- Фил!

- Да, в чем дело?

- Вы думаете, ему со мной плохо? Я хочу сказать, вы думаете, он был бы счастливее, если бы меня не было здесь?

- Он с ума сойдет, если ты будешь продолжать вести себя с ним таким образом.

Елена вздрогнула. Она так умоляюще стиснула свои маленькие ручки, что я почувствовал себя бесчеловечным зверем. Но я опомнился и продолжал:

- Даже если я отключу источник энергии и переменю твои катушки, ты, наверно, все равно будешь преследовать его.

- Я все понимаю. Но ничего не могу поделать с собой. Я была бы ему хорошей женой, я в самом деле справилась бы, Фил.

У меня перехватило дыхание; дело зашло чуть-чуть дальше, чем следовало бы.

- И родила бы ему здоровых сыновей, наверно? Мужчине нужны плоть и кровь, а не металл и резина.

- Перестаньте, умоляю! Такое о себе мне и в голову не приходит. По моим представлениям, я женщина. И вы знаете, насколько совершенно я могу имитировать настоящую женщину... во всех отношениях. Я не могу родить ему сыновей, но во всех других отношениях... Я буду очень стараться. Я уверена, что буду ему хорошей женой.

Я сдался.

Дэйв не вернулся домой ни в тот вечер, ни в следующий. Елена суетилась и волновалась, умоляя меня обзвонить больницы и полицейские участки, но я знал, что с ним ничего не случилось. Он всегда носил с собой удостоверение личности. И все же, когда он не явился и на третий день, я стал беспокоиться. А когда Елена решила сходить к нему в мастерскую, я согласился пойти с ней.

Мы застали там Дэйва с еще одним человеком, которого я не знал. Я выбрал для Елены стоянку таким образом, чтобы Дэйв не мог увидеть ее, а она могла его слышать, и вошел, как только незнакомец покинул мастерскую.

Дэйв выглядел немного лучше и вроде бы обрадовался мне.

- Привет, Фил. Как раз собирался закрыть мастерскую. Пойдем поедим.

Елена не вынесла и присоединилась к нам.

- Пошли домой, Дэйв. У меня жареная утка со специями. Ты же любишь такую.

- Сгинь! - сказал Дэйв. Она отпрянула и повернулась, чтобы уйти. Ладно, оставайся. Тебе это тоже полезно послушать. Я продал мастерскую. Человек, которого вы только что видели, купил ее. Я уезжаю на свою фруктовую плантацию, о которой говорил тебе. Фил. Я сыт машинами по горло.

- Ты там умрешь с голоду, - сказал я ему.

- Нет, спрос на старинные фрукты, растущие на воле, все увеличивается. Народу надоели все эти гидропонные штучки. Отец всегда неплохо зарабатывал на фруктах. Я сейчас же пойду домой, соберусь и уеду.

Елена гнула свою линию.

- Я соберу твои вещи, Дэйв, пока ты будешь есть. На десерт у меня яблочный пирог.

Земля разверзлась под ее ногами, но она не забыла, что он обожает яблочные пироги.

Елена готовила хорошо, если не сказать - гениально. Это было сочетание всего лучшего, взятого от женщины и машины. Мы сели за стол, и Дэйв съел довольно много. К концу ужина он оттаял настолько, что похвалил утку и пирог и поблагодарил Елену за помощь при сборах. Он даже разрешил ей поцеловать его на прощанье, хотя решительно не позволил проводить до ракеты.

Елена пыталась вести себя мужественно, когда я вернулся, и мы, запинаясь, поговорили немного о слугах миссис ван Стайлер. Но мы быстро выдохлись, и Елена все остальное время просидела у окна, уставившись в него невидящим взором. Даже стереокомедия не заинтересовала ее, и я вздохнул с облегчением, когда она ушла в свою комнату. Она могла понижать подачу питания, когда хотела симулировать сон.

Со временем я начал понимать, почему она отказывается считать себя роботом. Я и сам стал думать о ней как о девушке. С ней было хорошо проводить время. Не считая тех редких перерывов, когда она уединялась для переживаний или сидела у телескрипта в ожидании письма, которое так и не пришло, не нашлось бы никого, с кем было бы так приятно жить под одной крышей. В доме стало так уютно, как никогда не было при Лене.

Я взял с собой Елену в Гудзон, чтобы походить по магазинам, где она хихикала и мурлыкала, перебирая шелка и побрякушки, бывшие тогда в моде, примеряла бесконечные шляпки и вела себя как любая нормальная девушка. Однажды мы с ней отправились ловить форель, и она доказала, что в ней есть спортивная жилка и что она способна сосредоточиваться по-мужски. Я наслаждался ее обществом и думал, что она забывает Дэйва. Так было до тех пор, пока однажды я не заявился домой неожиданно и не застал ее, скорчившуюся на диване, сучившую ногами, истерически рыдавшую.

Тогда-то я и заказал разговор с Дэйвом. Его никак не могли найти, и Елена стояла рядом со мной, пока я ждал, что он откликнется на вызов. Она была нервозна и суетлива, как старая дева, пытающаяся заполучить муженька. Но наконец Дэйва нашли.

- Что случилось. Фил? - спросил он, когда его лицо появилось на экране. - Я как раз собирал вещи, чтобы...

Я перебил его:

- Такое положение вещей больше продолжаться не может, Дэйв. Я решился. Я сегодня же вечером повыдергаю из Елены все катушки. Уж лучше так, чем видеть, что с ней происходит.

Елена протянула руку и коснулась моего плеча.

- Быть может, это лучший выход, Фил. Я понимаю вас.

Голос Дэйва стал прерывистым.

- Фил, ты сам не понимаешь, что говоришь!

- Прекрасно понимаю. К тому времени, когда ты доберешься сюда, все будет кончено. Ты же слышал, она согласна.

Дэйв стал мрачнее черной тучи.

- Я не хочу этого, Фил. Она наполовину моя, и я запрещаю!

- Ты самый...

- Давай называй меня чем угодно... Я передумал. Я собирал чемоданы, чтобы вернуться домой, когда ты меня вызвал.

Елена суетилась возле меня, ее сияющие глаза были устремлены на экран.

- Дэйв, ты хочешь... ты...

- Я только что пришел в себя и сообразил, каким же я был дураком, Елена. Фил, я буду дома часа через два, и если что-нибудь...

Ему не пришлось просить меня выйти вон. Но, еще не успев захлопнуть за собой дверь, я услышал, как Елена что-то мурлычет относительно того, что быть женой плантатора - предел ее желаний.

Они ошибались, думая, что это будет для меня неожиданностью. Кажется, я догадывался, что произойдет, когда вызывал Дэйва. Если мужчине не нравится девушка, он никогда не поступает так, как вел себя до сих пор Дэйв; так ведут себя, когда думают, что девушка не нравится... ошибочно думают.

Ни из одной женщины не получалось более милой невесты и приятной жены. Елена не остыла в своем рвении хорошо готовить и держать дом в порядке. Когда она уехала, наше старое жилище, казалось, опустело, и я стал наведываться на плантацию раз, а то и два в неделю. Временами, наверно, у них были свои тревоги, но я никогда не замечал этого, и я знаю, что соседи никогда не подозревали ничего, считая их нормальными мужем и женой.

Дэйв старел, а Елена, разумеется, нет. Но, говоря между нами, мы с ней покрывали ее лицо морщинами и меняли ее волосы на седые, чтобы Дэйв не догадался, что она не стареет вместе с ним - мне кажется, он забыл, что она не человек.

В сущности, я и сам забыл. И, только получив сегодня утром письмо от Елены, я вернулся к действительности. Почерк у нее красивый, и только местами у нее дрожала рука. В письме сообщалось о том неизбежном, что не предусмотрели ни Дэйв, ни я.

"Дорогой Фил!

Как вы знаете, Дэйв уже несколько лет страдал сердечной болезнью. Мы думали, что он выживет, но, видно, нашим надеждам не суждено было сбыться. Он умер у меня на руках перед самым рассветом. Он просил передать вам свой прощальный привет.

Я прошу вас, Фил, о последней милости. Для меня остается одно после того, как все будет кончено. Кислота разъедает металл так же, как она разъедает плоть, и я умру вместе с Дэйвом. Пожалуйста, присмотрите, чтобы нас похоронили вместе и чтобы гробовщики не открыли моего секрета. Дэйв тоже этого хотел.

Бедный, мой милый Фил! Я знаю, что вы любили Дэйва как брата и что вы сочувствуете мне. Пожалуйста, не слишком горюйте о нас, потому что мы прожили с ним счастливую жизнь и оба считали, что должны перейти этот предел рука об руку.

С любовью и благодарностью - Елена".

Рано или поздно это должно было произойти. Я немного оправился от потрясения, нанесенного мне письмом. Через несколько минут я уезжаю, чтобы выполнить последние пожелания Елены.

Дэйв был счастливцем и моим лучшим другом. А Елена... Ну, как вы уже знаете, я глубокий старик и могу смотреть на вещи более трезво. Я мог бы жениться, создать семью, наверно, Но... на свете была только одна Елена Лав.


Ли Брэкетт. Марсианский Гладиатор

1

Бэрк Винтерс вышел из пассажирского купе звездолета «Старлайт», когда тот произвел посадку на космодроме Кахора-Порт. Бэрк не мог смотреть, как другой человек — пусть даже его ближайший друг Джонни Нильс — командует кораблем, который так долго был его, Бэрка, кораблем. Бэрку даже расхотелось прощаться с этим блестящим молодым офицером, но Нильс уже ожидал его внизу у трапа. Бэрк улыбнулся, но не смог скрыть раздражения.

— До скорого, старик! — Нильс протянул ему руку. — Отдыхай. Ты заслужил эту пенсию.

Бэрк осмотрел огромный космодром, тянувшийся долгими километрами по красно-охряной пустыне. Машины, грузовики, переполненные платформы, звездолеты всех типов — рудничные транспорты, товарняки и элегантные пассажирские, вроде «Старлайта» — все это на первый взгляд громоздилось на космодроме в полном беспорядке под всевозможными флагами трех планет и десятка колоний, трепетавшими на марсианском ветру.

— Этот космодром производит впечатление, — сказал Нильс, проследив за его взглядом.

— Скорее, вгоняет в шок, — ответил Бэрк Винтерс.

За много километров отсюда, укрытый от оглушительных взлетов и посадок, поднимался гласситовый купол Кахоры — торговые ворота Марса, как драгоценное украшение, брошенное в груду красных песков. Маленькое солнце устало висело над городом и древними холмами, пылевые ветры лениво проносились над ними — казалось, что старая планета терпеливо переносит присутствие Кахора и этого космопорта, как какую-то местную и не очень зловредную лихорадку, которая скоро пройдет, исчезнет.

Бэрк Винтерс был высоким, сильным и твердым человеком; его характер сформировался долгими годами полетов в открытом космосе. Жесткая радиация окрасила его кожу в стойкий темный цвет и добела обесцветила его волосы. Даже серые глаза Винтерса, казалось, взяли что-то жестокое от этого безжалостного излучения; легкого и сговорчивого нрава — как не бывало; а смешливые морщинки у глаз превратились в глубокие грустные складки много повидавшего человека. Сейчас он беспрерывно курил короткие венерианские сигаретки, но это неплохое успокаивающее средство не спасало от дрожанья рук и нервного тика в правой щеке.

Голос Нильса вернул Бэрка к реальности:

— Конечно, это не мое дело, Бэрк… Извини, но зачем тебе понадобился этот Марс?.. Не лучше ли тебе…

— Это мои проблемы, дружок, — перебил его Винтерс. — Лучше заботься о нашем «Старлайте», Джонни, и не суй свой нос в чужие дела.

Он ушел в космопорт, а Нильс еще долго смотрел ему в след.

— Старик сильно сдал, — сказал помощник командира, спускаясь по трапу. — Боюсь, он сейчас упадет.

Нильс кивнул. Он обожал Винтерса, поднялся в чинах под его командой и стал командиром «Старлайта» — и теперь чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ему не надо возвращаться сюда, — объяснил он помощнику, оглядывая Марс, который презирал от всей души. — Здесь пропала его возлюбленная — даже тела не нашли.

2

Такси космопорта умчало Бэрка в Кахор, и поверхность Марса наконец-то исчезла с глаз долой. Он снова вернулся в привычный мир космополитических Коммерческих Городов, которые принадлежали или сразу всем цивилизациям или никакой.

Виа на Венере, Нью-Йорк на Земле, Сан-Сан на сумеречной стороне Меркурия, гласситовые убежища Внешних Миров — все они были одинаковы, слеплены из одного теста — каждый из них был маленьким раем для обогащения и наживы, где с легким сердцем выигрывались, проигрывались, прожигались миллионные состояния, где мужчины и женщины из всех закутков Солнечной системы могли тратить свою лихорадочную энергию, ни о чем не заботясь — города предлагали им все удовольствия и пороки всех известных миров.

Винтерс презирал коммерческие города, он привык к простой честности Космоса — здесь же все казалось искусственным, ненастоящим, фальшивым… Но у него было еще одно, более веское основание для презрения…

Он с такой поспешностью покинул Нью-Йорк и прибыл в Кахор, что теперь не мог вытерпеть и минуты задержки. Он выкуривал короткие сигаретки одну за другой прямо в такси и поспешно выскочил из машины, оставив шофера подбирать пластиковые жетоны с пола кабины.

Он на секунду остановился перед знакомым фасадом; над дверью мелкими буквами зеленоватым серебром было написано одно слово:

«ШАНГА»
«Возврат, — перевел Винтерс. — Ход назад».

Он толкнул дверь и вошел с застывшей улыбкой на лице.

Рассеянный свет, удобные диваны, тихая музыка… В приемной «Шанга» находилось пять-шесть землян, мужчин и женщин, с экзотическими прическами; одетые в простые и элегантные туники Коммерческих Городов с драгоценными лунными украшениями. Их лица, бледные и изнеженные, несли на себе отпечатки жизни в постоянном напряжении эпохи ультра-модерн.

За гласситовым письменным столом сидела секретарша-марсианка. Матовое лицо, поддельная красота; в коротком марсианском платье, старинном, но искусно подогнанным под современную моду, без всякого орнамента. Она взглянула на Бэрка Винтерса, ее топазовые глаза выразили только профессиональную любезность, но хорошо чувствовались такие древние презрение и надменность, что рядом с ней утонченные земляне Коммерческих Городов выглядели неотесанными детьми.

— Рада видеть вас, капитан Винтерс! — сказала она.

— Я хочу повидать Кор Хала, — ответил тот. — И немедленно!

— Боюсь, что… — хотела отказать секретарша, но снова взглянула в лицо Винтерсу, передумала и пригласила: — Входите Бэрк!

Винтерс вошел в огромный солярий со множеством маленьких пещер по бокам, с кварцевыми потолками, излучавшими, как гигантские луны. Проходя вдоль прозрачных стен, Бэрк с презрительной гримасой разглядывал экзотический лес — деревья, папоротники, лианы, яркие цветы, зеленые лужайки со множеством птиц и с резвящимися фанатиками Шанга.

Сначала эти люди растягивались на мягких столах в камерах и отдавались радиации… Винтерс был в курсе дела: нейропсихическая термованна — так называли врачи это излучение. Наследство утерянной древней мудрости Марса — специальное лечение издерганной нервной системы современного человека, перевозбужденного слишком быстрым жизненным ритмом и хаосом взаимоотношений.

Вы лежите в камере, и радиация пронизывает все ваше тело. Равновесие желез чуть-чуть изменяется, ритм жизнедеятельности мозга замедляется. В то время, как излучение приводит с порядок вашу нервную систему, рефлексы и метаболиям, в вашем теле происходят странные и удивительные метаморфозы — вы постепенно превращаетесь в РЕБЕНКА — если можно так выразиться с точки зрения эволюции.

ШАНГА — возврат к прошлому. Умственно и чуть-чуть физически возвращение к примитивной жизни — до тех пор, пока не прекратится влияние радиации, и человек не почувствует себя лучше и счастливее, и пока не восстановится равновесие, когда вы будете пользоваться священным отдыхом.

Новые ухоженные тела, одетые в звериные шкуры и в нелепые пестрые ткани — земляне Кахора играли здесь среди деревьев, и их заботы ограничивались пищей, любовью и разноцветными жемчужными побрякушками.

Но за ними тайно следили невидимые охранники с парализующим оружием — нередко случалось, что кто-нибудь слишком далеко заходил по эволюционной дороге «назад к обезьяне». Винтерс испытал это на себе в свой последний визит к Шанге и получил серьезное предупреждение: он пытался убить человека. По крайней мере, так ему сказали служители Шанга — обычно, в состоянии расторможенности человек почти ничего не помнил, что происходило с ним в периоде Шанга; тем она и ценилась — элегантный порок, одетый наукой в видимость респектабельности, возбуждение нового рода, новейший способ убежать от сложностей жизни…

Люди были без ума от Шанга — но только они, земляне. Венерианские варвары сами еще не вышли из состояния дикости, чтобы нуждаться в Шанга, а марсиане принадлежали к слишком древней цивилизации и слишком уж были изощрены в грехе, чтобы поддаться искушению воспользоваться Шанга.

«Кроме того, — вспомнил Винтерс, — они, марсиане, сотворили Шанга и знают его слишком хорошо».

Он вошел в кабинет с табличкой:

ДИРЕКТОР
КОР ХАЛ
Кор Хал был тонким смуглым существом неопределенного возраста, его происхождение маскировала анонимная белоснежная туника — но можно предположить, что он был марсианином, и его вежливость была всего лишь бархатным футляром, ножнами, скрывающими ледяную сталь.

— Я помню вас, капитан Винтерс, — произнес он. — Садитесь, пожалуйста.

Винтерс сел. Кор Хал изучал его, пытаясь заглянуть в саму душу…

— Вы нервничаете, капитан… Хотите повторить курс лечения? Это опасно. Ваш атавизм рвется наружу. Вы ведь помните, что происходило в последний раз?

Винтерс кивнул.

— Со мной то же случилось в Нью-Йорке, — Винтерс доверительно наклонился к марсианину. — Я не хочу, чтобы меня лечили. Ваши методы недостаточны и не приводят к цели. Сэр Кэри сказал мне это в Нью-Йорке и посоветовал вернуться на Марс.

— Он поставил меня в известность, — ответил Кор Хал.

— Значит, вы заранее знали о моем возвращении? И уже подготовились к нему?

Кор Хал не ответил и откинулся в кресле. Полное спокойствие на лице — только зеленые глаза таят чуть заметную жесткую усмешку кота, который играет с парализованной страхом мышью. Наконец он спросил:

— Вы уверены в том, что делаете, Винтерс?

— Да.

— Люди очень разные, капитан. Эти марионетки, — Кор Хал указал на стены солярия, — не имеют ни сердца, ни настоящей крови. Они — искусственный продукт искусственного окружения. Настоящие люди — как вы, Винтерс, — играют с огнем, если играют с Шанга.

Винтерс закурил очередную венерианскую сигаретку, но руки продолжали дрожать.

— Послушайте, — сказал он. — Женщина, которую я любил, однажды летела над пустыней… Один бог знает, что с ней случилось. Я нашел геликоптер там, где он разбился — но что стало с ней?.. Никаких следов. И теперь для меня все неважно — кроме собственного забвения.

— Я понимаю. Трагедия, капитан Винтерс. Я знал мисс Леланд, очаровательную молодую женщину. Она часто бывала у нас… Здесь.

— Я знаю, — ответил Винтерс. — Но по правде сказать, Леланд происходила не из Коммерческого Города, у нее водилось слишком много денег и слишком много свободного времени. В любом случае, я не боюсь играть в ваши игры, Кор Хал. Я уже обжегся и чересчур жестоко. Как вы сказали, «люди разные». Эти создания идут в свои джунгли только для развлечения, у них нет никакого желания идти дальше по Шанге, по дороге назад. Для этого у них нет ни храбрости, ни даже простого желания, — голос Винтерса задрожал. — Я хочу вернуться назад, Кор Хал. Хочу уйти так далеко, как Шанга сможет меня увести.

— Дорога окажется длинной, — ответил Кор Хал.

— Это мне безразлично.

— Для таких как вы возврата не бывает, — с угрозой напомнил Кор Хал.

— Мне ничего не надо. Нет ничего, что я желал бы обрести снова.

— Это нелегко устроить, Винтерс. Шанга — настоящая Шанга, а не эти солярии и кварцевые луны — уже много веков запрещена… Тут риск и всякие другие проблемы…

— Это будет дорого стоить? — усмехнулся Винтерс.

— Да.

— У меня есть деньги. Подите вы к черту вместе со своими аргументами! Они — не более, чем лицемерие. Вы прекрасно знаете, чего я хочу от Шанга. Как только люди кладут деньги в ваши грязные лапы, вы даете им все, что они пожелают. Сколько вам?.. Ладно, заполните сами…

Винтерс положил на стол чековую книжку. Первый чек был пуст, но подписан.

— Я предпочитаю наличными, — сказал Кор Хал, возвращая книжку Винтерсу. — Все сразу и вперед. Сумму я заполнил.

— Когда? — спросил Винтерс, прочитав сумму прописью.

— Сегодня вечером, если сможете.

— Смогу… Где?

— А где вы остановились?

— На «Перекрестке Трех Орбит».

— Пообедайте там и останьтесь в баре до вечера. Вечером к вам подойдет проводник… Ваш проводник.

— А если не подойдет?

Кор Хал улыбнулся, обнажив длинные и острые зубы, напоминавшие клыки волка.

3

Только когда взошел Фобос, Бэрк Винтерс наконец установил место, где он находится, и угадал, куда они направлялись с проводником.

Он и молодой марсианин, который подошел к нему в баре «На Перекрестке Трех Орбит», вышли из Кахора к частной стоянке, где их уже ожидал потрепанный геликоптер. В нем находились Кор Хал и еще один марсианин — по виду из тех, что живут на севере Кеши.

Управлял геликоптером сам Кор Хал.

Винтерс был уверен, что геликоптер направляется к Нижним Каналам. Древние водные пути и древние города Дебеша не подчинялись законам городов-государств и были понемногу рассеяны повсюду: в Джаккаре, Волкисе, Варокеше, где занимались торговлей — краденным, рабами, женщинами, наркотой и всем на свете — землянам советовали держаться от них подальше, что земляне и делали.

Внизу проносился бесконечно унылый пейзаж из камней и красных барханов, а молчание внутри геликоптера становилось нестерпимым. Кор Хал, высокий кеши и худощавый молодой марсианин, казалось затаили какую-то одну мысль, доставлявшую им порочное наслаждение. Винтерс не выдержал и недовольно проговорил:

— Далеко еще до вашей штаб-квартиры?

Ответа не последовало.

— Зачем эти тайны? — с раздражением сказал Винтерс. — В конце концов, сейчас мы все заодно, а я — один из вас.

— Животные не ночуют вместе с хозяевами, — отвечал молодой марсианин.

Винтерс уже был готов вспылить, но варвар взялся за кинжал, торчавший у него за поясом, а Кор Хал сказал ледяным голосом:

— Вы хотите практиковать Шанга в ее истинной форме — верно, капитан Винтерс? Вы заплатили за Это и вы Это получите. Все остальное неважно.

Винтерс угрюмо пожал плечами, и стал посасывать свою венерианскую сигаретку, ни о чем больше не спрашивая.

Время тянулось медленно, но вот пустыня, казавшаяся бесконечной, стала изменяться — чуть возвышающиеся над песком и лишенные растительности холмики выросли в горную цепь, за которой простиралось дно высохшего моря. При свете Фобоса морское дно выглядело постепенно углубляющимся до гигантской черной воронки-шахты; меловые и коралловые прожилки поблескивали тут и там, пробиваясь сквозь рыжий лишайник, как кости мертвеца сквозь иссохшую кожу.

Но вот Винтерс увидел город, раскинувшийся между горной грядой и высохшим морем, город будто следовал вдоль холмов за исчезнувшей водой. Винтерс увидел следы пяти портов, покинутых один за другим по мере того, как отступало море. Широкие каменные набережные странно выглядели в этой пустыне… Сохранились и полузасыпанные жилые дома — они покидались марсианами и строились заново на более низком месте, а теперь сгруппировались вдоль канала, самого глубокого, где сохранилось немного растительности.

Было что-то бесконечно печальное в этой тонкой темной линии, в этом остатке когда-то бурного голубого океана…

Геликоптер сделал круг над каналом и опустился. Кеши что-то протараторил на своем диалекте, Винтерс понял только одно слово: «Валкис». Кор Хал ответил ему и сказал Винтерсу:

— Нам отсюда недалеко. Держитесь возле меня.

Они вышли из геликоптера. Винтерс чувствовал, что Кеши следит за ним, и что это делается не только ради его собственной безопасности.

Дул сухой порывистый ветер, из-под ног поднимались облака пыли. Перед ними лежал Валкис — масса темных камней громоздилась на берегу, холодных в слабом свете обеих марсианских лун. Поднявшись на гребень, Винтерс увидел разрушенные башни дворца. Они прошли мимо черной стоячей воды по мостовой, выглаженной сандалиями бесчисленных поколений. Даже в этот поздний час Валкис не спал. Желтый свет факелов пробивал темноту ночи, была слышна странная музыка — улицы, переулки, плоские кровли домов кишели жизнью.

Гибкие худощавые мужчины, изящные женщины с искрами в глазах, молча следили за чужаками; а над всем Валкисом слышались характерные звуки городов Нижнего Канала — звон колокольчиков, которые носили женщины-марсианки, вплетая в свои серые косы и подвешивая к ушам и щиколоткам.

Колдовским был этот древний город — колдовским и зловредным, но не уставшим как другие города. Винтерс чувствовал здесь горячую и мощную пульсацию жизни. Ему стало страшно. Его городская одежда и белые туники его спутников бросались в глаза среди обнаженных грудей, коротких блестящих юбок и поясов с драгоценными камнями.

Но, казалось, никто не обращал на них внимания, и они вслед за Кар Халом вошли в бронзовую дверь в стене.

4

— Скоро? — спросил Винтерс с нетерпением, тщетно пытаясь унять дрожь в руках.

— Все готово, — ответил Кор Хал. — Холк, проводи нашего друга.

Кеши, которого оказывается звали Холком, поклонился, и Винтерс последовал за ним.

Дом был совершенно не похож на резиденцию Шанга в Кахоре. Между этими стенами из тесанного камня мужчины и женщины жили, любили и умирали насильственной смертью, а кровь и слезы, собиравшиеся веками, высыхали в трещинах между плитами.

Древние ковры, шторы и мебель стоили миллионное состояние — время их изрядно подпортило, но древняя таинственная красота все еще существовала — даже усиливалась…

Холк внезапно остановился:

— Раздевайтесь, — приказал он.

В другом конце коридора находилась бронзовая дверь с узким «тюремным» отверстием, забранным решеткой.

Винтерс заколебался — он не хотел расставаться с револьвером…

— Почему именно здесь?.. Я хочу сохранить одежду.

— Раздевайтесь здесь, — повторил Холк. — Таково правило для всех.

Винтерс повиновался.

Он голым вошел в узкую камеру. Здесь не было обитого мехами стола, только несколько звериных шкур брошено на голый пол. На противоположной стене — еще одно отверстие с решеткой.

Внезапно за ним закрылась бронзовая дверь, и Винтерс услышал, как загремел тяжелый засов. Стало абсолютно темно. На этот раз он по-настоящему испугался.

Но вот глаза привыкли к темноте, и Винтерс увидел — скорее, почувствовал — что над ним в своде потолка что-то отсвечивает. Он лег на шкуры. Свет в потолке разгорался. Это светилась призма, оправленная в камень, вырезанная из цельного кристалла огненного цвета.

Через решетку послышался голос Кор Хала:

— Землянин!

— Да, — ответил Винтерс, не вставая со шкур.

— Эта призма — одна из оставшихся драгоценностей Шанга. Ее резали мудрецы Каер Ду пол-миллиона лет назад, когда твои прародичи еще не дошли до Космоса. Наши мудрецы унесли с собой секрет и умение резки граней. В мире осталось всего три таких драгоценности…

Искры — они были скорее энергией, чем светом — потрескивали на стенах камеры. Красные, оранжевые, зеленовато-голубые. Маленькие огоньки Шанга, сжигающие сердца. Винтерсу опять сделалось страшно…

— А радиация? — спросил он. — Эти лучи в призме — той же природы, что и в Кахоре?

— Да, природа та же. Но тайна их возникновения исчезла вместе с мудростью Каер Ду. Наверно, они использовали космические лучи, а мы употребляем обыкновенный кварц — он подходит для тех целей, которые мы преследуем в Коммерческих Городах, радиация получается достаточно слабой.

— Кто это «мы«? — поинтересовался Винтерс.

— Землянин, мы — это Марс! — ухмыльнулся Кор Хал.

Разгорающийся свет от призмы, казалось, пронизывал тело Винтерса, горячил кровь, заполнял мозг — это состояние не походило на бурное наслаждение в солярии Шанга в Кахоре — Винтерс корчился и извивался в судорогах от невыносимой, но сладкой боли… Голос Кор Хала звучал бесконечно далеко:

— Мудрецы Каер Ду оказались не такими уж мудрыми. Обнаружив секреты Шанга, они ушли, а попросту, удрали Туда, спасаясь от жизненной скуки и суеты… прошли обратный путь эволюции и… все исчезли с поверхности Марса в одно поколение! Не нашли ничего лучшего!

— Они погибли? — спросил Винтерс. Становилось трудно отвечать, трудно думать.

— Исчезли.

— Какая разница? — прохрипел Винтерс. — Пока они жили, они были счастливы.

— Ты еще жив, землянин! Ты — счастлив?

— Да!

Винтерс едва выговорил это «да». Он извивался на меховой подстилке, испытывая колдовской огонь Шанга, все его печали и неприятности исчезли в каком-то бесконечном блаженстве.

Кор Хал опять рассмеялся. Винтерс уже шел по пути Шанга. Его рассудок помутился, были периоды полной тьмы. Когда Винтерс приходил в себя, то испытывал ощущение необычности происходящего. У него даже сохранилось воспоминание об одной части этого поразительного пути. В какой-то момент прояснения Винтерсу показалось, что призма Шанга отошла в сторону и приоткрыла кварцевый экран. С экрана на него смотрело гордое аристократическое лицо марсианки с зелеными, как огонь Шанга, глазами и спелыми искушающими губами. Винтерс услышал ее низкий голос — она назвала его по имени. Винтерс не мог подняться, но ему удалось показать глазами, что эта гордая марсианка уже стала частью его возбужденного состояния, уже вошла в него, и он готов ее слушать.

— Ты силен, Бэрк Винтерс, — сказала марсианка. — Ты силен — это хорошо. Значит, ты будешь жить до конца пути. Ты выдержишь весь путь.

Винтерс не мог ответить.

Марсианка улыбнулась:

— Молчи. Я — в тебе. Я все знаю. Ты бросил вызов Шанга, швырнул нам перчатку. Ты храбр, а я люблю храбрых мужчин. Ты безумен, а я уважаю безумцев, потому что игра с ними возбуждает. Я с нетерпением жду, землянин, когда ты подойдешь к концу пути…

И на Винтерса опять упали ночь и безмолвие.

5

Капитан Винтерс очнулся. Впрочем, капитана Винтерса уже не было, как не было и человека по имени Бэрк Винтерс. Вместо него на голых и холодных камнях лежало существо со звериной рычащей кличкой Брр. Существо было настороже, оно понимало, что находится в закрытом помещении, и это ему не нравилось. Оно зарычало. Волосы на затылке ощетинились. Существо не помнило, как оно угодило в этот холодный колодец. С ним что-то произошло, что-то связанное с огнем — Брр что-то искал, что-то очень хотел найти, он так сильно нуждался в Этом, что шел через все препятствия, не боясь даже смерти…

Брр поднялся и стал изучать свою тюрьму. Он тут же обнаружил вход в туннель и нерешительно присел на корточки. Воздух в туннеле был насыщен незнакомыми запахами, инстинкт подсказывал: пахнет ловушкой. Брр тут же решил вооружиться, но в колодце не было ничего похожего на камень или дубину.

Но вот он решился войти в туннель.

Брр шел недолго, касаясь головой свода, медленно, со звериной опаской выбираясь из этой пещеры. Он различал впереди слабый свет и улавливал запахи дыма, смолы, человека…

Позади него с грохотом упала решетка…

Дороги назад не было, но Брр и не хотел возвращаться. Его враги были перед ним, он знал, что не сможет напасть неожиданно, но все же, зарычав и выпятив широкую грудь, Брр выскочил из пещеры.

Его ослепил огонь факелов. Брр стоял на плоском каменном блоке в центре амфитеатра, где обычно выставлялись рабы Валкиса, но он этого не знал. Марсианская толпа разглядывала его со всех сторон и хохотала над землянином, вкусившим запретного плода, к которому не прикасались даже бездушные существа Нижних Каналов.

Существо по прозвищу Брр было еще человеком, но уже изменилось физически — начали выдаваться челюсти и надбровные дуги, густая шерсть покрывала все тело, на затылке ощетинилась грива. Глаза светились первобытным умом и звериной хитростью — существо, умеющее подавать сигналы, разжигать огонь, делать примитивные орудия — обезьяночеловек, питекантроп, не более того…

Сгорбившись на арене, он разглядывал исподлобья толпу. Он впервые видел людей, но уже ненавидел их. Эти существа принадлежали к другому виду, даже их запах был чужд, враждебен ему. Брр чувствовал, что и они ненавидели его, сам воздух был заражен их враждебностью.

Его взгляд остановился на человеке, который вышел к нему на каменную арену. Это был Кор Хал, но Брр не помнил его имени, но знал, что откуда-то знает его. Кор Хал сменил белую тунику Коммерческих Городов на юбку и пояс Нижних Каналов, а в уши продел золотые кольца Барракеша, и стал тем, кем был в действительности — авантюристом, рожденным и воспитанным расой авантюристов, которая была цивилизована так давно, что могла позволить себе сделаться поголовно авантюристами.

Брр сознавал только одно: это существо было его личным врагом.

— Перед вами капитан Бэрк Винтерс! — громко сказал Кор Хал, представляя благородному собранию авантюристов новоявленного обезьяно-человека. — Бэрк Винтерс, бывший человек из племени землян, хозяев космических путей, строителей Коммерческих Городов, торгашей, мастеров наживы и грабежа…

Кор Хал не кричал, но его голос был слышен во всем амфитеатре. Брр пристально наблюдал за ним, готовый при малейшей опасности схватить и загрызть. Его глаза, отражая свет факелов, казались двумя красными тлеющими искорками. Он не понимал слов, но чувствовал угрозы и оскорбления.

— Смотрите на него, люди Валкиса! — вскричал Кор Хал. — Это наш новый наместник! Земляне управляют нашими марсианскими городами-государствами. У нас отняли все — нашу гордость, наши богатства, нашу планету… Что осталось нам, детям умирающего мира?

Толпа взвыла, на арену полетели факелы и камни, засверкали лезвия ножей…

Брр бросился на Кор Хала, пытаясь вцепиться в горло, но тот отступил на шаг и в полуобороте изящным приемом марсианской кан-бо опрокинул Брр на спину и выхватил бич.

— Ты будешь ползать на брюхе и лизать камни, землянин! — крикнул Кор Хал. — Эти камни лежали тут еще до того, как земные обезьяны научились ходить на своих двух ногах!

В толпе заорали:

— Пусть ползет!

— Гони!

— Ату его!

— Гнать, как гнали наши предки диких зверей!

И они погнали Брр бичами и рогатинами по улицам Валкиса, освещаемых факелами и марсианскими лунами.

Брр полз, осыпаемый ударами и насмешками, обезумев от боли и ярости, и не мог добраться до своих мучителей. Он бросался на них, но его встречали ударами бичей, пинками ног, уколами ножей. Он хотел убивать, но лишь корчился от боли и полз в пыли, потом шел по вонючим улицам Валкиса, потом побежал…

6

Они разрешили ему бежать, но убежать не дали. Они погнали его по длинным кружным улицам Валкиса, преграждая путь к Каналу и высохшему морю, которое обещало свободу. Они гнали перед собой это дрожащее задыхающееся животное, которое было совсем недавно Бэрком Винтерсом, капитаном знаменитого «Старлайта».

Его заставляли подняться на холм. Брр не упирался, но теперь уже шел медленно — выше, выше, еще выше, мимо больших доков со столбами для причалов с остовами заброшенных морских судов — четыре уровня выше Канала, четыре порта, четыре эпохи, записанные в камне.

Там, наверху, уже не было никаких следов жизни. Марсианские ветры сорвали кровли с пустых домов, округлили углы, исковеркали оконные проемы — строения обветрились так, что уже не походили на дело рук человеческих.

Люди Валкиса молча преследовали это земное животное, их ненависть не уменьшалась, но и они устали.

Теперь они шли по ископаемому праху своей некогда могущественной цивилизации. Для них Земля была вожделенной голубой звездой в небесах — молодой и богатой; а здесь марсиане ходили по мертвым мраморным набережным, где древние короли Валкиса бросали якоря своих галер, но и мрамор уже рассыпался, превращаясь в прах.

Мертвый королевский дворец, казалось, наблюдал сверху за бичеванием этого чужака. Этот дворец видел и тот, другой мир, где грациозные марсианские женщины, звеня колокольчиками, погружались обнаженными в зеленые волны настоящих марсианских морей.

Брр поднимался на холм, как некогда поднимались сюда обезьяны Марса. Он миновал коралловый риф и пошел по скалистому склону с тремя впадинами, пробитыми морем, оказался на плато с якорной стоянкой в бухте, пересек мраморную набережную…

Его по-прежнему преследовали. Бока Брр впали, за ним тянулись кровавые следы. Но вот он добрался до вершины холма, перед ним возвышался дворец Королей Валкиса. Он задыхался от пыли, язык распух от жажды. Стены дворца нависали над головой, дворец был полон опасностей, но Брр уже учуял запах воды.

Он косолапо побежал вдоль обрыва, перелез через решетку и почувствовал под ногами мягкий свежий газон… Брр побежал по траве между кустами, деревьями и мраморными статуями к врытой в землю бирюзовой чаше величиной в бассейн. Его преследователи куда-то исчезли… Он остановился как загнанный зверь, принюхиваясь и прислушиваясь…

Его загнали?..

Или оставили в покое?..

Ничто, вроде бы, не предвещало опасности — и это было опаснее всего…

Ничто не шевелилось. Крыло дворца поднималось над бассейном черной стеной. Казалось дворец был необитаем…

Брр упал на бирюзовую плиту, окунул голову в ледяную воду бассейна и жадно стал пить. Сейчас он был совсем беззащитным.

7

Внезапно из дворца раздался звериный вой, будто марсианский волк выл на Фобос.

Брр зарычал и встал на четвереньки…

В ответ на волчий вой раздался оглушительный крик рептилии Никсолимпик.

У Брр было единственное желание — уйти, убежать отсюда. Он наконец почувствовал запахи, принесенные ночным ветерком — их было много, но выделялся один, отвратительный мускусный запах вспотевшего зверя, и Брр опять ощетинился. Он не знал этого зверя, но чувствовал, что почти узнает его, но не хотел узнавать.

Брр решился уйти, как вдруг увидел ее…

Женщина, бесшумно проходившая мимо бассейна с букетом цветов под цвет маленьких лун, с испугом разглядывала его и уже готова была убежать; а Брр внезапно осенило то чисто человеческое чувство потери, которое он так мучительно испытывал в шкуре капитана Винтерса. Из тьмы подсознания выплыло имя:

— Лнн…

Женщина вздрогнула. Брр испугался, что она убежит и сказал снова:

— Лнн…

Она медленно, шаг за шагом, стала приближаться к нему. В ее взгляде Брр увидел вопрос, и он ответил:

— Брр.

Женщина закричала:

— Бэрк!!!

Они побежали друг к другу, смеясь и плача, — но сверкнул дротик и вонзился в газон между ними…

Леланд предостерегающе крикнула и побежала к роще, а Бэрк с ворчанием обернулся — его уже окружали стражники-кеши в сверкающей броне, с дротиками и ловчими сетями. Сопротивление было коротким: уколы дротиков, наброшенная сеть, и Бэрк в беспомощной злобе катается по траве.

Когда его уносили в Королевский Дворец, он услышал жалобный стон Леланд и глумливый смех женщины со знакомым низким голосом. Он не мог вспомнить, где и когда слышал этот смех, но пришел в такую ярость, что стражникам пришлось успокоить его ударом рукоятки дротика по голове.

8

С мыслью о Леланд он пришел в себя, закованный в наручники с тяжелыми цепями и металлическим поясом, — он, капитан Бэрк Винтерс очнулся в комнате, напоминавшей палату Шанга в Кахоре, но без призмы в потолке.

Он не имел представления о том, где находится и как попал сюда, но, как в смутном сне, вспоминал свои страдания и бегство; в этом сне он даже видел Леланд и даже говорил с ней.

Загремел засов, открылась тяжелая дверь, и четверо стражников вывели Бэрка в коридор. Только сейчас он понял, что скован. Его вели по коридорам дворца по стершемуся мозаичному полу. На стенках и на сводчатых потолках кое-где сохранились фрески, свидетели ушедшей марсианской славы, изображавшие морские бури, вздыбленные на волнах суда, воинов в драгоценных кольчугах… Гордая варварская архитектура, великое искусство. «А ведь в ту эпоху цивилизация уже гибла, — подумал Винтерс, — и короли Валкиса были капитанами авантюристов в мире, готовом погрузиться в ночь».

Его подвели к дверям из чеканного золота, стражники распахнули их, и Винтерс увидел тронный зал. Из высоких амбразур заходящее солнце бросало косые лучи на колонны и мозаичный пол. Отраженный свет играл на древних знаменах, на щитах и оружии покойных королей, в глубине зала холодный золотой луч освещал трон.

На троне, вытесанном из цельного куска черного базальта, восседала старуха в черном плаще, с седыми косами, заплетенными в корону — золотая корона королей Валкиса, по преданиям, была украдена землянами. Старуха посмотрела на ненавистного землянина подслеповатыми глазами и вдруг заговорила быстро и длинно на древнемарсианском диалекте. Винтерс не понял ни единого слова, но по интонациям старухи стало ясно, что она совершенно безумна.

Когда Бэрк, гремя цепями, приблизился к трону, старуха вскочила и театрально вытянула руку — морщинистая Касандра, изрыгающая проклятья на голову врага.

Стражники заставили его упасть лицом вниз перед базальтовым троном. Старуха продолжала свои безумные речи, а на голову Бэрка наступила маленькая нога в сандалии и раздался знакомый издевательский голос:

— Добро пожаловать, капитан Винтерс! Трон Валкиса рад приветствовать вас!

9

Стражники подняли его с колен. Старуха уже упала на свой трон и что-то напевала, устремив глаза к потолку. Все тот же знакомый голос сказал из-за спины старухи:

— Не удивляйтесь, капитан. Сейчас моя мать повторяет ритуал коронации. Она собирается требовать дань с Внешних островов и берегового народа. Она не ощущает времени, витает в облаках. Ей нравится играть роль Королевы.

— Кто же настоящая Королева? — спросил Бэрк.

— Она — в тени трона. Валкисом правлю я, Таид!

— Но вы иногда выходите на свет Божий… — предположил Бэрк.

— Вы догадливы, капитан…

Таид появилась из-за трона в длинной юбке с разрезами по бокам до самой талии — при малейшем движении оголялись ее ноги и бедра; высокие маленькие груди были обнажены, кошачье тело — грациозно и обольстительно. В ней чувствовалась пренебрежительная сила — ленивая и смертоносная одновременно. Она подмигнула Бэрку:

— Итак, ваши поиски собственного «Я» увенчались успехом. Вы удовлетворены?

Винтерс оглядел свои цепи — он стоял перед Таид полностью обнаженным, цепи можно было не принимать во внимание…

— Я себя никогда не терял, — ответил он. — Значит, вы правите не только Валкисом, но и Шанга… Кор Хал — подставное лицо?

— Он — исполнитель. Вы правы — собственного «Я» вы никогда не теряли. Вы пришли к нам совсем не за этим.

— За чем же?

— Вы явились сюда, капитан Винтерс, в поисках своего второго «Я»!

Бэрк промолчал.

— Чтобы найти свою Леланд, — объяснила Таид.

Бэрк, пожалуй, не удивился. Он догадывался, что они знают все… Но он ответил:

— Леланд погибла.

— Разве вы с мертвой Леланд говорили ночью в саду? — засмеялась Таид. — Мы не так глупы, как вы думаете. Каждый умник, приходящий в зал Шанга, у нас заранее под контролем. Он еще не собрался в Шанга, а мы о нем знаем все. Но к вам, капитан, особое внимание! Вы что-то задумали… Зачем вы пришли?.. Вы слишком сильны, чтобы нуждаться в Шанга… Да, вы знали, что Леланд обращалась к нам, и не хотели этого. Кор Хал доносил, что ваша невеста была не в себе после общения с вами, но зашла слишком далеко и уже не могла остановиться. Она хотела полную власть, предельную Шанга и согласилась на мнимую смерть. Мы пошли на это, мы не могли позволить, чтобы кто-то мешал нашим клиентам. Ну и Леланд боялась выходить за вас замуж, боялась испортить вашу жизнь. Вас не трогает это, капитан Винтерс?

Бэрку захотелось задушить это дьявольское создание, он уже сделал шаг к трону, но копья стражников остановили его.

— Зачем вам все это? — спросил Бэрк. — Из ненависти к землянам? Или королевская казна опустела?

— А ты как думаешь, землянин?

— И то, и другое.

— Верно. Но есть и третья причина, самая главная. Да, я построила залы Шанга, но земляне добровольно унижают себя. Все для Шанга созданы на деньги Земли. Вы видели только часть дворца…

Таид сделала стражникам знак, те подвели его к окну, и Винтерс увидел сад и амфитеатр с другой стороны.

Сад дикий и неухоженный под высокой стеной, защищавшей зрителей от разъяренных хищников. В сумеречном саду бродили какие-то фигуры, но Бэрк не смог разглядеть их. Амфитеатр, арена с неглубоким озером, где тоже шевелились создания, похожие на рептилий — Бэрк вспомнил вчерашний ночной вопль, от которого кровь застывала в жилах… На нижних ступенях амфитеатра уже располагались марсиане. Зрители прибывали, занимая лучшие места…

— Какая же третья причина — важнее денег и ненависти? — спросил он.

Ответ был неожиданным и коротким:

— Марс, — ответила Таид.

— Не понимаю…

— Марс. На карту поставлена судьба Марса.

— Объясните! Какая связь между Шанга и судьбой Марса?

— Вы не поймете, — с ненавистью отвечала Таид. — Марс — это мир, который не смог спокойно умереть, и до сих пор даже не захоронен — крысы и грифы растаскивают его кости. Его надо захоронить. Вы бросили вызов Шангу, а я бросила вызов Марсу. Поглядим, кто сильнее!

Таид сделала знак старшему стражнику, и тот удалился.

— Вы хотели найти свою подругу, капитан Винтерс, — продолжала она. — Пройти огонь Шанга ради чего?.. Ради любви? — с презрительной расстановкой сказала она. — Вы готовы рискнуть собственным драгоценным «Я» — ради чего? Ради какой-то Леланд? Вы все еще хотите, чтобы она вернулась?

— Да.

— Прекрасно. Вот она — ваша Леланд!

Винтерс обернулся.

10

Леланд стояла перед троном со старухой — сумасшедшая старуха в черном плаще и дикая обнаженная женщина с веревкой на шее… Даже стражники улыбались при виде этого зрелища… «Она не изменилась, — лихорадочно думал Бэрк. — Нет: она стала лучше!»

Он понял, куда и за чем стремилась Леланд — понял потому, что сам побывал в шкуре животного Шанга.

Теперь ее нужно спасти…

— Спасатель нужен сейчас вам, а не ей, капитан Винтерс, — многозначительно сказала Таид, будто читала мысли.

Леланд направилась к Бэрку. Старуха на троне закудахтала. Стражники напряглись, но Таид подала знак, и стражники отпустили веревку.

Леланд зарыдала и упала к ногам Бэрка. Бэрк поднял ее и прижал к себе как малого ребенка. Он нашел ее. Теперь они навсегда были вместе…

Навсегда ли?

— Пора… Отведите их в сад Шанга! — приказала теневая королева Валкиса.

11

Они стояли, обнявшись на арене амфитеатра. На ступенях выше защитной стены волновались посетители этого странного зоопарка, где водились первобытные звери, бывшие когда-то разумными существами.

Ударил гонг, начинавший представление и вызывавший на арену…

Кого?..

Что еще придумала для них Таид?..

И сразу же с ударом гонга, как по рефлексу, в саду появились первобытные антропоиды всевозможных мастей и направились к арене амфитеатра. Эти твари шли осторожно, источая зловоние, с опаской обходя бирюзовые плиты бассейна. Над ними закружились встревоженные птерозавры, в бассейне шевелилась какая-то нечисть.

Леланд в ужасе схватила Бэрка за руку и потащила с арены. Он догадывался, а она знала, что сейчас должно произойти.

Толпа марсиан на ступенях заорала и засвистела, приветствуя участников состязания, как на каком-нибудь спортивном зрелище, но ор и свист вскоре сменился звериными воплями и рычанием — звериными и человеческими одновременно.

— Шанга! Шанга! Шанга! — приветствовали участников марсиане.

— Шанга! — в ужасе повторила Леланд.

Их преследовали… Леланд тащила Бэрка в какие-то только ей известные закутки этих дворцовых дебрей, чтобы спасти от… Бэрк наконец-то понял, что подготовила напоследок марсианская королева: теперь их преследовали не марсиане, а дегенерировавшие в обезьян ЗЕМЛЯНЕ — их соотечественники, покорные рабы Шанга!

Бэрк зарычал, призывая Леланд остановиться, но она ускорила бег, беспрерывно повторяя:

— Шанга! Шанга!

За ними гнался мохнатый дриопитек на ранней стадии эволюции, следом неслась стая или свора близких и дальних сородичей из всех остальных стадий; удрать от них не было никакой возможности, спрятаться — негде, и Бэрк силой остановил Леланд, чтобы не дразнить этих зверей.

Их немедленно настигли, схватили и поволокли на арену. Бэрка чуть не стошнило. Вроде бы, в этой своре он мог отличить неандертальца от питекантропа, он кое-что слышал про хомоэректуса и австралопитека, и хотя эти представители рода человеческого были совсем уже в скотском состоянии, но не к этим Бэрк испытывал отвращение.

Другие… Бесформенные скоты, не-люди, не-гоминиды, бегающие на четвереньках, мохнатые, грязные, с неоформленными приплюснутыми крокодильими черепами с костяными черепами на макушке, клыкастые, хвостастые, с красными неподвижными глазками… Все темные силы земной человеческой эволюции — наоборот были представлены в этом марсианском зоопарке для воспитания вырождающихся марсиан.

Бэрка тошнило при мысли, что и он в конце концов происходит от этих кошмарных тел. Какое уважение могли питать марсиане к подобной расе?

Раздался новый удар гонга, и орава скошенных лбов поволокла Бэрка и Леланд к бассейну с мускусным запахом земноводных рептилий — вода была взбаламучена этими существами, они с нетерпением ожидали добычи…

Вот в чем дело, подумал Бэрк:

Дойти до общего предка и дальше, дальше, дальше, к предку млекопитающих, до чешуи, до жабер, до яйца, снесенного в горячую вулканическую грязь, до самого последнего червяка, до самой последней пиявки, до самой последней (или первой) ступеньки — дрожащей и слизеобразной…

Крик:

— Шанга! Шанга!

Нечто холодное дрожащее и слизеобразное скользнуло по ногам Бэрка, и его стошнило на спину какого-то гоминида… Его уже не держали… Вся эволюционная свора антропоидов стояла на арене у бассейна, подняв глаза к небу. Там, над толпой, зависли призмы Шанга, начиная медленно пламенеть.

Бэрк сразу понял опасность, схватил Леланд, чтобы вывести ее из толпы, но было поздно — первый смертоносный и нежный луч коснулся его кожи…

Он опять почувствовал трепет зверя. Он подумал об Озере — приятно ли постоянно жить в такой влажности? Он подсознательно вспомнил себя в эмбриональном состоянии — получалось, приятно!

А из Озера на берег уже выползали и спешили в лучи Шанга обаятельные земноводные рептилии…

«Стану ли я таким крокодилом? — размышлял Бэрк. — Интересно, в кого превратится Леланд? В амебу?..»

12

Двойное солнце Шанга обжигало Бэрка.

Он видел королевскую ложу, откуда древние короли Валкиса наблюдали за боями гладиаторов. Сейчас там находилась Таид, рядом с ней сидели Кор Хал и сумасшедшая старуха в своем неизменном черном плаще.

Огни Шанга сияли и жгли. На арене наступила тишина, нарушаемая звериным сладострастным рычанием; энергия Шанга превращалась в нимб-полусферу и обволакивала арену; Леланд вытянула руки к двойному солнцу и сама казалась тонким пучком золотистой энергии; а Бэрк опять почувствовал, что впадает в детство и счастлив уже тем, что просто живет, существует, безразличный ко всему, кроме Леланд.

Он все дальше и дальше уходил в Шанга — казалось, возврата не было, но его спасла Любовь к Леланд и насмешливый рев марсиан. Он сделал последнее усилие, отвел глаза от проклятого солнца Шанга и взглянул в лица Таид, Кор Хала, сумасшедшей черной старухи — все они сейчас были на одно Лицо: Лицо Толпы, беснующейся на трибунах амфитеатра, и походили на зверье, сладострастно извивающееся на арене, ничем не отличались от этих скотов.

Леланд стояла на четвереньках у его ног, как преданная собака… Бэрк вдруг с ликованием понял, что лучи его не берут! Шанге не взять его! Наверно, небольшая доза энергии в кабинете Кор Хала сработала наподобие вакцины, и организм Бэрка, переболев, получил иммунитет против Шанга…

Бэрк схватил Леланд и потащил ее прочь из этой адской полусферы. Леланд рычала, пинала его ногами, царапала ему лицо; тогда Бэрк ударил ее, и она бессильно повисла у него на плече. Он пинал, переступал через извивающееся зверье, спотыкался, падал, вставал, снова падал, чувствуя на себе презрительный наблюдающий взгляд королевы Марса.

Жжение лучей ослабло и совсем исчезло. Бэрк был жив, здоров и силен, он выбрался из круга. Он уносил Леланд в рощу и уже не боялся лучей Шанга, хотя и не хотел оглядываться на притягивающий наркотический свет.

Но все же он оглянулся и горделиво посмотрел на королевскую ложу прямо в глаза Таид. Он встретил ее уверенный взгляд и прочитал в нем:

«Браво, капитан! Но вы все равно вернетесь к Шанга, капитан! Завтра же и вернетесь — я не прощаюсь с вами, капитан! До встречи!»

Ее взгляд говорил это с полнейшей уверенностью. Возвращение Бэрка было столь же непреложным, как то, что поутру на Марсе взойдет солнце.

И Бэрк, унося Леланд отсюда, подумал о том, что дело сейчас не в спасении Леланд… Таид бросила вызов всем: и Земле, и Марсу, и всей Вселенной… и самому Бэрку.

Пожалуй, ему следовало вернуться…

13

Когда Бэрк проснулся, уже наступила ночь, но Деймос еще не взошел — значит, ночь наступила недавно. Леланд терпеливо сидела рядом. Пока он спал, Леланд принесла воды и нарвала съедобных марсианских плодов, вроде яблок. Он грыз марсианские яблоки и пытался разговаривать с ней, но эволюционная пропасть между ними была еще слишком велика — как между первыми кроманьонцами, владеющими не речью, а сигналами, и утонченными эллинами, хотя и те, и те относились к одному роду хомо сапиенс.

Эта первая кроманьонка была покорна, задумчива и благодарна своему спасителю, она понимала, что Бэрк вырвал ее из смертельного круга и готова была на все для своего спасителя.

«Бежать с ней сейчас? Бесполезно», — подумал Бэрк.

Он встал и жестом приказал ей сидеть.

Леланд не пошла за ним.

Взошел наконец-то Деймос и затеял на небе с Фобосом орбитальные игры. В этом диком райском лесу спали дикие звери Шанга. Наверно, спали. Бэрк отбросил огрызок яблока и отправился к центру леса, к арене, в поисках выхода.

«Нет, отсюда не убежать… — подумал Бэрк. — Да и надо ли убегать?»

Ему не хотелось убегать. Он уже чувствовал, что принял внутреннее решение, но еще не сформулировал его для себя. Планы Бэрка сейчас, пожалуй, и невозможно было сформулировать, потому что развитие событий не зависели от Бэрка — вернее, зависели не только от него… Бэрк уже знал, что, вполне вероятно, погибнет еще до восхода солнца, но ему нечего было терять. Он был сильным землянином, человеком, и разум пересиливал в нем страх.

Вот и стены амфитеатра, высокие и гладкие, — даже обезьяны не смогли бы взобраться наверх. Все туннели заблокированы, кроме того, по которому Бэрк пришел сюда. Бэрк вошел в «свой» туннель и добрел до решетки, где спали два стражника с факелами.

Бэрк вернулся на арену.

Провал еще до попытки… Слишком высоко…

Его внимание привлекли металлические столбы с призмами Шанга. Они примыкали вплотную к стене и возвышались над ней… Слишком высоко, чтобы взобраться. Но для человека с воображением и, главное, с веревкой…

Бэрк опять отправился в лес, нашел подходящие лианы и сплел и связал их в крепкий канат, к канату привязал разлапистую корягу.

Метать лассо он не умел и прошел, наверное, целый час, пока после десятков неудач, коряга не зацепилась за стену и металлический столб.

Подъем показался Бэрку очень легким, хотя при свете двух лун он чувствовал себя совсем беззащитным. Деревянная «кошка» выдержала его вес. Бэрк сбросил лиановый канат вниз и запрыгал вниз по ступеням амфитеатра.

Вскоре перед ним опять стоял Королевский Дворец, огромный, темный, придавленный грузом тысячелетий. Свет из дворца пробивался в двух местах — внизу, в комнате для стражи, и наверху — свет одинокого факела.

Там, наверху, и была Таид, — одна и без стражи — врагов здесь не было; никто из хищников Шанга не мог взобраться сюда; ни один марсианский варвар не посмел бы сделать это — такое могло прийти только в голову человека. Где-то там, в глубине Дворца обитали Кор Хал и сумасшедшая псевдо-королева Валкиса, но они не представляли для Бэрка опасности — он уже шел по залам дворца, глаза привыкали к темноте, он крался между разбитыми трофеями, штандартами, статуями и гобеленами к одинокому факелу на третьем этаже.

Одинокий сторожевой пост остался внизу. Здесь, как он и предполагал, стражи не было, хотя с точки зрения королевской безопасности, стражник был бы не бесполезной деталью на этом месте.

Но у Таид здесь не было врагов.

Кроме одного.

14

Бэрк бесшумно открыл дверь.

Таид спала в огромной постели королей Валкиса при свете одинокого факела. В этой постели Таид казалась совсем ребенком — очень красивым, очень злым и очень опасным ребенком.

Бэрк, не долго думая, безжалостно оглушил ее ударом кулака; она и проснуться не успела. Он связал ее поясами, заткнул ей рот носовым платком, взвалил Таид на плечо и унес из дворца.

На удивление, все пока шло по плану — на удивление, легко… То, что казалось ему невозможным, легко исполнялось…

«В сущности, — подумал Бэрк, — люди редко защищаются от невозможного».

Яркий Фобос ушел путешествовать над той стороной Марса, стало совсем темно. Ему это было на руку. Бэрк вернулся в амфитеатр, поднялся с Таид на плече до края стены. Теперь ему предстоял жуткий прыжок с высоты на мягкий лесной газон. Но Бэрк уже верил в свою везучую судьбу… Он взял Таид на руки и полетел вниз, пытаясь приземлиться на спину…

Все обошлось, если не считать расцарапанной спины и чувствительных ушибов.

Таид еще не пришла в себя. Бэрк отнес ее в лес и спрятал в траве и лианах невдалеке от спящей Леланд; потом хотел было принести воды для Таид, как вдруг почувствовал, что наследница королей Валкиса лишь симулирует обморок…

— Вы не во дворце, Таид, — сказал Бэрк. — Вы правильно поняли. Я перетащил вас в райский сад Шанга.

Таид не подавала признаков жизни.

— Нам надо сторговаться.

Глаза Таид вспыхнули в темноте.

— Кричать не надо, а то прибегут не стражники, а зверье, — предупредил Бэрк и вытащил кляп изо рта королевы. Отдышавшись, Таид прошептала:

— Мы не сторгуемся.

— Почему же? Ваша жизнь, Таид, дорого стоит. Одна ваша жизнь против моей жизни и жизни Леланд, и жизней всех тех, кого еще можно спасти в этом райском уголке. Велите разбить призмы, уничтожьте Дворец и все подпольные кабинеты Шанга, потом уничтожьте сад, Леланд и меня, напоследок. Я не буду сопротивляться. Сделайте это — и живите себе до глубокой старости, как ваша тронутая мать.

— Не дождетесь!

Страха в ней не было. Разума — тоже. Только гордость и ненависть.

Бэрк сжал ее шею двумя пальцами…

— Тонкая шейка, — сказал он. — Нежная. Одно небольшое усилие…

Он слегка сжал пальцы.

— Душите! — Таид даже усмехнулась. — Шанга все равно будет продолжаться и без меня.

— Как?

— Так сразу вам и скажи! — она уже смеялась над ним. — Впрочем, почему бы не сказать?.. Скажу, только отпустите и дайте сказать, — она села в траве, растирая горло. — Кор Хал возьмет все на себя, конечно. А вы, дорогой мой капитан Винтерс, не сможете убежать. Вы присоединитесь к этому стаду скотов. Ни один землянин не выйдет из Шанга!

— Знаю, — ответил Бэрк. — Я разрушу, уничтожу Шанга, чтобы она не уничтожила меня.

Таид посмотрела на него, голого, безоружного, сидящего на корточках перед ней и опять засмеялась.

— Я беспокоюсь не о себе, Таид, — продолжал Бэрк. — Без сомнения, я буду абсолютно счастлив, бегая на четвереньках и кушая яблоки в вашем раю. Нет, Таид, дело не во мне и даже не в Леланд…

— Продолжайте! Давайте свою «мораль»! — насмешливо подбодрила она.

— У Земли тоже есть гордость, — серьезно отвечал Бэрк. — Земная гордость не уступает марсианской, и даже иногда превращается в гордыню. Мы, земляне, тоже бываем безжалостными и отвратительными. Но, в основном, Земля — добрая планета и населена существами, вышедшими в Космос не для зла и войны. Земляне сделали больше, чем другие миры, для эволюции Солнечной системы вперед, а не назад. Вперед, Таид! Я — землянин; я не могу допустить, чтобы мой мир обесчестили — тем более, обесчестили у меня на глазах. Я убежден, что Земля и Марс смогли бы многому научиться друг у друга, если бы авантюристы и фанатики с обеих сторон прекратили распространять вражду. Придушить бы их всех!

— Так вот всех и придушить? — насмехалась Таид. — Взять и придушить?..

— Вы не разумное существо, Таид. Вы так же безумны, как и ваша мать. Вы безумней любого животного… Нет, вы даже не животное! Вы самый отвратительный зоологический объект, который я когда-либо видел! Я бы с величайшим наслаждением придушил!

— Действуйте!

— Не могу — к сожалению! Придется ждать до утра…

Проснулась Леланд и вскрикнула, увидев Таид, но Бэрк сделал ей знак молчать. Леланд села рядом с ним, не отводя преданного взгляда. Утро близилось… Бэрк опустил голову на колени, пытаясь хоть ненадолго вздремнуть. Таид закрыла глаза и, казалось, спала.

При свете солнца сад ожил. На ступенях амфитеатра начали собираться марсиане, приходившие сюда задолго до начала представления, как в клуб.

Леланд поглядывала в сторону двойных призм. Бэрк видел, как ее охватывает нетерпение. Он разбудил Таид и увидел в ее глазах ответ на еще не заданный вопрос — она не изменилась, она была все той же спесивой и беспощадной наследницей королей Валкиса.

— Я не буду вас убивать, — успокоил ее Бэрк.

Она и не беспокоилась…

Внезапно Бэрк повалил Леланд на траву и связал ее лианами, чтобы она не смогла выбежать на арену под огни Шанга во время представления.

И время настало. Зрители собрались. В королевскую ложу вошел Кор Хал, ведя под руку старую сумасшедшую королеву.

Ударил гонг, и утреннее представление началось.

15

Бэрк опять увидел пляску Шанга.

Мохнатое антропоидное зверье с остановившимися глазами наркоманов, опять спешило к освещенному кругу со всех концов райского сада, а трибуны орали, подзывая артистов:

— Шанга! Шанга! Шанга!

Ленанд извивалась в судорогах и каталась по траве. Бэрк понимал, как она страдает, но сейчас ей мог помочь только огонь Шанга.

Бэрк наблюдал за Кор Халом. Тот в смятении ходил в королевской ложе и разглядывал райский сад… Бэрк знал, что или кого ищет марсианин.

Призмы разгорались. Зловредные лучи Шанга опять пронизывали воздух.

— Шанга! Шанга!

Бэрку хотелось пойти туда, его неудержимо тянуло на арену, ему необходимо было опять испытать этот жар и безумие — даже ему было трудно удержаться. Он упал рядом с Леланд, терпевшей немыслимые страдания, и обнял ее.

— Капитан Винтерс!

Кор Хал звал его с верхотуры амфитеатра…

Бэрк овладел собой и вышел из рощи, помахав Кор Халу рукой, как старому знакомому:

— Я здесь, доктор!

Марсиане отвлеклись от зрелища на арене и разглядывали это странное существо, не принимавшее участие в оргии животных Шанга. Кор Хал засмеялся и с удовлетворением помахал Бэрку рукой.

— Идите к нам, Винтерс! — крикнул он.

— Мне и здесь хорошо! — отвечал Бэрк.

Кор Хал перестал улыбаться и задумчиво разглядывал Бэрка — поведение этого пациента-животного не соответствовало теории Шанга.

— Идите к нам! — опять крикнул Кор Хал. — Не надо бороться с собственным «Я», Винтерс! Это бесполезно — все равно вы не сможете противостоять огню Шанга!

— А где ваша главная жрица Таид? — спросил Бэрк. — Ей что, надоел этот спорт?

— Наверно, скоро придет, — пожал плечами Кор Хал. — Она приходит и уходит, когда вздумается. Вы соскучились по леди Таид?.. Идите к нам, она скоро придет!

— Я подожду ее здесь!

Марсиане заорали:

— Эй, обезьяна! Иди сюда!

— Эта обезьяна изображает из себя человека!

— Иди к своим собратьям, огонь Шанга ждет не дождется тебя!

Насмешки марсиан не трогали Бэрка. Он стоял на солнцепеке — но не под лучами Шанга; и виду не подавал, что испытывает мучения.

— Что ж, тогда завтра, — согласился Кор Хал. — А может, и послезавтра… Но ты все равно вернешься и войдешь в этот круг, землянин!

Бэрк знал, что Кор Хал прав. Если он останется в этом райском саду, то рано или поздно присоединится к своим собратьям…

Но сегодняшнее представление заканчивалось, и призмы затухали. Зверье разбрелось по саду, марсиане начали расходиться, и Бэрк понял, что время настало:

— Подождите! — заорал он.

Все с интересом оглянулись на Бэрка. Его обезумевший вид предвещал новое зрелище.

— Вы не досмотрели спектакль! — кричал Бэрк. — Сейчас состоится продолжение спектакля!

Бэрк приблизился к арене.

— Эй, Кор Хал!.. Помните, вы говорили мне о мудрецах Каер Ду, создавших Шанга? О том, что они погибли всего за одно поколение?.. Мы, земляне, — молодая раса. Мы еще близки к истоку, и за это вы называете нас «обезьянами». Пусть так. Но в нашей молодости наша сила. Да, мы медленно опускаемся по дороге Шанга. Но вы, марсиане, стары. Вы прошли больший путь по кругу времени, а конец смыкается с началом. Мудрецы Каер Ду исчезли за одно поколение. Наши нервы стальные, а у них были соломенные. Вот почему марсиане не практикуют Шанга, вот почему даже безопасная целебная Шанга запрещена в городах-государствах. Вы не смеете практиковать Шанга из-за того, что она стремительно приблизит марсиан к самому концу круга!

— О чем рассуждает эта обезьяна?!! — заорал кто-то сверху.

— Заткните ей глотку!

— Включите Шангу!

— Ату его!!!

— Слушайте, слушайте обезьяну! — вскричал обеспокоенный Кор Хал. — Пусть говорит!

— Верно! Слушайте обезьяну! — ответил Бэрк. — Только обезьяна знает, где найти леди Таид — вашу настоящую марсианскую королеву, а не эту старую вешалку!

— Обезьяна оскорбила королеву! — взвыли марсиане.

— Сейчас я вам покажу вашу настоящую королеву! — пообещал Бэрк.

16

Он направился к поляне, где оставил Таид. Он шел, не таясь от животных, и это зверье, бывшее когда-то людьми, уже принимало Бэрка за «своего». Он и был своим.

Бэрк не знал, что именно он увидит, он только догадывался, что метаморфоза должна быть чрезвычайно быстрой, путь Шанга уже должен быть пройден, и эволюция сработает до конца. Но он не мог знать и не мог угадать то, что увидит.

Он осторожно приблизился, боясь смотреть на то, что сейчас было Таид…

Он заставил себя смотреть, хотя его чуть не стошнило. Бэрк не знал, что такая форма жизни существовала… Бэрк даже не подозревал, что такая форма жизни могла существовать…

Громадный лоснящийся червяк величиной с Таид… Глист? Пиявка?.. Но больше всего на свете это существо напоминало морскую миногу, хотя было сухопутным… земноводным?..

Эта земноводная минога, бывшая когда-то Таид, ползла прямо на Бэрка, конвульсивно сгибая и разгибая тело, она выпуталась, выползла из лиан, но на ней еще висело золотое ожерелье и пояс из золотых пластин, а там где у Таид были мочки ушей в кожу миноги вонзались маленькие золотые сережки. Но главным в этом существе, конечно, был рот — круглый, сосущий незакрывающийся рот с присосками и зубами — точь в точь, как у миноги или пиявки. Это животное состояло из одного большого рта и волочащимся за ртом желудком с анальным отверстием.

И еще: у этого создания еще оставались глаза Таид, глаза уже заплывали и уходили под кожу в процессе эволюции «наоборот», но они еще видели мир, и последнее, на что с ненавистью смотрела Таид, было капитаном Винтерсом.

Бэрк не знал, как ухватить ее, чтобы отнести на арену — минога была отвратительна и небезопасна, но она ползла и ползла на него, и Бэрк просто пошел на арену, а минога ползла, ползла, ползла за ним, на запах своего врага.

Два крупных питекантропа перестали драться за самку и с ужасом уставились на миногу.

Она выползла на арену вслед за Винтерсом, теряя золотое ожерелье…

— Узнаете? — закричал Бэрк. — Наследница королевского рода Валкиса!

Минога извивалась, качалась, ползла и блестела на солнце…

— Вот оно — ваше начало! — орал Бэрк.

Лица марсиан помертвели. Кор Хал стоял, вцепившись в край арены. Старуха-королева поднялась. Потрясение было так велико, что сознание, как видно, вернулось к ней… Она узнала дочь… Хотела крикнуть или что-то сказать, но закрыла глаза, бросилась со стены и разбилась на арене.

Марсиане оцепенели при виде этого зрелища… Потом, как загипнотизированные сомнамбулы посыпались вниз, — мстить за свою королеву. Те, кто остался жив, бросались с ножами на Бэрка, но их уже встретили животные Шанга, сбежавшиеся со всех концов райского сада. Трудно назвать «битвой» то, что происходило на арене; ножи, шпаги и кастеты против клыков, когтей и звериной силы; в этой кровавой свалке земляне и марсиане мстили друг другу за поруганную честь обеих планет, двух соседей по дому. Слепая минога Таид беспомощно извивалась под ногами толпы, а Кор Хал в беспамятстве вонзал и вонзал в нее шпагу и никак не мог прикончить; наконец ее растоптали и размазали черную кровь по арене…

Из дворцовых туннелей на арену бежали стражники. Сражение уже растянулось по всему лесу. Вода в озере покраснела от крови, а падавшие в воду трупы пожирались на глубине никому не ведомыми существами Шанга.

Бэрк не участвовал в битве. Он освободил Леланд от пут и бежал с ней к пустому туннелю, как вдруг услышал зовущий голос Кор Хала:

— Бэрк Винтерс!..

К туннелю из последних сил брел сам Кор Хал, волоча по траве шпагу с черной кровью Таид. Можно было бы уйти от него, но голос и взгляд Кор Хала были такими просящими: «Убей меня!», что не принять вызов было бы подлостью…

Говорить уже было не о чем. Бэрк стоял безоружный, открыв грудь и ожидая нападения. Они сводили личные счеты. Кор Хал поднял шпагу и с дрожащим клинком с черной кровью Таид пошел на Бэрка. Бэрк с брезгливостью пальцем отвел клинок и сделал то, что не сделал с Таид — двумя пальцами задушил Кор Хала… С Шангой было покончено. Бэрк в последний раз оглядел райский лес… Теперь, пожалуй, с Шангой было покончено. Еще поубивают друг друга, устанут и разбегутся в ужасе, и живых тут никого не останется, кроме неведомого создания в глубине озера.

Бэрк и Леланд пробежали туннель и по развалинам Валкиса спустились к Каналу. К вечеру, пройдя пустыню вдоль этого ручейка, они обнаружили пустой геликоптер Кор Хала. Бэрк поднял геликоптер в воздух, и они полетели в космопорт Кахора.

Бэрку хотелось обо всем забыть, но он понимал, что золотой огонь Шанга прожег его насквозь, и знал, что ему во сне будет являться не прекрасное лицо Таид, а ее золотистые глаза над черным круглым ртом с присосками и зубами.

Бэрк оглянулся на свою прекрасную кроманьонку… Скоро, скоро она вернется к Себе, пятно Шанга сотрется, и она станет прежней Леланд, которую он любил…

«Но вернешься ли ты в себя, капитан Винтерс? — услышал он голос леди Таид. — Может ли дикое животное Шанга стать когда-нибудь самим собой?..» Капитан Винтерс не знал ответа.

17

Миноги — надкласс 1. БЕСЧЕЛЮСТНЫЕ, самые примитивные из известных позвоночных. Класс КРУГЛОРОТЫЕ — наиболее примитивная группа позвоночных. Рот сосущего типа, подвижные челюсти отсутствуют. Ведут паразитический образ жизни. Они не только присасываются к жертве, но и часто въедаются в ее тело, проникая глубоко внутрь, становясь временными внутренними паразитами. Строение упрощенное, кожа голая, глаза недоразвиты, во внутреннем ухе имеется полукружный канал. Промышленного значения не имеют.

Деймон Найт. Забота о человеке.

Наружность канамитов, что и говорить, глаз не радовала. Напоминали они помесь американца со свиньей, а доверия подобная комбинация никак не внушает. Поначалу они просто шокировали – тут-то и крылось их главное затруднение. Если тварь с таким сатанинским обликом явится к вам со звезд и предложит дар, вряд ли вы захотите его принять.

Понятия не имею, какими мы ожидали увидеть пришельцев из другой планетной системы. В смысле, те из нас, кто вообще задумывался на эту тему. Может, ангелочками. Или, по крайней мере, существами, слишком непохожими на нас, чтобы вызывать какое-то отвращение. Наверное, потому-то нами так и овладели оторопь и брезгливость, когда приземлились огромные канамитские корабли, и мы воочию увидели, на что эти твари похожи.

Росту они оказались невысокого. Страшно заросшие – густая серо-бурая щетина с головы до пят покрывала омерзительно пухлые тела. Носы больше походили на рыла. Маленькие глазки. Толстые трехпалые лапы. На себе они носили какие-то доспехи из зеленой кожи и такие же зеленые шорты. Догадываюсь, впрочем, что шорты были всего-навсего данью нашим понятиям о приличиях в обществе. Вообще говоря, эти одеяния с прорезными кармашками и хлястиками смотрелись достаточно стильно. Чего-чего, а чувства юмора у канамитов хватало.

Трое из них присутствовали на очередной сессии ООН – и черт возьми, сказать не могу, до чего нелепо они выглядели, восседая в центре зала на пленарном заседании – три жирных кабана в зеленых доспехах и шортах располагались за длинным столом, окруженные плотными группками делегатов от всевозможных наций. Сидели они подчеркнуто прямо, свесив уши поверх наушников – и с одинаковым радушием взирали на всех ораторов. Впоследствии, насколько мне известно, они выучили все человеческие языки, но тогда еще владели лишь французским и английским.

Чувствовали они себя, казалось, совсем как дома – это, да еще их расположение к людям, заставило меня проникнуться симпатией к пришельцам. Тут я, впрочем, оказался в меньшинстве; но так или иначе, я не ждал от них никакого подвоха.

Делегат от Аргентины забрался на трибуну первым и заявил, что правительство его страны проявило интерес к новому источнику дешевой энергии, продемонстрированному канамитами на предыдущей сессии. Однако без дальнейших детальных исследований правительство Аргентины не могло рассматривать упомянутый источник как основу будущей политики.

Примерно то же самое говорили и все остальные делегаты, но сеньору Вальдесу мне пришлось уделить особое внимание из-за его отвратительной дикции и привычки брызгать слюной. Все же я неплохо управился с переводом, допустив лишь одну-две секундные заминки, а затем переключился на польско-английскую линию, желая послушать, как Грегори справляется с Янкевичем. Янкевич был сущим наказанием для Грегори; так же, как для меня – Вальдес.

Янкевич повторил замечания предыдущих ораторов с небольшими идеологическими поправками, а затем Генеральный Секретарь предоставил слово делегату от Франции. Тот, в свою очередь, представил присутствующим доктора Дени Левека, криминалиста, а в зал тем времени вкатили вагон и маленькую тележку всякой хитрой аппаратуры.

Доктор Левек прежде всего заметил, что вопрос, возникший в головах у многих, наиболее точно сумел сформулировать на предыдущей сессии делегат от России, когда поинтересовался: «Какими мотивами руководствуются канамиты? Какие цели они преследуют, предлагая нам неслыханные дары и ничего не требуя взамен?» Затем доктор объявил:

– По требованию некоторых делегатов и при полном одобрении наших гостей, мы с коллегами провели серию тестов для канамитов, используя оборудование, которое вы видите перед собой. Сейчас мы повторим эти тесты.

По залу пробежал шепоток. Фотовспышки выдали почти артиллерийский залп, а одну из телекамер сосредоточили на аппаратуре доктора Левека. Тут же за подиумом вспыхнул громадный телеэкран.

Тем временем ассистенты доктора прикрепили к голове одного из канамитов провода, перетянули его руки резиновыми трубками и что-то прилепили лентой к его правой ладони.

На экране одна из стрелок задергалась, а вторая перескочила на другую сторону и застыла там, слегка покачиваясь.

– Вы видите перед собой обычную аппаратуру для проверки правдивости высказывания, – пояснил доктор Левек. – Поскольку данных о психологии канамитов у нас нет, нашей первой задачей было выяснить, реагируют ли они на эти тесты так же, как и человеческие существа. Теперь мы повторим один из экспериментов.

Он указал на первый индикатор.

– Данный прибор регистрирует сердечный ритм испытуемого. Следующий измеряет электропроводность кожи на его ладони и оценивает таким образом ее влажность, которая, как известно, усиливается при стрессе. Следующий прибор, – Левек указал на устройство с лентой и самописцем, – демонстрирует форму и интенсивность электромагнитных волн, испускаемых мозгом испытуемого. Эксперименты с людьми показали, что все указанные факторы существенно зависят от того, говорит ли испытуемый правду.

Доктор взял два больших куска картона – красный и черный. Красный представлял собой квадрат со стороной около трех футов, а черный – прямоугольник трех с половиной футов в длину. Затем он обратился к канамиту:

– Какой из них длиннее?

– Красный, – ответил канамит.

Обе стрелки бешено дернулись, то же самое произошло и с самописцем, выводившим на ленте зигзаг.

– Я повторю вопрос, – сказал доктор. – Какой из них длиннее?

– Черный, – ответил пришелец.

На сей раз приборы работали в нормальном режиме.

– Как вы попали на нашу планету? – спросил доктор.

– Пешком, – ответил канамит.

Приборы снова откликнулись, а по залу пронеслась волна приглушенных смешков.

– Еще раз, – сказал доктор. – Как вы попали на эту планету?

– На космическом корабле, – ответил канамит, и на сей раз приборы не отреагировали.

Доктор снова обратился к делегатам.

– Мы с коллегами проделали множество подобных экспериментов, – заявил он. – А теперь, – он повернулся к канамиту, – я попрошу нашего уважаемого гостя ответить на вопрос, поставленный на прошлой сессии делегатом от России, а именно: какими мотивами руководствовались канамиты, предлагая столь богатые дары людям Земли?

Канамит встал. На сей раз он заговорил по-английски:

– У нас на планете есть поговорка: «В камне больше загадок, чем в голове философа». Мотивы поведения разумных существ, хотя порой кажутся неясными, на самом деле чрезвычайно просты. Особенно в сравнении со сложной работой живой вселенной. Поэтому я надеюсь, что люди Земли поймут меня и поверят, если я объявлю, что наша миссия на планете Земля заключается лишь в том, чтобы принести вам мир и изобилие, желанные для нас самих и дарованные нами множеству рас по всей галактике. Если в вашем мире исчезнут войны, голод, бессмысленные страдания, это и станет нам наградой.

Стрелки не дернулись ни разу.

Делегат от Украины вскочил со своего места, требуя, чтобы ему предоставили слово, но время уже вышло, и Генеральный Секретарь закрыл заседание.

На выходе из зала я столкнулся с Грегори. Лицо его пылало от возбуждения.

– Кто устроил весь этот цирк? – гневно вопросил он.

– Лично мне тесты показались убедительными, – возразил я.

– Цирк! – решительно повторил он. – Второсортный фарс! Послушай, Питер, если с тестами все было в порядке, почему тогда замяли обсуждение?

– Завтра обязательно дадут время для обсуждения.

– Завтра доктор вместе со своей аппаратурой уже отчалит в Париж. До завтра еще много чего может произойти. Имей хоть каплю здравого смысла, приятель, – как можно доверять твари, у которой на рыле написано, что она только что сожрала младенца и закусила венком с могилы твоего дедушки?

Начиная раздражаться, я заметил:

– По-моему, тебя больше волнует их внешность, чем их политика.

– Вот еще! – буркнул Грегори и отошел.

На следующий день начали поступать отчеты из лабораторий, в которых испытывался канамитский источник энергии. Все отчеты оказались патетически-восторженными. Сам-то я, по правде говоря, в физике ничего не смыслю, но похоже, металлические коробочки канамитов должны были выдавать энергии больше любого ядерного реактора – причем без всякого сырья и чуть ли не вечно. Заверяли также, что они дешевле грязи и что буквально каждый сможет обзавестись такой коробкой по цене зажигалки. А вскоре после полудня появились сообщения, что в семнадцати странах уже начали возводиться фабрики для их производства.

На следующий день канамиты предоставили схемы и рабочие образцы устройства для увеличения плодородия почвы. Оно ускоряло образование в почве нитратов или еще какой-то ерунды. В выпусках новостей не содержалось никакой другой информации, кроме сообщений о канамитах. А еще через день пришельцы выложили на стол свою бомбу.

– Теперь вы располагаете потенциально неограниченной энергией и возросшим запасом пищи, – заявил один из них. Трехпалой лапой он указал на стоявший перед ним на столе прибор. Прибор представлял из себя ящик на треноге, с параболическим рефлектором спереди. – Сегодня мы предлагаем вам третий дар, который важнее двух первых.

Он подал знак телевизионщикам перевести камеры на крупный план и выставил перед собой большой кусок картона, покрытый рисунками и буквами. Вскоре мы увидели этот картон на большом экране над подиумом; текст и рисунки без труда можно было разобрать.

– Данное устройство, – пояснил он, – генерирует поле, в котором взрывчатые вещества любой природы взрываться не могут.

Повисла гробовая тишина.

Канамит продолжил:

– Его воздействие подавить невозможно. Каждая нация должна располагать подобным прибором. – Никто, похоже, так толком ничего и не понял – и пришелец объяснил напрямик: – Войны больше не будет.

Так родилась самая грандиозная новость тысячелетия, причем на проверку все оказалось сущей правдой. Выяснилось, что в число взрывчатых веществ, которые имел в виду канамит, входят даже бензин и дизельное топливо. В результате никто уже не мог ни собрать, ни вооружить современную армию.

Конечно, можно было бы вернуться к лукам и стрелам, но это никак не устроило бы военных. А кроме того, теперь не было никакого смысла затевать войну. Скоро каждая нация могла бы располагать всем необходимым.

Никто даже и не вспомнил об экспериментах с детектором лжи и не поинтересовался у канамитов, какова их политика. Грегори сел в лужу – его подозрений ничто не подтверждало.

Несколько месяцев спустя я оставил работу в ООН, так как сердцем чуял – это место все равно уплывает из-под меня. Пока еще дела ООН процветали, но максимум через год делать там, судя по всему, будет нечего. Все нации на Земле семимильными шагами двигались к полной самостоятельности; скоро им уже не понадобились бы войны, вооруженные конфликты и всяческие арбитры и доброхоты при них.

Я устроился переводчиком при канамитском посольстве и вскорости снова столкнулся с Грегори. Я обрадовался ему, как родному, хотя представить себе не мог, чем он там занимался.

– А я думал, ты в оппозиции, – сказал я. – Только не говори мне, что убедился в чистоте канамитских помыслов.

На секунду он явно смутился.

– Во всяком случае, они не те, какими выглядят, – проворчал он.

Именно такую уступку требовалось сделать для приличия, и я пригласил его в бар посольства хлопнуть по рюмочке. После второго дайкири в уютной кабинке Грегори разоткровенничался.

– Я не на шутку заинтересовался ими, – заявил он. – Я по-прежнему ненавижу этих свинопотамов – тут ничего не переменилось, – но теперь я хоть могу спокойно все взвесить. Похоже, ты оказался прав – они в самом деле желают нам только добра. Но понимаешь, какая штука, – он наклонился поближе, – ведь на вопрос российского делегата они так и не ответили.

Тут я поперхнулся.

– Нет, правда, – настаивал он. – Они сказали только, что хотят «принести вам мир и изобилие, желанные для нас самих». Но так и не объяснили, почему они хотят.

– А почему миссионеры…

– К черту миссионеров! – сердито оборвал он. – Миссионерами движет религия. Будь у этих тварей религия, они бы хоть раз упомянули о ней. К тому же они послали не миссионеров, а дипломатов, проводящих политику, выражающую волю всего их свинского племени. Так что же теперь канамиты должны иметь с нашего благосостояния?

– Культурную… – начал я.

– Культурную лапшу на уши! – яростно перебил меня Грегори. – Знать бы только, где здесь собака зарыта… Поверь мне, Питер – такого вещества, как чистый альтруизм, в природе просто не существует. Что-то они в любом случае должны получить взамен.

– Значит, это ты сейчас и выясняешь, – заметил я.

– Точно. Я хотел попасть в одну из групп, отправлявшихся на десять лет по обмену к ним на планету, но не вышло – квоту набрали уже через неделю после того, как появилось объявление. Оставалось последнее – место в посольстве. Теперь я изучаю их язык, а тебе не надо объяснять, что всякий язык отражает характер народа. Я уже прилично овладел их жаргоном. Не так уж он и сложен, к тому же много схожего. Уверен, в конце концов я докопаюсь до правды.

– Желаю удачи, – сказал я напоследок, и мы разбежались.

С тех пор я частенько виделся с Грегори, и он сообщал мне о своих достижениях. Примерно через месяц после нашей первой встречи Грегори заметно приободрился – ему удалось раздобыть канамитскую книгу. Канамиты пользовались иероглифами – посложнее китайских – но Грегори твердо настроен был разобраться – даже если бы на это ушли годы. Ему требовалась моя помощь.

За несколько недель мы разобрались с названием. Оно переводилось как «Забота о человеке». Очевидно, книга представляла собой пособие для новых сотрудников канамитского посольства. А новые сотрудники теперь все прибывали и прибывали – на приземлявшемся примерно раз в месяц грузовом корабле; пришельцы открывали всевозможные исследовательские лаборатории, клиники и тому подобное. Если на Земле и оставался кто-нибудь, кроме Грегори, кто все еще не доверял канамитам, то разве что где-нибудь в самом сердце Тибета.

Произошедшие почти за год перемены просто поражали. Не было больше ни армий, ни лишений, безработицы. С газетных страниц больше не бросались в глаза заголовки типа «ВОДОРОДНАЯ БОМБА ИЛИ СПУТНИК?»; остались только хорошие новости. Канамиты уже вовсю занимались исследованием биохимии человека, и даже последней уборщице в посольстве было известно, что они вот-вот готовы представить правительству биологическую программу, способную сделать нашу расу выше, сильнее и здоровее – короче говоря, превратить ее в расу суперменов, практически незнакомых с телесными немощами, включая сердечные болезни и рак.

Мы с Грегори не виделись две недели после расшифровки названия книги – я проводил долгожданный отпуск в Канаде. По возвращении я был поражен произошедшей с Грегори переменой.

– Черт возьми, Грегори, что стряслось? – поинтересовался я. – Ты точно в аду побывал.

– Пойдем выпьем.

Мы спустились в бар, и он залпом выпил бокал доброго скотча – причем с таким видом, будто принимал лекарство.

– Ну, давай, приятель, рассказывай, в чем там дело, – дружелюбно ткнул я его локтем в бок.

– Канамиты внесли меня в список пассажиров следующего корабля по обмену, – произнес Грегори. – Тебя тоже – иначе я бы и разговаривать с тобой не стал.

– Хорошо, – отозвался я, – но…

– Никакие они не альтруисты.

Я попытался возразить. Напомнил, что канамиты сделали Землю настоящим раем в сравнении с тем, что творилось здесь прежде. Грегори лишь покачал головой.

Тогда я спросил:

– Ну, а что ты скажешь насчет тех тестов на детекторе лжи?

– Фарс, – хладнокровно ответил он. – Глупец, я же тебе еще тогда говорил. Хотя в каком-то смысле они не врали.

– А книга? – раздраженно поинтересовался я. – Как насчет «Заботы о человеке»? Она ведь не затем там лежала, чтобы ты ее прочитал. У них вполне искренние намерения. Как ты это объяснишь?

– Я прочел первый параграф этой книги, – сообщил он. – Почему я по-твоему целую неделю не спал?

– Ну, и что? – спросил я, и тогда его губы растянулись в неприятной кривой усмешке.

– Это поваренная книга, – ответил Грегори.

А.Дж.Дейч . Лист Мебиуса

От станции Парк-стрит линии метро расходились во все стороны, образуя сложную, хитроумно переплетенную сеть. Запасный путь связывал линию Личмир с линией Эшмонт для поездов, идущих в южную часть города, и с линией Форест-хилл - для поездов, следующих на север. Линии Гарвард и Бруклин соединялись туннелем, пересекавшимся на большой глубине с линией Кенмор, и в часы пик на эту линию переводился каждый второй поезд, идущий обратным маршрутом на Эглстон. Возле Филдс-корнер линия Кенмор соединялась с туннелем Мэверик и, выходя на поверхность, связывала Сколли-сквер с наземной линией Конли. Затем она снова уходила под землю и у Бойлстона соединялась с линией Кембридж. Линия Бойлстон соединяла на четырех уровнях все семь главных линий метрополитена. Она была открыта, как вы помните, третьего марта, и с тех пор поезда могли беспрепятственно достигать любой станции сети.

Ежедневно на всех линиях курсировали двести двадцать семь поездов, перевозивших около полутора миллионов пассажиров. Поезд, исчезнувший четвертого марта с линии Кембридж-Дорчестер, имел номер 86. Сначала никто не заметил его исчезновения. В вечерние часы пик на этой линии поток пассажиров был немногим больше обычного. Но толпа есть толпа. Лишь в семь тридцать вечера диспетчерские табло стали запрашивать восемьдесят шестой, однако прошло целых три дня, прежде чем кто-то ни диспетчеров наконец заявил о его исчезновении. Контролер на Милкстрит-кросс попросил дежурного линии Гарвард подать еще один дополнительный поезд к концу хоккейного матча. Дежурный передал заявку в парк. Диспетчер вызвал на линию поезд 87, который, как обычно, в десять вечера ушел в парк. Но даже и тогда диспетчер не обнаружил исчезновения восемьдесят шестого.

На следующее утро в часы наибольшего притока пассажиров Джек О'Брайен с диспетчерского пункта на Парк-стрит соединился с Уорреном Суини из парка на Форест-хилл и попросил дать на линию Кембридж дополнительный поезд. Поездов не было, и Суини решил по табельной доске проверить, есть ли свободные поезда и бригады. И тут он обнаружил, что машинист Галлахер по окончании смены по перевесил номерка. Перевесив номерок Галлахера, Суини прикрепил к нему записку - смена Галлахера начиналась в десять утра. В десять тридцать Суини снова был у табельной доски - номерок и записка висели на прежнем месте. Недовольно ворча, Суини направился к дежурному и потребовал выяснить, почему Галлахер опоздал на работу. Дежурный ответил, что вообще не видел его в это утро. Тут-то Суини и поинтересовался, кто еще кроме Галлахера обслуживал восемьдесят шестой. Не прошло и двух минут, как он уже знал, что кондуктор Доркин тоже не отметил уход с работы, а сегодня у Доркина выходной. Только в одиннадцать тридцать Суини наконец понял, что потерял поезд.

Следующие полтора часа он провел на телефоне, обзванивая диспетчеров, контролеров и дежурных на всех линиях метрополитена. Вернувшись в час тридцать с обеда, он снова сел на телефон. Заканчивая смену в половине пятого, он, порядком озадаченный, доложил обо всем в главное управление. До полуночи не смолкали телефоны во всех туннелях и депо городского метрополитена, и только после двенадцати ночи наконец решились потревожить главного управляющего и позвонили ему домой.

Шестого марта технику главного диспетчерского пункта первому пришла мысль связать исчезновение поезда с неожиданно большим количеством появившихся в тот день в газетах объявлений о розыске пропавших родственников. О своих догадках он сообщил кое-кому из газеты "Транскрипт", и уже в полдень три газеты опубликовали экстренные выпуски. Так эта история получила огласку.

Келвин Уайт, главный управляющий городским метрополитеном, провел всю первую половину дня в полицейском управлении. Были опрошены жена Галлахера и жена Доркина. Но они ничего не могли сказать, кроме того, что их мужья ушли на работу четвертого утром и домой не возвращались. Во второй половине дня городская полиция уже знала, что вместе с поездом исчезло по меньшей мере триста пятьдесят бостонцев. Телефоны системы, не переставая, трезвонили. Уайт чуть не лопался от бессильного гнева, но поезд словно растаял в воздухе или провалился в преисподнюю.

Роджер Тьюпело, математик из Гарвардского университета, появился на сцене шестого марта. Поздно вечером, позвонив Уайту домой, он сообщил, что у него имеются кое-какие догадки насчет исчезнувшего поезда. Взяв такси, Тьюпело прибыл к Уайту в пригород Ньютон, и здесь в доме последнего состоялась первая беседа математика с главным управляющим по поводу исчезнувшего поезда N_86.

Уайт был человеком неглупым, достаточно образованным, опытным администратором и от природы не был лишен воображения.

- Понять не могу, о чем вы толкуете! - горячился он.

Тьюпело решил при всех обстоятельствах сохранять спокойствие и не выходить из себя.

- Это очень трудно понять, мистер Уайт, не спорю. И недоумение ваше вполне законно. Но это - единственное объяснение, которое можно дать. Поезд вместе с пассажирами действительно исчез. Но метро - замкнутая система. Поезд не мог ее покинуть, он где-то на линии.

Уайт снова повысил голос.

- Говорю вам, мистер Тьюпело, что поезда на линии нет. Нет! Нельзя потерять поезд с сотнями пассажиров, словно иголку в стоге сена. Прочесана вся система. Неужели вы думаете, что мне интересно прятать где-то целый поезд?

- Разумеется, нет. Но давайте рассуждать здраво. Мы знаем, четвертого марта в восемь сорок утра поезд шел к станции Кембридж. За несколько минут до этого на станции Вашингтон в него сели человек двадцать пассажиров, а на Парк-стрит еще сорок и несколько человек, очевидно, сошли. И это все, что нам известно. Никто из тех, кто ехал до станции Кендалл, Центральная или Кембридж, не доехал до нужного ему пункта. На конечную станцию Кембридж поезд не прибыл.

- Все это я и без вас знаю, мистер Тьюпело, - еле сдерживаясь, прорычал Уайт. - В туннеле под рекой он превратился в пароход и уплыл в Африку.

- Нет, мистер Уайт. Я все время пытаюсь вам объяснить: он достиг узла.

Лицо Уайта зловеще побагровело.

- Какого еще узла?! - взорвался он. - Все пути нашей системы в образцовом порядке, никаких препятствий, поезда курсируют бесперебойно.

- Вы опять меня не поняли. Узел - это не препятствие. Это особенность, полюс высшего порядка.

Все объяснения Тьюпело в тот вечер ни к чему не привели. Келвин Уайт по-прежнему ничего не понимал. Однако в два часа ночи он наконец разрешил математику познакомиться с планом городского метрополитена. Но сначала он позвонил в полицию, которая, однако, ничем не смогла ему помочь в его первой неудачной попытке постичь такую премудрость, как топология, и лишь потом связался с главным управлением. Тьюпело, взяв такси, отправился туда и до утра просидел над планами и картами бостонского метро. Потом, наскоро выпив кофе и съев бутерброд, он снова отправился к Уайту, на этот раз в его контору.

Когда он вошел, управляющий говорил по телефону. Речь шла о том, чтобы провести еще одно, более тщательное обследование всего туннеля Дорчестер-Кембридж под рекой Чарлз. Когда разговор был наконец окончен, Уайт с раздражением бросил трубку на рычаг и свирепым взглядом уставился в Тьюпело. Математик первым нарушил молчание.

- Мне кажется, во всем виновата новая линия, - сказал он.

Уайт вцепился руками в край стола, пытаясь найти в своем лексиконе слова, которые наименее обидели бы ученого.

- Доктор Тьюпело, - сказал он наконец. - Я всю ночь ломал голову над этой вашей теорией и, признаться, так ни черта в ней и не понял. При чем здесь еще линия Бойлстон?

- Помните, что я говорил вам вчера о свойствах связности сети? спокойно спросил Тьюпело. - Помните лист Мебиуса, который мы с вами сделали, - односторонняя поверхность с одним берегом? Помните это? - Он достал из кармана небольшую стеклянную бутылку Клейна и положил ее на стол.

Уайт тяжело откинулся на спинку кресла и тупо уставился на математика. По лицу его, быстро сменяя друг друга, промелькнули гнев, растерянность, отчаяние и полная покорность судьбе. А Тьюпело продолжал:

- Мистер Уайт, ваша система метро представляет собой сеть огромной топологической сложности. Она была крайне сложной еще до введения в строй линии Бойлстон. Система необычайно высокой связности. Новая линия сделала систему поистине уникальной. Я и сам еще толком не все понимаю, но, по-моему, дело вот в чем: линия Бойлстон сделала связность настолько высокой, что я не представляю, как ее вычислить. Мне кажется, связность стала бесконечной.

Управляющий слышал все это словно во сне. Глаза его были прикованы к бутылке Клейна.

- Лист Мебиуса, - продолжал Тьюпело, - обладает необычайными свойствами, потому что он имеет лишь одну сторону. Бутылка Клейна топологически более сложна, потому что она еще и замкнута. Топологи знают поверхности куда более сложные, по сравнению с которыми и лист Мебиуса, и бутылка Клейна - просто детские игрушки. Сеть бесконечной связности топологически может быть чертовски сложной. Вы представляете, какие у нее могут быть свойства?

И после долгой паузы Тьюпело добавил:

- Я тоже не представляю. По правде говоря, ваша система метро со сквозной линией Бойлстон выше моего понимания. Я могу только предполагать.

Уайт наконец оторвал взгляд от стола: он почувствовал неудержимый приступ гнева.

- И после этого вы еще называете себя математиком, профессор Тьюпело? - возмущенно воскликнул он.

Тьюпело едва удержался от того, чтобы не расхохотаться. Он вдруг особенно остро почувствовал всю нелепость и комизм ситуации. Но постарался скрыть улыбку.

- Я не тополог. Право же, мистер Уайт, в этом вопросе я такой же новичок, как и вы. Математика - обширная область. Я лично занимаюсь алгеброй.

Искренность, с которой математик сделал это признание, несколько умилостивила Уайта.

- Ну тогда, - начал он, - раз вы в этом не разбираетесь, нам, пожалуй, следует пригласить специалиста-тополога. Есть такие в Бостоне?

- И да, и нет, - ответил Тьюпело. - Лучший в мире специалист работает в Технологическом институте.

Рука Уайта потянулась к телефону.

- Его имя? - спросил он. - Мы сейчас же свяжем вас с ним.

- Зовут его Меррит Тэрнболл. Связаться с ним невозможно. Я пытаюсь уже три дня.

- Его нет в городе? - спросил Уайт. - Мы немедленно его разыщем.

- Я не знаю, где он. Профессор Тэрнболл холост, живет в клубе "Брэттл". Он не появлялся там с утра четвертого марта.

На этот раз Уайт оказался куда понятливей.

- Он был в этом поезде? - спросил он сдавленным голосом.

- Не знаю, - ответил математик. - А что думаете вы?

Воцарилось долгое молчание. Уайт смотрел то на математика, то на маленькую стеклянную бутылочку на столе.

- Ни черта не понимаю! - наконец воскликнул он. - Мы обшарили всю систему. Поезд никуда не мог исчезнуть.

- Он не исчез. Он все еще на линии, - ответил Тьюпело.

- Где же он тогда?

Тьюпело пожал плечами.

- Для него не существует реального "где". Система не реализуется в трехмерном пространстве. Она двумерна, если не хуже.

- Как же нам найти поезд?

- Боюсь, что мы этого не сможем сделать, - ответил Тьюпело.

Последовала еще одна долгая пауза. Уайт нарушил ее громким проклятием и, вскочив, со злостью сбросил со стола бутылку Клейна, которая отлетела далеко в угол.

- Вы просто сумасшедший, профессор! - закричал он. - Между двенадцатью ночи и шестью утра мы очистим все линии от поездов. Триста человек осмотрят каждый дюйм пути на протяжении всех ста восьмидесяти трех миль. Мы найдем поезд! А теперь прошу извинить меня. - И он с раздражением посмотрел на доктора Тьюпело.

Тьюпело вышел. Он чувствовал себя усталым и разбитым. Машинально шагая по Вашингтон-стрит, он направился к станции метро. Начав спускаться по лестнице, он вдруг словно опомнился и резко остановился. Оглянувшись по сторонам, Тьюпело повернул обратно, быстро взбежал по лестнице наверх и кликнул такси. Приехав домой, он выпил двойную порцию виски и, как подкошенный, рухнул на кровать.

В три тридцать пополудни он прочел студентам, как обычно, лекцию по курсу "Алгебра полей и колец". Вечером, наскоро поужинав в ресторане и вернувшись домой, он снова попытался проанализировать свойства связности сети бостонского метро. Но, как и прежде, эта попытка окончилась неудачей. Однако математик сделал для себя несколько важных выводов. В одиннадцать вечера он позвонил Уайту в главное управление метрополитена.

- Мне кажется, вам может понадобиться моя консультация сегодня ночью, когда вы начнете осмотр линий, - сказал он. - Могу я приехать?

Главный управляющий встретил это предложение отнюдь не любезно. Он ответил математику, что управление бостонского метрополитена само намерено справиться с этой ерундовой задачей, не прибегая к помощи всяких свихнувшихся профессоров, считающих, что поезда метро могут запросто прыгать в четвертое измерение. Тьюпело ничего не оставалось, как примириться с грубым отказом. Он лег спать. В четыре утра его разбудил телефонный звонок. Звонил полный раскаяния Келвин Уайт.

- Я, пожалуй, несколько погорячился, профессор, - заикаясь от смущения, промямлил он. - Смогли бы вы сейчас приехать на станцию Милкстрит-кросс?

Тьюпело охотно согласился. Меньше всего сейчас он собирался торжествовать победу. Вызвав такси, он менее чем через полчаса был на указанной станции. Спустившись на платформу верхнего яруса метро, он увидел, что туннель ярко освещен, как обычно в часы работы метрополитена, но платформа пуста и лишь в дальнем ее конце собралась небольшая, человек семь, группа людей. Подойдя поближе, он заметил среди них двух полицейских чипов. У платформы стоял одинокий головной вагон поезда, передняя его дверь была открыта, вагон ярко освещен, но пуст. Заслышав шаги профессора, Уайт обернулся и смущенно, приветствовал Тьюпело.

- Благодарю, что приехали, профессор, - сказал он, протягивая руку. Господа, это доктор Роджер Тьюпело из Гарвардского университета. Профессор, разрешите представить вам мистера Кеннеди, нашего главного инженера, а это мистер Уилсон, личный представитель мэра города, и доктор Гаппот из Госпиталя милосердия. - Уайт не счел нужным представить машиниста и двух полицейских чинов.

- Очень приятно, - ответил Тьюпело. - Есть какие-нибудь результаты, мистер Уайт?

Управляющий смущенно переглянулся со своими коллегами.

- Как сказать... Пожалуй, да, доктор Тьюпело, - наконец ответил он. Мне кажется, кое-какие результаты у нас все же есть.

- Вы видели поезд?

- Да, - ответил Уайт. - То есть почти видел. Во всяком случае, мы знаем, что он на линии. - Все шестеро утвердительно кивнули.

Математика ничуть не удивило это сообщение. Поезд должен был находиться на линии, ведь вся система метро представляла собой замкнутую сеть.

- Расскажите подробней, - попросил он.

- Я видел красный свет светофора, - осмелился вставить слово машинист. - На пересечении, сразу же перед станцией Конли.

- Линия была полностью очищена от всех поездов, кроме вот этого, перебил его Уайт и указал на вагон. - Мы разъезжали по системе часа четыре. Вдруг Эдмундс увидел красный свет у станции Конли и, разумеется, затормозил. Я решил, что просто светофор неисправен, и велел ему продолжать движение, но тут мы услышали, как стрелку пересекает другой поезд.

- Вы его видели? - спросил математик.

- Мы не могли его видеть. Пересечение за поворотом. Но мы его слышали. Нет сомнения в том, что он прошел через станцию Конли. Это мог быть только восемьдесят шестой. Кроме нашего вагона, на линии поездов нет.

- Что было потом?

- Зажегся желтый свет, и Эдмундс дал полный вперед.

- Вы поехали за ним вдогонку?

- Нет, мы не знали, в каком направлении он прошел. Должно быть, мы поехали совсем в другом.

- Когда это было?

- Первый раз в час тридцать восемь...

- Значит, вы встретились с ним еще раз? - спросил Тьюпело.

- Да, но уже в другом месте. Мы снова остановились перед светофором у станции Южная. Это было в два пятнадцать. А потом еще в три двадцать восемь...

Тьюпело не дал ему закончить.

- А в два пятнадцать вы видели поезд?

- На этот раз мы даже не слышали его. Эдмундс попробовал было догнать его, но, должно быть, он свернул на Бойлстонскую линию.

- А что было в три двадцать восемь?

- Снова красный свет. На этот раз у Парк-стрит. Мы слышали, он прошел перед нами.

- И вы опять его не видели?

- Нет. За светофором туннель круто идет под уклон. Но мы хорошо слышали его. Я только одного не понимаю, доктор Тьюпело, как может поезд пять дней ходить по линии и никто его ни разу не видел?..

Голос Уайта замер, он предупреждающе поднял руку. Вдалеке нарастал гул быстро приближающегося поезда; гул превратился в оглушительный грохот, когда поезд промчался где-то под платформой; она завибрировала и задрожала под ногами.

- Вот, вот он! - закричал Уайт. - Он прошел прямо под носом у тех, кто там, внизу! - он повернулся и побежал по лестнице, ведущей на платформу нижнего яруса. За ним последовали все, кроме Тьюпело. Ему казалось, он знает, чем все это кончится. И он не ошибся. Не успел Уайт добежать до лестницы, как навстречу ему торопливо поднялся полицейский, дежуривший на нижней платформе.

- Вы видели его? - возбужденно воскликнул он.

Уайт остановился. Замерли в испуге и остальные.

- Вы видели поезд? - снова спросил полицейский; двое служащих метрополитена, дежуривших вместе с ним, тоже поднялись наверх.

- Что случилось? - ничего не понимая, спросил мистер Уилсон.

- Да видели вы наконец поезд? - раздраженно выкрикнул Кеннеди.

- Конечно, нет, - ответил полицейский. - Ведь он прошел мимо вашей платформы.

- Ничего подобного! - разъярился Уайт. - Он прошел внизу!

Семеро во главе с Уайтом готовы были испепелить взглядом тех троих, что поднялись с нижней платформы. Тьюпело подошел к Уайту и тронул его за локоть.

- Поезд невозможно увидеть, мистер Уайт, - сказал он тихо.

Уайт ошалело уставился на него.

- Но вы ведь сами слышали его! Он прошел там, внизу...

- Давайте войдем в вагон, мистер Уайт, - предложил Тьюпело. - Там нам будет удобнее разговаривать.

Уайт покорно кивнул головой, затем, повернувшись к полицейскому и двум другим, дежурившим на нижней платформе, почти умоляющим голосом спросил:

- Вы действительно его не видели?

- Мы слышали его, это верно, - ответил полицейский. - Он прошел вот здесь, по этой линии, и вроде как бы вот в ту сторону. - И он указал большим пальцем через плечо.

- Идите вниз, Мэлони, - приказал ему полицейский чин из группы Уайта. Мэлони растерянно почесал затылок, повернулся и исчез внизу. За ним последовали двое дежурных. Тьюпело направился к вагону. Молча заняв свои места в вагоне, все выжидающе уставились на математика.

- Вы вызвали меня, надеюсь, не для того, чтобы сообщить, что нашли пропавший поезд, не так ли? - начал Тьюпело и посмотрел на Уайта. - То, что произошло сейчас, случилось впервые?

Уайт заерзал на сиденье и покосился на главного инженера.

- Не совсем, - уклончиво начал он, - мы замечали и раньше кое-какие непонятные вещи.

- Например? - настороженно и резко спросил Тьюпело.

- Ну, например, красный сигнал светофора. Обходчики возле станции Кендалл видели красный свет почти тогда же, когда и мы видели его у Южной.

- Дальше.

- Суини позвонил из Форест-хилла на линии Парк-стрит. Он слышал шум поезда спустя две минуты после того, как мы слышали его на станции Конли. А между станциями двадцать восемь миль рельсового пути.

- Дело в том, доктор Тьюпело, - вмешался мистер Уилсон, - что за последние четыре часа несколько человек одновременно в самых разных путчах видели красный свет светофора или слышали шум поезда. Такое впечатление, что он прошел одновременно через несколько станций.

- Это вполне возможно, - заметил Тьюпело.

- К нам все время поступают донесения о всяких странностях, - добавил инженер. - Люди не то чтобы сами видели их, но непонятные вещи происходят одновременно в двух-трех пунктах, порой находящихся друг от друга на порядочном расстоянии. Поезд действительно на рельсах. Может, расцепились вагоны?

- Вы уверены, что он на рельсах, мистер Кеннеди? - спросил Тьюпело.

- Совершенно уверен, - ответил главный инженер. - Приборы показывают расход электроэнергии. Поезд потребляет энергию непрерывно, всю ночь. В три тридцать мы разорвали цепь и прекратили подачу энергии.

- И что же произошло?

- Ничего, - ответил Уайт. - Представьте себе, ничего. Электроэнергия не подавалась двадцать минут. И за эти двадцать минут ни один из тех двухсот пятидесяти человек, что ведут наблюдение, не видел красных сигналов и не слышал шума поезда. Но не прошло и пяти минут после того, как мы включили ток, как поступили первые донесения. Их было сразу два: одно из Арлингтона, другое из Эглстона.

Когда Уайт умолк, воцарилось долгое молчание. Внизу было слышно, как один дежурный окликнул другого. Тьюпело посмотрел на часы - было двадцать минут шестого.

- Короче говоря, доктор Тьюпело, - наконец сказал главный управляющий, - мы вынуждены признать, что, пожалуй, вы были правы с вашей теорией.

- Благодарю вас, господа, - ответил Тьюпело.

Врач откашлялся.

- А как пассажиры? - начал он. - Есть ли у вас какие-либо соображения относительно...

- Никаких, - перебил его Тьюпело.

- Что же нам теперь делать, доктор Тьюпело? - спросил представитель мэра.

- Не знаю. А что вы предлагаете?

- Как я понял из объяснений мистера Уайта, - продолжал мистер Уилсон, - поезд в некотором роде... как бы это сказать... перешел в другое измерение. Его, собственно, уже нет в системе метрополитена. Он исчез. Это верно?

- До известной степени.

- И это, так сказать... э-э-э... странное явление - результат некоторых математических свойств, связанных с введением в действие линии Бойлстон?

- Совершенно верно.

- И у нас нет никаких возможностей вернуть поезд из этого... этого измерения?

- Такие возможности мне неизвестны.

Мистер Уилсон решил, что настало время ему взять бразды правления в свои руки.

- В таком случае, господа, - заявил он, - план действий совершенно ясен. Прежде всего мы должны закрыть новую линию, чтобы прекратить все эти чудеса. Затем, поскольку поезд действительно исчез, несмотря на красные сигналы светофора и этот шум, мы можем возобновить нормальное движение поездов на линиях. Во всяком случае опасности столкновения не существует, а это, кажется, больше всего вас пугало, Уайт. Что касается пропавшего поезда и пассажиров... - тут он сделал какой-то неопределенный жест в пространство. - Вы со мной согласны, доктор Тьюпело? - Мистер Уилсон повернулся к математику.

Тьюпело медленно покачал головой.

- Не совсем, мистер Уилсон, - ответил он. - Учтите, что я сам еще толком не понимаю всего, что произошло. Очень жаль, что мы не можем найти кого-нибудь, кто смог бы все это объяснить. Единственный человек, способный на это, - профессор Тэрнболл из Технологического института, но он находился в исчезнувшем поезде. Во всяком случае, если вам надо проверить мои выводы, вы можете передать их на заключение специалистам. Я свяжу вас с некоторыми из них.

Теперь относительно поисков исчезнувшего поезда. Я не считаю эту задачу безнадежной. Имеется некоторая вероятность, как мне кажется, что поезд в конце концов вернется из непространственной части системы, где он сейчас находится, в ее пространственную часть. Поскольку эта непространственная часть абсолютно недосягаема, мы, к сожалению, не можем ни ускорить этот переход, ни хотя бы предсказать, когда он произойдет. Однако всякая возможность перехода будет исключена, если вы закроете линию Бойлстон. Именно эта линия и делает всю систему качественно особой. Если эта особенность исчезнет, поезд никогда не вернется. Вам понятно?

Разумеется, всем им трудно было хоть что-либо из этого понять, но они утвердительно закивали головами. Тьюпело продолжал:

- Что же касается нормального движения поездов по всей системе, пока исчезнувший поезд находится в непространственной части сети, то я могу лишь изложить вам факты, как я их понимаю, а делать выводы и принимать решения предоставляю вам самим. Как я уже сказал, невозможно предугадать, когда произойдет переход из непространственной части в пространственную. Мы но можем предсказать, когда и где это произойдет. Более того, пятьдесят процентов вероятности, что поезд в результате такого перехода окажется совсем на другой линии. И тогда возможно столкновение.

- И чтобы исключить такую возможность, доктор Тьюпело, не следует ли нам, оставив Бойлстонскую линию открытой, просто не пускать по ней поезда? - спросил главный инженер. - Тогда, если исчезнувший поезд наконец и появится, он не сможет столкнуться с другими.

- Эта предосторожность ничего вам не даст, мистер Кеннеди, - ответил Тьюпело. - Видите ли, поезд может появиться на любой линии системы. Это верно, что причиной нынешних топологических затруднений является новая линия Бойлстон. Но теперь и вся система обладает бесконечной связностью. Иными словами, указанные топологические свойства - это свойства, порожденные новой линией Бойлстон, но теперь они стали свойствами всей системы. Вспомните, первое превращение поезда произошло в точке между станциями Парковая и Кендалл, а от них до линии Бойлстон расстояние более трех миль.

У нас может возникнуть еще такой вопрос: если возобновить движение на всех линиях, кроме Бойлстонской, не может ли случиться, что исчезнет еще какой-нибудь поезд? Не знаю точно, каков ответ, но думаю, что он отрицательный. Мне кажется, здесь действует принцип исключения, по которому только один поезд может находиться в непространственной части сети.

Доктор поднялся со своего места.

- Профессор Тьюпело, - робко начал он, - когда поезд появится, будут ли пассажиры...

- Я ничего не могу вам сказать о пассажирах, - снова перебил его Тьюпело. - Топология такими вопросами не занимается. - Он быстро обвел взглядом семь усталых, недовольных физиономий. - Прошу извинить меня, господа, - сказал он, несколько смягчившись. - Я просто ничего не знаю о пассажирах. - А затем, обращаясь к Уайту, добавил: - Мне кажется, сегодня я больше ничем не могу вам помочь. В случае чего вы знаете, как меня найти.

И, круто повернувшись, он вышел из вагона и поднялся по лестнице из метро. На улице занималась заря, растворившая ночные тени.

Об этом импровизированном совещании в одиноком вагоне метро в газетах ничего не сообщалось. Не сообщалось в них и о результатах долгой ночной вахты в туннелях бостонского метрополитена. В течение всей следующей недели Тьюпело присутствовал еще на четырех уже более официальных совещаниях с участием Келвина Уайта и представителей городских властей. На двух из них присутствовали также специалисты-топологи. Из Филадельфии приехал Орнстайн, из Чикаго - Кашта, из Лос-Анджелеса - Майкелис. Математики не смогли прийти к единому мнению. Никто из них не поддержал точку зрения Тьюпело, хотя Кашта согласился, что в ней есть рациональное зерно. Орнстайн утверждал, что конечная сеть не может иметь бесконечную связность, но не мог доказать этого, как не мог вычислить и фактическую связность системы. Майкелис просто заявил, что все это досужие домыслы, не имеющие ничего общего с топологией системы. Он утверждал, что раз поезд в системе обнаружить не удалось, значит, система не замкнута или во всяком случае хотя бы один раз замкнутость была нарушена.

Но чем глубже анализировал Тьюпело эту проблему, тем больше убеждался в правильности своего первоначального вывода. С точки зрения топологии система представляет собой семейство многомерных сетей, каждая из которых имеет бесчисленное множество дисконтинуумов. Но окончательное строение этой новой пространственно-гиперпространственной сети ему никак не удавалось выяснить. Он занимался этим, не отрываясь, целую неделю. Затем другие дела заставили его отложить решение проблемы. Он собирался вернуться к ней весной, когда закончатся занятия со студентами.

Тем временем система метро действовала, словно ничего не произошло. Главный управляющий и представитель мэра почти забыли о неприятных переживаниях той знаменательной ночи, когда они возглавляли обследование линий бостонского метро, и теперь уже несколько иначе объясняли все, что видели или, вернее, не видели тогда. Но газеты и общественность продолжали высказывать самые невероятные предположения и наседали на Уайта, требуя объяснений. Кое-кто из родственников исчезнувших пассажиров подал в суд на управление бостонского метрополитена. Вмешалось правительство и решило провести тщательное расследование. На заседаниях конгресса конгрессмены гневно обличали друг друга. В печать проникла в довольно искаженном виде версия доктора Тьюпело. Но он хранил молчание, и интерес к этому постепенно угас.

Проходили недели, наконец прошел месяц. Правительственная комиссия закончила расследование. Сообщения о нем с первой полосы газет перешли на вторую, затем на двадцать третью, а потом и вовсе исчезли. Пропавшие не возвращались. Их оплакивали недолго.

Однажды в середине апреля Тьюпело снова спустился в метро и проехал от станции Чарлз-стрит до станции Гарвард. Он сидел прямо и напряженно на переднем сиденье головного вагона и смотрел, как летят навстречу рельсы и размыкаются серые стены туннеля. Поезд дважды останавливался перед светофором, и в эти минуты Тьюпело невольно думал: где же этот встречный поезд - за поворотом или в другом измерении? Из какого-то безотчетного любопытства ему вдруг захотелось, чтобы принцип исключения оказался ошибкой и его поезд тоже попал в четвертое намерение. Но ничего подобного, разумеется, не случилось, и он благополучно прибыл на станцию Гарвард. Из всех пассажиров, пожалуй, только ему одному поездка показалась необычной.

На следующей неделе он снова совершил такую же поездку, потом еще одну. Как эксперимент они ничего не дали, да и не казались уже столь волнующими, как первая. Тьюпело стал сомневаться в правильности своего вывода. В мае он возобновил свои ежедневные поездки в университет на метро, садясь каждый раз на станции Бикон-хилл, неподалеку от своей квартиры. Он больше не думал о сером извилистом туннеле за окнами вагона; в поезде он обычно просматривал утренний выпуск газеты или читал рефераты из "Математикл ревьюз".

Но однажды утром, оторвав глаза от газеты, он вдруг почувствовал неладное. Подавив нарастающий страх, сжав его в себе до отказа, как пружину, он быстро глянул в окно. Свет из окон вагона освещал черные и серые полосы - пятна на мелькавших мимо стенах туннеля. Колеса отбивали знакомый ритм. Поезд обогнул поворот и проехал стрелку, которую Тьюпело хорошо запомнил. Он лихорадочно стал припоминать, как сел в поезд на станции Чарлз, вспомнил станцию Кендалл, девушку на плакате, рекламирующем мороженое, и встречный поезд, шедший к станции Центральная.

Он посмотрел на своего соседа, державшего коробку с завтраком на коленях. Все места в вагоне были заняты, многие пассажиры стояли, держась за поручни. Нарушая правила, у дверей курил какой-то парень с мучнисто-белым лицом. Две девицы оживленно обсуждали свои дела. Впереди молодая мать журила сынишку, еще дальше мужчина читал газету. Над его головой рекламный плакат расхваливал флоридские апельсины.

Тьюпело посмотрел на мужчину с газетой и усилием воли снова подавил неприятное чувство страха, близкое к панике. Он стал внимательно разглядывать сидящего впереди пассажира. Кто он? Брюнет с проседью, круглый череп, низкий неровный пробор, вялая, бледная кожа, черты лица невыразительны, толстая шея, одет в серый в полоску костюм. Пока Тьюпело разглядывал его, мужчина прогнал муху, севшую ему на левый висок, и слегка качнулся от толчка поезда. Газета, которую он читал, была сложена по вертикали. Газета! Она была за март месяц.

Тьюпело быстро взглянул на своего соседа. У того тоже на коленях лежала свернутая газета, - но за сегодняшнее число! Тьюпело оглянулся на пассажиров, сидящих сзади. Молодой парень читал спортивную страницу газеты "Транскрипт" - номер за четвертое марта. Глаза Тьюпело быстро обежали вагон - около десятка пассажиров читали газеты двухмесячной давности.

Тьюпело вскочил. Его сосед тихонько чертыхнулся, когда математик невежливо протиснулся мимо него и бросился в другой конец вагона, где вдруг дернул за шнур сигнала. Пронзительно заскрежетали тормоза, и поезд остановился. Пассажиры негодующе уставились на Тьюпело. В другом конце вагона открылась дверь, и из нее выскочил высокий тощий человек в синей форме. Тьюпело не дал ему произнести ни слова.

- Доркин? - задыхаясь выкрикнул он.

Кондуктор остановился, открыв рот.

- Серьезное происшествие, Доркин! - громко произнес Тьюпело, стараясь, чтобы его голос перекрыл недовольный ропот пассажиров. Немедленно вызовите сюда Галлахера.

Доркин четырежды дернул шнур сигнала.

- Что произошло? - наконец спросил он.

Тьюпело словно и не слышал его вопроса.

- Где вы были. Доркин? - спросил он.

На лице кондуктора отразилось полное недоумение.

- В соседнем вагоне, а что слу...

Тьюпело не дал ему закончить. Взглянув на свои часы, он крикнул, обращаясь к пассажирам:

- Сегодня 17 мая, время - девять часов десять минут утра!

Его слова были встречены недоуменным молчанием. Пассажиры удивленно переглянулись.

- Посмотрите на дату ваших газет! - крикнул им Тьюпело. - Ваших газет!

Пассажиры взволнованно загудели. И пока они разглядывали друг у друга газеты, гул становился все громче. Тьюпело, взяв Доркина за локоть, отвел его в конец вагона.

- Который час, по-вашему? - спросил он.

- Восемь двадцать одна, - ответил Доркин, посмотрев на свои часы.

- Откройте, - сказал Тьюпело, кивком указывая на переднюю дверь. Выпустите меня. Где здесь телефон?

Доркин беспрекословно выполнил приказание Тьюпело. Он показал на телефон в нише туннеля в ста шагах от остановившегося поезда. Тьюпело спрыгнул вниз и побежал по узкому проходу между поездом и стеной туннеля.

- Главное управление! Главное! - крикнул он в трубку телефонистке. Пока он ждал соединения, позади их поезда на красный свет светофора остановился еще один поезд. По стене туннеля запрыгали лучи прожектора. Тьюпело видел, как с другой стороны поезда пробежал Галлахер.

- Дайте мне Уайта! - крикнул он, когда его соединили с главным управлением. - Срочно!

Очевидно, произошла какая-то заминка, его почему-то не соединяли. Он слышал, как в поезде нарастает гул недовольных голосов. В них слышались страх, возмущение, паника.

- Алло! - крикнул он в трубку. - Алло! Неотложный случай, тревога! Дайте мне немедленно Уайта!

- Я вместо него, - наконец послышался голос на другом конце провода. - Уайт сейчас занят.

- Восемьдесят шестой нашелся! - крикнул Тьюпело. - Он находится между станциями Центральная и Гарвард. Я не знаю, когда это произошло. Я сел в него на станции Чарлз-стрит десять минут назад и ничего не заметил.

На другом конце провода кто-то с трудом глотнул воздух.

- Пассажиры? - наконец сдавленно прохрипел голос в трубке.

- Те, что здесь, все живы-здоровы, - ответил Тьюпело. - Кое-кто, должно быть, уже сошел на станциях Кендалл и Центральная.

- Где они все были?

Тьюпело в недоумении опустил руку с телефонной трубкой, затем повесил трубку на рычаг и побежал к открытым дверям вагона.

Наконец кое-как удалось успокоить пассажиров, восстановить порядок, и поезд смог продолжить свой путь к станции Гарвард. На платформе его уже ждал наряд полиции, немедленно взявший под охрану всех пассажиров. Уайт прибыл на станцию еще до прихода поезда. Тьюпело сразу же увидел его на платформе.

Усталым жестом махнув в сторону пассажиров, Уайт спросил у Тьюпело:

- С ними действительно все в порядке?

- Абсолютно, - ответил математик. - Им и невдомек, где они находились все это время.

- Удалось вам повидаться с профессором Тэрнболлом? - спросил управляющий.

- Нет. Он, должно быть, как всегда, вышел на станции Кендалл.

- Жаль, - сказал Уайт. - Мне необходимо поговорить с ним.

- И мне тоже, - сказал Тьюпело. - Кстати, сейчас самое время закрыть линию Бойлстон.

- Поздно, - ответил Уайт. - Двадцать пять минут назад между станциями Эглстон и Дорчестер исчез поезд номер 143.

Тьюпело посмотрел куда-то мимо Уайта, на убегающие в туннель рельсы.

- Мы должны найти Тэрнболла, - сказал Уайт.

Тьюпело поднял глаза и невесело улыбнулся.

- Вы полагаете, он действительно сошел на станции Кендалл?

- Разумеется, - ответил Уайт. - Где же еще?  

Фриц Лейбер. Увидеть красоту, или Ловушка, которую ждешь

Двухдверный закрытый автомобиль с приваренными к переднему крылу рыболовными крючками вырвался на обочину дороги, словно явившись из ночного кошмара. Стоявшая на его пути девушка, казалось, окаменела, и ее скрытое маской лицо наверняка перекосилось от ужаса. Моя реакция на этот раз сработала отменно: я бросился к ней и, схватив за локоть, отдернул назад. Черная юбка взметнулась вверх.

Большой автомобиль, урча турбиной, пронесся мимо. На мгновение я увидел лица трех сидевших в нем людей. Затем послышался звук рвущейся материи. Машина свернула на проезжую часть, обдав меня горячим выхлопом отработанного газа. За авто, подобно распускающемуся черному цветку, расползалось густое облако дыма, на рыболовных крючках развевался черный поблескивающий лоскут.

— Они вас задели? — спросил я девушку.

Она извернулась, чтобы разглядеть то место на бедре, где из юбки был вырван клок. В образовавшейся дыре белело нейлоновое трико.

— Нет, крючки меня не зацепили, — нетвердым голосом произнесла она. — Наверное, я счастливая…

Вокруг раздались восклицания:

— Ну уж эти детки! Что они придумают в следующий раз?

— Они опасны. Их нужно арестовать.

Пронзительно достигая самых высоких нот, завыли сирены, и мы увидели две полицейские машины. Они стремительно, с работающими на полную мощность добавочными реактивными двигателями, мчались за закрытым авто. Но черный цветок уже превратился в окутавший всю улицу непроницаемый чернильный туман, и полицейские, переключив моторы из режима форсажа на реактивное торможение, свернули к бровке, остановившись прямо перед облаком дыма.

— Вы англичанин? — услышал я вопрос девушки. — У вас английский акцент.

Подрагивающий от волнения голос доносился из-под плотно облегавшей лицо черной атласной маски. Я представил, как бедняжка, должно быть, стучит зубами. Сквозь черную газовую сеточку, закрывавшую прорези в маске, меня изучали невидимые, быть может, голубые глаза. Я сказал, что она угадала. Тогда она приблизилась почти вплотную.

— Вы не пришли бы ко мне домой сегодня вечером? — быстро проговорила она. — Я не могу отблагодарить вас сейчас. Кроме того, есть еще кое-что, о чем я хотела бы попросить.

Слегка обнимая ее за талию, я ощутил дрожь, сотрясавшую девичье тело.

— Конечно, — согласился я, невольно откликаясь на эту дрожь и звучащую в ее голосе мольбу.

Она написала на листке блокнота свой адрес в южной части Инферно[3], указав время. Спросила, как меня зовут. Я назвался.

— Эй, вы!

Я обернулся на оклик полицейского. Он шикнул на галдящую кучку людей, состоявшую из женщин в масках и мужчин без оных, и, кашляя от дыма. извергнутого автомобилем, попросил предъявить документы. Я протянул бумаги, удостоверявшие личность.

Просмотрев их, он взглянул на меня.

— «Бритиш бартер». Сколько времени вы намереваетесь пробыть в Нью-Йорке?

«Как можно меньше», — хотел сказать я, но вместо этого ответил, что, вероятно, пробуду здесь около недели.

— Вы можете понадобиться нам в качестве свидетеля, — пояснил он. — Эти детки не имеют права использовать дым против полиции. Когда это случается, мы их арестовываем.

Похоже, он считал, что в происшедшей истории главное — дым.

— Они пытались убить эту женщину, — заявил я.

Полицейский замотал головой.

— Они всегда делают вид, что собираются убить, но на самом деле просто стремятся зацепить юбку. Мне доводилось задерживать «крючников», у которых дома на стенах висели коллекции из полусотни выдранных лоскутов. Конечно, иногда они проезжают чересчур уж близко.

Я принялся объяснять, что не оттащи я ее с тротуара, по ней прошлись бы не только крючки. Но он меня прервал:

— Если бы ваша девица действительно думала, что ее хотели убить, она стояла бы сейчас здесь.

Я оглянулся. Полицейский был прав — она ушла.

— Случившееся страшно ее напугало, — сказал я.

— А кто бы на ее месте не испугался? Эти детки способны застращать и самого старика Сталина.

— Я имею в виду другое — она испугалась вовсе не «деток». Они отнюдь не выглядели детками.

— А как они выглядели?

Я попытался описать три увиденных мною лица, но без особого успеха. Оставшееся у меня зыбкое ощущение их злобности и одновременно какой-то женственности мало что значило в таком деле.

— Что ж может, вы и правы, — произнес он наконец. — Вы знаете эту девушку? Знаете, где она живет?

— Нет, — наполовину солгал я.

Второй полицейский положил трубку радиотелефона и засеменил к нам, уворачиваясь от мерзких усиков рассеивавшегося дыма. Черное облако уже не скрывало мрачных фасадов зданий с выжженными атомными отметинами пятилетней давности, и я даже начал различать высившийся вдалеке обрубок Эмпайр Стэйт Билдинг[4], торчавший из Инферно подобно изувеченному пальцу.

— Их все еще не засекли, — проворчал подошедший патрульный. — Судя по тому, что говорит Райен, облако дыма растянулось аж на пять кварталов.

Первый покачал головой.

— Плохо дело, — со значением вымолвил он.

Я ощутил некоторую неловкость. Англичанину не пристало врать, по крайней мере вот так подчиняясь какому-то внезапному порыву.

— Похоже, у нас появились серьезные клиенты, — все тем, же значительным тоном продолжал первый полицейский. — Понадобятся свидетели. Сдается, придется вам пробыть в Нью-Йорке дольше, чем рассчитывали.

Намек был ясен.

— Кажется, я показал не все свои документы, — сказал я и протянул еще несколько бумаг, среди которых виднелась пятидолларовая банкнота.

Когда через некоторое время он мне их вернул, его голос уже не был таким зловещим. Ощущение вины у меня исчезло. Чтобы скрепить наши дружеские отношения, я завел непринужденный разговор об их работе.

— Думаю, эти маски доставляют вам немало хлопот, — заметил я. — Английские газеты писали об огромном наплыве у вас женщин-бандитов в масках.

— Ну, это они преувеличивают, — заверил первый полицейский. — Кто по-настоящему путает нас, так это мужчины, одевающие маски, как женщины. Но уж если мы ловим такого, братишка, то угощаем его под завязку.

— Да и вообще, умеючи, можно вычислить женщину, и не открывая лица, — подключился второй полицейский. — Ну, руки там и все остальное.

— Особенно все остальное, — хихикнул его товарищ. — Слушай, а правда, что не все девушки в Англии носят маски?

— Какое-то количество подхватило эту моду, — ответил я. — Но таких мало — обычно они из тех, кто всегда подстраивается под последний писк, пусть даже и вызывающий.

— В английских теленовостях они обычно в масках.

— Думаю, это из уважения к американскому вкусу, — сказал я. — На самом-то деле маски носят не столь уж многие.

— Девушки, идущие по улице с голой шеей и выше…

Неясно было, смакует он эту картину или, наоборот, испытывает нравственное отвращение. Вероятно, и то и другое вместе.

— Кое-кто из политиков по-прежнему пытается убедить парламент принять закон, запрещающий ношение масок, — пояснил я, сообщая, возможно, чуть больше, чем следовало.

Второй полицейский неодобрительно покачал головой.

— Что за странная идея? Ведь маска — совсем недурная вещь, братишка. Еще пару лет, и я заставлю жену носить ее и дома.

Первый полицейский пожал плечами.

— Если женщины перестанут носить маски, то через шесть недель тебе будет уже абсолютно все равно: в маске она или без. Человек привыкает ко всему тому, что вытворяет вокруг большинство.

Выразив сожаление по данному поводу, я согласился с ним, и мы расстались. Я повернул на север по Бродвею (бывшая Десятая авеню, вероятно) и быстро зашагал прочь, пока не очутился за пределами Инферно. Когда проходишь через такие вот не подвергшиеся окультуривании пространства, всегда начинает тошнить. Я возблагодарил небо, что в Англии пока ничего подобного нет.

Улицы были пустынными, хотя мне и повстречалась пара нищих с лицами, изборожденными шрамами от взрыва водородной бомбы (настоящими или сделанными из оконной замазки — сказать не берусь). Толстая женщина протянула мне ребенка с перепончатыми пальцами рук и ног. Про себя я отметил, что они могли и специально изуродовать дитя, чтобы нажиться на нашем страхе перед мутациями, однако все же дал ей монету в семь с половиной центов. При виде ее маски у меня возникло ощущение, будто я плачу дань некоему африканскому идолу-фетишу.

— Да благословит Господь всех ваших детей с одной головой и двумя глазами, сэр.

— Спасибо, — содрогнувшись, пробормотал я и поспешил прочь.


«За маской — пыль, не пяль глаза, забудь про них и помни — от девушек, от девушек подальше ты держись!»

Эти слова были концовкой одной песенки, которую распевали полоумные поборники религии из какого-то женского храма, чьей эмблемой являлся крест, заключенный в круг[5]. Они отчасти напоминали мне небольшие компании наших английских монахов, хотя сходство было очень незначительным. Над головой они держали великое множество плакатов с рекламой заранее переваренной пищи, курсов атлетической борьбы, портативных раций и тому подобного.

Я глядел на эти истерические лозунги с неприятным удивлением. С тех пор как в Америке запретили изображать на рекламных щитах женское лицо и фигуру, сами буквы щитов, объявлений, вывесок наполнились сексуальностью — большегрудая, с изящной талией «Ф», похотливо переплетенные замысловатые «У». Однако, сказал я самому себе, именно маски странно подчеркивают в Америке половое различие.

Один английский антрополог указал — для того, чтобы сексуальный интерес переместился с бедер на грудь, понадобилось более пяти тысяч лет, в то время как следующий этап перехода — к лицу — занял менее пятидесяти. Причем сравнение этой американской моды с традициями ислама — необоснованно. Женщину-мусульманку заставляют носить чадру для того, чтобы сделать ее частной собственностью мужа, а американку к этому побуждают лишь прихоть моды и стремление окружить себя тайной.

Но если отойти от теории, то подлинные истоки явления следует искать в противорадиационной одежде Третьей мировой войны. Благодаря этой одежде появилась атлетическая борьба в масках, превратившаяся впоследствии в фантастически популярный вид спорта, который и привел к возникновению теперешней женской моды. Поначалу этот стиль казался дикостью, но маски быстро стали таким же привычным аксессуаром, какими на протяжении веков являлись бюстгальтер и губная помада.

В конце концов я начал понимать, что меня заботят не маски вообще, а то, что за ними скрыто. В этом-то вся и штука: никогда не знаешь наверняка, хочет ли девушка усилить свою привлекательность или же старается скрыть уродство. Я представил себе спокойное милое лицо, где страх отражался только в широко открытых глазах. Затем вспомнил белокурые волосы, выглядевшие просто роскошно на фоне черного атласа маски. Она просила прийти к двадцать второму часу — в десять вечера.

Я поднялся в свою квартиру, располагавшуюся в доме рядом с британским консульством. Шахта лифта перекосилась от взрыва — одно из неудобств присущих этим высотным домам Нью-Йорка. Зная. что сегодня еще придется выходить, я механически оторвал выступающий из-под рубашки край ленты. Я приспособил ее только для самоуспокоения. Пленка показала, что полученная в течение дня радиация не превысила допустимого уровня. Я не страдаю, как многие, радиофобией, но рисковать попусту не хотелось.

Я плюхнулся на диван и уставился в молчавший радиоприемник и темный экран видео. Как всегда в такие моменты, с горечью подумалось о двух великих нациях. Изуродованные друг другом, но все еще сильные страны-гиганты продолжали отравлять планету сказочными мечтами, одна — о недостижимом равенстве, другая — о таком же недостижимом успехе.

С раздражением включил я радио. К счастью, в программе новостей сообщалось лишь об ожидаемом небывалом урожае пшеницы, посеянной с самолетов в огромную увлажняемую искусственными дождями воронку. Я внимательно дослушал передачу до конца (эфир был удивительно чистым, без помех, создаваемых русскими «глушилками»), но больше ничего интересного не узнал. И разумеется — ни единого слова о Луне, хотя всем было известно, что Америка и Россия, пытаясь обогнать друг друга, соревнуются в скорейшем превращении своих первичных баз в крепости, откуда можно нападать, отражать нападение противника и запускать в сторону Земли ракеты, начиненные всеми мыслимыми, что называется, от «А» до «Я», зарядами. Я, к примеру, прекрасно знал, что то английское электронное оборудование, которое помогал обменивать на американскую пшеницу, предназначалось для установки на космических кораблях.

Я выключил приемник. Уже темнело, и я снова представил себе нежное, испуганное лицо под маской. После отъезда из Англии мне еще ни разу не случалось ходить на свидание. Познакомиться с девушкой в Америке — дело чрезвычайно сложное и тонкое, иногда достаточно одной лишь улыбки, чтобы какая-нибудь завизжала, зовя полицию, не говоря уж о все ужесточавшейся пуританской морали и бандах бродяг, вынуждавших большинство женщин после наступления темноты оставаться дома. Ну и, конечно, эти маски, которые вовсе не были, как заявляли Советы, крайним измышлением загнивающего капитализма, а являлись признаком большой психологической неуверенности. В России масок не носят. Но там хватает своих проявлений беспокойства и напряженности.

Я подошел к окну. Сгущались сумерки. С каждой минутой меня все больше охватывало волнение. Через некоторое время на юге появилось призрачное фиолетовое облако, и волосы на моей голове встали дыбом. Затем я облегченно рассмеялся. На миг привиделось радиоактивное свечение из кратера чертовой водородной бомбы, хотя сразу следовало сообразить, что это всего лишь неоновое зарево над увеселительной и жилой южной частью Инферно.

Ровно в двадцать два часа я стоял перед дверью комнаты моей незнакомки. Электронный сторож произнес только два слова: «Пожалуйста, назовитесь».

— Уистен Тернер, — четко выговорил я, гадая, ввела она мое имя в устройство или нет. Очевидно, ввела, потому что дверь отворилась. Слыша, как стучит собственное сердце, я переступил порог небольшой гостиной.

Комната была обставлена дорогими, по последней моде, пневматическими пуфиками и диванчиками. На столе лежало несколько миниатюрных книг. Я взял одну наугад — это оказался стандартный лихо закрученный детектив с женщинами-убийцами, охотящимися друг за другом.

Был включен телевизор. На экране девушка в зеленой одежде и в маске негромко тянула какую-то песенку о любви. Ее правая рука сжимала невидимый предмет, который, попадая на передний план, расплывался. Я заметил, что в телевизор вмонтирован иллюзиатор, которых у нас в Англии пока нет, и с любопытством сунул руку в расположенное у экрана отверстие. Я ожидал, что рука как бы проскользнет в пульсирующую резиновую перчатку, но вместо этого явственно ощутил, как девушка на экране пожала ее…

Позади меня открылась дверь. Я отпрянул от телевизора с поспешностью человека, застигнутого за подглядыванием в замочную скважину.

Она стояла в дверном проеме, ведущем в спальню. Наверняка она была взволнована. На ней была серая в белых пятнышках шуба и вечерняя маска из серого бархата с серыми же кружевами и оборочками вокруг глаз и рта. Ногти словно отливали серебром.

Мне и в голову не приходило, что она рассчитывала куда-то идти со мной.

— Мне следовало предупредить вас, — мягко заговорила она. Серая маска поворачивалась то в направлении книг, то к экрану, то в темные углы комнаты, — …но мы не сможем беседовать здесь.

— Есть место, рядом с консульством… — неуверенно предложил я.

— Я знаю, где мы сможем побыть вместе и поговорить, — скороговоркой произнесла она. — Если вы не возражаете.

— Боюсь, что я отпустил такси, — сказал я, когда мы уже вошли в лифт.

Однако шофер по какой-то ему одному ведомой причине еще не уехал. Он выскочил из машины и с глупой улыбкой распахнул перед нами переднюю дверцу. Я сказал, что мы предпочли бы сесть сзади. Он угрюмо открыл заднюю, захлопнул ее за нами, вскочил за руль и так же громко хлопнул передней.

— Рай, — слегка наклонившись вперед, произнесла моя спутница.

Водитель включил турбину и телевизор.

— Почему вы спросили, не английский ли я подданный? — поинтересовался я, чтобы начать разговор.

Она отпрянула, почти коснувшись маской окна.

— Посмотрите на Луну, — быстро проговорила она мечтательным голосом.

— Но в самом деле, почему? — настаивал я, чувствуя странное раздражение, которое, впрочем, никоим образом к ней не относилось.

— Она словно протискивается сквозь небесный пурпур.

— А как вас зовут?

— На пурпурном она выглядит еще более желтой.

В этот момент я понял причину моего раздражения. Его источник находился возле водителя, в квадрате света с корчащимися там тенями.

Я ничего не имею против соревнований по борьбе, хотя мне они совершенно не интересны, однако просто не выношу, когда мужчина борется с женщиной. А тот факт, что схватки проходят «по всем правилам», то есть у мужчины огромное превосходство в весе и в росте, а скрытые масками лица женщин молоды и привлекательны, делает такое зрелище в моих глазах еще более отталкивающим.

— Выключите, пожалуйста, экран, — попросил я водителя.

— Ну да, парень, — не оглядываясь, бросил он. — Они несколько недель холили эту девку для Малыша Зирка.

В бешенстве я ринулся вперед, пытаясь дотянуться до телевизора, но спутница удержала меня за руку.

— Успокойся, — прошептала она с испугом, отрицательно качая головой.

Расстроенный, я вернулся на место. Сейчас она сидела очень близко, но я, не замечая этого, молча наблюдал за уродливыми движениями тел мощной девицы в маске и ее жилистого соперника. Тот неистово набрасывался на нее, оплетая, как паук самку.

Я резко повернулся к девушке:

— Почему эти трое хотели убить вас?

Отверстия маски невозмутимо глядели в экран.

— Потому что они ревнуют, — прошептала она.

— Ревнуют вас?

Она по-прежнему смотрела в сторону.

— Из-за него.

— Из-за кого?

Она не ответила.

Я приобнял ее за плечи.

— Вы боитесь сказать? — снова спросил я. — Но в чем все-таки дело?

Взгляд ее, как и раньше, был устремлен на экран. Она казалась очень милой и славной.

— Послушайте, — решив сменить тактику, со смехом произнес я, — вам и в самом деле следовало бы рассказать что-нибудь о себе. Я даже не знаю, какая вы.

И, словно бы в шутку, попытался прикоснуться к тесьме у нее на затылке. В ту же секунду девушка с изумительным проворством хлопнула меня по руке. От внезапной боли я вздрогнул. На запястье остались четыре крошечных следа. Из одной такой царапины выступила капелька крови. Я глянул на ее серебряные ногти. Это были изящные заостренные металлические насадки.

— Мне ужасно жаль, — услышал я ее голос, — но вы меня напугали. На мгновение показалось, что вы…

Наконец-то она повернулась ко мне. Шубка, съехав с плечей, открыла то, что доселе скрывала: платье в стиле критского Возрождения и лифчик в виде тесьмы, поддерживавший грудь, но не прикрывавший ее.

— Не сердитесь, — проговорила она, обвивая руками мою шею. — Сегодня днем вы были просто чудо.

Мягкий бархат маски — ее щека — прижался к моей. Влажный теплый кончик языка через кружево коснулся моего подбородка.

— Я не сержусь, — сказал я. — Просто совершенно сбит с толку и очень хочу вам помочь.

Такси остановилось. По обеим сторонам улицы тянулись ряды черных окон с торчащими зазубринами разбитых стекол. В болезненно-пурпурном свете к нам двигались одетые в рванье косматые фигуры.

— Турбина, парень, — пробормотал водитель. — Крепко мы засели. — Он ссутулился и сидел с совершенно потерянным видом. — Хоть бы это случилось в каком-нибудь другом месте. Не здесь…

— Обычная такса — пять долларов, — шепнула моя спутница. Она с таким страхом и дрожью смотрела на сползавшихся к машине монстров, что я, подавив растущее негодование, сделал так, как она советовала. Водитель молча принял банкноту. Заведя мотор, он высунул в окно руку, и на тротуар, звякнув, упало несколько монет.

Моя спутница снова вернулась в мои «объятия», но теперь ее маска была обращена на экран телевизора, где высокая девица почти уже добивала судорожно отбрыкивавшегося Малыша Зирка.

— Мне так страшно, — вздохнула она.

Рай оказался таким же разрушенным районом, хотя здесь имелся клуб с навесом и огромным швейцаром при входе, одетым в форму космонавта — чересчур яркую и кричащую. Впрочем, мне в моем состоянии эмоционального ступора все это, пожалуй, даже нравилось. Мы вышли из машины и тут же увидели на тротуаре пьяную пожилую женщину в перекосившейся маске. Пара, шедшая впереди нас, при виде наполовину открытого лица брезгливо отвернулась. Когда мы уже входили в клуб, я услышал, как швейцар сказал: «Давай отсюда, бабуля. И прикройся».

Внутри все утопало в тусклом рассеянном свете синих ламп. Я вспомнил ее слова о том, что мы сможем уединиться и побеседовать, но пока не понимал, как это удастся сделать. Кроме несмолкаемого чиханья и кашля людей (говорят, половина американцев страдает аллергией), на полную мощность гремел оркестр, исполнявший наимоднейшую пьесу в стиле робоп[6] (где электронный композитор выбирает произвольную последовательность нот, в которую музыканты вплетают партии второго плана).

Большинство писателей сидело в кабинках. Оркестр располагался позади стойки. Рядом на маленьком помосте танцевала, то и дело снимая маску и обнажая лицо, девушка. Небольшая группа мужчин за дальним, скрытым в полумраке концом стойки не обращала на нее никакого внимания.

Мы просмотрели начертанное на стене золотыми буквами меню и нажали кнопки против куриной грудинки, жареных креветок и двух порций шотландского виски. Через несколько мгновений прозвенел звоночек, я открыл блестящую панель и достал напитки.

Группа мужчин гуськом направилась к выходу, но, прежде чем уйти, внимательно оглядела зал (моя спутница за минуту до этого сбросила с плеч шубку), задержав взгляды на нашей кабинке. Я отметил, что среди них — те трое.

Оркестранты недовольными возгласами прогнали танцовщицу. Я подал своей спутнице соломинку, и мы принялись потягивать виски.

— Вы просили у меня какой-то помощи, — заговорил я. — Между прочим, я нахожу, что вы прелестны.

Она коротким кивком поблагодарила и, оглянувшись по сторонам, наклонилась ближе.

— Это трудно — устроить так, чтобы я попала в Англию?

— Нет, — возразил я, ошеломленный неожиданным вопросом. — При условии, что у вас имеется какой-нибудь американский паспорт.

— Его тяжело достать?

— Ну, в общем-то, да, — сказал я, удивляясь ее неосведомленности. — Вашим властям не нравится, когда их граждане путешествуют, хотя Америка и не так строга в этом отношении, как Россия.

— А могло бы британское консульство помочь мне получить паспорт?

— Вряд ли…

— А вы?

Внезапно я почувствовал чей-то пристальный взгляд. Напротив нашего столика стояли мужчина и две девицы — рослые, в масках с блестками, напоминавшие хищных волчиц. Мужчина, замерший в небрежно-развязной позе, выглядел, как поднявшийся на задние лапы лис.

Моя спутница, так и не взглянув на них, снова выпрямилась на стуле. Я заметил у одной из девиц большой желтый кровоподтек на предплечье. Спустя несколько секунд они удалились в кабинку, куда почти не проникал свет.

— Знаете их? — спросил я. Она не ответила. — Я не уверен, что Англия вам понравится, — произнес я, допив виски. — Наша строгая экономия и суровый аскетизм как-то не соответствуют бедствиям и лишениям американского типа.

Маска снова склонилась ко мне.

— Но я обязательно должна выбраться отсюда, — зашептала она.

— Почему? — Я начинал раздражаться.

— Потому что мне страшно.

Мелодично прозвенели колокольчики. Я открыл панель и подал ей жареные креветки. Приправа к моей куриной грудинке состояла из изумительного сочетания дышащих паром миндаля, сои и имбиря. Но что-то, видимо, было не в порядке с радионической печью, где все это оттаивало и разогревалось, ибо едва я принялся за мясо, как на зуб мне попалась крупинка льда. Подобные тонкие устройства требуют постоянного ухода, однако механиков не хватает.

Я отложил вилку.

— Чем же вы, в самом-то деле, так напуганы? — поинтересовался я.

На этот раз маска не дрогнула, девушка продолжала смотреть прямо на меня. В ожидании ответа я вдруг ощутил все эти страхи — пожалуй, их уже можно было и не называть: мельчайшие темные образы, прорывающиеся сквозь искривленное ночное пространство и сходящиеся в радиоактивном зачумленном пятне Нью-Йорка, образы, шныряющие в толще небесного пурпура. Внезапно меня охватило чувство сострадания, жгучее желание защитить существо, сидевшее напротив. Это горячее стремление дополнялось застилавшей рассудок влюбленностью, которая зародилась в такси.

— Всем, — наконец сказала она.

Я кивнул, коснувшись ее руки.

— Я боюсь Луны, — начала она. Ее голос вновь стал хрупким и мечтательным — как тогда, в машине. — Невозможно, глядя на нее, не думать об управляемых бомбах.

— Эта же Луна висит и над Англией, — напомнил я.

— Но она уже не принадлежит Англии. Она — наша и русская. Вы-то ни в чем не виноваты.

— Да, и вот еще что, — добавила она, обратив маску вниз. — Я боюсь этих машин, крючков, этого одиночества и Инферно. Боюсь похоти, побуждающей раздевать лицо. И боюсь, — ее голос сделался едва слышным, — боюсь этих борцов.

— Да? — мягко переспросил я спустя мгновение.

Бархатная маска придвинулась ближе.

— Рассказать вам кое-что о борцах? — быстро проговорила она. — Я имею в виду тех, что борются с женщинами. Ведь они часто проигрывают. И тогда им требуется существо, чтобы выместить на нем злость от поражения. Нежная, слабая, испуганная девушка. Она необходима им, чтобы сохранить мужское «я». Разумеется, остальные мужчины против этого. Остальные хотят, чтобы их кумиры дрались только с женщинами и выходили из схватки победителями. Но последним обязательно нужно побить девушку. И это просто ужасно.

Я сжал ее пальцы, словно желая передать немного уверенности и мужества — хотя сам вряд ли мог похвастать избытком этих качеств.

— Думаю, я смогу помочь вам попасть в Англию, — сказал я.

На столик медленно наползли и застыли чьи-то тени. Я поднял взгляд и увидел трех мужчин, стоявших раньше у дальнего конца стойки. Те самые, из двухдверного авто. Они были одеты в черные свитера и черные обтягивающие брюки. Лица не выражали абсолютно ничего, как это бывает у наркоманов. Двое стояли возле меня. Третий навис над моей собеседницей.

— Отвали, парень, — услышал я. Другой в это же время говорил девушке: «Поборемся, сестричка? Ты что выбираешь дзюдо, слэпси[7] или кто-кого-убьет?»

Я поднялся. В иных ситуациях англичанин считает, что с ним просто-таки обязаны обойтись дурно… Но именно в этот момент к нашему столику бесшумно, словно скользя над полом, приблизился похожий на лиса мужчина. Реакция остальных трех меня поразила — они явно были растеряны.

На лице подошедшего появилась жиденькая улыбка.

— Такими штуками вам моего расположения не завоевать, — произнес он.

— Только не пойми нас неправильно, Зирк, — заискивающе пролепетал один из них.

— Думаю, я правильно вас понял, — ответил тот. — Она рассказала мне о вашем сегодняшнем опыте. Это не усилит и вашей любви ко мне. Отвалили.

Они неуклюже попятились к дверям. И когда уже осмелились развернуться, один громко сказал:

— Давайте уматывать отсюда. Я знаю место, где они голые дерутся на ножах.

Малыш Зирк мелодично рассмеялся и подсел к моей спутнице. Она слегка посторонилась, но лишь чуть-чуть. Я подобрал ноги под себя и, облокотившись на стол, наклонился вперед.

— Кто твой друг, крошка? — спросил мужчина, не глядя на девушку.

Легким жестом она переадресовала вопрос мне. Я назвался.

— Значит, британец, — с растяжкой протянул он. — Она просила тебя помочь выбраться из этой страны? И насчет паспортов? — Его лицо расплылось в улыбке. — Ей хочется бежать отсюда. Ведь так, крошка?

Своей маленькой рукой он стал поглаживать девушку по запястью, но его пальцы со вздутыми сухожилиями были согнуты и напряжены, словно готовые в любой момент схватить и скрутить нежную девичью кисть.

— Ну вот что, — сказал я жестко, — я должен быть благодарен за то, что ты выпроводил этих быков, но…

— Не стоит того, — перебил он меня. — Они совершенно безвредны. Разве что когда садятся за руль… Тренированная четырнадцатилетняя девчонка могла бы сделать калекой любого из них. Да вот та же Теда, к примеру, если б только это ее интересовало… — Он повернулся к девушке и, перенося руку от запястья к волосам, медленно провел по ним, позволяя прядям свободно струиться между пальцев. — Ты ведь знаешь, крошка, что я сегодня проиграл? — мягко произнес он.

Я встал.

— Пошли! — обратился я к девушке. — Уйдем отсюда.

Она сидела как ни в чем не бывало, даже не берусь сказать, дрожала она или нет. Я тщетно пытался прочесть хоть какую-то просьбу или знак в ее закрытых маской глазах.

— Я увезу тебя, — сказал я. — Это в моих силах. Я в самом деле могу увезти тебя.

Зирк снова улыбнулся.

— Ей действительно хотелось бы поехать с тобой. Ведь правда, крошка?

— Так да или нет? — спросил я. Она сидела все с тем же безучастным видом.

Он медленно сжал пальцы, захватывая ее волосы в кулак.

— Слушай, ты, гаденыш, — выпалил я, — убери руки!

Он взвился с места, как змея. Я не специалист по дракам, но знаю: чем сильнее я напуган, тем тяжелее и увереннее бью. На этот раз мне повезло. Но как только он стал оседать, что-то полоснуло меня по щеке, и я почувствовал резкую боль одновременно в четырех местах. Я схватился рукой за лицо. Четыре глубокие раны от острых, как кинжалы, ногтей-насадок сочились теплой густой кровью.

Она не смотрела на меня. Согнувшись над маленьким Зирком и прижимаясь маской к его щеке, она тянула нараспев: «Ну же, ну, успокойся, не расстраивайся, позже, если захочешь, можешь сделать мне больно».

Вокруг нас зазвучали голоса. Я шагнул к ней и сорвал с лица маску.

В самом деле, не знаю, почему я рассчитывал увидеть что-либо иное…. Это было очень бледное, совершенно лишенное косметики лицо. Вероятно, нет никакого смысла краситься, если носишь маску. Взлохмаченные, неухоженные брови, растрескавшиеся губы. Но что касается выражения лица и блуждавших на нем чувств…

Вы когда-нибудь поднимали с сырой земли камень? Вы видели этих белых, покрытых слизью личинок?..

Мы смотрели друг на друга: я сверху, она снизу.

— Да, как же, должно быть, тебе страшно, не так ли? — произнес я с сарказмом. — Боязно присутствовать при этой маленькой ночной драме, правда? Ты перепугана до смерти.

И я, все еще держась за не перестававшую кровоточить щеку, вышел прямо в пурпурную ночь. Никто не остановил меня, включая и девиц-борцов. Мне хотелось оторвать выступающий под рубашкой конец пленки, чтобы тут же проверить его и, обнаружив, что я получил слишком большую дозу радиации, с полным основанием просить разрешения переправиться через Гудзон, пересечь Нью-Джерси — прочь, подальше от этого затяжного, невыносимо долго умирающего сияния Воронки пролива Нарроуз[8], и там, на Санди-Хук[9], дождаться ржавого корабля, который возвратит меня через океан — в Англию.

Джером Биксби. Мы живем хорошо!

Тетя Эми сидела на крыльце в кресле—качалке с высокой спинкой и раскачивалась взад—вперед, обмахиваясь веером. Билл Сомс подъехал на велосипеде и соскочил перед домом.

Потея под послеполуденным «солнцем», Билл поднял из корзины над передним колесом коробку с продуктами и направился по дорожке к крыльцу.

Маленький Энтони сидел на лужайке и играл с крысой. Он поймал крысу в подвале – сделал так, что она подумала, будто почуяла сыр, самый пахучий и аппетитный сыр, о каком только крыса может мечтать, и когда она вылезла из норы, Энтони овладел ее мозгом и заставил ее выделывать разные штуки.

Увидев Билла Сомса, крыса попыталась убежать, но Энтони не захотел этого, и она кувырком упала в траву и осталась лежать, и глазки ее светились крошечным черным ужасом.

Билл Сомс поспешно прошел мимо Энтони и остановился у ступенек крыльца, что—то бормоча себе под нос. Он всегда бормотал что—то себе под нос, когда приближался к дому Фремонтов, или проходил мимо, или думал о нем. Все так делали. Все усиленно думали о разных глупостях, о ничего не значащих вещах, например, два—и—два—четыре—и—умножить—на—два—восемь и так далее. Все старались перепутать свои мысли и перескакивать в мыслях с предмета на предмет так, чтобы Энтони не мог узнать, о чем они думают. Бормотание под нос помогало.

Потому что, если Энтони схватывал какую—либо вашу мысль, он мог найти нужным сделать что—нибудь по этому поводу – например, вылечить головную боль у вашей жены или свинку у вашего ребенка, или вновь заставить доиться вашу старую корову, или утрясти какие—нибудь мелкие дела. При этом он мог не иметь в виду ничего плохого, но ведь трудно ожидать от него, чтобы в подобных случаях он делал именно то, что нужно.

Это – если вы ему нравитесь. Он тогда может попытаться помочь вам по—своему. И это бывает по—настоящему ужасно…

А если вы ему не нравитесь… Что ж, тогда может быть еще хуже.

Билл Сомс поставил коробку с продуктами на перила крыльца и перестал бормотать ровно на столько времени, чтобы сказать: – Все, что вы заказали, мисс Эми.

– О, прекрасно, Вильям,– беззаботно сказала Эми Фремонт.– Господи, ну что за жара сегодня!

Билл Сомс съежился. Его глаза умоляли ее. Он яростно затряс головой и вновь прервал бормотание, хотя было видно, что ему очень не хочется этого: – Ну что вы, мисс Эми… Ведь сейчас так славно, ну просто славно.

Настоящий хороший день!

Эми Фремонт поднялась с кресла—качалки и подошла к Биллу. Это была высокая худощавая женщина; в глазах ее зияла улыбающаяся пустота. Примерно год назад Энтони рассердился на нее, потому что она сказала, что не следует превращать кота в коврик из кошачьей шкуры, и хотя он всегда слушался ее больше чем кого—либо другого – других он вообще не слушался,– на этот раз огрызнулся.

Огрызнулся мысленно. И это был конец Эми Фремонт, какой ее знали все. С тех пор у нее никогда больше не блестели глаза. И тогда весь Пиксвилл (население 46 человек) облетел слух, что даже члены собственной семьи Энтони не находятся в безопасности. После этого все удвоили осторожность… Когда—нибудь, возможно, Энтони и исправит то, что он сделал тете Эми. Мать и отец Энтони надеются на это. Когда он подрастет и ему станет жаль ее. То есть если это возможно. Ведь тетя Эми сильно изменилась, и, кроме того, Энтони теперь не слушается никого.

– Успокойся, Вильям,– сказала тетя Эми,– перестань бормотать. Энтони не сделает тебе ничего плохого. Бог свидетель, Энтони любит тебя! – Она повысила голос и обратилась к Энтони, который старался заставить крысу съесть самое себя: – Ты слышишь, дорогой? Ведь, правда, ты любишь мистера Сомса?

Энтони взглянул через лужайку на бакалейщика – пристальный взгляд ярких, влажных пурпуровых глаз. Он ничего не сказал. Билл Сомс попытался улыбнуться ему. Через секунду Энтони вновь обратился к крысе. Крыса уже сожрала собственный хвост, во всяком случае, отгрызла его, потому что Энтони заставлял ее откусывать быстрее, чем она могла глотать, и вокруг на земле валялись кровавые алые комочки. Теперь крыса пыталась достать до своей спины.

Бормоча себе под нос и изо всех сил стараясь ничего не думать, Билл Сомс на негнущихся ногах прошел по дорожке, забрался на велосипед и нажал на педали.

– До вечера, Вильям! – крикнула ему вслед тетя Эми.

Нажимая на педали, Билл в глубине души пожелал мчаться вдвое быстрее, чтобы как можно скорее убраться от Энтони и от тети Эми, которая временами просто забывает, как нужно быть осторожным. И ему не следовало думать о таких вещах, потому что Энтони поймал его мысли. Он поймал желание убраться от дома Фремонтов, как от чего—то плохого, и его пурпуровые глаза мигнули, и он послал вслед Биллу Сомсу крошечную хмурую мысль, совсем крошечную, потому что он был в хорошем настроении сегодня и, кроме того, Билл Сомс ему нравился или, по крайней мере, не ненравился; по крайней мере – сегодня. Билл Сомс жаждет убраться подальше? Что ж, Энтони обиженно помог ему.

Нажимая на педали со сверхчеловеческой скоростью,– так, впрочем, казалось, потому что в действительности это педали нажимали на его ноги,– Билл Сомс исчез в клубах пыли, умчавшись вниз по дороге. Его тонкие испуганные вопли донеслись сквозь летнюю жару.

Энтони взглянул на крысу. Крыса уже сожрала часть собственного живота и издохла от боли. Тогда он послал ее в глубокую могилу на маисовом поле – однажды отец с улыбкой сказал, что ему, конечно, нетрудно делать так со всеми животными, которых он убивает,– и пошел вокруг дома, отбрасывая странную свою тень в горячем медном свете, льющемся с неба.

На кухне тетя Эми распаковывала продукты. Она поставила горшочки от Мэйсона на полку, спрятала мясо и молоко в холодильник, а свекольный сахар и грубую муку сунула в шкафчик под раковиной. Картонную коробку она поставила в угол около дверей, чтобы мистер Сомс мог взять ее, когда придет в следующий раз. Коробка была испачкана, и потрепана, и порвана, и изношена, но она была одной из немногих, оставшихся еще в Пиксвилле. Выцветшими красными буквами на ней было написано: "Суп Кэмпбелла". Последние банки супа и всего прочего были съедены давным—давно, если не считать небольшого общественного запаса, к которому жители обращались только в особых случаях, но коробка еще держалась; а когда она и другие коробки развалятся, людям придется мастерить ящики из дерева.

Тетя Эми вышла на задний двор, где мать Энтони – сестра Эми – сидела в тени дерева и лущила горох. Каждый раз, когда мать проводила пальцем вдоль стручка, горошины – лоллоп, лоллоп, лоллоп – падали в сковородку у нее на коленях.

– Вильям привез продукты,– сказала тетя Эми.

Она устало опустилась на стул с прямой спинкой возле его матери и снова принялась обмахиваться веером. Она вовсе не была стара. Но с того дня, когда Энтони мысленно огрызнулся на нее, что—то скверное случилось не только с ее умом, но и с телом, и она все время чувствовала себя усталой.

– О, хорошо,– сказала мать.

Лоллоп! – упали в сковородку крупные горошины.

Все в Пиксвилле всегда повторяли: "О, прекрасно", или «Хорошо», или "Ну просто замечательно", что бы ни случилось и ни упоминалось – даже несчастье, даже смерть. Они всегда говорили «Хорошо», потому что, если они не старались скрыть свои подлинные чувства, Энтони мог подслушать, и никто не знал, что может тогда случиться. Вот, например, Сэм, покойный муж миссис Кент, вернулся домой с кладбища, потому что Энтони любил миссис Кент и услышал, как она плакала.

Лоллоп.

– Сегодня вечером будет телевизор,– сказала тетя Эми.– Я очень рада. Я всегда так жду телевизора каждую неделю. Интересно, что мы увидим сегодня вечером?

– Билл принес мясо? – спросила мать.

– Да.– Тетя Эми, обмахиваясь веером, взглянула на небо, пылающее равномерным медным огнем.– Господи, как жарко! Хотела бы я, чтобы Энтони сделал немного попрохладнее…

– Эми!

– О! – Резкое восклицание матери сделало то, чего не смогли сделать умоляющие жесты Билли Сомса. Тетя Эми в тревоге зажала рот исхудалой рукой.– О… Прости, дорогая.

Ее бледные голубые глаза торопливо обежали двор, проверяя, нет ли поблизости Энтони. Не то чтобы это имело значение – ему не надо было находиться поблизости, чтобы узнать, о чем вы думаете. Но обычно, если его внимание не было приковано к кому—нибудь, он был погружен в собственные мысли.

И все же какие—то вещи привлекали его внимание, и вы никогда не могли сказать, какие именно.

– Погода просто прекрасная,– сказала мать.

Лоллоп.

– О да,– сказала тетя Эми.– Прекрасный день, я бы нипочем не хотела, чтобы стало по—другому.

Лоллоп.

Лоллоп.

– Который час? – спросила мать.

Тете Эми с ее места был виден будильник, стоявший на кухне, на полке над печью.

– Половина пятого,– сказала она.

Лоллоп.

– Сегодня вечером мне хотелось бы чего—нибудь особенного,– сказала мать.– Хороший ростбиф принес Билл?

– Отличный, дорогая. Они забили бычка только сегодня, знаешь ли, и принесли нам лучшую часть.

– Дэн Холлиз будет очень удивлен, когда узнает, что сегодняшняя встреча у телевизора будет одновременно и празднованием его дня рождения!

– О, я думаю, он очень удивится! Никто не говорил ему?

– Все клялись, что не скажут.

– Это будет действительно прекрасно,– кивнула тетя Эми, глядя вдаль, на маисовое поле.– День рождения…

– Ну что ж…– Мать поставила сковородку с горохом на землю рядом с собой, встала и отряхнула фартук.– Я, пожалуй, пойду ставить ростбиф. А потом мы накроем на стол.– Она взяла горох.

Из—за угла вышел Энтони. Он не взглянул на них, а прошел прямо через аккуратно прибранный сад – все сады в Пиксвилле содержались аккуратно,– мимо бесполезной ржавеющей коробки, бывшей когда—то семейным автомобилем Фремонтов, плавно перенесся через изгородь и вышел на маисовое поле.

– Ну до чего прекрасный день,– сказала мать чуть громче, направляясь с тетей Эми к двери на кухню.

Тетя Эми обмахивалась веером.

– Прекрасный день, дорогая, просто прекрасный.

На маисовом поле Энтони шагал между шуршащими рядами зеленых стеблей. Ему нравился запах маиса. Живого маиса над головой и старого, мертвого маиса под ногами. Богатая земля Огайо, насыщенная корнями трав и коричневыми сухими гнилушками початков маиса, при каждом шаге набивалась между пальцами его босых ног,– прошлой ночью он сделал дождь, чтобы сегодня все пахло и было хорошо.

Он прошел до края поля, туда, где роща тенистых зеленых деревьев скрывала прохладную, сырую темную землю, и массу лиственного подлеска, и нагромождения замшелых камней, и маленький родник, образовавший яркое озерко. Здесь Энтони любил отдыхать и глядеть на птиц, и насекомых, и мелких зверьков, как они шуршат, бегают и чирикают вокруг. Он любил лежать на прохладной земле, и вглядываться в движущуюся зелень над головой, и наблюдать, как насекомые вьются в смутных мягких лучах, которые стоят подобно косым пылающим столбам между землей и верхушками деревьев. Ему почему—то нравились мысли маленьких существ в этом месте, нравились больше, чем мысли людей за полем. И хотя мысли, которые он здесь улавливал, не были особенно сильными и яркими, он понимал их достаточно, чтобы знать, что этим маленьким существам нравится и чего они хотят, и он проводил много времени, устраивая рощу так, как это больше всего нравится им. Раньше здесь не было родника. Но как—то раз он уловил жажду в крошечном мохнатом мозгу, и вывел грунтовые воды наружу чистой холодной струей, и наблюдал, помаргивая, как зверек пил, и ощущал его удовольствие. Позже он создал озерцо, обнаружив у другого зверька желание покупаться.

Он устроил камни, и деревья, и пещерки, и кусты, солнечный свет там и тени здесь, потому что он чувствовал во всех этих крошечных мозгах желание – или инстинктивную тягу – именно к такому месту для отдыха, именно к такому месту для спаривания и именно к такому месту для игр и для гнезда.

И видимо, все зверьки со всех пастбищ и полей знали, что это хорошее место, потому что с каждым разом их приходило сюда все больше,– каждый раз, когда Энтони появлялся здесь, он обнаруживал больше зверьков, чем их было накануне, и больше желаний и стремлений, которые надо было удовлетворить.

Каждый раз он находил зверьков нового вида, какие ему раньше не попадались, и он заглядывал в их мозг и смотрел, чего они хотят, и давал им то, что они хотели.

Он любил помогать им. Ему нравилось ощущать их простое удовольствие.

Сегодня он лег позади толстого вяза и устремил взгляд своих пурпуровых глаз на красно—черную птицу, только что появившуюся в роще. Она щебетала на ветке над его головой, и прыгала взад и вперед, и думала свои маленькие мысли, и Энтони сотворил большое мягкое гнездо для нее, и очень скоро она забралась туда.

Длинное коричневое гладкошерстное животное пришло напиться из озерца.

Энтони заглянул в его мозг. Животное думало о зверьке поменьше, который бегал по другую сторону озерца, выкапывая насекомых. Зверек не знал, что он в опасности. Длинное коричневое животное перестало пить и напрягло ноги, готовясь к прыжку. И Энтони отправил его в глубокую могилу на маисовом поле.

Он не любил таких мыслей. Они напоминали ему мысли людей в деревне.

Давным—давно несколько человек думали вот так же о нем, и однажды вечером они спрятались и ждали его, когда он возвращался из рощи,– и он сразу переправил их всех в могилу на маисовом поле. С тех пор никто из людей не думал о нем так, по крайней мере, не думал отчетливо. Теперь все их мысли были перепутаны и в беспорядке, когда они начинали думать о нем или возле него, поэтому он перестал обращать на них особое внимание.

Ему нравилось иногда помогать людям, но это было не так просто, и не все были довольны его помощью. Они никогда не думали счастливых мыслей, когда он помогал, просто пугались. И он стал проводить больше времени здесь.

Некоторое время он наблюдал птиц, насекомых и зверьков, потом поиграл с одной птицей, заставив ее взмывать и стремглав опускаться и носиться бешено вокруг деревьев, но тут другая птица отвлекла его внимание на секунду, и первая ударилась о камни. От обиды он загнал камни в могилу на поле, но с птицей он сделать больше ничего не мог. Не потому, что она была мертва, а потому, что у нее было сломано крыло. И он отправился домой. Ему не хотелось шагать через маисовое поле, поэтому он просто явился домой – перенесся в подвал.

Здесь, в подвале, было отлично. Отлично, и темно, и сыро, и даже хорошо пахло, потому что однажды мать стала варить варенье на длинном столе возле дальней стены, но когда Энтони начал приходить сюда, она перестала спускаться, и варенье протекло и разлилось по грязному полу, и Энтони нравился его запах.

Он поймал новую крысу, заставив ее подумать, будто она чует сыр, поиграл с нею и отправил в могилу на маисовом поле рядом с длинным животным, которое он убил в роще. Тетя Эми ненавидела крыс, и он убил их множество, потому что ему нравилась тетя Эми, и иногда он делал то, что хотелось тете Эми. Ее мозг был похож на маленькие мохнатые мозги там, в роще. Она давно уже не думала о нем ничего плохого.

После крысы он поиграл с большим черным пауком в углу под лестницей, заставив его бегать по паутине взад и вперед, пока паутина не затряслась и не засверкала в свете, падающем из отдушины, словно отражение в серебристой воде.

Затем он принялся загонять в паутину плодовых мух, пока паук не обалдел совершенно, пытаясь опутать их всех. Пауку нравились мухи, его мысли были сильнее мушиных, поэтому Энтони делал так. Нечто плохое улавливалось в этой любви паука к мухам, но было трудно разобрать, что именно, и, кроме того, тетя Эми ненавидела мух тоже.

Он услыхал шаги наверху – мать ходила по кухне. Он мигнул своими пурпуровыми глазами и чуть было не решил заставить ее остановиться, но вместо этого перенесся наверх, на чердак. Взглянув из круглого окна под крышей на лужайку перед домом, на пшеничное поле Гендерсона за нею и на пыльную дорогу, он свернулся в неправдоподобный узел и задремал.

Он услышал, как мать подумала: скоро гости начнут собираться на вечер с телевизором.

Он подремал еще немного. Ему нравились вечера с телевидением. Тетя Эми всегда любила телевизор, и однажды он придумал для нее телевидение, и в это время там были другие люди, и тетя Эми была недовольна, когда они собрались уходить. Он сделал им кое—что за это – и с тех пор все приходят смотреть телевизор.

Ему нравилось внимание, которое ему уделяют.

Отец Энтони вернулся домой в половине седьмого, усталый, грязный и весь в крови. Он был на пастбище Данна с другими жителями, помогая выбрать корову для убоя на этот месяц, и он забил ее, и разделал, и засолил в леднике у Сомса.

Так было не потому, что ему нравилась эта работа. Просто каждый занимался этим по очереди. Вчера он помогал старому Макинтайру скосить пшеницу. Завтра они начнут молотить. Вручную. В Пиксвилле все приходится делать вручную.

Он поцеловал жену в щеку и присел у кухонного стола. Он улыбнулся и спросил: – А где Энтони?

– Где—то недалеко,– сказала мать.

Тетя Эми стояла у горящей плиты и ложкой помешивала в горшке с горохом.

Мать вернулась к печи и стала поливать ростбиф жиром.

– Да, сегодня был хороший день,– сказал отец, как заводной, механически.

Затем он взглянул на котелок с тестом и на доску для нарезания хлеба на столе.

Он понюхал тесто.

– М—м,– сказал он.– Я так голоден, что съел бы буханку в один присест.

– Никто не говорил Дэну Холлизу о том, что нынче его день рождения? – спросила мать.

– Нет, мы не проболтались.

– Мы подготовили такой приятный сюрприз!

– М—м? А что?

– Ну… ты знаешь, как Дэн любит музыку. Так вот, на той неделе Тельма Данн нашла у себя на чердаке патефонную пластинку!

– Не может быть!

– Да, да! И мы подбили Этель, чтобы она спросила… знаешь, так, словно бы невзначай… есть ли такая у него. И он ответил, что нет. Разве это не прекрасный сюрприз?

– Да, конечно. Пластинка, подумать только! Почаще бы находить такие вещи!

А какая это пластинка?

– "Ты мое солнце" в исполнении Перри Комо.

– Здорово. Мне всегда нравился этот мотив.– На столе лежали несколько сырых морковок. Отец выбрал морковку поменьше, обтер ее о грудь и откусил.– Как же Тельма нашла ее?

– Ну, как обычно… Просто обшаривала дом, искала новые вещи.

– М—м,– отец жевал морковку.– Слушай, а у кого эта картина, которую мы тогда нашли? Мне она нравилась – этот старый корабль на всех парусах…

– У Смитов. В следующую неделю ее возьмут к себе Сайпики, отдадут Смитам музыкальный ящик старого Ма—кинтайра, а мы отдаем Сайпикам…– и она принялась перечислять вещи, которыми будут обмениваться женщины в церкви в воскресенье.

Он кивнул.

– Да, пожалуй, мы не скоро получим картину назад. Слушай, милочка, попробуй забрать у Рейлисов тот детектив. Я был занят в ту неделю, когда он был у нас, и мне так и не удалось прочитать до конца…

– Постараюсь…– сказала мать с сомнением.– Кстати, я слыхала, что Ван Хьюзенсы нашли у себя в подвале стереоскоп.– Голос ее обрел обвиняющие нотки.– И они целых два месяца никому не говорили об этом…

– Скажи—ка,– сказал отец с заинтересованным видом.– Это тоже было бы неплохо. А много картинок?

– Думаю, что много. Я узнаю в воскресенье. Хотелось бы мне заполучить это… Но мы все еще должны Ван Хьюзенсам за их канарейку. Понять не могу, почему эта птичка сдохла именно в нашем доме! А теперь Бетти Ван Хьюзенс ничем не удовлетворишь. Она даже намекнула, что хочет наше пианино на время!

– Ну ладно, милочка, попробуй все—таки насчет стереоскопа. Или еще чего—либо, что, по—твоему, нам бы понравилось.

Он наконец проглотил морковку. Морковка была немного незрелой и жесткой.

Из—за капризов Энтони насчет погоды жители никогда не знали заранее, какие посевы дадут урожай и в каком состоянии будет этот урожай. Единственно, что они могли делать,– это сеять как можно больше. И каждый сезон что—нибудь давало достаточный урожай, чтобы прожить. Однажды получился огромный избыток зерна. Тонны зерна пришлось перетащить к окраине Пиксвилла и вышвырнуть в пустоту. А то нечем было дышать, когда оно начало портиться.

– Знаешь,– продолжал отец,– это славно – иметь в деревне новые вещи.

Приятно думать, что есть еще много вещей, которых никто не нашел, в подвалах, и на чердаках, и в сараях, и за сундуками. Они как—то помогают жить. А все, что помогает…

– Ш—ш—ш! – мать нервно оглянулась.

– О,– сказал отец, торопливо улыбаясь.– Все в порядке! Новые вещи – это хорошо! Так славно, когда в деревне появляются вещи, которых ты никогда не видел, и ты знаешь, что вещи, которые ты даешь другим, нравятся людям… Это действительно хорошо!

– Очень хорошо! – эхом отозвалась его жена.

– Очень скоро,– сказала тетя Эми от печки,– не останется ни одной новой вещи. Мы разыщем все, что можно найти. Господи, это будет так скверно…

– Эми!

– Ну как же.– Ее бледные глаза были пусты и неподвижны, как всегда, когда она впадала в идиотизм.– Это будет просто стыдно – никаких новых вещей…

– Не говори так,– сказала мать, вся дрожа.– Эми, успокойся!

– Все хорошо,– сказал отец особым, громким, предназначенным для подслушивания голосом.– Это хорошая беседа. Все в порядке, милочка, разве ты не понимаешь? Эми может говорить все что хочет, это хорошо. Это хорошо, что ей так плохо. Все хорошо. Все должно быть хорошо…

Мать Энтони была очень бледна. И такой же была тетя Эми. Ужас этой минуты внезапно проник сквозь облако, окутывающее ее мозг. Иногда так трудно управляться со словами, чтобы они не оказались попросту уничтожающими. Вы прямо никогда не знаете, что можно, а что нельзя. Так много вещей, о которых лучше не говорить и не думать… но и запрещение говорить и думать о них тоже может выйти боком, если Энтони подслушал и решил что—нибудь предпринять.

Никогда нельзя сказать, что собирается сделать Энтони.

Все должно быть хорошо. Должно быть отлично так, как оно есть, даже если на самом деле плохо. Всегда. Потому что любая перемена может быть к худшему, к чудовищно худшему.

– О господи, да, конечно, все хорошо,– сказала мать.– Ты можешь говорить все что хочешь, Эми, это так славно. Конечно же, ты хочешь запомнить, что некоторые вещи лучше других…

Тетя Эми мешала горох, в ее бледных глазах был ужас.

– О да,– сказала она.– Но мне как—то не хочется разговаривать сейчас… И это… Это так хорошо, что мне не хочется разговаривать.

Отец устало сказал улыбаясь: – Пойду помоюсь.

Гости начали сходиться около восьми. К этому времени мать и тетя Эми приготовили в столовой большой стол и еще два столика по углам. Были зажжены свечи, расставлены кресла, а отец затопил камин.

Первыми пришли Сайпики, Джон и Мэри. На Джоне был его лучший костюм, он тщательно отмылся и был красен после работы на пастбище Макинтайра. Костюм был аккуратно выглажен, но сильно протерся на локтях и манжетах. Старый Макинтайр трудился над созданием ткацкого станка, устройство которого он узнал из школьного учебника, но работа эта продвигалась медленно. Макинтайр умел работать с деревом и инструментами, но ткацкий станок трудно построить без металлических деталей. Макинтайр был одним из тех, кто вначале пытался заставить Энтони создавать необходимые для жителей предметы, например, одежду, и консервы, и медикаменты, и бензин. То, что в результате случилось с семьей Терренсов и Джо Киннеем, было на его совести, он помнил об этом и изо всех сил старался загладить свою вину перед остальными жителями. И с тех пор никто больше не пытался просить Энтони сделать что—нибудь.

Мэри Сайпик была маленькой веселой женщиной в простеньком платье. Она немедленно принялась помогать матери и тете Эми накрывать на стол.

Затем прибыли Смиты и Данны, жившие в конце дороги, в нескольких метрах от пустоты. Они приехали в фургоне, запряженном их старой лошадью.

Затем пришли Рейли из—за погруженного в темноту пшеничного поля, и вечер начался. Пэт Рейли сел за пианино в гостиной и стал играть по нотам популярные мелодии. Он играл негромко и выразительно – и никто не пел. Энтони очень любил музыку, но не пение. Часто он вступал в комнату из подвала или чердака, просто вступал и садился на пианино, покачивая головой, пока Пэт играл «Любимого», или "Бульвар разбитой мечты", или "Ночь и день". По всей видимости, он предпочитал баллады или лирические песенки, но когда однажды кто—то начал подпевать, Энтони взглянул на него с пианино и сделал что—то такое, отчего впредь больше никто не решался петь. Позже они решили: наверное, пианино было первым, что Энтони услышал в своей жизни, еще прежде, чем кто—либо попробовал петь при нем, и теперь все, что добавляется к пианино, кажется ему неприятным и мешает удовольствию.

И вот на каждом телевизионном вечере Пэт должен был играть на пианино, и это было началом вечера. Где бы Энтони ни был, музыка услаждала его и приводила в хорошее настроение, и так он узнавал, что они собрались на телевизионный вечер и ждут его.

В половине десятого собрались все, кроме семнадцати детей, оставленных под присмотром миссис Сомс в здании школы на другом конце деревни. Пиксвиллским детям было категорически запрещено приближаться к дому Фремонтов с того дня, как маленький Фред Смит попробовал поиграть с Энтони. Младшим детям даже никогда не говорили об Энтони. Остальные же либо забыли о нем, либо были предупреждены, что он – славный добрый домовой, но подходить к нему нельзя.

Дэн и Этель Холлиз пришли поздно, и Дэн ни о чем не подозревал. Пэт Рейли играл на пианино, пока у него не заболели руки – он много потрудился ими сегодня,– и теперь он встал, и все столпились вокруг Дэна Холлиза, чтобы поздравить его с днем рождения.

– Да что вы говорите! – воскликнул Дэн, расплываясь в улыбке.– Вот здорово—то! Вот уж совсем не ожидал… Ей—ей, это здорово!

Они принесли ему подарки – большей частью самодельные, но также и несколько вещей, принадлежавших им и переходивших теперь в его собственность.

Джон Сайпик подарил ему брелок на часовую цепочку, вырезанный из орешника.

Часы Дэна сломались год назад, и никто в деревне не знал, как починить их, потому что часы эти достались ему от деда и были старинными, тяжелыми, из позолоченного серебра. Под общий смех он прикрепил брелок к цепочке и сказал, что Джон здорово умеет вырезать по дереву. Затем Мэри Сайпик подарила ему вязаный галстук, который он тут же надел, сняв свой.

Рейли подарили ему самодельный маленький ящичек, предназначенный для хранения разных вещей. Они не сказали, каких именно вещей, но Дэн заявил, что будет хранить в этом ящичке свои фамильные драгоценности. Рейли изготовили его из ящичка из—под сигар, ободрав тщательно бумагу и оклеив изнутри бархатом.

Снаружи ящик был отполирован и тщательно, хоть и не весьма искусно украшен резьбой, но резьба Пэта тоже была одобрена. Дэн Холлиз получил много других подарков: трубку, шнурки для ботинок, булавку для галстука, вязаные носки, несколько конфет, резинки для носков, сделанные из старых подтяжек.

Он разворачивал каждый подарок с бесконечным удовольствием и тут же надевал на себя все, что можно было, даже резинки для носков. Он раскурил трубку и объявил, что никогда еще не курил с таким наслаждением, и это было неправдой, потому что трубка была еще не обкурена. Пит Меннерз получил ее в подарок от своего родственника из другого города четыре года назад – этот родственник не знал, что он бросил курить.

Дэн очень аккуратно набил трубку табаком. Табак был дорог. Это было просто случайной удачей, что Пэт Рейли решил посадить немного табака у себя на заднем дворе накануне того дня, когда с Пиксвиллом случилось то, что случилось. Табак рос плохо, кроме того, им самим приходилось заготавливать его, резать и прочее, и он был очень дорог. В каждом доме были деревянные запасники для окурков, сделанные старым Макинтайром.

Наконец Тельма Данн подарила Дэну Холлизу найденную ею обертку. Он сразу понял, что это пластинка.

– Господи…– сказал он тихо.– Что же это? Я просто боюсь взглянуть…

– У тебя такой нет, милый,– улыбнулась Этель Холлиз.– Помнишь, я тебя спрашивала, есть ли у тебя "Ты мое солнце"?

– Господи,– повторил Дэн. Он осторожно развернул обертку и некоторое время стоял, любуясь пластинкой, проводя большой ладонью по изношенным бороздкам записи с тонкими штрихами царапин. Он оглядел комнату сияющими глазами, и все улыбнулись ему в ответ, зная, какая это для него радость.

– Со счастливым днем рождения, милый,– сказала Этель Холлиз, обнимая за шею и целуя его.

Он держал пластинку обеими руками, отведя ее в сторону, пока жена прижималась к нему.

– Осторожно! У меня в руках сокровище!

Он снова оглядел всех поверх головы жены. Глаза его горели.

– Слушайте… А нельзя ли ее проиграть? Боже мой, что бы я не дал, чтобы услышать новую музыку! Хотя бы только первую часть, оркестр, перед тем как Комо вступает?

Лица посуровели. После минутной паузы Джон Сайпик сказал: – Мне кажется, не стоит, Дэн. В конце концов мы ведь не знаем, когда вступает певец… Лучше не искушать судьбу. Лучше подожди, пока вернешься домой.

Дэн Холлиз неохотно положил пластинку на буфет, рядом с остальными подарками.

– Это хорошо,– сказал он автоматически, но разочарованно.– Это хорошо, что я не могу послушать ее здесь.

– Да, конечно,– сказал Сайпик.– Это хорошо.– Чтобы забыть разочарованный тон Дэна, он повторил: – Это хорошо.

Они сели обедать, свечи озаряли их улыбающиеся лица, и они съели обед до последней крошки, до последней капли превосходного соуса. Они похвалили мать и тетю Эми за ростбиф, и за горох, и за морковь, и за нежный маис в початках.

Разумеется, маис был не с поля Фремонтов – все знали, что на этом поле, и оно зарастало травой.

Затем они угостились десертом – домашним мороженым и печеньем. А потом откинулись на спинки кресел и принялись болтать при мерцающем свете свечей, ожидая телевизора.

В телевизионные вечера обычно не бормотали себе под нос: все приходили и угощались вкусным обедом у Фремонтов, и это было приятно, и после был телевизор, и никто особенно не думал о телевизоре, который был чем—то вроде принудительного ассортимента. Так что это были просто приятные вечера в обществе, если не считать необходимости следить за своими словами так же тщательно, как и в любом другом месте. Если на ум вам приходила опасная мысль, вы начинали бормотать себе под нос, хотя бы и посередине фразы. Когда вы делали так, остальные просто не обращали на вас внимания, пока вам не становилось лучше и вы не переставали бормотать.

Энтони любил телевизионные вечера. За весь прошлый год он только два или три раза совершил ужасные поступки на этих вечерах.

Мать поставила на стол бутылку бренди, и каждому налили по крохотному стаканчику. Спиртное было еще более драгоценно, нежели табак. Жители делали вино, но виноград был плох, техника тоже, и вино не получалось хорошим.

Настоящего спиртного в деревне осталось всего несколько бутылок: четыре ржаного виски, три шотландского, три бренди, девять обычного вина и полбутылки «Драмбьюи» [Шотландский ликер из виски, меда и трав], принадлежавшего старому Макинтайру (только для свадеб),– и когда запасы кончатся, ничего больше не останется.

Позже все пожалели, что было выставлено бренди. Потому что Дэн Холлиз выпил его больше, чем следовало, и смешал с большим количеством домашнего вина. Сначала никто не подозревал ничего дурного, потому что Дэн не выказывал признаков опьянения, и это был день его рождения, и праздник шел весело, а Энтони любил такие сборища и вряд ли имел повод сделать что—либо, даже если и подслушивал.

Но Дэн Холлиз опьянел и сделал глупость. Если б они вовремя заметили неладное, они б увели его домой.

Сначала они заметили, что Дэн перестал смеяться на самой середине рассказа о том, как Тельма Данн нашла пластинку с Перри Комо и уронила ее, и пластинка не разбилась, потому что Тельма двигалась быстрее чем когда—либо в жизни и подхватила ее. Он снова гладил пластинку и жадно смотрел на граммофон Фремонтов, стоявший в углу, и вдруг он перестал смеяться, лицо его обвисло и стало неприятным, и он сказал: – О господи боже мой!

Мгновенно в комнате все стихло. Стало так тихо, что можно было слышать жужжащий ход дедовских часов за стеной. Пэт Рейли, тихонько игравший на пианино, перестал играть, и его руки замерли над клавишами.

Свечи в столовой мигнули в прохладном ветерке, подувшем через кружевные занавески на окне.

– Продолжай играть, Пэт,– тихо сказал отец Энтони. Пэт снова заиграл. Он играл "Ночь и день", но глаза его были прикованы к Дэну, и он часто ошибался.

Дэн стоял посредине комнаты, держа пластинку. В другой руке он сжимал стакан с бренди, и рука его тряслась от напряжения.

Все смотрели на него.

– Господи боже мой,– повторил он и еле слышно выругался.

Преподобный Янгер, разговаривавший с матерью и тетей Эми у дверей, тоже сказал: "Господи…" – но он произнес это слово с молитвенным выражением. Руки его были сложены и глаза закрыты.

Джон Сайпик вышел вперед.

– Слушай, Дэн…– проговорил он.– Это хорошо, что ты так говоришь. Но ведь ты не хочешь говорить много, не так ли?

Дэн стряхнул ладонь Сайпика со своей руки.

– Не могу даже послушать свою пластинку,– сказал он громко. Он поглядел на пластинку, затем обвел взглядом лица соседей.– О господи…

Он швырнул стакан в стену. Стакан разбился, и бренди потекло по обоям.

Кто—то из женщин вскрикнул.

– Дэн,– шепотом сказал Сайпик.– Дэн, перестань… Пэт Рейли стал играть "Ночь и день" громче, чтобы заглушить разговор. Впрочем, если б Энтони слушал, это бы не помогло.

Дэн Холлиз подошел к пианино и, слегка покачиваясь, остановился за плечом у Пэта.

– Пэт,– сказал он.– Не играй это. Играй вот это.– И он запел – тихо, хрипло, жалобно: – "В мой день рождения… В мой день рождения…" – Дэн! – взвизгнула Этель Холлиз. Она попыталась подбежать к нему, но Мэри Сайпик схватила ее за руку и удержала на месте.– Дэн! – крикнула Этель.– Перестань!

– Господи, тише! – прошипела Мэри Сайпик и подтолкнула Этель к одному из мужчин, который подхватил ее и зажал ей рот ладонью.

– "В мой день рождения,– пел Дэн,– счастья желайте мне…" – Он остановился и взглянул вниз, на Пэта.– Играй, Пэт, играй, чтобы я мог петь правильно… Ты же знаешь, я всегда сбиваюсь с мотива, если не играют!

Пэт Рейли положил руки на клавиши и заиграл «Любимого» – в темпе медленного вальса, так, как это нравилось Энтони. Лицо у Пэта было белое. Его руки дрожали.

Дэн Холлиз уставился на дверь. На мать Энтони и на отца Энтони, который встал рядом с нею.

– Это вы породили его,– сказал он. Свет свечей отразился в слезах, катившихся по его щекам.– Это вы взяли и породили его…

Он закрыл глаза, и слезы полились из—под закрытых век. Он громко запел: – "Ты мое солнце… мой радостный свет… ты дала радость…" Энтони возник в комнате.

Пэт перестал играть. Он замер. Все в комнате замерли. Ветер надул занавески. Этель Холлиз больше не пыталась кричать – она потеряла сознание.

– "Не отнимай мое солнце… у меня…" – голос Дэна пресекся и заглох.

Глаза его расширились. Он выставил перед собой руки, в одной он сжимал пластинку. Он икнул и сказал: – Не надо…

– Плохой человек,– сказал Энтони и превратил Дэна Холлиза в нечто невообразимо ужасное и затем отправил его в могилу, глубоко—глубоко под маисовым полем.

Пластинка упала на ковер. Она не разбилась.

Энтони обвел комнату пурпуровыми глазами.

Некоторые гости принялись бормотать, все старались улыбаться. Бормотание наполнило комнату, подобно далекому звуку одобрения. И сквозь этот гул ясно и отчетливо слышались два или три голоса.

– О, это очень хорошо,– сказал Джон Сайпик.

– Прекрасно,– сказал отец Энтони улыбаясь. У него было больше практики в улыбке, чем у всех остальных.– Превосходно!

– Здорово… Просто здорово,– сказал Пэт Рейли. Слезы текли по его лицу и капали с носа, и он снова принялся играть на пианино, тихо, медленно, нащупывая пальцами мелодию "Ночи и дня".

Энтони забрался на пианино, и Пэт играл два часа подряд.

Затем они смотрели телевизор. Все перешли в гостиную, зажгли всего пару свечей и придвинули кресла к телевизору. Экран был маленький, и все не могли усесться так, чтобы было видно, но это не имело значения. Они даже не включили телевизор. Все равно ничего бы не вышло, ведь в Пиксвилле не было электричества.

Они просто молча сидели и смотрели, как на экране извиваются и трепещут странные формы, и слушали невнятные звуки, исходящие из динамика, и никто из них понятия не имел, что все это значит. Никто никогда не понимал. Это было всегда одно и то же.

– Все это прекрасно,– заметила тетя Эми, не отрывая' взгляда бледных глаз от мелькания теней на экране.– Но мне больше нравилось, когда показывали города и мы могли…

– Ну что ты, Эми,– сказала мать.– Это хорошо, что ты говоришь так. Очень хорошо. Но ведь ты не имеешь этого в виду, верно? Этот телевизор гораздо лучше того, что у наc был раньше!

– Конечно,– согласился Джон Сайпик.– Это великолепно. Это самое лучшее, что мы когда—либо видели…

Он сидел на кушетке с двумя другими мужчинами, удерживая Этель Холлиз, держа ее за руки и за ноги и зажимая ей рот ладонью, чтобы она не могла кричать.

– Это просто хорошо,– добавил он.

Мать взглянула в окно, туда, за погруженную во тьму дорогу, за погруженное во тьму пшеничное поле Гендерсона, в гигантскую, бесконечную серую пустоту, в которой маленькая деревушка Пиксвилл плавала, словно проклятая небом душа,– в исполинскую пустоту, которая была лучше всего видна по ночам, когда кончался медно—красный день, созданный Энтони.

И нечего было надеяться понять, где они находятся… Нечего. Пиксвилл просто был где—то. Где—то вне Вселенной! Так стало с того дня, три года назад, когда Энтони вышел из утробы матери, и доктор Бэйтс – господь да упокоит его! – издал дикий крик, и уронил новорожденного, и попытался умертвить его, и Энтони завыл и сделал все это. Перенес куда—то деревню. Или уничтожил всю Вселенную, кроме деревни. Никто не знал, что именно.

И нечего было задумываться над этим. Ничего хорошего все равно не вышло бы. И вообще ничего хорошего не выходило. Оставалось только стараться выжить.

Выжить, выжить во что бы то ни стало. Если позволит Энтони.

"Опасные мысли",– подумала она.

Она забормотала себе под нос. Остальные тоже принялись бормотать. Видимо, они тоже думали.

Мужчины на кушетке шептали и шептали на ухо Этель Холлиз, и когда они отпустили ее, она тоже принялась бормотать.

Энтони сидел на телевизоре и показывал передачу, а они сидели вокруг, и бормотали, и смотрели на бессмысленно мелькающие тени на экране, и так продолжалось до глубокой ночи.

На следующий день выпал снег и погубил половину урожая…

И все же это был хороший день.

Аврам Дэвидсон. Моря, полные устриц

— Привет, — сердечно поздоровался Оскар, когда посетитель зашел в велосипедный магазин «О и Ф». Повнимательнее приглядевшись к мужчине в очках и деловом костюме, он потер лоб и принялся щелкать толстыми пальцами.

— Однако я вас знаю, — пробормотал он, — Мистер… э-э… вертится на кончике языка.

Оскар был крупным мужчиной с огненно-рыжей шевелюрой.

— Конечно, знаете, — ответил посетитель. На лацкане у него блестел значок клуба «Лайонз». — Помните, вы продали мне детский велосипед с переключателем скоростей? Для моей дочери. Мы еще с вами говорили о том красном французском гоночном велосипеде, над которым работал ваш партнер…

Оскар шлепнул своей огромной ладонью по кассовому аппарату, поднял голову и закатил глаза.

— Мистер Уотни! — Мистер Уотни просиял. — Конечно, я вас помню! Еще бы! Господи, как я мог забыть! И как у вас идут дела, мистер Уотни? Думаю, что велосипед — по-моему, это была английская модель, не так ли? Надеюсь, он пришелся по душе вашей дочурке, иначе вы принесли бы его обратно, а?

Мистер Уотни заверил, что велосипед прекрасный, просто прекрасный. Затем сказал:

— Как я понимаю, у вас тут кое-какие перемены? Теперь работаете один? Ваш напарник…

Оскар посмотрел в пол, оттопырил нижнюю губу и кивнул.

— Слышали, да? Такие вот дела. Так что теперь я один. Уже три месяца.

Их партнерство пришло к концу три месяца назад, хотя первые трещины появились уже давно. Фред любил книги, долгоиграющие пластинки и заумные разговоры. Оскар отдавал предпочтение пиву, кегельбану и женщинам. Каким угодно. Когда угодно.

Магазин стоял недалеко от парка, и от Проката велосипедов они имели немалую выгоду. Если женщина была достаточно взрослой, чтобы ее уже называли женщиной, или не настолько старой, чтобы ее называли старой женщиной, или если она находилась где-то посредине и если она была одна, Оскар обычно спрашивал:

— Как вам этот велосипед? Подходит?

— Ну, думаю, да.

Беря другой велосипед, Оскар говорил:

— Тогда я немного с вами проеду, чтобы убедиться в этом. Фред, я сейчас вернусь. — Фред всегда мрачно кивал. Он знал, что Оскар вернется не скоро. Возвратившись, Оскар обычно говорил: — Надеюсь, дела магазина шли так же хорошо, как и у меня в парке.

— Вечно мне одному приходится торчать в этом магазине, — ворчал Фред.

Лицо Оскара озарялось.

— Хорошо, в следующий раз езжай ты, а я останусь тут. Развлекись немного. — Он, конечно, знал, что Фред — худой, долговязый, пучеглазый Фред, — ни за что на свете не поедет с женщиной в парк.

— Это пойдет тебе на пользу, — говорил Оскар, хлопая его по плечу. — Покажи им, что у тебя есть волосы на груди.

Фред бормотал, что это не его дело, есть у него волосы на груди или нет. Он тайком смотрел на свои руки — до локтей они были покрыты густыми черными волосами, а от локтей до плеч кожа была белой и безволосой. В старших классах все смеялись над ним и называли «Мохнатым Фредом». Они знали, что это ему не нравится, но все же продолжали дразнить. Как это можно, удивлялся он тогда, чтобы люди делали больно тому, кто не делал им ничего плохого? Как это можно?

Фреда волновали другие вещи. Все время.

— Эти коммунисты… — Он качал головой, читая газету. Оскар давал ему совет из трех слов, как надо поступать с коммунистами.

Еще Фреда волновала смертная казнь. — Боже, как это ужасно, а вдруг казнят невинного человека? — стонал он. Оскар замечал, что каждого может постичь неудача, и тут же просил гаечный ключ.

Еще Фреда волновали проблемы других людей. Как, например, тогда, когда супружеская пара приехала на тандеме с корзинкой для ребенка. Решили, видимо, подышать свежим воздухом. Когда женщина хотела поменять малышу пеленку, одна булавка сломалась.

— Почему ни у кого никогда нет булавок? — ворчала женщина, роясь в сумочке. — Никогда нет булавок.

Фред сочувственно вздыхал, даже пошел посмотреть в подсобку, хотя знал, что их там сроду не было. Ничего он там не нашел. Так они и уехали, завязав конец пеленки узлом.

За ленчем Фред посетовал, мол, как жаль, что у них не оказалось булавок. Оскар впился зубами в сэндвич, откусил половину, прожевал и проглотил. Фреду нравились необычные сэндвичи — больше всего он любил сэндвичи с плавленным сыром, оливками, анчоусом и авокадо, приправленные майонезом, — в то время, как Оскар отдавал предпочтение колбасному фаршу.

— Ребенку, наверное, было неудобно. — Фред слегка надкусил сэндвич.

— Господи, — ответил Оскар, — да ведь аптеки на каждом шагу. Даже если ты неграмотный, все равно видно, что это аптека.

— Аптеки? А, ты имеешь в виду, что там можно купить булавки?

— Ну да, булавки.

— Но… знаешь, действительно, когда вдруг понадобятся булавки, их всегда нет под рукой.

Открыв банку с пивом, Оскар сделал изрядный глоток.

— Ага! Зато полно металлических плечиков от одежды. Выбрасываю их каждый месяц, а их в шкафу так и не убавляется. Когда тебе будет нечего делать, придумай какую-нибудь штуковину, чтобы превращать плечики для одежды в булавки.

Фред отвлеченно кивнул.

— Но все свободное время я работаю над французским гоночным велосипедом.

Это была великолепная машина, легкая, быстрая, сияющая красным лаком. На ней любой мог почувствовать себя птицей. Но Фред знал, что он может вообще довести его до совершенства. Он демонстрировал велосипед каждому посетителю, пока тому не надоедали его объяснения.

Последним его увлечением стала природа, вернее, чтение книг о природе. Однажды дети наловили в парке саламандр и лягушек, посадили их в консервные банки и с гордостью показали Фреду. С этого момента работа над французским гоночным велосипедом замедлилась, и он с головой зарылся в книгах о природе.

— Мимикрия, — убеждал он Оскара, — это такая замечательная вещь.

Оскар отрывался от газеты с результатами соревнований по кеглям.

— Да, я недавно видел по телеку, как Эдди Адаме пародирует Мерилин Монро. Вот это мимика!

Фред раздраженно качал головой.

— Мимикрия — это совсем другое. Я хочу сказать, что некоторые насекомые и пауки прикидываются листьями, сучками и так далее, чтобы их не съели птицы или другие насекомые.

На мясистом лице Оскара появилось недоверчивое выражение.

— Ты имеешь в виду, что они меняют свою форму? Так?

— Вот именно. Иногда мимикрия служит и для нападения. Например, одна южноафриканская черепаха прикидывается камнем и хватает проплывающую мимо рыбу. А на Суматре живет один паук. Когда он ложится на спину, то становится похожим на птичий помет. Так он ловит бабочек.

Оскар рассмеялся, выражая этим клокочущим звуком свои сомнения.

Он снова уткнулся в газету, и смех угас. Одной рукой он почесал рыжие заросли на животе, а затем принялся хлопать по карманам.

— Где тут карандаш? — пробормотал он и направился в подсобку, где принялся открывать ящики стола. Услышав его громкий возглас «Эй!», Фред зашел в комнатушку.

— В чем дело? — спросил Фред.

Оскар указал ему на ящик.

— Помнишь, тогда ты сказал, что здесь нет булавок? Посмотри — тут их полный ящик.

Фред посмотрел, почесал в затылке и пробормотал, что наверняка заглядывал в этот ящик.

Мелодичный женский голос донесся из зала:

— Есть здесь кто-нибудь?

Стол с его содержимым сразу же вылетел из головы Оскара, он крикнул «Иду!» и опрометью помчался в зал. Фред поплелся за ним.

В магазине стояла молодая женщина довольно плотного сложения, с хорошо развитыми икрами и роскошной грудью. Она показала Оскару на сиденье своего велосипеда. Оскар пробормотал «Угу» и смотрел больше на нее, чем на что-либо другое.

— Оно немного высоковато («Угу»), как вы сами видите. Мне нужен всего лишь гаечный ключ («Угу»). А я, дура, не взяла с собой инструменты.

Оскар автоматически произнес еще раз «Угу», затем опомнился.

— Я все сделаю за секунду, — сказал он, и, несмотря на то, что она все хотела сделать сама, стал подкручивать седло. Конечно, ему понадобилось гораздо больше времени, ведь он старался затянуть разговор с женщиной. От денег он отказался.

— Вот спасибо вам, — сказала молодая женщина. — Ну, я поеду.

— Как вам этот велосипед?

— Спасибо, все прекрасно.

— Знаете что, я, пожалуй, проеду немного с вами. Просто…

Женщина мелодично рассмеялась, и ее грудь качнулась.

— Ну, не думаю, что вы сможете меня догнать. У меня ведь гоночный велосипед.

Когда Оскар скосил глаза в угол, Фред сразу же понял, что у него на уме. Он сделал шаг вперед. Его робкое «Нет» потонуло в громком «Ну что ж, на этом велосипеде мы будем с вами на равных».

Молодая женщина хохотнула, сказала: «Ну, посмотрим» и уехала. Оскар, не обращая внимания на простертые руки Фреда, вскочил на французский гоночный велосипед и был таков. Фред, стоя в дверях, смотрел, как две фигуры, нажимая на педали, скрылись в зарослях парка. Он медленно вернулся в магазин.

Оскар приехал только поздно вечером. Он выглядел усталым, но улыбался. Широко улыбался.

— Ну и девчонка! — воскликнул он. Он покачал головой, присвистнул, махая руками, с шумом выдыхая воздух. — Да, приятель, ну и денек!

— Давай сюда велосипед, — сдавленным голосом сказал Фред.

Оскар сказал: «Да, конечно», вручил ему велосипед и пошел мыться. Фред посмотрел на свое детище. Красный лак скрылся под слоем пыли и грязи. Между спиц торчали пучки сухой травы. Велосипед выглядел неряшливым и униженным. А ведь он летал, как птица…

Оскар вышел с мокрыми волосами и сияющим лицом. Вскрикнув, он направился к Фреду.

— Не подходи, — сказал Фред, у него в руке блестел нож. Он снова принялся резать шины и седло.

— Ты что, спятил? — заорал Оскар. — Совсем рехнулся, Фред? Ну не надо, Фред!

Фред вырвал спицы, согнул их и бросил в угол. Схватив самый большой молоток, он принялся крушить велосипед, превращая его в бесформенную груду железа. Он наносил удары, пока не выбился из сил.

— Ты не только псих, — с горечью сказал Оскар, — ты еще и ревнивец. Катись-каугы к черту! — И он выскочил из магазина.

Фред, чувствуя себя больным и опустошенным, закрыл магазин и медленно побрел домой. Читать ему не хотелось, и, выключив свет, он плюхнулся на кровать, где долгое время лежал без сна, прислушиваясь к ночным звукам и отгоняя прочь навязчивые мысли.

После этого он несколько дней не разговаривал, разве что по делу. Изуродованный гоночный велосипед валялся за магазином. Недели две никто из них не выходил на задний двор, чтобы не видеть его.

Однажды, когда Фред пришел на работу, партнер приветствовал его в дверях, протягивая руку. Оскар принялся восхищенно качать головой еще до того, как стал говорить.

— Как это у тебя получилось, Фред? Как ты умудрился это сделать? Надо же, высший класс — вот тебе моя рука — забудем про обиды, Фред, а?

— Конечно, конечно. Но я не понимаю, о чем это ты?

Оскар повел его на задний двор. Новехонький французский гоночный велосипед стоял у стены, сияя красным лаком. На нем не было ни царапины.

У Фреда отвисла челюсть. Присев на корточки, он внимательно осмотрел машину. Это был его велосипед. Все усовершенствования, которые он сделал, были на месте.

Он медленно выпрямился.

— Регенерация…

— А? Что ты сказал? — спросил Оскар. — Слушай, парень, да ты белый, как полотно. Ты что, не выспался сегодня? Пойди присядь. И все же я до сих пор не понимаю, как тебе это удалось?

Войдя в магазин, Фред опустился на стул. Облизнув губы, он сказал:

— Оскар, послушай…

— Ну?

— Оскар, ты знаешь, что такое регенерация? Нет? Тогда слушай. Некоторые ящерицы теряют хвост, когда за него хватаются, а потом он снова у них вырастает. Если краб теряет клешню, он регенерирует себе новую. Есть еще некоторые черви, которых режут на куски, и у каждого куска вырастает неподвижная часть. То же самое у гидр и морских звезд. Саламандры и лягушки могут отращивать себе оторванные лапы.

— Да, Фред, природа — это так интересно. Но вернемся к велосипеду — как тебе удалось так ловко отремонтировать его?

— Я не притрагивался к нему. Он регенерировал, как тритон. Или краб.

Оскар обдумал услышанное. Наклонив голову, он исподлобья посмотрел на Фреда.

— Скажи тогда, Фред, почему же этого не происходит с другими поломанными велосипедами?

— Это необычный велосипед. Я хочу сказать, не настоящий. Перехватив взгляд Оскара, он закричал: — Это правда!

Этот крик окончательно сбил Оскара с толку. Он встал.

— Ладно, не будем спорить. Пусть все эти рассказы про жуков и пауков чистая правда. Но они живые существа. А велосипед — нет. Он торжественно посмотрел на Фреда.

Фред глядел в пол, покачивая ногой.

— Стекло тоже неживое, но при определенных условиях может регенерировать. Оскар, посмотри, булавки все еще в ящике. Пожалуйста, Оскар.

Он слышал, как Оскар бормочет, шаря в столе. Затем раздался грохот задвигаемых ящиков, и Оскар вышел из подсобки.

— Ничего нет, — сказал он, — все пропало. Как сказала та леди и как сказал ты, никогда нет булавок, когда они вдруг понадобятся. Они исчезли… Фред, ты куда?

Фред рывком распахнул дверцы шкафа и отпрыгнул назад, когда там зазвенели плечики для одежды.

— И как сказал ты, — губы Фреда скривились, — зато всегда полно плечиков для одежды. Ведь раньше их тут не было.

Оскар пожал плечами.

— Может, кто-нибудь вошел, забрал булавки и повесил плечики. Может, я… Хотя, нет, я этого не делал… — Оскар нахмурился. Может, ты во сне пришел сюда? Фред, тебе стоит показаться доктору. Господи, ты выглядишь ужасно.

Сев на стул, Фред закрыл лицо руками.

— Я чувствую себя ужасно. Знаешь, чего я боюсь? — Он шумно выдохнул воздух. — Я тебе скажу. Я уже рассказывал, как некоторые существа в джунглях могут прикидываться другими. Сучками, листьями… Жабы, которые похожи на камни. Представь себе, что есть… вещи, которые живут среди людей. В городах. В домах. Эти вещи могут притворяться… ну, теми вещами, которые есть у людей.

— Живут среди людей? Ты с ума сошел!

— Может, это другая форма жизни. Может, они питаются воздухом, Оскар, а что, если это не булавки, а куколки? Потом они превращаются в личинки, которые выглядят как плечики для одежды? Ты думаешь, что это плечики, а на самом деле это нечто другое. Совсем другое.

Фред зарыдал. Оскар посмотрел на него, качая головой.

Через минуту Фред успокоился. Он шмыгнул носом.

— Все эти велосипеды, которые находят полицейские и которые они отдают в стол находок. Владельцы не приходят за ними. Потому что владельцев нет. Или когда мальчишки, которые пытаются продать нам велосипеды, которые они якобы нашли… Это действительно так, потому что эти велосипеды не сошли с заводского конвейера. Они выросли. Да, они растут. Ты их ломаешь и выкидываешь, а они регенерируют.

Оскар покачал головой и посмотрел в сторону.

— Ну и дела, — сказал он. — Фред, ты что, хочешь сказать, что если сегодня это булавки, то завтра они превращаются в плечики для одежды?

— Сегодня это коконы, — сказал Фред, — а завтра мотылек, Сегодня это яйцо, а завтра цыпленок. Но все это происходит не днем, когда ты можешь это видеть. Однако ночью, Оскар, — ночью слышно, как все это происходит. Все эти звуки по ночам…

— Почему же наш магазин не завален до потолка велосипедами? Если бы вместо каждого плечика был велосипед…

Фред тоже задумался над этим.

— Если бы каждый малек трески, — сказал он, — или каждая икринка устрицы достигали бы зрелости, можно было бы ходить по морю, наступая им на спины. Но одни умирают, других поедают хищники. Поэтому природа производит максимум устриц, чтобы необходимый минимум мог достигнуть зрелости.

Тогда Оскар спросил, а кто, гм, тогда, гм, поедает, гм, плечики для одежды?

Фред смотрел куда-то далеко перед собой.

— Ты должен понять, о чем идет речь. Я называю их «ложными друзьями». Когда в школе мы учили французский, учитель говорил, что некоторые французские слова похожи на английские, но означают совсем другое. Он говорил, что такие слова называются fanx amis. Ложные друзья. Псевдо-булавки, псевдо-плечики. Кто их поедает? Трудно сказать. Может, псевдо-пылесосы?

Его партнер застонал и хлопнул себя по коленям.

— Фред, — сказал он, — ради Бога… Знаешь, в чем твоя ошибка? Ты слишком оторван от жизни. Забрось свои французские книжки про жуков. Выйди на улицу, проветрись. Пообщайся с людьми. Знаешь что? Когда в следующий раз Норма — это имя той подруги с велосипедом — приедет сюда, ты сядешь на красный гоночный велосипед и поедешь с ней в парк. Я не буду возражать. Думаю, она тоже не будет. А если и будет, то не особенно.

Но Фред отказался.

— Я никогда больше не притронусь к этому велосипеду. Я его боюсь.

Услышав это, Оскар поднял своего партнера и поволок его к гоночному велосипеду.

— Это единственный способ преодолеть страх!

Фред, с бледным лицом, залез на велосипед, но уже через секунду лежал на полу, стеная.

— Он меня сбросил! — вопил Фред. — Он хотел меня убить! Смотри — кровь!

Оскар сказал, что это он сам свалился от страха. Кровь? Сломанная спица поцарапала щеку. И он снова хотел заставить Фреда сесть в седло.

Но с Фредом случилась истерика. Он кричал, что никто теперь не может чувствовать себя в безопасности, что надо предупредить человечество. Оскару пришлось потратить немало времени, чтобы успокоить его, отвезти домой и уложить в постель.


Конечно, Оскар не стал рассказывать об этом мистеру Уотни. Он просто сказал, что его партнеру опротивели велосипеды.

— Я никогда не стараюсь переделать мир, — сказал Оскар. — Я принимаю его таким, какой он есть.

Мистер Уотни сказал, что у него точно такая философия. Потом он спросил, как идут дела в магазине.

— Ну… не так уж и плохо. Вы знаете, я женился. Жену зовут Норма, и она без ума от велосипедов. Так что дела идут неплохо. Работы, конечно, прибавилось, зато я могу все делать по-своему.

Мистер Уотни кивнул и оглядел магазин.

— Я смотрю, дамские велосипеды выпускают до сих пор, хотя многие женщины ездят в брюках. Зачем они нужны?

— Не знаю, — ответил Оскар. — Мне все равно. Вы никогда не думали, что велосипеды похожи на людей? Я имею в виду, что из всех машин в мире только велосипеды бывают мужскими и дамскими.

Мистер Уотни хохотнул, сказал: «Точно» и добавил, что никогда не задумывался над этим. Тут Оскар спросил: может, мистер Уотни хочет что-нибудь купить?

— Да, я хотел посмотреть, что у вас есть. Скоро у моего сына день рождения.

Оскар одобрительно кивнул.

— Вот отличная вещь, — сказал он, — нигде такой не найдете. Фирменная штучка. Сочетает в себе лучшие черты французского гоночного велосипеда и стандартной американской модели. Мы делаем его здесь. Трех размеров — детский, средний и взрослый. Красота, правда?

Мистер Уотни осмотрел велосипед и сказал, что это именно то, что ему нужно.

— Кстати, — спросил он, — а где тот красный французский велосипед, который раньше стоял у вас?

Оскар нахмурился, но затем его лицо разгладилось.

— А, тот старый французский велосипед! Он у меня вроде производителя, как на конном заводе.

И они оба расхохотались. Затем Оскар рассказал еще пару забавных историй, мистер Уотни купил велосипед, они выпили по этому поводу пару бутылок пива. Они снова смеялись, потом сказали: надо же, какой ужас, бедный Фред, как же это случилось, что его нашли в собственном шкафу с толстой проволокой от плечиков, которая плотно обвивала его шею.

Роберт Блох. Поезд в Ад

Когда Мартин был маленьким, его папа служил на железной дороге. Папа никуда не ездил, а ходил и осматривал пути Северо-Западной железной дороги. Он гордился своей работой. И каждый вечер, напившись, горланил старую песню о "поезде в ад".

    Мартин плохо помнил слова, но не мог забыть, как папа выкрикивал их. Однажды папа допустил ошибку: он напился днем и был раздавлен между буферами вагона-цистерны и платформы с песком. Мартина удивило, что члены Железнодорожного Братства не пели эту песню на его похоронах.

    Потом обстоятельства жизни сложились для Мартина не слишком удачно. Но почему-то он всегда вспоминал папину песню. Когда мама вдруг взяла да и удрала с коммивояжером из Киокука (папа, наверное, перевернулся в гробу, узнав, что она выкинула такое, и притом с пассажиром!), Мартин попал в приют, и там каждый вечер тихонько напевал эту песню. А позже, когда Мартин удрал сам, он ночью, где-нибудь в лесу, выждав, пока другие бродяги уснут, чуть слышно насвистывал всё тот же мотив.

    Мартин пробродяжничал лет пять и понял, что в этом мало толку. Конечно, он брался за многие дела: нанимался собирать фрукты в Орегоне, мыл посуду в захудалой монтанской харчевне, воровал колпаки с автомобильных ступиц в Денвере и шины в Оклахома-Сити. Но, промаявшись полгода в кандальной бригаде в штате Алабама, он пришел к выводу, что шатание по свету не сулит ему ничего хорошего.

    Тогда он сделал попытку устроиться на железной дороге, как папа, но ему сказали, что времена плохие и новых людей не берут.

    Однако Мартина тянуло к железным дорогам. Скитаясь, он всегда разъезжал в поездах. И он предпочитал ютиться в товарном поезде, идущем на север, когда и без того был мороз, чем поднять у шоссе руку и прокатиться в роскошном кадиллаке во Флориду. Когда ему случалось раздобыть бутылку винца, он усаживался в уютной теплой канализационной трубе, думал о давно минувших днях и при этом частенько мурлыкал песню о поезде в ад. В этом поезде ехали пьяницы и развратники, шулера и мошенники, кутилы, бабники и прочая веселая братия. Недурно было бы прокатиться в такой чудесной компании. Но вот думать о том, что случится, когда поезд, наконец, подкатит к "Потустороннему подземному вокзалу", Мартин не любил. Он не собирался целую вечность топить котлы в аду, где его не сможет защитить даже профсоюз. А все-таки это была бы недурная поездка! Вот только ходит ли этакий поезд в ад? Увы, такого поезда, конечно, нет.

    По крайней мере так думал Мартин, пока однажды поздно вечером не вышел с узловой станции Эплтон и не зашагал по шпалам на юг. Ночь была холодная и темная, как и положено ноябрьской ночи в долине реки Фокс, а Мартин хотел пробраться на зиму в Новый Орлеан или даже в Техас. Впрочем, эта мысль почему-то не очень прельщала его, хотя он слыхал, что в Техасе на многих машинах колпаки ступиц - из настоящего золота.

    "Нет, нет, увольте, он создан не для мелких краж. Они хуже смертного греха: они неприбыльны! Мало того, что служишь дьяволу, так еще получаешь за это гроши! Может, лучше позволить Армии Спасения наставить тебя на путь истинный?"

    Мартин брел, напевая папину песню, и ждал, когда его нагонит товарный, который должен был скоро выйти со станции. Надо вскочить в него - больше ничего не остается.

    Но первым оказался поезд, идущий в обратном направлении, - он с ревом приближался к Мартину с юга.

    Мартин всматривался в даль, но глаза работали не так хорошо, как уши, и пока до него долетал только рев гудка. Так или иначе, это был поезд. Мартин слышал, как содрогалась земля и пела сталь под ногами. Откуда взялся этот поезд? Следующая станция к югу Нийна-Менаша, а оттуда еще несколько часов не должно быть поезда.

    Небо было покрыто тяжелыми тучами. По земле стлался холодный туман ноябрьской полуночи. И все равно Мартин должен был бы уже видеть головной фонарь мчащегося состава. Но он только слышал гудение, рвавшееся из черной глотки мрака. Мартин мог распознать голос любого когда-либо построенного паровоза, но подобного гудка он никогда не слыхал. Это был не сигнал, в скорее вопль потерянной души.

    Мартин отошел в сторону - поезд был совсем близко. И вдруг он увидел паровоз и вагоны. Застонали, заскрежетали тормоза, и поезд непостижимо быстро остановился. Колеса не были смазаны, раз они скрежетали, как окаянные грешники. Вскоре скрежет замер, стихли и стоны. Мартин поднял глаза и увидел, что поезд пассажирский. Огромный, черный, без проблеска света в будке машиниста или где-либо в длинной веренице вагонов. Мартин не мог разглядеть надписей на вагонах, но был уверен, что это не поезд Северо-Западной дороги.

    Еще более он уверился в этом, когда с переднего вагона неловко спустилась какая-то фигура. Что-то странное было в походке этого человека, словно он волочил одну ногу, и фонарь он нес какой-то странный. Этот фонарь не горел, но человек поднял его и дунул. Фонарь мгновенно вспыхнул красным светом. Не надо быть членом Железнодорожного Братства, чтобы признать диковинным такой способ зажигать фонари.

    Когда фигура приблизилась, Мартин увидел на ней кондукторскую фуражку. Это немного успокоило его, но только на миг: он заметил, что фуражка сидит высоковато, как если бы изнутри ее что-то подпирало.

    Надо сказать, что Мартин умел себя держать и, когда человек улыбнулся ему, сказал:

    - Добрый вечер, мистер кондуктор!

    - Добрый вечер, Мартин.

    - Откуда вы знаете мое имя?

    Человек пожал плечами.

    - А откуда вы знаете, что я кондуктор?

    - Но вы и вправду кондуктор?

    - Для вас - да. Но людям на иных житейских путях я могу предстать в совсем других обличьях. Посмотрели бы вы на меня, когда я появляюсь в Голливуде! - Он усмехнулся и тут же пояснил: - Я много путешествую.

    - А зачем вы приехали сюда? - спросил Мартин.

    - Как?! Вы должны знать ответ на свой вопрос, Мартин: приехал я потому, что нужен вам. Сегодня ночью я вдруг обнаружил, что вы на краю гибели. Вы собирались вступить в Армию Спасения, не так ли?

    - М-да, - неуверенно протянул Мартин.

    - Не стесняйтесь. Ошибаться свойственно людям, как кто-то однажды сказал. Кажется, это было напечатано в "Ридерз Дайджест". Ну, не важно. Важно другое: я почувствовал, что нужен вам. Поэтому я отклонился от своего пути и вот встретился с вами.

    - Для чего?

    - Ну, ясно: чтобы предложить вам прокатиться. Разве не лучше путешествовать поездом, чем брести по холодным улицам за оркестром Армии Спасения? Тяжело ногам, говорят, а еще тяжелее барабанным перепонкам.

    - Что-то мне не очень хочется ехать в вашем поезде, сэр, принимая во внимание, где я в конце концов окажусь.

    - Да, да! Старое возражение! - вздохнул кондуктор. - Полагаю, вы предпочли бы заключить сделку, а?

    - Вот именно, - согласился Мартин.

    - К сожалению, я совсем перестал заключать подобные договоры. Сокращения притока новых пассажиров на предвидится. Зачем же я стану предлагать вам особые приманки?

    - Очевидно, я вам нужен, иначе вы не стали бы делать крюк, чтобы со мной встретиться.

    Кондуктор снова вздохнул.

    - Вы правы. Самоуверенность - мой главный порок, должен это признать. А все-таки неохота мне уступать вас конкурентам, после того как я столько лет считал вас своим. - Он помолчал. - Что ж, если вы настаиваете, я готов выслушать ваши условия.

    - Мои условия? - переспросил Мартин.

    - Что до меня, то мои условия известны: вы получите всё, что пожелаете.

    - Ага, - произнес Мартин.

    - Но предупреждаю - я не допущу никаких трюков. Я удовлетворю любое ваше желание, а взамен вы должны обещать, что сядете в поезд, когда придет срок.

    - А что, если он никогда не придет?

    - Придет.

    - А что, если я придумаю такое желание, которое навсегда убережет меня?

    - Таких желаний не может быть.

    - Не будьте так уверенны.

    - Ну, это уже моя забота, - сказал кондуктор. - Что бы вы ни придумали, знайте: рано или поздно я приду за расплатой. И тогда - никаких фокусов в последнюю минуту! Никаких сцен запоздалого раскаяния, никаких прелестных блондинок или изворотливых адвокатов, которые станут вызволять вас. Я предлагаю честную сделку. Это значит, что вы получите свое, а я свое.

    - Я слышал, что вы обманываете людей. Говорят, вы хуже торговца подержанными автомобилями.

    - Погодите минутку…

    - Прошу прощения, - поспешно промолвил Мартин. - Но ведь, кажется, это факт, что вам нельзя доверять?

    - Готов признать. С другой стороны, вы, по-видимому, считаете, что нашли лазейку.

    - Да такую, что мне и огонь не страшен.

    - Огонь не страшен? Очень забавно! - Собеседник Мартина рассмеялся, но сейчас же сдержал себя. - Мы теряем драгоценное время, Мартин. Перейдем к делу. Что вы от меня хотите?

    Мартин глубоко вздохнул.

    - Я хочу, чтобы я мог остановить время.

    - Сейчас?

    - Нет. Пока еще - нет. И не для всех. Я, конечно, понимаю, что это невозможно. Но я хочу, чтобы я мог остановить время для себя. Один раз, в будущем. Как только случится, что я буду всем доволен и счастлив, я остановлю время. Вот и выйдет, что я сберегу свое счастье навсегда.

    - Интересное желание, - задумчиво произнес кондуктор. - Должен признаться, что до сих пор не слыхал ничего подобного. А я, верьте мне, успел наслушаться всяких выдумок. - Он взглянул на Мартина и усмехнулся. - Так вы хорошо обмозговали свою мысль?

    - Вынашиваю ее не первый год, - признался Мартин. Он кашлянул. - Ну, что же вы скажете?

    - Тут нет ничего невозможного, - пробормотал кондуктор, - если опираться на ваше личное ощущение времени. Да, я полагаю, это можно устроить.

    - Но я имею в виду, что время в самом деле остановится. Не то, чтобы я это только воображал.

    - Понимаю. И берусь это сделать.

    - Значит, вы согласны?

    - А чего ж? Я вам это уже раньше обещал! Давайте руку.

    Мартин колебался.

    - Будет очень больно? Я хочу сказать, что не терплю вида крови, а кроме того…

    - Глупости! Вы наслушались всякой чепухи. И мы, голубчик, уже заключили сделку. Я только хочу вложить кое-что вам в руку: способ и средство осуществить свое желание. В конце концов откуда мне знать, когда именно вы решите воспользоваться нашей сделкой, не могу же я вмиг бросить все дела и мчаться к вам. Лучше сделать так, чтобы вы сами могли всё решать.

    - Вы хотите дать мне "стоп-кран времени"?

    - Что-то в этом роде. Вот только решу, что будет удобнее. - Кондуктор помедлил. - А, придумал! Возьмите мои часы.

    Он вынул из жилетного кармана серебряные железнодорожные часы. Открыв крышку, он что-то чуть-чуть переставил. Мартин пытался уследить, что, собственно, он делает, но пальцы кондуктора двигались слишком проворно.

    - Готово, - улыбнулся кондуктор. - Часы поставлены, как нужно. Когда вы окончательно решите остановить время, повертите головку завода в обратную сторону до отказа и тем самым спустите весь завод. Когда часы станут, остановится и время - для вас. Просто?

    С этими словами кондуктор вложил часы в руку Мартина.

    Молодой человек крепко сжал часы.

    - Значит, это всё?

    - Абсолютно всё. Но помните, вы можете остановить часы только раз. Поэтому вы должны быть вполне уверены, что хотите продлить выбранный миг. Я вас честно предупреждаю: не ошибитесь в выборе!

    - Ладно, - усмехнулся Мартин. - И раз вы ведете себя в этом деле так честно, я тоже буду с вами честен. Вы, кажется, кое-что забыли. Какой именно миг я выберу, это неважно. Ведь когда я остановлю время для себя, я уже не буду меняться. Мне не придется стареть. А если я не состарюсь, то никогда и не помру. А если я никогда не помру, мне не придется ехать в вашем поезде!

    Кондуктор отвернулся. Плечи его судорожно тряслись. Может быть, он плакал.

    - А вы еще сказали, что я хуже торговца подержанными автомобилями! - сдавленным голосом проговорил он.

    И он скрылся в тумане, и гудок нетерпеливо рявкнул, и поезд сразу быстро пошел по рельсам и, громыхая, исчез во тьме.

    Мартин стоял и, моргая, смотрел на серебряные часы в своей руке. Если бы он не видел их своими глазами, не осязал своими пальцами и не чувствовал исходившего от них особого запаха, он подумал бы, что недавняя сцена - поезд, кондуктор, сделка - от начала до конца плод его воображения.

    Но у него были часы, и он различал запах, оставленный ушедшим поездом: в округе было не так много паровозов, отапливаемых смолой и серой.

    Насчет самой сделки у него не возникало сомнений. Вот что значит обдумать вопрос с начала до конца. Многие дураки потребовали бы богатства или власти. Папа Мартина продался бы за бутылку виски.

    Мартин знал, что заключил более выгодный договор. Выгодный? Во всяком случае безопасный. Всё, что ему теперь нужно сделать, это - выбрать момент.

    Он положил часы в карман и вновь зашагал по шпалам. Раньше у него не было определенной цели, а теперь была: добиться минуты счастья…

    Молодой Мартин не был таким уж простофилей. Он отлично понимал, что счастье - понятие относительное. Степень довольства и самый его характер меняются вместе с поворотами судьбы. Пока он был бродягой, его удовлетворяла подачка в виде теплой еды, длинная скамья в парке или бутылка стерно. Такие простые средства не раз доставляли ему минутное блаженство, но он знал, что на свете есть вещи получше. Мартин решил искать их.

    Через два дня он был в Чикаго, в этом гигантском городе. Вполне естественно, его повлекло в сторону западной Мэдисон-стрит, и там он предпринял шаги, чтобы возвыситься в жизни. Он стал городским бродягой, попрошайкой и воришкой. За неделю он поднялся до такого положения, когда слово "счастье" означало для него еду в настоящей закусочной, койку в настоящей ночлежке и целую бутылку муската.

    Однажды вечером, полностью насладившись всей этой роскошью, Мартин, находясь на вершине опьянения, подумал, не спустить ли ему завод своих часов. Но он подумал также о тех зажиточных людях, у которых он лишь сегодня выклянчивал подаяние. Да, это были люди степенные, не бог весть какого ума, но жилось им недурно. Они хорошо одевались, занимали хорошие должности и разъезжали в хороших машинах. Их счастье было еще более ослепительным, чем его - они обедали в шикарных отелях, они спали на пружинных матрацах, они пили неразбавленное виски.

    Умны они или глупы, но их жизнь неплоха. Мартин потрогал свои часы, преодолел искушение обменять их на еще одну бутылку муската и лег спать с решением добыть работу и повысить коэффициент своего счастья.

    Когда он проснулся, его порядком мутило, но вчерашнее решение не покидало его. Не прошло и месяца, как Мартин уже работал у подрядчика на Южной стороне, где велось большое строительство. Работа была утомительная. Он ненавидел свою лямку, но платили хорошо, и он мог уже снять себе однокомнатную квартирку на Блю-Айленд-авеню. Скоро Мартин привык обедать в приличном ресторане, купил себе удобную кровать и по субботам заглядывал вечерком в таверну на углу. Всё это было очень приятно, но…

    Мастер хвалил работу Мартина и обещал ему через месяц прибавку. Стоит только немного подождать, и он купит себе подержанную машину. Имея машину, он мог бы время от времени катать в ней девушек. Так делали многие парни у него на работе, и вид у них был очень счастливый.

    Мартин продолжал работать, и прибавка стала явью, и машина стала явью, и девушки стали явью.

    Когда это случилось в первый раз, он захотел немедленно спустить завод своих часов. Но вспомнил, что говорил кое-кто из мужчин постарше. С ним вместе на подъемнике работал, например, парень по имени Чарли. И тот говорил: "Пока человек молод и не знает жизни, ему не претит возиться со всякой дрянью. Но годы идут, и человек начинает искать что-нибудь получше. Ему уже нужна порядочная девушка, своя собственная. Вот это - да!"

    Мартин почувствовал, что обязан это выяснить, что таков его долг перед собой. Если ему не понравится, он всегда может вернуться к прежнему образу жизни.

    Прошло почти полгода, и Мартин познакомился с Лилиан Гиллис. За это время его еще раз повысили по службе, и он работал уже не на стройке, а в конторе. Его заставили посещать вечернюю школу, чтобы изучить основы бухгалтерии. Теперь ему платили добавочные пятнадцать долларов в неделю, да и работать в закрытом помещении было приятнее.

    Проводить время с Лилиан тоже было удивительно приятно. А когда она сказала Мартину, что станет его женой, он был уверен, что время приспело. Вот только она была немного… она в самом деле была порядочная девушка и поэтому сказала, что им надо подождать жениться. Конечно, Мартин не мог рассчитывать жениться на ней, пока не накопит немного денег. Может, как раз набежит новая прибавка…

    На всё это ушел год. Мартин был терпелив - он знал, что игра стоит свеч. И каждый раз, когда у него зарождалось сомнение, он доставал свои часы и смотрел на них. Но он никогда не показывал их ни Лилиан, ни кому-либо еще. Большинство других мужчин носили дорогие ручные часы, а у старых серебряных железнодорожных часов был простоватый вид.

    Мартин посмеивался, глядя на головку завода. Несколько поворотов головки, и он получит такое, чего никогда не будет у этих жалких тупоголовых работяг. Неизменная радость, зарумянившаяся от смущения невеста!..

    Однако женитьба оказалась только началом. Правда, это было чудесно, но Лилиан сказала ему, что было бы лучше, если бы они могли переехать в новый дом и отделать его по-своему. Мартин хотел, чтобы у них была приличная мебель, телевизор, машина хорошей марки.

    Тогда Мартин начал посещать специальные вечерние курсы и добился перевода в главную контору. Зная, что скоро родится ребенок, он старался побольше сидеть дома, чтобы быть на месте, когда прибудет его сын. И когда сын появился, Мартин рассудил, что должен подождать, чтобы ребенок немного подрос, начал ходить, говорить, стал маленькой личностью.

    Примерно в это время начальство назначило его аварийным монтером и стало посылать в командировки. Он много разъезжал и ел теперь в хороших отелях и вообще тратил немало за счет фирмы. Не раз у него возникал соблазн остановить часы. Ведь он жил чудесно… Впрочем, было бы еще лучше, если б он мог не работать. Рано или поздно, если ему удастся провести для фирмы крупное дело, он сорвет куш и выйдет в отставку. Тогда всё будет идеально.

    Так и вышло, но на это потребовалось время. Сын Мартина уже начал ходить в школу, когда Мартин разбогател по-настоящему. Он ясно сознавал, что пора ему решить свою судьбу: ведь он был уже далеко не юноша.

    Около этого времени он познакомился с Шерри Уэсткот, и она, по-видимому, вовсе не считала его человеком средних лет, хотя у него редели волосы и росло брюшко. Она научила его прятать под париком лысину, а под широким поясом - брюшко. Она много чему его научила, а он учился с таким восхищением, что раз как-то в самом деле вынул часы и приготовился спустить завод.

    На беду он выбрал тот самый миг, когда частные сыщики взломали дверь его номера в гостинице, после чего потянулся долгий бракоразводный процесс, и у Мартина возникло столько хлопот, что он ни одной минуты не был вполне счастлив.

    К тому времени, когда Мартин уладил все дела с Лили, он совсем прогорел, и Шерри, видимо, решила, что в конце концов он и вправду не так уж молод. Тогда Мартин расправил плечи и опять взялся за работу.

    Он опять загреб немалые деньги, но теперь на это ушло больше времени, и весь этот срок ему было не до наслаждений. Кричаще-роскошные дамы в кричаще-роскошных коктейль-барах перестали интересовать его. Охладел он также к спиртным напиткам. Кстати, и доктор предостерегал Мартина от них.

    Однако были другие удовольствия, вполне доступные богатому человеку. Путешествия, например, и отнюдь не в товарных вагонах из одного захудалого городишки в другой. Мартин объездил весь мир на самолетах и в первоклассных лайнерах. Раз как-то ему показалось, что он-таки нашел подходящую минуту. Это было, когда он посетил Тадж-Махал при лунном свете. Мартин вытащил свои потертые старенькие часы и готов был спустить завод. Никто за ним в этот миг не наблюдал.

    Вот это и заставило его поколебаться. Конечно, момент был восхитительный, но Мартин чувствовал себя одиноким. Лили и мальчик ушли, ушла Шерри, а Мартину всегда было некогда заводить дружбу. Возможно, что, найдя близких по духу людей, он достигнет полного счастья. Вот где решение: не в деньгах или власти, или любви женщины, или созерцании прекрасных вещей. Подлинное удовлетворение дает только дружба.

    Поэтому на пути домой Мартин пытался познакомиться с кем-нибудь в пароходном баре. Но туда заходили всё какие-то молокососы, и у Мартина не было с ними ничего общего. Им хотелось пить и танцевать, а Мартин уже не ценил такого времяпрепровождения. Всё же он пытался не отставать от них.

    Возможно, это и было причиной "маленькой неприятности", постигшей Мартина накануне прихода в Сан-Франциско. Маленькой неприятностью назвал это судовой врач. Но Мартин заметил, с каким серьезным видом он приказал сейчас же уложить Мартина в постель и вызвал санитарную машину, которая должна была встретить лайнер на пристани и отвезти пациента прямо в больницу.

    В больнице все дорогостоящие методы лечения, и дорогостоящие улыбки, и дорогостоящие слова нисколько не обманули Мартина. Он - старый человек с плохим сердцем, и эти люди считают, что он скоро умрет.

    Но он может их надуть. Часы-то по-прежнему у него. Он нащупал их в пиджаке, оделся в свое платье и улизнул из больницы.

    Ему незачем умирать. Он может одним движением руки взять верх над смертью, но желает сделать это свободным человеком, под открытым небом.

    Вот в чем истинная тайна счастья. Теперь он понял. Даже дружба мало чего стоит в сравнении со свободой. Вот оно, высшее благо: свобода от друзей, и семьи, и фурий плоти.

    Мартин медленно побрел под ночным небом вдоль железнодорожной насыпи. Если разобраться, так выходит, что он пришел к тому, с чего начал много лет назад. Но эта минута была хороша, достаточно хороша, чтобы продлить ее навеки. Бродяга всегда остается бродягой.

    Подумав об этом, он улыбнулся, но улыбка резко и внезапно скривила ему лицо, как резко и внезапно вспыхнула боль в груди. Мир завертелся, и Мартин упал на откос насыпи.

    Он плохо видел, но был в полном сознании и знал, что произошло: второй удар, и притом скверный. Может быть, это конец. Но только он больше не будет дураком. Он не стремится увидеть, что его ждет на том свете.

    Вот как раз случай воспользоваться своей тайной силой и спасти себе жизнь. И он это сделает. Он еще может двигаться, и ничто его не остановит.

    Пошарив в кармане, он вытащил старые серебряные часы, потрогал головку завода. Несколько оборотов, - и он перехитрит смерть и никогда не поедет поездом в ад. Он будет жить вечно.

    Вечно!

    Раньше Мартин никогда глубоко не задумывался над этим словом. Жить вечно - но как? Неужели он хочет жить так вечно: больным стариком, беспомощно валяющимся в траве?

    Нет. Он не может на это пойти. Он на это не пойдет. И вдруг он почувствовал, что вот-вот заплачет. Он понял, что где-то на жизненном пути перемудрил. А теперь уже поздно, В глазах у него потемнело, в ушах стоял рев…

    Он, конечно, узнал этот рев и нисколько не был удивлен, когда из тумана на насыпь вырвался мчащийся поезд. Не удивился он и тогда, когда поезд остановился и кондуктор, сойдя по ступенькам, медленно направился к нему.

    Кондуктор нисколько не изменился. Даже усмешка была та же самая.

    - Привет, Мартин, - сказал он. - Объявляется посадка!

    - Знаю, - прошептал Мартин. - Но вам придется нести меня, ходить я не могу. Пожалуй, я и говорю не очень внятно.

    - Что вы, - возразил кондуктор, - я вас прекрасно слышу! Ходить вы тоже можете.

    Он нагнулся и положил руку Мартину на грудь. Миг ледяного онемения, а потом - гляди! - к Мартину вернулась способность ходить.

    Он встал и пошел за кондуктором по откосу к поезду.

    - Сюда влезать? - спросил он.

    - Нет, в следующий вагон, - тихо сказал кондуктор. - Мне кажется, вы заслужили право ехать в пульмановском. В конце концов вы человек, добившийся успеха. Вы вкусили наслаждение богатством, положением, престижем. Вам знакомы радости брака и отцовства. Вы ели, пили и безобразничали в свое удовольствие, вы путешествовали в самых лучших условиях по всему свету. Так обойдемся же в последнюю минуту без взаимных попреков.

    - Очень хорошо, - вздохнул Мартин. - Я не могу корить вас за мои ошибки. С другой стороны, вы не можете ставить себе в заслугу то, что произошло. За всё, что получал, я платил своим трудом. Я достигал всего сам. И ваши часы мне даже не понадобились.

    - Это верно, - с улыбкой сказал кондуктор, - Поэтому сделайте милость, верните их мне.

    - Они пригодятся вам для следующего молокососа? - пробормотал Мартин.

    - Возможно.

    Что-то в тоне кондуктора побудило Мартина взглянуть на него. Он хотел видеть глаза кондуктора, но козырек фуражки бросал на них тень. И Мартин снова опустил взор на часы.

    - Скажите мне, - мягко начал он, - если я отдам вам часы, что вы с ними сделаете?

    - Что? Брошу в канаву, - ответил кондуктор. - Больше мне нечего с ними делать.

    И он протянул руку.

    - А если кто-нибудь пройдет мимо, и найдет их, и покрутит головку назад, и остановит время?

    - Никто этого не сделает, - проворчал кондуктор, - даже зная, в чем дело.

    - Вы хотите сказать, что всё это был трюк? Что это обыкновенные дешевые часы?

    - Этого я не говорил, - прошептал кондуктор. - Я только сказал, что никто еще не крутил головку завода назад. Все люди похожи на вас, Мартин: они глядят в будущее, надеясь найти там полное счастье. Ждут минуты, которая никогда не настает.

    Кондуктор снова протянул руку.

    Мартин вздохнул и покачал головой.

    - А все-таки, в конечном счете, вы меня обманули.

    - Вы сами себя обманули, Мартин. А теперь поедете поездом в ад.

    Он подтолкнул Мартина к вагону и заставил влезть на ступеньки. Не успел тот войти, как поезд тронулся и заревел гудок. Мартин стоял теперь в качающемся пульмановском вагоне и смотрел вдоль прохода на других пассажиров. Они сидели перед ним, и почему-то это совсем не казалось ему странным.

    Вот они перед его глазами - пьяницы и развратники, шулера к мошенники, кутилы, бабники и прочая веселая братия. Они, конечно, знают, куда едут, но им, по-видимому, наплевать. Шторы на окнах опущены, но в вагоне светло, и все веселятся напропалую - горланят, передают по кругу бутылку и хохочут до упаду. Они бросают кости, отпускают шутки и хвастаются, хвастаются вовсю, совсем как в старинной песне, которую распевал папа.

    - Превосходные попутчики! - сказал Мартин. - По правде говоря, я никогда не встречал такой приятной компании. По-моему, они от души веселятся!

    Кондуктор пожал плечами.

    - Боюсь, они не будут так веселы, когда мы войдем в Потусторонний подземный вокзал. - Он протянул руку в третий раз. - Так вот, прежде чем сесть, будьте любезны отдать мне часы. Договор есть договор…

    Мартин улыбнулся.

    - Договор есть договор, - повторил он. - Я согласился ехать в вашем поезде, если до этого смогу остановить время, когда найду минуту полного счастья. Мне кажется, что здесь я могу быть счастлив как никогда.

    Мартин медленно взялся за головку завода своих серебряных часов.

    - Не смейте! - с трудом выдохнул кондуктор. - Не смейте!

    Но Мартин уже повернул головку.

    - Вы понимаете, что натворили? - заорал кондуктор. - Теперь мы никогда не доберемся до Вокзала! Мы будем ехать и ехать - вечно!

    Мартин усмехнулся.

    - Знаю, - сказал он. - Но вся радость - в самой поездке, а не в том, чтобы добраться до цели. Вы сами меня так учили. Я предвижу чудесную поездку. И послушайте, я, пожалуй, даже мог бы помочь вам в работе. Найдите мне какую-нибудь форменную фуражку и оставьте часы у меня.

    На этом они в конце концов и поладили. Мартин надел фуражку железнодорожника, спрятал в карман свои старые, потертые серебряные часы, и нет на всём свете, да и не будет на том человека счастливее Мартина. Мартина, нового тормозного на поезде в ад.

Фриц Лейбер. Бум-ПамПамПам-Бим-Бам-Бом 

Как-то раз, когда все молекулы материального мира и импульсы коллективного бессознательного [10] вырвались на свободу, так что на мгновение стало возможным проникнуть из прошлого в будущее или куда-то еще, в студии свободного художника Саймона Гру собрались шестеро великих интеллектуалов.


Среди них был Толли Б.Вашингтон, барабанщик из джаз-банда. Постукивая пальцами по полой африканской деревяшке, он размышлял над композицией, которую думал назвать “Дуэт для гидравлического молота и свистящего водопроводного крана”.

Там были также Лафкадио Смитс, художник по интерьеру, и Лестер Флегиус, специалист по промышленному дизайну. Они вели между собой весьма интеллектуальную беседу, однако мысли первого из них занимал броский рисунок для ультрамодных обоев, а второго - принципиально новый способ рекламы товаров.

Еще в студии присутствовали психиатр-клинист Гориес Джеймс Макинтош и антрополог Норман Сейлор. Потягивая виски, Гориес Джеймс Макинтош мечтал о временах, когда появятся такие психологические тесты, с помощью которых возможно будет куда полнее, нежели сегодня, проанализировать душевное состояние того или иного пациента. Норман же Сейлор курил трубку и - ни о чем определенном не думал.

Помещение, где располагалась студия, поражало своими размерами. Впрочем, иначе и быть не могло, поскольку произведения Саймона Гру обычно требовали пространства. На полу студии расстелен был холст; высокие и крепкие подмости едва ли не упирались в потолок.

Холст был девственно чист, если не считать слоя молочно-белой грунтовки, на нем не было ни пятнышка краски. Саймон Гру разгуливал по подмостям, перешагивая через двадцать семь банок краски и девять кистей, восьми дюймов каждая. Он готовился к самовыражению - к творческой, если хотите, самореализации. Вот-вот он окунет кисть в банку, поднимет ее над правым плечом и - с размаху опустит вниз. Шлеп! Звук получится такой, словно щелкнули кнутом, и огромное пятно краски расползется по белоснежному холсту. Пятна лягут на полотно одно за другим, образуя случайный, произвольный, спорадический и, следовательно, абсолютно свободный узор, который призван стать основой будущего рисунка, а также определить форму и ритм множества последующих шлепков и, может быть, даже прикосновений кисти к холсту.

Услышав, что шаги Саймона Гру участились, Норман Сейлор поднял голову - причем безо всякой задней мысли. Разумеется, он был хорошо осведомлен о привычке Саймона забрызгивать краской не только полотно, но и всех присутствующих. Именно поэтому на нем был потертый твидовый костюм, который он носил в бытность спортивным инструктором, выцветшая рубашка и старые теннисные туфли. Шляпу Норман предусмотрительно положил так, чтобы за ней не пришлось далеко тянуться. Кресло его, равно как и кресла четырех других интеллектуалов, придвинуто было к стене, ибо холст, над которым трудился Саймон, был велик даже по собственным меркам художника.

Расхаживая по подмостям, Саймон Гру испытывал радостное возбуждение, доступное лишь тому, кто творит в свободной манере Василия Кандинского, Роберта Мазервелла и Джексона Поллока [11]. В добрых двадцати футах под ним распростерся выбеленный на совесть, до блеска, холст. В подобные моменты Саймон частенько думал о том, как хорошо, что раз в неделю к нему в студию приходят друзья. Когда с тобою рядом пятеро могучих умов, атмосфера студии прямо-таки насыщается флюидами интеллектуальности. Саймон счастлив был слышать ритмическое постукивание Толли, неразборчивое бормотание Лафкадио и Лестера, бульканье виски в бутылке, что была в руках у Гориеса; он счастлив был наблюдать за клубами табачного дыма из трубки Нормана. В ожидании поцелуя Вселенной все его существо превратилось в чистую табличку.


Между тем приближался миг, когда вырвутся на свободу все молекулы материального мира и импульсы коллективного бессознательного.

Барабаня по своей африканской деревяшке, Толли Б.Вашингтон испытывал нечто вроде дурного предчувствия. Одним из его предков в седьмом колене был дагомейский шаман; кстати, шаман у них в Африке - то же, что у нас интеллектуал со склонностью к искусству и психоанализу. Так вот, если верить тщательно оберегаемой от посторонних семейной легенде, этот самый прапрапрапрапрадед Толли узнал где-то дикарское заклинание, способное “обуздать” весь мир; однако он бесследно исчез, прежде чем сумел воспользоваться заклинанием или передать его потомкам. Толли не без скепсиса относился к разговорам о колдовских способностях дикарей, но время от времени, особенно подыскивая новую мелодию, все же задумывался с легким сожалением о постигшей его семейство утрате. Так и теперь: сожаление, возникшее из предчувствия, охватило его, и мозг Толли словно последовал примеру существа Саймона.

Настал миг высвобождения.

Схватив кисть, Саймон окунул ее в банку с черной краской. Обычно он использовал черный цвет для завершающего мазка, если использовал вообще, но сейчас ему почему-то захотелось пойти наперекор себе.

Руки Толли внезапно взметнулись в воздух; кисти бессильно поникли, словно у марионетки. Наступила драматическая пауза. А потом его пальцы громко и решительно отбарабанили:

- Бум-пампампам-бим-бам-бом!

Взмах руки Саймона - и на холст хлынул поток краски, которая зашлепала по полотну, в точности повторяя ритм фразы Толли.

Заинтригованные схожестью звуков, ощущая, что волосы у каждого на затылке встали дыбом, пятеро интеллектуалов поднялись из своих кресел и воззрились на холст, сам же Саймон делал это с подмостей с видом Бога после первого дня творения.

Большое черное пятно на холсте представляло собой точную копию фразы Толли. Звук обрел видимость, музыка трансформировалась в изображение. Большая закругленная клякса означала “бум”. Изящное звездообразное пятнышко - “пампампам”. Дальше шло уменьшенное подобие “бум”, то есть “бим”. Крупная клякса в виде погнутого наконечника копья, уступавшая размерами “бум”, но более выразительная, знаменовала “бам”. Последним было пятнышко совершенно неописуемой формы, которое тем не менее удивительно подходило под “бом”.

Все большое пятно целиком напоминало музыкальную фразу, как один близнец - другого, взращенного в иных условиях, и зачаровывало взгляд не хуже первобытного символа, обнаруженного в кроманьонской пещере рядом с рисунками бизонов. Шестеро интеллектуалов не в силах были отвести взоры от холста, а когда им это все-таки удалось, занялись делами, связанными с картиной. В головах же их тем временем возникали разнообразные проекты, один сногсшибательнее другого.

Разумеется, у Саймона и мысли не было о продолжении работы. Ему требовалось время, чтобы переварить и всесторонне проанализировать свое удивительное достижение.

Ему на подмости передали широкоугольный фотоаппарат, и Саймон сделал несколько снимков. В темной комнате по соседству со студией негативы тут же были проявлены и отпечатаны. Уходя из студии, каждый из шестерых приятелей имел в кармане хотя бы одну фотографию. Они улыбались друг другу так, словно владели великой тайной. По дороге домой каждый то и дело извлекал из кармана свой фотоснимок и жадно его разглядывал.

При встрече на следующей неделе им нашлось, что обсудить. Толли воспользовался новой фразой, играя джем-сейшн [12] в узком кругу и выступая в прямом эфире по радио. Импровизации растянулись на целых два часа, а когда Толли показал коллегам-музыкантам фотографию того, что они играли, те буквально завизжали от восторга. Радиопередача тоже была успешной: у Толли появился новый толстосум-спонсор.


Гориес Макинтош добился феноменального успеха, применяв фотоснимок пятна в качестве “кляксы Роршаха” [13]. Одна из его пациенток, “звезда” экрана, разглядела в пятне своего воображаемого ребенка от кровосмесительной связи и за единый сеанс рассказала гораздо больше, чем за предыдущие сто сорок. Кроме того, Макинтошу удалось сломать еще два ментальных барьера [14], а трое кататоников [15] в психиатрической лечебнице, увидев фотографию, вскочили на ноги и пустились в пляс.


Лестер Флегиус с некоторой запинкой сообщил о том, что он использовал, по его словам, “слабое подобие пятна” для привлечения внимания публики к новой рекламе из серии “Промышленный дизайн для дома”.

Лафкадио Смитс, который имел большой опыт заимствования идей у Саймона Гру, бесстыдно заявил, что воспроизвел пятно в виде узора на белье. Это белье уже с руками отрывают в пяти художественных салонах города, а трое девочек в его, Лафкадио, берлоге вовсю строчат новое. Он приготовился к взрыву негодования со стороны Саймона, собираясь предложить тому полюбовную сделку с учетом процентов от процентов, но свободный художник никак не прореагировал на нахальство Смитса. Его словно одолевали какие-то неотвязные думы.

Дело заключалось в том, что картина не продвинулась дальше того первого пятна.

Улучив момент, Норман Сейлор заговорил об этом с Гру.

- Меня словно что-то не пускает, - признался тот с облегчением. - Стоит мне взять в руки кисть, как я начинаю бояться, что испорчу рисунок, и на том все кончается. - Он помолчал. - А еще я попробовал рисовать на маленьких листах бумаги. Пятна, которые получаются, выглядят зеркальными отражениями большого! Такое впечатление, что ничего иного я изобразить не способен. - Саймон нервно рассмеялся. - Что ты насчет всего этого скажешь, Норман?

Антрополог покачал головой.

- Я изучаю пятно, пытаюсь определить его место в континууме примитивных знаков и универсальных символов сна. С наскока тут не разберешься. Что же касается твоего… э… воображаемого барьера, я бы посоветовал тебе замазать пятно новым. У нас есть фотографии, так что мы ничего не потеряем.

С сомнением кивнув, Саймон посмотрел на левую руку - и быстро схватил ее правой, дабы унять подергивание кисти в знакомом ритме.

Если на встрече друзей через неделю после знаменательного события можно было говорить об энтузиазме, то через две недели энтузиазм сменился эйфорией. Мелодия Толли породила новое направление в музыке - драм-н-дрэг [16], которое обещало составить серьезную конкуренцию рок-н-роллу. Самого же барабанщика пригласили принять участие в телевизионной передаче. Единственная сложность состояла в том, что новых тем у музыкантов не возникало. Мелодия драм-н-дрэга была построена на повторах или в лучшем случае переработках первоначальной фразы. Со странной неохотой Толли упомянул также, что отдельные стиляги начали приветствовать друг друга притоптываньем в ритме бум-пампампам-бим-бам-бом.


Излечив нескольких считавшихся неизлечимыми и годными разве что для лоботомии [17] больных, Гориес Макинтош произвел сенсацию в медицинских кругах. Коллеги со степенями докторов медицины перестали, обращаясь к нему, подчеркнуто выделять “мистер”, а кое-кто даже, выпрашивая у него копию карты ТМВКР (теста Макинтоша на восприятие кляксообразного рисунка), именовал его “доктором”. Ему прочили место заместителя главного врача той самой клиники, где он работал в должности рядового психиатра. Правда, он рассказал друзьям, что некоторые пациенты взяли себе в привычку играючи колотить друг дружку, бормоча при этом нечто вроде “трам-тамтамтам-трам-там-там”. Все шестеро интеллектуалов отметили сходство в поведении больных Гориеса и пижонов Толли.


Первый из “привлекателей внимания” Лестера Флегиуса (разумеется, в форме пятна) начал действовать сразу же по внедрении: в штаб-квартиру фирмы его заказчика в тот же день позвонил добрый десяток директоров и президентов родственных компаний, и всех их очень и очень интересовал привлекатель. Лафкадио Смитс сообщил, что арендовал еще одно помещение, открывает филиалы по изготовлению платьевых тканей, шелковых галстуков, абажуров и обоев и по уши увяз в судебных разбирательствах с несколькими крупными фирмами. И вновь Саймон Гру удивил Смитса тем, что не закричал “держи вора” и не потребовал приличествующей компенсации. Свободный художник казался еще более отстраненным, чем неделю назад.

Перейдя из жилой половины его квартиры в студию, друзья поняли причину меланхолии Саймона.

Пятно выглядело так, словно ему вздумалось почковаться. Со всех сторон его окружало множество меньших по размеру пятен. Цветовая гамма, надо сказать, подобрана была безупречно. Однако каждое из пятнышек, будь оно хоть вполовину меньше первого, оставалось все-таки точной его копией.

Лафкадио Смитс поначалу не поверил, что Саймон рисовал эти пятна в своей излюбленной манере - свободным махом кисти с подмостей. Даже когда Саймон продемонстрировал ему, что при всем желании столько раз скопировать пятно попросту невозможно, Лафкадио, будучи искушен в придании серийным изделиям вида ручной продукции, по-прежнему отказывался верить собственным глазам.

Тогда Саймон устало взобрался на подмости и не глядя тряхнул кистью над холстом. На полотне возникли очередные копии большого пятна, и Лафкадио вынужден был признать, что с рукой Саймона случилось нечто загадочное и даже пугающее.

Гориес Джеймс Макинтош покачал головой и пробормотал что-то насчет “стереотипного принудительного поведения на творческом уровне”.

- Правда, - добавил он, - слишком уж оно стереотипное.

Немного позже Норман Сейлор вновь подсел к Саймону, а потом имел долгую конфиденциальную беседу с Толли Б.Вашингтоном, за время которой выудил у последнего всю подноготную его прапрапрапрапрадедушки. Когда же Нормана спросили о том, как продвигаются его собственные исследования, антрополог ограничился простым пожатием плеч. Однако, прежде чем разойтись, он дал друзьям совет.

- Как правильно заметил Гори, эта клякса склонна к воспроизводству. В ней присутствует какая-то незавершенность, которая настойчиво требует повторения. Посему было бы неплохо, если каждый из нас, почувствовав, что пятно все сильнее овладевает им, попробовал бы отвлечься - заняться делом, которое не имело бы почти ничего или вообще ничего общего с тираническими изображением и звуком. Играйте в шахматы, нюхайте духи, сосите леденцы, смотрите в телескоп на Луну, уставьтесь на искру света во мраке и попытайтесь опустошить мозг - словом, что-нибудь в этом духе. Попробуйте противостоять принуждению. Быть может, кому-то из нас повезет натолкнуться на противоядие - отыскать свой хинин для новой малярии.

Если кто-то из них и упустил сперва зловещую нотку предостережения в совете Нормана, ему вполне хватило последующих семи дней, чтобы осознать тревожность ситуации. Очередная встреча шестерых интеллектуалов была исполнена параноидального величия и граничащего с истерией отчаяния.

Выступление Толли по телевидению имело грандиозный успех. Он захватил с собой в телестудию снимок пятна и, хотя, как он уверял, вовсе не собирался этого делать, показал его после своего соло на барабанах ведущему передачи и соответственно всей зрительской аудитории. В результате на телевидение обрушился шквал писем, телеграмм и телефонных звонков; в частности, одна женщина из городка Смоллхиллз в Арканзасе в своем письме благодарила Толли за то, что он явил ей “чудесный образ Божий”. От подобных заявлений делалось как-то не по себе.

Драм-н-дрэг превратился в национальное и даже международное поветрие. Приветствие с притопом и прихлопом стало общепринятым среди быстро растущей армии поклонников Толли и теперь включало в себя мощный хлопок по плечу на слоге “бам”. (Тут, предварительно отхлебнув виски, в беседу вмешался Гориес Джеймс Макинтош. Он поведал о том, что в его лечебнице происходит то же самое, причем в удар на “бам” вкладывают зачастую всю силу. Пациенты устроили нечто вроде хоровода, так что пришлось применить крутые меры; двоих отправили в изолятор.) Газета “Нью-Йорк таймс” получила сообщение от своего корреспондента в Южной Африке, где говорилось, что полиция разогнала толпу студентов Кейптаунского университета, которые во все горло распевали: “Дум-дамдамдам-дим-драм-дом!” Как удалось выяснить корреспонденту, эта фраза представляет собой антирасистский клич на пиджин-африкаанс.

И музыкальная фраза, и большое пятно все чаще попадали в сводки новостей - либо сами по себе, либо в связи с событиями, которые заставляли Саймона и его друзей то усмехаться, то нервно вздрагивать. Жители городка в Индиане не знали, куда деваться от нового развлечения молодежи, получившего название “барабанной субботы”. Один телерадиокомментатор заметил, что среди персонала студии последним писком моды считаются так называемые “карточки-кляксы”; носят их в сумочках или нагрудных карманах, чтобы при необходимости можно было легко и быстро достать. Как утверждалось, эти карточки - незаменимое средство в борьбе со скукой, тоской и внезапными приступами гнева. В списке вещей, украденных из частного дома, фигурировала “недавно купленная льняная портьера в разводах”; хозяйка дома заявила, что ей не нужны все остальные вещи, но она умоляет вернуть портьеру, “потому что она успокаивает моего мужа”. Студенты поголовно носили пятнистые плащи, притопы и прихлопы стали чем-то вроде церемониального действа на любом драм-н-дрэговом концерте. Английский прелат отслужил службу, предав анафеме “оглушительное американское сумасшествие с его калечением душ”. В интервью прессе Сальвадор Дали загадочно обронил: “Время пришло”.

Запинаясь и перемежая слова икотой, Гориес Макинтош сообщил о том, что в его лечебнице творится сущий ад. Дважды за прошедшую неделю его выгоняли с работы и с триумфом восстанавливали в должности. В государственной же больнице то запрещали вечеринки с хороводами, то разрешали вновь - по просьбам медицинского персонала. Копии карт ТМВКР оказались в руках практикующих врачей, и те начали применять их взамен электрошоковых процедур и транквилизаторов. Группа прогрессивных психиатров, именовавших себя “младотурками” [18], утверждала, что ТМВКР представляет собой наиболее серьезную угрозу классическому психоанализу Фрейда со времен Альфреда Адлера [19], и ссылалась вдобавок на безумные пляски средних веков[20]. Гориес закончил свой рассказ тем, что боязливо огляделся и прижал к груди бутылку с виски.


Лафкадио Смитс казался встревоженным ничуть не меньше Макинтоша, хотя говорил совсем о другом. Один из его цехов был ограблен, а второй подвергся нападению сатаниста из Гринич Виллидж, который кричал, что пятно, дескать, есть не что иное, как незаконно используемый даосский [21] волшебный символ темных сил. Кроме того, Лафкадио завалили анонимными письмами с угрозами; он полагал, что это дело рук подпольного наркосиндиката, который считал карточки-кляксы его, Смитса, изобретением и воспринимал их как конкуренцию героину и другим более слабым наркотикам. Зубы Лафкадио выбили дробь, когда Толли сообщил, что его поклонники носят выпускаемые Смитсом галстуки и рубашки в разводах.


Лестер Флегиус известил друзей о том, что номеров дорогого и солидного научного журнала, в которых был напечатан его привлекатель, не найти днем с огнем; экземпляры этого журнала заинтересованные личности похищают из контор и частных домов или попросту выдирают из них страницы с привлекателем.

Из запертого на ключ кабинета Нормана Сейлора на третьем этаже университетского здания исчезли оба фотоснимка большого пятна, а огромная копия его, нарисованная черной водостойкой краской, появилась на дне плавательного бассейна в женском спортзале.

Продолжая обмениваться новостями, шестеро интеллектуалов пришли к единодушному заключению, что глубоко обеспокоены тем, какую власть приобрели над ними музыкальная фраза и пятно краски, а также тем, что ни у кого из них не вышло последовать совету Нормана. Играя в воскресенье в одном баре, Толли зациклился на треклятой фразе на полных десять минут, словно иголка звукоснимателя в канавке грампластинки. Особенно ему не понравилось то, что аудитория как будто и не заметила случившегося. По словам Толли, если бы не лопнула кожа барабана, люди так и сидели б, пока он не скончался бы от изнеможения.

Сам Норман, пытаясь отвлечься шахматами, разгромил своего противника в блице (когда делают ходы, не раздумывая) - и все благодаря тому, что переставлял фигуры в ритме “бум-пампампам…”. Должно быть, сказал он, ритм партии задавало ему подсознание: во всяком случае последний ход он сделал на “бом”, передвинул пешку, а перед тем, на “бам”, провел шах ферзем. Лафкадио, решив приготовить что-нибудь вкусненькое, обнаружил, что смешивает салат в такт все той же мелодии (“… И пусть его мешает безумец, как говорится в старинном испанском рецепте”, - закончил он свой рассказ с истерическим смешком.) Лестер Флегиус думал отрешиться от навязчивого мотива в компании спиритуалистки, которую любил на протяжении вот уже десяти лет - причем исключительно платонически. Однако, целомудренно обнимая ее при встрече - единственная вольность, какую они себе позволяли, - он понял вдруг, что выстукивает на ее спинке “бум-пампам-пам…”. Фиби вырвалась из его объятий и закатила ему полновесную оплеуху. Сильнее всего ужаснуло Лестера то, что оплеуха изумительно точно совпала по времени с “бам”.

Саймон Гру, который всю неделю не покидал студию и лишь слонялся, дрожа с головы до ног, от окна к окну в старом и грязном халате, задремал в кресле и увидел кошмарный сон. Ему приснилось, что он стоит на развалинах Манхеттена, прикованный цепями к каменным обломкам (прежде чем заснуть, он связал себе руки шарфом, чтобы они не слишком сильно дергались), а перед ним бесконечной вереницей проходят люди со всей Земли и распевают ненавистный мотив; а над их головами - “словно на советских парадах”, прибавил Саймон - колышутся громадные плакаты с изображением большого черного пятна. А следом ему привиделось, как стартуют с Земли космические корабли, унося заразу к планетам, что обращаются вокруг иных звезд.

Едва Саймон кончил, Гориес Макинтош медленно поднялся на ноги, помахивая в воздухе бутылкой с виски.

- Вот оно! - процедил он сквозь зубы с отвратительной ухмылкой. - Вот что произошло со всеми нами! Мы не в силах изгнать его из мыслей и из мышечной памяти. Психосоматическая зависимость!

Неторопливой походкой он пересек пространство, отделявшее его от сидевшего напротив Лестера.

- Со мной случилось следующее. Ко мне пришел пациент; в глазах его блестели слезы, и он сказал: “Помогите мне, доктор Макинтош”. Поскольку заболевание его было очевидным, я не сомневался, что смогу выполнить его просьбу. Я встал из-за стола, подошел к нему, - Гориес остановился рядом с Лестером, держа бутылку над плечом дизайнера, - нагнулся и крикнул ему в ухо: “Бум-пампампам-бим-бам-бом!”.

Норман Сейлор решил, что настал его час. Предоставив Лафкадио с Толли успокаивать Гориеса, который, впрочем, покорно уселся на место, излив, очевидно, в мгновенной вспышке душу - по крайней мере на время, - антрополог вышел в центр круга, образованного креслами друзей. Дымящаяся трубка, твердая линия подбородка, дымчато-серый твидовый костюм - он выглядел весьма внушительно, хотя и прятал за спиной крепко стиснутые руки, в одной из которых держал трубку.

- Ребята, - сказал он решительно, - по большому счету мои изыскания еще не закончены, но то, что я знаю на данный момент, позволяет заявить, что мы имеем дело с первичным символом, то есть с символом, который есть сумма всех символов. В нем заключено все - рождение и смерть, любовь и убийство, божественное подобие и одержимость демонами, словом, вся жизнь, причем до такой степени, что стоит вам только увидеть, услышать или воспроизвести его, как у вас попросту пропадает желание жить дальше.

В студии воцарилась тишина. Пятеро интеллектуалов уставились на Нормана, который покачивался с носков на пятки с видом заправского профессора колледжа; однако некоторая напряженность позы свидетельствовала о том, какие он прилагает усилия, чтобы удержать руки в состоянии неподвижности.

- Как я сказал, изыскания мои еще не закончены, но времени продолжать их уже не осталось. Мы должны действовать на основании тех фактов, которые имеются у нас на сегодня. Вкратце суть проблемы состоит в следующем. Во-первых, следует допустить, что человечество обладает коллективным бессознательным, которое уходит на тысячи лет в прошлое, равно как, насколько мне известно, и в будущее. Это коллективное бессознательное можно изобразить как бескрайнее черное пространство, через которое иногда могут с трудом проходить радиосигналы. Во-вторых, следует допустить, что музыкальная фраза и большое пятно были переданы нам по, так сказать, “внутренней радиосвязи” человеком, который жил сто с лишним лет назад. У нас есть все резоны считать этим человеком прямого предка Толли по мужской линии, а именно - его прапрапрапра-прадеда. Он был шаманом. Он жаждал могущества. Он провел жизнь в поисках заклинания, которое подействовало бы на весь мир. Мы вправе заключить, что он в конце концов нашел его, но смерть помешала ему воспользоваться им или хотя бы воплотить в изображение или звук. Вы только представьте себе его чувства!

- Норм прав, - мрачно кивнул Толли. - Мне говорили, что упрямства и подлости у него было в избытке.

Норман мотнул головой, требуя, чтобы его не прерывали. На лбу его выступили бисеринки пота.

- Мы приняли передачу - в первую очередь, разумеется, Толли, а через него Саймон, - потому что наше ушестеренное восприятие вошло на какой-то миг в контакт с коллективным бессознательным, а еще потому, что “отправитель” страстно желал передать свое знание кому-либо из потомков. Мы не в силах точно определить местопребывание “отправителя”. Человек с научным складом ума скажет, пожалуй, что предок Толли есть частичка пространственно-временного континуума, а для религиозного человека он либо в раю, либо в аду.

- Скорее уж последнее, - перебил Толли. - Это место как раз для него.

- Пожалуйста, Толли, не перебивай, - попросил Норман. - Где бы он ни был, мы должны верить, что в природе существует контрзаклинание или негативный символ - Ян, так сказать, для нашего Инь [22], - и что предок Толли хочет нам его передать, хочет остановить поток безумия, который с нашей помощью захлестнул мир.


- Тут я с тобой не соглашусь, Норм, - вновь вмешался Толли, отчаянно мотая головой. - Если старикан затеял какую-нибудь пакость, он ни за что не отступится, пока не доведет дело до конца, особенно если знает, что ему можно помешать. Я же говорил: у него в избытке было подлости и…

Толли, помолчи ради всего святого! В новых условиях характер твоего предка мог измениться, или, быть может, он повинуется каким-то высшим силам. Во всяком случае наша единственная надежда заключается в том, что он обладает контрзаклинанием и пожелает передать его нам. А чтобы передача прошла успешно, нам нужно воссоздать обстановку, которая была в студии во время первого “сеанса связи”.

Лицо его исказилось гримасой боли. Разжав руки, он выставил их перед собой. Трубка упала на пол. Несколько секунд Норман смотрел на волдырь от ожога на одной из ладоней, потом снова стиснул руки - Лафкадио изумленно моргнул - и продолжил свой монолог:

- Ребята, действовать надо незамедлительно. Воспользуемся тем, что у нас под рукой. Вы должны беспрекословно меня слушаться. Толли, я знаю, что ты “завязал”, но можешь ли ты раздобыть “травки”? Отлично. Нам понадобится ее столько, чтобы хватило на две-три дюжины порций. Гори, будь добр, принеси с собой какой-нибудь гипнотический стишок… Нет, памяти твоей я не доверяю, и потом, могут потребоваться копии. Лестер, Гори не сломал тебе ключицу своей бутылкой? Тогда отправляйся с ним и проследи, чтобы он выпил как можно больше кофе. А на обратном пути купите несколько связок чесноку и дюжину красных железнодорожных фонарей. Да, прихватите еще пару упаковок с монетами. Чуть не забыл: позвони своей спиритуалистке и как хочешь уговори ее присоединиться к нам. Ее талант может нам здорово помочь. Лаф, слетай к себе и тащи сюда фосфоресцирующую краску и черные бархатные портьеры, которые вы с твоим бывшим рыжебородым приятелем - я все про тебя знаю! - использовали, когда изображали из себя чернокнижников. А мы с Саймоном пока обставим студию. Ну что ж…

По лицу его прошла судорога, вены на лбу и жилы на шее чудовищно набухли, руки задрожали мелкой дрожью. То, с чем Норман так долго сражался, постепенно одолевало его.

- Ну что ж… Бум-пампампам-бим-вон отсюда!

Через час в студии пахло так, словно в ней развели костер из эвкалиптовых сучьев. Окна были занавешены портьерами с кабалистическими знаками. Свет снаружи, пробивавшийся сквозь портьеры, вкупе с потолочным высвечивал призрачные очертания фигур: Саймона - на подмостях, пятерых других интеллектуалов - в креслах вдоль стены. Все шестеро курили сигареты с “травкой”, усердно втягивая в себя кисловатый дымок. В их опустошенных марихуаной мозгах по-прежнему раздавались последние строки ригмароля [23] Гори, прочитанные звучным басом Лестера Флегиуса.


У противоположной стены расположилась в гордом одиночестве Фиби Солтонстолл. Она отказалась от марихуаны, заявив: “Спасибо, я всегда ношу с собой свой собственный пейоти [24]”. Она лежала с закрытыми глазами на трех небольших подушках. Ее плиссированная греческая туника саваном белела в полумраке.


Комнату по периметру опоясывала проведенная на высоте половины человеческого роста тускло светящаяся линия; не считая мест пересечения стен, она описывала еще шесть тупых углов. Норман заявил, что линия эта представляет собой топологический эквивалент пресловутой пентальфы, или магического пятиугольника. Над каждой дверью висели едва различимые связки чеснока; на полу перед дверьми рассыпаны были серебряные монеты.

Норман щелкнул зажигалкой, и к шести рдеющим огонькам сигарет прибавился язычок голубого пламени. С хриплым возгласом “Время близится!” антрополог быстро зажег фитили двенадцати железнодорожных фонарей, которые были укреплены в расстеленном на полу холсте.

В алых отблесках фонарей люди выглядели сущими бесами. Фиби пошевелилась и застонала. Сверху, из плотных облаков дыма под потолком, донесся кашель Саймона.

Вот оно! - воскликнул Норман Сейлор.

Фиби тоненько вскрикнула. Ее спина выгнулась словно от электрошока.

Выражение крайнего изумления и боли появилось на лице Тельяферо Букера Вашингтона, как будто его укололи булавкой или прижгли ему кожу раскаленной кочергой. Решительно взмахнув руками, он отбарабанил на своей африканской деревяшке короткую фразу.

Среди клубов дыма возникла вдруг рука с зажатой в ней восьмидюймовой кистью, с которой сорвался огромный сгусток краски. Он шлепнулся на холст со звуком, который был точной копией выбитой Толли фразы.

В студии закипела лихорадочная деятельность. Руки в плотных перчатках выдернули фонари из гнезд и окунули их в заранее приготовленные ведра с водой. Были раздернуты портьеры, распахнуты окна и включены два электрических вентилятора. Находившегося в полуобморочном состоянии Саймона, который поскользнулся на последней перекладине лесенки и едва не упал, поймали и оттащили к окну. Он без сил рухнул на подоконник, и его вывернуло наизнанку. С Фиби Солтонстолл обошлись вежливее: ее отнесли ко второму окну и положили возле него. Гори проверил ее пульс и успокаивающе кивнул.

Затем пятеро интеллектуалов приступили к рассматриванию холста. Спустя минуту-другую к ним присоединился Саймон.

Ярко-красное пятно разительно отличалось ото всех предыдущих и было точной копией новой музыкальной фразы.

Насмотревшись на кляксу, интеллектуалы занялись ее фотографированием. Действовали они систематически, но без огонька. Если им и случалось взглянуть на холст, они вели себя так, словно не видели, что там изображено. И им вовсе неинтересны были черно-белые снимки нового пятна с засветленным фоном, которые они рассовали по карманам.

Внезапно от окна послышалось шуршанье портьеры. Фиби Солтонстолл, про которую за работой совсем забыли, приняла сидячее положение и огляделась. Во взгляде ее сквозило отвращение.

- Отведите меня домой, Лестер, - проговорила она тихим и ясным голосом.

Толли, который собрался было выйти из студии, остановился на пороге.

- Знаете, - сказал он озадаченно, - никак не могу поверить, что старикан набрался духу сделать то, что сделал. Может, ей известно, что заставило его…

Норман взял Толли за руку и приложил палец к губам. Вместе они вышли из комнаты; Лафкадио, Гориес, Лестер и Фиби последовали их примеру. Все пятеро мужчин наравне с Саймоном выглядели, точно пьяницы после продолжительного запоя, завершившегося приступом белой горячки.

Аналогичный эффект отмечался повсеместно по мере распространения новой музыкальной фразы и нового пятна. Контрзаклинание побеждало на всех фронтах. Всякий, кто видел его или слышал, повторял его один только раз (воспроизводил, показывал - в общем, распространял) и тут же забывал, причем первые фраза и пятно также бесследно улетучивались из памяти. Чувство принуждения и одержимости исчезало начисто.

Драм-н-дрэг незаметно скончался. Опустели сумочки и карманы, в которых прежде хранились карточки-кляксы; врачи перестали использовать в работе ТМВКР 1 и 2. Больные в психиатрических лечебницах прекратили водить хороводы. Кататоники обрели былую неподвижность. “Младотурки” вернулись к борьбе с применением транквилизаторов. Изменилась мода: на смену плащам в кляксах пришли плащи со спиралевидными полосами зеленого и фиолетового цветов. Сатанисты и воротилы подпольного наркобизнеса могли спать спокойно, ибо им снова угрожали лишь Господь Бог да Министерство финансов. Кейптаун обрел заслуженный покой. Пятнистые рубашки, галстуки, платья, абажуры, обои, льняные портьеры - все это кануло в прошлое. О “барабанных субботах” никто словно и слыхом не слыхивал. Второй привлекатель внимания Лестера Флегиуса не привлек ничьего интереса.

Большое полотно Саймона было выставлено в одной из галерей, однако даже критики обошли его молчанием - разумеется, если не считать злопыхательских выпадов вроде “последняя громоздкая работа Саймона Гру вполне соответствует по своей невыразительности той блеклости, которая присуща краскам, пошедшим на ее создание”. Посетители галереи бросали на картину изумленный взгляд и проходили дальше - подобное отношение к современной живописи встречается довольно часто.

Равнодушие критиков и публики объяснялось просто. Среди множества одинаковых пятен на картине было одно, ярко-красного цвета, которое на самом деле являлось отрицанием всех символов или, другими словами, пустым символом - точная копия барабанной фразы, которая была отрицанием и завершением печально знаменитого мотива, которая прозвучала в алом полумраке, выбитая пальцами Толли и повторенная шлепками краски, сорвавшейся с кисти Саймона; фраза, которая умиротворяла и останавливала что угодно (по понятным причинам она приводится здесь лишь однажды): “бам-пампампам-бом-бах”.

Шестеро интеллектуалов сохранили обычай еженедельных встреч. Они вели себя так, словно ничего не произошло; правда, Саймон переменил манеру. Теперь он ползал по холсту с закрытыми глазами и прикладывал к полотну вымазанные краской ладони. Потом на смену ладоням пришли ступни ног. Порой он приглашал друзей принять участие в процессе творения и даже выдавал им сабо, выписанные из Голландии специально для этой цели.

Прошло несколько месяцев. Как-то раз Лестер Флегиус привел с собой гостью - Фиби Солтонстолл.

- Мисс Солтонстолл вернулась из кругосветного путешествия, - объяснил он. - Она рассказала мне, что наш совместный эксперимент серьезно отразился на ее здоровье и ей была рекомендована полная перемена обстановки. К счастью, это все уже в прошлом.

- Да, я абсолютно здорова, - подтвердила Фиби, улыбаясь в ответ на участливые вопросы.

- Кстати, - проговорил Норман, - в тот миг, когда вашему здоровью был нанесен урон, не получили ли вы какого-либо сообщения от предка Толли?

- Получила, - ответила она.

- И чего же старикан вам наговорил? - нетерпеливо справился Толли. - Наверняка всяких гадостей.

- Да, - согласилась Фиби, мило покраснев. - Он был настолько груб, что у меня язык не повернется повторить его слова целиком. Должно быть, дикость его гнева и непередаваемые видения, в которых выразилась его ярость, так повлияли на мой рассудок, что я заболела.

Она помолчала.

- Я не знаю, откуда он говорил со мной, - сказала она задумчиво. - Мне показалось, что там было тепло, очень тепло, хотя, вполне возможно, на мое восприятие повлиял жар, исходивший от железнодорожных фонарей.

Морщины на ее лбу разгладились.

- Само послание было коротким. Вот оно: “Дорогой потомок, меня заставили положить этому конец. Нас тут начало лихорадить тоже”.

Даниэл Киз. Цветы для Элджернона

1. атчет о праисходящем – 5 марта 1956

Доктор Штраусс говорит что с севодняшниво дня я должен записывать все что я думаю и что со мною случаица. Я незнаю зачем это нужно но он говорит это очинь важно для таво чтобы посмотреть использывать меня или нет. Я надеюсь они меня используют. Мисс Кинниен говорит может они сделают меня умным. Я хочу быть умным. Меня зовут Чарли Гордон. Мне 37 лет и две недели назад был мой день раждения. Сейчас мне больше писать нечево и на севодня я кончаю.

2. атчет о праисходящем – 6 марта

Севодня у меня было испытание. Я думаю что я несправился и мне кажеца может теперь они не будут меня использывать. А было так в комнате сидел какой-то добрый молодой человек и у нево было немножко белых карточек и все они залиты чернилами. Он сказал Чарли что ты видиш на этой карточке.

Я сказал что вижу чирнильную кляксу. Он сказал правильно. Я подумал это все но когда я встал чтобы уйти он остановил меня. Он сказал садись Чарли мы еще не кончили. Я не так хорошо помню что было потом он вроде захотел чтобы я сказал что я вижу в чирнильной кляксе. Я ничево в ней неувидел но он сказал что там картинки что другие люди видят какието картинки. А я несмог увидеть никаких картинок. Я паправде старался увидеть. Я держал карточку близко от глаз а потом далеко. Я сказал еслибы у меня были очки я бы видел получше я одеваю очки только в кино или когда смотрю телевизор, но я сказал что они в шкафу в передней. Я их принес. Потом я сказал дайте мне еще посмотреть на эту карточку я обязательно теперь найду картинку.

Я очинь старался но всетаки никак немог найти картинки. Я видел только чирнильную кляксу. Я сказал ему может мне нужны новые очки. Он чтото написал на бумаге я испугался что невыдиржал испытание. Я сказал ему это очинь красивая клякса с малинькими точками вокруг. Он стал очинь пичальным значит я ошибся.

3. атчет о праисходящем – 7 марта

Доктор Штраусс и доктор Немюр говорят что чирнильные кляксы это ничево незначит. Я сказал им я непраливал чирнило на карточки и я ничево немог разглядеть в кляксах. Они сказали что может быть они всетаки меня используют. Я сказал мисс Кинниен никогда неделала мне такие испытания только праверяла письмо и чтение. Они сказали мисс Кинниен говорит что я ее самый лучший учиник в вечерней шкле для взрослых потомучто я стараюсь больше всех и паправде хочу учитца. Они спрасили как это палучилось Чарли что ты сам пришел в вечернюю школу для взрослых. Как ты ее нашел. Я ответил что я спрашивал у людей и ктото мне сказал куда мне пойти чтобы научитца хорошо читать и писать. Они спрасили почему это тебе захотелось. Я сказал я всю жизнь хотел быть умным а не тупицей. Но умным быть очинь трудно. Они спрасили а ты знаш что это может быть времено. Я сказал да. Мисс Кинниен мне говорила. Мне всеравно если это больно.

Севодня попозже у меня были еще какието психованые испытания. Это испытание показалось мне легким потомучто я мог разглядеть картинки. Только в этот раз добрая леди которая со мной занималась нехотела чтобы я расказал ей про картинки. Это меня запутало. Я сказал что вчерашний мущина прасил чтобы я рассказал что я видел в кляксе она сказала что это ничево незначит. Она сказала придумай расказы про людей которые на картинках. Я сказал как можно расказывать про людей которых никогда невидел. Почему я должен придумывать неправду. Я теперь больше неговорю неправду потомучто я всегда пападаюсь.

Потом люди в белых пальто повели меня в другую часть бальницы и дали мне игру. Это вроде состязания с белой мышкой. Они называли мышку Элджерноном. Элджернон сидел в коробке в которой было очинь много заворотов вроде всяких стенок и они дали мне карандаш и бмагу с полосками и квадратиками. С одной стороны было написано СТАРТ а с другой стороны написано ФИНИШ. Они сказали что это лаберинт и что мы с Элджерноном должны сделать один и тотже лаберинт. Я непонял как мы можем делать один и тотже лаберинт если у меня была бумага и у Элджернона коробка но я ничево не сказал. Да и времени небыло потомучто начались состязания.

У одного мущины были часы которые он хотел от меня спрятать поэтому я старался несмотреть туда и начал изза этаво валнаватца.

От этаво испытания мне было хуже чем от всех других потомучто они повторяли его 10 раз с разными лаберинтами и Элджернон всегда выигрывал. Я незнал что мыши такие умные. Может это потому что Элджернон белый. Может белые мыши умнее чем другие.

4. атчет о праисходящем – 8 мар

Они будут меня использывать! Я так влнуюсь что почти немогу писать. Сперва доктор Немюр и доктор Штраусс паспорили об этом. Доктор Немюр был в кабинете когда меня туда привел доктор Штраусс. Доктор Немюр незнал использывать меня или нет но доктор Штраусс скзал ему что мисс Кинниен рикаминдавала меня самым лучшим из всех каво она учит. Мне нравица мисс Кинниен потомуто она очинь умная учительница. И она сказала Чарли у тебя будет еще один шанс. Если ты дабровольно согласишся на этот экспирамент может ты станеш умным. Они незнают это будет навсегда или нет но есть шанс. Поэтому я сказал ладно хотя и очень боялся потомучто она сказала что мне будут делать апирацию. Она сказала небойся Чарли ты сделал такие большие успехи с такими малинькими спасобнастями что я думаю ты заслужил это больше всех.

Поэтому я испугался кгда доктор Немюр и доктор Штраусс об этом паспорили. Доктор Штраусс сказал что у меня есть чтото очинь хорошее.

Он сказал доктор Немюр Чарли не такой каким вы представляете себе перваво из ваших новых интелек… (немог разабрать слово) сюперменов. Но большинство людей таковаже низкаво уровня интелек… вражд… и необщит… они обычно тупы апатич… и с ними трудно иметь дело. У нево хороший характир он заинтирисован и сготовностью идет навстречу.

Доктор Немюр сказал незабывайте что он будет первым человечиским сущиством интилект котораво устроитца врезультате хирургичискаво вмишатильства.

Доктор Штраусс сказал правильно. Поглядите как он хорошо научился читать и писать для своего низкаво умствинаво уровня это такоеже великое достиж… как еслибы мы с вами без всякой помощи изучили тиорию… ности эйнштина.

Я понял не все слова они говорили слишком быстро но похоже доктор Штраусс был за меня а другой нет.

Потом доктор Немюр кивнул он сказал ладно можетбыть вы правы. Мы используем Чарли. Кгда он так сказал я очинь развалнавался я вскачил и пжал ему руку за то что он такой добрый ко мне. Я сказал ему спасибо док вы не пожалеите что дали мне еще один шанс. И я это сказал чесно. После апирации я обязатильно пастараюсь стать умным. Я буду ужас как старатца.

5. атчет о праисходящ – 10 мар

Мне страшно. Многие люди которые здесь работают и сестры и те которые делали мне испытания принесли мне конфеты и пажелали мне удачи. Я надеюсь что мне повезет.

Я спрасил доктора Штраусса смогу я после апирации победить Элджернона и он сказал может быть. Если апирация получица я докажу этой мышке что я могу быть такимже умным. А может даже умнее. Я смогу лучше читать и правильно писать слова буду знать много разных вещей и буду как дргие люди. Я хочу быть умным как другие. Если это останеца навсегда они сделают умными всех на свете.

6. Отчет о происходящем – 15 мар

От апирация мне было больно. Он ее сделал когда я спал. Они севодня сняли у меня с головы и глаз бинт и я могу писать Отчет о происходящем. Доктор Немюр который видел мои другие отчеты говорит что я пишу слово отчет неправильно и он показал как ево нужно писать и слово происходящем тоже. Я должен постаратца это запомнить.

Я очинь плохо запоминаю как нужно правильно писать. Доктор Штраусс говорит мне нужно писать все что со мной случаица но он говорит я должен расказывать больше что я думаю и чуствую. Когда я сказал ему я неумею думать он сказал папробуй. Пока у меня на глазах был бинт я все время старался думать. Ничево неполучилось. Я незнаю о чем думать. Можетбыть если я спрашу ево он мне скажет как я должен это делать ведь теперь мне полагаеца стать умным. О чем думают умные люди. Наверно чтонибудь придумывают. Я бы хотел уже уметь придумывать.

7. Отчет о происходящем – 19 мар

Все тоже самое. Мне делали много испытаний и разные состязания с Элджерноном. Я ненавижу эту мыш. Она мня всегда обыгрывает. Доктор Штраусс стказал что я должен играть в эти игры. И еще он сказал что мне скоро опять придеца пройти эти испытания. Эти кляксы психованые. И те картинки тоже психованые. Мне нравица рисовать мущину и женщину но я нестану врать о людях.

Я так сильно стараюсь думать что у меня заболела голова. Я думал доктор Штраусс мой друг а он мне непомогает. Он мне неговорит о чем думать или когда я стану умным.

8. Отчет о происходящем – 23 мар

Я иду обратно работать на фабрику. Они сказали это лучше чтобы я снова начал работать но мне нельзя никому говорить для чево мне делали апирацию и я должен каждый вечер после работы на час приходить в бальницу. Они собираюца мне платить деньги каждый месяц чтобы я учился быть умным.

Я рад что я возвращаюсь на фабрику потомучто я скучаю по моей работе и по всем моим друзьям и по нашим развличениям.

Доктор Штраусс говорит что я должен продолжать записывать разные вещи но мне ненужно это делать каждый день а только когда я о чемнибудь думаю или когда случаица чтонибудь особенное. Он говорит непадай духом потомучто на это нужно время и это идет медлено. Он сказал что прошло много времени пока Элджернон стал в 3 раза умнее чем раньше. Значит Элджернон меня всегда обыгрывает потому что у нево тоже была такая апирация. Мне от этаво легче. Можетбыть я смогу делать этот лаберинт быстрее чем простая мыш. Может когданибудь я обыграю Элджернона. Вот будет здорово. Пока похоже что Элджернон останеца умным навсегда.


25 мар. (мне больше ненужно писать наверху Отчет о происходящем только когда я отдаю это раз в неделю доктору Немюру чтобы он прочел. Мне нужно только ставить число. Это сохраняет время).

У нас на фабрике было севодня очинь весело. Джо Керп сказал а нука посмотрим где у Чарли была апирация что они сделали как они добавили Чарли мозгов. Я захотел расказать ему но вспомнил что доктор Штраусс сказал нельзя. Потом Френк Рейлли сказал что ты делал Чарли давай поднатужся и выкладывай. От этаво мне стало смешно. Они мои настоящие друзья и они меня любят.

Ингда ктонибудь скажет эй посмотрите на Джо или Френка или Джорджа какова он свалял Чарли Гордона. Я незнаю почему они так говорят но они всегда смеюца. Севодня утром Эмос Борг который у Доннегана 4 человек называл мое имя когда кричал на рассыльного Эрни. Эрни патерял пакет. Он сказал черт возьми Эрни ты что строиш из себя Чарли Гордона. Я непонимаю почему он так сказал. Я никогда нетерял никаких пакетов.


28 мар. Севодня вечером ко мне домой пришел доктор Штраусс чтобы узнать почему я не зашел туда как мне положено. Я сказал ему что мне больше ненравица играть с Элджерноном. Он сказал что пока мне это ненужно делать но я должен приходить. Он принес мне подарок только это не подарок а взаймы. Я подумал что это малинький телевизор но это нетак. Он сказал я должен его включать когда ложусь спать. Я сказал вы шутите почему я должен его включать когда я иду спать. Где это слыхано. Но он сказал что если я хочу стать умным я должен его слушатца. Я сказал ему я недумаю что становлюсь умным а он положил мне руку на плечо и сказал Чарли ты еще этаво незнаеш но ты все время становишся умнее. Ты пока этаво небудеш замичать. Мне кажеца что он просто был добрым чтобы меня успокоить потомучто я совсем невыгляжу умнее.

Ах да чуть не забыл. Я спрасил когда я смогу вернутца в школу в клас к мисс Кинниен. Он ответил что я туда больше непойду. Он сказал что мисс Кинниен скоро будет приходить в бальницу чтобы учить меня отдельно. Я очинь на нее сердился что она непришла навестить меня когда мне сделали апирацию но я ее люблю и можетбыть мы опять подружимся.


29 мар. Я всю ночь не спал изза этаво психованава телевизора. Как я могу заснуть когда всю ночь мне в уши орут какието психованые слова. И эти дурацкие картинки. Жуть. Я непонимаю что там говорят когда я несплю как же я пойму это во сне.

Доктор Штраусс говорит все в порядке. Он говорит что мои мозги учаца когда я сплю и это мне поможет когда мисс Кинниен начнет со мной уроки в бальнице (только я теперь знаю что это не больница а лабатория). Я думаю это все чепуха. Если можно поумнеть во сне зачем люди ходят в школу. Я не думаю что чтонибудь из этаво получица. Я всегда смотрю позднюю и препозднюю програму по телевизору и это совсем несделало меня умнее. Может нужно спать когда ее смотриш.

9. Отчет о происходящем – 3 апреля.

Доктор Штраусс показал мне как сделать у телевизора звук потише и теперь я могу спать. Я ничево не слышу. И я до сих пор непонимаю что он там говорит. Иногда утром я снова включаю ево чтобы посмотреть что я выучил когда спал и я думаю что ничево. Мисс Кинниен говорит может это на другом языке или еще что. Но почти всегда он похож на американский. Телевизор говорит так быстро даже быстрее чем мисс Голд которая была моей учитильницей в 6 класе а я помню она говорила так быстро что я немог ничего понять.

Я сказал доктору Штрауссу что хорошево стать умным во сне. Я хочу быть умным когда я посплю. Он говорит это одно и тоже.

Но голова у меня болит от вечиринки. Мои друзья с фабрики Джо Керп и Френк Рейлли пригласили меня пойти с ними в салун Маггси чтонибудь выпить. Я нелюблю выпивать но они сказали что нам будет очинь весело. Я хорошо провел время.

Джо Керп сказал что я должен показать девушкам как я на фабрике мою пол в уборной и он принес мне тряпку. Я показал и все засмиялись когда я сказал что мистер Доннеган говорит что я самый лучший уборщик из всех каво он имел за все время потомучто я люблю свою работу и хорошо с ней справляюсь никогда не опаздываю и непрогулял ни одново дня только когда мне делали апирацию.

Я сказал что мисс Кинниен всегда говорила Чарли гордись своей работой потомучто ты с ней хорошо справляешся.

Все смиялись нам было весело и они дали мне много выпить а Джо сказал ну и тип этот Чарли когда наклюкаетца. Я незнаю что это значит но все меня любят и нам весело. Я немогу дождатца пока стану таким умным как мои лучшие друзья Джо Керп и Френк Рейлли.

Я непомню как кончилась вечиринка но мне кажеца я вышел купить газету и кофе для Джо и Френка и когда я вернулся там никаво их небыло. Я искал их везде допоздна. Что потом я помню не так хорошо но мне кажеца я захотел спать или заболел. Какойто добрый полицейский привел меня домой. Так говорит моя квартирная хозяйка миссис Флинн.

Но у меня болит голова и на ней большая шишка и кругом синяки. Я думаю может я упал но Джо Керп говорит это работа полицейскаво они иногда бьют пьяных. Я так недумаю. Мисс Кинниен говорит что полицейские должны помогать людям. А все таки у меня очинь болит голова меня тошнит и все у меня болит. Я думаю, что я больше никогда небуду пить.


6 апреля. Я победил Элджернона! Я даже незнал что я победил ево пока мне несказал лабарант Берт. А во второй раз я проиграл потомучто я так валнавался что упал со стула когда еще не кончил. Но потом я победил ево еще 8 раз. Должно быть я становлюсь умным если победил такую умную мыш как Элджернон. Но я не чуствую себя умнее.

Я хотел еще соревноватца с Элджерноном но Берт сказал на один день хватит. Мне разрешили его минутку подержать. Он не такой уж плохой. Он мягкий как ватный шарик. Он моргает и когда открывает глаза они черные а покраям розовые.

Я сказал что могу покормить ево потомучто мне было неприятно что я победил ево а я хочу быть добрым и со всеми дружить. Но Берт сказал нельзя Элджернон совсем особиная мыш с такой же апирацией как у меня и он первый из всех животных так долго остался умным. Он сказал Элджернон такой умный что каждый день должен решать задачу чтобы получить еду. Это вроде замка на двери который меняют когда он заходит внутрь чтобы поесть поэтому он каждый раз должен выучить чтонибудь новое чтобы получить свою еду. Мне стало ево жалко потомучто если он несможет учитца он будет голодным.

Я думаю это неправильно заставлять кавонибудь проходить испытание за еду. Как бы это понравилось доктору Немюру еслибы он должен был проходить испытание каждый раз когда ему захочеца кушать. Я думаю что мы с Элджерноном будем друзьями.


9 апреля. Севодня после работы в лабаратории была мисс Кинниен. Она вроде была рада меня видеть но какбудто чевото боялась. Я сказал ей мисс Кинниен неволнуйтесь я еще не умный и она расмиялась. Она сказала я верю в тебя Чарли как ты изо всех сил старался читать и писать лучше всех других. Сперва ты будешь занимаца понемножку и ты сделаешь кое-что для науки.

Мы читаем очинь трудную книжку. Я никогда раньше почитал такой трудной книжки. Она называеца Робинзон Крузо об одном человеке который пападает на необитаемый Остров. Он умный и придумывает разные штуки чтобы иметь дом и еду и он хорошо плавает. Только мне ево жалко потомучто он совсем один и у него нет друзей. Но мне кажеца на острове есть ктото еще потомучто там есть картинка как он со своим смешным зонтиком смотрит на следы ног. Я надеюсь у нево будет друг и он небудет одиноким.


10 апреля. Мисс Кинниен учит меня писать лучше. Она говорит посмотри на слово закрой глаза и повторяй его много много раз пока не запомниш. Мне очень трудно со словом кажется которое говорят кажеца и со словом сегодня которое говорят севодня.


14 апреля. Я кончил Робинзона Крузо. Мне хочется узнать что с ним еще случится но мисс Кинниен говорит это все. Почему.


15 апреля. Мисс Кинниен говорит что я учусь быстро. Она прочла некоторые из моих сообщений и как-то страно посмотрела на меня. Она говорит что я хороший человек и я им всем докажу. Я спросил ее почему. Она сказала неважно но мне не нужно огорчатся если я пойму что все не такие хорошие как я думаю. Она сказала такой человек как ты которому бог дал так мало сделал больше чем многие умные люди которые никогда даже не используют свои мозги. Я сказал что все мои друзья умные люди но они хорошие. Они меня любят и никогда ничего плохого не сделали. Тут ей что-то попало в глаз и она побежала в туалет.


16 апр. Сегодня, я выучил запятую, вот она какая (,) точка с хвостиком, мисс Кинниен, говорит что это важно, потому что, запятая, делает, написанное, лучше.


17 апр. Я ставил запятые неправильно. Это знак препинания. Мисс Кинниен велела мне смотреть в словаре длинные слова чтобы я научился их писать. Я спросил зачем если их можно читать. Она сказала это входит в твое обучение поэтому теперь я буду смотреть все слова когда я неуверен как их нужно писать. Из за этого приходится писать долго но мне кажется что я запоминаю. Мне нужно посмотреть только один раз и я уже знаю как писать. Поэтому я правильно написал слово препинание. (Оно так написано в словаре.) Мисс Кинниен говорит что точка тоже знак препинания и что есть еще много других знаков которые нужно выучить.

Нужно все знаки употреблять вместе, она показала? Мне «как, это делать, и теперь; я могу! употреблять вместе все» знаки препинания, когда! пишу? Есть множество! правил? которые нужно? выучить; но я их дер’жу в голове.

Мне нравится, в Дорогой мисс Кинниен (так нужно писать в деловом письме если я когда нибудь стану деловым человеком) что она, всегда мне’ все об’ясняет» когда – я спрашиваю. Она ге’ний! я бы хотел! быть таким, умным» как она;

(Знаки, препинания; смешные!)


18 апр. Какой же я болван! Ведь я даже не понял, о чем она говорила. Вчера вечером я прочел учебник грамматики, и там все об’ясняется. Потом до меня дошло, что мисс Кинниен пыталась мне об’яснить то же самое, но я тогда не понял. Я встал посреди ночи, и у меня в голове все прояснилось.

Мисс Кинниен сказала, что мне помог телевизор, который работает, когда я сплю.


20 апр.Я себя очень плохо чувствую. Не так, что мне нужен доктор, а в груди у меня как-то пусто, будто у меня вышибли внутренности, и к тому же еще у меня изжога.

Я не собирался об этом писать, но мне кажется, это все-таки следует сделать, потому что это важно. Сегодня в первый раз я не вышел на работу и остался дома.

Вчера вечером Джо Керп и Френк Рейлли пригласили меня на вечеринку. Там было много девушек и несколько ребят с фабрики. Я вспомнил, как мне было плохо прошлый раз, когда я слишком много выпил, и поэтому я сказал Джо, что не хочу ничего пить. Вместо спиртного он дал мне чистую кока-колу. У нее был странный вкус, но я подумал, что это у меня просто неприятный привкус во рту.

Вначале нам было очень весело. Джо сказал, что я должен танцевать с Эллин, и она поучит меня разным па. Я несколько раз упал и никак не мог понять почему, ведь кроме меня и Эллин никто больше не танцевал. И я то и дело спотыкался, потому что все время кто-нибудь вытягивал ногу.

Поднявшись, я увидел на лице Джо такое выражение, что почувствовал что-то странное в животе.

– Да от него просто сдохнуть можно, – сказала одна из девушек.

Все расхохотались.

– Я так здорово не смеялся с того вечера у Маггси, когда мы послали его за газетой и смылись, – сказал Френк.

– Нет, вы только на него посмотрите. Какая у него красная рожа.

– Он краснеет. Чарли краснеет.

– Эй, Эллин, что ты сделала с Чарли? Я никогда его таким не видел.

Я не знал, что мне делать, куда себя девать. Все смотрели на меня и смеялись, и я почувствовал себя так, будто стою нагишом. Мне захотелось куда-нибудь спрятаться. Я выбежал на улицу, и меня вырвало. Потом я пошел домой. Странно, как я никогда не замечал, что Джо, Френку и другим нравилось все время таскать меня за собой для того, чтобы надо мной смеяться. Теперь я понимаю, что это значит, когда они говорят «свалять Чарли Гордона»!

Мне стыдно.

10. Отчет о происходящем

21 апреля. Я все еще не вышел на работу. Я попросил миссис Флинн, мою хозяйку, позвонить на фабрику и сказать мистеру Доннегану, что я заболел. Последнее время миссис Флинн очень странно посматривает на меня, будто она меня боится.

Мне кажется, это хорошо, что я понял, как все надо мной смеются. Я много думал об этом. Это из-за того, что я такой недотепа и даже не замечаю, когда делаю глупости. Люди считают, что это смешно, когда глупый человек не может все делать так, как они.

Во всяком случае теперь я уже понимаю, что с каждым днем становлюсь умнее. Я знаю знаки препинания и могу правильно писать. Мне нравится отыскивать в словаре трудные слова, и я их запоминаю. Теперь я много читаю, и мисс Кинниен говорит, что я читаю очень быстро. Иногда я даже понимаю то, о чем читаю, и это остается в памяти.

Мисс Кинниен сказала, что кроме истории, географии и арифметики я буду учить иностранные языки. Доктор Штраусс дал мне несколько новых лент, чтобы я ставил их перед тем, как ложусь спать.

Сегодня мне значительно лучше, но кажется, я все еще немного сержусь на людей за то, что они всегда надо мной издевались и делали из меня посмешище, потому что я был глуп. Когда я, как говорит доктор Штраусс, поумнею и мой К.И. [25] 68 утроится, быть может, я стану таким, как все, и люди будут любить меня и относиться ко мне по-дружески.

Мне не совсем ясно, что такое К.И. Доктор Немюр говорит, что К.И. измеряет степень умственных способностей человека – как весы в аптеке, на которых взвешивают фунты. Но доктор Штраусс не согласился с ним и сказал, что К.И. вовсе не взвешивает интеллект. Он сказал, что К.И. показывает, насколько можно повысить интеллект, что это вроде цифр на мензурке. По ним видно, сколько еще нужно жидкости, чтобы ее наполнить.

А когда я спросил об этом Берта, который проверяет мой интеллект и наблюдает за Элджерноном, он сказал, что они оба неправы (только я должен был пообещать, что не передам им его слова). Берт говорит, что К.И. измеряет множество различных вещей, в том числе и кое-что из того, что человек успел изучить, и что, честно говоря, этот К.И. никуда не годится.

Так я до сих пор толком и не знаю, что такое К.И., за исключением того, что мой вскоре превысит 200. Я промолчал, но мне все-таки непонятно, каким образом они узнают, сколько его у вас, если они не знают, что это такое или где это находится.

Доктор Немюр говорит, что мне нужно будет завтра пройти испытание Роршаха. Интересно, что это такое.


22 апреля. Я узнал, что такое Роршах. Это испытание, которое я проходил перед операцией, – то самое, с кляксами на кусках картона. И проводил его тот же человек.

Эти кляксы перепугали меня до смерти. Я знал, что он попросит меня найти картинки, и был уверен, что не смогу этого сделать. Я подумал про себя, что было бы неплохо как-нибудь узнать, какие же там скрыты картинки. А может, там вовсе не было никаких картинок. Вдруг это просто хитрость, чтобы выяснить, настолько ли я глуп, чтобы искать то, чего нет совсем.

Стоило мне только об этом подумать, и я тут же обиделся на того человека. – Так вот, Чарли, – сказал он, – ты уже видел однажды эти карточки, помнишь?

– Конечно, помню.

По моему тону он понял, что я рассердился, и это его явно удивило.

– Да, правда. А теперь я хочу, чтобы ты взглянул вот на эту карточку. Что это может быть? Что ты на ней видишь? Люди видят в этих кляксах самые разнообразные вещи. Скажи, что это тебе напоминает – о чем это заставляет тебя думать?

Я был потрясен. Его слова были для меня полной неожиданностью.

– Вы хотите сказать, что в этих кляксах нет никаких картинок?

Он нахмурился и снял очки.

– Что такое?

– Картинок. Скрытых в кляксах. Прошлый раз вы сказали мне, что все их видят и вы хотели, чтобы я их тоже нашел.

Он объяснил мне, что прошлый раз он говорил почти те же слова, что и теперь. Я не поверил ему и все еще подозреваю, что он нарочно тогда сбил меня с толку, чтобы позабавиться. Или… я уже ни в чем не уверен… Неужели я мог быть таким слабоумным?

Мы медленно просмотрели карточки. На одной из них клякса была похожа на пару летучих мышей, которые что-то тащат. На другой она напоминала двух сражающихся на шпагах мужчин. Я придумывал всевозможные вещи. Кажется, я увлекся. Но я больше не доверял ему и все время то так, то сяк вертел карточки и даже рассматривал их с обратной стороны, чтобы проверить, не было ли там чего-нибудь такого, что мне полагалось заметить.

Я до сих пор еще не вижу смысла в этом испытании. Мне кажется, что любой человек может солгать, выдумав то, чего он в действительности не видит. Откуда он мог знать, что я не вожу его за нос и не рассказываю о вещах, которые на самом деле вовсе не возникают в моем воображении? Быть может, я пойму это, когда доктор Штраусс разрешит мне читать про психологию.


25 апреля. Я придумал, как по-новому расположить на фабрике станки, и мистер Доннеган говорит, что это сэкономит ему в год десять тысяч долларов на рабочей силе и увеличении количества выпускаемой продукции. Он выдал мне 25 долларов премии.

Чтобы отпраздновать это событие, я пригласил Джо Керпа и Френка Рейлли позавтракать со мной, но Джо сказал, что ему нужно кое-что купить для жены, а Френк сказал, что завтракает со своей двоюродной сестрой. Мне думается, должно пройти какое-то время, пока они привыкнут к происшедшей во мне перемене. Все словно боятся меня. Когда я подошел к Эмосу Боргу и похлопал его по плечу, он прямо-таки подпрыгнул до потолка.

Люди со мной теперь мало разговаривают и не шутят, как прежде. Поэтому на работе как-то одиноко.


27 апреля. Сегодня, набравшись храбрости, я пригласил мисс Кинниен пообедать со мной завтра вечером и отпраздновать мою премию.

Сперва она было усомнилась, удобно ли это, но я спросил доктора Штраусса, и он сказал, что все нормально. Доктор Штраусс и доктор Немюр, видимо, не очень-то между собой ладят. Они без конца спорят. Сегодня вечером, когда я зашел туда, чтобы выяснить у доктора Штраусса насчет обеда с мисс Кинниен, я слышал, как они друг на друга кричали. Доктор Немюр утверждал, что это его эксперимент и его исследования, а Доктор Штраусс кричал в ответ, что он вложил в это дело не меньше, чем доктор Немюр, так как это он нашел меня через мисс Кинниен и это он сделал мне операцию. Наступит день, заявил он, когда во всем мире тысячи нейрохирургов будут применять на практике разработанную им технику.

Доктор Немюр хочет в конце этого месяца опубликовать результаты эксперимента. Доктор Штраусс считает, что для большей уверенности следует еще немного подождать. Он заявил, что доктора Немюра больше интересует кафедра психологии в Принстоне, чем сам эксперимент. Доктор Немюр сказал, что доктор Штраусс не что иное, как оппортунист, который в погоне за славой пытается прокатиться на его, доктора Немюра, плечах.

Когда я потом ушел, я почувствовал, что меня бьет озноб. Я точно не знаю почему, но получилось так, словно я их обоих впервые увидел по-настоящему. Я вспоминаю, Берт говорил, что у доктора Немюра жена сущая ведьма, которая все время подгоняет его. Берт сказал, что мечта всей ее жизни – иметь знаменитого мужа.

Неужели доктор Штраусс на самом деле пытается прокатиться на его плечах?


28 апреля. Не понимаю, почему я никогда не замечал, какая мисс Кинниен красивая. Ей только тридцать четыре года! У нее карие глаза и пушистые каштановые волосы, собранные на затылке. Я думаю, это потому, что с самого начала она казалась мне недостижимо гениальной – и очень, очень старой! А теперь с каждой нашей встречей она молодеет и становится все более привлекательной.

Мы пообедали и долго разговаривали. Когда она сказала, что я быстро иду вперед и скоро оставлю ее позади, я рассмеялся.

– Это правда, Чарли. Ты уже читаешь лучше меня. Ты одним взглядом можешь прочесть целую страницу, а я за то же время схватываю только несколько строк. И читая, ты запоминаешь каждую мельчайшую деталь. Я же, в лучшем случае, могу вспомнить только основные мысли и общий смысл прочитанного.

– Я не чувствую себя умным. Есть так много вещей, которые я не понимаю.

Она взяла сигарету, и я поднес ей горящую спичку.

– Тебе следует быть чуточку терпеливее. На то, что ты совершаешь за какие-нибудь дни и недели, у нормальных людей уходит полжизни. Именно это и поразительно. Ты впитываешь знания, словно огромная губка. Факты, цифры, общие сведения. И вскоре ты начнешь все это сопоставлять. Ты поймешь соотношение между различными отраслями знаний. Существует множество уровней, Чарли, это ступени гигантской лестницы, которая ведет тебя все выше и выше, и ты все лучше и лучше познаешь окружающий тебя мир.

Она нахмурилась.

– Я только надеюсь…

– А что такое?

– Неважно, Чарли. Я просто надеюсь, что, посоветовав тебе пойти на это, я не совершила ошибки.

Я расхохотался.

– Да как вы можете так говорить? Ведь все идет как надо. Даже Элджернон все еще умен.

Какое-то время мы сидели молча, и я знал, о чем она думает. Мне хотелось думать об этой возможности не больше, чем старикам хочется думать о смерти. Я знал, что это только начало. Я понимал, что она подразумевала под ступенями, потому что некоторые из них я уже прошел. При мысли о том, что я оставлю ее позади, мне стало грустно.

Я влюблен в мисс Кинниен.

11. Отчет о происходящем

30 апреля. Я больше не работаю в «Компании по производству пластмассовых коробок» Доннегана. Мистер Доннеган твердо заявил, что всем будет лучше, если я уйду. За что они меня так возненавидели?

Я узнал об этом впервые, когда мистер Доннеган показал мне петицию. Восемьсот сорок подписей, все, кто имеет отношение к фабрике…

Снова я горю от стыда. Этот мой новый интеллект воздвиг стену между мной и всеми теми, кого я раньше знал и любил. Прежде они смеялись надо мной и презирали меня за мое невежество и тупость; теперь они ненавидят меня за мои знания и сообразительность. Господи, что же им от меня наконец нужно?

Они вышвырнули меня с фабрики. Теперь я еще более одинок, чем когда-либо…


15 мая. Доктор Штраусс очень зол на меня за то, что я две недели не писал своих отчетов. Он по-своему прав, ведь лаборатория теперь регулярно платит мне жалованье. Я сказал ему, что был слишком занят – много читал и думал. Когда я упомянул, что медлительность процесса письма выводит меня из терпения, он посоветовал научиться печатать на машинке. Теперь писать значительно легче, потому что я за минуту могу напечатать около семидесяти пяти слов. Доктор Штраусс постоянно напоминает мне о необходимости писать и говорить попроще, чтобы меня могли понять другие.

В прошлый вторник нас с Элджерноном продемонстрировали на заседании съезда Американской Ассоциации Психологов. Мы произвели крупную сенсацию. Доктор Немюр и доктор Штраусс очень нами гордились.

Я подозреваю, что доктор Немюр, которому шестьдесят (он на десять лет старше доктора Штраусса), считает нужным уже теперь пожать плоды своих трудов. Это, несомненно, результат давления со стороны миссис Немюр.

Вопреки впечатлению, которое сложилось у меня о нем раньше, теперь я понимаю, что доктор Немюр отнюдь не гений. У него большие способности, но ему мешает его неверие в себя. Он хочет, чтобы люди считали его гением. Поэтому для него важно знать, что его работа находит признание. По-моему, доктор Немюр боялся дальнейшей отсрочки именно потому, что кто-то другой мог бы сделать аналогичное открытие и лишить его этой чести.

Зато доктора Штраусса гением назвать можно, хотя я чувствую, что его знания слишком ограничены. Его обучали в традициях слишком узкой специализации.

Я был потрясен, узнав, что из всех древних языков он умеет читать только по-латыни, по-гречески и по-древнееврейски и что он почти не знает высшей математики за пределами элементарных вариационных исчислений. Когда он мне в этом признался, я почувствовал некоторое раздражение. Я воспринял это так, словно, чтобы ввести меня в заблуждение, он до сих пор скрывал эту сторону своей личности, стараясь казаться (что, как я обнаружил, свойственно многим людям) не таким, каковой в действительности.

Доктор Немюр явно испытывает по отношению ко мне какую-то неловкость. Иногда, когда я пытаюсь заговорить с ним, он только странно смотрит на меня и отворачивается. Вначале я даже рассердился, когда доктор Штраусс объяснил мне, что из-за меня у доктора Немюра возникает чувство неполноценности. Я подумал, что он надо мной издевается, а я очень остро реагирую, когда из меня делают посмешище.

Откуда я мог знать, что такой высокоуважаемый психолог-экспериментатор, как Немюр, незнаком ни с языком хинди, ни с китайским? Ведь это нелепо, если принять во внимание те исследования, которые ведутся сейчас в Индии и Китае как раз в его области.

Я спросил доктора Штраусса, каким образом Немюр сумеет опровергнуть Рахаджамати, который раскритиковал его метод и результаты исследований, если он вообще не может прочесть его труды. Странное выражение, появившееся при этом на лице доктора Штраусса, могло означать только одно из двух. Или он не хочет говорить Немюру, что пишут в Индии, или же – и это меня очень беспокоит – доктор Штраусс не знает этого сам.


18 мая. Я очень взволнован. Вчера вечером я встретился с мисс Кинниен – до этого я не видел ее больше недели. Я старался не касаться высокоинтеллектуальных вопросов и вести беседу на простые каждодневные темы, но она растерянно посмотрела на меня и спросила, что я подразумеваю под изменением математического эквивалента в «Пятом концерте» Доберманна.

Когда я попытался объяснить это, она остановила меня и рассмеялась. Подозреваю, что разговариваю с ней не на том уровне. Какую бы я ни затронул тему, я не могу найти с ней общего языка. Я вижу, что уже почти не могу общаться с людьми. Хорошо, что есть на свете книги, музыка и проблемы, о которых я могу думать.


20 мая. Если бы не случай с разбитыми тарелками, я так и не заметил бы в закусочной, где я ужинаю, парнишку лет шестнадцати – нового мойщика посуды.

Тарелки с грохотом посыпались на пол, разбились вдребезги, и во все стороны под столы полетели осколки белого фарфора. Ошеломленный и испуганный, паренек замер на месте, не выпуская из рук пустого подноса. Свист и улюлюканье посетителей (крики: «Ого, вот так убыток!..», «Поздравляю!..» и «Не долго же он тут проработал…», которые, по-видимому, неизменно раздаются в ресторанах, когда бьют посуду), казалось, еще больше смутили его.

Когда на шум явился хозяин, паренек сжался от страха, словно ожидая, что его будут бить, и, как бы стремясь отразить удар, выбросил вперед руки.

– Ладно! Ладно, дурак, – заорал хозяин, – не стой столбом! Возьми щетку и вымети этот мусор. Щетку… щетку, ты, идиот! Она на кухне. Чтоб тут не осталось ни одного осколка.

Паренек понял, что его не собираются наказывать. С его лица исчезло испуганное выражение, и, вернувшись со щеткой, чтобы подмести пол, он уже улыбался и что-то мурлыкал под нос. Кое-кто из наиболее задиристых посетителей, развлекаясь, продолжал отпускать на его счет замечания.

– А ну-ка, сынок, вон там позади лежит славный осколок…

– Давай-ка еще раз…

– Не так уж он глуп. Разбить-то их легче, чем вымыть…

По мере того, как его пустой взгляд переходил с одного веселящегося зрителя на другого, на его лице постепенно отражались их улыбки, и наконец он неуверенно ухмыльнулся на шутку, которой скорее всего даже не понял.

При виде этой тупой невыразительной улыбки, широко открытых детских глаз, в которых неуверенность сочеталась с горячим желанием угодить, мое сердце пронзила острая боль. Они смеялись над ним, потому что он был умственно отсталым.

И я тоже над ним смеялся.

Внезапно во мне вспыхнула ярость. Я вскочил и крикнул:

– Заткнитесь! Оставьте его в покое! Не его вина, что он ничего не понимает! Он не в силах быть другим! Ради бога… ведь это все-таки человек!

В помещении наступила тишина. Я проклял себя за то, что сорвался и устроил сцену. Стараясь не глядеть на парнишку, я заплатил по счету в вышел из закусочной, не притронувшись к еде. Мне было стыдно за нас обоих.

Как странно, что людям с нормальными чувствами, которые никогда не заденут калеку, родившегося без рук, без ног или глаз, что этим людям ничего не стоит оскорбить человека с врожденной умственной недостаточностью. Меня приводила в бешенство мысль, что не так давно я, совсем как этот мальчик, по глупости изображал из себя клоуна. А я почти об этом забыл.

Я спрятал от самого себя прежнего Чарли Гордона. Но сегодня, взглянув на этого мальчика, я впервые увидел, каким я был раньше. Я был точно таким же!

Я часто перечитываю мои отчеты и вижу безграмотность, детскую наивность, ничтожный, словно запертый в темную комнату интеллект, который жадно всматривается сквозь замочную скважину в сияющий снаружи ослепительный свет. Я вижу, что при всей своей тупости я понимал собственную неполноценность, понимал, что другие люди обладали чем-то, чего у меня не было, чем меня обделила судьба. В своей умственной слепоте я считал, что это было каким-то образом связано с умением читать и писать, и я был уверен, что, постигнув это искусство, я автоматически обрету разум.

Даже слабоумный хочет быть похожим на всех остальных людей.

Ребенок может не знать, как или чем накормить себя, но ему знакомо чувство голода.

Этот день пошел мне на пользу. Яснее увидев прошлое, я решил посвятить мои знания и способности исследованиям в области повышения интеллектуального уровня человека. Кто лучше всех подготовлен для этой работы? Кто еще жил в обоих мирах? Дайте мне возможность применить свое дарование и что-нибудь сделать для своих братьев.

Завтра я обсужу с доктором Штрауссом вопрос о методе моей работы. Быть может, мне удастся помочь ему решить проблему широкого применения тех операций, первую на которых испробовали на мне. У меня есть по этому поводу кое-какие идеи.

Как много можно было бы сделать! Если меня сделали гением, то ведь таких тысячи! А какого фантастического уровня интеллекта можно было бы достигнуть у нормальных людей? А у гениев?

Сколько же открывается возможностей! Я сгораю от нетерпения.

12. Отчет о происходящем

23 мая. Это произошло сегодня. Элджернон укусил меня. Я, как повелось, зашел в лабораторию навестить его, и, когда я достал его из клетки, он впился зубами мне в руку. Я посадил его обратно и некоторое время наблюдал за ним. Он был необычно беспокоен и озлоблен.


24 мая. Берт, в ведении которого находятся экспериментальные животные, сообщил, что Элджернон меняется. Он становится менее общительным; он отказывается бегать по лабиринту. И он не ест. Все недоумевают, что это может значить.


25 мая. Они сами кормят Элджернона, который теперь отказывается решать задачу с меняющимся замком. Все отождествляют меня с Элджерноном. В некотором смысле мы оба – первые. Все они делают вид, что поведение Элджернона не обязательно должно что-то означать в отношении меня. Но трудно скрыть тот факт, что некоторые из животных, которых подвергли тому же эксперименту, ведут себя странно.

Доктор Штраусс и доктор Немюр попросили меня больше не приходить в лабораторию. Я знаю, о чем они думают, но не могу с этим согласиться. Я не оставил своего намерения продвинуть вперед их исследования. При всем уважении к этим двум достойным ученым я прекрасно сознаю пределы их возможностей. Если существует какое-то решение, я должен буду найти его сам. Совершенно неожиданно фактор времени приобретает для меня огромную важность.


29 мая. В мое полное распоряжение отвели лабораторию и разрешили продолжать исследования. Что-то уже проясняется. Работаю круглые сутки. Мне поставили в лабораторию койку. Большая часть времени, отведенного мною для записей, уходит на заметки, которые я держу в отдельной папке, но иногда я по привычке ощущаю необходимость передать на бумаге свое настроение и мысли.

Я нахожу, что исчисление интеллекта является захватывающе-интересной областью исследований. Вот где можно применить все приобретенные мною знания. В каком-то смысле это проблема, к которой я имел отношение всю свою жизнь.


31 мая. Доктор Штраусс считает, что я работаю слишком интенсивно. Доктор Немюр говорит что я пытаюсь втиснуть в несколько недель исследования и мысли, на которые уходит целая жизнь. Я знаю, что мне нужно отдохнуть, но меня подгоняет какой-то внутренний импульс, который не дает остановиться. Я должен найти причину быстрого регресса Элджернона. Я должен знать, произойдет ли это со мной. И если да, то когда.


4 июня.


Письмо доктору Штрауссу (копия)

Дорогой доктор Штраусс!

Посылаю Вам в отдельном конверте рукопись этого моего доклада, названного мною «Эффект Элджернона – Гордона: исследование структуры и функций искусственно повышенного интеллекта»; я хотел бы, чтобы Вы его прочли и опубликовали.

Как видите, мои эксперименты закончены. Я включил в доклад все мои формулы, а в приложение к нему – математический анализ. Все это, конечно, должно быть проверено.

Исходя из того, насколько это важно для Вас и доктора Немюра (нужно ли говорить, что и для меня тоже?), я сам десятки раз проверял и перепроверял результаты моих исследований в надежде найти ошибку. С сожалением констатирую, что эти результаты остаются в силе. Однако с точки зрения интересов науки я рад, что вношу малую толику в совокупность сведений о функциях человеческого мозга и о законах, которым подчиняется искусственное повышение человеческого интеллекта.

Я помню, как Вы мне однажды сказали, что неудача эксперимента или опровержение теории имеют такое же важное значение для прогресса науки, как и успех. Теперь я понимаю, насколько это справедливо. Но все-таки мне жаль, что мой собственный вклад в эту область знаний полностью перечеркивает труды двух человек, которых я так высоко ценю.

Докл. прилагается.

Искренне Ваш Чарльз Гордон

5 июня. Я должен держать себя в руках. Фактический материал и результаты проведенных мною экспериментов не оставляют сомнений, и наиболее сенсационные аспекты моего собственного быстрого подъема не могут затемнить то, что утроение интеллекта путем хирургического вмешательства по методу доктора Штраусса и доктора Немюра нужно рассматривать как открытие, в настоящее время практически малоприменимое или даже неприменимое вообще.

Просматривая записи и прочие материалы, относящиеся к эксперименту с Элджерноном, я вижу, что, хотя физически он еще находится на ранней стадии развития, умственно он регрессирует. Двигательная активность ослаблена; наблюдается общее понижение деятельности желез внутренней секреции; налицо ускоренная потеря координации.

Имеются серьезные показатели прогрессирующей амнезии.

Как указано в моем докладе, эти, а также и другие симптомы ухудшения физического и умственного состояния могут быть предсказаны с помощью выведенной мною формулы со значительной статистической точностью.

Стимулирующее хирургическое вмешательство, которому мы оба подверглись, привело к интенсификации и ускорению всех умственных процессов. Непредвиденные явления, которые я взял на себя смелость назвать «Эффектом Элджернона-Гордона», являются логическим следствием общего ускорения процессов мышления. Доказанную здесь гипотезу можно коротко сформулировать следующим образом: интеллект, повышенный искусственно, понижается затем со скоростью, прямо пропорциональной степени его повышения.

Мне кажется, что это уже само по себе является важным открытием. По всем данным моя собственная умственная деградация будет очень быстрой.

Я уже начал замечать в себе признаки эмоциональной неустойчивости и забывчивости – первые симптомы конца.


10 июня. Ухудшение прогрессирует. Я становлюсь рассеянным. Два дня назад скончался Элджернон. Вскрытие доказывает правильность моих предсказаний. Вес его мозга уменьшился, обнаружено общее сглаживание мозговых извилин, а также углубление и расширение борозд.

Полагаю, что со мной происходит или вскоре будет происходить то же самое.

Я положил труп Элджернона в коробку из-под сыра и похоронил его на заднем дворе. Я плакал.


15 июня. Ко мне снова приходил доктор Штраусс. Я не пожелал открыть дверь и попросил его уйти. Я хочу, чтобы меня оставили в одиночестве. Я становлюсь обидчивым и раздражительным. Чувствую, как сгущается тьма. Очень трудно выбросить из головы мысль о самоубийстве. Я все время напоминаю себе, какую важность приобретет впоследствии этот интроспективный дневник.

До чего же это странное ощущение, когда берешь книгу, которую с наслаждением читал всего лишь месяц назад, и обнаруживаешь, что совсем ее забыл. Я вспомнил, каким великим человеком казался мне Джон Мильтон, но, когда я сегодня попробовал почитать «Потерянный рай», я абсолютно ничего не понял. Я так рассвирепел, что швырнул книгу в другой конец комнаты.

Я должен попытаться сохранить хоть что-нибудь. Что-нибудь из того, что я за это время познал. О господи, не отнимай у меня всего…


19 июня. Иногда по вечерам я выхожу гулять. Прошлой ночью я не мог вспомнить, где я живу. Домой меня привел полицейский. У меня такое чувство, будто бы это уже произошло со мной однажды, очень давно. Я продолжаю убеждать себя в том, что я единственный в мире человек, который пожег описать, что со мною происходит.


21 июня. Почему я теряю память? Я должен бороться. Целыми днями я лежу в постели, не зная, кто я и где я нахожусь. Потом все это вдруг возвращается. Причуды амнезии. Симптом старости – впадаю в детство. Как это беспощадно логично! Я познал так много и так быстро. А теперь мой интеллект понижается с огромной скоростью. Я не допущу этого. Я буду с этим бороться. Я не в состоянии отогнать от себя воспоминание о мальчике из ресторана, о тупом выражении его лица, глупой улыбке, о людях, которые над ним смеялись. Нет… умоляю… только не это… снова…


22 июня. Я забываю то, что выучил недавно. Похоже, все идет по классическим законам – в первую очередь забывается то, что было усвоено последним. Впрочем, закон ли это? Пожалуй, я лучше прочту еще раз…

Я перечитал свой доклад об «Эффекте Элджернона-Гордона», и мне показалось, будто его написал кто-то другой. Некоторые разделы я даже не понимаю.

Я все время спотыкаюсь о разные предметы, и мне становится все труднее печатать на машинке.


23 июня. Я полностью отказался от машинки. У меня плохая координация движений. Я чувствую, что двигаюсь все медленнее и медленнее. Сегодня у меня было ужасное потрясение. Я взял статью Крюгера «Uber psichische Ganzheit» [26] – я пользовался ею для моих исследований, чтобы посмотреть, не поможет ли она мне разобраться в сущности проделанной мною работы. Сперва мне показалось, что у меня что-то не в порядке со зрением. Потом я понял, что больше не могу читать по-немецки. Я попробовал другие языки. Все исчезло.


30 июня. Прошла неделя, пока я решился снова писать. Все постепенно утекает, как песок сквозь пальцы. Большинство моих книг теперь слишком для меня трудно. Они бесят меня, ведь я знаю, что каких-нибудь несколько недель назад я их читал и понимал.

Я снова и снова внушаю себе, что должен продолжать писать эти отчеты, чтобы происходящее со мной стало известно другим. Но все труднее подыскивать слова и вспоминать, как они пишутся. Мне приходится теперь смотреть в словаре даже простые слова, и из-за этого я злюсь на самого себя.

Доктор Штраусс приходит почти каждый день, но я сказал ему, что не хочу никого видеть и ни с кем разговаривать. Он чувствует себя виноватым. Все остальные тоже. Но я никого не виню. Я знал, что может из этого выйти. Но как же все-таки больно…


7 июля. Не знаю, куда ушла неделя. Я только знаю, что сегодня воскресенье потому что вижу в окно как люди идут в церковь. Кажется всю неделю я пролежал в кровати но я вспоминаю, что миссис Флинн несколько раз приносила мне поесть. Я все время повторяю себе что мне нужно чтото сделать но потом я забываю, а может это просто легче не делать того, что я говорю мне нужно сделать.

Эти дни я много думаю о моем отце и матери. Я нашел фотографию на которой мы все трое сняты на пляже. У отца подмышкой большой мяч а мать держит меня за руку. Я непомню их такими какие они на фото. Я только помню моего отца почти всегда пьяным и как он ругался с мамой из-за денег.

Он редко брился и всегда царапал мне лицо когда обнимал меня. Мать говорила что он умер но мой двоюродный брат Милти сказал, что слышал от своих родителей что мой отец убежал с другой женщиной. Когда я спросил об этом мать она залепила мне пощечину и сказала, что мой отец умер.

Мне кажется я так никогда и не узнаю правду да мне в общем то наплевать. (Один раз он сказал что возьмет меня на ферму посмотреть коров но так этого и не сделал. Он никогда не выполнял своих обещаний…)


10 июля. Моя хозяйка миссис Флинн очинь за меня беспокоица. Она говорит что когда я вот так валяюсь целый день и ничево не делаю я ей напоминаю ее сына перед тем как она его выгнала из дому. Она сказала что не любит бездельников. Если я болен это одно а если я бездельник это уже другое дело и она этого непотерпит.

Я сказал я думаю что я заболел.

Я стараюсь читать понемножку каждый день восновном расказы но иногда мне приходица много раз перечитывать одно и тоже место потомучто я не понимаю что это значит. И мне трудно писать. Я знаю что мне нужно смотреть все слова в словаре но это очинь трудно а я все время такой усталый.

Потом я решил что вместо длиных трудных слов буду писать только легкие. Это сохраняет время. Примерно раз в неделю я кладу цветы на могилу Элджернона. Миссис Флинн думает я рехнулся что кладу цветы на мышиную могилу но я сказал ей что Элджернон был особиной мышью.


14 июля. Снова воскресенье. Мне теперь нечем себя занять потомучто мой телевизор сломался и у меня нет денег на починку. (Я вроде потерял чек из лабаратории за этот месяц. Не помню.)

У меня ужасно болит голова и асперин почти непомогает. Миссис Флинн знает что я паправде заболел и жалеет меня. Она очинь хорошая женщина стоит только кому-нибудь заболеть.


22 июля. Миссис Флинн позвала ко мне каковато чужова доктора. Она испугалась что я умираю. Я сказал доктору что я не очинь болен только иногда все забываю. Он спросил есть ли у меня друзья или родственики и я ответил нет у меня никаво нет. Я сказал ему что когдато у меня был друг котораво звали Элджернон но это была мыш и мы часто соревновались. Он както страна посмотрел на меня будто подумал что я псих.

А когда я сказал ему что я был гением он улыбнулся. Он так разговаривал со мной будто я малинький ребенок и подмигнул миссис Флинн. Я расердился и выгнал ево потомучто он надо мною издевался как все они раньше.


24 июля. У меня больше нет денег и миссис Флин говорит что мне нужно гденибудь работать чтобы платить ей за комнату ведь я не заплатил больше чем за два месяца.

Я неумею ничево делать кроме работы которую я делал в «Компании по производству пластмасовых коробок» Доннегана. Я нехочу туда возвращатца потомучто они там знали меня когда я был умным и может будут теперь надо мною смеятца. Но я незнаю что еще делать чтобы достать деньги.


25 июля. Я смотрел некаторые из моих старых отчетов и это очинь страна но я немогу прочесть что я написал. Я разбираю некаторые слова но непонимаю их.

Мисс Кинниен приходила и стояла удвери но я сказал ей уходите я нехочу вас видеть. Она заплакала и я тоже заплакал но невпустил ее потомучто я нехотел чтобы она надо мною смеялась. Я сказал ей что она мне больше не нравица. Я сказал что я больше нехочу быть умным. Это неправда. Я попрежнему люблю ее и попрежнему хочу быть умным но я должен был так сказать чтобы она ушла. Она заплатила миссис Флинн за мою комнату. Я это нехочу. Я должен найти работу.

Пожалуста… сделайте так чтобы я неразучился читать и писать.


27 июля. Мистер Доннеган был очинь добрым когда я пришел на фабрику и попросил ево снова взять меня уборщиком. Сперва он смотрел на меня снедоверием но я расказал что со мной случилось и он очинь огорчился положил мне на плечо руку и сказал Чарли Гордон ты мужиственый человек.

Все на меня смотрели когда я спустился вниз и начал как раньше мыть уборную. Я сказал себе Чарли если они будут над тобой смеятца не обижайся ты же помниш что они нетакие умные как тебе когдато казалось. А потом они ведь были раньше твоими друзьями и если они смеялись над тобой это ничево потомучто они тебя и любили тоже.

Один из рабочих котораво взяли после моево ухода гадко пошутил он сказал эй Чарли я слышал ты очинь башковитый парень прямо настоящий прафесор. А нука скжи чтонибудь умное.

Мне стало плохо но тут подошел Джо Керп схватил ево за рубашку и сказал оставь его в покое ты паршивый шутник а то я тебе сверну шею. Я неожидал что Джо станет на мою сторону и я думаю что он мой настоящий друг.

Попозже ко мне подошел Френк Рейлли и сказал Чарли если кто-нибудь будет к тебе приставать или захочет тебя обмануть позови меня или Джо и мы ему дадим прикурить.

Я сказал спасибо Френк и задохнулся и мне пришлось уйти на склад чтобы он неувидел как я плачу. Хорошо иметь друзей.


28 июля. Севодня я сделал глупость я забыл что уже не хожу как раньше в клас к мисс Кинниен в школу для взрослых. Я зашел в клас и сел на мое старое место вконце комнаты а она страна посмотрела на мня и сказала Чарлз.

Я непомню чтобы она меня когданибудь так называла она говорила просто Чарли и я сказал привет мисс Кинниен я приготовил мой севодняшний урок только я потерял книжку для чтения по которой мы учимся. Она заплакала и убежала из комнаты и все на меня посмотрели тут я увидел что это совсем другие люди а не те которые раньше со мною учились в одном класе.

Потом я вдруг вспомнил чтото про апирацию и как я стал умным я сказал боже мой я паправде свалял Чарли Гордона. Я ушел до того как она вернулась в клас.

Поэтому я навсегда уезжаю из Нью-Йорка. Я нехочу еще раз сделать чтонибудь вроде этаво. Я нехочу чтобы мисс Кинниен меня жалела. На фабрике все меня жалеют и этаво я тоже нехочу поэтому я уеду в какоенибудь место где никто не знает что Чарли Гордон раньше был гением а теперь даже неможет читать книги и хорошо писать.

Я беру ссобой пару книг и даже если я несмогу их читать я буду много упражнятца и может я забуду не все что я выучл. Если я очинь постараюсь может я буду немножко умнее чем до апирации. У меня есть кроличья лапка и счасливое пенни и можетбыть они мне помогут.

Мисс Кинниен если вы когданибудь прочтете это не жалейте меня я очинь рад что я использывал еще один шанс стать умным потомучто я узнал много разных вещей а раньше я никогда даже незнал что они есть на свете и я благодари за то что я хоть наминутку это увидел.

Я незнаю почему я опять стал глупым и что я сделал нетак может это потому что я не очинь сильно старался. Но может если я постараюсь и буду много упражняца я стану немножко умнее и буду знать что значат все слова. Я немножко помню как мне было приятно когда я читал синюю книжку с порваной обложкой. Поэтому я обязательно буду все время старатца стать умным чтобы мне опять было так хорошо. Это очинь приятно знать разные вещи и быть умным. Я бы хотел быть таким прямо сейчас еслибы так я сел бы и все время читал. А всетаки я наверняка первый во всем мире глупый человек который открыл что-то важное для науки. Я помню что я чтото сделал но только непомню что. Кажеца я вроде сделал чтото для всех таких глупых людей как я.

Прощайте мисс Кинниен и доктор Штраусс и все и P.S. пожалуста скажите доктору Немюру чтобы он так неворчал когда над ним смеюца и у нево будет больше друзей. Совсем нетрудно иметь друзей если разрешаеш людям над собой смеятца. Там куда я еду у меня будет много друзей.

P.P.S. Если у вас будет возможность положите пожалуста немножко цветов на могилу Элджернона которая на заднем дворе… 

Пол Андерсон. Самое далёкое плавание

О небесном корабле мы впервые услышали на острове, который местные жители называли Ярзик или как-то в этом роде: язык уроженцев Монталира плохо приспособлен для таких варварских звуков. Это случилось почти через год, после того как «Золотой скакун» отплыл из порта Лавр; к тому времени мы обошли, по нашим подсчетам, уже полсвета. Днище нашей бедной каравеллы обросло таким толстым слоем водорослей и ракушек, что даже на всех парусах она едва тащилась по морю. Питьевая вода, еще оставшаяся в бочках, зацвела и протухла, сухари кишели червями, у некоторых матросов уже появились признаки цинги.

— Нам нужно где-то пристать к берегу, придется рискнуть, — сказал капитан Ровик. Помню, как глаза его сверкнули, как он погладил свою рыжую бороду и пробормотал: — Давно мы никого не расспрашивали о Золотых городах. Может, на этот раз повезет и мы встретим кого-нибудь, кто хоть слышал о них.

Мы прокладывали курс нашей каравеллы, ориентируясь по страшной планете, которая всходила на небе все выше, чем дальше мы шли на запад. День за днем рассекали пустынный океан. В команде зрело недовольство, снова начались мятежные разговоры. Говоря по совести, я не мог осуждать матросов. Попытайтесь, государи мои, представить себе, в каком мы находились положении. Неделя за неделей перед глазами одно и то же: синие волны, белая пена да облака высоко в тропическом небе; в ушах раздавался только свист ветра, рокот валов, треск шпангоута и еще по ночам иногда громкое чмоканье — это наш путь пересекало морское чудовище, волны, поднятые им, перекатывались через палубу. Достаточно страшно для простых матросов, неграмотных людей, которые все еще думали, что наш мир — плоский. А тут еще Тамбур, неизменно висящий над бушпритом и все выше поднимающийся в небо. Всякому было ясно, что рано или поздно нам придется пройти прямо под этой мрачной планетой…

— А на чем она держится? — толковали на баке. — Не сбросит ли ее на нас разгневанный бог?

Кончилось тем, что к капитану Ровику отправилась депутация. Эти грубые сильные парни робко и почтительно попросили его повернуть назад. Робко и почтительно, однако остальные ждали внизу. Мускулистые загорелые тела напряглись под изодранной одеждой, руки были готовы схватиться за кинжалы и вымбовки. Правда, мы, офицеры, собравшиеся на квартердеке, были вооружены шпагами и пистолетами. Но нас было всего шестеро, включая испуганного мальчика, то есть меня, и старика звездочета Фрода. Его одеяние и белая борода внушали уважение, но вряд ли могли пригодиться в схватке.

Выслушав требование матросов. Ровик долго молчал. Тишина становилась все напряженней; в конце концов на свете, кажется, только и осталось, что свист ветра в снастях да сверкание океана, простиравшегося без конца и края. Наш командир выглядел необычайно величественно, ибо для приема депутации вырядился в ярко-красные штаны и камзол с полами, которые топырились колоколом. Наряд дополняли начищенные до зеркального блеска шлем и нагрудник. Над блистающим шлемом колыхались перья, сверкали в лучах солнца бриллианты перстней, унизывающих его пальцы, и рубины на эфесе шпаги. Однако, когда он наконец открыл рот, он заговорил отнюдь не языком рыцаря и придворного королевы; это был грубый говор мальчишки-рыбака, росшего когда-то в Андее.

— Домой захотелось, ребятки? Наплевать вам на попутный ветер и жаркое солнце. И на то, что мы прошли полсвета, тоже плевать. Да, непохожи вы на своих отцов! А слыхали предание о том, как раньше человек повелевал вещами? И если теперь людям приходится работать, так виноват в этом один лентяй из Андея. Мало ему было, что он приказал топору срубить для него дерево, а поленьям — идти домой, так он еще захотел, чтобы эти дрова его на себе тащили. Ну, ясное дело, господь разгневался и забрал назад свой дар. Но, по правде говоря, господь не лишил нас своей милости: дал взамен всем мужчинам Андея счастье на море, везение при игре в кости и удачу в любви. Чего еще вам нужно, ребятки?

Ребятки были сбиты с толку этим ответом. Делегат, державший речь, смущенно зашевелил пальцами, покраснел и, уставившись вниз на палубу, забормотал, что все мы пропадем ни за грош… от голода и от жажды, или утонем, или будем раздавлены этой страшной луной, или слетим с края света… «Золотой скакун» и так зашел дальше, чем любое судно со времен Падения с небес человека, так что, если мы теперь и повернем назад, все равно наша слава будет жить вечно.

— А ее что, есть можно, эту славу? А, Этиен? — спросил Ровик, все еще приветливо улыбаясь. — Мы прошли через битвы и штормы и повеселились немало. Но черта с два мы увидели хоть один Золотой город, а ведь знаем, что они где-то здесь. Они полны сокровищ и ждут лишь смельчака, который придет и возьмет их. Что у тебя с башкой, парень? Испугался трудного плавания? А что скажут чужеземцы? То-то посмеются надменные кавалеры Сатейна и пронырливые коробейники из Страны лесов, если мы повернем обратно. Да не только над нами, а и над всем Монталиром!

Так он подбодрял их. И лишь однажды коснулся шпаги, которую, словно по рассеянности, наполовину извлек из ножен. Как раз тогда, когда припомнил ураган, трепавший нас у мыса Ксингу. А матросам, конечно, пришел на память мятеж, поднятый ими после урагана. Они вспомнили и смерть трех своих товарищей, с оружием напавших на капитана: именно эта шпага проткнула всех троих. Ровик нарочно говорил с ними запанибрата, чтобы они поняли; для него что было, то быльем поросло. Разумеется, если и они забудут про старое. Он расписывал им, какие радости ждут их, когда они разыщут наконец языческие племена, рассказывал легенды о сокровищах, взывал к их гордости моряков и монталирцев. И они понемногу забывали о своих страхах. Словом, Ровик увидел, что матросы готовы уступить. Тут он отбросил свой простонародный говорок. Стоя на квартердеке в сверкающем шлеме с развевающимися перьями и простирая руку к выцветшему от солнца и морского ветра монталирскому флагу, который реял над его головой, капитан заговорил языком рыцарей королевы:

— Теперь вы знаете, что я не поверну обратно до тех пор, пока мы не обойдем вокруг света и не доставим ее величеству того дара, который можем привезти мы одни. Дар этот не золото и не рабы. И не открытие далеких стран, чего хотела бы она сама и высокочтимая Компания купцов-авантюристов. Нет, в тот день, когда наш корабль ошвартуется у длинных причалов Лавра, мы преподнесем ей на вытянутых руках величайшее свое свершение: путешествие, на которое никто не решался до нас и которое мы закончили во славу королевы.

Он закончил речь. Все кругом молчали, только море шумело. Затем он негромко отдал команду: «Вольно, разойдись!» — сделал поворот кругом и ушел в свою каюту.


Мы шли все вперед, вперед, матросы успокоились и даже глядели весело, офицеры старались скрывать свои сомнения. Я забросил канцелярскую работу, за которую получал жалованье, почти не занимался изучением навигационного искусства, для чего, собственно, и был принят в состав экспедиции, — то и другое не имело теперь большого значения. Я помогал звездочету Фроду. Благодатный климат позволял ему вести работу на палубе корабля. Ему, в сущности, было все равно, плывем мы дальше или идем ко дну: он уже и так прожил достаточно — больше, чем живут многие другие. Но изучение незнакомых звезд — от этой радости он не собирался отказываться. Ночью, стоя на передней палубе с квадрантом, астролябией и телескопом, весь залитый светом, падавшим сверху, он походил на одного из седобородых святых с витражей кафедрального собора в Провиене.

— Смотри, Жиан, — он вытянул руку в ту сторону, где над сверкавшими и искрившимися волнами на багровом небосклоне красовался Тамбур в окружении немногих звезд, осмелившихся появиться в его присутствии. Теперь диск его был совсем круглым и ужасающе огромным — диаметр его занимал целых семь градусов. Он напоминал щит, окрашенный в светло-зеленые и голубые тона. То тут, то там на поверхности его крутились песчаные смерчи. Близ неясного края гиганта светлячком светила маленькая луна, мы назвали ее Сьетт. Балант, который в наших родных краях наблюдался редко и то лишь у самого горизонта, здесь стоял высоко в небе; он имел форму полумесяца. Впрочем, на затемненную часть диска падали отблески сияния Тамбура.

— Примечай, — продолжал Фрод, — сомнения нет, он вращается вокруг своей оси — это можно видеть. Смотри, как возникают бури в его атмосфере. Тамбур больше не легенда, смутная и страшная, не чудовищное видение, нависшее над нами, едва мы вошли в неведомые воды. Тамбур реален. Это такой же мир, как и наш. Разумеется, неизмеримо больший, но все же это круглое тело, пребывающее в пространстве. А наш мир вращается вокруг него, всегда обращенный к своему повелителю одним и тем же полушарием. Предположения древних теперь полностью подтверждаются. Дело не только в том, что наш мир круглый… э, да это должно быть ясно каждому, но и в том, что мы вращаемся вокруг более крупного небесного тела, а оно, в свою очередь, вращается вокруг солнца по определенной орбите. Остается узнать, как велико само солнце.

— Сьетт и Балант — внутренние спутники Тамбура, — повторил я, стараясь понять. — А Вьенг, Дароу и другие луны, видимые у нас на родине, ходят своими путями, независимыми от орбиты нашего мира. Так. Но что удерживает их всех там?

— Этого я не знаю. Быть может, хрустальная сфера, в которой заключены звезды, оказывает внутреннее давление. То самое давление, которое во времена Падения с неба сбросило нас, людей, в этот мир.

Ночь стояла теплая, но при этих словах холодок пробежал у меня по спине, как будто над нами сияли сейчас зимние звезды.

— Но это значит, — с трудом выговорил я, — что на Сьетте, Баланте, Вьенге… и даже на Тамбуре тоже могут быть люди…

— Трудно сказать. Прежде чем это узнается, сменится много поколений! Какая жизнь ждет их! Благодари доброго бога, Жиан, за то, что родился на пороге новой эры.

Фрод вернулся к своим измерениям. Другие офицеры сказали бы: «Скучное дело!» Но я к тому времени уже настолько продвинулся в математике, что понимал: все эти нескончаемые расчеты, сводимые в таблицы, помогут установить подлинные размеры нашего мира. Тамбура, солнца, лун и звезд и пути, по которым они перемещаются в пространстве, и, наконец, укажут, в какой стороне искать рай. Поэтому простые матросы, которые, проходя мимо наших инструментов, ворчали и осеняли себя знамением против злого духа, были ближе к истине, чем господа, окружавшие Ровика: ибо Фрод действительно был великим ревнителем тайных наук.

Наконец мы увидели водоросли в море, птиц в небе да громоздившиеся друг на друга облака — признаки суши. Спустя три дня перед нами возник остров. Под этими спокойными небесами он казался ярко-зеленым. Волны прибоя, более сильные, чем в нашем полушарии, кидались на утесы, разбивались о них, оставляя пену, и шумно откатывались назад. Мы осторожно подходили к берегу, — впередсмотрящие в вороньих гнездах высматривали удобные подходы, пушкари стояли у орудий с зажженными фитилями. Ибо нам следовало опасаться не только неведомых течений и мелей — то были обычные опасности, а и другого — у нас уже бывали стычки с людоедами, снующими по морю в своих челнах. Но больше всего мы страшились затмений. Представьте себе, государи мои, что в том полушарии солнце ежедневно заходит за Тамбур. На той долготе, где мы находились, это явление происходило во второй половине дня и продолжалось около десяти минут. Ужасное зрелище: первичная планета — так называл ее теперь Фрод, низведя наш мир до положения ее спутника, — планета, сходная с Диеллом или Койнтом, превращалась в черный диск, окаймленный красным, а на небе вдруг появлялись бесчисленные звезды. Над морем проносился холодный ветер, леденивший волны так, что они казались присмиревшими. Но человек — существо самонадеянное, и мы продолжали свою работу, останавливаясь лишь в минуты полного затмения, чтобы сотворить краткую молитву. При этом наши мысли занимало не столько величие господа, сколько опасность потерпеть кораблекрушение во мраке.

Тамбур светит так ярко, что мы смогли и ночью идти вдоль берегов острова. От зари до зари, двенадцать часов подряд, «Золотой скакун» медленно шел вперед. В середине второго дня упорство капитана Ровика было, наконец, вознаграждено. Скалы раздвинулись, открылся узкий проход к длинному фьорду. Болотистые берега, мангровые заросли, значит, в этом фьорде вода во время прилива поднимается высоко. Выходит, он не был одной из тех ловушек, которых так боятся мореходы. Дул встречный ветер, поэтому мы убрали паруса и спустили шлюпки, которые медленно повлекли каравеллу к берегу. Опасное предприятие! Тем более, что в глубине фьорда мы заметили селение.

— Не лучше ли остановиться, капитан, — рискнул спросить я, — и выждать, пока они первыми явятся к нам?

Ровик плюнул за борт.

— Лучше никогда не выказывать своей нерешительности, — сказал он. — А если они на челнах атакуют нас, мы угостим их порцией картечи, чтобы привести в разум. Я полагаю, стоит с самого начала показать, что мы не боимся их, так меньше шансов угодить потом в предательскую засаду.

Он оказался прав.

Со временем мы узнали, что подошли с востока к большому архипелагу. Жители его были искусными мореходами, особенно если учесть, что они строили только лодки, снабженные балансирами. Зато длина такой лодки иногда достигала ста футов. Сорок гребцов или три мачты, несущие паруса из циновок, давали возможность такому судну почти сравняться с нашей каравеллой в скорости хода, а маневренность была намного больше нашей. И только малая емкость, не позволявшая брать много припасов, ограничивала дальность плавания.

Туземцы жили в хижинах, крытых соломой, и знали только каменные орудия. Однако при этом они все же были цивилизованным народом. Занимались не только рыболовством, но и земледелием. Их жрецы владели письменностью. Высокие, сильные, с гладкой, не заросшей волосами кожей, чуть темнее нашей, они были просто великолепны. Это впечатление не зависело от того, ходили ли они нагими, как обычно, или надевали парадное одеяние, украшенное перьями и раковинами. Острова архипелага образовывали довольно непрочную империю. Жители его совершали грабительские нападения на острова, лежащие дальше к северу, и вели оживленную торговлю в собственных границах. Свой народ в целом они звали хисагази, а остров, к которому мы подошли, — Ярзиком.

Все это мы узнали не сразу, а по мере того как овладевали понемногу языком островитян. В этом селении мы провели несколько недель. Правитель острова Гюзан радушно принял нас, предоставив пищу, кров и слуг. А мы одарили их изделиями из стекла, штуками уондского сукна и тому подобными товарами. Впрочем, мы столкнулись с немалыми трудностями. Выше уреза воды берег оказался таким заболоченным, что втащить на него наше тяжелое судно было невозможно. Пришлось строить сухой док. Многих из команды поразил какой-то недуг, и хотя все потом выздоровели, это надолго задержало нас здесь.

— Я полагаю, что беды в конечном счете пойдут нам на пользу, — сказал мне Ровик однажды ночью.

Он убедился, что я не болтлив, и иногда делился со мной своими мыслями. Капитан всегда очень одинок. А Ровик, сын рыбака, потом пират, мореплаватель-самоучка, одержавший победу над Великим флотом Сатейна и получивший знаки дворянского достоинства из рук самой королевы, вероятно, сносил эту вынужденную обособленность не так легко, как прирожденный аристократ.

Разговор происходил в тростниковой хижине, которую ему предоставили. Светильник из песчаника еле разгонял мрак, над нами плясали огромные тени. В камышовой крыше что-то шуршало. А за стенами, на влажном склоне холма, что полого спускался к фьорду, сверкавшему в лучах Тамбура, шептались листья деревьев, окружающие дома на сваях. Где-то вдали слышался барабанный бой, доносилось пение и топот ног вокруг какого-то жертвенника. Прохладные холмы Монталира в этой ночи казались особенно далекими.

Ровик откинулся назад всем своим мускулистым телом. В эту жару на нем была только матросская юбочка. По его приказанию с корабля в хижину принесли стул, чтобы он мог сидеть, как все цивилизованные люди.

— Видишь ли, юнец, — продолжал он, — в других местах мы общались с жителями немного: расспросим про золото, и все. А теперь я пытаюсь поточнее разведать у них путь. Поначалу мы слышали не больше того, что слышали прежде: «Да, чужеземный властитель, есть царство, где улицы вымощены золотом, — оно лежит в сотне миль к западу». Выдумают что угодно, лишь бы избавиться от нас. Однако я воспользовался долгой стоянкой и ловко повыспрашивал правителя и жрецов, этих идолопоклонников. Я скромно умалчивал о том, откуда мы пришли и что нам уже известно, и они поделились со мной кой-какими сведениями, которые иначе не выдали бы и под пыткой.

— Золотые города? — вскричал я.

— Тсс! Я бы не хотел, чтоб матросы заволновались и совсем отбились от рук. Пока еще нет.

Его жесткое лицо с ястребиным носом сейчас казалось задумчивым.

— Я всегда считал, что эти города существуют лишь в бабушкиных сказках, — сказал он. Видимо, заметив, как я удивился, он засмеялся и продолжал: — Но эти сказки не бесполезны. Словно кусок магнитного железняка на палке, они тащат нас за собой вокруг света.

Он опять стал серьезным. На лице его появилось выражение, как у Фрода, когда тот разглядывал небо.

— Разумеется, я тоже жажду золота. Но если мы в этом плавании его и не найдем, я, право, не стану огорчаться. Когда мы вернемся в родные воды, я просто захвачу несколько судов Эралии или Сатейна и без труда покрою издержки. Тогда на квартердеке, Жиан, я говорил правду, как перед богом: цель нашего плавания — само плавание. Я поднесу его в дар королеве Оделе, поцелуй которой некогда посвятил меня в рыцари. — Он покончил с грезами и заговорил деловым тоном: — Я заставил правителя Гюзана поверить, что мне ведомо многое из его тайны, и вытянул из него неожиданное признание, да такое, о котором едва осмелишься и подумать. На главном острове империи хисагази есть корабль богов, утверждает он, а в нем — живой бог, прибывший со звезд. Об этом может рассказать любой туземец. Тайна же, известная только знати, заключается в том, что это не легенда, не чепуха, а чистая правда. Во всяком случае, Гюзан уверял меня в этом, а сам я не знаю, что и подумать. Однако… он водил меня в священную пещеру и показал одну вещь с того корабля. Это какой-то механизм, по-моему, вроде часового. Не знаю его назначение. А изготовлен он из блестящего серебристого металла, какого я никогда не видывал прежде. Жрец предложил мне сломать его. Металл легкий, и стенки у этой штуки тонкие. Но я затупил о него свою шпагу, камень, которым я бил по нему, разлетелся в куски, а бриллиант моего перстня не оставил даже царапины.

Я осенил себя знамением, охраняющим от злых сил. Мороз пробежал по коже, по всему телу пошли мурашки. Во мраке джунглей по-прежнему слышался бой барабанов, а вода, освещенная лучами Тамбура, который каждый день пожирал солнце, а теперь приближался к полнолунию, казалась тяжелой, как ртуть. Больше всего я хотел сейчас услышать звон колоколов Провиена, разносящийся над овеваемыми ветром равнинами Андея!


Когда «Золотой скакун» готов был, наконец, выйти в море. Ровик без хлопот получил разрешение посетить хисагазийского императора на главном острове. Более того, ему было бы трудно уклониться от этого визита. К тому времени челны разнесли вести о нас из конца в конец империи, и правители горели желанием увидеть голубоглазых чужеземцев. Отъевшиеся и довольные, мы взошли на борт корабля. Поставлены паруса, выбран якорь, грянула дружная матросская песня, заставив морских птиц взвиться высоко в небо. «Золотой скакун» вышел в море. На этот раз мы шли с эскортом. Нашим кормчим стал сам Гюзан. Это был крупный, средних лет мужчина, чья красота почти не пострадала от принятой у его народа бледно-зеленой татуировки, покрывающей и тело. Его сыновья расстелили свои циновки на наших палубах, множество гребных судов с воинами сопровождало корабль.

Ровик вызвал к себе в каюту боцмана Этиена.

— Ты парень сообразительный, — сказал он. — Хорошенько проследи, чтоб команда всегда находилась в боевой готовности, как бы мирно ни выглядело все кругом.

— Зачем, капитан? — его загорелое, покрытое шрамами лицо вытянулось.

— Думаете, туземцы замышляют недоброе?

— Кто знает? — сказал Ровик. — Но команде не говори ничего. Матросы притворяться не умеют. Если ими завладеет страх или алчность, туземцы сразу почуют и встревожатся, а это еще больше разволнует наших людей. Тут уж только дочерь божья смогла бы сказать, как дело пойдет дальше. Следи, по возможности незаметно, чтобы матросы держались вместе и оружие всегда было у них под рукой.

Этиен вытянулся и с поклоном вышел из каюты. Я осмелился спросить у Ровика, что он имеет в виду.

— Пока ничего, — ответил капитан. — Однако я держал в руках механизм, какой и не снился строителям собора в Джайэре, и слышал россказни про корабль, что слетел с неба, неся на борту не то бога, не то пророка. Гюзан думает, что я знаю больше, чем на самом деле, и рассчитывает, что мы окажемся той силой, которая способна нарушить сложившееся в государстве равновесие. Он надеется, что мы поможем ему осуществить его честолюбивые замыслы. Не случайно он прихватил с собой столько воинов. Ну, а я… я хочу просто побольше разузнать.

Он умолк и, по-прежнему сидя за столом, принялся провожать глазами солнечный зайчик, который из-за качки скользил вверх и вниз по деревянной панели. Потом заговорил снова:

— Писание учит, что до Падения люди жили за звездами. Звездочеты двух последних поколений уверяют, что планеты — твердые тела, как и тот мир, где мы живем. Тот, кто прилетел из рая…

Когда я вышел из каюты, у меня голова шла кругом.

Мы без всяких затруднений миновали десятка два островов. И еще несколько дней спустя подошли к главному из них — Улас-Эркила. В длину он протянулся почти на сто миль, по ширине достигает сорока. Его зеленые равнины постепенно повышаются и в центре острова переходят в горы, над которыми господствует вершина вулкана. Хисагази поклоняются богам — водяным и огненным — и считают, что огненные обитают на горе Улас. Я понял язычников, когда увидел снежную вершину вулкана, как бы парящую высоко над изумрудными грядами, и дым из кратера, уходящий в голубое небо. С точки зрения язычников, самый богоугодный поступок, какой может совершить человек, это броситься в раскаленный кратер Уласа. Многие старые воины просят отнести их на вершину горы, чтобы они могли совершить этот подвиг. Женщин же не подпускают даже к склонам.

Императорская резиденция — Никум — расположена в глубине фьорда, подобно селению, в котором мы останавливались. Но Никум — богатый и большой город, размером почти с Роанн. Многие дома построены из дерева, а не из тростника. На утесе, высоко над городом, стоит массивный базальтовый храм, за которым тянутся фруктовые сады и джунгли, а дальше вздымаются горы. Деревья в этой местности имеют такие могучие стволы, что хисагази соорудили здесь настоящие пристани на сваях, словно в Лавре, а не ограничились, как почти во всех гаванях мира, причалами на поплавках, которые поднимаются и опускаются вместе с приливом и отливом. Нам предложили почетное место стоянки у центральной пристани, но Ровик, сославшись на плохую маневренность нашего корабля, стал на якорь в дальнем конце гавани.

— Ведь в центре мы очутились бы прямо под сторожевой башней, — шепнул он мне. — Может, они еще и не изобрели лука, но дротики мечут отлично. И еще: доступ к нашему кораблю оказался бы совершенно свободным, а между нами и горлом бухты болталось бы множество привязанных челнов. Теперь же всего несколько человек легко смогут в случае надобности оборонять пирс, пока остальные приготовят корабль к выходу в море.

— А чего мы должны бояться, капитан? — спросил я.

Он подергал ус.

— Сам не знаю. Многое зависит от того, что они вправду думают об этом своем божественном корабле… ну и, разумеется, от того, существует ли он вообще в действительности. Но пусть против нас встанут смерть и ад, мы не повернем, пока не добудем истину для королевы Оделы.


Наших офицеров, сходивших на берег, встречал барабанным боем почетный караул копьеносцев, украшенных перьями. Выше уровня прилива были сооружены мостки. Рядовые горожане в этих местах переплывают от дома к дому, когда волны прилива лижут пороги, или пользуются рыбачьими лодками, если им нужно перевезти груз. Путь от фьорда до дворца был необычайно красив — кудрявые виноградники перемежались с зарослями сахарного тростника. Сам дворец представлял собой длинное бревенчатое строение. На коньках крыши красовались фантастические изображения богов.

Искилип, верховный жрец и император хисагази, оказался старым, тучным человеком. Одеяние из перьев, перьями же украшенная высокая прическа, деревянный скипетр, увенчанный черепом, татуировка на лице и полная его неподвижность — все это придавало ему странный, какой-то нечеловеческий вид. Он восседал на помосте под факелами, курившимися благовониями. Перед помостом сидели, поджав под себя ноги, его сыновья, придворные расположились по обеим сторонам. Вдоль длинных стен дворцового зала стояли гвардейцы. У них не было принято стоять навытяжку по команде смирно, но это были крупные, ловкие молодые люди со щитами и чешуйчатыми нагрудниками из кожи морского чудовища. Вооружение их состояло из кремневых топоров и копий с обсидиановыми наконечниками, которые поражают противника не хуже, чем железные. Головы их были выбриты, что придавало лицам особую свирепость.

Искилип тепло приветствовал нас, предложив сесть на скамью, стоявшую чуть пониже помоста, и приказал принести угощение. В беседе он задал нам много толковых вопросов. Хисагазийские мореходы знали об островах, расположенных далеко от их архипелага. Они могли показать, в каком направлении лежит Страна многих замков, называемая ими Юракадак, и определить, конечно приблизительно, расстояние до нее. Один из них когда-то даже плавал в эту страну. Судя по их не слишком точным описаниям, Юракадак мог быть только Джайэром, куда уондский авантюрист Ханас Толассон добрался по суше. Я подумал, что мы, значит, и вправду совершаем кругосветное путешествие. Но я тут же отбросил честолюбивые мысли о нашей славе и стал снова прислушиваться к разговору.

— Как я сказал Гюзану, — говорил Ровик, — еще одной причиной, которая привела нас сюда, послужили рассказы о том, что небо благословило вас и прислало корабль. Гюзан представил мне доказательства, что это правда.

В зале зашептались. Принцы словно окаменели, лица придворных приняли отсутствующее выражение, даже по рядам гвардейцев пробежал ропот. Издалека сквозь стены доносился шум начавшегося прилива. Тут раздался голос Искилипа из-под маски, точно повторявшей его собственное лицо.

— Разве ты забыл, Гюзан, что священные предметы нельзя показывать непосвященным?! — спросил он недовольно.

— Нет, Святейший, — ответил Гюзан. Дьяволы, вытатуированные на его лице, покрылись капельками пота. Но не от страха. — Капитан и так все знал. Его люди также… насколько я понял… Он, правда, еще плохо говорит на нашем языке, но я понял… его народ тоже посвящен. И я этому поверил. Святейший. Взгляни на удивительные вещи, которые они привезли с собой. Вот длинный нож, что они подарили мне, он сделан из твердого блестящего камня, но это не камень. Разве он не напоминает то, из чего построен Корабль? А трубы, делающие близкими самые отдаленные предметы… Одну из них он подарил тебе, Святейший. Разве она не подобна той, что есть у Посланца?

Искилип наклонился вперед, к Ровику. Рука, державшая скипетр, задрожала так сильно, что застучали челюсти черепа на самом скипетре.

— Неужели сами звездные люди научили вас делать это? — вскричал он. — Не могу представить себе… Посланец никогда не говорил о других.

Ровик выставил вперед ладони.

— Не так быстро. Святейший, прошу вас, — сказал он. — Мы еще плохо знаем ваш язык. Сейчас я просто не понял ни слова.

Ровик хитрил. Он еще раньше приказал офицерам делать вид, что они знают хисагазийский язык гораздо хуже, чем на самом деле. (Мы совершенствовались в нем тайно, практикуясь друг с другом.) Это давало ему возможность уходить от прямых ответов, не вызывая нареканий.

А Гюзан сказал:

— Нам лучше поговорить обо всем наедине. Святейший, — и посмотрел искоса на придворных. Те ответили ему ревнивыми взглядами.

Искилип словно бы съежился в своем парадном одеянии. Он снова заговорил, по-прежнему отчетливо, но это был голос старого, слабого и неуверенного в себе человека.

— Не знаю. Если эти чужеземцы уже посвящены, мы, конечно, можем показать им то, что у нас есть. С другой стороны, однако, если бы уши непосвященных услышали рассказ самого Посланца…

Гюзан властно поднял руку. Смелый и честолюбивый, издавна мечтавший распространить свою власть за пределы маленькой области, он весь горел теперь.

— Святейший, — сказал он, — рассмотрим, почему полную правду о событиях скрывали все эти годы? Чтобы держать народ в послушании? Отчасти так. Но помимо этого, разве вы и ваши советники не боялись, что сюда нахлынут в жажде знаний люди со всего света и мы будем оттеснены? Так вот, если мы отпустим голубоглазых домой, не удовлетворив их любопытства, они, я полагаю, обязательно вернутся сюда, но уже с сильным флотом. Поэтому мы ничего не потеряем, раскрыв им истину. Если у них никогда не было своего Посланца, если они не могут принести нам настоящей пользы, мы всегда успеем убить их. Но если и они удостоились посещения посланцев с небес, чего только не сможем мы сделать вместе!

Он произнес это быстро и тихо, чтобы мы, монталирцы, не поняли его. И действительно, наши господа офицеры не разобрали его слов. Но я своими молодыми ушами уловил их значение. И Ровик тоже. Он так упорно сохранял на своем лице деланную улыбку непонимания, что я догадался: он-то понял каждое слово.

Итак, в конце концов они решились повести нашего командира в храм на скале. А с ним и меня, ничтожного, поскольку никто из хисагазийской знати не путешествует без сопровождающих. Сам Искилип возглавлял шествие, за ним шли Гюзан и двое мускулистых принцев. Двенадцать копьеносцев замыкали шествие. Я понимал, что шпага Ровика в случае беды окажется бесполезной, но плотно сжал губы и пошел за ним. Он выглядел как нетерпеливый ребенок утром Дня благодарения. Над бородкой клином сверкали зубы, голову украшал берет с перьями, чуть сдвинутый набекрень. Никто и подумать бы не мог, что он сознает, какая опасность угрожает ему.

Мы вышли незадолго до захода солнца: в полушарии Тамбура люди не проводят такого различия между днем и ночью, как приходится у нас. Сьетт и Балант занимали на небе положение, соответствующее высокому приливу, и я не удивился, что Никум почти затоплен. И все же, пока мы поднимались к храму по извилистой тропе, я думал о том, что мне никогда не приходилось видеть более странного пейзажа.

Внизу блестела вода фьорда, длинные тростниковые крыши города, казалось, плавают на ее поверхности, у причала; вдоль берега колыхалось множество судов, мачты и рангоут нашего корабля возвышались над фигурами языческих богов, украшавших носы его соседей. Фьорд извивался между крутых берегов, и в глубине его со страшным шумом разбивался о скалы прибой, оставляя белую пену. Вершины гор над нами были почти черными на фоне огненного заката, который охватывал почти половину неба и окрашивал воду в цвет крови. Сквозь облака проглядывал полумесяц Тамбура. И все это вместе казалось знамениями, но не было никого, кто мог бы истолковать, что они предвещают. Впереди высился базальтовый столб с изваянием в форме головы. Справа и слева от тропы росли высохшие от летнего зноя травы с острыми, как пила, зубцами. Небо было бледным в зените и темно-пурпурным на востоке, где уже появились первые звезды. Но в тот вечер даже вид звезд не успокаивал меня. Мы шли молча. Босоногие туземцы двигались бесшумно. Раздавался лишь стук моих башмаков, да позванивали шпоры Ровика.

Храм был смелым произведением архитектуры. В прямоугольнике вырубленных в базальте стен, увенчанных большими каменными головами, располагалось несколько построек из того же базальта. Крыши их были покрыты недавно срезанными и еще незасохшими большими листьями. Искилип вел нас мимо группы служителей и жрецов к деревянной хижине за святилищем. Вход охраняло двое гвардейцев; увидев Искилипа, они пали на колени. Император постучал в дверь своим странным скипетром.

Во рту у меня пересохло, сердце громко колотилось о ребра. Дверь открылась. Я ожидал, что передо мной предстанет какое-нибудь чудище, а может, наоборот, существо ослепительной красоты. Каково же было мое удивление, когда я увидел обыкновенного мужчину, да еще небольшого роста. При огне светильника я разглядел внутренность помещения. В комнате было чисто, обстановка простая и в то же время удобная. Таким могло быть жилище любого хисагази. На хозяине комнаты была простая лубяная юбка, из-под нее виднелись ноги, тонкие и кривые, как обычно у стариков. Он сам был худ, но держался прямо, седая голова гордо откинута назад. Цвет лица — потемнее, чем у монталирцев, но светлее, чем у хисагази, борода редкая, глаза карие. Нос, губы и форма челюстей были не такие, как у представителей всех рас, с которыми я до сих пор встречался. Однако это был человек. И никто другой.


Мы вошли в хижину, оставив копьеносцев снаружи. Искилип наскоро проделал ритуальный обряд представления. Я заметил, что Гюзан и принцы нетерпеливо переминаются с ноги на ногу: церемония была им скучна, представители их сословия уже много раз принимали участие в ней. Лицо Ровика оставалось непроницаемым. Он отвесил вежливый поклон Вал Найре — Посланцу небес — и в нескольких словах объяснил, почему мы здесь. Но пока он говорил, глаза их встретились, и я понял, что наш капитан уже составил себе определенное мнение о пришельце со звезд.

— Вот мое жилище, — сказал Вал Найра. Он произнес эти слова как что-то очень привычное. Посланец столько раз рассказывал о себе молодым аристократам, что они стали для него стертыми, как старый пятак. Он еще не заметил, что вооружение у нас из металла, или не оценил, какое это может иметь для него значение.

— Целых… сорок три года, я верно говорю, Искилип? Со мной обращались так хорошо, как только возможно. Правда, иногда я готов был кричать от одиночества, но такова уж участь оракула.

Император неловко зашевелился в своем парадном одеянии.

— Демон покинул его, — объяснил он. — Теперь это лишь обыкновенная человеческая плоть. Вот истинная тайна, которую мы охраняем. Но не всегда было так. Я помню его прибытие. Тогда он пророчествовал, обещал, что времена переменятся, люди рыдали и падали ниц. Но потом его демон вернулся к звездам, а могучее оружие, которым он владел, потеряло силу. Однако люди не хотят знать правду, и, чтобы не вызвать волнений, мы делаем вид, что ничего не изменилось.

— Правду, которая ударит по вашим собственным привилегиям, — сказал Вал Найра.

Голос у него был усталый, но тон насмешливый.

— В ту пору Искилип был молод, — добавил он, обращаясь к Ровику, — а его наследственные права на трон были сомнительны. Я бросил на чашу весов свое влияние, чтобы помочь ему. А за это он обещал сделать кое-что для меня.

— Я старался. Посланец, — оправдывался император. — Спроси потонувшие челны и людей, канувших с ними на дно, они бы сказали, что пытались тоже. Но боги судили иначе.

— Именно так, — Вал Найра пожал плечами. — Эти острова вообще бедны рудами, капитан Ровик, а среди жителей нет никого, кто смог бы разыскать те, в которых я нуждаюсь. Хисагазийские челны не могут достичь материка — он слишком далек. Но я не отрицаю, что ты пытался, Искилип… тогда.

Он подмигнул нам.

— Впервые император так доверился чужеземцам, друзья мои. Вы уверены, что вернетесь к себе живыми?

— Что, что, что?! — возмутились хором Искилип и Гюзан. — Они ведь наши гости.

— К тому же, — улыбнулся Ровик, — многое уже было мне известно. В моей стране тоже есть тайны, не менее важные, чем ваша. Да, Святейший, я полагаю, что мы можем вступить в сделку, выгодную для обеих сторон.

Император затрясся. Потом спросил дребезжащим голосом:

— Значит, у вас тоже есть Посланец?

— Что? — вскрикнул Вал Найра.

Взгляд его был прикован к нам. Лицо его то краснело, то бледнело. Потом он упал на скамью и зарыдал.

— Ну, не совсем так, — Ровик положил руку на его дрожащее плечо. — Скажу прямо, ни один небесный корабль не прибывал в Монталир. Но у нас есть другие секреты, не менее ценные.

Только я один, хорошо знавший капитана, видел, в каком он сейчас напряжении. Его взор скрестился со взором Гюзана, и тот, не выдержав, опустил глаза, словно дикий зверь, укрощенный дрессировщиком. А Вал Найру он сказал с материнской лаской в голосе:

— Так ли я понял, друг, твой корабль потерпел крушение на этих берегах — и починить его можно, только если достать нужные материалы?

— Да… да… послушай.

Запинаясь и захлебываясь при мысли, что он, может быть, еще увидит свою родину. Вал Найра начал объяснения.

Теория, которую он изложил, настолько невероятна и даже опасна, что вы, государи мои, вряд ли пожелаете услышать этот рассказ полностью. Не думаю, однако, чтобы она была ложной. Если звезды действительно такие же солнца, как наше, и вокруг них тоже вращаются планеты, подобные нашей, то учение о хрустальной сфере разбивается на тысячу мелких осколков. Впрочем, когда позже обо всем этом услышал Фрод, он сказал, что истинная вера не пострадает от подобных открытий. В писании нигде прямо не сказано, что рай расположен непосредственно над местом рождения божьей дочери. Так считали много веков, поскольку предполагали, что наша планета — плоская. Почему бы раю не находиться на планетах, вращающихся вокруг других солнц, где люди живут прекрасно, где не забыли древних наук и где перелетать со звезды на звезду так же просто, как нам переехать из Лавра в Западный Алейн.

Вал Найра полагал, что наши предки оказались заброшенными в этот мир несколько тысяч лет назад. Вероятно, они бежали, совершив преступление или впав в ересь, — иначе не очутились бы так далеко от владений людей. Корабль их потерпел крушение, уцелевшие беженцы одичали, и потомки их поколение за поколением снова накапливали знания. Не вижу, в чем такое объяснение противоречит учению о Падении человека. Скорее оно дополняет его. Падение было уделом не всего человечества, а лишь нескольких людей, это их испорченная кровь течет в наших жилах. Остальные же продолжают жить за звездами в счастии и радости.

Даже и теперь наш мир далеко отстоит от торговых путей жителей рая. Лишь очень немногие из них мечтают об открытии новых миров. Вал Найра был одним из этих немногих. Долгие месяцы он блуждал в пространстве без определенного плана, пока не попал на нашу планету. Но тут проклятие настигло и его. Что-то в корабле разладилось. Он совершил посадку на Улас-Эркила, и корабль его больше не смог подняться.

— Я знаю причину аварии, — волнуясь, говорил Вал Найра. — Я не забыл. Да и как мне забыть? За все эти годы не прошло и дня, чтоб я не твердил себе, что именно нужно сделать. Одному хитроумному механизму в корабле необходима ртуть. (Он и Ровик не сразу договорились о значении слова, которое повторял Вал Найра.) Прибор закапризничал еще в полете, а удар при вынужденной посадке оказался так силен, что резервуары со ртутью дали трещину. Вытекла не только та ртуть, что была в работе, но и все запасы ее. В герметически закрытом нагретом корабле я неминуемо отравился бы ее парами. Поэтому я выскочил из корабля, забыв задраить люк. Палуба наклонилась, и ртуть хлынула наружу. А когда я справился с охватившим меня ужасом, разразился тропический ливень и начисто смыл весь жидкий металл. Целая цепь почти невероятных случайностей приковала меня к острову, осудив на пожизненное изгнание. Лучше бы я погиб сразу! — он сжал руку Ровика и, не вставая, посмотрел прямо в глаза капитана, стоявшего подле него. — Неужели вы действительно можете достать ртуть? Мне нужно немного, — молил он, — не больше, чем может вместить сосуд величиной с человеческую голову. Только ртуть, да еще кой-какой ремонт, инструменты у меня на корабле есть. Когда меня сделали божеством, мне волей-неволей пришлось отдавать некоторые приборы, чтобы главные храмы в каждой области имели свою реликвию. Но я был осторожен и не отдал ничего действительно важного. Все, без чего нельзя обойтись, сохранилось на корабле. Галлон ртути и… О боже, моя жена, быть может, еще жива на Терре!


Гюзан, как видно, понял смысл происходящего. Он сделал знак рукой принцам, и те, покрепче ухватившись за топоры, подошли поближе. Гвардейцы эскорта оставались за дверью, но достаточно было одного возгласа, чтобы они ворвались в хижину со своими копьями. Ровик переводил взгляд с Вал Найра на Гюзана, лицо которого почти до безобразия исказила внутренняя тревога. Мой капитан положил руку на эфес шпаги — и только этот жест выдал, что он чувствует приближение опасности.

— Ваша светлость, — сказал он Гюзану небрежно, как бы не придавая особого значения своим словам, — я полагаю, вам желательно, чтобы корабль снова летал?

Гюзан смутился. Такого хода он не ожидал.

— Разумеется, — ответил он. — Почему бы и нет?

— Но тогда ваше прирученное божество покинет вас, — продолжал капитан. — И что останется от вашего владычества над хисагази?

— Я… я никогда об этом не думал, — пробормотал Искилип, запинаясь.

Вал Найра переводил свой взгляд с одного на другого, словно наблюдая за игрой в мяч. Его худое тело дрожало.

— Нет, — почти заплакал он. — Вы не смеете удерживать меня.

Гюзан кивнул.

— Пройдет совсем немного лет, — сказал он миролюбиво, — и ты все равно покинешь нас в челне смерти. И если до этого часа мы попытаемся насильно удерживать тебя, ты начнешь, пожалуй, делать лживые прорицания. Не тревожься. Мы добудем тебе твой жидкий камень.

Тут он искоса посмотрел на Ровика и спросил:

— А кто отправится на поиски?

— Мои люди, — ответил капитан. — Нашему кораблю нетрудно достичь Джайэра, где живут цивилизованные народы, несомненно обладающие ртутью. Думаю, мы сможем вернуться через год.

— И приведете с собой пиратский флот и авантюристов, которые помогут вам захватить священный корабль, не так ли? — грубо спросил Гюзан. — Или… покинув наши острова… вы и не вздумаете идти к берегам Юракадака, а направитесь прямехонько к себе домой, доложите обо всем своей королеве и вернетесь сюда с могучим войском, повинующимся ей.

Ровик прислонился плечом к одному из столбов, поддерживавших крышу. Он напоминал большую хищную кошку в брыжах, штанах и алой накидке, которая устроилась поудобнее. Правая рука его продолжала покоиться на эфесе шпаги.

— Думаю, что только Вал Найра сумеет запустить корабль, — протянул он. — Не все ли равно, кто поможет ему в починке? Не думаете же вы, что какой-нибудь из народов нашего мира может завоевать рай?

— Управлять кораблем очень легко, — заторопился Вал Найра. — Вести его в атмосфере может любой. Я показывал многим из ваших дворян, какими рычагами надо для этого пользоваться. А вот кораблевождение в межзвездных просторах — дело трудное. Ни один человек вашего мира не сможет самостоятельно достичь моей родины. И уж конечно не вам воевать с моими соплеменниками. Да и зачем воевать? Я тысячу раз говорил тебе, Искилип, что жители Млечного Пути никому не грозят, а готовы помочь всем. Богатства там столь несметны, что мои братья не могут истратить и малой части их. Они с радостью отдадут что угодно, чтобы помочь жителям вашего мира снова стать цивилизованными.

Вал Найра тревожно взглянул на Ровика и продолжал в крайнем волнении:

— Я хочу сказать — полностью цивилизованными. Мы обучим вас всем нашим наукам. Дадим вам двигатели, автоматы, искусственных людей для выполнения самых тяжелых работ, лодки, парящие в воздухе, вместе с нами вы будете летать на больших кораблях между звездами.

— Вот уже сорок лет, как ты обещаешь нам все это, — сказал Искилип. — Но чем ты можешь подтвердить свои слова?

— Теперь у него появилась такая возможность, — выпалил я.

В игру вступил Гюзан и мрачно заговорил:

— Не так все просто. Святейший. Долгими неделями я наблюдал за этими людьми с материка, пока они жили на Ярзике. Они притворяются хорошими, но это жестокий и алчный народ. Я доверяю им только тогда, когда они у меня на глазах. И все же они ухитрились сегодня обмануть нас. Эти люди изучили наш язык гораздо лучше, чем показывают. И неправда, что они много слышали раньше о Посланце. Если корабль снова сможет летать и они завладеют им, кто знает, чего от них тогда ждать?

Ровик мягко спросил:

— Что же ты предлагаешь, Гюзан?

— Этот вопрос мы обсудим в другое время.

Я увидел, что хисагази крепче сомкнули пальцы на рукоятках своих каменных топоров. Какое-то время слышалось лишь прерывистое дыхание Вал Найра. Отблески светильника падали на грузную фигуру Гюзана, который поглаживал подбородок, задумчиво уставясь в землю своими маленькими черными глазками. Наконец он стряхнул с себя оцепенение.

— Пусть ваш корабль. Ровик, — жестко сказал он, — плывет за жидким камнем с командой из хисагази. А двое-трое ваших будут на борту советниками. Остальные же останутся здесь в качестве заложников.

Капитан ничего не ответил. Вал Найра застонал.

— Вы не понимаете! Ссоритесь из-за пустяков! Когда мои родичи прибудут сюда, не станет ни войн, ни угнетения. Они излечат вас от этих страшных недугов. Они будут дружить равно со всеми, никому не оказывая предпочтения. Прошу вас…

— Довольно, — сказал Искилип усталым голосом. — Пора спать. Если, конечно, кто-нибудь сможет уснуть после всех этих странных разговоров.

Взор Ровика скользнул не задерживаясь по плюмажу императора и уперся в лицо Гюзана.

— Прежде чем мы примем какое-либо решение… — он с такой силой сжал эфес шпаги, что побелели суставы пальцев. Какая-то мысль зародилась в его голове. Но голос оставался ровным. — Сначала я хочу посмотреть тот корабль. Можем мы отправиться туда завтра?

Хотя Святейшим почитался Искилип, он безучастно стоял в своем парадном одеянии из перьев. Гюзан же наклонил голову в знак согласия.

Мы пожелали доброй ночи и отправились к себе. Тамбур приближался к полнолунию и заливал двор холодными лучами, но хижина стояла в тени храма и казалась совсем черной. Только небольшой прямоугольник дверного проема светился изнутри. На фоне его виднелась хрупкая фигура Вал Найра, прибывшего со звезд. Он провожал нас глазами, пока мы не скрылись из виду.

Спускаясь по тропе, Гюзан и Ровик кратко договорились о дальнейшем. Корабль находился на склоне горы Улас, в двух днях пути отсюда. Для осмотра его будет снаряжена совместная экспедиция, но в ней сможет участвовать не более двенадцати монталирцев. Последующие действия будут обсуждаться по мере надобности.

На корме нашей каравеллы светились желтым светом фонари. Отказавшись от гостеприимства Искилипа, мы с Ровиком вернулись на ночь к себе. Матрос с пикой, охранявший трап, спросил что нового.

— Завтра расскажу, — ответил я слабым голосом. — Сейчас у меня голова идет кругом.

— Зайди ко мне в каюту, мальчик, — сказал капитан, — хлебнем чего-нибудь перед сном.

Видит бог, я очень хотел выпить. Мы вошли в тесное помещение с низким потолком. Его загромождали навигационные инструменты, книги и печатные карты, которые стали казаться мне смешными с тех пор, как я сам повидал те места, где на карте картограф изобразил русалок и розу ветров. Ровик сел за стол, жестом предложив мне сесть напротив, и наполнил из графина два кубка куэйнского хрусталя. Тут я понял, что голова его занята мыслями куда более важными, чем спасение наших жизней.

Некоторое время мы молча потягивали вино. Я слышал, как мягко бьются небольшие волны о корпус нашего судна, слышал шаги вахтенных, далекий шум прибоя. И ничего больше. Наконец Ровик откинулся назад, глядя на рубиновые блики в вине. Выражение его лица оставалось для меня непонятным.

— Ну, мальчик, — сказал он, — что ты обо всем этом думаешь?

— Не знаю, что и думать, капитан.

— Ты и Фрод больше других подготовлены к мысли, что звезды — те же солнца. Вы образованные. Что до меня, то за свой век я перевидал столько чудес, что и это кажется мне возможным. Однако остальные наши люди…

— Причуды судьбы! Варвары, вроде Гюзана, давно постигли эту истину, ибо старик с неба вот уже сорок лет втайне проповедует ее представителям их сословия… А он действительно пророк, капитан?

— Он говорит, что нет. Играет в пророка, потому что приходится, но вся знать империи прекрасно знает, что это не так. Искилип совсем выжил из ума и почти убежден теперь в истинности всей этой выдуманной игры. Он что-то бормотал насчет пророчеств, сделанных Вал Найра много лет назад, подлинных пророчеств. Ерунда! Просто ему изменяет память или хочется, чтоб было так. Вал Найра такой же человек, как я, с теми же слабостями. Мы, монталирцы, из той же плоти, что эти хисагази, хотя научились выплавлять металл раньше, чем они. Родичи Вал Найра, в свою очередь, знают больше нас. Но, клянусь небом, они все же смертны. Я должен помнить, что это так.

— Гюзан помнит.

— Браво, мальчик! — Ровик скривил рот в усмешке. — Он умен и смел. Увидел теперь возможность вырваться наверх, стать чем-то большим, чем правитель отдаленного острова. И не упустит эту возможность без борьбы. Как многие, кто и до него вел двойную игру, он использует старый прием — обвиняет нас в намерении совершить то, о чем мечтает сам.

— Но чего он хочет?

— Должно быть, рассчитывает захватить корабль. Вал Найра сказал, что управлять им в воздухе легко. Однако совершать межзвездные перелеты под силу лишь самому Вал Найра, и ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову пиратствовать на Млечном Пути. Но… если корабль оставить здесь, в нашем мире, и не подниматься выше, чем на милю от земли, военачальник, в чьих руках он окажется, сможет завоевать больше стран, чем сам Хромой Дарвет.

Меня охватил ужас.

— И вы полагаете, что Гюзан даже не попытается искать рай?

Ровик так мрачно разглядывал свой кубок, что я понял: сейчас он хочет остаться в одиночестве. Я отправился на корму в свою койку.

Капитан встал еще до рассвета и занялся приготовлениями к экспедиции. Было ясно — он принял какое-то решение, скорее всего рискованное. Но, взяв определенный курс, он редко от него отказывался. Ровик долго совещался с Этиеном, и когда тот вышел из каюты, вид у него был испуганный. Словно для того, чтобы вернуть себе уверенность, он особенно придирался к матросам.

В число двенадцати монталирцев, допущенных к участию в экспедиции, входили Ровик, Фрод, Этиен, я и восемь рядовых матросов. Всем выдали шлемы, нагрудники, мушкеты и холодное оружие, Гюзан сообщил нам, что к кораблю ведет тропа, а потому мы захватим с собой ручную тележку. Погрузкой руководил Этиен. К моему удивлению, на тележку навалили бочонки с порохом, да столько, что оси затрещали.

— Но мы ведь не берем с собой пушек, — запротестовал я.

— Приказ шкипера, — отрезал Этиен.

С этими словами он повернулся ко мне спиной. Подступить же с вопросами к Ровику никто бы не осмелился — такое у него было сегодня лицо. Я вспомнил, что путь наш лежит в гору. Если с горы столкнуть на вражеское войско целую тележку с порохом, предварительно запалив фитиль, можно выиграть бой. Но неужели Ровик ожидает столкновения так скоро?

Распоряжения, которые он отдал офицерам и матросам, остававшимся на борту «Золотого скакуна», тоже наводили на эту мысль. Они должны были держать корабль в полной готовности как к бою, так и к отплытию.

Чуть взошло солнце, мы сотворили утреннюю молитву дочери божьей и двинулись по пристани. Доски настила скрипели под нашими башмаками. Над бухтой плавали клочья тумана; в небе виднелся полумесяц Тамбура. В городе Никум, когда мы его проходили, царила тишина.

Гюзан встретил нас у храма. Главой экспедиции считался один из сыновей Искилипа, но Гюзан обращал на этого юношу так же мало внимания, как и мы. Им придали сто человек охраны — воинов в кожаных чешуйчатых панцирях, с бритыми головами и татуировкой, изображающей драконов. Лучи утреннего солнца сверкали на обсидиановых наконечниках копий. Воины молча следили за нашим приближением, но когда мы подошли к их нестройным рядам, вперед выступил Гюзан. На нем тоже был кожаный панцирь, у пояса — шпага, подаренная ему Ровиком на Ярзике. На накидке из перьев блестела роса.

— Что у вас в тележке? — спросил он.

— Припасы, — ответил Ровик.

— На четыре дня?

— Отпусти всех своих людей, кроме десяти, — спокойно сказал Ровик, — и я отправлю тележку обратно.

Их взоры скрестились, потом Гюзан повернулся к своим и отдал негромкое распоряжение. Мы, то есть несколько монталирцев, окруженных языческими воинами, двинулись в путь. Впереди до середины склона Уласа поднимались темно-зеленые джунгли. Выше гора казалась совершенно черной вплоть до полосы снегов, опоясавших дымящийся кратер.

Вал Найра шел между Ровиком и Гюзаном.

«Как странно, — подумал я, — что орудие божьей воли всего только хилый старик. Ему бы быть высоким и гордо выступать со звездой на лбу».

Весь первый день, вечером, когда мы разбили лагерь, и на следующий день тоже Ровик и Фрод с интересом расспрашивали его о родине. Разумеется, беседа их то и дело прерывалась. Да и слышал я далеко не все, поскольку в очередь с другими должен был толкать тележку вверх по этой проклятой узкой тропе. У хисагази нет вьючных животных, поэтому они почти не знают колес и не заботятся о дорогах. Но то, что мне удалось услышать, долго мешало заснуть.


Я услышал о чудесах, более удивительных, чем те, что приписывают стране эльфов поэты. Целые города вмещаются в башню высотой каждая в полмили. Небо залито искусственным светом так, что и после захода солнца не бывает темно. Пищу родит не земля, а колбы в лабораториях алхимиков. Последний крестьянин владеет десятками машин, более послушных и работающих лучше, чем тысяча рабов; у каждого есть воздушная повозка, способная за день облететь вокруг света, а в долгие часы досуга хрустальное окно показывает ему театральные представления. Суда, груженные сокровищами тысяч планет, ходят от солнца к солнцу. Они не вооружены, никто их не охраняет, потому что нет больше пиратов, а между державой Вал Найра и державами других миров царит согласие, и о войнах все давно позабыли. (Державы других миров, видно, еще чудеснее, чем страна Вал Найра, — они населены не людьми, а не похожими на людей существами, разумными и обладающими даром речи.) В этой счастливой стране почти не бывает преступлений. Но если оно все же совершится, преступник попадает в руки корпуса охраны порядка; однако его не вешают и даже не ссылают за море. Просто ум его освобождают от стремления преступать закон. К нему потом относятся даже с большим уважением, чем ко всем другим, ибо окружающие знают, что после излечения ему можно полностью доверять. Что касается формы правления, то тут я не все расслышал. Как будто это республика, которой управляют избранные люди, преданные народу и заботящиеся о всеобщем благе.

«Да, — подумал я, — это, конечно, рай!»

Наши матросы развесили уши и разинули рты. Ровик слушал сдержанно, но все время покручивал ус. Гюзан, для которого все это было не внове, почти не скрывал раздражения. Ему явно не нравилось наше общение с Вал Найра и та очевидная легкость, с какой Ровик понимал мысли пришельца.

Но ведь мы были представителями народа, который уже давно преуспевал в естественных науках и постижении законов механики. За свою короткую жизнь я был свидетелем того, как на смену водяным мельницам пришли другие, движимые ветром, особенно в местностях, бедных ручьями и реками. Часы с маятником были изобретены всего за год до моего рождения. Я читал в книгах о попытках создать летательные аппараты, многие мечтали об этом. Наш головокружительный прогресс позволял нам, монталирцам, без затруднений осваивать новые знания, расширяя свой кругозор.

Именно об этом я заговорил, сидя вечером у костра с Фродом и Этиеном.

— О! — тихо произнес Фрод. — Сегодня я узрел Истину без покрова. Ты слышал слова человека со звезды? Три закона движения планет вокруг солнца и один великий закон притяжения, объясняющий их! Святые угодники, этот закон можно выразить одной короткой формулой, но, чтобы вывести ее, математикам понадобится три столетия.

Взгляд его уставился в никуда. Он не видел нашего костра и других костров, подле которых спали язычники, не видел погруженных во мрак джунглей, не видел сверкающего небосклона, по которому блуждали отсветы огнедышащего кратера.

— Оставь его, парень, — проворчал Этиен. — Не видишь разве, что он хуже, чем влюбился.

Я поближе придвинулся к грузному боцману — так было спокойнее: в джунглях вокруг слышались какие-то шорохи и чье-то рычание.

— Что ты обо всем этом думаешь? — тихо спросил я.

— Я-то? Да я и вовсе бросил думать с тех пор, как на квартердеке шкипер обдурил нас и заставил плыть с ним дальше. И мы плыли, как дураки, зная, что, если корабль перевалится через край света, мы полетим вместе с пеной к нижним звездам… Что ж, я всего лишь бедный моряк. — Как мне вернуться домой, если я не пойду за шкипером?

— Даже к звездам?

— Что ж! Это дело, пожалуй, не такое рисковое, как ходить кругом света. Старичок-то уверял, что его корабль безопасный и что между солнцами не бывает штормов.

— А ты веришь ему на слово?

— А как же! Я старый бродяга и разбираюсь в людях неплохо. Сразу видно: старик — человек слишком робкий и простосердечный, чтобы врать. Я не боюсь жителей рая, и шкипер тоже. Впрочем, чего-то он все-таки боится… — Этиен скривился и поскреб свой заросший подбородок. — Нет, не того, что они нагрянут сюда с огнем и мечом, а все-таки какая-то тревога грызет его.

Вдруг почва под нами заколебалась. Это вулкан Улас прочищал глотку.

— Похоже, что мы можем навлечь на себя гнев господень.

Но Этиен продолжал свое:

— Что-то другое у шкипера на уме. Особенно набожным он никогда не был, — он почесался, зевнул и поднялся. — Хорошо, что я не шкипер. Пусть ломает голову, как поступать дальше. А нам с тобой поспать самое время.


Но спал я плохо.

Я надеялся, что Ровик хорошо отдохнул. Но наутро он выглядел хуже некуда. Я стал раздумывать, почему бы это. Может быть, он опасался, что хисагази нападут на нас? Но зачем тогда мы отправились с ними? А между тем склон горы становился все круче, тащить повозку стало так тяжело, что страхи мои куда-то делись, — мне было теперь не до них.

Но когда на исходе дня мы увидели наконец корабль, я забыл об усталости. Наши матросы дружно ругнулись и застыли, опершись на пики. Хисагази, которые никогда не отличались болтливостью, молча пали ниц перед этим видением. Лишь Гюзан стоял прямо и неподвижно, не сводя глаз с чуда. И лицо его — я хорошо это видел — выражало вожделение.

Места тут были дикие. Мы уже миновали верхнюю границу лесов, и теперь джунгли расстилались под нами — зеленое море посреди серебряных вод океана. Кругом были черные камни, наши ноги попирали вулканический пепел и туф. Крутые склоны с глубочайшими трещинами вздымались все выше, к снегам и дымному пламени. До вершины вулкана оставалось не меньше мили. Над всем этим простиралось бледное, холодное небо. А перед нами высился корабль. И был он — сама красота.

Я все помню. По длине, или, вернее, по высоте, ибо он опирался на хвост, корабль равнялся нашей каравелле, формой походил на наконечник копья; он сверкал белизной, словно только что побеленная стена, и цвет этот был так же девственно чист, как и четыре десятка лет назад. Вот и все. Но слова бедны, государи мои. Разве можно ими описать плавные изгибы, стремящиеся вверх, блеск полированного металла, создание величественное и прекрасное, нетерпеливо ожидающее взлета? Как воскресить перед вами великолепие корабля, рассекавшего некогда звездные просторы?!

Мы долго стояли неподвижно. Слезы застилали мне глаза, я смахивал их, досадуя, что матросы могут заметить мое волнение. Но тут я увидел, как слеза скатилась на рыжую бороду капитана. Однако голос его был ровен, когда он сказал:

— Пошли, надо разбить лагерь.

Хисагазийские воины не решились подойти ближе чем на несколько сот шагов к могущественному идолу, каким был для них корабль. Да и наши матросы предпочитали сохранять ту же дистанцию. Но после наступления темноты, когда в лагере воцарилась тишина. Вал Найра повел меня. Ровика, Фрода и Гюзана к своему судну.

Как только мы приблизились, в корпусе корабля бесшумно растворилась двойная боковая дверь и на землю опустился металлический трап. Обшивка корабля отражала сияние Тамбура и отблески багровых облаков дыма, подсвеченных жерлом вулкана. Все наводило на меня страх. А когда корабль вдруг раскрылся перед нами, словно по велению невидимого хранителя, я вскрикнул и ринулся прочь. Вулканический пепел хрустел под ногами. Я задыхался от паров серы, насыщавших воздух. Однако, добежав до лагеря, я справился с собой и оглянулся. Черный камень кругом поглощал свет, и я увидел один лишь корабль во всем его величии. И я вернулся.

Внутренность корабля освещалась холодными на ощупь панелями, излучавшими свет. Вал Найра объяснил, что главный двигатель, сообщавший кораблю движение и неустанно работавший, подобно сказочному троллю, остался невредим. Чтобы пустить его в ход, достаточно передвинуть рычаг. Насколько я смог понять объяснения Вал Найра, суть дела вроде бы заключалась в том, что металл, входящий в состав обычной соли, превращался в свет… До конца я всего этого не постиг. Ртуть нужна была для одной из частей механизма управления, которая передавала энергию двигателя какому-то еще устройству. А уж это устройство поднимало корабль в небеса. Мы осмотрели поврежденный резервуар. Как, верно, страшен был удар, искореживший, погнувший такой крепкий сплав! И все же невидимые силы уберегли Вал Найра, да и корабль почти не пострадал. Вал Найра показал несколько инструментов, которые искрились, жужжали и гудели в его руках, и объяснил, как можно устранить поломку. Сразу видно было, что он сумеет справиться с починкой, а тогда останется только влить галлон ртути, и корабль оживет.

Той ночью мы увидели и многое другое. Но я не стану рассказывать — все это было так странно, что у меня все равно не хватит слов описать свои смутные воспоминания.

Ровик, Фрод и я провели несколько часов на Священной горе. Не уходил и Гюзан. Он уже однажды побывал здесь, когда проходил обряд посвящения в мужи, но тогда ему многое не показывали. Я неусыпно наблюдал за ним и опять прочел на его лице не радость узнавания, не удивление, а одну лишь алчность.

Видел это и Ровик. Он вообще все видел. Но молчал. Молчал, и когда мы покидали корабль. Однако не потому, что был поражен тем, что мы узнали, как я и Фрод. Мне казалось, он обдумывает, как предотвратить беду, которую, несомненно, собирался навлечь на нас Гюзан. Но теперь, вспоминая минувшее, я понимаю: ему просто было очень грустно.

Во всяком случае, еще долго после того, как мы улеглись, он стоял один, глядя на корабль, сиявший в лучах Тамбура.

Рано утром, в предрассветном холодке, меня растолкал Этиен.

— Вставай, парень. Работа есть. Заряжай пистолеты да привесь кинжал к поясу.

— Что? Что случилось?

Я запутался в покрытом инеем одеяле. События минувшей ночи казались сном.

— Шкипер молчит, но, видно, ждет заварухи. Ступай к тележке, помоги дотащить ее до той летающей башни.

Грузный Этиен прошептал все это, сидя на корточках подле меня. Затем медленно добавил:

— Сдается мне, что Гюзан замыслил перебить нас здесь на горе. Ему хватит одного офицера и нескольких матросов, чтобы вести «Золотого скакуна», куда он прикажет. Ну, а остальным для собственного спокойствия вспорет брюхо.

Я, наконец, выпутался из одеяла, стуча зубами. Вооружился, наскоро перекусил кое-чем из общего запаса. Хисагази брали с собой в поход сушеную рыбу и нечто вроде хлеба из толченой травы. Одни лишь святые знали, когда мне снова доведется поесть. К тележке, где уже собрались Ровик и все наши, я прибежал последним. Туземцы мрачно приближались к нам, пытаясь разгадать наши намерения.

— Пошли, ребята, — сказал Ровик и вполголоса отдал какое-то распоряжение.

Четверо матросов поволокли тележку по скалистой тропе к кораблю, сверкавшему в тумане. Остальные, в том числе и я, стояли на месте с оружием наготове. Тут же к нам подошел Гюзан, а за ним Вал Найра.

Ровик окинул его равнодушным взглядом, бросив небрежно:

— Итак, государь мой, поскольку мы задерживаемся здесь для осмотра чудес на борту корабля…

— Что? — прервал его Гюзан. — Что это значит? Мало вам того, что вы уже видели? Пора возвращаться, чтобы отправиться за жидким камнем.

— Отправляйся, если хочешь, — сказал Ровик. — А я намерен задержаться здесь. А раз ты не доверяешь мне, я отвечаю тем же. На «Золотом скакуне» осталось достаточно людей, и, если что, они сумеют постоять за себя и за каравеллу.

Рассвирепевший Гюзан поднял крик. Но Ровик не обращал на него внимания. Матросы продолжали толкать тележку вверх по неровной тропе. Гюзан сделал знак копьеносцам, и те двинулись на нас. Они не построились боевым порядком, но и так выглядели достаточно внушительно. Тут подал команду Этиен. Мы стали плечом к плечу, выставили вперед пики, нацелили мушкеты.

Гюзан сделал шаг назад. Он уже знал, что такое огнестрельное оружие, на острове мы показывали его в действии. Конечно, он мог уничтожить нас, воспользовавшись превосходством в численности и пойдя на большие потери. Но у него не хватало решимости.

— Не из-за чего драться, не так ли? — мягко сказал Ровик. — Я ведь только принимаю меры разумной предосторожности. Корабль — бесценное сокровище. Он может открыть врата рая для всех, может также открыть путь к владычеству над нашим миром для одного. Среди нас могут оказаться и те, кто предпочтет второе. Я не говорю, что ты один из них. Однако, осторожности ради, я решил: корабль будет нам залогом и крепостью, пока я не пожелаю уйти отсюда.

Тут-то и раскрылись окончательно истинные намерения Гюзана. Наши подозрения полностью подтвердились. Если бы он действительно стремился к звездам, единственной его заботой было бы сохранить корабль в целости. Он не прыгнул бы вперед, не вцепился бы в тщедушного Вал Найра могучей хваткой и не пятился бы, прикрываясь, как щитом, человеком со звезды, чтобы уберечься от наших мушкетов. Злоба искажала его татуированное лицо. Он заорал:

— Тогда и я возьму заложника. Что толку вам теперь в корабле!

Хисагази сплотились вокруг него, что-то выкрикивая, размахивая копьями и топорами, но явно не собираясь преследовать нас. Мы начали подниматься по черному склону горы. Становилось все жарче.

Фрод задумчиво крутил прядь бороды.

— Как вы думаете, господин капитан, — сказал он, — хисагази решатся на осаду?

— Во всяком случае, никому не советую ходить в одиночку, — сухо ответил Ровик.

— Но какой смысл оставаться в корабле без Вал Найра, ведь только он один может все объяснить? Не лучше ли вернуться обратно? Мне необходимо посмотреть сочинения математиков — голова идет кругом от закона, согласно которому вращаются планеты… и еще я хочу спросить человека из рая, что он знает о…

Ровик прервал его, резко приказав трем матросам помочь вытащить колесо тележки, застрявшее в камнях. Он был в ярости. Признаюсь, я подумывал, не сошел ли он с ума. Его поступки были мне непонятны. Если Гюзан задумал предательство, что мы выиграем, запершись в корабле? Он попросту уморит нас голодом. Разве не лучше атаковать его на открытой местности, так у нас хоть был бы шанс пробиться к своим. А если Гюзан не собирался нападать на нас в джунглях или в другом месте, наше поведение становилось бессмысленным вызовом. Но я не осмеливался задавать вопросы.


Когда мы подтащили тележку к кораблю, из двери снова опустился трап. Бормоча проклятия, матросы отпрянули назад. Ровик, взяв себя в руки, принялся увещевать их:

— Спокойно, ребята. Признаюсь, я уже побывал на борту. Ничегошеньки там нет зловредного. Давайте-ка затащим туда порох и разместим бочонки, как я скажу.

Меня, самого слабого, освободили от переноски тяжелых бочонков и поставили у трапа, чтобы вести наблюдение за хисагази. До них было слишком далеко, и я не мог расслышать ни слова, но я прекрасно видел, как Гюзан забрался на большой камень и держал перед воинами речь. Они потрясали оружием и что-то вопили. Но атаковать нас так и не решились. Я силился понять, что же все-таки происходит. Если Ровик предвидел осаду, то ясно, зачем мы захватили с собой порох… Хотя нет, пороху было столько, что дюжина стрелков могла бы вести мушкетный огонь непрерывно в течение нескольких недель, разумеется, если бы у них хватило и свинца для пуль… Да и еды у нас почти не было. Я перевел глаза вверх, туда, где из-за ядовитых облаков дыма, изрыгаемых вулканом, проглядывал Тамбур. На нем бушевали бури. И самой малой из них достаточно, чтобы поглотить наш мир. Я подумал о демонах, которые вселяются в людей.

Вдруг раздался крик. Я вздрогнул и приготовился дать отпор. Но это кричали внутри корабля. Голос Фрода, полный возмущения… Больше всего мне хотелось взбежать вверх по трапу, но я вовремя вспомнил о своем долге. Яростный голос Ровика приказал ему молчать, а матросам — продолжать работу. Затем Ровик и Фрод засели в штурманской рубке и проговорили около часу. Когда старик вышел из рубки, он больше не протестовал. Но, спускаясь по трапу, плакал.

За ним последовал Ровик. Более мрачного человека я еще никогда не видел. Потом гуськом спустились матросы. Одни выглядели испуганными, другие — довольными, но все смотрели вниз, на хисагазийский лагерь. Это были простые матросы. И корабль мало что для них значил. Для них это было нечто чуждое, вызывавшее лишь тревогу. Последним шел Этиен. Спускаясь по металлическому трапу, он разматывал какой-то длинный шнур.

— В каре стройсь! — отрывисто скомандовал Ровик. Матросы поспешно повиновались. — А вы, Жиан и Фрод, в центр! Потащите боеприпасы, это вы сумеете лучше, чем драться.

Сам Ровик занял место в передней шеренге.

Я тронул Фрода за рукав.

— Пожалуйста, скажите, господин, что происходит?

Вместо ответа Фрод зарыдал.

Этиен присел на корточки с кремнем и огнивом в руках. Он услышал меня — все остальные хранили мертвое молчание — и произнес твердым голосом:

— Мы разложили бочонки по всему корпусу, соединили их пороховыми дорожками. А вот и фитиль, который все это рванет.

Я не мог ни говорить, ни даже думать. Чудовищно! Словно откуда-то издалека послышался скрежет кремня о сталь. Боцман раздул искру и сказал:

— Я считаю, все правильно шкипер придумал. Я говорил вчера, что пойду за шкипером куда угодно и не испугаюсь даже божьего проклятия, но лучше все же не искушать господа сверх меры.

— Шагом марш! — раздалась команда. Сверкнула шпага, которую Ровик вынул из ножен.

Мы спускались с горы, пепел и туф у нас под ногами громко и неприятно хрустели. Я не оглядывался. Не мог себя заставить. Казалось, что все это кошмарный сон. Мы понимали, что Гюзан так или иначе преградит нам путь, а потому двинулись прямо на его отряд. Когда мы достигли границы лагеря, он выступил вперед. За ним, дрожа, плелся Вал Найра. Я был как в тумане и едва расслышал слова Гюзана.

— Итак, Ровик, что теперь? Готов ли ты вернуться?

— Да, — глухо промолвил капитан. — Меня больше ничто здесь не держит.

Гюзан исподлобья взглянул на него. Он становился все подозрительнее.

— Почему ты бросил свою тележку? Что ты оставил там?

— Припасы. Идем!

Вал Найра посмотрел на смертоносные наконечники наших пик. Несколько раз провел языком по пересохшим тубам и с трудом выговорил:

— О чем вы? Зачем оставлять там продовольствие? Все равно оно испортится, пока придет время… время…

Он встретил взгляд Ровика и пошатнулся. Кровь отхлынула от его лица.

— Что ты сделал? — прошептал он.

Вдруг Ровик поднял незанятую шпагой руку и закрыл лицо.

— Я сделал то, что должен был сделать, — хрипло сказал он. — Дочерь божья, прости меня.

Человек со звезды еще мгновение смотрел на нас. Затем повернулся и побежал. Он пронесся мимо пораженных воинов и, достигнув покрытой пеплом горы, стал подниматься к кораблю.

— Назад! — закричал Ровик. — Глупец, ты никогда не…

Он с трудом проглотил комок в горле. Долго следил, не отрывая взгляда, за одиноким человечком, который, спотыкаясь, бежал к Прекрасному на склоне огнедышащей горы. Потом капитан опустил руку со шпагой.

— Может, так лучше, — произнес он. И это прозвучало, как благословение.

Гюзан поднял свою шпагу. В чешуйчатых кожаных доспехах, с перьями на голове, он выглядел не менее величественно, чем одетый сталью Ровик.

— Говори, что ты наделал, — прорычал он. — Или я сейчас убью тебя.

На наши мушкеты он даже не взглянул. У него тоже была своя мечта. И он тоже увидел, как ей пришел конец, когда взорвался корабль.

Даже такой сверхтвердый корпус не выдержал одновременного взрыва стольких бочонков пороха, размещенных во всех его концах. Раздался оглушающий треск, бросивший меня на колени, и корпус раскололся. По склонам горы полетели раскаленные добела куски металла. Один из них ударился в валун и разбил его вдребезги. Вал Найра исчез, верно, он погиб мгновенно и, к счастью, не мог увидеть того, что случилось. В конечном счете господь был к нему милосерден. Сквозь пламя и дым, в таком громе, как если бы наступил день Страшного суда, я увидел падение корабля. Он рухнул вниз, по склону, разбрасывая свои изуродованные внутренности. И тут зарычала сама гора. Склон ее пополз вслед за остатками корабля, погребя их под собой. Пыль заволокла небо.

Больше я ничего не могу вспомнить.

Хисагази закричали и бросились бежать. Они, видимо, решили, что ад и небо обрушились на землю. Но Гюзан не побежал. Когда пыль заволокла и нас, и могилу корабля, и увенчанный снегами кратер вулкана, он ринулся на Ровика. Один из наших матросов вскинул было мушкет, но Этиен пригнул дуло книзу. Мы стояли и смотрели на поединок этих двоих. Они бились на содрогавшейся, покрытой пеплом земле, а мы всей душой понимали — у них есть на это право. Их клинки скрещивались звеня и высекали искры. Ровик оказался более искусным бойцом. В конце концов он пронзил своей шпагой горло Гюзану.

Мы достойно похоронили правителя острова Ярзик и пустились через джунгли в обратный путь.

В ту же ночь, опомнившись, воины хисагази атаковали нас. Пришлось пустить в ход мушкеты, но больше всего поработали наши шпаги и пики. Так или иначе мы пробились сквозь их ряды, потому что другого пути к морю у нас не было.

Они оставили нас в покое, но выслали вперед гонцов с известием о событиях. Когда мы достигли Никума, Искилип бросил против нас все свои силы. Одни отряды штурмовали «Золотого скакуна», другие поджидали нас в засаде, чтобы не допустить к кораблю. Мы снова построились в каре. Так что сколько бы их там ни было, биться с нами одновременно могли человек двадцать, не больше. Все же мы оставили шесть хороших парней на залитых кровью грязных улицах. Когда команда, ждавшая нас на каравелле, увидела, что Ровик возвращается, она принялась обстреливать город из пушек. Тростниковые крыши легко загорались, и это внесло такое смятение в ряды противника, что отряд, совершивший вылазку с корабля, смог соединиться с нами. Общими силами мы прорвались к причалу, взошли на борт и выбрали якорь.

Взбешенные хисагази отважно подвели свои челны к корпусу нашего корабля так, чтобы очутиться в мертвом пространстве, вне пределов орудийного огня. Они взбирались на плечи друг другу, пытаясь дотянуться до лееров. Одному отряду это удалось, противник оказался на палубе, и мы смогли сбросить его в море только после ожесточенной схватки. Тогда-то мне и перебили ключицу, которая мучит меня по сей день.

В конце концов мы все-таки выбрались из фьорда. Дул свежий восточный ветер. Мы подняли все паруса и скоро оставили позади наших врагов. Затем пересчитали убитых, перевязали раны и улеглись спать.

На рассвете, разбуженный болью в плече и еще более сильной болью в душе, я поднялся на квартердек. Небо было покрыто облаками. Ветер усилился. До самого горизонта, затянутого серыми тучами, катились холодные зеленые волны с белыми гребнями. Корпус корабля стонал, такелаж гудел. Целый час я простоял, глядя назад, и прохладный ветер успокаивал боль.

Потом я услышал за собой шаги. Не оборачиваясь, я понял, что это Ровик. Он долго стоял рядом с непокрытой головой. Я вдруг увидел седину, пробившуюся в его волосах.

Наконец, все еще не глядя на меня и щуря глаза, слезившиеся от ветра. Ровик заговорил:

— В тот день я все объяснил Фроду. Он ужаснулся, но признал, что я прав. А с тобой он говорил об этом?

— Нет, — сказал я.

Ровик кивнул.

— Никто из нас не станет много говорить об этом.

Мы замолчали. Потом он заговорил вновь:

— Я боялся не того, что Гюзан или кто другой захватит корабль, чтобы владычествовать над миром. Мы, монталирцы, всегда справимся с такими проходимцами. Не боялся я и обитателей рая. Этот бедный старик говорил правду. Они не нанесли бы нам вреда… нарочно… Привезли бы с собой ценные подарки, открыли бы нам свои тайны, дали бы возможность побывать на всех своих звездах.

— Тогда зачем?.. — с трудом выговорил я.

— Когда-нибудь последователи Фрода разгадают загадки Вселенной, — сказал он. — Когда-нибудь наши потомки построят собственный корабль и поведут его навстречу судьбе, которую избрали.

Брызги обдавали нас, волосы стали влажными. На губах я почувствовал вкус соли.

— А пока что, — сказал Ровик, — сами будем ходить по морям нашего мира, сами взбираться на его горы, сами составлять карты и покорять природу, стараясь постичь ее. Сами, понимаешь, Жиан? И всего этого лишил бы нас корабль.

Тут я, наконец, разрыдался. Он положил руку на мое здоровое плечо и еще немного постоял рядом. А «Золотой скакун» шел под всеми парусами, держа курс на запад.

Ларри Нивен. Нейтронная звезда[27]

«Буцефал» вынырнул из гиперпространства за миллион миль до нейтронной звезды. Потребовалась минута на определение координат корабля и еще столько же, чтобы вычислить погрешность, о которой говорила Соня Ласкин перед смертью. Звезда размерами с нашу Луну находилась слева по курсу, и я развернул корабль прямо на нее.

Теперь нейтронная звезда была прямо перед «Буцефалом», но я ее не видел, да и не рассчитывал на это: всего одиннадцать миль в диаметре, да к тому же холодная. Ядерный синтез прекратился на ней как минимум миллиард лет назад, и осталась единственная примета — масса.

Автопилот самостоятельно выводил меня на гиперболическую орбиту, во время движения по которой я должен был оказаться на расстоянии мили от поверхности звезды. Сутки туда, сутки обратно… И в течение сорока восьми часов что-то неведомое постарается меня уничтожить, как уже убило Соню и Питера Ласкин.

На корабле погибших супругов был установлен точно такой же автопилот. Наверняка не его ошибка погубила этих двоих — фирме «Дженерал Продактс» вполне можно доверять…

Впрочем, можно и не доверять — и еще раз проверить программу…

Черт меня дернул ввязаться в эту историю!

После десяти минут маневрирования двигатель отключился. Все! Теперь я привязан к орбите и знаю, что будет, если я попытаюсь с нее сойти…

А ведь все начиналось до отвращения безобидно: я всего-навсего пошел в универсам за покупками. Посреди магазина на постаменте стояла модель внутрисистемной яхты новой модели «Синклер 2603», и я невольно залюбовался последним детищем фирмы «Скай-драйверс». Компактная, изящная, обтекаемой формы, совершенно не похожая на предыдущие модели… И очень красивая — куда более совершенной красотой, чем многие девушки, с которыми я встречался в течение последних лет.

Я был так поглощен созерцанием яхты, что не сразу обратил внимание на необычную тишину, внезапно наступившую в универсаме. Все посетители уставились на что-то, судя по их лицам, из ряда вон выходящее. В универсаме находились не только люди; несколько инопланетян-гуманоидов, очевидно, пришли сюда за сувенирами, но выражение лиц инопланетян было сейчас точно таким же, как у людей.

Трудно за это осуждать: кукольник на самом деле представляет собой экстраординарное зрелище. Вообразите безголового кентавра на трех ногах, с двумя маленькими, одноглазыми головами на тонких, гибких шеях. Мозг у кукольника располагается на верху туловища, там, откуда растут его руки-шеи.

Забавные существа не носят одежды, и на этом тоже не было ничего, кроме бурой шерсти; она топорщилась над хребтом густой гривой, которая защищала мозг.

Я слышал, что форма их гривы соответствует положению в обществе, но вряд ли сумел бы отличить кукольника-докера от кукольника-ювелира или, скажем, от кукольника-президента крупной фирмы вроде «Дженерал Продактс».

Вместе с другими зеваками я наблюдал, как кукольник шествует по магазину, — не потому, что раньше никогда не видел этих существ, а потому, что мне нравится смотреть, как они ходят, грациозно переступая тонкими ногами с крошечными копытцами.

Однако этот кукольник направлялся прямо ко мне! Перестав цокать копытами по гладкому полу в двух шагах от меня, он высоко вскинул обе головы и уверенно сообщил:

— Вы — Беовульф Шеффер, в прошлом старший пилот компании «Накамура Лайнз».

Нельзя сказать, чтобы меня поразил текст этого сообщения (я и без кукольника знал, кто я такой), но голос! Он выговаривал слова красивым контральто, без малейшего акцента, пользуясь ртом своей левой головы.

Кстати, рот кукольников — не только совершеннейший орган речи, но и исключительно чувствительный орган осязания. Язык — острый и раздвоенный, а на краях толстых губ имеются небольшие выросты, похожие на пальцы.

Кукольник с явным нетерпением ждал моего ответа, и мне не захотелось его разочаровывать.

— Верно, я — Беовульф Шеффер, — прокашлявшись, признался я.

По сравнению с музыкальным голосом кукольника собственный баритон больше всего напоминал хрип умирающего от удушья.

Обе питоньи головы внимательно изучали меня… Нельзя сказать, чтобы ощущение относилось к числу приятных, зато следующие слова кукольника мгновенно примирили с этим бесцеремонным разглядыванием.

— Вас интересует высокооплачиваемая работа?

— Очень интересует, — не стал отпираться я.

Разговор начинал принимать занимательный оборот!

— Меня зовут Лopec, на своей планете я занимаю положение, которое по вашим меркам соответствует статусу президента дочерней компании «Дженерал Продактс», — без многословных вступлений певуче сообщил кукольник. — Пойдемте со мной, поговорим о делах в другом месте!

Ничуть не интересуясь, есть ли у меня время, чтобы последовать за ним, Лорес направился в телепортационную кабину, а я покорно потащился следом.

Посетители провожали нас такими взглядами, что больше всего я хотел заполучить гермошлем с затененным стеклом, причем немедленно! Не очень-то приятно, когда тебя тащит на невидимом поводке двухголовое чудовище; но мне почему-то казалось, что кукольник догадывается о моих чувствах — догадывается и проверяет, насколько сильно я нуждаюсь в деньгах.

А я в них отчаянно нуждался! Прошло восемь месяцев с тех пор, как закрылась наша компания, и без того полгода задерживавшая жалованье сотрудникам. Но даже эти полгода я продолжал жить на широкую ногу, рассчитывая, что когда выплатят причитающиеся деньги, их с лихвой хватит оплатить все долги. Денег я так и не получил; компания «Накамура Лайнз» лопнула, а у целого ряда руководителей ее многочисленных офисов на Джинксе и Гудвилле появился странный обычай — прыгать из окон без воздухоплавательных поясов…

Однако у меня нервы были покрепче, чем у кабинетных писак. Я решил пойти ва-банк и тратил по-прежнему много. Стоило уменьшить расходы, кредиторы сразу начали бы меня проверять!

В телепортационной кабине кукольник прервал мои невеселые раздумья, уверенно набрав языком код из тринадцати цифр, — пальцами я бы сделал это гораздо медленнее.

Секунда неприятных ощущений, потом дверь кабины открылась.

— Мы находимся на крыше здания «Дженерал Продактс», — соблаговолил пояснить кукольник.

Он произносил слова с начальственной небрежностью, но его глубокое контральто будоражило мое воображение, и я мысленно одернул себя: все-таки рядом со мной двухголовый инопланетянин, а не хорошенькая женщина!

— Сейчас вы осмотрите корабль, а я тем временем расскажу, что от вас потребуется.

«Потребуется! Ха, можно подумать, что я уже получил аванс! Нельзя ли повежливее, мой сладкоголосый двухголовый друг?»

Но цифра счета в банке, катастрофически приблизившаяся к нулю, встала перед моим мысленным взором и заставила придержать эти реплики при себе. Пришлось ограничиться лишь коротким, неопределенным «Гм!», прежде чем шагнуть на крышу.

Хотя сезон ветров еще не начался, я ступил на нее очень осторожно — то была сила привычки. Крыша находилась почти вровень с землей: так строят все дома на нашей планете, вращающейся вокруг Проциона. Летом и зимой, когда ось вращения проходит через центр орбиты, здесь дуют ветры в полторы тысячи миль в час! Это единственная достопримечательность нашей планеты, привлекающая сюда туристов, и глупо было бы преграждать ураганам дорогу, строя на их пути небоскребы.

Серый квадрат бетонной крыши находился посреди бескрайней пустыни, а на песке рядом с крышей я увидел корабль.

Стандартное изделие «Дженерал Продактс», модель номер два: цилиндр в триста футов длиной и двадцать футов диаметром, с заостренными донцами и перетяжкой у хвостового конца — почему-то он лежал на боку, со свернутыми шасси.

Вы никогда не задумывались о том, что в наши дни космические суда стали очень похожими друга на друга? Так, разумеется, легче и безопаснее, но в результате они полностью потеряли индивидуальность. Мы, пилоты, пытаемся компенсировать это, давая им имена, но даже такие оригинальные названия, как «Попугай моей тетушки», «Гроб господень» или «Тридцать три удачи», не могут вернуть кораблям былую неповторимость тех времен, когда монополию на производство еще не захватил гигант «Дженерал Продактс».

Президент дочерней компании этого гиганта уверенно направился к носу корабля, а мне захотелось сначала подойти к хвосту и взглянуть на шасси «двойки». Да, первое впечатление оказалось верным: шасси было сильно погнуто. Что там погнуто — зверски искорежено! Неведомая сила смяла металл, словно разогретый воск, и прижала к корпусу изнутри.

— Как это получилось? — полюбопытствовал я.

— Мы не знаем, но очень хотим выяснить, — напевно ответил кукольник.

— То есть?

— Вы слышали о нейтронной звезде ВУ8-1?

Я ненадолго задумался.

— А, вы имеете в виду Сюрприз? Это первая и пока единственная нейтронная звезда, обнаруженная учеными. Два года тому назад кто-то вычислил ее координаты по смещению соседних звезд.

— Ее обнаружил Институт Знаний планеты Джинкс. Через посредника мы узнали, что Институт хочет исследовать эту звезду, но ограничен в средствах… Тогда мы предложили свои услуги, оговорив право пользоваться всеми данными, которые будут собраны во время экспедиции к ВУ8-1.

— Что ж, вполне справедливо!

Я не стал интересоваться, почему Лopec не организовал собственную экспедицию: как большинство разумных вегетарианцев, кукольники считали деликатность высшей добродетелью сознательного существа… А этот пожиратель травы, помнится, намекал насчет высокооплачиваемой работы? Так что в моих интересах было пока обуздать свое любопытство и помалкивать.

— Лететь к ВУ8-1 вызвались двое людей — Питер и Соня Ласкин, — продолжал кукольник. — Они рассчитывали пройти на расстоянии мили от поверхности звезды по гиперболической орбите. Вначале все шло, как и было запланировано, но потом…

— Потом?.. — повторил я, позволив себе проявить вполне понятную заинтересованность.

— В какой-то момент полета нечто, проникшее в корабль из космоса, раздавило шасси и, по-видимому, убило пилотов, — немедленно удовлетворил мое любопытство Лорес.

— Нечто? Другими словами, у вас нет ни малейших предположений о том, что это такое могло быть?

— Может быть, вы просто посмотрите на результаты? Пойдемте. — И кукольник засеменил к носу судна.

Да, что касается результатов!.. Я длинно присвистнул при виде чудовищно деформированной обшивки носовой части.

Однако — об этом говорил весь мой опыт — сквозь корпус корабля, построенного «Дженерал Продактс», не может проникнуть нечто. Для любых частиц вещества, будь то метеор или элементарная частица, судно совершенно непроницаемо; сквозь него может пройти только свет и никакое другое электромагнитное излучение… Компания заявляет об этом во всех своих рекламных проспектах, и данные официальных экспертиз это полностью подтверждают. Сам я за свою солидную летную практику ни разу не слышал, чтобы какое-то материальное явление повредило корабль «Дженерал Продактс».

Но если вдруг выяснится, что нечто все же способно разрушить сверхпрочную обшивку, тогда предприятие кукольника, без сомнения, очень и очень пострадает!

Положим, я как пилот приму это к сведению, положим, мне до боли в сердце жаль моего нового двухголового приятеля… Все-таки, при чем здесь я?

Эскалатор повез нас в носовую часть. И, очутившись в рубке, я опять не удержался от свиста. Перегрузочные кресла были прижаты к носовой панели управления, как две смятые салфетки. На пульте, похоже, станцевал румбу крупный и очень темпераментный слон. И все вокруг: кресла, стены, иллюминаторы, приборы — густо покрывали ржаво-коричневые пятна, будто кто-то с силой швырял о стены бумажные пакеты с краской.

— Это кровь, — настолько же глупо, насколько справедливо констатировал я.

— Правильно, — безо всякой иронии певуче подтвердил кукольник. — Кровь. Жидкость, циркулирующая в человеческом организме.

Путь до нижней точки орбиты должен был занять двадцать четыре часа.

Первые двенадцать часов я провел в комнате отдыха: сначала пытаясь читать, потом тупо рассматривая обступавшие корабль звезды. За это время мне несколько раз удалось наблюдать явление, о котором упоминала Соня Ласкин в своем последнем сообщении. Когда невидимая ВУ8-1 оказывалась между мной и другой звездой, из-за своей значительной массы она отклоняла свет, смещая соседние звезды в сторону, если же какая-то звезда оказывалась позади нейтронной звезды, то свет отклонялся во все стороны, и в результате вокруг Сюрприза вспыхивало тонкое кольцо-гало, которое исчезало, едва я успевал его заметить.

Эх, где те счастливые деньки, когда я почти ничего не знал о нейтронных звездах!

Во время полета я так основательно подковался на сей предмет, что смог бы теперь читать лекции на эту тему в любом из университетов… А пока за неимением реальной аудитории обращался к воображаемой.

— Материя, с которой мы с вами сталкиваемся в жизни, друзья, — сообщал я незримым слушателям, меряя шагами комнату отдыха, — имеет нормальное строение, то есть в ядрах ее атомов находятся протоны и нейтроны, а вокруг вращаются электроны в определенных энергетических состояниях. Но в центре любой звезды материя пребывает в другом состоянии. Масса звезды разрушает электронные оболочки. Материя вырождается: гравитация прижимает ядра друг к другу, а более или менее непрерывный электронный «газ», окружающий их, не дает им слиться. При определенных обстоятельствах материя может перейти и в третье состояние. В какое именно? — вопросил я, строго глядя на услужливо представленного моим воображением нерадивого студента. И тут же просветил застывшего в растерянности беднягу: — Давление электронной массы не сможет удерживать электроны между ядрами, электроны сольются с протонами, образуя нейтроны, ослепительная вспышка — и звезда из сдавленного куска вырожденной материи превратится в сплошную нейтронную массу! Та небольшая часть материи, которая остается в нормальном или вырожденном состоянии, уносится потоком освобожденной энергии. В течение двух недель после вспышки, остывая от пяти миллиардов до пятисот миллионов градусов по Кельвину, звезда испускает рентгеновские лучи. После этого она представляет собой светящееся тело диаметром от десяти до двадцати миль, то есть практически невидимый объект…

Я упал на диван и задрал ноги на спинку. Столь крупный специалист по нейтронным звездам может позволить себе любые экстравагантные манеры, поэтому моя аудитория по-прежнему внимала мне в восхищенном молчании. Воображаемые студенты, без сомнения, слушали бы меня с той же почтительностью, даже повисни я вниз головой на потолке.

— Поэтому нет ничего удивительного в том, что до ВУ8-1 люди не обнаруживали нейтронных звезд, — продолжал я разглагольствовать перед сборищем невежд, — как и нет ничего странного в том, что Институт Знаний планеты Джинкс потратил на организацию экспедиции к ВУ8-1 столько времени и сил. До обнаружения Сю