КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423789 томов
Объем библиотеки - 576 Гб.
Всего авторов - 201901
Пользователей - 96137

Впечатления

кирилл789 про Матеуш: Родовой артефакт (Любовная фантастика)

девочкам должно понравиться. но я бы такой ггней как женщиной не заинтересовался от слова "никогда": у дамочки от небогатой и кочевой жизни, видимо, глисты, потому что жрёт она суммарно - где-то треть написанного.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Годес: Алирская академия магии, или Спаси меня, Дракон (Любовная фантастика)

"- ты рада? - радостно сказал малыш.
- всегда вам рада!
- очень рад! - сказал джастин."
а уж как я обрадовался, что дальше эти помои читать не придётся.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ZYRA про Криптонов: Заметки на полях (Альтернативная история)

Гениально.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
SubMarinka про Турова: Лекарственные растения СССР и их применение (Медицина)

Одним из достоинств этой книги являются прекрасные иллюстрации.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Князькова: Планета мужчин, или Цветы жизни (Любовная фантастика)

С удовольствием прочитала первые части, а тут обломалась: это ознакомительный отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Shcola про Андрианов: Я — некромант. Часть 2 (Попаданцы)

Это на Андрианова бэта - ридеры работают что ли? Огромная им благодарность, но лучше б автор загнал своего героя доучиваться, чем без знаний по болотам шляться. Автору респект.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Андрианов: Я — некромант. Часть 1 (Попаданцы)

Смотри ка, книга вычитана и ошибки исправлены. Это кто ж так расстарался то? Респект за труд безвозмездный для людей.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Немезида (fb2)

- Немезида (а.с. Немезида-1) 1.29 Мб, 304с. (скачать fb2) - Анна Бэнкс

Настройки текста:



Анна Бэнкс Немезида

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜

http://vk.com/club43447162

 Оригинальное название: Nemesis

Автор: Анна Бэнкс / Anna Banks

Серия: Немезида / Nemesis #1

Перевод: mariya0812, alina_ivanova, Lunacy, Jasmine

Редактор: Юля Лагутина, lena68169

1. СЕПОРА

Не будь я такой трусихой, я бы сбросилась со спины Нуны прямо вниз, на скалы. С такой высоты смерть была бы быстрой и безболезненной. А еще это предотвратило бы войну.

Но мне не хватает на это духа, поэтому я заставляю своего Змея, Нуну, лететь все выше и выше, над утренним туманом и вершинами гор, которые неясно вырисовываются при восходе солнца, отбрасывая тени в виде темных туч на Низину под нами. Ах, Низина, этот запретный клочок земли, прямо под нашими горами — горами, принадлежащими отдельным семьям или кланам семей. Веревочные лестницы раскачиваются на ветру, спускаясь вниз и исчезая в высокой траве.

Если бы в тот момент я не сбегала из родного королевства, Серубеля, красота момента заворожила бы меня. С высоты неба я смотрю вниз, на ту монотонную жизнь, которой жила: как бегу по лугам, как с такой надёжной спины Нуны, бросаю камни в реку Нефари и как пересекаю шаткие верёвочным мосты, что соединяют все наши горы.

Да, в любой другой день это было бы прекрасной прогулкой, отдыхом от создания спектория. В любой другой день я бы насладилась свободой полёта, временем, проводимым с Нуной, бесконечными возможностями этого утра.

Но сегодня многое произойдёт в последний раз, и я уже начинаю скорбеть об этой утрате.

Мои мысли снова возвращаются к земле под нами, ниже утреннего тумана и водопадов, впадающими в реку Нефари, где должно лежать мое окровавленное безжизненное и разбитое тело. И от этого я лишь крепче цепляюсь в Нуну.

Святые Серубеля, я такая трусиха.

Мама хочет, чтобы я поверила в обратное — нужно быть гораздо храбрее, чтобы скрываться среди низших в беднейшем уголке вражеского королевства Теории. Жить там невероятно сложно, а характер у местных ещё сложнее. Бывшие обитатели Серубеля, что теперь живут в тех краях, больше не рабы, но суровая нищета держит их во власти Теории. Если бы они могли, они вернулись бы домой и вновь стали жителями Серубеля.

Но у меня нет такой свободы. Я не могу вернуться, пока мой отец хочет завоевать соседние королевства. Пока у меня есть то, что может помочь ему в этом.

Нуна извивается подо мной, когда слёзы текут у меня по щекам. Она знает, что творится у меня в душе, как и я всегда понимаю, что чувствует она. Нуна очень красива, даже несмотря на то, что она — Защитник. Большинство Змеев-Защитников уродливы, и виной тому не только рваные шрамы, оставшиеся в результате тренировок, но и потому, что они цветом, как зеленоватая слизь, текущая из носа во время простуды. Их колючие хвосты и толстые брюха напоминают скорее наросты, в отличие от чешуек, сверкающих, словно жемчужины у тех Змеев, что используют для других целей. Морды же у Защитников от природы свирепые: изогнутые брови и пасть, искривлённая в почти человеческом оскале.

Но для меня Нуна никогда не будет уродливой. Может дело в том, что она уже десять лет моя верховая Змея, и что её шея, прямо возле головы, прогнулась от тяжести моего тела, превратившись в подобие седла. Дедушка всегда говорил, что со временем многое растёт: деревья, дети, привязанность.

Возможно, после всего времени, проведённого с Нуной, я так к ней привязалась, что внешние изъяны стали уже не важны. Но это не всегда было так. Когда я едва доставала отцу до пояса, он заявил, что с этого момента вся королевская семья будет летать на Защитниках для большей безопасности. Я хорошо помню тот день, пусть я была мала и не понимала толком, что происходит. Я знала только, что люди Серубеля возмутились, и виной тому был мой отец.

Приказ отца стал для всех неожиданностью: если король нуждался в охране Защитника, значит, это неспроста, особенно сразу после того, как было заключено хрупкое торговое соглашение между Серубелем и Теорией. Хотя оно было только на бумаге, но, по крайней мере, обещало перемирие. И с чего это вдруг Его Величеству понадобился Змей-Защитник? Это вызвало в народе тревогу, если не сказать большего.

Но никто во всём королевстве не был так шокирован, как я, шестилетняя тихоня-принцесса, которая боялась Змеев в целом и которую особенно мучал болезненный страх перед Защитниками. Политика была делом взрослых, но езда на Змее-Защитнике была довольно серьёзной проблемой для ребёнка.

Однако, несмотря ни на что, Нуна с самого начала показалась мне особенной. Зелёные переливы на её чешуе были ярче, чем у других Защитников и похожи на листья папоротника в утреннем тумане. И хотя у неё тоже есть те шрамы, что остаются после тренировок для защиты королевских наездников, я следила за тем, чтобы за ними ухаживали и лечили как следует, поэтому шрамы Нуны не так заметны, как у других её сородичей.

А когда она видит меня — клянусь снежными вершинами Серубеля — она улыбается.

Я рассеяно глажу Нуну по голове, когда, наконец, обнаруживаю на горизонте границу королевских земель, там, где заканчиваются холмистые, поросшие травой поля Серубеля и начинается пустыня Теории.

Хотя это не совсем так. На самом деле, королевства не граничат друг с другом напрямую. Между ними лежит необитаемая Долина — огромный, унылый пылесборник, полный зарослей и терний. В ней нет ничего ценного, к тому же, она так непривлекательна на вид, что ни одно королевство не претендует на эти земли.

Никто не знает, как появилась Долина и отчего лишена жизни, почему сочные зеленые травы Серубеля сначала уступают место песку, а затем усохшим растениям и колючим кустарникам. Даже самый умный из всех учёных Теории так и не смог решить эту загадку.

И так пошли слухи о том, что долина проклята. Глядя на неё сверху, с надёжной спины Нуны, я сама могла бы поверить в проклятье. Однако проклята она или нет, мне придётся пересечь долину и добраться до пустыни Теории, которая, если спросите меня, сама могла бы быть проклятой.

Даже не знаю, кто выбрал бы для своего обитания такое иссушенное, богом забытое место.

Хотя, пожалуй, это уместно, что я убегаю в пустынное, полное страданий королевство. Где я, если выживу, буду жить среди самого низшего класса Теории. Где я каждый день должна буду надрывать себе спину за еду и кров, оказавшись в рабах у собственного голода и жажды. Да, это уместно, и я сама этого хочу.

Лучше жить так, чем бесконечно прозябать в холодной тюремной камере, которую зарезервировал для меня отец. Я предпочту такую жизнь, чем находится в постоянном страхе из-за того, что отец вскоре устанет от моего сопротивления, сменит тюремную камеру на пытку, и начнёт принуждать к созданию драгоценного спектория. Лучше скрыться в безнадёжной нищете — будь то кварталы низших или Долина — чем стать причиной тысячи смертей во всех пяти королевствах.

Да простят меня святые, но я лучше спрячусь, чем сведу счеты с жизнью.

Нуна тоже замечает границу — всех Змеев учат не лететь дальше, как только они её видят — и она начинает замедлять темп. Ветер задувает в три пары её крыльев, вместо того чтобы производить его самим. Я начинаю ворковать Нуне в маленькое ухо, и прошу её приземлиться, прежде чем песчаный участок сменит траву. Первый разросшийся колючий куст стоит перед нами на страже всей долины.

Дальше Нуна не сможет меня сопровождать. Если отец начнёт мои поиски, то Нуну легко обнаружить, с ней нужно будет путешествовать по воздуху, вместо того чтобы идти пешком. Она слишком большая, чтобы пробираться по земле, поросшей кустами чертополоха. А вот в одиночку, думаю, я смогла бы в них скрыться, разумеется, если буду осторожной. Ни с неба, ни с земли меня никто не увидит.

И хотя это самый худший способ пересечь Долину, но зато самый лучший, чтобы ускользнуть незамеченной. Поэтому на границе, где начинаются кусты, я слезаю со спины Нуны.

Если верить карте, то Теория по размеру затмевает другие королевства, хотя большая ее часть — это пустыня, а люди в основном скапливаются в столице Аньяр, там, где река Нефари расширяется и проходит прямо через город. Я пойду к столице по реке. Я послушаю мать и погружусь в новую жизнь, ведь она хочет для меня лучшего. Но она также хочет лучшего и для Серубеля.

А для Серубеля лучше всего будет, если я никогда не вернусь.

Я встаю перед Нуной и чещу ей нос, и её хвост начинает вилять от удовольствия. У Змеев нет ни лап, ни копыт, ни когтей, никаких конечностей, только крылья. Они ничем не могут себя почесать или поухаживать за собой, поэтому благодарны, если кто-то хорошенько их поскребёт. Им нравится, когда их гладят, купают, или даже просто касаются. Змей может и выглядит страшным и грубым, особенно Защитник, но с всадником, с которым Змей связан, он нежен, как бабочка на ветру.

И я буду скучать по моей Нуне.

Я трусь о её чешуйчатый нос своим. Со стороны это, наверняка, выглядит нелепо. Отец бы такого не одобрил, даже мама закатила бы глаза при таком зрелище, а Алдон, мой наставник, вздохнул бы и пробубнил под нос: «и это Сепора, безнадёжная принцесса, которая относится к своему Защитнику, как к домашнему питомцу». Этот питомец выше меня в пятнадцать раз, а её голова по размерам втрое больше всего моего тела, так что целовать её в нос — это весьма рисковое предприятие. И всё же мне нужна эта прощальная ласка, последний подарок от Нуны, знак её привязанности, прежде чем я продолжу путешествие в одиночку.

Она ведёт себя спокойно и осторожно, дабы не открыть пасть и не обнажить своих острых серповидных клыков. Из-за её бурного энтузиазма, меня уже часто пришлось зашивать так что обычно я остерегаюсь её пасти. Но этот момент особенный.

— Пришло время сказать прощай, моя любимая подруга, — шепчу я.

Мне больно говорить эти слова, как будто я прикусила язык. Нуна прижимается ко мне в ответ так крепко, как только может, но поскальзывается на гладком, неутоптанном песке и теряет равновесие. Я делаю шаг назад. Для Нуны это вовсе не прощание, она понятия не имеет о том, что мы видимся в последний раз. Нуна знает, что что-то не так, ведь я никогда не летала с ней так близко к границе. Скорее всего, думает, что сейчас я снова на неё заберусь, и мы улетим отсюда вместе.

Я жестом приказываю ей вернуться в загон, по другую сторону гор, где размещены все Змеи. Никто не должен знать, что этим утром она куда-то летала. Никто не должен знать, что мама подлетела на неё к моей камере, чтобы помочь сбежать.

Нуне не нравится мой приказ, и она отвечает недовольным визгом. Она всё ещё с подозрением относится к границе, и это правильно. Я энергично качаю головой и ещё раз, уверенным взмахом, приказываю ей улететь. По щеке опять катится слеза, когда Нуна отползает и моргает мне, будто давая последний шанс передумать.

Я снова подаю ей знак лететь прочь.

Долгое время я смотрю Нуне вслед, наблюдая за тем, как она скользит по воздуху, оставляя меня позади. Смотрю до тех пор, пока совсем не теряю её из виду. Затем поворачиваюсь к Долине, навстречу своей новой жизни. И делаю первый шаг.


2. ТАРИК


Тарик направляется к спальне отца в дальнем крыле дворца. Он идёт босиком, и напряжение нарастает с каждым шагом. За ним тихо следует Патра, крадясь так, как может только кошка и останавливается, чтобы потянуться и широко раскрыв пасть, беззвучно зевнуть, из-за чего мускулы на её спине напрягаются под золотистой шерстью, которая блестит в огоньках свеч. Несмотря на огромную величину, Тарик полагает, что если бы его гигантская кошка того захотела, то запросто смогла бы подкрасться даже к ветру. Он с ухмылкой ждёт, пока Патра закончит зевать.

— Тебе не обязательно идти со мной, — говорит кошке Тарик, и та в ответ тыкается носом в его ладонь.

Для этого Патре приходится наклониться: не удивительно, ведь её голова почти достаёт Тарику до плеч. И, хотя уже совсем поздно, и посыльный Рашиди насторожил её, она всё равно урчит у хозяина под боком, потому что знает, что сейчас они идут к его отцу. Они всегда делали это вместе, ещё с тех пор, как Тарик был мальчиком.

Они проходят мимо возвышающихся мраморных колонн и многоярусных каменных фонтанов, освещённых маленькими пирамидками из спектория, и, наконец, мимо ряда стражников, стоящих с мечами и щитами наготове по обе стороны, до самой двери в покои отца. «Они могут защитить его от любых непрошеных гостей», — с горечью думает Тарик, — «но не в силах защитить от того, что убивает отца изнутри, пожирая его жизнь день за днём.» Даже целители из Лицея не могут понять, что угрожает жизни короля Теории. Даже они, Одарённые, бессильны против этой новой болезни.

Двое солдат, стоящие у огромной деревянной двери, берутся за декоративные ручки и распахивают дверь для принца и его спутницы-кошки. Петли скрепят так громко, что, кажется, могут разбудить даже статуи в огромном саду у дворца.

Роскошная кровать короля стоит в другом конце огромных покоев, так что Тарику и Патре нужно ещё несколько моментов, чтобы добраться до неё. Тарик тихо приближается к ней, жестом приказывая Патре остановиться. Она подчиняется, лениво разваливается на полу и наблюдает за хозяином. Рашиди, самый надёжный советник короля, сидит на краю кровати, держа в ладонях его руку.

Тарику не нравится это проявление привязанности со стороны Рашиди, ведь советник проявляет её крайне редко. Тарик даже думать не хочет, что это может значить для здоровья отца.

— Прибыл Принц-Сокол, мой король, — шепчет Рашиди.

Тарик качает головой и встаёт рядом с Рашиди. Он не может припомнить случая, когда бы отец называл его Принцем-Соколом с тех пор, как сам дал ему этот титул, когда Тарику было семь лет.

— Ты видишь суть вещей глазами сокола, — сказал он тогда. — Распознаешь истину, когда другие видят лишь невежество.

Вскоре это имя распространилось во дворце, а затем и по всей Теории, и, хотя он считает, что не заслуживает его, никогда не сможет признаться в этом отцу, который так им гордится.

— Не будите его, — говорит Тарик и замечает, насколько маленьким внезапно кажется великий король Кноси в своём ослабленном состояние.

— Я бы с удовольствием, мой принц, но он позвал вас по особому поводу, — тихо замечает Рашиди.

— Повод может подождать до утра, — отвечает Тарик, уже зная, что скажет старый советник.

Он сомневается, что отец вообще его звал. Скорее всего, это необходимость Рашиди следовать традициям и формальностям привела его в покои этой ночью. Однако Тарик не может себе представить, что отец вообще проснётся, не говоря уже о том, чтобы объявить приказ, который сделает его сына-первенца новым королем Теории.

— Боюсь, не может, Ваше Высочество.

— Брось, Рашиди. Я никогда не привыкну к тому, что ты всерьез называешь меня «Ваше Высочество».

Как близкий друг королевской семьи, Рашиди имел неудовольствие знать Тарика, когда тот был еще мальчишкой. Очень неугомонным мальчишкой.

Старик смеётся.

— Может, вы и не Лингот вовсе, мой принц. Вы бы непременно заметили неискренность в моих словах.

Тарик фыркает. Рашиди хочет убедить его в том, что шутит, когда называет его «Ваше Высочество». Что официально не признаёт его правителем Теории. Но, как и сказал Рашиди, Тарик — Лингот. Он может отличить правду от лжи, и только что советник сказал правду. Он совершенно серьезно называет его «Ваше Высочество», и имеет в виду то, что говорит.

— Мой отец поправится, — говорит Тарик, чувствуя ложь в собственном голосе. Рашиди не нужно быть Линготом, чтобы понять это.

— Нет, — возражает Рашиди. — Целители считают, что он не переживет эту ночь.

— Целители уже и раньше ошибались.

Или нет? Тарик в этом не уверен.

Рашиди вздыхает. Тарик замечает, что вздох полон жалости. Иногда он был бы рад, если бы у него не было способности заключать из всего выводы, даже из языка тела. Обычно Рашиди всегда собран, но сегодня его плечи едва заметно поникли. Он выглядит подавленным. Тарик сглатывает ком в горле.

— Ваш отец просил, чтобы мы не звали Целителей, если этой ночью он перестанет дышать. Вы понимаете, что это значит, Ваше Высочество.

— Я ещё не готов, Рашиди.

Не готов потерять отца. Не готов стать королем Теории. Все восемнадцать лет жизни его готовили к правлению королевством. Но это должна была стать официальная церемония, где его отец передал бы власть своему наследнику. Наследнику, которому исполнилось бы хотя бы лет тридцать, если это позволят обстоятельства.

Восемнадцать или тридцать — для Тарика не имеет значения. Целой жизни не хватит, чтобы подготовиться к управлению всем королевством, полном людей, чьи жизни зависят от его решений. От того, чем он рискнёт.

Или не рискнёт.

— То, что еще не знает ваш разум, подскажет сердце, — продолжает настаивать Рашиди. — Вы доказываете, что обладаете необходимой правителю мудростью, говоря, что еще не готовы править. Народ вас любит. Позвольте им вас поддержать.

Тарик задумывается над словами Рашиди и понимает, что они верны. Советник действительно верит в то, что народ Теории любит своего принца и уверен в его способности управлять королевством. Непоколебимость Рашиди весьма обнадёживает, ведь он, в конце концов, в первую очередь действует в интересах народа, а уж потом является советником своего короля.

— Люди меня не знают, — не сдерживается Тарик. Люди знают мальчика, унаследовавшего способности матери. Одаренного Лингота. Примерного сына. Но они ничего не знают о том, сможет ли он править как король. Да и откуда им это знать?

Рашиди отмахивается.

— Я хорошо вас знаю, мой мальчик. И я говорю от имени народа. Ты нас не разочаруешь, — он говорит правду, или то, что искренне считает правдой.

Тарик опирается руками на кровать, возле ног отца. Дыхание короля глухое и тяжёлое, и Тарик уверен, что от горячего и сухого воздуха в покоях, ему только хуже. Струйка крови бежит из носа короля, и Рашиди прикладывает к нему влажную тряпку. Из ушей и рта кровь уже не течёт, но Тарик подозревает, это из-за того, что в отце попросту больше не осталось крови.

Рашиди прав. Долго он не протянет.

— Что я скажу Сетосу? — шепчет Тарик.

Его младшему брату, Сетосу, исполнилось только пятнадцать, и отец очень к нему привязан. Сетос был сыном своего отца. Король Кноси был великим воином, и таким же будет Сетос. Он уже был таковым. Он изучает боевое искусство в Лицее вместе с другими Одарёнными Маджаи. Его учителя довольны его успехами. Отец был доволен его успеваемостью. Должно быть его терзала мысль о том, что он не увидит, как младшей сын продолжит учёбу.

Пора Тарику забрать Сетоса домой. Брат захотел бы присутствовать при смерти отца. Было тяжело держать мальчика в стороне так долго, но отец настоял на том, чтобы тот продолжал заниматься в Лицее. Отец даже не догадывался, что болезнь убьёт его так быстро.

Рашиди склоняет голову.

— Я пошлю за ним, Ваше Высочество, — мимолетная пауза, затем: — Вы сообщите народу, что стало причиной его смерти?

Тарик не знает, что делать. Он думал об этом очень долго и чувствует себя виноватым. Потому что, когда размышляет, что же сказать народу, то ещё больше, чем ему хотелось бы убеждается в том, что отец умрёт. Однако теперь он знает, что больше не сможет избавиться от этой мысли.

— Боюсь, начнется паника, — наконец говорит он.

В конце концов, для королевства отец является олицетворением силы и власти, так как подобает фараону. Люди решат, что если даже король Кноси может умереть от такого заболевания, то они тем более не смогут себя защитить. И разве это ложь? Если болезнь распространится так далеко, никто не будет в безопасности.

— С другой стороны, если я им не скажу, боюсь, они не окажут этому должного внимания. Они продолжат жить так, будто он умер от какой-то другой болезни. Но что, если новая болезнь распространится?

Его отец недавно вернулся из южного королевства Вачук, чтобы уже здесь продолжать переговоры о дальнейшей добыче бирюзы.

Было бы легко убедить людей в том, что он заразился чем-то там. Медицина в королевстве Вачук в лучшем случае примитивна, и многие люди больны, и это хорошо известно жителям Теории.

Но Целители исключили все чужеземные инфекции. У его отца было что-то новое, что-то, с чем они еще никогда прежде не сталкивались. Тем не менее, если он отдаст приказ, они не станут о ней рассказывать.

- Люди не должны оказывать болезни столько внимания, сколько оказывают Целители, — замечает Рашид. — Было бы неразумно распространять информацию об инфекции, которую наши Целители ещё не могут контролировать.

Пока ещё нет.

— А если у людей начнут проявляться симптомы?

До этих пор было только несколько случаев, и все во дворце, так что с проблемой было легко справиться. Легко до тех пор, пока не заразился отец. Тарик помнит тот день, когда у отца впервые пошла из носа кровь. Король отмахнулся от этого, будто жестом отослал солдата или слугу, как если бы мог контролировать болезнь, отдав приказ.

— Это лишь неудобства, — сказал он. — Приведите моего Целителя и скажите ему положить этому конец.

Чтобы остановить кровотечение, Целителю потребовалось два часа. Той же ночью отец проснулся, потому что кровь собралась в его ушах. С тех пор король постоянно был уставшим и отказывался от еды, которая могла бы придать ему сил, потому что не мог удержать в желудке даже крошки хлеба.

Тарик сглатывает.

— К тому времени Целители найдут лекарство. Они всегда находят, Ваше Высочество.

Всё же Тарику не нравится, что придётся скрывать что-то от своего народа, особенно такое смертоносное. Кажется, это не лучший способ, чтобы начать своё правление в качестве короля. Не говоря уже о том, что Линготы поймут — дело неладно. Всегда есть способ исказить правду, но они почувствуют, что от людей во дворце исходит обман. Да и какое впечатление произведёт на них наша ложь?

— Вы хотите от меня сегодня ночью чего-то ещё, Ваше Высочество?

Кажется, Рашиди понимает, что сейчас ему не удастся убедить в чём-либо Тарика. Он достаточно проницателен, чтобы понять, когда от него нет пользы и что будет лучше уйти. Очевидно, что король Кноси уже никогда не проснётся, чтобы отдать официальный приказ своему самому доверенному советнику.

Тарик разочаровано вздыхает.

— Чуда.

Рашиди уходит, оставляя его наедине со своими мыслями и тревогами. В последний раз наедине с его отцом.


3. СЕПОРА


Шипы цепляются за моё простое платье служанки и рвут его, пока я пробираюсь через Необитаемую Долину. Мама всё предусмотрела, и не позволила мне бежать в королевских одеяниях. По виду дороги я заключаю, что здесь явно блуждают какие-то животные, хоть и нечасто, так как следы всего лишь отпечатки, изредка встречающиеся в песке. Нет, этим путём давно никто не ходил, что совершенно не имеет значения. Так или иначе, если я попаду в неприятности, то смогу защититься.

Мама дала мне кинжал и меч, к тому же, я обучена всем приёмам борьбы. На самом деле, с тринадцати лет каждую девушку Серубеля учат владеть мечом. Алдон говорит, что другие королевства считают просто варварством — делать из девушек воинов, но отец настаивает на том, что это традиция Серубеля, от которой он не может отказаться в наше неспокойное время. Если я могу защитить себя от людей, то получится сделать это и от глупых животных, которые не могут предугадать моих действий. К тому же, мне важнее следовать не по дороге, а вдоль реки Нефари.

Я могла бы найти Теорию и без карты, просто держась слева от реки, но по дороге легче пробираться через заросли чертополоха, пока не доберусь до пустыни и таким образом до границы с Теорией.

Теория… Пока иду по Долине, думаю о своём новом доме, пытаясь представить всё то, чему Алдон, мой наставник, учил меня на уроках истории. Кажется, история гласит так:

…Бесконечно много лет назад между королём Серубеля и его высшим советником случилось разногласие. Советник, чьё имя дошло до нас, потому что из поколения в поколение переписчики вносили его в свитки — только, кажется, мой ограниченный ум никак не может вспомнить его прямо сейчас — отрёкся от короля и увёл треть народа Серубеля за Необитаемую Долину, в пустыню.

Он хотел доказать, что даже в тяжёлых условиях он и его последователи, называющие себя теорианцами из-за желания опробовать множество теорий эффективного правления, смогут создать королевство, которое превзойдёт Серубель во всём.

Множество великих умов Серубеля присоединились к высшему советнику, в том числе никто иная, как сама принцесса Серубеля. Кстати, она даже вышла замуж за советника — ах, да, теперь я снова вспомнила, его звали Вокор — и оставалась рядом с ним, когда он основал своё королевство. Однако её семейное счастье правление продлились недолго: принцесса умерла через несколько месяцев после свадьбы.

Когда король Серубеля узнал о кончине своей дочери, он обвинил Вокора в том, что тот запудрил ей мозги и уговорил сбежать из безопасного дома. Король немедля отправился в пустыню, дабы начать войну с Вокором. Однако армия неопытных солдат Вокора каким-то образом одержала победу. Поговаривают, что для этого он прибегнул к бесчестным фокусам и тёмной магии. Алдон, который не верит в магию и фокусы, считает, что Вокор попросту был готов к нападению короля. Так как он был членом военного совета, он знал, какую возможную тактику выберет король и дал ему мощный отпор.

Вокор захватил добрую половину армии Серубеля и провозгласил этих людей рабами, отправив работать над великими пирамидами города Аньяр и его окрестностями. Говорят, будто Вокор верил, что его прекрасные Целители смогут найти лекарство от смерти, и потому построил пирамиды и держал там мёртвых, включая свою возлюбленную принцессу, в ожидании того дня, когда они смогут воскреснуть. Судя по последнему уроку истории у Алдона, этого пока не произошло.

Как бы там ни было, поражение осталось горечью на губах у моих предков, и с тех пор Серубель считает Теорию своим врагом. И, хотя битвам пришёл конец, и между странами возобновилась торговля, всё же обмен нашего спектория на великолепные богатства Теории, вызывает в нас чувство дискомфорта. Ходят даже слухи о том, что король Кноси освободил Серубельских рабов и побудил вернуться на родину. Алдон этому верит, а вот отец упрямо твердит, что приказ об освобождении был эдаким трюком, иначе, зачем бы этим рабам оставаться в Теории, вместо того чтобы вернуться в родное королевство?

Я собираюсь найти ответ на этот вопрос, ведь я бегу в Кварталы низших, место, где освобождённые потомки Серубельских рабов живут, работают и умирают. Являясь рабами своей собственной судьбы, а не хозяина — так думает Алдон.

Конечно же я помню, что не обязана жить так, как мои земляки в Теории. Я — Создатель спектория, последний Создатель, и могу создать достаточно этого ценного элемента, чтобы стать богачкой в этом пустынном королевстве. Но с богатством приходит не только роскошная одежда и прелестно украшенная колесница. Богатство влечёт за собой внимание, причём пристальное. А если я привлеку к себе внимание, моя способность станет угрозой всему миру.

Алдон всегда говорил, что дар Создателя дает мне власть. Может это и так, но теперь, в свете нынешних обстоятельств, он для меня лишь ноша, которую приходится нести в одиночестве. Никто не должен узнать, что я единственная, кто владеет этим даром. Никто и понятия не имеет, что этот дар вообще у кого-то есть. Люди должны продолжать верить в то, что спекторий добывается в глубоких пещерах Подножья, в секретном районе Серубеля.

И так как я последний Создатель, никто не сможет разделить со мной эту ответственность: охранять спекторий от людей с плохими намерениями. Я — создатель спекторя и его последний защитник.

Скоро торговле спекторием придёт конец, ведь без меня создавать его некому, и запасы отца рано или поздно закончатся. Мой побег прекратит войну, но и торговлю тоже остановит. Как Серубель выживет без торговли? Но как ему выжить, если я останусь дома, и создам достаточно спектория для начала масштабной войны? Мой отец жаждет власти, и ни перед чем не остановится ради своей цели. Он сравняет Теорию с землёй и заставит местных кланяться ему в ноги. И кто знает, ограничится ли он Теорией? Возможно, отец захочет расширить свою власть и захватить все пять королевств. Погибнет множество людей. Отец убьёт их, а я предоставлю ему для это средства, став его оружием.

Так что я продолжаю бежать.

Снова и снова перебирая в своей голове историю королевств, я встаю на колени. Под палящим солнцем Долины я голыми руками выкапываю яму в песке. С того момента, как я в последний раз создавала спекторий, прошло всего несколько часов, и, хотя у меня есть ещё время, прежде чем я ослабну и рухну без сознания из-за энергии, нарастающей во мне, мне хочется использовать свой дар по максимуму, пока я одна в долине, и могу скрыть его от посторонних глаз.

К тому же, создание спектория и захоронение улик — хороший повод отдохнуть. Жара утомила меня больше, чем я думала. Длинное платье служанки, которое дала мне мама, тоже тому виной. А я ведь ещё даже не дошла до пустыни Теории. Пот стекает по вискам, шее и спине. Если бы теорианцы были такими умными, как о них говорят, то выбрали бы более гостеприимное место для своего королевства. Если в Теории ещё жарче, чем здесь, я точно буду считать их дураками.

Отец всегда говорил, что теорианцы слишком горды, чтобы признать собственную глупость. Возможно, в чём-то он был прав.

Из-за жары я начинаю ещё больше скучать по Серубелю. По прохладному воздуху в горах, по скалам, обвитым стеблями ночных фиалок, метёлок и смолёвок, таких ярких, словно они сделаны из самого спектория. По оврагам, от которых пахнет цветущей весной. Я скучаю по тому, как бегала по опасно раскачивающимся верёвочным мостам между горами, по мимолётному чувству полёта в тот момент, когда ноги отрываются от мостовых досок. Что может быть такого в этой заносчивой Теории с её современными машинами и сложными изобретениями, что могло бы сравниться с простым ущельем и бурно переливающимися в нём водами? Кажется, тяга к знаниям заставила Теорию — умнейшее из всех королевств — упустить из виду многие вещи.

Отгоняя от себя мысли о высокомерной Теории, я извлекаю из своего тела жидкое вещество и направляю его к ладоням. Спекторий выделяется каплями, будто пот, собираясь в лужицу в моей ладони. Он сияет всеми цветами радуги, между ними невидимые глазу цвета, переливается ярко-белым и металлическим одновременно. Когда я высвобождаю спекторий, это освежает меня: поток прохладной энергии, открывающий поры и вытекающий, словно из крана у колодца.

Так как частицы спектория притягиваются друг к другу, он накапливает в себе статическую энергию и висит в воздухе между моими руками. Я скатываю его в шарик и прокалываю, пытаясь решить, закопать ли его просто в землю, или что-нибудь из него сделать. Неосознанно я леплю из шарика фигурку летящей Нуны. Я растягиваю и разглаживаю жидкий спекторий, прежде чем он застынет, леплю большими пальцами фигурку размером не больше ладони. Крылья вылепить сложнее всего, я делаю их такими тонкими, как только возможно, дуя на них, чтобы они быстро остыли.

Она действительно красива, моя миниатюрная сияющая Нуна. Я решаю оставить её, эту маленькую статуэтку, и взять с собой в путешествие. Это противоречит маминым наставлениям, и моему здравому смыслу, но как только я заканчиваю лепить глаза, понимаю, что фигурка может стать заменой Нуны. Я кладу её на песок, чтобы та остыла, и выделяю ещё немного спектория в маленькую глубокую ямку, которую выкопала. В такой жаре он охлаждается гораздо дольше, но постепенно начинает затвердевать в земле, пока я наполняю ямку светящейся, расплавленной энергией. Энергию, которую я должна буду прятать от всего мира до конца своих дней.

И я чувствую не только печаль по этому поводу. Были времена, когда люди ещё не понимали, что такое спекторий, и королевства выживали без него. Серубель — благодаря горам, которые служат нам укрытием и защитой. Теория — благодаря достижениям в точных науках и архитектуре. Хемут — благодаря мимолётным проявлениям изобретательности, многолетнему опыту, приобретённому с навыками выживания в землях, покрытых льдом. Вачук — благодаря примитивной природе своих жителей, которые довольствуются минимум, а также их миролюбивой вере. А Пелусия — благодаря океану поблизости, который обеспечивает королевство рыбой и благодаря морской торговле с другими чужеземными королевствами. Чаще всего я не причисляю Пелусию к нашим королевствам, так как она лежит далеко на севере, и ведёт себя довольно обособлено от остальных. Даже когда люди признали спекторий источником огромного могущества, Пелусия никогда не пыталась за него торговаться.

Все королевства жили и без спектория, напоминаю я себе. И опять смогут.

Когда вещество полностью застывает, я засыпаю яму и разглаживаю оставшийся мокрый песок, следя за тем, чтобы оставить следы, ведущие в том направлении, куда я продолжу своё путешествие. Ветер, бушующий в пустыне, не оставит никаких доказательств того, что на этом месте вообще кто-то возился, сметёт песок в естественную рябь, поднимающуюся к вершине бархана. Песок скроет белый свет, проникающий из ямы.

Я делаю глоток из фляжки и ещё раз сверяюсь с картой Теории, надеясь, что на этот раз что-то изменилось, и что я ближе к Аньяру, чем изначально думала. Но, пока я в Необитаемой Долине, меня ждёт ещё очень и очень долгий путь. На какой-то момент я безумно хочу вернуться домой, ведь пока я ещё ближе к уютному замку и Нуне, чем к своему новому дому в Кварталах низших в Теории.

Единственное утешение, что теперь я недосягаема для отца. Как и сказала мама, он никогда не заподозрит, что я направилась в Теорию, к его величайшему врагу, в королевство, разжигающее ненависть отца. Он ни за что не додумается искать меня в Кварталах низших, где до сих пор живут все рабы, освобождённые после старой войны.

И он никогда не догадается, что мне помогла мама. Для отца она всего лишь никому не нужная вещь, служанка со званием. Она делает всё, что ей говорят. Нет, она не будет перечить отцу. Было бы глупо думать, что она помогла мне бежать из-за материнских чувств, ей важна лишь судьба Серубеля. Отец подумает, что я из моей тюремной камеры, возвышающуюся над крутым обрывом, бросилась в реку Нефари. Он подумает, что я мертва.

Ох, если бы он только не был таким жадным. Если бы он довольствовался своим королевством вместо того, чтобы хотеть завоевать другие. Если бы он был благоразумным. Тогда мне не пришлось бы отправляться в это проклятое путешествие.


4. ТАРИК

Тарик сжимает борт королевской колесницы и смотрит вверх на небольшое собрание туч над головой. Он знает, что они не прольются дождем, в Теории никогда не идет дождь, но кажется, что даже небеса признают великую утрату королевства — смерть короля Кноси.

Рядом с ним стоит напряжённый Сетос, его челюсти сжаты. Прошло много времени с тех пор, как его брат наносил на теле церемониальную золотую и серебряную раскраску королевской семьи. По сути, в последний раз это было на похоронах матери, и, будучи всего лишь маленьким мальчиком, он размазал её еще до того, как началось шествие к пирамидам.

— Ты точно пригласил только лучших бальзамировщиков? — шепчет Сетос.

Лошади проезжают по ухабистой дороге, и Сетосу тоже приходится ухватится за край колесницы.

Тарик останавливает взгляд на движущейся впереди, украшенной и позолоченной повозке, которая везёт тело короля к своему последнему месту назначения в Королевской Долине.

— Он хорошо сохранится на многие годы, — мягко говорит Тарик, зная, что нужно успокоить брата, но не уверен, насколько далеко должен зайти. — Без сомнения, до тех пор, пока не будет найдено лекарство от смерти.

Сетос кивает, как будто именно это он и хотел узнать. Если в пяти королевствах кто и сможет повернуть смерть вспять, так это их Целители. В течение столетий их Лицей собирал знания, и никакое другое королевство не могло сравниться с ними. И как только его отец испустил последний вздох, Тарик сразу же удвоил ресурсы, предназначенные для исследований Лицея — все средства, которые можно было выкроить у живых.

Но Рашиди доложил, что новая болезнь покинула стены дворцов, и сейчас распространяется среди высшего общества. Некоторые погибают быстрее, чем умер король, другим удается продержаться несколько дней дольше. Все сильно страдают. Все умирают, теряя кровь и жизненную силу на глазах своих семей.

Все же, болезнь не является заразной; слуги, ухаживающие за своими хозяевами и находящиеся рядом с больными, не заболевают.

— Странно, — говорит Тарик скорее себе, чем Сетосу.

Его брат искоса смотрит на него; разговаривать во время похоронной процессии было бы проявлением неуважения. Тарик склоняет голову перед притворством — в конце концов, его брат только минуту назад говорил сам — и следит за тем, чтобы оставшиеся мысли держать при себе. Кажется, язык тела Сетоса просит о молчании и о том, чтобы его оставили в покое. Он плохо переносит смерть отца и ничего не хочет слышать о симптомах, от которых страдал отец перед смертью и о том, что некоторые в королевстве, кажется, имеют иммунитет.

У самого Тарика не было времени на скорбь. После смерти короля Кноси он от одного заседания совета спешил к следующему. Его коронация была поспешной и неформальной процедурой, на которую не пригласили ни публику, ни окрестные королевства.

Если бы не Рашиди, он бы рухнул под давлением.

Рашиди продолжает возражать.

— Вы были рождены правителем, — настаивал он.

В это Рашиди искренно верит. Но у Тарика не было времени поправить ближайшего советника отца, который теперь стал его советником. У него даже не было времени для приличного приёма пищи. О чем не преминул громко напомнить ему желудок.

Сетос бросает на него взгляд, словно он сделал это нарочно, словно урчание живота заглушит вопли и рыдания собравшихся вдоль улицы людей, когда колесница проедет мимо.

Он вздыхает. Сетос справляется со страхом при помощи драки. Так было всегда, и, наверное, он ищет причину начать ссору с братом, пусть и королем. Тарик понимает, что, если его брату удастся продержаться на публике, не учиняя скандала, это будет удачей.

Настроение Сетоса склонно колебаться, словно шарнир, и уныние может моментально перемениться в радость, а за унынием почти всегда следует вспышка гнева. Это его единственный недостаток, насколько может сказать Тарик, но иногда этот недостаток может стать бременем. Даже его наставники жалуются. Но отец никогда не держал Сетоса на коротком поводке. Тарик тоже не собирается. И неважно, сколько стонов и воплей он услышит от совета.

Он позволит своему брату скорбеть по своему, при условии, что его сжатый кулак сегодня не приложится к челюсти Тарика.


5. СЕПОРА


Путешественник из меня никакой, решаю я, остановившись во второй раз за столько же часов, чтобы растереть ноющие ноги. Мои икры горят, потому что при каждом тяжёлом шаге приходится вытаскивать ноги из песка. Я ничего не ела три дня. Я бы выменяла спекторий, которого хватило бы на постройку одной из легендарных теорийских пирамид, на одно яблоко или кусочек копченого мяса. У меня опять закончилась вода, а это значит, что мне придётся выйти на берег реки Нефари, чтобы наполнить кувшин.

Река похожа на извивающуюся змею, шире в одних местах, уже в других. Она течёт прямо день или два, только чтобы потом начать петлять. Течение в ней сильное, плещущееся на поверхности. Иногда вода коричневая и грязная, а затем снова меняется на ярко-красный. Питьевую воду я беру только, когда она становится прозрачной, и это не означает, что на вкус она лучше.

В Реке Нефари живут Парани — злые существа с плавниками, перепончатыми лапами и человекоподобными лицами, которые предпочитают есть человеческую плоть. Я никогда их не видела, но слышала истории, и эти рассказы как будто из кошмарных снов.

В Серубели родители пугают детей историей о Рагане, мальчике, который отважился плыть по реке в одиночку. Пока его подзуживающие друзья смотрели с берега, он пересекал поток, стараясь не сильно брызгать, потому что боялся привлечь внимание Парани. Но прямо перед тем, как добрался до другого берега, он внезапно исчез с поверхности, как будто его затянули под воду. В считанные минуты два Парани выпрыгнули на берег к кричащим детям и швырнули в них скелет Рагана, который гремя костями, остановился у их ног. Единственной оставшейся плотью была кожа, которая прикрепляла волосы к черепу.

Помня эту историю, я направляюсь с кувшином к реке, испытывая в одно и тоже время страх, я кажусь себе глупой и полной суеверий. В нескольких шагах от кромки воды я оглядываюсь по сторонам и вынимаю из ножен меч. Если Парани захочет застать меня врасплох, тогда я буду готова. С мечом в одной руке и кувшином в другой, я прохожу последние несколько шагов к реке, приседаю, чтобы наполнить кувшин. Вода теплая и вовсе не неприятная, и вся моя сила воли уходит на то, чтобы не выпить воду сразу, как только я собираю достаточно для одного глотка. Тревожно я смотрю на протекающую мимо реку, ища очертания теней под поверхностью или всплески и движения над ней.

Я ничего не вижу. Несколько бесконечных мгновений я стою и смотрю на волны и течение, на воду, отделяющую меня от противоположного берега. Страх отступает, как будто его унесло течение реки. Рассказ о Рагане просто не может быть правдой. Требуется гораздо больше, чем пару мгновений, чтобы отделить плоть мальчика от костей, и если Парани такие хищные, тогда почему никого больше не съели? Уж точно не потому, что все дети слушаются своих родителей и держатся подальше от реки. Я знала мальчика-слугу, который упражнялся с Защитниками и возвращался от Подножья с промокшими насквозь волосами и одеждой, мокрый как половая тряпка. Я однажды рассказала Алдону о мальчике, а Алдон сказал, что иногда молодые люди сильно путают понятия храбрости и глупости. Но он не отрицал, что мальчик плавал в Нефари, когда был у Подножья.

Нефари здесь прозрачна, и русло полно круглых камешков и маленьких водяных растений, которые растут между ними и выглядят как сорняки. Было бы хорошо искупаться. У меня нет мыла, но илом можно соскрести большую часть пыли, а мои волосы мокрыми были бы более послушными. Их срочно нужно заново заплести.

Я могла бы держать при себе меч и внимательно наблюдать. Я могла бы быть тихой, как облако. И я могла бы стать чистой.

Я кладу на землю мою кожаную сумку, а рядом с ней кувшин с водой. Мыться обнаженной рискованно. Не считая того, что неожиданно могут появиться незнакомцы, мне придётся бежать голой, если в маловероятном случае меня атакует Парани. Если, конечно, удастся сбежать живой, что, если верить сказке о Рагане, так же маловероятно.

И, честно говоря, одежде не помешала бы стирка. Если я сделаю это сейчас, то она успеет высохнуть до того, как похолодает. Днём пустыня Теории — иссушенная равнина и безжалостный враг любого путника, но ночью она становится по-настоящему жуткой. Именно ночью отовсюду появляются ползущие, скользящие и летающие твари, а воздух становится настолько холодным, что в лунном свете можно разглядеть, как изо рта идёт пар.

Несмотря на все сомнения, я убеждаю себя в том, что искупаться — это хорошая идея. Не только хорошая, но и действительно необходимая. Единственное, что я снимаю — это рваные, изношенные туфли служанки. Туфли, предназначенные для того, чтобы ходить по замку, по мостам и, возможно, в змеином стойле, а вовсе не для многодневных скитаний по необитаемой Долине и палящей пустыне, где крошечные песчинки врезаются в ноги, попадают между пальцев, растирая кожу.

Поначалу вода жжёт мозоли на пятках. Я осторожно вымываю песок с открытых ранок, и с облегчением вздыхаю, когда боль начинает отступать, и ноги привыкают к свободе. Галька кажется гладкой и приятной на ощупь, и немного погодя я полностью погружаюсь в воду, наслаждаясь ощущением невесомости после того, как меня несколько дней стесняла тяжесть моего тела.

Я медленно выкапываю яму под галькой, добираясь до илистого русла и захватываю горсть грубого ила.

Для начала принимаюсь за своё лицо и с силой тру, пока не удостоверяюсь в том, что оно будет блестеть на солнце. Затем мою руки, ноги и шею, аккуратно, чтобы грязь не попала под одежду. Я тщательно себя ополаскиваю и выделяю для этого ещё больше времени, чем на само мытьё. Моё платье служанки — льняное, сиреневого цвета, и немного потерев его и отжав, пятна хорошо отстирываются в тёплой воде.

Чувствуя себя приятно и свежо, я расплетаю косу и привожу волосы в порядок. Как раз, когда заканчиваю их заплетать, меня пугает сильный всплеск на расстояние всего одной длинны Змея. Меня охватывает паника, когда я представляю, что причиной ряби, которая распространяется впереди меня большими кругами, исходит от огромного плавника. Это что-то огромное, что-то, что могло уже давно уплыть оттуда и быть где-то возле меня. С одной стороны, я хочу немедленно выбраться из реки, чтобы создать расстояние между собой и этими волнами. С другой, понимаю, что это было бы ошибкой. Шум от побега только привлечёт ко мне внимание.

Но то, что я дрожу под водой, стучу от страха зубами, и отчаянно хныкаю, тоже скорее всего не останется незамеченным. Я не могу предотвратить эти звуки, они вышли из-под моего контроля, так что, если всё равно создаю шум, то уж лучше, пока спасаюсь к безопасному берегу. Больше не пытаясь двигаться бесшумно, я оставляю меч в воде, — блин, зачем я вообще его положила? — быстро бегу к берегу и…

…Врезаюсь в самого высокого человека из всех, что видела. Моя голова даже не достаёт ему до плеч. Здесь вода достигает моей талии, но ему она едва доходит до бёдер. Солнце светит мне в глаза, и я могу различить только его гигантский силуэт. Но вижу, когда он сжимает руку в кулак. И жду удара.


6ТАРИК

Сетос забирается на балконные перила и облокачивается спиной о колонну. Забрасывает виноградину себе в рот, и смотрит на Тарика с таким же сладким выражением, как и сам фрукт. Странное чувство — развлекать брата в кабинете короля, в том месте, куда Сетосу раньше было запрещено входить. Это место, где принимаются важные решения, планируются войны, заключаются мирные договоры. Это не место для мальчиков. По крайней мере, не было им ещё пару недель назад.

— Ты ведь знаешь, что нам поможет снять напряжение, — какое-то время спустя говорит Сетос.

— Я не заметил никакого напряжения, — рассеянно отвечает Тарик, сидя за столом и отодвигая свитки в сторону, чтобы освободить место для рассмотрения новых. Неудивительно, что отец всегда был занят и даже по вечерам брал свитки к себе в кровать.

— Ты всегда мог различить ложь, брат, но сам врать точно не умеешь. Как бы то ни было, я подумал о том, как было бы хорошо навестить твой новый гарем.

— Это гарем отца, и он вовсе не новый.

— Теперь это твой гарем, Тарик.

Гарем. Из всех обязательств и долга, что унаследовал Тарик, его брата больше всего заботил гарем. Гарем полный прекрасных женщин с красивыми ртами, которые нужно кормить. Что касается Тарика, это уже само по себе было тяжёлой ношей.

— Ты слишком мал, чтобы посещать гарем, даже если бы я изменил закон, который разрешил бы тебе туда ходить.

Однако закон гласит, и всегда гласил, что король — единственный мужчина, имеющий право любоваться королевским гаремом. Король и евнухи. Когда Тарик попросил Рашиди распустить гарем, тот только рассмеялся. Видимо, если ты король, то нужно содержать гарем уже только ради поддержания репутации.

— Рашиди говорит, что ты даже ни разу туда не сходил. Навещать собственный гарем — это твой долг, — говорит Сетос, слегка надув губы.

— Сейчас я не хочу говорить ни о долге, ни о гареме.

— Ты всегда был странным ребёнком.

— А ты — сопляком.

Сетос ухмыляется.

— Я весь в отца.

— Очень верно сказано.

Их отец был известен вовсе не своей сдержанностью, и был в восторге, когда понял, что Сетос унаследовал его темперамент. Они всегда находили общий язык.

Но с Тариком у короля было не всё так хорошо. Не то чтобы король хотел, чтобы его первенец был похож на своего брата: он понимал, что мальчики абсолютно разные, и принимал это. Но у Тарика всегда было такое ощущение, что он никак не может угодит отцу. Рашиди говорил, причина в том, что Тарик очень похож на свою мать, так что мальчик для короля Кноси — болезненное напоминание о её смерти. Она была Линготом, и крайне полезна для отца при дворе. Она начала обучать Тарика, как только обнаружились его способности, но через три года после рождения Сетоса она умерла, и обучение Тарика перешло в руки Лицея. Король говорил, что гордится Тариком, и тот видел, что отец говорит правду. Но Тарика не покидало чувство, что он мог бы сделать гораздо больше, стать чем-то большим. И он не уверен в том, что отец стал бы это отрицать.

— Ты слышал, что принцесса Серубеля разбилась насмерть? Как её там звали? Кажется, Магара? — спрашивает Сетос.

Тарик кивает.

— Рашиди рассказал мне.

Он слышал, что это был ужасный нечастный случай. Каким-то образом она свалилась со своего летающего питомца прямо в Подножье. Должно быть это случилось рядом с рекой Нефари, так как, очевидно, её тело унесло течением. Если верить тому, что слышал Тарик, они так и не нашли тело. Возможно, она стала королевской закуской для скрывающихся там Парани, и Тарик с этим согласен.

Рашиди посоветовал ему послать караван с подарками в честь соболезнования, несмотря на то, что король Серубеля так и не принял к сведению смерть короля Кноси.

— Мы не варвары, — напомнил ему Рашиди.

Не то чтобы Тарик был против подобных подарков, но целый караван для принцессы, которую он даже в глаза не видел? На самом деле, её практически никто не видел. Большинство людей думали, что она либо затворница, либо выскочка. Хотя её кончина стала такой трагичной, Тарика больше интересуют последствия несчастного случая. С момента смерти принцессы серубилианский король больше не торгует спекторием, а Теория во многом зависима от спектория, включая исследования Целителей.

— Она, наверняка, была очень красивой, — говорит Сетос и мечтательно смотрит в небо. — Говорят, что именно из-за её красоты отец никогда не выпускал её из королевства. Что он хотел выдать её замуж за короля Хемута, оттого и держал вдали от людей, и всё прочее.

Тарик анализирует этот слух и обдумывает его со всех сторон. Иногда он может различить правду в словах, полученных не из первых рук, но это получается не всегда. Обычно всё зависит от того, как сильно человек, приносящий весть, верит в то, что говорит. А Сетос очень хочет этому верить. Тарик качает головой:

— Я верю, что она была красивой. Но не думаю, что отец держал её при себе именно по этой причине.

Любопытство Сетоса просыпается. Он садится прямо и забрасывает в рот ещё одну виноградину.

— И в чём же тогда причина?

— Возможно, она была невоспитанной. Или безнадёжно глупой.

Сетос начинает хохотать, испугав птиц, усевшихся на балконе возле него. Тарик благодарен за этот смех. В последнее время его брата было не узнать.

— Не все так умны, как ты, — говорит Сетос.

— Если бы у меня была безнадёжно глупая дочь, я бы тоже спрятал её от всего мира.

— Сомневаюсь, что у тебя вообще может родится глупая дочь. Кстати, раз уж мы заговорили о наследниках, ты планируешь жениться в ближайшее время?

Тарик чуть лине рычит. Он едва справляется с правлением, а теперь от него ещё ожидают, что он найдёт себе жену?

— Ты, правда, не можешь говорить больше ни о чём, кроме женщин?

— А существует ли что-то более интересное, чем женщины? Однажды, брат, при виде одной женщины у тебя перехватит дыхание, тогда ты поймёшь, почему все остальные больше ни о чём, кроме женщин, не думают.

Тарик очень в этом сомневается, но спорить с Сетосом о женщинах — пустая трата времени.

— Тебя должны интересовать дела королевства.

Сетос закатывает глаза.

— Я — воин. Всю политику оставляю тебе.

— Эта болезнь касается на нас обоих, Сетос.

Его брат облокачивается назад и начинает размышлять. Их отец недавно умер от того, что народ теперь зовёт Тихой чумой. Тарик знает, что Сетос, по крайней мере, относится к этому серьёзно.

— Не правда ли, любопытно, что низших она обошла стороной? — говорит Сетос. — Возможно, это потому, что какая-то еда им недоступна, слишком дорогая. Или потому что у людей из Серубеля есть иммунитет.

— На самом деле, Целители рассматривают обе твои теории, и ни одна ещё не доказана. Пока что у нас нет ответов.

— Знаешь, люди не винят тебя. Я говорю о чуме.

Для того, кто не является Линготом, Сетос порой довольно проницателен. Именно об этом Тарик тоже подумал. Что если он не найдёт лекарство от чумы, то люди покинут Теорию. Они будут чувствовать себя безопаснее в любом другом месте, ведь собственный король не может их защитить. И всё развалится. Всё, что его отец так упорно сдерживал. Всё, что его предки так упорно создавали. Способен ли один плохой король положить конец всему этому?

Тарик вспоминает уроки истории о варварском королевстве Серубель. Давным-давно им правили несколько поколений никудышных королей, отчего вокруг Серубеля возникли четыре королевства. Конечно, Теория отделилась самой первой, когда высший советник короля Вокор — ныне считающийся Одарённым и, возможно, даже Линготом — покинул его и основал собственное королевство в безопасной, хотя и пустой, безжизненной пустыне.

После смерти принцессы Аилан и после того, как Вокор вступил в войну с Серубелем, другие группы людей тоже начали отделяться от некогда великого королевства. Вачук стал лагерем для беженцев, нашедших себе убежище в лесах к югу от Теории. После всей пролитой крови и потерь в Великой войне, они предпочли жить в духовности, почитая огонь своим богом, и разжигая огненные столпы круглые сутки в знак жертвоприношения. Они даже перестали общаться словами, объясняя это тем, что поступки говорят лучше слов, которые могут быть ложью. До сегодняшнего дня они продолжают общаться жестами и примитивными щелчками языком.

Как и Вачук, Пелусия сформировалась после Великой войны. Высокомерный король Серубеля наградил своего старшего генерала за его выдающиеся достижения, проявленные на поле боя, и преподнёс ему в подарок побережье Пелусии — просторные земли, тянущиеся вдоль берега огромного северного океана. Хотя Пелусия в основном держится в стороне, она находится в относительно дружеских отношениях с Серубелем. Если Тарик не ошибается, мать принцессы Магары родом из Пелусии. Сейчас жители этого королевства знамениты своими навыками строения кораблей и других морских сооружений, а само королевство торгует в основном со странами по другую сторону океана, хотя большинство еды, производимой рыбными фермами Пелусии, уходит в Серубель.

И, конечно, ледяное королевство Хемут, которое основала лишь одна семья, желавшая улучшить качество жизни, слишком долго пытаясь выжить под гнётом короля Серубеля. Кажется, его звали Сумасшедшим королём, вспоминает Тарик. Он намеренно морил людей голодом, и регулярно скармливал их Скалдингам, своим любимым огнедышащим Змеям, просто для развлечения. Клан Хемут, весьма немаленький на тот момент, ухватился за возможность, которую другие люди либо не видели, либо были недостаточно для этого храбры: сделать ледяные земли местом отдыха для других королевств. Поначалу успехи были небольшими, многие скончались от тяжёлых условий ледяной местности, но, в конце концов, они смогли освоить дикую территорию. В конечном итоге, множество торговцев из соседних королевств предпочли возвращению домой, жизнь в ледяном раю, где вот уже долгое время им от отдыхающих перепадали несметные богатства.

На самом деле, люди из высшего класса в Теории частенько наведывается в королевство Хемут, чтобы отдохнуть и развлечься, когда летняя жара уж слишком их обжигает. Они платят за свои поездки спекторием, который поддерживает тепло и уют в пещерах Хемута.

Что же случится, если спекторий не останется, и высшему классу будет нечем торговать?

— Если Высшие будут несчастны, — говорит Тарик скорее себе, чем Сетосу, — или почувствуют угрозу, они уйдут, забрав с собой свои богатства, на которых держится вся наша экономика. И я никак не смогу их остановить. Мало того, что цена на спекторий взлетела с того момента, как Серубель прекратил торговлю. Сейчас только Высшие могут его себе позволить, и то жалуются на повышение цен.

Сетос фыркает.

— А на что они вообще не жалуются?

Тарик вздыхает.

— Список получится маленький, брат.

Сетос спрыгивает с перил и потягивается. Он очень вырос за годы, проведённые в Лицее. Хотя ему только пятнадцать, его фигура походит скорее на тело мужчины, чем мальчика.

— Мне нужно вернуться к моим учителям Маджаи. Я скучаю по своим ежедневным победам. А ты скучен, как всегда.

— Ты имеешь в виду, я занят, как всегда.

Сетос пожимает плечами и направляется к двери.

— Ты ведь подумаешь над тем, чтобы разрешить мне ходить в гарем, правда?

— Передай наставникам мои наилучшие пожелания, Сетос.


7. СЕПОРА

История спектория никогда не записывалась из-за страха, что запись попадёт в плохие руки. Дар пропускает одно поколение и проявляется в следующем, а его история уже всегда передавалась дальше самими Создателями. Она пересказывается устно, являясь своего рода обрядом посвящения бедняги, наследовавшего дар от своего предка. Если верить моему дедушке, она звучит так.

Несколько сотен лет назад, после того как пять королевств разделились, и каждое пошло своим путём, мальчика из королевской семьи Серубеля — совсем ещё младенца — нашли в кроватке, покрытого сияющей жидкостью. Няня вытерла его и сообщила обо всём королю и королеве, но её история была такой сумасбродной, что те не поняли ни слова, уволили женщину, а взамен наняли другую няню. Следующей ночью случилось то же самое, но это обнаружили только, когда королева нашла своего ребёнка: пугающий её светящийся камень приклеил ребёнка к постели, а камень освещал комнату ярче нескольких сотен свечей. Она отнесла сына к королю, который сразу понял, что нужно делать. Говорят, что им пришлось аккуратно отсоединять камень от маленького тельца.

В частной крытой повозке они втроем, с несколькими стражами, отправились в путь, пересекли Пустынную долину, песчаную пустыню и, наконец, прибыли в город Аньяр. Там они искали помощь в Лицеи Одарённых, самых творческих и образованных мужчин и женщин во всех пяти королевствах.

Король Серубеля совещался с блистательными умами по поводу камня, который отбили от тела его маленького сына. Здесь важно заметить, что король был очень осторожен, и никогда не открывал Одарённым происхождение камня, боясь, что его сына будут считать проклятым, уродцем и негодным, чтобы принять королевскую власть. Иначе зачем камень сковал ребенка во сне? Почти сразу Одарённые объявили камень живым элементом и назвали спекторий, так как он сиял спектром всех цветов радуги. Они не только попросили оставить им привезенный серубелиянцами спекторий, но и потребовали привезти еще. Но король был слишком сбит с толку, чтобы предложить им помощь.

После возвращения короля и его семьи из Теории, король принялся внимательно наблюдать за сыном. Всю ночь он сидел в его комнате, стараясь не уснуть, чтобы оградить ребенка от проклятья, которое приходит ночью, освещает комнату и припаивает ребенка к шелковым простыням. В одну из таких ночей он понял, что не проклятье или дух атакуют его сына, а сам ребенок производит спекторий! Он сочился из ладоней младенца во время сна, засыхая коркой и сверкая, как солнце в полдень.

Король вздохнул от облечения, однако он не забыл просьбу Одарённых привезти им ещё больше сверкающего спектория. Так король начал проводить все больше и больше времени со своим сыном, наблюдая за его страданиями, а затем научил сына контролировать свой дар.

Так ребёнок стал первым Создателем.

Приходя в сознание, и вновь теряя его, я думаю об этой истории, и пытаюсь выяснить, не просочился ли мой драгоценный спекторий, пока я была в обмороке.

Первое, что я замечаю, придя в себя, это приближающуюся ночь, надвигающуюся на пустыню, как тихий призрак. Второе, что мои руки связаны за спиной, и я сижу прямо. Потом, что мой левый глаз не открывается и сильно болит. Через несколько мгновений я начинаю вспоминать. Река. Всплеск. Большой мужчина, чье тело закрыло солнце. Его кулак, занесенный над головой.

Больше ничего. И к моему облегчению я чувствую слабость и головокружение, верный признак того, что я вовремя обморока ничего не создавала.

Я из прошлого возвращаюсь в настоящее. Человек с реки развел костер и сидит напротив меня, наблюдая за мной с самодовольной ухмылкой. В блеске пламени я вижу то, что раньше скрывала тень: мужчина удивительно уродлив. Мой учитель Алдон всегда говорил, что красота есть во всем, что вещи уродливые снаружи могут быть интересными. Но этот бедный человек просто безнадежно уродлив. Каждая черта его лица несет, по меньшей мере, один существенный изъян. У него не хватает двух верхних зубов, а те, что остались внизу, частично почернели. Ради него самого я надеюсь, что это всего лишь тени от костра. Его веки обвисли, как будто кожа его щек тает, а один глаз выглядит так, будто смотрит в другую сторону. Нос у него, как картошка, и даже отсюда я вижу расширенные поры, и грязь, что забилась в них. Судя по одежде, он явно теорианец; на нём одета только белая льняная набедренная повязка — так называемый шендит, который совсем не красит его большой и довольно волосатый живот.

От моего внимания не ускользает, что его шендит и моя одежда сухие. Должно быть, прошли часы с тех пор, как мы были в Нефари. Сейчас я благодарна за то, что провела все это время, без нужды создавая в пустыне спекторий, так что моему телу не нужно было создавать его, пока я лежала без сознания, прислонившись к этому валуну. К тому же я рада, что сухая, так как одежда в мокром состояние совершенно точно была бы прозрачной. Но я не собираюсь краснеть, сейчас есть более важные вещи, которых стоит бояться, чем мысль о прозрачной одежде.

В Серубеле одежда этого мужчина должна была бы закрывать его от шеи до лодыжек, тогда и его пузо было бы не так заметно. Конечно, в Серубеле высокие горы обеспечивают приятную прохладу. У теорианцев же есть только солнце пустыни. Неудивительно, что они одеваются так скудно. Даже сейчас я чувствую, как пот скатывается по спине и приклеивает волосы к шее, как лианы. Наряд слуг особенно скромен, а это означает, что в таком климате можно зачахнуть.

Мужчина наблюдает за мной, пока я смотрю на него, между нами повисло напряжённое ожидание. Всё же я вздрагиваю, когда он заговаривает, возможно потому, что его слова звучат, как лай собаки.

— Я никогда раньше не видел таких глаз, как у тебя.

Его голос низкий и резкий, а кадык подпрыгивает вверх при каждом слове.

Конечно, он никогда раньше не видел глаз, как у меня. Я — единственный оставшийся Создатель. Единственный человек в пяти королевствах с серебряными глазами, потому что внутри меня скапливается спекторий. Он, должно быть, хорошо рассмотрел их в реке — прямо перед тем, как врезать в один из них кулаком.

— Чего ты хочешь? — говорю я, с ужасом обнаруживая, что мои губы также разбиты, и что я заметно морщусь от боли, когда говорю.

Мой захватчик кривится.

— Тысяча извинений, барышня. Иногда я забываю, как велики мои руки. Я хотел только обезоружить тебя.

— Я не была вооружена.

Или он наблюдал за мной достаточно долго, чтобы знать, что меч я положила на дно реки? И опять, я не собираюсь краснеть. Я не могу позволить себе роскошь предаться сожалениям. Нужно сосредоточить энергию только на побеге.

— Ну, я не был в этом уверен, вот и перестарался.

Я сажусь прямее, опираясь на валун.

— Итак, если я не была вооружена, почему ты меня связал?

Мужчина кивает, кажется, он обязательно хочет со мной поговорить. У меня возникает чувство, что своими большими руками он может управляться лучше, чем задействовать мозг. В его глазах выражение пустоты, по крайней мере, так мне кажется в мягком свете костра.

— Ты — наша пленница. Ролан сказал, что если мы продадим тебя на базаре, то сможем питаться на эти деньги целый месяц.

Значит их, по меньшей мере, двое. Этот грубиян, и еще один по имени Ролан. И Ролан явно думает за них двоих. Я готова побиться об заклад, Ролан не хотел бы, чтобы он со мной сейчас разговаривал. И еще я готова поспорить, Ролан не рассчитывал, что я очнусь до его возвращения.

Мужчина бросает немного засохших веток в костер, и, кажется, приходит в восторг, словно ребёнок, когда они начинают шипеть. Дым от горящей листвы жалит нос, и это напоминает мне, что я не знаю почти никаких растений в Теории. Что мне ничто здесь незнакомо, кроме того, что я выучила из обычных свитков по истории.

— Базар? — спрашиваю я.

У нас в Серубеле есть площадь. Там происходит вся торговля. Выстроенные ряд за рядом будки с товарами на обмен. Но я никогда не слышала, чтобы это называли базаром. Внутри меня зарождается надежда. Я могу быть ближе к Аньяру, чем думала. Конечно же, в столице Теории есть площадь, как и в Серубели. Должно быть это и есть тот базар.

— Базар в Теории? Он в Аньяре?

— Конечно, да. Какой глупый вопрос.

Я стараюсь не возражать. Отец всегда говорил, что только глупец спорит с глупцом. Я чувствую определенное облегчение от того, что эта парочка бандитов явно не знает, кто я такая. И, похоже, они путешествуют в том же направлении, что и я. Это может оказаться и катастрофой, и преимуществом. Только время покажет, чем именно.

— Кому вы хотите меня продать?

Он пожимает плечами.

— Ролан говорит, что с твоей красотой и такими необычными глазами ты, скорее всего, отправишься к богатому торговцу, которому нужен кто-то, чтобы согревать постель. Жизнь любовницы — не так уж и плохо.

Но он больше не может посмотреть мне в глаза.

Я не уверена, что бесит меня больше: мысль о том, что меня продадут как козу или овцу, или о том, что я буду согревать постель совершенно незнакомому человеку, который не является моим мужем и, скорее всего, никогда им не станет. В Серубели такое просто не принято. И я не позволю случиться этому со мной. Но мне нужно его разговорить.

— А ты когда-нибудь был любовницей? — чуть ли не выплевываю я.

Он хмурится. Если бы я не была связана и в его власти и власти этого бродяги Ролана, я бы рассмеялась от его плачевной тупости.

— Конечно, я не был любовницей. Ты можешь задавать только глупые вопросы? — он качает головой. — Красивая женщина, но совсем бестолковая.

— Ну, тогда ты не говорил бы о том, как хорошо быть любовницей, если бы не был ею сам.

Или козой. Или овцой. Почему в этой Теории так низко ценят женщин?

Судя по его гримасе, мои рассуждения ему не по нраву.

— Я об этом не подумал.

Нужно продолжать говорить с ним. Я бы с лёгкостью могла создать маленькое лезвие из спектория, разрезать верёвки и убежать. При всей своей силе и размерах, парень слишком огромен, и недостаточно поворотлив. Если я сбегу до того, как вернётся этот Ролан, у меня появился хороший шанс ускользнуть.

Но создавать спекторий в присутствии людей слишком рискованно. Если они заметят, если узнают о моих способностях, они будут искать меня до самого конца. Разойдутся слухи о моём существовании, о девушке с серебристыми глазами. Я не смогу укрыться ни в каком королевстве, даже в кварталах низших в Теории.

И, стыдно признаться, но я ни с кем не говорила несколько дней и уже чувствую себя одинокой. И раз этот мужчина, судя по всему, не хочет мне навредить, — по крайней мере, не больше, чем уже навредил — думаю, можно какое-то время подождать, пока не подвернётся лучшая возможность для побега. Мои ботинки и сумка лежат неподалёку, в песке, всего в паре метров от меня, но, возможно, всё-таки слишком далеко, чтобы я могла схватить их, прежде чем убежать. Хотя сумка и пуста, но мне нужен лежащий в ней кувшин, чтобы набрать воды. Сбежав без воды, я попросту обреку себя на смерть. А ботинки хотя и слишком маленького размера, но они спасут мои ноги от горячего песка.

Кроме того, я не знаю, где сейчас находится этот Ролан, и сможет ли он догнать меня пешком? Нет, бежать нельзя. Не сейчас. Может, через несколько часов, когда совсем стемнеет. Луна уже взошла и ярко светит, прощаясь с заходящим солнцем. В такую ночь я могу ориентироваться в пустыне по луне, если только быстро доберусь до реки. Блуждать по пустыне — это смертельно-опасная игра, в которую мне не хочется играть.

Но неожиданно мне в голову приходит идея.

— Меня зовут Сепора, — говорю я мужчине. — А тебя?

Конечно, мне стоило бы назвать выдуманное имя, по которому меня никто не узнает. Но лишь самые близкие люди знают моё второе имя — Сепора, а все влиятельные люди сейчас думают, что принцесса Магара, скорее всего, разбилась насмерть. Кроме того, имя Сепора очень распространенно в Серубеле. Надеюсь, его ещё также можно встретить среди освобождённых рабов в Теории.

У мужчины, кажется, ещё хватает ума, чтобы подумать, стоит ли говорить мне своё имя, но, в конце концов, его идиотизм побеждает:

— Я Чат.

— Приятно познакомиться, Чат.

— Я точно знаю, что тебе не приятно.

И, кажется, это его обидело.

— Ты ударил меня, Чат.

Он выглядит сбитым с толку и скрещивает руки на груди.

— Я за это извинился. Даже тысячу раз. Ты не помнишь?

— Да, и правда. Тогда может станем друзьями?

Чат фыркает.

— А зачем мне дружить с чьей-то подстилкой?

В его голосе нет злобы. Он ответил так, будто я спросила, не хочет ли он чашечку свернувшегося молока.

— Я пока ещё не чья-то подстилка, — говорю я, пытаясь сдержать резкость. — Может тебе не обязательно меня продавать.

— Почему это, барышня?

— У меня самой есть кое-что на продажу. В сумке. Если принесёшь её, я тебе покажу.

— Уже обшарил её на тот случай, если у тебя окажется что-то ценное. У нас есть твой маленький Змей, барышня Сепора, и мы тебе за это благодарны. А кроме статуэтки мы нашли ещё только кувшин.

И чего я ожидала? Конечно, они уже обыскали мою сумку. Если они похищают человека, то, конечно же, крадут и его вещи. Но ещё не всё потеряно.

— Но ты кое-что пропустил в сумке, Чат. Принеси её сюда, и я тебе покажу.

Но, кажется, Чат сомневается.

— Я сам проверял, барышня Сепора.

Я вскидываю вверх подбородок.

— Если не принесёшь сумку, я не смогу тебе ничего показать. Только я знаю трюк, как открыть в ней потайной карман.

Святые Серубеля, насколько может быть сложно уговорить дебила? Может использовать женские прелести? В конце концов он же сказал, что я красивая. И разве я не могу воспользоваться этой красотой?

Я улыбаюсь ему, и лицо Чата тут же смягчается. Как странно, какой силой обладает одна лишь улыбка.

— Ну, пожалуйста, Чат! Я не хочу, чтобы ты что-то упустил только потому, что не знал о потайном кармане.

Чат уже кивает, поднимаясь со своего места по другую сторону костра. Я принимаю выражение лица, которое, надеюсь, изображает возбуждение, когда он берёт сумку и несёт ко мне, оставляя огромные следы на песке.

Я поднимаю взгляд.

— Ничего не смогу тебе показать, пока ты меня не развяжешь.

Когда вижу, что он сомневается, снова улыбаюсь ему, на этот раз уже шире.

— Чат, разве я пыталась бежать? Ты ведь не думаешь, что я проснулась, и тут же подумала о побеге? К тому же, мы оба знаем, что ты сильнее меня. В случае чего, ты с лёгкостью сможешь снова меня связать, — я сказала это так, будто с его стороны было глупо, что он сам не подумал об этом.

Чату совсем не нравится выглядеть глупым. Скорее всего, его выставляли таким всю жизнь. Кроме того, он, видимо доволен приведённым мной аргументом. В Чате есть что-то чистое, невинное, и мне не хочется это осквернять. Просто с такой доверчивостью ему не стоило заниматься подобными делами, и я понимаю, что сейчас преподам ему тяжёлый урок.

— Тогда ладно, — говорит Чат.

Я поворачиваюсь боком, подставляя ему связанные руки. Удивительно, как нежно он их развязывает, за это я готова простить ему свой фингал. Чат следует приказам. Очевидно, что его легко заставить плясать под чью-то дудку.

Я открываю сумку и начинаю шарить внутри, притворяясь, что пытаюсь найти то, чего на самом деле нет. Чат наклоняется ближе, наморщив всклокоченные брови в невинном любопытстве. Тем временем я создаю в сумке шар из спектория, достаточно большой и ценный, чтобы обеспечить мне свободу. Я наклоняюсь к сумке, чтобы Чат не увидел света, исходящего оттуда. Шар получился тяжёлый, я едва могу держать его одной рукой. Когда он остывает, я бросаю взгляд на Чата, и изображаю на лице что-то вроде счастья.

— Нашла его! — объявляю я радостно.

Чат садится на корточки в ожидании своей награды, которую я вытащу из кожаной сумки. Я осторожно и медленно вынимаю шар из сумки, чтобы он увидел свет прежде, чем сам шар. Когда протягиваю его Чату, глаза мужчины округляются в удивлении. Он берёт его и нервно сглатывает.

— У тебя было ещё больше спектория, чем мы нашли? Где ты его достала?

— Я родом из Серубеля, — не вижу смысла это скрывать, — и взяла его с собой, чтобы продать за еду. Но, если ты меня отпустишь, он твой.

Он хмурится.

— Мне нужно спросить Ролана, барышня Сепора. Ему было бы интересно об этом узнать. Да и как я узнаю, что стоит больше — ты или спекторий?

Именно это мне хотелось услышать меньше всего. Я картинно надуваю губы, и, какой бы лопнувшей не была нижняя губа, выдвигаю её вперёд, так что она кажется неестественно пухлой. У меня возникает мысль, что обольщать мужчин это не то, чему Алдон хотел меня научить. Да и зачем ему это делать? Отец — единственный, кому пришлось бы обольщать моего жениха. Он выбрал бы того, которого можно легко контролировать, чтобы сохранить нашу королевскую кровь. Но до сих пор я была слишком занята, создавая для него спекторий, чтобы волноваться о таких незначительных вещах, как поиск мужа и создание собственной семьи. Интересно, что обо всём этом думала мама? Интересно, ей когда-нибудь приходилось надувать губы, — прямо как я сейчас — чтобы получить желаемое?

— Этого спектория достаточно, чтобы запастись едой на три месяца вперёд на рыноч…э базаре, ты так не думаешь?

Понятия не имею, сколько этот шар может стоить, но прямо сейчас я бы не отказалась продать его за еду для себя самой. Живот уже урчит, как будто ещё хочет поощрить меня.

— Что ж, барышня, на вид он достаточно ценный, но, видишь ли, у меня нет опыта торговли спекторием. И если ты не против, то лучше подождём Ролана и узнаем, что он об этом думает.

Прежде чем я успеваю возразить, Чат хватает меня за руку, заводит за спину и вновь связывает, даже крепче, чем раньше. Он гораздо проворнее, чем я ожидала, и это заставляет меня пересмотреть свой план побега. У него ловкие руки, но будут ли такими же быстрыми его ноги? Если он погонится за мной, то сможет когда-нибудь догнать?

Чат аккуратно прислоняет меня к камню и поправляет юбку. Он возвращается на своё место по другую сторону костра, бережно держа спекторий обеими руками, будто сырое яйцо. Я почему-то проникаюсь тем, как он изучает шар, поворачивает его туда-сюда в руках и, вращая перед лицом, пытается увидеть, как движется свет внутри. Интересно, откуда Чат родом? Очевидно, из Теории, но почему тогда он решил стать вором и похитителем? И решил ли он это сознательно? Иногда судьба сама решает за нас, и мы не властны над ней. Особенно мне хорошо это известно.

Надеюсь, мне не придётся навредить Чату во время побега.

— Что это у тебя? — раздаётся голос вдалеке от костра.

— Сепора хочет поменять шар из спектория на свою свободу, — отвечает Чат голосу.

Через пару секунд высокий, худой мужчина появляется у костра. Его черты лица похожи на черты Чата, и, хотя они не такие выразительные, они могут быть родственниками. Даже братьями. Через его плечо перекинута огромная рыба, очевидно, слишком тяжёлая для такого тощего мужчины. В другой руке он держит парочку мёртвых змей. От размеров кинжала, заткнутого за его пояс, у меня мурашки идут по коже.

Ага, значит это Ролан. «Мозг» команды.

— Что у тебя там, Ролан? — Чат оживляется, увидев плавник, свисающий с груди напарника.

Ролан смеётся, охваченный самодовольством, и поворачивается, чтобы показать нам другую половину рыбы. У нас с Чатом перехватывает дыхание, когда мы видим вовсе не рыбу, а лицо. Синее склизкое лицо с круглыми чёрными глазами во впалых щеках, рот с огромными губами, заткнутый покрытой листьями лозой. Кляп настолько большой, что рот даже немного приоткрыт. Голова с острым гребнем на макушке, который выглядит как маленький горный хребет, проходящий ото лба существа вдоль его спины. Руки связаны на запястьях и выше. А растопыренные пальцы с перепонками.

Парани.

Ролан поймал Парани. И, к тому же, живого.


8. ТАРИК


Теперь Тарик понял, почему его отец всегда жаловался на маленькие размеры трона. Будучи такого же крупного телосложения, как его брат и отец, Тарик безуспешно пытается устроиться на тесном, неподатливом сидении. Конечно, трон был c высокий, искусно украшенной мраморной спинкой и львиными головами на подлокотниках — Рашиди отдал приказ заменить их на соколиные — однако само сидение узкое и жёсткое. Всё же трон, который буквально поглотит в себя короля, выглядел бы менее устрашающим в глазах посетителей и иноземных послов, а это было бы совсем неприемлемо.

Так что Тарик изо всех сил старается не ёрзать на мраморном троне. Возможно, получалось бы лучше, не будь узорная золотая краска, которую он должен носить на своём теле, такой удушающей. Каждая пора на его лице, плечах, руках, ногах, спине, казалось, впитала краску в себя, отчего слугам Тарика приходится в течение дня постоянно её обновлять. Кроме того, ему нужно носить огромный, золотой, инкрустированный драгоценными камнями головной убор, который возвышается над ним, словно дополнительная часть тела.

Почему король должен выглядеть как золотая статуя, Тарик точно не знает. В этой уже порядком надоевшей одежде он невольно чувствует себя глупо и кичливо. Интересно, другие короли тоже наряжаются так роскошно во время королевских приёмов? Тарик собирается расспросить об этом Рашиди, хотя старый советник, наверняка, скажет что-то вроде «Теория не похожа на другие королевства» или что-то похожее, столь же традиционное и неизменное.

Рашиди объявляет следующего гостя:

— Сай, Лекарь из Лицея Одарённых.

Тарик оживиляется. В его дневные покои, когда нет заседаний совета, Лекари заходят нечасто. Он надеется, что после долгого молчания, Лицей принесёт хорошие вести. Тихая Чума добралась до среднего класса, а всё, что Лекари сделали на данный момент — всего лишь нашли способ останавливать кровотечение, и то это срабатывает лишь иногда. Однако остановка кровотечения не делает смерть менее ужасной. Только бы этот Лекарь не пришёл сюда ради обычного разногласия с другим горожанином.

Когда Лекаря Сая представили, тот, нервничая, направляется в центр тронного зала и падает на колени перед Тариком, поклонившись так низко, что его подбородок почти касается груди. Больше всего Тарику хочется приказать ему, наконец, подняться и перейти к делу, но Рашиди, скорее всего, уйдёт в мир иной при таком открытом отказе от традиций.

Поэтому Тарик обращается к нему, лишь когда это позволяет этикет.

— Вы можете встать, Лекарь Сай. Какова ваша просьба, друг мой?

Сай молод, очень молод. Лет тринадцать, а может даже всего двенадцать. Назвав его другом, Тарик, кажется, смог успокоить юного Лекаря.

— Мой король, — отвечает Сай, — я должен поговорить с Вами с глазу на глаз. Знаю, что это не принято, но случай не терпит отлагательств.

Тарик чувствует напряжение и неодобрение, исходящее от Рашиди. Старый советник стоит рядом с пристальным вниманием беспокойно шепчет:

— Это было бы неблагоразумно, Ваше Величество. Вы никому не должны оказывать при дворе привилегию.

Тарик задумчиво наблюдает за Саем и пытается прочесть язык его тела. У Сая действительно экстренное послание, заключает он. По крайней мере, сам Сай считает его экстренным. Тарик смотрит на Рашиди, который старательно старается выразить своё недовольство, не наклоняясь к королю во второй раз. Тарик улыбается, и Рашиди примиряясь, вздыхает.

— Я глубоко уважаю Лекарей, юный Сай, — говорит Тарик. — Сколько вам лет?

Сай поднимает голову.

— Мне только тринадцать, Ваше Величество. Но иногда возраст не помеха, как Вы, возможно, и сами знаете.

Умён. И храбр. Пожалуй, Тарик считает Сая забавным, и это больше, чем он может сказать о ком-либо ещё из сегодняшних гостей. Они приходили лишь ради конфликта в торговой сделке, ради спора об уместном приданом при помолвке, ради перебранки о границах. Уединённый разговор с юным Лекарем, несомненно, гарантирует интересное окончание этого скучного дня.

— Стража, проводите его, пожалуйста, в мои дневные покои. Я встречусь с ним сразу же после приёма.

— Благодарю, мой король, — стража уводит Сай из зала, пока тот ещё низко кланяется.

Остаток полудня мучительно тянется, а интерес Тарика к юному Лекарю Саю всё возрастает. В таком-то возрасте ему ещё далеко от завершения обучения в Лицее, и даже если бы он его окончил, то лишь верховные наставники Лицея могут приходить к королю с неотложными вопросами. Тот факт, что к нему пришёл Лекарь-ученик, чуть не заставляет Тарика вскочить с маленького трона.

Нужно уладить столько мелких и похожих друг на друга дел, начиная от улаживания скандала, затеянного торговцем после кражи курицы, до обвинения в супружеской измене одного относительно богатого человека из высшего класса, и, заканчивая послом из ледяного королевства Хемут, продлившим визит короля Анкора и его дочери, который, скорее всего, окажется плохо замаскированным предложением о помолвке между самим Тариком и принцессой Тюлль. При этой мысли Тарика выворачивает наизнанку, прежде всего потому, что оживился Рашиди, когда объявлял о после. Сперва Сетос, а теперь и Рашиди, все подталкивали его к женитьбе. Как будто у него и без того мало проблем, которыми его атаковали здесь на суде. Не то, что бы все случаи неинтересны, но разве все они требуют внимания короля? Тарик решает обсудить этот вопрос с Рашиди после того, как закончится прием. Конечно же, можно назначить совет решать такие обыденные вопросы, тогда он сможет проявить внимание к более важным. На самом деле, все сегодняшние прошения бледнеют по сравнению с тем, что тринадцатилетний Целитель имел мужество попросить о встречи наедине.

После приема, ближе к концу дня, кода время ужинать, Тарик вновь находит дело, которое считает важнее еды. Он так быстро идёт по коридору, что Рашиди не поспевает за ним и ему приходится несколько раз притормозить, чтобы тот шёл с ним в ногу.

— Возможно, мы могли бы переместить ваши личные дневные покои ближе к тронному залу, Ваше Величество, — предлагает сухо Рашиди. — Если вы намереваетесь чаще принимать подростков.

— Вам ни капельки не интересно, что он скажет?

— Он нарушил традицию, явившись на суд, Ваше Величество. Что может быть настолько важным, что об этом нельзя сообщать своим наставникам?

— Давайте выясним, а? — отвечает Тарик, открывая двойные двери в свои покои. Он подаёт знак охранникам, чтобы их закрыли. Когда они с Рашиди расположились напротив Сая, Тарик наклоняется к мраморному столу и кладет на него руки.

Сай сглатывает, тем самым показывая Тарику, насколько он взволнован и нервничает.

— Мой советник Рашиди присоединится к нам, — сообщает мальчику Тарик. — И Рашиди интересует, почему просьбу при дворе представил тринадцатилетний Целитель, а не как обычно, один из Мастеров.

— Мой король, я — Мастер, — говорит Сай. И, как это ни удивительно, Сай говорит правду. Обычно, никто не достигает уровня Мастера ранее семнадцати лет. Сай, должно быть, выдающийся ученик. И судя по выражению лица, довольно скромен.

— Такой молодой? — говорит Рашиди. Тут его лицо озаряет осознание. — Ах да, я о нём слышал.

— Значит, это правда, — говорит Тарик скорее себе, чем старику. — Итак, восемнадцатилетний король и тринадцатилетний Мастер Целитель собрались, чтобы поговорить. Скажите мне, зачем вы тут, Сай.

Сай делает глубокий вздох, и у Тарика возникает чувство, что он ему понадобится.

— Как вы знаете, мой король, чума поразила высший класс и теперь распространяется среди среднего. Я уверен, что совсем скоро она проникнет во все классы; слухи, что она пощадит низших, нелепы, я вас уверяю. И я хотел бы провести кое-какие эксперименты, которые другие Мастера считают… нетрадиционными.

Тарик кивает, чтобы тот продолжал, его пульс учащается. Не только новости о чуме, но, наконец, и предложение помощи. Это больше, чем он ждал от сегодняшнего дня.

— Дело в том, что чума поражает одинаково и крепких, и слабых. Здоровые, конечно, имеют больше шансов победить болезнь и выжить.

— Значит, были выжившие? — если так, то ему об этом не сообщили.

Сай облизывает губы.

— Нет. Это, конечно, просто мое предположение, что у здоровых больше шансов. О, мои извинения, Ваше Величество, я забыл принести соболезнования по поводу вашего отца, короля Воина. Королевство понесло огромную потерю с его уходом.

Тарик чувствует, как его тело напрягается.

— Да, это так, Сай. Спасибо. Так что вы хотели только что сказать?

— Да, мой король. Как я сказал, чума поражает сильных и слабых. И под слабыми, я не подразумеваю только старых. — Тарик едва не начинает смеяться, когда Сай бросает взгляд на Рашиди. — Я имею в виду, что более молодые, обычно здоровые, но чьи тела не сильно устойчивы к определенным заболеваниям, наиболее вероятно умрут от чумы. Как я сказал, мое решение нетрадиционное. Другие Мастера настояли на том, чтобы я получил ваше разрешение прежде, чем использовать такой… уникальный подход в поиске лечения. Они отказались поддержать меня в этой просьбе.

До сих пор, Сай чувствует, что все, что он говорит — правда.

— И что это за подход такой, Сай?

Молодой Мастер Целитель выпрямляется на стуле и наклоняется вперед, словно собирается поведать тайну.

— Я хочу ввести больным спекторий, Ваше Величество.

Тарик чувствует, как отвисает его челюсть.

— Ввести спекторий? Зачем? — И как именно он собирается это сделать. Но он должен позаботиться о том, чтобы Сай ощущал себя комфортно. Тарик чувствует, что тогда он, в свое время, даст объяснение.

Сай с шумом втягивает воздух.

— Как вы знаете, спекторий является источником великой энергии. Я полагаю, что слабые извлекли бы выгоду из этой энергии в своей крови. И их тела смогли бы использовать ее, чтобы излечиться, и не дать уничтожить себя чуме.

— Введение спектория может убить человека, — оскорбленно говорит Рашиди. — Никто не согласится на такое.

Сай качает головой.

— Мне, конечно, понадобятся добровольцы. Но я вводил крысам, зараженным тяжелым желудочным мором, разжиженный спекторий. Они выжили, Ваше Величество, а их оставленные без лечения собратья умерли за несколько дней.

То, что он смог ввести элемент в живое существо, это за пределами понимания Тарика. Чтобы расплавить, спекторий нужно сильно нагреть; конечно, это сожгло бы пациента изнутри. Но, с другой стороны, Сай снова говорит правду. Должно быть, он нашел безболезненный способ сделать это — по крайней мере, Тарик надеется, что нашел.

— Крысы — не люди, — предостерегает Рашиди.

Не вызывает сомнений, что пожилой советник согласен с Мастерами, которые считают этот метод лечения нетрадиционным.

Но, возможно, мы все это время слишком сильно придерживались традиций.

— Нет, конечно, нет, — признает Сай. — Но, по моим подсчетам, чума может уничтожить королевство за каких-то два года. Сперва она распространится по Аньяру, затем доберётся до внешних городов и, конечно, до других королевств, если этого уже не случилось. Думаю, введение спектория нескольким добровольцам стоит усилий, Ваше Величество. В противном случае, нам грозит катастрофа.

Тарик откидывается назад и размышляет. Это сработало на крысах, но с совершенно другой болезнью. Действительно ли это сработает на людях, больных Тихой Чумой? Воспримут ли люди всерьез его просьбу о добровольцах? Это будет уже слишком для нового короля. Слишком для любого. Вероятно, именно поэтому Сай просил о встрече с глазу на глаз.

— У нас проблема, Сай, — говорит Рашиди, уже больше не так взволновано. Возможно, он тоже видит актуальность этого вопроса. — Спекторий нам больше недоступен. Король Серубеля лишился разума после утраты своей дочери — хотя, судя по истории, можно согласиться, что это был только вопрос времени — и отказывается им торговать.

Слухи, определяет Тарик. Да и те неправдивы.

— У короля есть свои причины не торговать, — говорит он, — но траур о потерянной дочери — не является одной из них.

Плечи Рашиди резко поникают.

— Я надеялся, что дело в этом, Ваше Величество. Мы уже отправили гонцов, чтобы доставить наши соболезнования, но я планировал приложить больше усилий, чтобы утешить его. Возможно, тогда он бы передумал.

Тарик кивает своему советнику, но сейчас не время говорить о таких вещах. Рашиди, кажется, сразу это понимает. Он прокашливается и, сложив руки на коленях, снова смотрит на Сая.

— Ну, тогда, как вы предлагаете найти добровольцев, не вызывая панику. Очевидно, другие Мастера — те, что старше и опытнее вас — не поддерживают вашу теорию.

— Мы не будем их спрашивать, — решительно говорит Тарик. Оба мужчины удивленно смотрят на него.

— Ваше Величество? — возражает Рашиди. — Мы не можем заставить людей делать нечто подобное. Это может вызвать бунт.

— Ты неправильно меня понял, — говорит Тарик. Он снова поворачивается к Саю. — Другие Мастера правы, не принимая твою теорию. Ты испытал ее только на крысах. Когда ты в следующий раз придешь ко мне, Сай, ты должен будешь принести мне больше доказательств. Испытай её на каждом больном существе, на которое натолкнешься — кроме людей. Тогда посмотрим, что делать дальше.

— Но, Ваше Величество, где мне достать спекторий? По вашим словам, его очень скоро будет не хватать.

Тарик чешет затылок. Он не может заставить короля Серубеля торговать своим спекторием. Хотя, будь воля Сетоса, тот отправил бы в Серубель армию, чтобы сделать это. Его брат стал вспыльчивым в последнее время. Возможно, Тарику всё же стоит послать его в гарем. Он бы ужаснулся от мысли использовать спекторий дворца, вместо того, чтобы требовать его от короля Серубеля. Так же, как, вероятно, сделал бы и их отец, хотя мирный договор, подписанный давно, еще когда Сетос и Тарик были детьми, запрещает это.

Нет, он не может заставить короля. Он может только побудить его.

Все же, Сай прав; если Серубель не начнет торговлю в ближайшее время, это приведёт в королевстве к большому дефициту. Он переводит взгляд на Рашиди.

— Первым делом завтра с утра созовите заседание Совета. Если Лицею — если Саю — нужен спекторий, мы дадим ему все, что сможем выделить.

— Мы уже и так используем его экономно, Ваше Величество.

Рашиди прав; они экономят. За исключением пирамид, которые полностью построены из спектория. Но Тарик не собирается разрушать старые гробницы. Тем более что использовать можно спекторий только из самых новых пирамид — спекторий в старых пирамидах давно иссяк. А попросить богатых отказаться от небольшой части своего, может вызвать слишком много беспокойства.

— Мы начнем отсюда. Дворец выделит немного из своих запасов. Например, спекторий в фонтанах. Также можно заменить спекторий, освещающий коридоры, на свечи. Нет, лучше сразу все освещение.

— Кого мне собрать на заседание Совета, мой король? — спрашивает Рашиди, округляя глаза.

— Всех, — отвечает он, вставая. Он знает, что его советник удивлен его смелыми действиями, но возможно, смелость как раз то, что необходимо в этом случае. — Наши ученые должны подготовиться к грядущему дефициту. Мы должны выработать новые способы выработки энергии. Мы слишком долго зависели от Серубеля и их спектория.


9. СЕПОРА

Мгновенно забыв о шаре из спектория, Чат делает несколько шагов к Ролану, удивленно выпучив глаза.

— Парани? — шепчет он. — Его мы тоже продадим на базаре?

Я никогда прежде не видела Парани. Мне знакомы рисунки с их изображением, и я слышала рассказы о них, такие, как о Рагане, которые подчеркивают, насколько они злобные твари, хитрые и неуловимые. Оружие почти не может навредить их коже. Она словно гибкая сеть, отражает острия копей и стрел, не получая серьезных колотых ран. Говорят, что Змеи — единственные естественные хищники, охотящиеся на Парани, и что им нравится вкус их плоти. Как рассказывают истории, Змеи могут выследить их с неба, спикировать, схватив прямо из воды, и съесть живьем. Алдон говорил, что разница между острием копья или стрелы и подобным лезвию зубам Змея — это сила давления, которую Змей может вложить в челюсть. Что кожа Парани хоть и растягивается, но всё же пробиваема. Я не уверена, откуда Алдон об этом узнал. За свои семнадцать лет, что я прожила в Серубеле, я не слышала, чтобы хоть один Змей насладился плотью Парани. Мне эти истории казались сказками, которые придумали матери Серубеля, чтобы показать, что Змеи намного сильнее Парани и таким образом немного усмирить нелепый страх перед ними. Тот страх, который история Рагана продолжает прививать каждому поколению.

Единственный другой способ убить Парани, это вытащить его из воды и дать задохнуться на суше. Предполагается, что это занимает около двух дней, поскольку они могут дышать нашим воздухом какое-то время, но вода поддерживает их жизнь.

Совместить истории о таких диких монстрах и дрожащим существе, которое Ролан кладёт теперь рядом с костром, почти невозможно. Его кожа не кажется мне настолько упругой, чтобы быть непробиваемой. И до сих пор оно ничего не сделало, чтобы вырваться или атаковать своего ловца.

А всего лишь неудержимо дрожало.

— Продать? — Ролан смеётся. — Мне показалось, что ты проголодался, мой друг. Нет, мы собираемся ее съесть. Оно того не стоит, чтобы оставлять ее долго в живых и продавать. Или с недавних пор Парани в Аньяре стали дефицитом?

Ее. Откуда-то Ролан знает, что эта Парани женского пола. И она выглядит молодой — или, по крайней мере, не такой большой, как на рисунках, которые отец хранит в большом зале. Возможно, на них нарисованы мужчины, а женщины по сравнению с ними меньше. Или, возможно, на картинах — преувеличенные фантазии чьего-то воображения. Возможно, никто в Серубеле по-настоящему не знает, как на самом деле выглядят Парани. Может они все невзрачные, как этот экземпляр, поэтому им нужно было ещё придать устрашающую репутацию.

Это трудно сказать, потому что большинство серубелиянцев никогда не спускалось к подножию, и еще меньше подходило к реке Нефари; если хотелось поплавать, это можно было сделать в свежих природных прудах, наполняемых дождевой водой в наших парящих горах. Видимо, теорианцы знают этих существ намного лучше нас, ведь Нефари — это жизненно-важная артерия, поддерживающий их жизнь.

— Я никогда раньше не ел Парани, — разочаровано говорит Чат. — Что, если мне не понравится?

Ролан медленно рассматривает Чата с головы до ног, и сознательно останавливает взгляд на уровне его живота.

— Мне кажется, тебе понравится и точка. Парани придётся тебе по вкусу, я уверен. — Ролан поворачивается ко мне. — А как насчет тебя, барышня Сепора, — говорит он с насмешкой. — Ты когда-нибудь наслаждалась запеченной на костре Парани?

Я замечаю, что маленькое существо смотрит на меня глазами полными паники. Она понимает, что они говорят? Она понимает, что они хотят ее съесть? Вероятно, нет. Хотя достаточно сообразительна, чтобы бояться, и у нее дикий взгляд. Такой же взгляд, как у Змея, если его поймать в дикой природе.

Я встречаюсь глазами с Роланом.

— Конечно, я ела Парани. Это деликатес в Серубеле.

Ложь. Да к тому же шита белыми нитками. Однако спасение жизни этого существа стоит маленькой лжи. Объявить его основным продуктом питания, также хороший способ выяснить, бывали ли эти двое в моем королевстве. Если бывали, то должны знать, какую чушь я несу.

— Даже так? — еще более весело спрашивает Ролан. — Тогда скажи нам, барышня, каковы они на вкус?

— Прогорклые, — говорю я, изображая отвращение. — Особенно женский пол.

— Что ты тогда предлагаешь сделать с этой мерзкой тварью?

Я пожимаю плечами.

— Мне плевать. Но в Серубеле от вас ожидали бы, что вы бросите её обратно в воду, если не собираетесь есть.

Ролан смеётся.

— Тогда мне повезло, что я не в Серубеле. Кроме того, я слышал, что это убогое место. — Я стараюсь не обижаться, сосредоточившись на том, что Ролан, очевидно никогда не был в Серубеле — и более того, понятия не имеет, ужасное это место или нет. Если бы он увидел зеленые, синие и фиолетовые горы, он, конечно, понял бы, насколько, на самом деле, ужасное место его драгоценная Теория.

А, возможно, и нет. Теорианцы известны тем, как сильно гордятся своим королевством.

Он чешет щеку и поворачивается к своему компаньону.

— Чат, что дала тебе барышня? Позволь мне посмотреть.

Чат неуклюже подходит к Ролану, и они тщательно исследуют шар из спектория, словно это животное, которое они никогда не видели прежде. Разве такое возможно? Разве есть кто-то, кто ещё никогда не видел спектория с близкого расстояния? Конечно, нет. В любом случае, не теорианец. Даже пирамиды Теории сделаны из спектория; они знают, что это. Теория — самый крупный торговый партнер Серубеля по спекторию. Теория — причина, по которой я пахала целыми днями и ночами, создавая его.

Чат рассказывает о нашей сделке своему другу. Ролан вскидывает резко голову, его глаза сузились в щелки, когда он смотрит на меня.

Пришло время проверить, на самом ли деле Ролан такой великий мыслитель.

Мужчина поменьше подходит и садится передо мной на корточки.

— Чат здесь говорит, что ты просила обменять спекторий на свою свободу.

— Это верно.

— Где ты взяла спекторий?

— Я говорила, что я из Серубеля. Оттуда же взялся и спекторий.

— Мы проверили твою сумку, барышня. Там не было ничего, кроме фигурки Змея, когда Чат наткнулся на тебя в реке. Ничего.

Ролан больше не забавляется. Все в нем дышит враждебностью. Это может плохо закончиться.

— Как я сказала Чату, он был в секретном кармане. Ты, должно быть, пропустил его.

Я могу создать клинок и убить его, если придется. Я удивлена тем, как быстро эта мысль формируется в голове. Я не собираюсь никого убивать. Главная цель этой поездки — спасти жизни.

Ролан проводит рукой по своему лицу, затем использует тыльную сторону ладони, чтобы ударить меня по щеке. Жгучая боль охватывает меня. Из-за силы удара я падаю на бок, и в рот попадает песок. Он жжёт открытую рану на моей губе. Мужчина хватает меня за локоть и поднимает на ноги. Схватив меня за подбородок, он проводит большим пальцем по нижней губе и специально прикасается к ране.

— Истории развлекают меня, — говорит он. — Ложь — нет.

Я смотрю на Чата, который пристально наблюдает и играет с шаром из спектория, который держит в руке. Слишком глупый. У мягкосердечного Чата даже нет мозгов червя, в противном случае он бы положил конец этому безумию. У мыслителя Ролана, кажется, милосердие Скальдинга. Я чувствую, что он жаждет этой жестокости. В увеличивающейся темноте зрачки его глаз становятся всё больше.

Без предупреждения он хватает меня за горло и сжимает своими длинными пальцами, которые, кажется, созданы именно для этого.

— Скрытые карманы крайне практичны, — рычит он. — Как хорошо иметь такой. Но это…, - он указывает головой в сторону Чата, который всё ещё держит светящийся шар. — Такой вес тебе было бы сложно нести, не говоря уже о других вещах. И мы бы почувствовали его, когда проверяли сумку, барышня.

Он, конечно, прав. Он был бы тяжёлой ношей, и любой бы заметил его вес. Совсем другое дело, когда я пыталась убедить Чата. Я думала, что смогу выторговать себе свободу и сбежать до возвращения Ролана. Но все получилось не так.

Может лучше не говорить ничего вместо того, чтобы врать. В конце концов, ничего это всё, что мне остаётся. Правду сказать невозможно, а если расскажу немного другую версию моей истории, это покажет, что я не заслуживаю доверия. Нужно придерживаться одной версии и точка.

Я чувствую, как хватка его пальцев ослабевает.

— Будь паинькой и расскажи мне. — Когда хватка его пальцев ослабевает ещё больше, я, наконец, могу вдохнуть воздуха.

— Я уже рассказала, — перевожу я дух.

Хватка снова усиливается. Мне придётся его убить? Смогу ли я? И что мне тогда делать с Чатом?

— Ты знаешь, что такое Лингот, барышня?

Святые Серубеля, как он хочет, чтобы я ответила, если он так сильно сжимает моё горло? Я напряжённо размышляю, но это слово не о чём мне не говорит. Алдон никогда не рассказывал о Линготах. Тьма перед глазами не имеет никакого отношения к заходу солнца. Я медленно качаю головой.

— Для начала, что ты вообще делала в реке?

— Купалась, — выдавливаю я.

Ролан отталкивает меня, и я ударяюсь головой о камень. Горизонт, кажется, расплывается. Костёр танцует в трех разных местах, вместо одной ямы, в которой он находился ещё только что. Меня тошнит. Сейчас вывернет наизнанку. Да, я наблюю прямо в самодовольную рожу Ролана. Во все три его рожи.

— Она даже не знает, кто такие Линготы, — он фыркает. — Но тебе ведь известно, как опасна река Нефари, верно? У вас, серубелиянцев, есть суеверия по поводу нее, разве нет? — он качает головой. — Только подумать, я едва не потерял такую великолепную добычу из-за плотоядных тварей, таких, как она. — Ролан указывает головой в сторону Парани, которая теперь неподвижно за нами наблюдает. В ее глазах светится понимание, которого я не заметила ранее. Как я могла посчитать ее простым животным, не понимаю. Уголки рта опустились вниз, интересно, это из-за кляпа, или она действительно морщится. Она должна понимать, что здесь происходит. По крайней мере, что мы с ней находимся в одинаковом положении. Волнуется ли она за мою безопасность, как я за ее?

Или Ролан размозжил мне голову на этой проклятой скале?

Ролан встает.

— Как бы там ни было, где мои манеры? Я благодарю тебя за подарок, барышня Сепора. Как заботливо с твоей стороны, и, хотя я не верю ни одному твоему слову, мы с удовольствием примем это преподношение.

Подарок? Преподношение?

— А мое освобождение?

Он смеётся в ночное небо.

— Мы решили отклонить твою просьбу. Сейчас сиди тихо, пока Чат принесет тебе поесть мяса змеи.

Значит, я не смогу выкупить свою свободу. Конечно, нет. А даже если бы и смогла, уйти сейчас не получится.

Не тогда, когда ей нужна моя помощь.


10. ТАРИК

Тарик рассеянно чешет голову Патры, пока слушает, как его советники и королевские ученые спорят между собой. Патра пододвигается ближе, чтобы он мог дотянуться и до других мест, прижимает уши и подталкивает носом его ладонь. Он укоряет ее взглядом, но в нём нет энтузиазма, потому что он предпочел бы побаловать свою кошку, чем слушать препирания дворян. Созвать собрание для обсуждения альтернативных методов создания энергии показалось в теории неплохой идеей. Теперь же, когда весь его совет и множество светлых умов королевства оказались в одной комнате, казалось, единственная энергия, которая их волнует, это та, которую они вкладывают в удары и колкости против своих коллег.

— Энергия, получаемая при помощи водяного пара, уже давно считается непрактичной, — говорит одна из лучших наставниц Лицея. Она скрещивает руки, вызывающе глядя на одного из королевских советников. — Требуется больше энергии, чтобы создать пар, чем вырабатывает сам пар.

Мужчина рядом с ней фыркает, поправляя свою длинную синею мантию, чтобы изобразить небрежность.

— Да, но она намного эффективнее гидроэнергии, которую предлагаете вы. Мы уже отклонили русло Нефари, чтобы поливать зерновые посевы в восточной части королевства. Если отклонить еще больше, это может иметь негативные последствия на рыбный промысел. Как вы собираетесь объяснять рыбакам среднего класса нехватку рыбы, ведь они зависят от ежедневного улова, чтобы прокормить своих детей?

Она хмурится.

— А если наша энергия полностью иссякнет? Что, по-вашему, я буду говорить им тогда?

Тарик массирует переносицу. Более пятидесяти лучших умов Теории собрались в этом большом тронном зале и все, что они могут, это препираться. Он задумывается, что сказал бы его отец и что сделал. В одном он уверен точно — его отец никогда не позволил бы выйти ситуации из-под контроля, как это случилось сегодня у Тарика. Советники высказываются без очереди, и никто не обращается к Тарику, как это принято на подобных собраниях согласно обычаю. Он должен положить этому конец.

— Достаточно, — кричит он громче, чем собирался.

Члены совета, наставники и инженеры — все замолкают. Некоторые выглядят пристыженными, потому что их отчитали, другие — потрясенными. Даже Рашиди, стоящий возле королевского трона, кажется удивленным. Привыкайте, хочется сказать Тарику. Я не позволю королевству моего отца обратиться в хаос.

— Все, что мы смогли выяснить сегодня — это то, что не сработает, — начинает он. — Скажите, что делают другие королевства? И клянусь, если кто-то из вас ещё раз заговорит вне очереди, я отправлю его в Хелф Бридж.

Ложь. Некоторые из присутствующих — Линготы, и распознают обман, но большинство мужчин и женщин в помещении воспринимают своего молодого короля всерьёз.

Сперва никто не поднимает руки. Но, в конце концов, кто-то всё-таки делает первый шаг. Это та женщина-ученый, которая выступала мгновеньем ранее. Она в возрасте, с жидкими седыми волосами, которые выглядывают из-под ее роскошного золотого головного убора, символизирующего высокий ранг в Лицее.

— Ваше Величество, могу я?

Он кивает.

— Прошу.

— По нашим данным в других королевствах нет наших методов добычи энергии. Там используют только огонь. Торговля с Вачуком по приобретению их древесины увеличилась, как вы можете предположить. Но вы ведь знаете, Ваше Величество, что Теория стремится к более высокому уровню жизни для своих граждан. Отказ от добычи энергии будет означать…

Рашиди фыркает.

— Его Величество прекрасно понимает серьезность ситуации, госпожа Раджа. Здесь вообще есть кто-нибудь, кто может предложить решение проблемы, вместо того чтобы повторять её снова и снова и тем ещё больше усугублять?

В этот раз собрание притихает, как Патра перед тем, как напасть.

— Что с Пелусией? — спрашивает Тарик. — Что вы можете сообщить о ней?

Северное королевство Пелусия упоминается редко. Некоторые утверждают, что земля, расположенная на краю большого океана, проклята. Другие, что жители там сошли с ума и прибегают к каннибализму, чтобы выжить. Из всего этого Тарик заключает, что никто толком не знает эту страну и что Пелусия, кажется, совершенно довольна сложившейся ситуацией.

— Из Пелусии нет никаких сообщений, Ваше Величество, — говорит Рашиди. — Боюсь, они сами по себе. Они ещё никогда не покупали спекторий.

Он потом ещё отдельно поговорит с Рашиди, потому что тот перед всем собранием объяснил ему общеизвестные факты, словно он еще не знал, что Пелусия держалась в стороне от остальных королевств.

— Да, но тогда какой вид энергии они используют?

Рашиди выглядит растерянным.

— Это не известно, Ваше Величество. У нас не было связи с этим королевством десятилетиями. Они слишком тесно связаны с Серубелем, чтобы мы могли заключить с ними доверительный союз.

Тарик качает головой.

— Тогда мы должны сами обратиться к ним. Выберите посла и отправьте караван к королю. Давайте посмотрим, как пелусианцы смогли выжить без спектория. Мы не должны принимать за чистую монету ничего, что не будет подтверждено одним из наших доверенных послов, — он опирается на локоть и мягко убирает умоляющую голову Патры с колен. — И так как мы, видимо, не можем найти способа обойтись без спектория, нужно постараться снова заполучить его. Отправьте также богатый караван в Серубель. Посмотрим, что потребуется, чтобы король Эрон снова начал торговать спекторием.

— Это вполне может быть больше, чем у нас есть, — бормочет Рашиди, что предназначено только для ушей Тарика.

— Мы соберёмся снова, когда послушаем наших послов. До тех пор продолжайте работать над решением, а не над проблемой. Мне очень неприятно из-за того, что самые яркие звезды королевства не придумали ничего, кроме творческих способов оскорблять друг друга.

Когда самые образованные подданные покидают тронный зал, Тарик обращается к Рашиди.

— Мои учёные совсем меня не впечатлили.

— Вы очень мудро положили конец их мелочной перебранке.

— А как моя идея отправить караваны во внешние королевства?

Рашиди вздыхает.

— Лучше предпринять хоть что-то, чем совсем ничего, Ваше Величество. Что вы собираетесь предложить королю Серубеля в обмен?

— Если чума продолжит свирепствовать? Все, что угодно.


11. СЕПОРА

Чат откусывает еще кусок змеи, словно это его долг или привычка засовывать в рот кусок за куском от той твари, к которой он питает отвращение. Он уже жаловался, что ненавидит змей и что предпочел бы попробовать Парани. Но Ролан ничего не захотел об этом слышать.

— Прежде чем съесть Парани, они должны высохнуть, — объясняет он. — Так их плавники становятся более хрустящими, тебе это понравится. Подожди ещё день или два, мой друг, и тогда у нас буде обед, как у самого короля Сокола.

Король Сокол? Последний раз, когда я о нем слышала, он был принцем Соколом. Его отец, король Воин Кноси передал ему бразды правления в столь юном возрасте? Зачем? В Серубеле корона переходит наследнику только после смерти. Мне приходит в голову мысль, какой серьезной ошибкой было бы доверить королевство Теория королю-мальчишке — особенно в свете тех планов, которые отец имеет на это королевство.

Чат вздыхает.

— Подвинь Парани поближе к огню. Тогда она высохнет быстрее.

Первое проницательное наблюдение, которое я за ним замечаю. Даже Ролан удивлен и зевая, хихикает.


— А знаешь, ты довольно гениален, когда голоден, — он ложится на меховую подстилку и подсовывает руку под голову, в качестве подушки. — Если хочешь, можешь подвинуть ее ближе.

— Это мой инстинкт выживания, — гордо говорит Чат, постукивая себя по лбу.

Он встает и подходит к связанной Парани, которая скрюченная лежит на боку. Я весь вечер наблюдала, как ей становится хуже. Если хочу, чтобы она выжила, то должна помочь ей в ближайшее время. Уже сейчас она задыхается, ее вдохи короткие и быстрые.

Чат хватает ее за плавник и бесцеремонно тащит к краю огня. Любому будет горячо сидеть так близко от огня. Между тем огонь разгорелся, языки пламени взвиваются в ночное небо. Со своего места я вижу, как вверх поднимается жар. Так же, как от раскаленных печей в кухнях моего замка. Парани пытается откатиться, издавая жуткий, пронзительный визг.

Чат снова хватает ее и тащит обратно.

— Может она быть все еще такой резвой, как думаешь, Ролан?

— Ты почти бросил ее в огонь, — скучающе отвечает Ролан. — Полагаю, что в этом случае, любой показал бы некоторую резвость.

Чат кривит губы в трубочку.

— Я вырою здесь яму, чтобы она больше не смогла откатиться.

Чат действительно гениален, когда голоден. Он роет ногами песок, чтобы сформировать небольшую впадину, как раз достаточно глубокую, чтобы вместить Парани.

Она там поджарится. Я думала, у меня будет весь день — или, по крайней мере, весь вечер, чтобы придумать, что делать. Чем я готова рискнуть. Пока Чат копает эту яму, я понимаю, что всё не так. Нужно действовать быстрее. Я потеряю преимущество дневного света, зато приобрету защуту покрова ночи.

Ролан снова зевает. Он достаточно умен, чтобы стоять на страже и не засыпать во время своей смены, но достаточно эгоистичен, чтобы поставить Чата дежурить первым. Учитывая то количество еды, что съел Чат, я надеюсь, он заснет спустя час после Ролана.

За этот час мне нужно о многом подумать. Придется пересмотреть свои текущие цели.

Вначале идея пойти в Теорию и смешаться с населением из низшего класса казалась простой. Больше всего я беспокоилась о добыче еды и воды в пути. Я знала, что есть риск встретиться с кем-то во время пути, и что этот кто-то мог оказаться недружелюбным. Но в начале моего путешествия мне казалось маловероятным, что эта опасность может стать реальностью. Особенно после того, как я провела все время в Необитаемой долине, не встретив ни единой души. Возможно, я была наивной.

Сейчас у меня нет ни еды, ни воды, я встретила враждебно настроенных людей и решила спасти потенциально опасное существо из плена. Мама не одобрила бы. Сказала бы, что рисковать собой и раскрытием своей личности ради животного — эгоистично, и что я не думаю об общем благе. И, конечно, была бы права.

Но думать о том, что сказала бы мама, бесполезно. Я собираюсь спасти эту Парани потому что… ну, из-за того, как она смотрит на меня прямо сейчас. Глазами, полными боли и беспомощности. Ее кожа, кажется, реагирует на близость огня; отсюда я вижу струйки пара, поднимающиеся вверх с того места, где она лежит. Я не хочу на это смотреть. Не хочу наблюдать, как она варится и умирает.

Все же я колеблюсь.

Словно слова матери цепями удерживают меня на месте, убеждая заснуть и позволить всему идти своим чередом. И все-таки, почему я должна угождать ей? Бездомная, оставившая меня на произвол судьбы, и даже хуже — моему отцу. Ни разу не вступилась, когда он меня обижал. Ни разу не помешала, когда избивал. А сейчас именно я должна платить за эту безответственность? Разве это справедливо? Это она должна лежать здесь связанной, продумывая свои следующее действия.

К счастью для Парани, здесь лежит не она.

И, к счастью для меня, Чат уже задремал.

Создание даже небольшого лезвия принесёт облегчение. В последнее время я почти не создавала, кроме моего «подарка» Чату и Ролану; мои вены уже переполнены спекторием, в то время как моему телу не хватает энергии. До сего момента моего путешествия это было довольно просто. Я брала, выкапывала яму и создавала, а иногда формировала маленькие шарики и бросала их в глубокие части реки, чтобы скоротать время и понаблюдала, как они шипят на поверхности и опускаются на дно. Возможно, я втайне надеялась привлечь внимание Парани, увидеть хоть одного лично.

Возможно, я сглупила.

Сейчас я испытываю болезненное желание создавать. И если не сделаю этого в ближайшее время, у меня не будет сил, чтобы спасти это существо. Мой дедушка был последним Создателем, пока не родилась я. По словам моего дедушки цель Создателя — создавать, чтобы не стать сосудом для неиспользованного спектория. Мы предназначены не для этого, говорил он. Мы предназначены для того, чтобы разделить его с другими. Было бы эгоистично позволить такой силе расти внутри нас и поэтому правильно то, что она делает нас больными и слабыми.

С этой мыслью я выталкиваю спекторий в свои ладони, медленно высвобождаю его, заставляю течь в мои руки и застывать. Я мну его пальцами, чтобы он стал плоским и, надо надеяться, острым. Я плотнее прижимаюсь спиной к валуну на случай, если свет от создания будет виден у костра, где спят Ролан и Чат.

Создание ножа доставило мне лишь небольшое облегчение. Мое тело жаждет выпустить больше спектория, рассеять его и благодаря этому вернуть обратно благотворную энергию. Может после освобождения Парани у меня будет достаточно времени для создания, и я смогу где-нибудь спрятать спекторий, прежде чем мои похитители проснутся. Чем дольше я смогу скрывать от них свою способность, тем лучше. В конце концов, для меня безопаснее поехать в Аньяр с ними, чем сделать это в одиночку. Они, наверняка, накормят меня в пути так же, как сегодня вечером; даже Ролан согласится, что мёртвой я не принесу им никакой пользы, а богатый торговец вряд ли заинтересуется истощенной подружкой в своей постели. Они гораздо больше получат за меня на базаре, если я буду выглядеть здоровой. По крайней мере, именно это я им внушу. Потому что на самом деле, они ничего за меня не получат. Как только мы доберемся до базара, я убегу и укроюсь в кварталах низшего класса. Эти два болвана никогда не увидят меня снова.

После того, как лезвие застывает в моих руках, я использую его, чтобы разрезать, словно пилой, одну верёвку за другой. Я держу его под неудобным углом, и мне приходится часто останавливаться из-за боли в запястьях. Процесс долгий и напряженный; лезвие совсем не такое острое, как я думала, но я упорно и с силой пилю, так что витки веревки рвутся один за другим. Время от времени Чат вздрагивает и просыпается. Сперва его глаза устремляются на меня, затем на Парани, и когда он убеждается в том, что мы все еще на месте и связаны, он снова позволяет себе задремать.

Наконец, мне удаётся перерезать одну из веревок. Я ощупываю остальные кончиками пальцев, чтобы понять, сколько ещё осталось и сколько раз мужчины обмотали веревку вокруг моих запястий, когда связывали. Я насчитала еще четыре. Это займёт гораздо больше времени, чем я думала, если учесть моменты бодрствования Чата и моё тупое лезвие. Интересно, как долго будет длиться смена дежурства Чата. Когда придёт очередь Ролана, он, конечно же, будет бодрствовать, тогда шанс будет утерян.

Парани, наверняка, умрет, а я не смогу оторвать от нее глаз.

Мысль, что я войду в Теорию с тяжелой ношей смерти на плечах, подгоняет меня. Я пилю всё быстрее, а ночь становится холоднее, и я начинаю дрожать. Парани больше не смотрит на меня, а жалобно плачет в своей яме, в то время как все больше пара поднимается в ночной воздух.

Спустя целую вечность я перерезаю последнюю верёвку. Мои руки разлетаются в стороны, и мне так хочется помассировать запястья, чтобы прогнать боль, но время слишком ценно. Я выкапываю небольшую, но глубокую яму, кладу в нее нож и закопав его, топчусь по писку, чтобы утрамбовать; больше нет времени резать ещё одну веревку тупым лезвием. Я быстро создаю другое, более острое, чтобы освободить Парани. Я прячу его за спиной и с опаской подхожу к ней.

К моему ужасу, она начинает плакать громче. Чат шевелится во сне, и захрапев, бурчит себе под нос. Ролан не показывает никакой внешней реакции. Я пережидаю несколько мгновений, всего в нескольких шагах и наблюдаю, как они спят. Если им на нос сядет насекомое, или ветер сильнее пошевелит их волосы, или просто воздух станет ещё холоднее, они оба могут проснуться и увидеть, что я стою здесь с лезвием из спектория, готовая освободить их следующую трапезу.

Нужно послушать мать. У неё есть способности к выживанию. Она не позволяет чему-то такому докучливому, как эмоции, встать на ее пути. Она выполняет задачи, стоящие перед ней, и не жалуется. Моя мать проживет долгую, раболепную жизнь. И кто я такая, чтобы осуждать её? Кто я такая, чтобы желать для себя большего, чем покорность? Мне нужно вернуться к своему камню и заснуть. Заткнуть уши, чтобы больше не слышать скулеж Парани, который в течение ночи будет становится все громче, пока она не высохнет полностью. Пока она не умрет. Чат и Ролан увидят, что мне удалось освободиться от веревок и что я не убежала. Это заставит их доверять мне. И облегчит дорогу в Аньяр.

Да, так я и сделаю.

Я отворачиваюсь и делаю первые шаги назад, к своему камню. Но Парани снова начинает плакать. Безнадежный крик побежденного, словно она сдалась, как и я.

Я не могу так поступить.

Развернувшись, я прижимаю палец к губам, уверенная, что она не поймет моего знака, что нужно вести себя тише, и более чем удивлена, когда она и в самом деле перестает хныкать. Я присаживаюсь рядом с ней на корточки и начинаю перерезать веревки, которые связывают ее руки. Я потратила много времени зря; страх заставляет меня двигаться быстрее, несмотря на мою слабость. И, к счастью, моя работа хоть и не аккуратна, зато эффективна. Освободившись, она пытается выбраться из ямы, размахивая плавником, чтобы, видимо, оттолкнуться, и вцепилась в край, чтобы подтянуться вверх. Когда её плавник слишком придвигается к огню, она резко вскрикивает. Я напрягаюсь, метнув взгляд к Ролану и Чату, ожидая, что кто-нибудь из них проснется и обнаружит меня за моим занятием.

Ролан садится, и у меня замирает дыхание. Он смотрит прямо на меня, наши взгляды встречаются, но его глаза затуманены сном. Его голова слегка наклоняется влево, когда он говорит:

— Её можно съесть. Она вкусная.

Затем он снова ложится, задирает нос и потягивается, удобно устраиваясь на своем матресе.

Я не могу рисковать, чтобы это случилось вновь. В следующий раз он может полностью проснуться.


Мне придется нести ее на руках. Или, по крайней мере, тащить за собой. И поторапливаться, но сначала нужно избавиться от спектория.

Нет, сперва я должна отодвинуть ее от огня. После того, как я протащила ее несколько шагов, силы покидают меня, и я чувствую слабость. Спотыкаясь, я бросаюсь к своему камню и, упав на колени, рою глубокую-глубокую яму. Спекторий льётся из моих ладоней, заполняя яму расплавленной жидкостью. Я закапываю его, не дожидаясь, когда он остынет, чтобы не терять время. Рою еще две ямы, и к тому моменту, как наполняется третья, я полностью восстанавливаю силы. Надеюсь, что пожертвованное время стоит восстановленных сил, чтобы завершить этот побег.

Возвратившись к Парани, я обхватываю ее руками и поднимаю. Она слишком тяжелая для меня, чтобы забросить ее на плечо, как это сделал Ролан. Проклиная свою слабость, которая не имеет никакого отношения к спекторию, я пробую другой способ, чтобы поднять ее, но терплю неудачу. Это занимает слишком много времени. Придется тащить ее по песку и надеяться на лучшее. Кажется, она понимает, что я помогаю ей; кладёт голову мне на грудь и крепко держится за меня. Ее перепончатые руки уверено лежат на моей спине, и она не издает ни звука несмотря на то, что камни и галька должно быть царапают ее плавник. Я надеюсь, что слухи о жесткой коже Парани правдивы, и ее боль не так сильна, как кажется.

Ее плавник оставляет след на песке, который ведёт к реке. Ролан и Чат легко смогут последовать по нему за нами.

Нам нужно двигаться быстрее.

Мы обе кряхтим, когда я, спотыкаясь, продолжаю идти и пару раз падаю. Река недалеко, всего в нескольких шагах, когда я слышу позади нас крики. Мы были недостаточно быстры.

Хотя мои мышцы болят, а руки трясутся от тяжелой ноши, я поднимаю Парани выше и сильнее упираюсь ногами в песок, чтобы увеличить скорость. Я задыхаюсь, а моя напарница снова начинает хныкать. Она, так же, как и я, понимает, что мы не успеем.

Когда мы достигаем кромки реки, я забрасываю ее в воду, топая и плескаясь, тяну глубже в реку.

— Плыви! — кричу я, бросая лезвие в реку, ей за спину.

В ее темных глазах я вижу отблески факелов наших похитителей. Если она сейчас не исчезнет, они снова ее поймают.

Рука ложится мне на плечо. Большая рука, которая может принадлежать только Чату.

— О чём ты думала? — ревет он. — Ты отпускаешь нашу еду!

Но я не отпускаю ее. Или лучше сказать, она не уходит.

О, нет.

Перепончатая рука с силой хватает меня за запястье, рывком вырывая из рук Чата. Она поднимает мои пальцы ко рту, и я уверена, что она хочет укусить меня, поэтому сопротивляюсь. Теперь, когда мы в ее стихии, она в силах одолеть меня. Используя силу своего плавника, она устремляется вперед и проводит два раза языком по моей ладони, чтобы нарисовать на ней ядом Х. Затем исчезает под водой, не оставив за собой даже ряби.

Я не могу понять, что болит сильнее, горящая от яда Парани кожа или ребра, которые при каждом шаге Чата ударяются о его плечо, на которое он меня забросил, в то время как несёт назад к лагерю. На полпути мы встречаем Ролана. Его глаза снова потемнели и полны яда, а теперь они еще и припухли снизу от внезапного пробуждения.

— Ты заплатишь за это, — рычит Ролан.

Чат тащит меня обратно в лагерь, бормоча и ругаясь себе под нос. У меня возникает чувство, что мы с Чатом больше не друзья. Банкет из Парани много значил для него, а я ее отпустила.

Я приняла неверное решение, спасла неблагодарную Парани, которая оставила мне болезненный памятный подарок за моё великодушие.

Чат снова прислоняет меня к камню и поворачивается к Ролану.

— Что теперь с ней делать? У нас больше нет веревки.

Уперев руки в бёдра, Ролан яростно на меня рычит.

— Как ты освободилась?

— У меня был нож, спрятанный под юбками.

Он прищуривает глаза.

— Еще один тайник, верно?

Я качаю головой.

— Карман. Ничего особо секретного. В моем нижнем белье.

Это хорошая ложь. Я только надеюсь, что они не обыскивали меня, когда я была без сознания. Если обыскали, Ролан раскусит меня так же, как когда они проверяли мою сумку.

— Я должна была сказать вам об этом. Мне жаль, — говорю я спокойно и почтительно, опустив голову.

От Ролана исходит такой гнев, что я начинаю бояться. У меня больше нет поддержки Чата. Я уверена, что он согласится с любым наказанием, которое придумает Ролан. В данный момент я не могу придумать наказания сильнее, чем яд, жгущий мою ладонь и от которого немеют пальцы.

— Храм Теории, ты профессиональная лгунья, да? Чат, проверь ее нижнее белье, чтобы удостовериться, что она не скрывает там деревни и лошадей, — он поворачивается ко мне со злой усмешкой. — И это меньшее, что мы можем сделать.

Чат мешкает.

— Я не могу этого сделать, Ролан. Она — приличная барышня.

— Приличные барышни не носят с собой ножи, Чат.

— Это не подобающе, Ролан. Это просто не подобающе.

Что ж, возможно, моя ложь была всё же не настолько хороша, как я думала. Хотя Чат и не готов нарушить благопристойность, однако Ролан, напротив, ждёт этого с нетерпением. Он направляется ко мне, и я напрягаюсь. Мои инстинкты кричат, что я должна сопротивляться. Но мне снова нужно добиться их доверия. Я нуждаюсь в них, чтобы они отвезли меня в Аньяр. Видимо, они в состоянии найти еду, поэтому смогут накормить и меня и обеспечить пресной водой. За те деньги, что они ожидают получить за меня, они, вероятно, даже понесут меня, если я буду не в состоянии идти наравне. А если я не смогу создавать, то так и будет.

Я должна позволить Ролану прикоснуться ко мне.

Схватив меня за запястья, он рывком поднимает меня на ноги. Он тщательно прощупывает каждый дюйм моих юбок, поворачивая меня по кругу. Когда его руки скользят по моей груди и попе, я мысленно съеживаюсь и знаю, что краска заливает мои щеки, когда мы снова оказывается лицом к лицу. И когда я, наконец, осмеливаюсь поднять на него взгляд, уголки его рта опущенны вниз.

— У нас нет веревки, как сказал Чат, барышня Сепора, — говорит он, сжимая кулак.

Я судорожно сглатываю.

— Я не убегу, обещаю. Я знаю, что мне безопаснее передвигаться с вами. Я не буду рисковать.

Он наклоняет голову и смотрит на меня.

— В виде исключение ты говоришь правду. Отчего такое перемены, барышня?

— Мне с вами безопаснее, — признаю я, сбитая с толку его проницательностью.

— Но ты собираешься сбежать, как только мы доберемся до Аньяра?

Я поднимаю подбородок.

— Нет.

Он откидывает голову назад и ревёт в прохладную ночь.

— Если бы мы смогли продавать твою ложь, то разбогатели бы, барышня.


12ТАРИК


Тарик снимает драгоценные ожерелья, украшающие голову и спину Патры. Она встряхивается всем телом, как будто сбрасывает оставшийся вес своей роскошной ноши. Он чувствует такое же облегчение, как и она. Сегодня один из немногих драгоценных дней, когда он предоставлен сам себе. И он намерен принять приглашение Целителя Сая, и навестить его в Лицее. Только он не собирается пойти туда, как фараон.

Против желания Рашиди и наперекор его протестам, он одевает синий, украшенный бусами нагрудник — символ королевского слуги. Высокопоставленного, но всё же слуги. Он ощущает чувство свободы из-за того, что на нём одеты только нагрудник и простая набедренная повязка-шендит, обхватывающая его талию и доходящая до колен. Одежды и золотой головной убор, а также искусная золотая краска, которая наносится на лицо и тело, когда он проводит совет или суд, или просто выступает как король — для него бремя.

Патра следует за ним через весь дворец, внимательно навострив уши и шагая более аккуратно, чем обычно; она знает, что этой дорогой они идут только тогда, когда сбегают от обыденности дворца и всего того, что составляет бытие королевской кошки. Он сожалеет, что не может отпустить ее, чтобы она могла свободно следовать своим охотничьим инстинктам, вместо того, чтобы её день за днем кормили с рук отборным мясом, без конца чистили, расчесывали, холили и баловали.

Иногда он думает, что это медвежья услуга, держать кошек в таком великолепии и комфорте, тогда как их самочувствие зависит от инстинктов выживания. Но изменение этого традиционного закона и запрет содержать кошек-защитников, привело бы высший класс в неистовство, а сейчас он не может себе этого позволить. Нужно, чтобы высший класс оставался довольным, иначе очень скоро они переедут в более сговорчивое государство.

Королевство Хемут уже соблазнило многих из высшего класса приобрести ледяные пещеры и, несмотря на сильный мороз и ледяной ландшафт, регулярно проводить там отпуск. Хотя, как помнит Тарик из своего детства, когда они с отцом ездили в Хемут, о холоде легко забываешь при виде великолепия и красоты местных ледяных зданий и сооружений. Они с Сетосом до сих пор с теплом говорят о Ледяном Выстреле, горе с многочисленными высеченными горками, чтобы дети королевства могли на ней резвиться. И к тому же, можно одеть много одежды, в то время как в Теории снять можно только то, что разрешено этикетом.

Тарик бросает взгляд на Патру и замечает плавное движение ее лопаток, которые при каждом шаге поднимаются и опускаются. Он всегда чувствует, когда она становится неугомонной, общие вылазки нравятся ей так же, как и ему. Они совершали их с тех пор, как он был еще мальчишкой, может лет тринадцати, только они вдвоём, мальчик и его кошка, и хотя отец не одобрял это поведение, он никогда их не останавливал. Может, поэтому Рашиди фыркает и пыхтит, но никогда не настаивает на том, чтобы он оставался во дворце, где фараон будет в целости и сохранности, и умрёт от скуки.

Конечно, Рашиди не в том положении, чтобы запрещать ему что-то делать — факт, о котором Тарик напоминает ему при каждом удобном случае — советники ничего не могут запрещать королям.

Но с привилегиями приходит и чрезмерная ответственность, и когда Тарик проскальзывает мимо последней группы охранников у служебного входа, которые не знают, что перед ним нужно кланяться, он чувствует, как часть бремени спадает с его плеч, словно испаряется в сухом воздухе пустыни.

Самый короткий путь в Лицей проходит прямо через базар Аньяра, и Тарик очень этому рад. Прежде всего ночью он наслаждается видом, который открывается с балкона дворца в западной башне, откуда можно смотреть прямо на базар. Даже с такого расстояния и в саму тёмную ночь он может ощущать запах специй в ветерке и услышать, как спокойная музыка смешивается с детским смехом, когда владельцы киосков вечерами укладывают свои семьи в постель. Раньше базар ярко освещался, на каждом киоске светился спекторий, словно маленькая белая точка с вкраплениями фиолетового или голубого. Сейчас он есть только у самых богатых торговцев, и даже у них всего лишь в небольших количествах. То, что у них есть, светит пурпуровым в ночи, умирающий запас светящейся безопасности, энергии и значения.

Вскоре базар будет освещаться огнем, а люди ходить с факелами, а не с фонарями, в которых светит спекторий, что само по себе не так уж и ужасно. Люди использовали огонь веками до того, как был обнаружен спекторий и, благодаря своей энергии, занял место огня. Возвращение к источникам энергии предков не идеально, но это единственный вариант, который у них есть на данный момент. Если его подданные обеспечены едой и теплом, то кто он такой, чтобы жаловаться?

Но высший класс будет жаловаться. Как только последний блеск спектория умрет, а механические устройства, которые они используют для развлечения, выйдут из строя из-за отсутствия энергии, они начнут нервничать. Отец всегда говорил, что, если высший класс не развлекать, они развлекутся сами идеями свергнуть короля. Он говорил, что это естественная склонность людей — желать власти. И, исходя из того, что люди Теории еще не знают, каким королем станет Тарик, высший класс может легко сыграть на страхах граждан и их волнении о будущем и отнять у него трон.

Они не знают, что Тарик был бы этому рад. Быть фараоном, нести ответственность за столько жизней… это не так здорово, как думает высший класс. Может стоит на какое-то время передать им трон, чтобы посмотреть, смогут ли они решить проблему со спекторием. А если уже возьмутся за дело, то пусть сразу примут меры против чумы, которая унесла столько много жертв в их же рядах. Тогда, возможно, они будут более скромными, делая предположения о том, что члены королевской семьи делают для народа, а чего не делают.

За стенами дворца проторенный извилистый путь, со свежими следами от повозок, ведет на базар Аньяра, пока, наконец, не разветвляется и следует к Лицею. Это единственный путь, одинаково используемый посетителями и захватчиками, единственная дорога, пересекающая пески с этой стороны, единственный удобный путь, чтобы приехать и уехать, не увязнув в мягких волнах пустыни.

Когда они с Патрой достигают базара, в нём бурлит жизнь и суета. В палатках и киосках царит оживлённая торговля — там покупают, продают и торгуются. Патра рядом с ним прокладывает дорогу через толпу, не отдаляясь от него больше, чем на дюйм и в состоянии полной готовности, но все же завороженная запахами, звуками и суетой. Ткани, специи, овощи, зерно, ювелирные изделия, драгоценные камни, корзины и глиняная посуда образуют ту смесь, что представляет из себя базар. Тарику интересно, как бы это было, остаться здесь на весь день и наблюдать, как люди продолжают жить, словно их жизни не зависели от него. Люди расступаются перед ним, поскольку он, хоть и не выглядит как фараон, но одежда выдаёт его ранг, а если кто-то побеспокоит такого, как он, тому угрожает телесное наказание.

Он идет по базару, уклоняясь от женщин, которые могли бы предложить ему себя и обходит торговцев, которые чрезмерно усердно восхваляют свои товары, пытаясь завлечь его в свои палатки и киоски предложениями, слишком хорошими, чтобы быть правдой. Кажется, их не заботит тот факт, что любой Лингот в пределах слышимости может услышать обман в их заманчивых предложениях.

В конце рынка на севере виден Лицей Избранных, и чем ближе Тарик приближается к нему, тем сильнее восхищается тем, что сделали инженеры, чтобы улучшить его внешний вид. Раньше это было большое, неинтересное квадратное здание, которое возвышалось над базаром темной и непривлекательной громадой. Оно больше походило на тюрьму, а не на место, где получают высшее образование, которое для него всегда ассоциировалось со светом и ясностью. Как только численность Избранных начала уменьшаться, было принято решение улучшить облик школы, чтобы сделать ее более привлекательной для своих потенциальных учеников. Усилия принесли свои плоды. В последнем отчёте из Лицея сообщалось, что он активно посещается, и в ближайшее время может потребоваться расширение и без того массивной конструкции.

Сейчас, вместо темных грязных блоков из пустынного песка, фасад здания почти белый из выгоревшего на солнце известняка, добытого в южных шахтах Вачука. Большие круглые колоны, охраняющие вход, позволяют предположить, что тебя ожидает внутри. Тарик поднимается по большой лестнице, ведущей к входу, где его уже ждёт Целитель Сай. Сперва Сай не узнает его, и, пожелав ему хорошего дня, скорее всего, ожидает, что он пройдет мимо, но, когда Тарик устраивается рядом с ним на скамье из известняка, Сай вынужден снова посмотреть на человека, которого посчитал незнакомцем. Мальчик косится на Патру и, наконец, его лицо озаряет понимание.

— Не называйте меня Ваше Величество, — быстро говорит Тарик. — И не кланяйтесь.

Сай облизывает губы.

— Это кажется мне не правильным, Ваше…

— Тарик.

Молодой целитель качает головой.

— Не уверен, что смогу.

— Конечно, сможете. Вы — Сай. Я — Тарик. Давайте стразу же начнём, хорошо? Мне любопытно, что вы можете мне показать.

Без дальнейших колебаний, но всё же испытывая некоторую неловкость, Сай ведет их с Патрой в Лицей. Комнаты просторные и открытые и разделены большими арками. От мраморных полов отдаётся эхо приглушенного стука их обутых в сандалии ног, когда они проходят мимо классных комнат с открытыми и закрытыми дверями, а у одной вообще нет дверей. Сай приглашает его подняться еще по одной лестнице, когда они достигают северную часть здания, и они молча взбираются еще на несколько этажей. Тарик чувствует неловкость, так как Саю, очевидно, неудобно из-за неофициального характера его визита. Однако Сай должен к этому привыкнуть. Было бы очень утомительно делать церемонию из каждого посещения, который он наносит в Лицей, тем более что он собирается приходить чаще, чтобы проверить успехи своего молодого друга. Тарик не уверен, не является ли это просто предлогом, чтобы сбежать из дворца. Другие не могут лгать ему, но, время от времени, он замечает, что может обманывать сам себя.

В конце лестницы Сай приглашает его в длинный коридор, который без фонарей вдоль стен с синим, умирающим спекторием был бы погружён в темноту.

— Этот спекторий можно было бы использоваться и получше.

Сай весело на него смотрит.

— Да, Ваше… Тарик. Можно, если бы его использовали ещё до этой стадии. Но я обнаружил, что в этой форме, когда он столь быстро теряет свою энергию, спекторий почти не имеет восстановительного эффекта.

— Восстановительного эффекта?

Сай усмехается.

— Да. Вы всё увидите. Пойдёмте.

В конце коридора Сай подходит к огромной деревянной двери, запертой снаружи на деревянный засов. Тарик хмурится.

— Я думал, что мы просили о добровольцах, а не заключенных.

— Простите меня, гм, Тарик, но если бы мы позволили ему выйти из комнаты, то он напугал бы всю школу. Поверьте, все так, как должно быть.

Слабый крик эхом доносится с другой стороны двери, и есть какая-то спешка в том, как Сай поднимает деревянный засов, преграждающую вход и с громким стуком быстро прислоняет к стене.

Оказавшись внутри, они натыкаются на маленького мальчика лет шести или семи, который орет с силой, вредной для его легких на сердитую служанку, держащую поднос с фруктами и мясом.

— Я не хочу фрукты. Я же тебе сказал, что хочу заварной крем, — кричит мальчик, чуть не плача.

— Целитель Сай говорит, что вы должны есть полезную для здоровья пищу, молодой господин. Пожалуйста, вы же обожаете виноград. Хотите покушать его?

— Нет!

Молодой господин с силой отталкивает поднос, предлагаемый служанкой; она быстро восстанавливает равновесие, словно привыкла к таким припадкам.

— Достаточно! — рявкает Сай, произведя впечатление силой своего голоса даже на Тарика. — Джуя, ты находишься на моем попечении, пока полностью не поправишься. Что бы сказал на это твой отец?

Молодой господин Джуя выпячивает нижнюю губу, которая дрожит под тяжелым взглядом Сая.

— Но Сай, я чувствую себя лучше, видите? — Он оттягивает вниз щеки, чтобы как можно лучше показать глазные яблоки. — Красноты и опухоли нет. И кровотечение прекратилось. — Джуя обвинительно сверкает на служанку глазами. — По крайней мере, так сказала она.

Служанка, пожилая женщина с морщинами более глубокими, чем терпение, ставит поднос на кровать Джуя и потирает руки, словно хочет сложить с себя ответственность.

— Я собираюсь рассказать вашей матери об этой истерике, господин Джуя, — она грозит ему пальцем. — Ей будет за вас стыдно.

— Не говори маме! — просит Джуя. — Смотри, я ем виноград, Тая. Я его ем. Видишь?

Он запихивает три большие виноградины в рот, и продолжает говорить, пока жуёт. — Они вкусные, правда. Такие вкусные.

Она не отводит от него взгляда.

— Ну хорошо. Может, может всё же не придётся говорить госпоже Суян.

— Нет, — соглашается он. — Тебе не нужно. Видишь?

В его рот отправляется больше винограда, и в этот раз он берет большой ломтик мяса и машет им перед её носом.

— Я съем даже телятину.

Тая кивает.

— Хорошо. Такой послушный маленький господин.

Тарик задумывается, поступал ли он так, когда был маленьким, и мысленно съёживается, когда понимает, что это вполне могло быть так. Только он вредничал не по поводу еды, а по поводу приема ванны. Он ненавидел ходить в ванну с матерью, и купаться с женщинами вместо того, чтобы сопровождать отца и купаться с мужчинами. Но мама настаивала, что разговоры мужчин не предназначены для ушей мальчика, от чего ему еще больше хотелось пойти с ними.

Сай подходит к кровати Джуя и поднимает подбородок мальчика, пока тот жует.

— Весьма примечательно, — говорит он. — Опухоль почти сошла, всего за короткое время от восхода до заката.

Он поворачивается к Тарику.

— Вы должны знать, что отец Джуя, дворянин из высшего класса, добровольно предложил его для наших экспериментальных процедур со спекторием. Клянусь вам, этот мальчик был на грани смерти всего два дня назад. В ту ночь, когда его принесли, я думал, мы его потеряем, — глаза Джуя становятся большими от этого откровения.

Тарик подходит ближе, приказав Патре ждать у двери. Ноздри мальчика покрыты высохшей коркой крови, также его уши; лопатки резко выдаются, а его руки полностью можно обхватить ладонью ребенка. Тарик видит, насколько всё было плохо. Однако если он немного наберет в весе, мальчик будет выглядеть совершенно здоровым, ни в коем случае не больным. Трудно представить, что всего два дня назад жизнь от него ускользала, в то время как сейчас все, в чем он нуждался, это хорошая ванна и еда. Много еды.

— Кто это? — спрашивает Джуя.

— Фараон услышал о вашей болезни и послал меня, чтобы я справился о вашем самочувствие во время лечения, — говорит Тарик. — Я его слуга.

Джуя позволяет себе роскошь внимательно его изучить. Удовлетворенно и немного самодовольно он говорит:

— Значит фараон слышал обо мне? Я не удивлен. Мой отец — самый богатый дворянин в Теории, — говоря эти слова, он морщит нос.

Тарик видит, что мальчик говорит правду — или, по крайней мере, верит в то, что говорит.

Тарик поднимает бровь, но ничего не отвечает. Он не имеет ни малейшего понятия, кто отец мальчика, и, кроме того, даже не осознавал, что в Теории вообще, есть дворянин, который богаче всех остальных — или, что это звание заслуживает особого внимания. Должно быть это что-то, что высший класс находит полезным и даже интересным.

— Целитель Сай был так любезен, что объяснил мне процесс вашего лечения, чтобы я мог сообщить об этом королю Соколу. Вы согласны, молодой господин, если я останусь здесь, пока он вас осматривает, чтобы я мог рассказать фараону о вашем хорошем самочувствии?

— Конечно, — великодушно соглашается Джуя. — Ты можешь остаться.

Сай приступает к осмотру мальчика, ощупывает его челюсть, надавливает на живот, проверяет каждую конечность, сгибая и вытягивая. Все это время Джуя следует его указаниям, будто делает одолжение докучливому родственнику или знакомому.

— Мне ведь больше не нужны уколы, верно, Сай? — его голос немного дрожит.

— Уколы? — переспрашивает Тарик.

Сай кивает.

— Наш метод, который, кажется, сработал на молодом господине Джуя состоит в том, что мы разогреваем спекторий, пока он не становится жидким и вводим в наиболее заметную вену.

— Я светился, — с гордостью говорит Джуя.

— Он, действительно, немного светился, — хмурясь, подтверждает Сай. — Мы могли наблюдать, как спекторий течет по его венам. Это было… очень захватывающе. На самом деле, я думаю, что в будущем мы могли бы использовать этот метод, если нам понадобится найти закупорку…

— Вы ввели спекторий в мальчика? — завороженно спрашивает Тарик. Он ничего не может поделать с тем, что в нём просыпается новое уважением к мальчику. — Было больно?

— Сильно жгло. Я плакал. Хотя только немножко.

Тарик смотрит на Сая.

— Но разве спекторий не может остыть внутри его тела и снова затвердеть?

Сай улыбается.

— Да. Но, видите ли, кровь разжижается, а благодаря спекторию снова загустевает. Однако мне пришлось смешать его с красными листьями шалфея, чтобы предотвратить затвердение, а бальзамом из корня намазать вены, чтобы предотвратить ожоги внутри тела.

— Почему спекторий действует?

Хотя Тарик не хочет, чтобы его молодой друг подумал, что он сомневается в нем, но, чтобы и дальше позволять такое лечение, он должен сам понять его.

— Конечно я не целитель, но уверен, что король захотел бы это узнать, вы так не думаете?

Сай поджимает губы.

— Ну, проще говоря, дело в том, что тело Джуя нуждалось в заряде энергии. Кроме ослабления организма, похудания и, конечно, потери крови, а также, не считая нехватки энергии, я больше не могу найти никаких симптомов. На самом деле это довольно загадочно.

— И поэтому вы обратились к источнику, который дает энергию.

Сай быстро кивает.

— Но прежде я протестировал его на овцах.

— Я не знал, что овцы тоже были больны.

— Нет, Ваше… Тарик. Я провел тесты, чтобы убедиться, что спекторий не затвердеет, когда попадет в тело.

Тарик чувствует, как кровь отливает от его лица, и собирается в руках и ногах.

— Вы хотите сказать, что не знали, что произойдет с мальчиком после того, как ввели ему спекторий? — он не собирался повышать голоса, но поддался тревоге.


Сай поднимает бровь.

— Я хочу сказать, что знал наверняка, что с ним произойдет, если я этого не сделаю. С этой чумой шутки плохи. Его отец был готов на всё, чтобы спасти ребёнка.

Слова Сая проникают в разум Тарика и звучат правдоподобно. Все заинтересованные в этом лица считали, что мальчик умрет. В последнюю минуту усилия Сая спасли его. Он должен благодарить молодого Целителя и поздравить с открытием вместо того, чтобы сомневаться в нём.

— Конечно. Хорошая работа, Целитель Сай.

Сай улыбается сияющей улыбкой.

— Спасибо. Могу я… то есть, я хотел бы через вас послать сообщение королю Соколу. Не могли бы вы его спросить, можно ли мне повторить эксперименты на других добровольцах?

— Я уверен, что король согласится, но я передам ему вашу просьбу.

Тарик находит выход из Лицея самостоятельно. Он больше не желает отвлекать Сая от нуждающегося в нем пациента, и ему нужно о многом подумать, а компания скорее помешала бы ему.

— Что мне делать, Патра? — спрашивает он, возвращаясь по дороге к рынку. — Спекторий — это решение, но именно его нет сейчас в Теории.

Но по дороге во дворец Патра не дает ему ответа.


13. СЕПОРА

Я никак не могу перестать думать о моей последней встрече с отцом. О выражении его лица, когда я создала меч, и направила ему в лицо. Я отказалась для него создавать, больше не хотела, и он собирался меня ударить. Я это видела. Поэтому создала меч быстрее, чем что-либо ранее. Тогда я и приняла решение не становиться такой, как мать, что некоторые вещи важнее, чем послушание. Он немедленно заточил меня в тюрьму на самой высокой горе Серубеля, в камере с железными дверьми и открытой задней стеной на случай, если я решу спрыгнуть вниз и разбиться. Он не верил в то, что я так поступлю. Я знаю, он думал, что после того, как мне будет не хватать королевских благ, я соглашусь с его требованиями. Он не ожидал, что мать придет мне на помощь. Я могу только представить себе его ярость, когда он обнаружил, что я и в самом деле покончила с собой. По крайней мере, я надеялась, что он верит именно в это.

С тех пор, как Ролан и Чат меня схватили, взошло три солнца и три луны, и, если бы великая река Нефари всё ещё не находилась справа от нас, я бы сказала, что мы заблудились. Мое лицо горит от солнечного ожога, который я, наверняка, заработала, а ноги так отекли, что выпирают из поношенных туфель. Я, спотыкаясь, иду за моими захватчиками и стараюсь не отставать. Они разговаривают и подкалывают друг друга в нескольких футах впереди и даже не позаботились меня связать. Каждую ночь Ролан спрашивает, убегу ли я, и каждую ночь я отвечаю, что слишком устала, чтобы делать что-либо ещё, кроме сна. Это, кажется, его успокаивает.

Я громко интересуюсь, сколько ещё до Аньяра, но никто из них не отвечает. Мы, наверняка, уже достаточно близко, чтобы Ролан позволил моему лицу зажить, а ногам отдохнуть. Кроме того, в этой потрепанной одежде я выгляжу ужасно.

Ролан торговец. Он равнодушен и всегда пользуется логикой. Конечно же, он увидит рассудительность в моих словах. Возможно, он не слышал моего вопроса, поэтому я обращаюсь к Чату.

— Чат, — каркаю я — Пожалуйста, остановись. Мне нужно облегчиться.

Чат и в самом деле останавливается, и кричит Ролану, который должен был слышать мои слова, но продолжает идти.

— Она говорит, что ей надо облегчиться. Опять.

Я стараюсь не улыбаться, когда слышу раздражение в его голосе. Это правда, я заставляю их часто останавливаться. Но я должна создавать при каждой возможности, если хочу сохранить силы.

— Ты же только что облегчалась, совсем недавно, — говорит, останавливаясь, Ролан.

Он кривит губы в уродливой усмешке.

— Ты нас задерживаешь. Возможно, это твой план?

— С тех пор прошло уже много времени, — возражаю я.

Я должна это знать, ведь я слежу за движением солнца, и, насколько могу судить, выделяю спекторий каждый час или около того. Если кто и хочет в Аньяр, то это я. Но я также не могу рисковать и выделять элемент ночью, во сне. При мысли о королевском младенце, который протек в своей постели, я почти краснею. Я научилась контролировать созидание спектория с тех пор, как мне исполнилось четыре. С тех пор я не терпела ни одной неудачи.

— Странно — говорит Чат, сжимая мой подбородок своей большой рукой, но не грубо. — Можно подумать, что она устала так же, как мы, но посмотри на нее. Радостная и бодра…

— Ну, — я вырываю подбородок из его пальцев. — Если бы тебе пришлось идти в моих тоненьких туфельках, ты бы так не думал.

Ролан обдумывает это и, внимательно меня осмотрев, говорит:

— Мы разобьём здесь лагерь. Мы как раз рядом с Аньяром.

Облегчение охватывает меня, как приятный бриз. Ролан смотрит на Чата.

— Я отнесу спекторий на базар и обменяю его на еду и приличную одежду для нее. Мы прервем наше путешествие здесь и отдохнем.

Чат указывает головой в мою сторону.

— Не могу представить, что за нее много заплатят, если она будет так одета. Хотя, эти глаза. Разве они не удивительные?

К моему удивлению Ролан соглашается.

— Это единственное, что в есть в ней удивительного. — Сказав это, он поворачивается к горизонту и уходит.

Я смотрю на Чата, прикрывая рукой глаза от солнца, которое стоит в зените.

— Мне нужно облегчиться — напоминаю я.

Он резко поворачивается ко мне спиной.

Как правило, мне позволяют уединится, пока я разговариваю. Как только я замолкаю, они оборачиваются, чтобы убедится, что я не убежала. Поэтому, пока рою ямку для спектория, я начинаю болтать о том, как это было — вырасти в Серубеле. Я рассказываю Чату легенду о Скалдингах, одну из его любимых историй о Змеях, и сообщаю о веревочных мостах и больших водопадах, которые вливаются в реку Нефари.

К моему облегчению, Чат никогда не спрашивает, почему мне требуется так много время. Дыра глубока, и я наполняю ее до краев спекторием, даже не пытаясь придать ему форму. Просто позволяю ему стекать с моих рук, и остыть в горячем песке пустыни. Я прикрываю его песком и быстро справляю нужду, чтобы никто не исследовал мокрое место. Хоть я и не думаю, что Чат от природы любопытен, но просто на случай, если он вдруг голоден и его разум проснётся, поэтому он начнёт задавать вопросы.

Когда я заканчиваю, он предлагает мне трапезу, которая состоит из кактуса, очищенного от колючек, нескольких кусков сушеной рыбы, и каких-то ягод. Ягоды у меня уже возникало искушение съесть раньше, но я была не уверена, ядовиты они или нет. Было бы хорошо, если бы я знала это заранее, думаю я, в то время как вкус ягод вызывает у меня восторг. Я, с бурчащим желудком, проходила мимо всех этих источников пищи. Если бы меня не поймали, я бы не выжила.

— Не спеши — предупреждает Чат, пока я пытаюсь прожевать то, что набила в рот. — Не то тебя стошнит.

Пока я ем, Чат засыпает меня вопросами.

— Почему ты ее отпустила? — спрашивает он, хмурясь.

— Ее глаза — говорю я, и это удивляет нас обоих. — Она понимала, что с ней происходит.

— Ну, конечно, она понимала. Так же, как понимала, что происходит с людьми, которых она, возможно, съела в своей жизни.

Я об этом не подумала. Конечно, он прав. Я предлагаю ему ягоды, которые не могу доесть, чтобы меня не стошнило. Он принимает их и задумчиво кладёт одну в рот.

— Надеюсь, ты усвоила урок, — говорит он немного самодовольно, указывая на руку, которая до сих пор пульсирует от боли из-за яда. — Парани не глупы. И они не дружелюбны.

А затем мы сидим молча и ждем возвращения Ролана. Его долго нет, и это заставляет меня задуматься о том, насколько велик базар и сколько там собирается народу. Будет ли толпа достаточно большой, чтобы исчезнуть в ней.

Ролан возвращается с заходом солнца с большой вязанкой на спине. Когда он опускает её вниз, он испытующе смотрит на меня.

— Ты похудела за эти несколько дней, — осторожно говорит он.

Мы оба знаем, что это слабо сказано. Наши пайки были, мягко говоря, скудными, если не сказать крошечными.

— Ты ела?

Я киваю.

Из связки он достает пригоршню стеблей с листьями, крошечный стеклянный сосуд с белой пудрой и маленький глиняный котелок.

— Это смягчит волдыри на твоем лице, — говорит он и трясёт перед моим носом листьями. — И я сварю кое-что, что поможет твоим распухшим лодыжкам. Чат, разожги огонь, сначала листья нужно отварить, чтобы они превратились в лекарство.

— У нас больше нет кремня — сообщает ему Чат.

— Я купил для нас новый, мой друг, — он бросает Чату два больших камня. Чату не хватает координации, чтобы поймать их, но он поднимает их с песка и уходит, я полагаю, чтобы собрать что-нибудь достаточно сухое для поддержания огня.

Пока котелок остывает, Ролан достает что-то вроде льняного полотна из своей вязанки.

— Я принес тебе приличную одежду. Твое платье грязное, и, кроме того, слишком большое.

Он протягивает полотно мне. Я разворачиваю его и с ужасом замечаю, что предмет одежды крошечный. Я поднимаю его вверх, не уверенная, смотрю ли я на верхнюю часть, или на нижнюю.

— Где остальное?

— Это все.

— Я не могу такое носить, — сообщаю я.

Моя мать точно не это имела ввиду. Серубелиянцы в кварталах низших не стали бы унижать себя таким скудным одеянием.

— Ты это наденешь, — говорит он и сплевывает в песок рядом со мной.

— Одежда едва прикроет моё тело, — протестую я и отдаю ему назад. Он снова суёт мне её в руки.

— Ну, так в этом и весь смысл, так ведь? Как я завлеку покупателя, если ты будешь укутана, как храмовая вдова? Хотя я уверен, что благодаря твоей молочной кожи мы получим хорошую цену. Такой цвет редок в Теории даже среди освобожденных рабов.

Я не уверена, что знаю, кто такая храмовая вдова, но, очевидно, это женщина, которая одевается с некоторой скромностью, и поэтому ей не нужны листья, чтобы лечить солнечные ожоги. Да, в Теории жарко, и не было ни минуты, когда бы я не потела. В этой одежде было бы легче переносить жару, но неужели здесь считается приличным открывать так много тела? Насколько низкой должна быть мораль в Теории!

И почему я задаю себе такие глупые вопросы?

Если верить Ролану, я должна буду стать любовницей торговца. Не должно ли это беспокоить меня больше?

Но я собираюсь бежать, говорю я себе. И уже скоро — до того, как мы доберёмся до города Аньяр.

Чат возвращается, и разжигает огонь в небольшой выкопанной им яме. Ролан принимается давить и варить листья, затем протягивает их мне, чтобы я приложила к лицу. Должна признать, что они сразу же вытягивают жар из моих щек. Он бросает остальные листья в горшок и варит их немного дольше. Через некоторое время он дует на зеленый, пенистый отвар и оборачивает кусок льна вокруг котелка, чтобы не обжечь руку. Он бросает в него кусок чего-то, похожего на сахар, потом добавляет порошок из баночки и несколько секунд помешивает. Затем осторожно протягивает котелок мне.

— Осторожно. Отвар горячий. Делай маленькие глотки.

Я в ужасе от того, что в такую жару мне придётся пить что-то горячее. Это больше похоже на наказание, а не на лекарство.

— Что это? Пахнет ужасно.

Благодаря сахару запах на самом деле сладкий, но я хочу усложнить жизнь Ролану. Чего-то другого он не заслуживает. И, кроме того, я привыкла инстинктивно врать.

— Это козий виноград. Оно увлажнит кожу, и ускорит процесс заживления твоих ожогов. Тебе надо выпить все.

Но я уже его пью. Напиток восхитителен, и смягчает мое пересохшее горло, хотя и обжигает. Кусочки листьев застревают в зубах, и Ролан велит их жевать, чтобы полностью использовать отвар. Я почти готова поблагодарить его, но не могу заставить себя сделать это. Ведь единственная причина, по которой он мне помогает — это возможность получить высокую цену за все хлопоты, которые у него были со мной. Должно быть мы недалеко от города. Они хотят, чтобы их драгоценный груз исцелился, прежде чем представить его не базаре.

— А ты сам не хочешь немного выпить? — спрашиваю я, поднимая котелок выше, чтобы допить последние капли.

Но эта мысль лишь мимолётна, напиток начинает действовать.

Мир исчезает в сужающейся дыре, оставляя в конце только ещё ухмыляющееся лицо Ролана, прежде чем я теряю сознание.


14. ТАРИК


Рашиди без приглашения входит в покои Тарика. Тарик лежит в своей массивной кровати, на том самом месте, где раньше лежал отец. Жутко спать в комнате, где умер отец, в кровати, где его отец исхудал до костей. Рашиди поднимается по лестнице, и садится перед Тариком на край кровати. Тарик не смотрит на него, а продолжает гладить лежащую рядом Патру и смотреть на фреску, нарисованную на высоком потолке.

— Караваны отправились в Пелусию и Серубель, Ваше Величество.

— Нам нужен спекторий Серубеля, Рашиди. Ты бы видел этого мальчика, Джуя. Он находился на пороге смерти и полностью выздоровел за два солнечных цикла.

Рашиди вздыхает.

— Конечно, я не мог видеть мальчика, сир, так как остаюсь во дворце, где мое место.

— Я должен знать свой народ, — говорит Тарик. — А единственный способ узнать его по-настоящему, это смешаться с моими подданными.

Это самый благородный мотив, который у него есть, чтобы выходить из дворца, но существуют также эгоистичные, и они оба это знают. Кроме того, Рашиди остаётся во дворце не так часто, как утверждает. В конце концов, он защитник народа Теории. Его обязанности требуют, чтобы он находился среди её жителей.

Рашиди не спорит, а, значит, у него есть скрытые причины лично доставить сообщение о караванах. Тарик напрягается и ждет.

Рашиди откашливается.

— Как ваш доверенный советник, Ваше Величество, я должен рекомендовать вам послать караван еще и в Хемут.

Тарик переводит осторожный взгляд на своего друга.

— Зачем?

— Что бы начать переговоры о браке, конечно.

Он резко садиться, пугая и Патру, и Рашиди.

— И на ком хочет жениться Сетос?

И это в его пятнадцать? Проклятье, во что вляпался его брат? Разве Тарик не ясно выразился, когда сказал, что ему хватает поводов для волнения? Несомненно, Сетос ведь не сделает из себя посмешище из-за симпатичной посланницы, которую представили при дворе?

— Это была не моя идея пригласить ее на ужин во дворец, — ворчит Тарик.

Только слепой не заметил бы внимания, которое уделял ей Сетос.

— Вы неправильно меня поняли, сир. Невеста, о которой я говорю, предназначается вам.


Вот как? Рашиди придерживается того же мнения, что и Сетос; они оба хотят повесить ему на шею женщину. Даже женить. Еще один рот, который нужно кормить, чувства, о которых нужно заботиться, и без сомнения, свадьба — дорогое удовольствие. Да ещё в такое время! Это почти немыслимо.

Поскольку Тарик не отвечает, Рашиди продолжает.

— Вам как можно скорее нужен наследник. Что если — конечно ужасно говорить об этом, сир, поэтому простите меня — что, если вы заразитесь этой ужасной чумой? Тогда родословная закончится на вас.

— Есть ещё Сетос, — отвечает он сухо.

Рашиди морщит нос.

— Я нисколько не сомневаюсь, что ваш брат уже произвел несколько незаконных наследников, Ваше Величество. Но вы хорошо знаете законы. Первенец…

— Я знаю закон, Рашиди. Но к чему такая спешка? Я едва взошел на трон. Еще отец не остыл в могиле. Кроме того, отец женился по любви. Почему же я не могу?

— Ваш отец женился не по любви. Насколько я помню, так получилось, что он влюбился в вашу мать после свадьбы, что само по себе крайне редкое и удачное обстоятельство. Боюсь, что, когда речь заходи о браке — любовь не играет большой роли.

Тарик снова ложится и отворачивается от Рашиди. Патра все еще мурлычет и считает момент подходящим тоже поменять позу, чтобы Тарику было удобнее чесать ее за ушами.

— Знаете, принцесса Тюль очень красива.

Во всех пяти королевствах рука принцессы Тюль была самой востребованной еще с тех пор, когда Тарик был мальчишкой. Ее красоту воспевали даже в Теории. Большинство этих песен были о том, что у любого мужчины, который встретится с ней, в конце будет разбито сердце, либо из-за ее неспособности ответить на его чувства, либо из-за долга выйти замуж за таинственного принца из далёкой страны. Ее отец ждал, пока не найдется подходящая партия; должно быть, он все это время держал на примете Тарика. Голова Тарика стучит от боли, но он насмешливо смеётся.

— Какое мне дело до красоты?

— Высший класс очень волнует красота. И они обожают холодный климат ледяного королевства. А что волнует их, должно волновать и вас.

— Что ты имеешь в виду?

— Все больше и больше из них забирают свои богатства и ресурсы — включая спекторий — в королевство Хемут. Если бы у нас был контроль, хм, я имею ввиду, если бы у нас был союз с этим королевством — тогда, возможно, часть спектория вернулась бы в Теорию.

Тарику хочется оспорить логику своего советника, но, если он сформулировал её вот так, какой у него остаётся выбор? Он вздыхает в сухой ночной воздух. Как только спекторий закончится, и высшему классу будет нечего продавать Хемуту, выдворят ли их из ледяного королевства? Если это случится, некоторые действительно могут попытаться переехать туда. Свои другие финансовые ресурсы они заберут с собой, а коммерцию переведут в Хемут. Последнее, в чем сейчас нуждается мучимая чумой Теория, это развалившаяся экономика на их головы.

— Жаль, что принцесса Серубеля погибла. Я мог бы сделать предложение ей. Нам нужен весь спекторий, который мы только сможем заполучить. У нее, случайно нет сестры?

— Боюсь, что нет, Ваше Величество.

— Какая досада. Я бы тут же оделся и сопровождал караван ещё сегодня ночью.

— Жаль, что вы не чувствуете того же по отношению к принцессе Тюль из Хемута. Ваш энтузиазм сильно бы помог гарантировать этот брак.

— У них губа не дура, желают объединиться с нами. Мы — самое продвинутое королевство из пяти. Я просто боюсь, что наши граждане посчитают нас глупыми, если мы поделимся властью с низшим королевством.

Напыщенные слова, он знает, но он не может допустить, чтобы логика Рашиди управляла разговором.

— Наши граждане отлично знают, что мы окружены во многом нам уступающими королевствами. Может, вы предпочитаете, чтобы я отправил Лингота в Вачук, узнать об одной из их многочисленных принцесс? По крайней мере, мы можем быть уверены, что на нашем столе всегда будет еда, — Рашиди хихикает над своей шуткой.

Вачук, несомненно, является самым диким королевством из пяти. Женщины, как известно, там неопрятны, часто не моются неделями. Они по несколько раз выходят замуж и часто разводятся, и тратят силы только на рождение детей между своими многочисленными охотничьими экспедициями. Тарик видел женщину из Вачука. У неё было больше мускул, чем у Сетоса. Он вздрагивает.

— Отправляй караван в Хемут, — выпаливает он. — Посмотрим, что они скажут.


15. СЕПОРА

Кто-то зовет меня, но я не могу ответить. Мои веки дрожат, но не открываются. Мой рот отказывается говорить, горло сильно пересохло, чтобы формировать слова. Я чувствую, как кто-то хлопает меня по щеке, затем хлопки превращаются в жгучие пощёчины, когда я прихожу в себя. Я пытаюсь отбиваться, но вместо этого слышу свой негодующий стон. Святые Серубеля, почему я не могу открыть глаза?

Потом вспоминаю отвар из козьего винограда. Ролана, который говорит мне выпить весь. Пожуй листья, были его слова. Это тебя исцелит. Ха! Я вспоминаю ощущение спокойствия и удовлетворения, охватившее меня, прежде чем мои веки отяжелели, когда я смотрела на яркое солнце.

О да, отвар. Меня вырубили, только в этот раз не руками грубияна. Я взяла варево собственными руками, да ещё почти поблагодарила за это Ролана: глупо, как глупо.

Звуки. Со всех сторон раздаются звуки, сначала издалека, потом совсем рядом, как будто мужчины, женщины и дети собрались вокруг меня и болтают на своей теорийской тарабарщине. Шарканье ног, лязг металла, далекое ржание лошадей, плескающаяся вода. Смесь звуков, которая может значит только одно.

Я на Базаре.

Я на Базаре!

Я должна отсюда выбраться!

С усилием открыв один глаз, а затем второй, я тяну руки к лицу, чтобы остановить головокружение. Наконец, я снова могу видеть, и на расстоянии нескольких вытянутых рук вижу Ролана и Чата, разговаривающих с человеком. Вместо бороды у него на подбородке раскрашенный черным металлический цилиндр, который достаёт до живота и почти касается груди, когда он говорит. Такие украшения для подбородка в Теории — знак богатства. Так же, как и головной убор, который надет на мужчину. Я видела их на картинах у себя дома, и на богатых теорийских торговцах, которые осмеливались просить аудиенции у моего отца, чтобы поторговаться за спекторий. Не говоря уже о том, что Алдон рассказывал мне об этом обществе. В моей программе обучения не было предусмотрено обширных уроков специально о Теории, но мы подробно обсуждали их богатство и высокомерие.

Я должна выбираться отсюда.

Шевелю пальцами ног, чтобы убедиться, что они двигаются, и делаю то же с остальными частями тела. Щиколотки, колени, бедра, руки, плечи — я всем шевелю как раз столько, чтобы убедиться в их способности функционировать, не привлекая внимание. Чат случайно глядит в мою сторону, и я застываю как труп, борясь с захлестывающей меня адреналиновой волной. Меня почти трясет от необходимости бежать.

Этот человек, этот богатый теорианец, хочет купить меня, девушку без сознания, которую он никогда не встречал. Теория — презренное королевство, если позволяет публично происходить такому на своей территории. Базар не только для торговли товаром, но и для торговли людьми.

Алдон об этом не рассказывал. Все, чему он научил меня — это язык, хотя я никогда не думала, что мне придется его использовать. Кроме того, он ознакомил меня с историей и с политическими интересами, о которых, по его мнению, должна знать принцесса.

Что ж, о таких вещах принцесса, определенно, тоже должна знать.

У меня всё крутиться в голове. Король Воин умер, а Король Сокол занял его место. Восемнадцатилетний парень, который, скорее всего, даже не сможет найти выход из своего собственного дворца, чтобы проконтролировать происходящее в королевстве. Если я когда-нибудь встречу короля Сокола, я ему покажу, где раки зимуют за то, что позволяет происходить таким вещам. Позволяет так использовать женщин. Дарить и принимать их как подарки. Совершенно неприемлемо.

После того, как я убедилась, что не только должна, но и могу бежать, я вскакиваю. Чат реагирует незамедлительно, бросается ко мне, разведя руки в стороны, чтобы удержать. Я едва уворачиваюсь, но тут мое внимание привлекает толпа вокруг. Я буду резко выделяться в этой одежде — стоп. Моя одежда. Я больше не ношу одежду прислуги. На мне один кусок льна, обернутый вокруг, чтобы прикрыть самые критические зоны. Когда это случилось? И почему я позволяю этому расстроить себя, когда должна думать о побеге?

Ролан пользуется тем, что я замешкалась, хватает меня за руку и тянет обратно. Я использую рывок и с размаху врезаю ему головой в нос, когда он наклоняется, и он немедленно меня отпускает. Чат спешит вперед, раскинув руки, и снова я увертываюсь, благодарная за то, что он, как я и надеялась, такой медленный.

Я начинаю бежать; мимо плачущих детей, мимо ржущих лошадей, мимо женщины, выливающей воду из ведра и мужчины, показывающего сверкающее украшение. Но базар становится все больше и больше, куда бы я ни поворачивала, и как бы быстро ни бежала, ему нет конца. Я не осмеливаюсь обернуться или пасть духом из-за преследующих меня шагов. Пробегаю мимо рядов палаток и тентов, через запутанный лабиринт. У меня начинает кружиться голова, интересно, сколько времени я была без сознания. Как долго я не создавала?

Мои ноги не бегут, как следовало бы. Я чувствую, что палатки проносятся со свистом мимо не из-за моей большой скорости, а из-за потребности моего тела выпустить спекторий. Я должна найти место, чтобы выделить его. Я должна найти безопасное место.

И сегодня мне совсем не везёт.

Впереди я вижу солдат. Конечно же, они мне помогут. Конечно же, этот обычай продавать людей не может быть законным в Теории. Это тайный промысел, предприятие, в котором принимают участие только головорезы и воры. В конце концов, Чат и Ролан не кажутся мне честными гражданами.

— Помогите, — кричу я, не замедляя шага, пока не бросаюсь в руки первого солдата, к которому подбежала. Он удивлен не меньше меня.

— Помочь вам, барышня? А что вам нужно?

— Меня похитили, — говорю я, задыхаясь. — И они гоняться за мной.

За нами раздаются крики, и кто-то орет:

— Задержите ее! Она собственность короля Сокола! Не дайте ей убежать.

Голос принадлежит не Чату или Ролану, а старику. Возможно, это тот богатый человек, которого я видела раньше? Я не знаю. Все, что мне известно, это то, что солдат обхватывает меня и к моему ужасу удерживает на месте, в то время как мой преследователь приближаются. Его черная металлическая борода прибывает задолго до него.

— Принц Сетос собирается подарить ее Его Величеству королю Соколу. Для его гарема, — информирует он стражника.

Принц Сетос? Король Сокол? Его гарем? Я пытаюсь вспомнить, что такое гарем, но мой мозг отказывается работать. Я никак не могу осознать то, какая неудача меня преследует.

Человек с бородой подходит к нам, и пока я извиваюсь в руках солдата и кричу так громко, как позволяют легкие, в которых заканчивается воздух, он протягивает руку и сжимает мне плечо.

Моё поле зрение сужается, по кроям всё чёрное. Что он со мной сделал?

Я пытаюсь найти объяснение, но оно ускользает. Как и все вокруг. Все что я помню, это то, как падаю на солдата позади, безвольная, словно нитка. Я вспоминаю напиток из козьего винограда, который дал мне Ролан, когда яркие краски базара блекнут до серых, а потом чёрных.

Я прихожу в себя и вижу, как надо мной склонилась красивая женщина. Она держит ткань в одной руке и касается ей моего лица. Садясь, я отодвигаю ее руку, приложив больше силы, чем намеревалась, и она смеется.

— Мне было интересно, когда вы проснётесь — говорит она. — Я хотела увидеть ваши глаза с тех пор, как вы прибыли сюда. Вы вызвали любопытство у всех нас.

Даже ее голос красив и наполняет мелодичным звуком комнату. У нее длинные темные волосы, заплетённые на спине в ровную косу, густые, длинные ресницы и глаза синее, чем небо в Серубеле. Она садится рядом со мной на кушетку, поэтому я не могу встать и убежать. Интересно, она сделала это намеренно? Я обнимаю колени руками, просто, чтобы увеличить расстояния между нами.

— Они были правы, — говорит она. — Ни у кого нет таких глаз как у вас.

— Где я?

Она опять смеется, и, кажется, будто в комнате становиться ярче. Как может человек быть таким чарующим?

— Вас удостоили чести стать новой наложницей в гареме короля Сокола. Возможно теперь, когда вы здесь, он навестит нас. В конце концов, вы же подарок его брата. Он не будет настолько груб, чтобы проигнорировать этот жест.

— Наложница?

Да к тому же, просто жест доброй воли между братьями. Святые Серубеля, как я позволила этому случиться? Мать тут же свалилась бы замертво, если бы увидела меня такой. Я должна была попасть в квартал низшего класса, где не была бы настолько заметной. Сейчас я наложница врага моего отца, и уже пошли слухи о моих серебряных глазах — по крайней мере, здесь, в гареме. Как скоро эти слухи выйдут за наружные стены Аньяра? Как скоро мой отец узнает, что я жива?

Я кусаю губу, разочарование от моего полного провала горит в глазах.

Она позволяет мне свернуться клубком, и я съеживаюсь.

— Ай, — жалобно бормочу я.

Я вспоминаю, что человек с металлической бородой с силой сжал мои плечи, прежде чем я отключилась.

— Мне позвать Целителя? — спрашивает женщина. Я предполагаю, что ей, по меньшей мере, двадцать, если не больше. Она хихикает из-за моего явного замешательства. — Кто бы мог подумать, что король предпочитает пухленьких женщин?

Ну. Моя мать всегда говорила, что у меня женственные изгибы, как у Реки Нефари, но в сравнении с этой девушкой любой покажется пухлым. Наложниц в гареме ведь кормят, верно?

Но в данный момент вряд ли стоит беспокоиться о недоедании наложниц. Мой интерес направлен на создание. Я не представляю, сколько времени находилась без сознания, сколько часов или даже дней проспала из-за отвара из козьего винограда. Я чувствую себя довольно слабой, но не могу понять, это из-за отвара в моем кровообращении или из-за потребности создавать.

— Я должна облегчиться — говорю я. — Одна.

Она поджимает губы.

— Корт говорит, что вы можете попытаться сбежать. Вы должны знать, что, если попытаетесь, то на каждом входе есть стража. Вы только сами себе навредите.

Я не уверена, почему её заботит тот факт, что я могу себе навредить.

— Мне надо облегчиться, — повторяю я.

Она кивает по направлению большой комнаты без двери, позади нас.

— У нас там есть проточная вода. Места возле фонтана очень удобные.

Проточная вода. В нашем замке в Серубеле была проточная вода, которая затем текла в Реку Нефари, но были также некоторые здания, где сточная вода просто сливались в Подножье.

— Куда стекает вода?

Она смотрит на меня, как будто у меня вырос второй нос.

— Что?

— Сточная вода. Куда она попадает?

— Вы же не планируете сбежать через сточную канаву!

— Конечно, нет! — быстро говорю я, хотя это мысль! Что значит немного экскрементов по сравнению с тем, чтобы быть осквернённой как наложница короля Сокола? — Мне просто интересно узнать больше о моём окружении, если это будет моим домом.

Я осознаю, что ложь стала частью меня. Интересно, настанет ли время, когда мне не придется лгать, чтобы выжить.

Она улыбается.

— Она сливается в Реку Нефари.

Она хватает меня за руку, которая, кажется, ужасно пухлой в ее. Хотя осмелюсь заметить, что в ее руках даже веточка выглядела бы толстой. Всё же я задаюсь вопросом, насколько у меня действительно «женственные формы».

— Меня зовут Гоня. А вас?

— Сепора. Гоня, мне…

— Да, да. Идите и облегчитесь.

Я выпускаю спекторий из ладоней, не заботясь о том, чтобы придать ему форму. От него идет пар, когда он попадает в воду и исчезает, направляясь к реке Нефари. Я слежу за тем, чтобы выпускать его маленькими шариками, чтобы он не забил трубы, когда застынет в воде. Это гораздо лучше, чем закапывать его, как мне пришлось бы сделать в других, менее роскошных отхожих местах или как делала в пустыне на протяжении последних недель. Мраморные колонны и позолоченные орнаменты напоминают мне, что я в теорийском дворце, что я собственность теорийского короля, и что у теорийского короля гораздо больше богатства, чем я могла себе представить. Все это для украшения отхожего места? Как тогда выглядит тронный зал?

Множество занавешенных мест здесь в уборной заставляют меня задуматься о том, сколько у короля наложниц. И почему ему нужна еще одна, когда у него для времяпровождения есть такая, как Гоня.

И, как будто мои мысли оживают, она появляется в открытом дверном проеме роскошной уборной, ее лицо встревожено. Я решаю, что не буду чувствовать к ней симпатию. Потому что я не останусь здесь достаточно долго, чтобы заводить дружбу.

Я прекращаю выделять спекторий, и втягиваю оставшуюся жидкость обратно в ладони. Затем встаю и приветствую ее.

— Гоня, привет. Я как раз закончила.

Если ей интересно, почему я стояла на коленях перед сливным отверстием, она об этом не упоминает.

— Что ж, тогда пойдем, — говорит она. — Я всё тебе покажу и представлю остальным.

Остальным.

Я позволяю Гоне провести меня мимо мягких, разноцветных кушеток и комнат, разделенных прозрачными занавесками, полы которых, выложены рисунком из золота. Наконец, мы приближаемся к выходу во двор, который полон солнца и легко одетых женщин. С двух сторон выхода стоят стражники, пики и щиты наготове. Звук плещущейся воды и тяжелый запах орхидей доносятся до нас ещё до того, как мы доходим до сада.

Все великолепные наложницы, почти голые, расслабленно растянулись вокруг прозрачного, мелкого бассейна, который блестит и искриться, как будто его дно выложено драгоценными камнями. Некоторые из женщин болтают в воде ногами и беседуют между собой. Они сильно накрашены, губы красной помадой, глаза тенями и окружены подводкой, нанесённой так искусно, что рисунок мог бы сравниться с любым произведением на стенах замка Серубеля. Каждая женщина сверкает драгоценностями, золотом и камнями, которые украшают их шеи, запястья и даже лодыжки. С каждой женщины свисает больше безделушек, чем есть во всей коллекции у моей матери.

Мама ужасно бы расстроилась, если бы увидела всю эту растраченную в пустую роскошь. И здесь я должна с ней согласиться.

Разговоры умолкают, когда мы идём к задней части сада, где похожая на кошку женщина восседает на роскошном маленьком стуле и обозревает собравшихся. У женщины гораздо больше драгоценностей, чем у других и, кроме того, головной убор, полностью сделанный из чешуек Змея, ярко сверкающих, когда она обращает на нас свое внимание.

Я слышала, что у теорианцев есть варварская традиция убивать Змеев, только чтобы украсить себя их чешуей, но я никогда не видела такого зрелища лично.

Немедленно воспылав неприязнью к этой женщине, я благодарю святых Серубеля, что не взяла Нуну в это путешествие. Затем разглядываю её так внимательно, что могла бы сравниться с любым Змеем-Наблюдателем. Глаза женщины окружают морщины, которые привлекают к себе взгляд, благодаря толстому слою черной краски вокруг, подчеркивающей глубокий изумрудный цвет вокруг ее зрачков. Её губы не накрашены, но стоило бы накрасить, потому что если какой рот и нужно подправить, то ее. Она хмурится, когда мы с Гоней подходим.

— Значит добыча гарема проснулась, — громко объявляет она.

Возможно, я нравлюсь ей еще меньше, чем она мне.

— Тука, это Сепора, наш новый член, — дипломатично говорит Гоня.

— Значит король Сокол желает чего-то нового, помоложе, хотя даже не потрудился ознакомиться с теми женщинами, что уже находятся здесь.

Тука откидывается на спинку стула, медленно вдыхая. Когда-то она была красивой женщиной и в некотором роде, была бы ею даже сейчас, если бы её привлекательные черты лица не были изуродованы горечью.

— Сепора, — говорит Гоня, слегка дрожащим голосом, — это Тука. Она самая старшая в гареме Его Величества, и фаворитка короля Воина.

Значит Тука завидует моей молодости. Для нее я угроза. Она была фавориткой отца короля Сокола, а сейчас я первое прибавление с тех пор, как он умер. Если бы я могла проявить хоть немного симпатии к этой женщине, и если бы собиралась остаться здесь немного дольше, то заверила бы её, что не хочу никоим образом занимать место чьей-либо фаворитки. Будет прекрасно, если король будет держаться от меня подальше. Возможно, она даже мне поможет, если я скажу ей об этом.

— Я не хочу находиться здесь, — прямо говорю я. — Я уйду, если вы покажете мне выход.

Гоня восклицает, когда все начинают шушукаться:

— Сепора! Вам не стоит говорить такие вещи, как бы об этом не узнал Его Величество.

 Я поворачиваюсь к ней.

— Я бы хотела поговорить с Его Величеством, — говорю я. — Меня купили на базаре.

Гоня ждет, что я продолжу.

Я краснею.

— Вы меня слышали? Я сказала, что меня купили. Меня. Человека, не лошадь, или корову, или…

— Да, да. — быстро прерывает меня Гоня, протягивает руку к моему плечу и мягко его сжимает.

— Я вас слышала, Сепора, — но судя по выражению ее лица, она недооценивает серьезность ситуации. — Но покинуть гарем может позволить только король, и маловероятно то, что он даст на это своё разрешение. Находиться здесь — большая честь.

Я задираю подбородок, стараясь изо всех сил выглядеть царственно. Привилегия быть рабыней? Неужели все сошли с ума?

— Как мне вызвать этого короля Сокола?

Тука принимается хохотать в неподдельном веселье. Ее второй подбородок бойко трясётся.

— Вы желаете вызвать короля?..

— Да.

— И что же вы сделаете, когда он обратит на вас свое внимание?

— Я, конечно, потребую своего освобождения, — даже я вздрагиваю от вспыльчивости моего ответа.

Возможно, если бы я была умной, то не стала бы объявлять в присутствие таких явно преданных сторонниц, что я собираюсь или не собираюсь потребовать от короля. У моего отца не было гарема. Но если бы был, он бы не стал мириться с такой наглостью одной из его женщин.

Я вижу по ее глазам, что Тука довольна тем, что смогла меня спровоцировать.

— Стража! — зовет она, и мне становиться нехорошо, когда сердце уходит в пятки.

Один из стражников, стоявший у входа в пышный сад, приближается.

— Чем я могу помочь, барышня Тука?

Она улыбается.

— Барышня Сепора желает вызвать короля.

Стражник переводит взгляд с Туки на меня и опять обратно. Он совсем растерялся.

— Что вы имеете в виду, барышня Тука?

Она смеется.

— Сепора, расскажите нам пожалуйста, как вы собираетесь вызвать короля?

— Я… ну, я… у вас есть пергаментная бумага и чернила?

Стражник чешет затылок краем щита.

— Я могу достать это для вас, барышня Сепора, если вы пожелаете.

Возможно, быть наложницей, действительно привилегия. Пергамент и чернила — дорогие товары в Серубеле. Интересно, как с этим обстоит дело в Теории, где почти нет материала для изготовления бумаги. Серубелю приходится платить высокую цену за бумагу Вальчуку, который находится еще южнее Теории.

— Да. Я имею ввиду, что желаю, чтобы вы их достали.

Вот тебе и царственность.

Я чувствую на себе взгляд Туки. Больше всего мне хочется гневно взглянуть на неё в ответ, но я так выбита из колеи, что для этого мне не хватает храбрости. Я решаю, что здесь мне нужно ещё поработать над собой. Ведь я уже преуспела во лжи.

— Ты слышал ее, — говорит Тука стражнику, шлёпнув себя по колену. — Принесите ей немедленно то, что она хочет. Нам всем интересно, как король отреагирует на срочный призыв Сепоры, — Тука откровенно развлекается за мой счет.

И спустя неделю я понимаю почему.

Король просто не отвечает на сообщения наложниц. День за днём я жду и учусь краситься, как это делают другие девушки, в основном практикуясь — и терпя неудачу — на Гоне; я плаваю в бассейне в саду и молча поглощаю трапезы, если только Тука не подсаживается рядом, начиная засыпать меня вопросами, такими как:

— Ну и как, Его Величество уже ответил на твои последние просьбы, барышня Сепора?

И каждый день ответ — нет.

К настоящему времени меня снабдили новым гардеробом, так что теперь я тоже легко и красиво одета, как другие женщины. Разноцветный лён и шелк, и ткани, которых я раньше никогда не видела, и я могу выбрать среди них любое. Драгоценные украшения из королевства Хемут с бриллиантами, рубинами и другими камнями, какие только можно пожелать. Золото с берегов Реки Нефари из южного королевства Вачук. Служанка, чтобы укладывать мне волосы, сделать из них произведение искусства и украсить их цветами и сладко пахнущими духами, если Его Величество, король Сокол, пожелает прийти и выбрать меня среди остальных драгоценностей своего гарема, чтобы составить ему компанию.

Все эти приготовления на тот случай, если он вдруг придёт, а он даже не отвечает на мою просьбу появиться здесь. Неважно, какую срочность я вкладываю в формулировку писем. Неважно, как красиво я пишу их, или какой гнев в них содержится. Неважно, насколько мои слова провоцируют его. Он не отвечает.

Я уверена, что даже мой отец ответил бы на последнее письмо, пусть даже только для того, чтобы потребовать отрубить мне голову.

И так жизнь идёт своим чередом, пока однажды, лежа на солнце, меня не осеняет одна мысль. Она притянута за уши, не самый мой лучший план, но хотя бы что-то. Когда я только прибыла сюда, в гареме не о чём другом не говорили, как только о недавних событиях: король послал солдат собрать весь спекторий в гареме, что, согласно описанию, было очень много. Спекторий был в орнаментах и украшениях на стенах, его бросали в бассейн для дополнительного блеска, кроме того, его использовали для освещения в каждой комнате крыла. Это внезапное и необъяснимое устранение всех светящихся вещей пробудило в наложницах любопытство и некоторое возмущение, но мне не потребовалось много времени, чтобы догадаться, почему он его забрал. Без меня королевство Серубель не изготовляет новый спекторий, и он закончился в окружающих королевствах.

Также и у Его Высочайшего Величества короля Сокола.

Итак, пока я нежусь на солнце и провожу пальцем по теперь уже зажившему Х, оставшемуся от яда у меня на ладони, мне в голову приходит мысль. Письма не привлекут внимания короля.

Но спекторий точно привлечет.


16. ТАРИК


Тарик бросает письмо, которые только что ещё читал, и так резко вскакивает, что его стул опрокидывается.

— Что ты имеете ввиду, говоря, что в гареме есть свежий спекторий? — Тарик почти кричит на своего охранника. — Больше нет такого понятия, как свежий спекторий.

Он-то знает. Он несколько недель пытался достать его для лечебных экспериментов Сая. Чем слабее был спекторий, тем хуже были результаты выздоровления. А спекторий, который у них остался, почти не показывает никакого эффекта.

Охранник отступает назад.

— Я видел его собственными глазами, Ваше Величество. Белый спекторий, огромная гора, на троне королевской наложницы.

— Почему на ее троне? Где она его взяла?

— Она утверждает, что не знает, сир. Женщины говорят, что он просто появился там ночью. Охранники не могут вспомнить, чтобы кто-то входил или выходил. Женщины считают, что это подарок от вас.

Невероятно. Должно быть это какая-то ошибка. Единственные вести, которые он получал из гарема в последнее время это, что несколько женщин заразились Тихой Чумой, и пришлось позвать Целителя евнуха, чтобы позаботиться о них. Гарем превратился в довольно ощутимое бремя.

— Несите этот так называемый спекторий мне. И опросите всех женщин в гареме. Кто-то должен был что-то видеть. Кто первый его обнаружил?

— Это была барышня Сепора.

— Сепора, — он возвращает стул на место и задумчиво садится за свой мраморный письменный стол. — Почему это имя кажется мне таким знакомым?

Тут он бросает взгляд на письмо, которое только что читал. Оно действительно от барышни Сепоры. У нее витиеватый почерк и ломаный теорийкий, но он не обнаружил в ее словах обмана. Проблема в том, что слов слишком много. Каждый день он получает от нее новый пергамент. И каждый день он начинает читать его, но потом появляются более срочные дела королевства, и они имеют приоритет, поэтому все заканчивается тем, что он бросает читать на середине.

— Что ты знаешь об этой Сепоре? — спрашивает он тихо.

— Она самая красивая женщина в вашем гареме, Ваше Величество. Подарок вашего брата.

Ах да, теперь он вспоминает. Сетос подарил ему новую наложницу, и Тарик подозревал, что на самом деле это был подарок самому себе, на тот случай, если Тарик позволит ему нанести секретный визит в гарем.

— Меня не волнует ее красота. Что ты знаешь о ней? Она создаёт проблемы?

— Нет, сир. Она очень благовоспитанная.

Правда. Значит, охранник не очарован ею и не пытается ее защитить. В то же время он говорит правду о горе спектория или то, что считает правдой.

— Что вы об этом думаете? — спрашивает его Тарик.

Охранник пожимает плечами.

— Сир, возможно, кто-то подарил его вам, и он как-то попал в гарем?

— Но вы говорите, что никто не видел, чтобы кто-нибудь входил или выходил? Тот, кто сделал бы мне такой драгоценный подарок, провозглашал бы об этом с крыш домов, а я пока не слышал такого заявления. Кто-то одаривает меня самым ценным ресурсом в королевстве и не приписывает себе эту заслугу? Найди моего советника, Рашиди. И сейчас же принеси этот спекторий.


17. СЕПОРА

Король Сокол не явился, чтобы забрать свой спекторий. Десять королевских солдат прибыли вместо него и без каких-либо объяснений или комментариев унесли все до единой пирамиды спектория с нашей половины. Женщины гарема оцепенели от растерянности, когда их гордости был нанесён сокрушительный удар. Именно тогда я поняла, что роскошь значила для них не так много, как внимание короля.

Итак, мой план не сработал.

Сейчас, когда я снова сижу на солнце, наблюдая, как Тука понуро бьет плодовых мушек, которые с жужжанием летают вокруг ее волос, уложенных в надушенную пирамиду, я понимаю, что должна сделать. Король никогда не придет ко мне в гарем. Поэтому я должна пойти к нему.

Это нужно сделать в светлое время суток, потому что без спектория я никогда не найду выход из этого крыла, и дорогу к Его Величеству. Если уже гарем такой огромный, тогда какой должна быть остальная часть дворца?

Но дневной свет несёт свои опасности; охранники увидят, как я иду. Нет, они меня услышат, потому что лён и тонкие ткани, из которых сшита моя одежда, шелестят при малейшем дуновении ветерка. Нет, если хочу добраться до выхода из этого крыла, где два охранника охраняют женщин короля, то должна взять этот шелест в расчёт. Ничего не поделаешь.

Раз я не могу действовать потихоньку, придётся сделать это быстро и с хитростью. И сегодняшний день подходит, как и любой другой.

После того, как сегодня утром я создала в уборной больше спектория, чем обычно, моей энергии должно хватить для сегодняшней затеи. Я жду, пока солнце поднимется в зенит, затем направляюсь в сторону выхода. Как я и подозревала, охранники сразу слышат меня и поворачиваются. Я не делаю большой проблемы из-за того, что меня уже заметили.

— Барышня Сепора, вы знаете, что вам запрещено входить в эту часть дворца. Вернитесь и продолжайте загорать на солнышке, — любезно говорит мне один из них.

Я все равно, продолжаю идти в их сторону, и это явно приводит их в замешательство.

— Барышня, вы должны вернуться в покои гарема. Вам не подобает так близко находиться к дворцовому коридору. Что, если вас кто-нибудь увидит? Подумайте, как будет негодовать король.

— Вы, конечно же, правы, — вежливо отвечаю я, но продолжаю идти вперед. Один из них сглатывает, а второй расправляет плечи. Охранники похожи на братьев, та же фигура и цвет кожи, в одинаковых шлемах, в руках копьё и щит и совершенно не готовы к тому, что сейчас произойдет. — Мне просто любопытно, — объясняю я. — Почему король сам не приходит в гарем?

Но я уже подошла достаточно близко, чтобы осуществить свой план и пока они ломают головы над ответом на мой вопрос, я начинаю бежать и развиваю такую скорость, которую даже не ожидала от себя. Всю мою жизнь я бегала по веревочным мостам, поэтому у меня проворные ноги, но, когда вижу, что охранники подготовились, я уже не так уверена, как раньше.

Двое мужчин против одной девушки, и все же я не сбавляю скорость, возможно даже увеличиваю её, если это возможно. Я не смогу обойти их, думаю я, когда остаётся всего пару шагов. Они стоят крепко и готовы к тому, что я врежусь в них. Тогда они схватят меня, чтобы вернуть в гарем и сообщит о моем поведении королю.

Но в этот раз я намереваюсь сама явиться к королю.

Поэтому, нужно просто проскользнуть прямо под ними.

На расстоянии руки один охранник готовится к столкновению и расставляет ноги так, что я могу проскользнуть прямо между ними и сбежать из этого крыла. Я не трачу время на то, чтобы обернуться и посмотреть на моих преследователей; я поднимаюсь с пола и бегу.

Конечно, я понятия не имею, куда направляюсь, и подозреваю, что в любой момент в спину может вонзиться копье, и тогда всё будет напрасно. Когда я планировала мой побег, я не учла тот факт, что бегство из крыла гарема может караться смертью, и поэтому, когда бегу, двигаюсь зигзагами, в надежде, что мои резкие, непредсказуемые движения не позволят принизить мне спину.

Но у меня нет времени размышлять над моей глупостью; пока я бегу, все больше охранников приходят на помощь тем двоим, что остались позади. Я слышала, как один из них, задыхаясь, объясняет другому, что я сбежавшая наложница. Сразу же гул бегущих ног замирает, что в другой раз я сочла бы странным, но сейчас могу думать только о том, как я благодарна, что за мной гонится лишь дюжина охранников, а не пятнадцать.

Дворец оказывается слишком большим для меня; все залы выглядят одинаково и бесконечно сменяют один другой. Пока я бегу, проскакиваю мимо охранников, уворачиваюсь от их рук, продвигаясь все дальше в лабиринт. Наконец я приближаюсь к светлому залу с естественным светом, здесь между мраморными колоннами, под нежным дуновением южного ветра, развиваются занавески и словно приведения болтаются вверх и вниз.

И из-за этих занавесок выпрыгивает человек и ловит меня.

Я врезаюсь в него, самого крупного охранника, которого я когда-либо видела, и его руки мгновенно обхватывают меня. Я извиваюсь и пинаюсь, но он сжимает меня железной хваткой, так, что можно подумать, будто он хочет выдавить из меня жизнь.

— Держи ее крепче! — кричит один из охранников за моей спиной, и мой преследователь ещё усиливает хватку.

— Что это значит? — спрашивает он в замешательстве, когда я кусаю его за руку.

Он стремительно разворачивает меня в своих руках и ударяет по лицу. Это сильный удар.

Комната плывет, колоны и занавески соединяются в одно, и вокруг меня пляшут разноцветные пятна и смешиваются с черными. Я изо всех сил пытаюсь не потерять сознание, хочу услышать, что говорят обо мне, о том, что со мной произойдет. И в этот момент кто-то говорит:

— Несите ее к королю.

Мой замысел удался. Я увижу короля.


18. ТАРИК

Тарик облокачивается на спинку стула и через стол окидывает оценивающим взглядом своего старого друга и советника. Патра, довольно мурлыча, лежит у его ног под мраморным столом.

— По вам видно, сколько вам лет, Рашиди — мягко говорит он. — Пора нам нанять вам помощника.

Рашиди презрительно фыркает.

— Мне не нужен помощник, Ваше Величество. Если кто-то все время будет крутиться под ногами, это только обременит.

— Я возложил на вас большую ответственность. Гораздо большую, чем была у вас при моём отце. Вы могли бы взять Целителя, чтобы он помогал вам с вашими обязанностями. Целитель также может…

— Мне не нужен ни Целитель, ни помощник, — прерывает Рашиди. Он сводит брови. — У меня есть свой способ справляться с обязанностями, и помощник будет только мешать. Ваш отец никогда не заставлял меня брать помощника.

Тарик качает головой.

— Но, видимо, он говорил с вами об этом.

Рашиди плотно сжимает губы в тонкую линию. Конечно, он понимает, что ответ выдаст его тем или иным способом. К изумлению, Тарика, он выбирает правду.

— Он хотел, чтобы я взял помощника, Ваше Величество, но тогда у меня не было на это времени, и нет его сейчас.

— У вас нет времени, потому что нет помощника. — С тех пор, как не стало отца, они ведут этот разговор уже в третий раз, и каждый раз Рашиди приводит исчерпывающий список причин, почему ему не нужен помощник. Сегодня он сократил список до одной: отсутствие времени.

Гордость пирамид, ну и упрямый же он старик.

В этот момент богато украшенная дверь в личный кабинет Тарика резко открывается, и оба мужчины пугаются. Входит шеренга охранников, так много, что он и Рашиди одновременно встревоженно встают.

— Что все это значит? — требовательно спрашивает Рашиди, когда входит последний охранник с ношей на плече.

Рашиди присматривается к куче из шелка с ногами, свисающими с груди охранника. Тарик сразу же замечает, что под тканью кто-то дышит и издает женские вздохи. Рашиди раздувает ноздри.

— Вы принесли сюда наложницу, чтобы ее увидел весь мир? Вы желаете всем нам смерти?

Тарик едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Закон гласит, что любой человек, который посмотрит на наложницу короля, должен быть сброшен с моста Хэлф Бридж в реку, где его съедят заживо голодные Парани, поджидающие в воде. Он предпочел бы, чтобы у него украли весь гарем, чем позволить умереть из-за этой чепухи любому из его верных солдат. И то, что Рашиди думает, что он накажет его за то, что он увидел одну из них, просто нелепа.

— Кто здесь главный? — спрашивает Тарик, собрав все свое терпение.

Кроме меня, конечно.

Один из первых вошедших в комнату мужчин, выходит вперед.

— Ваше Величество, я — Догол. Я охраняю крыло гарема. Эта… барышня Сепора сбежала сегодня утром.

— Сбежала? — недоверчиво повторяет Рашиди. — Зачем, во имя Теории, ей убегать?

Сепора. Та, что с раздражающей настойчивостью только и делает, что шлет ему письма, написанные ужасным почерком и на ломаном теорийском. Та, что просит о срочной аудиенции. Та, которую ему больше всего хочется отправить обратно Сетосу, потому что, если бы не он, ему не пришлось бы иметь дело с этой докучливой особой.

Она также была той, кто первая обнаружила кучу спектория тем утром на троне королевской наложницы.

Охранник сказал, что она не причиняет неприятностей. Видимо, он ошибся.

Тарик качает головой, тяжело вздыхая.

— Тогда она, наконец, добилась своей аудиенции. Усадите ее вон туда, на стул, — он указывает на пустое сиденье напротив себя, возле Рашиди. — Как ей вообще удалось сбежать?

Большой охранник повинуется приказу короля и скидывает девушку на стул, легонько похлопывая ее по щеке.

— Барышня Сепора, — уговаривает он, расстроено сжав челюсть. Тарик замечает, что ему не хочется быть нежным, но, в конце концов, она собственность короля. — Барышня Сепора, вы должны прийти в себя, — он снова смотрит на своего короля и когда отвечает съеживается. — Она как-то проскользнула мимо охранников из крыла гарема. Нам кое-как снова удалось её поймать.

Тарик сжимает пальцами переносицу.

— Проворная наложница. Кто бы мог подумать?

— Ваше Величество… — начинает Догол, но Тарик взмахом руки приказывает ему молчать.

— Это была шутка, Догол. Пожалуйста, попробуйте еще раз разбудить ее.

Догол с силой трясет ее, но все же ей необходимо несколько мгновений, чтобы прийти в себя, но, когда она действительно пробуждается, Тарику приходится собрать все силы, чтобы не смотреть на свою наложницу. Ее глаза сияют удивительным серебром, а волосы хоть и заплетены в замысловатую косу вокруг головы, свободно спадают на спину, и они выделяющегося белокурого оттенка. Ее глаза подкрашены краской оловянного цвета, которая усиливает их цвет в десять раз. Он знал, что она красивая, пока она была без сознания; он не ожидал ничего другого от одной из своих наложниц и тем более от подарка брата. Но какой бы прекрасной она не была во сне, когда открывает глаза, она умопомрачительная.

Удивительно, что Сетос не оставил ее себе, сухо думает Тарик. Зачем рисковать, если Тарик всё же не позволит ему зайти в гарем, чтобы увидеть ее.

Когда девушка полностью приходит в себя, она потирает подбородок, на котором Тарик замечает небольшой синяк. Он спрашивает себя, как же сильно она сопротивлялась, чтобы получить такой удар.

— Барышня Сепора, не так ли? — спрашивает он. — Скажите, почему вы здесь, а не наслаждаетесь солнцем в саду гарема.

Сепора выпрямляется, расправляет плечи, так, что они почти достают до спинки стула, и это придаёт ей царственный вид.

— Кто вы?

Тарик поражён. Его собственная наложница не знает, кто он. Что ж, в конце концов, она новенькая. И, очевидно, серубелиянка, если учесть цвет её лица.

— Я получатель множества писем, которые приносили мне в любое время дня, барышня. Точнее говоря срочных сообщений от вас.

Она раздумывает, рассеянно потирая плечо и двигая челюстью. Тарик выяснит имя человека, который решил, что её нужно обязательно вырубить. Разве она действительно могла доставить столько хлопот?

— Вы — король Сокол? — в конце концов спрашивает она и поднимает бровь. — Вы не похожи на мальчика. — При этом она оглядывает его с головы до ног, и ему хочется выпрямиться ещё больше. Он уверен, в том, что она видит, ей что-то не по душе. Может она ожидала увидеть малыша, все еще сосущего грудь матери. Он рад, что разочаровал её.

По крайней мере, она свободно говорит на теорийском, даже если в её письменных посланиях есть некоторые ошибки.

— Вы сбежали из гарема, а теперь надумали оскорблять короля? — шипит Рашиди, у которого от гнева трясутся руки. — Что за неуважение…

— Достаточно, Рашиди, прошу вас, — мягко говорит Тарик. — Не забывайте, что она только что пришла в себя.

Рашиди почти дуется.

— Простите меня. У вас просто поразительное терпение, Ваше Величество.

— Как и ваше безразличие, — говорит Сепора и встает, заставляя напрячься охранников за ее спиной.

Тарик показывает глазами, чтобы они сдерживали себя, в то время как девушка кладет ладони на мраморный стол, разделяющий их и наклоняется.

Она просто удивительное зрелище, эта барышня Сепора. По возрасту она не старше него, предполагает Тарик, возможно младше года на два или три. В глазах читается какая-то дикость, если не считать того, что они абсолютно серебряные.

— Ты говоришь об огромном количестве депеш, которые слала мне? — весело спрашивает он.

— Конечно я об этом. Если вы отвечаете за все удобства гарема, то как вы могли…

— Можно возразить, что это гарем отвечает за мои удобства.

Она скрещивает руки на груди, но не может скрыть свой румянец.

— Да. Что ж, я уверена, что им не терпится позаботиться о вашем удобстве. Если бы вы хоть иногда появлялись там.

— Они? Хотите сказать, что вы не заинтересованы в том, чтобы посвятить себя моим удобствам, барышня Сепора?

Он не может удержаться, чтобы не подразнить ее. Ему интересно, меняются ли ее глаза, когда она сердится. Нелепо, конечно, но, тем не менее, интригующе. Буря, решает он. Ее глаза напоминают ему о редких бурях, которые он видел в Теории.

Она задирает нос и фыркает.

— Не в коем случае, Ваше Величество. Я несколько недель пытаюсь добиться своего освобождения.

Правда. Интересно. Рашиди вне себя от ярости. Насколько Тарик знает, ещё ни одна наложница не пытались сбежать из гарема. Такую историю отец, конечно, рассказал бы ему. История, подобная этой, передавалась бы из поколения в поколение королевским наследникам.

Тарик не уверен, что считает более забавным: гнев Рашиди или откровенность Сепоры.

— Знаете ли вы, барышня Сепора, что в Теории считается большой привилегией, если тебя признают достаточно красивой для королевского гарема? — вкрадчиво спрашивает он.

— И я благодарю вас за эту большую привилегию, Ваше Величество, — в лучшем случае неискренне, заключает он. — Но я приехала в Теорию не для того, чтобы быть красивой, а также не считаю привилегией быть проданной на базаре, как домашний скот.

Тарик чуть не смеется над шипением, которое Рашиди выдавливает сквозь зубы. Его бедный советник едва сдерживается.

— Такая практика стала традицией еще до того, как отец моего отца стал королем, — он не уверен, почему вообще оправдывается перед наложницей, прежде всего, перед своими людьми. Он переводит взгляд на охранника, который сказал, что он командующий. — Вы свободны, Догол. Я прослежу, чтобы барышня вернулась в безопасность гарема.

Догол кивает, но остаётся стоять у стены.

— Должны ли мы направиться к Хэлф Бридж, Ваше Величество?

Ах. Мужчины не столько зачарованы обвинениями Сепоры, как Тарик, сколько волнуются за свою жизнь. Справедливо. Тарик снова сосредотачивает свое внимание на Сепоре.

— Вероятно, король Серубеля не содержит гарем?

— Конечно же, нет, — отвечает она. — Мы, то есть, король считает это гнусной практикой.

— А откуда вы знаете, что король считает или не считает гнусным?

— Это предположение, Ваше Величество, поскольку у него нет гарема.

Ложь. Тарик не уверен, что думать об этом. Вес неправды отражается в ее голосе и глазах, но все же слова вряд ли передают то серьезное воздействие, которое эта ложь, кажется, оказывает на неё. Она и правда что-то скрывает за этими словами.

Любопытно.

— Знаете ли вы, каково наказание для человека, который увидел наложницу короля? — он будет чувствовать себя глупым, если назовёт их своими наложницами, потому что никогда не собирался делать их своими; для него они всегда будут принадлежать отцу. Он обеспечит их комфортом и развлечениями из уважения к королю Воину, но у него нет времени ни на что большее. Особенно, если в ближайшее время ему придется развлекать жену.

Она сглатывает.

— Я не знаю, о чем вы.

Тарик жестом обводит комнату.

— Вы видите всех этих мужчин? Они все должны умереть из-за вашей небрежности. Они все, без исключения, видели вас, барышня Сепора; на самом деле они даже преследовали вас через весь дворец и если учесть то, что мне доложили, были вынуждены прикоснуться к вам. Согласно закону, они все заслуживают смерти. Что вы об этом думаете?

Ее дыхание становиться неровным.

— Я думаю, Ваше Величество, что это несправедливо, — быстро отвечает она. — Это не их вина, что я сбежала.

— На самом деле их, — ворчливо парирует Рашиди. — Это одна из двух их обязанностей: женщин удерживать внутри, а злоумышленников не впускать внутрь. На самом деле, это совсем несложно.

Глаза Сепоры широко раскрываются и становятся такими большими, как драгоценные камни, вплетенные в ее волосы. Ее прекрасная светлая кожа лица становится еще бледнее.

— А что с охранниками, которые приносят нам еду? И теми, что охраняют наше крыло? Они видели всех нас.

— Евнухи, — объясняет Тарик. — Евнухи — это…

— Я знаю, кто такие евнухи, Ваше Величество, — быстро прерывает она. Ее глаза блестят на солнечном свете, льющемся из окна, и Тарик снова пленен ее гневным взглядом. — Я ничего не знала об этом законе, иначе действовала бы по-другому.

— Говорите…

— О, это действительно необходимо, Ваше Величество? — Рашиди нетерпеливо машет рукой. — Возьмите ее в постель, если хотите, Ваше Величество, и она расскажет вам все истории, которые вы хотите услышать. А сейчас люди ждут, чтобы узнать…

— Да, конечно, — говорит Тарик. Он поворачивается к Доголу. — Так как барышня Сепора всего лишь пыталась добиться моего внимания, а не симпатии одного из моих охранников, они все прощаются за сегодняшние нарушения, и я хотел бы официально поблагодарить их за усилия. К вашей ежемесячной зарплате будет прибавлена выплата. Вы все свободны.

Сепора вздыхает с очевидным облегчением, когда мужчины чередой выходят из комнаты, живые и здоровые.

— Спасибо, Ваше Величество, — бормочет она, когда комната пустеет. — Извиняюсь за принесенные неудобства.

В этот раз она искренна. Похоже, барышня не может решить, довольна она им или рассержена.

А он ещё не может точно сказать, что предпочёл бы.

— Пожалуйста, присядьте. Думаю, нам нужно разобраться в некоторых деталях.

— Каких деталях, — ворчит Рашиди.

— Единственные детали, которые я хотела бы обсудить, это когда и как я могу получить свободу, Ваше Величество. Вы видите, что я не вписываюсь в ваш гарем.

— В самом деле? И почему же, барышня Сепора? Что вы имеешь против наложниц?

Она выпячивает подбородок.

— Ничего, конечно.

Ложь. Не то, чтобы его волновало, что она думает о наложницах или почему не хочет находиться в гареме. Он поддерживает разговор исключительно ради развлечения. И, к его радости, она легко заглатывает приманку, хотя старается вести себя дипломатично.

— Но, — продолжает она, — я проделала длинный путь из Серубеля и мне очень хотелось бы его закончить. Хочу попасть в кварталы низшего класса.

Правда.

Единственные серубелиянцы в Теории, насколько знает Тарик, это потомки освобожденных рабов, которые после освобождения приняли решение остаться здесь, а не возвращаться в своё примитивное государство. Они решили остаться, чтобы сделать своей профессией строительство пирамид и работать за плату вместо кнута или того немногого, что получали бы в своём старом королевстве. Если уж вкалывать, думает он про себя, то лучше работать в королевстве, просвещенном знанием, а не в том, где царит невежество. Они стали жизненно важной частью экономики Теории, и не только из-за своего умения обрабатывать спекторий; построение пирамид уже давно рассматривалось как низшая работа, которая требует много сил и никаких мыслительных способностей.

Но Тарик смотрит на это немного в другом свете.

В конце концов, его лучший архитектор пирамид — серубелиянка. Её проекты превосходят всех прошлых королевских архитекторов, а ее знания о возможностях использования спектория более чем обширны.

Он открыто изучает Сепору, в то время как она чувствует себя некомфортно под его взглядом. Что делать с наложницей, которая не хочет быть наложницей, но вместо этого готова жить тяжелой жизнью в кварталах низшего класса? Ах, если бы он только мог отказаться от «привилегии» быть королем. Но долг и обязанность имеют большую власть, чем его желания.

Все же Сепора предлагает ему облегчение от его тяжёлой ноши, от бремени его обязанностей. Впервые с тех пор, как не стало его отца, он по-настоящему повеселился. Какими будут её следующие слова? Как она поступит? И эти ее глаза. Серебряная смесь правды и лжи кружится за длинными черными ресницами. Он на мгновенье огорчается, что она не хочет остаться здесь, во дворце. Но он не может винить ее при дынных обстоятельствах.

— У меня проблема с вашим освобождением, — наконец говорит он. Решение вырисовывается перед ним, и он пытается сдержать улыбку. — Понимаете, вы были подарком моего брата. Мой брат никогда прежде не делал мне подарков.

Сепора заметно сжимает челюсть.

— У него не было права дарить меня, Ваше Величество.

— Я слышал, что он заплатил за вас очень высокую цену.

— Не в этом дело…

— Сколько вы еще будете позволять этой демонице говорить с вами в подобном тоне? — спрашивает Рашиди, стуча кулаком по столу. — Ее нужно научить хорошим манерам, но прежде всего уважению, которое полагается выказывать королю Теории. Она просто невежда, и я ужасаюсь, что ваш брат послал такой гнилой подарок. С другой стороны, Сетос уже всегда был горазд на розыгрыши.

Сепора возмущается, делает глубокий вдох, который понадобиться ей, чтобы отразить удар. Тарик в восторге. Тем не менее ее голос не соответствует выражению лица, когда она отвечает.

— Я достаточно знакома с управлением королевства и знаю как правильно обращаться к королю.

Правда. Интригующе. И немного оскорбительно. Всё же он замечает, что она сдерживает истинную ярость.

— Но брат Его Величества взял то, что ему не принадлежало, а, как меня учили, даже принцы не должны себя так вести.

Лицо Рашиди становится настолько красным, что Тарик начинает бояться, как бы его советника не хватил удар.

— Рашиди, — мягко говорит Тарик. — прошу тебя, не надо ради меня обижаться. Я нахожу честность барышни Сепоры довольно освежающей. Хотя, конечно, ты прав, старый друг. Её действительно нужно научить манерам и просветить насчёт обычаев в Теории, если она останется здесь, во дворце, на какое-то время.

Рашиди кивает.

— Да. Кто-то должен научить её, тот, кто не испугается этого маленького гадёныша. У кого достаточно дисциплины, чтобы справиться с ее истериками. Очевидно, что охранники не способны на это.

— Но это также должен быть кто-то умный и образованный, — мягко настаивает Тарик. — Ее писанина на теорийском ужасна.

Сепора хмурится.

— Она вполне приличная, — защищается она.

Рашиди немного успокаивается, принимая молчаливое приглашения Тарика показать себя с достойной стороны.

— Конечно, Ваше Величество, хотя я не понимаю, зачем наложнице перо и пергамент. И кто-то с терпением ангела. Боюсь, что не могу никого припомнить с таким прямо сейчас…

— Она станет вшей помощницей, — решает Тарик, хлопая в ладоши, чтобы скрыть свой тихий смешок.

— Что? Нет, Ваше Величество…

Рашиди с силой трясет головой, но Тарик уже принял решение. Сепора не хочет быть наложницей. Но выслать ее за приделы дворца было бы ударом по гордости брата. Он должен иметь возможность позвать её в любой момент, если Сетос вдруг о ней спросит. Конечно, вопрос о том, чтобы Сетос встретился с ней наедине, даже не рассматривается.

— Да, она станет. Это идеальное решение, разве вы не видите? Вам нужен помощник, а Сепора хорошо обучена тому, как управлять королевством. Откуда у вас эти знания, барышня? Вы были служанкой в доме высокородной семьи в Серубеле?

Она смотрит на него и моргает. Один раз. Два. Он чувствует, что она собирается солгать.

— Я… Я… да. Служанка. Я была служанкой.

— Великолепно. Вам, конечно, заплатят за работу. — Он позволяет своему взгляду задержаться на ее одежде и оценить, что на ней одето. — Гордость пирамид, боюсь, вы не можете ходить по дворцу в этом откровенном наряде наложницы. Но, как королевская служанка, вы должны быть должным образом одеты и подготовлены. Да, и у вас будут свои собственные покои вне гарема и служанка, которая вас научит, как правильно одеваться и вести себя. Я отправлю охранника забрать ваши вещи из гарема. По крайней мере те, что более-менее презентабельны.

— Ваше Величество, — в один голос говорят Рашиди и Сепора. Рашиди стремительно отодвигает свой стул подальше от молодой наложницы.

— И каждые десять дней вы можете брать выходной, начиная с завтрашнего утра. Вам нужен королевский эскорт, барышня Сепора?

Она моргает.

— Мне… эскорт, Ваше Величество?

— Да. Я полагаю, вы захотите изучить королевство?

Она опускает глаза и с трудом прячет замешательство.

— Вы правы, Ваше Величесво.

— Что ж, кварталы низшего класса расположены далеко от дворца и известны своими довольно грубыми нравами. Я организую для вас эскорт.

— О, в этом нет необходимости. Я вполне способна позаботиться о себе, — она действительно в это верит, но он не примет её возражений. С такой прекрасной внешностью как у неё, к ней, наверняка, начнут приставать, ведь до кварталов низшего класса дальний путь.

— Я… Боюсь я не компетентна, чтобы стать помощницей Рашиди, Ваше Величество, хотя такое предложение — большая честь.

— В самом деле? И почему же Сепора?

— Видите ли, в королевском замке я в основном помогала обслуживать женщин. Я не привыкла заботиться о потребностях мужчин, тем более, со столь высоким рангом и влиянием, как у Рашиди.

Рашиди при этом сияет.

Но Тарик обеспокоен этой новой ложью. Он должен сразу же все прояснить, если Сепора остается.

— Барышня Сепора, — говорит Тарик. — Вы знаете, кто такой Лингот?


19. СЕПОРА


Солнечные лучи раннего утра проникают в мою спальню, становясь всё светлее, и нежным поцелуем просят мои веки открыться полностью. Я была в тайне рада получить комнату с видом на восток; восходы солнца уже всегда были моим любимым природным зрелищем. Если дома, в Серубеле, мне удавалось ускользнуть, я в темные часы поднималась на Нуне на самую высокую гору, чтобы посмотреть, как солнце выглядывает из-за горизонта и полностью поднимается за несколько минут. Это, безусловно, было самым спокойным временем моего дня, благодаря которому длинные часы создания спектория казались более сносными.

Я сбрасываю шелковое одеяло и босиком иду к балкону. Не считая вида на улицу, моя комната скромная. В ней стоят только кровать, диванчик, изысканный сундук, а в углу, отгороженная прозрачной занавеской, находится маленькая комнатка. За занавеской скрывается ванна, раковина и туалет, который, как я уже выяснила, имеет слив в Нефари.

Самое красивое в комнате, за исключением обещания каждый день любоваться восходами, это стоящее возле кровати зеркало в полный рост в золотой оправе. Это роскошь и немного неуместно для служанки, думаю я, когда опираюсь локтями о каменные перила и посылаю своему другу — солнцу довольный вздох.

— Барышня Сепора, — зовет кто-то из моей опочивальни. — Барышня Сепора, вы здесь? Мы пришли, чтобы одеть вас. О, что, если она снова сбежала?

— Кто-нибудь бы это заметил, — говорит другой женский голос. — Его Величество поставил дополнительную пару охранников в конце крыла, ты же знаешь.

Король сказал, что предоставит мне служанку, но двух или более? Служанка, у которой есть служанки — где это видано?

— Я здесь, — кричу я.

Затем их слова доходят до моего сознания, и на моих губах расплывается улыбка. Король Сокол еще не доверяет мне, если разместил охранников в конце крыла. А по какой причине он должен мне доверять? Я сбежала из его гарема, подвергнув опасности жизни его охранников. Затем я почти обо всем лгала ему вчера. Ему, Линготу. Я никогда прежде не встречала Линготов — хотя, возможно, Ролан был одним из них — и сама мысль об этом очаровывает меня. Кто-то, кто может говорить на всех языках и отличить правду от лжи? Это действительно возможно? У меня появляется искушение лгать ему и впредь, чтобы проверить его способности — и, если возможно, его терпение.

Король Сокол слишком спокойный, на мой вкус. И слишком красивый для моего покоя. Хотя из-за черной краски вокруг его глаз он выглядит жестоким и пугающим, но, когда я осмеливаюсь посмотреть ему в глаза, в его взгляде отражается доброта. Доброта, которой никто не ожидает от короля Сокола. Тем более после всех ужасных вещей, которые мой отец сказал о его отце. Не стоит недооценивать этого нового короля Теории, разумно решаю я. В конце концов, мой отец не мог выдумать все из ничего, и, если короля Сокола к царствованию готовил король Воин, его методы правления, без сомнения, будут диковинными и несправедливыми. Такими, как мой отец — и мой наставник, Алдон — всегда рассказывали.

Однако трудно испытывать чувство благодарности к мужчине — или, как говорят, он в действительности мальчик? — который содержит гарем, словно лошадей или пастбище коров. Но, по правде говоря, кажется гарем, который содержится для его увеселения, не пользуется его вниманием.

Пока я размышляю над этим, одна из моих служанок выглядывает на балкон. У нее темные волосы и тёмная кожа и большие, выразительные карие глаза с длинными ресницами. Я бы не назвала ее красивой, но черты ее лица заслуживают внимания и интерес.

— Барышня Сепора? — говорит она. — Меня зовут Анку, а это Кара.

Она указывает на девушку возле себя, которая, представьте себе, серубелиянка. Кара немного ниже меня, но с таким же цветом волос и таким же отличительным узким носом. Даже ее имя широко распространено среди класса фермеров. Она освобожденная рабыня, вынужденная остаться здесь и работать? Я решаю выяснить это позже, если останемся наедине, без Анку. Однако сейчас Кара так уставилась на меня, что мне становится неуютно. Такое ощущение, будто она меня узнала. Ей известно, кто я? Конечно же, нет. Нет, если она выросла в Теории после того, как много лет назад рабы были освобождены. Она, возможно, даже не была рабыней; скорее всего, она родом из семьи рабов, которые остались. Она выглядит слишком молодой, чтобы быть из поколения рабов.

— Мы рады прислуживать вам сегодня утром, — говорит Анку и показывает знаком, чтобы я следовала за ней.

Я подчиняюсь, и они ведут меня обратно в опочивальню. Кара вытаскивает какую-то нежно голубую ткань из сумки, которую она принесла, и кладет её передо мной на кровать, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Нам нужно подготовить вам один или два туалета, прежде чем вы уйдёте сегодня, — говорит она. — Его Величество отдал строгий приказ, убедиться в том, чтобы в вас узнавали королевскую служанку, прежде чем вы выйдете из покоев.

Спустя целую вечность примерок и подгонок я полностью одета. Не спрашивая, они берут меня за плечи и разворачивает к зеркалу, чтобы я могла посмотреть на себя. Для одежды служанки не так уж и плохо, если быть честной. Синее платье до колен, а сверху голубая отделка из прозрачной такни, спускающаяся до голеней. Вокруг талии золотой пояс — конечно, это не настоящее золото, иначе меня тут же ограбили бы при выходе из дворца — и большое жемчужное ожерелье, по форме напоминающее слюнявчик ребенка, который ему одевают перед кормлением. Простой головной убор в сине-золотую полоску покрывает мои волосы, которые, в свою очередь, уложены в неразбериху из локонов и кос. Я не могу не отметить, что мое одеяние более сложное, с множеством деталей, чем простые синие платья моих слуг дома. И с облегчением отмечаю, что это одеяние намного сдержаннее, чем подобранные мне в гареме — и Роланом.

— Головной убор — это важная деталь, — сообщает мне Анку. — Он определяет более высокое положение среди королевских слуг, так как вы помощница королевского советника.

Ах, Рашиди. Рашиди, который почти до упаду перечислял все причины, почему я не подойду в качестве его служанки. Поэтому я собираюсь доказать, что он не прав. Почему бы и нет? Меня разместили во дворце и кормят, а также я могу самостоятельно исследовать королевство. Сомневаюсь, что даже мама могла бы себе представить, насколько хорошо обернётся моё бегство из Серубеля. Я обменяла жизнь в кварталах низшего класса на жизнь избалованной служанки.

И не только. Я прекрасно осознаю, что теперь нахожусь в более выгодном положении, чтобы помочь Серубелю, чем если бы прозябала в кварталах низшего класса. Наверное, это значит, что не все потеряно. Без сомнений, когда-нибудь Рашиди научится доверять мне и даст информацию, которую я каким-нибудь образом смогу передать матери. А мама, конечно, поймет, что делать с этой информацией.

Должно быть я долго тяну с ответом, потому что и Анку и Кара, обе смотрят на меня с любопытством.

— Спасибо вам за помощь, — быстро говорю я.

— Конечно, барышня Сепора. — Анку проходит в угол комнаты и берется за кисточку, которая весит возле стены. Она показывает её мне.

— Это ваш колокольчик, барышня. Если вам что-нибудь понадобится, можете позвонить, и мы будем к вашим услугам.

— О, я уверена, что справлюсь без лишней помощи.

Даже дома я не использовала слуг, как могла бы.

Она улыбается.

— Нам сказали, что вы любите писать фараону. Дайте нам знать, если вам понадобится пергамент.

Я краснею. Значит, в теорийском дворце слухи распространяются так же быстро, как и в серубельском. По тону Анку понятно, что она просто шутит, но Кара неодобрительно воротит носом. Может она думает, что, ведя переписку с королем, я предаю Серубель. Может, она завидует моим привилегиям. В любом случае, я не хочу, чтобы она становилась моим врагом. Мне очень хочется иметь друга в Теории, и мне приятно видеть здесь еще одну серубелиянку.

— Спасибо, Анку, но я сомневаюсь, что у меня и дальше будет необходимость общаться с Его Величеством.

Честно говоря, жаль. Потому что есть ещё столько лжи, которой я хотела бы его засыпать. Но на сегодня он дал мне отпуск и эскорт, чтобы изучить Аньяр, хотя я считаю, что будет умнее, сначала ознакомиться с самим дворцом. Кроме того, моё первое знакомство с базаром Аньяра оставило у меня неприятный осадок. И я, конечно, не хочу рисковать еще раз встретиться с Роланом и Чатом.

— Кара, — говорю я сладким голосом. — У тебя сегодня много работы? Я предпочла бы совершить прогулку по дворцу, и мне интересно, сможешь ли ты сопровождать меня.

Но Кара хмурится.

— Боюсь, у меня слишком много работы, барышня. Возможно, один из охранников…

Анку с неодобрением толкает её в бок.

— Конечно, Кара сможет сопровождать вас сегодня, барышня. Как я уже сказала, мы к вашим услугам.

Как выяснилось, Кара ужасный проводник. Она несётся из одного коридора дворца в другой и сообщает лишь самый минимум информации прежде, чем перейти к следующему залу. Она демонстрирует недовольство, и к полудню я отвожу ее в сторону.

— Кара, скажи мне, в чем дело, — говорю я. — Ты едва говоришь со мной, а я надеялась, что мы станем друзьями.

Она опускает глаза, но у меня возникает чувство, что причина не в стыде, а потому что я ей не нравлюсь.

— Что вы здесь делаете, барышня? — в конец концов, спрашивает она. — Вы здесь, чтобы уничтожить Серубель?

Я хватаю ртом воздух.

— Почему ты так говоришь?

Она встречается взглядом с моим, сжав рот в тонкую линию.

— Вы — Создатель. Я вижу это по вашим глазам. Если вы создаёте для короля, тогда у него не будет потребности торговать с Серубелем. Наша родина будет обречена.

— Откуда… ты знаешь, кто я?

Никто не знает кто я, кроме отца, матери и деда, когда он ещё был жив. Даже народ Серубеля точно не знает, откуда появляется спекторий; им говорят, что глубоко под дворцом в скале есть рудник, который дает самый драгоценный элемент королевства.

Она оглядывается через плечо и тянет меня еще дальше, заводя за высокую мраморную колону.

— Мой дядя был Создателем, барышня. И он хранил это в секрете, потому что знал, что король Воин заставит его создавать день и ночь для Теории. Они все хранят это в секрете.

Все? Святые Серубеля.

— Как такое возможно? — выдыхаю я. — Создатели исключительно все королевских кровей.

Сара серьезно кивает.

— Когда-то давно приезжал Добрый король Серубеля. Он влюбился в бабушку моего дяди, дворцовую служанку. У них родился ребенок, — она вздыхает. — Мой дядя хранил тайну всю свою жизнь. Он мог быть богат. Мог бы весь этот спекртоий обменять на лучшую жизнь. Но Добрый король просил его хранить всё в тайне. Он сказал, что если спекторий попадет в плохие руки, то может нанести вред Серубелю.

Добрый король. Мой прапрадед. Моё горло вдруг стало таким сухим, как пустыня. Разве это возможно?

— Твой дядя. Он уже умер? — спрашиваю я, потому что заметила, что она сказала «хранил», а не «хранит».

Она кивает, опуская взгляд.

— Так и есть, барышня. Он умер совсем недавно.

— Мне очень жаль.

Честно говоря, я не особо уверена, что мне жаль. Я все еще не знаю, что обо всём этом думать. Мой дедушка зачал внебрачного ребенка — и никого иного, как Создателя. Мать об этом знает? Не поэтому ли она сказала мне отправляться в кварталы низшего класса? Конечно же, нет. Тогда она предупредила бы, что нужно искать своих родственников.

Родственники. Если Добрый король был дедом ее дяди, то не делает ли это Кару моей кузиной? Я тяжело сглатываю.

— Вы тоже внебрачный ребенок члена королевской семьи? — многозначительно спрашивает она, не обращая внимания на мое внутреннее смятение.

И что мне ответить? Мама приказала мне хранить свою личность в секрете. Несмотря на то, что Кара многое мне сейчас поведала, я не могу рисковать и открыться ей. Возможно, король Сокол уже знает, кто я. Может он назначил Кару моей служанкой, чтобы выведать у меня информацию, зная, что я доверилась бы другой серубелиянки, да ещё к тому же моей предполагаемой кузине. В конце концов, он Лингот. Он многое видит. Слишком многое.

Я не могу так рисковать, решаю я.

— Думаю… думаю, мне нужно присесть, — выдыхаю я на последнем дыхании.

Она ведет меня к одной из многочисленных скамеек для отдыха, мимо которых мы прошли, путешествуя по дворцу. Мы садимся, и она сочувственно гладит мою руку.

— Создатели редки, — сообщает она. — Видеть еще одного очень необычно.

— А в Теории есть ещё больше Создателей?

Она сводит брови на переносице.

— Мой кузен Бардо, внук моего дяди, но он еще мальчишка. Ему восемь лет. Но он родился с такими же серебряными глазами. Я слышала еще и о других. Ходят слухи, что архитектор короля — Создатель. Вот почему она настолько талантлива в строительстве пирамид из спектория. Но все же я никогда не встречалась с ней, чтобы убедиться в этом. Да и со своей семьей я вижусь редко, потому что работаю во дворце. Поездка в кварталы низшего класса заняла бы весь день, а у меня выходные лишь изредка.

— Бардо знает, что должен хранить свои способности Создателя в тайне?

Кара серьёзно кивает.

— Они все знают. Мой вопрос: а вы знаете?

— Да, — энергично подтверждаю я.

Но я не готова говорить и дальше на эту тему. В конце концов, есть вероятность, что всё это не правда. Нельзя исключать возможность, что король Сокол узнал во мне ту, кто я есть, и решил таким образом вызвать на разговор, потому что знает, что я никогда не расскажу ему об этом прямо.

— Молодой король кажется мудрым, но даже если это не так, он все ещё Лингот. Вы должны быть осторожны, барышня Сепора. От этого зависит судьба Серубеля.

Если бы она только знала.

— Я… Мне как-то нехорошо от всего этого, — говорю я. — Ты не могла бы отвести меня в мои покои, чтобы я могла прилечь?

— Конечно, барышня, — от меня не ускользает, какое облегчение звучит в ее голосе, что она получила возможность избавиться от моей компании.


20. ТАРИК

Тарик и Патра находят утешение на террасе большого дворцового сада, своеобразного оазиса среди пустыни, коей является Теория. Хотя во дворце на каждом углу есть и другие сады поменьше и внутренние дворики с цветущими живыми растениями, которые используют для прогулок, но большой сад, однозначно, нравиться Тарику больше всего. Он самый уединённый из всех, но, возможно, он любит его, потому что незадолго до последнего путешествия короля Кноси в Вачук, он помогал отцу планировать его. Вместе они наблюдали, как садовники рассаживают зелень, смешивая сухой песок с плодородной почвой. Стали свидетелями того, как солнце и вода, которая попадала в сад в виде небольшого ручья, извлекли из земли новую жизнь. Это был мирный, медленный процесс, который всё ещё вселяет в Тарика чувство, что он совершил хотя бы этот маленький подвиг среди горы обязанностей, доставшихся ему по наследству после смерти отца.

Заходящее солнце извлекло пьянящий аромат из цветков лотоса, сладость растений окутала Тарика и напомнила ему, что лотос был главным цветком на похоронах его отца, и что в некотором смысле, он символизирует большие перемены в его жизни. Однако успокаивающий земляной запах ромашки отгоняет его страхи, и это одна из многих причин, почему этим вечером он решил прийти в сад.

Эти страхи, и то, что его слуги продолжают заболевать Тихой Чумой. Болезнь стремительно распространяется по дворцу, и поэтому Тарик чувствует, что безопаснее находиться среди тишины цветов и кустарников, чем в тишине чумы. Только сегодня днем его посыльный Долис упал в обморок, и вскоре после этого у него началось кровотечение из носа. Ему потребовалась помощь одного из трёх Целителей, которым Тарик приказал круглосуточно дежурить во дворце. Хотя Долис спит, и его лечат с особой тщательностью, его болезнь протекает тяжело. Для Тарика пытка слушать отчеты дворцовых Целителей, прежде всего потому, что этикет не даёт ему лично навестить Долиса, которого он тайно считает другом.

С такими тяжелыми мыслями Тарик сидит на скамейке, затачивая свои вручную изготовленные стрелы, в то время как Патра удовлетворенно вылизывает себя, лежа у его ног, и здесь его находит Рашиди. Он предпочел бы смотреть на закат только в обществе своей кошки, но знает, что должен сделать исключение для своего лучшего советника. Поэтому отгоняет на задворки сознания пьянящий аромат сада — и новое значение, которое он несет для него — и сосредотачивает свое внимание на усталых движениях старого друга.

— Ваша помощница вернулась из поездки? — не поднимая головы, спрашивает Тарик.

Он не хотел сразу спрашивать о Сепоре, и был удивлен, что из всех проблем и насущных вопросов, о которых мог справиться, он решает поинтересоваться своей недавно освобожденной наложницей.

— Нет, не вернулась.

Тарик улыбается, когда слышит облегчение в голосе пожилого человека.

— Знаете, это был компромисс, Рашиди. Я возьму жену, а вы возьмёте помощника. Видите, как это работает? — и снова он возвращается к теме Сепора. Почему?

— К сожалению, вижу, Ваше Величество.

Тарик тихо смеётся. Он кладёт наточенную стрелу в колчан и берёт тупую из кучи на скамье. Прошло какое-то время с тех пор, когда он практиковался в стрельбе из лука. Это было единственное боевое искусство, в котором он превзошел Сетоса, и, если хочет и дальше оставаться на высоте, ему нужно иногда тренироваться. Не то, чтобы он собирался тренироваться сегодня вечером. Атмосфера в саду не подходит для насилия и всего, что как-то с ним связано, а скорее для сосредоточенного изготовления стрел, достойных полета.

— Что привело вас ко мне, Рашиди?

— Простите меня, сир, я знаю, что вы любите проводить свои вечера в тишине.

Это правда. Тишина стала его самым ценным сокровищем, даже важнее приема пищи. Кажется, что в любые другие часы дня кто-то обращается к нему, или в некоторых случаях говорит с ним. Как бы то ни было, он отчаянно нуждается в нескольких выкроенный моментах одиночества, даже если для этого нужно порой улизнуть от Рашиди. Но по большей части он понимает, что это небольшая роскошь, оставшаяся в его жизни.

— Вы всегда — исключение, друг.

Краем глаза он видит, как Рашиди нервно двигает руками. Обычно он никогда не волнуется. Он помнит тот день, когда Рашиди пришлось сообщить отцу, что его любимая кошка умерла, и что он сам убил ее, потому что та напала на охранника. Рашиди даже не моргнул, когда сообщал ему эту новость. То, что старик теперь так нервничает, беспокоит Тарика.

— Караван отправится в Хемут утром, — объявляет Рашиди, его голос не выдаёт такого волнения, как поведение.

— Отлично, — когда Рашиди больше ничего не говорит, Тарик смотрит на него. — Вы пришли сказать мне только это? Разве я стал таким злобным тираном, что мой самый доверенный советник больше не может свободно проинформировать меня о происходящем в стране?

— Нет, Ваше Величество. Я пришел, чтобы обратиться с просьбой.

Тарик готовиться к спору. Нет ничего лучше ссоры с самым высокопоставленным советником, чтобы испортить прекрасный закат. Великие пирамиды, если речь пойдет о назначении Сепоры помощником…

Он поднимает взгляд и осматривает стену сада, чтобы подготовиться к худшему. Большое светило уже прошло половину своего пути; веки Тарика тяжелеют. Его плечи немного поникли, так как только Рашиди может его видеть. Но ему нужно еще позаботиться о корреспонденции, прежде чем он удалится в свои покои. Король не исчезает вместе с солнцем. И, судя по всему, он больше не сможет найти утешения в саду.

— Вам нужен помощник, Рашиди, и госпожа Сепора столь же хороша, как и любой другой.

— Я не об этом хотел просить, сир. Ну, не совсем об этом.

— Что же вы от меня тогда хотите?

Его голос звучит резче, чем он хотел. Однако Рашиди обладает даром преподносить информацию таким образом, что Тарик не может отказать. Но каким бы уставшим он сейчас не был, он не в настроении позволить одержать над собой моральную победу.

— Если позволите, Ваше Величество, я хотел бы сопровождать завтра караван в Хемут.

Это неожиданно.

— Зачем?

— Это одно из самых важных решений в вашей жизни, Ваше Величество. Кажется нецелесообразным поручить такое, так сказать, мероприятие кому-то ниже меня. Я хотел бы выступить в качестве посла от вашего имени. Король Анкор известен своим тяжелым характером.

— Наши послы вполне способны справиться с такими ситуациями.

— Он также известен умением скрывать свои истинные намерения.

— Вы не хотите послать Лингота, чтобы распознать возможное предательство?

Рашиди кивает, складывая руки за спиной. Он начинает рассеянно ходить взад-вперед перед Тариком и шелест его одежды — единственный звук в саду.

— Я буду рад взять с собой одного. Но я чувствую, что это я должен поехать сам. Если бы ваш отец был здесь, он бы разрешил мне поехать с караваном. Он посылал меня, чтобы провести переговоры по поводу вашей матери.

Это было другое. Его мать была родом из среднего класса, здесь в Аньяре, и проведение переговоров с её семьей о том, что она станет следующей королевой Теории, было простым делом. Тем не менее, в глазах Рашиди есть что-то далекое и ностальгическое.

— Вы сентиментальны, Рашиди? Или пытаетесь сбежать от обучения своей новой помощницы?

— Боюсь, всего понемногу.

Тарик смеется над правдивостью его слов.

— И что мне с ней делать, пока вас не будет?

— Поскольку вы так настаивали на назначении мне помощницы, вы могли бы сами заняться ее обучением. Ну, то есть, конечно, если вы пожелаете, сир.

— Вы хотите, чтобы я обучал вашу помощницу?

Мысль вызывает смешанные чувства. Сепора кажется ему довольно забавной, и он был бы рад немного отвлечься от более скучных аспектов своих обязанностей. И все же, именно эти скучные аспекты требуют его полного внимания — о чем Рашиди прекрасно знает.

— Я просто не могу понять, что, по-вашему, она может для меня сделать, Ваше Величество. Только вы можете это знать. И если это знаете только вы, то кто, как не вы, подойдёт лучше всего, чтобы обучить ее?

Одно дело, если бы Рашиди пытался оправдаться. Но все, что он говорит — правда. Он искренне верит в то, что говорит. Включая то, что он сентиментален.

— У меня для этого нет время.

— Я знаю об этом. Но боюсь, что наличие помощника, путающегося под ногами, пока я веду переговоры с Анкором, будет обременительно, если не сказать больше. Я знаю, что она утверждает, что служила в высокопоставленном доме в Серубеле, но ей чужды наши обычаи. Что делать, если она как-то оскорбит короля или его дочь? Я не смог бы выдержать позора для Теории. Боюсь, что мое терпение к таким вещам истощилось к старости.

Увидеть смущение Рашиди было бы чрезвычайно занимательно, первое, что приходит Тарику в голову. Но если Сепора будет сопровождать его, Тарик всё равно не сможет стать свидетелем ее непредсказуемых выходок. Что могла бы девушка, которая сбежала из гарема и увлекла в веселую погоню пол дворца, вытворить в иностранном королевском дворце? Бесконечность вариантов чуть не заставила его улыбнуться.

Чуть. Но для Рашиди это очень серьёзный момент, чтобы оскорблять его усмешкой.

— Ну хорошо, — говорит Тарик. — Пока тебя нет, она будет помогать мне. Конечно, только когда у меня появится время.

— Большое спасибо, Ваше Вел…

Но, прежде чем он успевает в полной мере выразить свою благодарность, массивные двойные створки западных деревянных ворот в сад распахиваются. На долю момента открывается вид на внешнюю стену дворца, прежде чем стража заходит по двое, держа оружие наперевес. Патра сразу вскакивает, шерсть на загривке дыбом.

— Спокойно, — говорит ей Тарик несмотря на то, что ощущает то же самое.

Охранники выстраиваются в ряд справа и слева от Тарика, никто не выходит вперед, чтобы объяснить причину прихода. Он вздыхает. Видимо, это судьба, что его вечер должны были испортить, даже если бы к нему не пришел Рашиди. Патра наклоняется ближе к нему и касается его бедра. Если бы он проявил хоть толику беспокойства, она сразу же стала бы между ним и его собственной охраной.

Один из солдат приближается, судя по парадному мечу, который он носит, это офицер. Мужчина опускается перед ним на колено, подобострастно прижав подбородок к груди.

— Ваше Величесвто, позвольте сказать, сир.

— Конечно, — говорит Тарик.

— Сир, мы подстрелили змея к северу от притока Нефари. Он направлялся в пустыню.

— Серубельский Змей? — спрашивает Тарик. — Так близко к границе Аньяра? Были ли с ним сопровождающие?

Может, король Эрон всё же хочет с ним увидеться? Он отправил посланцев на встречу с ним по той же причине, по какой Тарик отправил к нему караван? Он втягивает воздух через сжатые зубы. Теперь мы сбили одного из его Змеев в знак радушия. Ему это не понравится.

Ворота открываются на максимальную ширину, и дюжина, или около того, охранников с ворчанием и стонами тянут громоздкое тело Змея в сад, чтобы Тарик на него взглянул. Длинное синее тело обмякло и оставляет след на зеленой траве, которую садовники выращивали с таким трудом. Но горевать из-за травы сейчас не время. Его войско, которое действует от его имени, только что сбило Змея.

Они кладут животное с краю, между двумя большими фонтанами.

— Зачем было его сбивать? — спрашивает Тарик, пытаясь скрыть свое раздражение. — Разве нельзя было преследовать его до самого конца?

— Сир, это Змей-Наблюдатель. Их, среди всего прочего, используют для шпионажа.

Офицер под тяжестью вопросов короля, кажется, чувствует себя неуютно.

— Что вы наделали? — всхлипывает кто-то за их спинами. Тарику не нужно оборачиваться, он и так знает, что барышня Сепора вернулась и что она очень расстроена увиденным.

Он открывает рот, чтобы поприветствовать ее, но также быстро закрывает его. В конце концов, она обратилась не к нему, а к его офицеру во время его допроса в его саду. Он сомневается, что такое поведение приемлемо даже в высокородном доме в Серубеле. Не то, чтобы это как-то её заботило. Напротив, Сепора буквально протискивается мимо него и становится перед офицером. Она скрещивает руки на груди, и у Тарика создается впечатление, что она делает это только для того, чтобы сдержаться и не ударить высокопоставленного часового.

— Зачем вы его убили? — спрашивает она. — Змеи-Наблюдатели — нежные существа.

Офицер переводит удивленный взгляд с Сепоры на Тарика, явно не уверенный, нужно ли отвечать на вопрос.

— Барышня Сепора, — подключается к разговору Тарик гораздо мягче, чем должен. — Это не ваше дело.

Она оборачивается, в ее серебряных глазах блестят слезы, и Тарик начинает испытывать беспокойство.

— Но Ваше Величество, он был безобидным. У Наблюдателей даже нет зубов.

И что ему теперь, сделать выговор плачущей девушке? Тогда он не был бы сыном своей матери? Но от меня ожидают, что я буду действовать, как сын своего отца! Не пострадает ли моя репутация, если я буду проявлять к ней слишком много терпения?

— Мой охранник намекнул, что Наблюдателей используют для шпионажа. Это правда?

Она колеблется, вытирая слезу тыльной стороной ладони.

— Да, это возможно. Я не уверена, что…, - но она умолкает, и ему ясно, что она отлично знает, что собиралась сказать, но всё же не продолжает. Интересно, если он спросит ее наедине, она ему скажет. Он сомневается. — Но не было никакой необходимости убивать его, — наконец она снова находит слова. — Информацию можно получить при помощи его глаз. То есть, можно было бы, если бы он был еще жив.

— Что вы имеете в виду, барышня Сепора? — спрашивает офицер. По тому, как он произносит ее имя, которое так быстро уловил, как считает Тарик, он уже вполне увлечен ею. Тарик против воли хмурится.

Сепора делает шаг к офицеру и мягко касается его руки, чтобы привлечь его внимание. Как будто оно уже давно не сосредоточенно на ней.

— Понимаете — говорит она. — Наблюдатели обладают не только исключительным зрением. Их глаза способны запечатлеть то, что они видят. Конечно, пока они живы. Можно извлечь их глаза и поместить над огнём. Изображение того, что они видели последним, появится в дыму.

Тарик слышал об этой необычной способности, но никогда не думал, что это может быть правдой. Он никогда раньше не видел синих Змеев, если не считать примитивных рисунков бывших рабов из Серубеля. У них вошло в привычку расписывать внутренние стены пирамид, которые они создавали своими руками, и их искусство было таким красивым, что ни у одного короля не возникло даже мысли остановить их. Кроме того, у некоторых членов высшего класса он видел головной убор, который был украшен голубой чешуёй змеев — чешуя Змеев ценились не меньше рубинов из пещер Смерти в Вачуке. Но после многочисленных прогулок по рынку, слушая фальшивые для его ушей крики торговцев чешуёй, он пришел к выводу, что синих Змеев не существует.

— Через несколько солнечных циклов их глаза снова отрастут, словно их никогда не извлекали, — говорит Сепора. — Также как у ящерицы снова отрастает хвост, когда она его сбрасывает.

— При всём уважением, барышня Сепора, — говорит охранник, — животное еще живое.

Ее глаза загораются и, протолкнувшись мимо Тарика и охранника, она бежит к лежащему на земле Змею, прозрачные детали ее платья развеваются позади нее. Никто не задумывается остановить ее, сухо думает Тарик. Она словно зачаровала их всех. Даже Рашиди молчал на протяжении всего происходящего. Без сомнения, от нетерпимости и ужаса, как догадывался Тарик.

Тарик следует за ней, подав знак своим охранникам присоединиться к нему. Он слушает, как Сепора ласково шепчет ободряющие слова огромному животному, но оно не реагирует. Хотя оно вяло и неподвижно лежит на земле, его тело возвышается над ней.

— Сепора, — мягко говорит он. — Вы ведь понимаете, что мы должны извлечь глаза. Я должен знать, кто послал его и зачем. Скажите мне, как это лучше сделать. Это очень болезненно для него?

Она, хмурясь, смотрит на него.

— Не так сильно, как можно себе представить. Их разводят именно для этой цели. Но, может, у вас есть какие-нибудь обезболивающие?

— Я сейчас же позову Целителей.

Он переступает с ноги на ногу. Ее язык тела говорит, что это животное, которого она даже не видела прежде, очень важно для нее. Он задаётся вопросом, напоминает ли ей Змей о родном королевстве. Он с удивлением осознает, что ему не нравиться, что она тоскует по дому. Что это со мной?

— Сепора, вы знаете, как тренировать такое существо?

Она отворачивается от Змея и смотрит на него.

— У меня был Змей-Защитник в Серубеле. Я научила его трюкам. Но обучение этого Видящего уже закончилось. Видите ли, Змеи имеют склонность сближаться со своим человеком. Я не уверена, что смогу убедить его повиноваться мне.

— Я прошу вас, чтобы вы попробовали. Наши войска могли бы извлечь выгоду от Видящего.

Она закусывает губу. Он готовиться к возражению, которое вот-вот сорвётся с её языка. Перед своими людьми и Рашиди он может позволить ей только некоторые вольности. Но она не озвучивает своё возражение. За это он бесконечно ей благодарен.

— Конечно, Ваше Величество, — говорит она, покорно склоняя голову. — Как пожелаете.

Её голос слегка взволнован, но он уверен, что другие этого не заметили. Еще кое-что, за что он должен быть благодарен: тот факт, что покорность Сепоры возникла не из-за искреннего послушания, а из-за ее восторга к животному. Гордость пирамид, но что ему с ней делать?

— Хорошо. Встретимся в восточном дворе, через час, — он поворачивается к своему офицеру. — Разведите там костёр. Мы выясним, что видел этот Змей-Наблюдатель.


21. СЕПОРА


В Серубеле внутренние дворики — тихие, вырубленные в скалах красивые места. Там есть деревянные скамейки, купальни для птиц и виноградные лозы, полные ароматных цветов, которые вьются вверх по склонам. Здесь, в Теории, восточный внутренний двор во дворце молодого короля — это просто каменная стена вокруг разрытой земли, которая больше напоминает поле битвы, чем двор. Я подозреваю, что в этом месте солдаты короля обучаются бою; я не могу придумать другую причину, почему песок выглядит столь неопрятно по сравнению с гладкой, обдуваемой ветром пустыней Теории.

В центре унылого двора полыхает большой костёр, на фоне начинающего вечереть неба. Горящие дрова больше похожи на балки и строительные доски. Так как в пределах границ этого пустынного королевства нет леса, скорее всего, Теории приходится приобретать древесину в Вачуке. Его леса снабжают большим количеством древесного топлива. Мы, в Серубеле, тоже покупали древесину в Вачуке, но не для того, чтобы топить наши очаги — в Серубеле достаточно лесистых гор для отопления. Мы нуждались в древесине этого сорта, чтобы производить качественный пергамент, и ради этого покупали ее.

Во дворе, рядом с большим костром стоят Рашиди и молодой король и разговаривают, их лица очень серьёзные.

Я заставляю себя подойти к ним, хотя не готова к вопросам, которые вызовет дым. Отец ищет меня? Знает ли он, что я ещё жива? Или он ищет Бардо, мальчика-Создателя? Или архитектора пирамид? Или одного из тайных Создателей, скрывающихся в Теории?

Я не могу отделаться от чувства, что дым покажет, как Змей обнаружил меня сверху и следовал, когда я во время экскурсии шла с Карой по внешним дворам и садам дворца. Хотя охранники, наверняка, не допустили бы, чтобы Змей подлетел так близко к резиденции короля. И, конечно, я бы заметила, будь над головой змей — или всё же нет? Но на самом деле охранники сказали, что, когда они его подстрелили, он улетал. А они подстрелили бы его задолго до того, как он добрался до участка над дворцом. Всё же меня охватывает неразумный страх. Что, если он проскользнул мимо них незамеченным? Что я скажу королю, дар которого помогает ему обнаруживать ложь, которую я так отчаянно хочу сказать? Отправит ли он меня назад к отцу? Или задержит, чтобы потребовать выкуп от моего королевства? Что скажет мама?

Я представляю, как губы мамы плотно сжимаются от разочарования, и как она тяжело вздыхает, когда меня возвращают во дворец в этом скандальном полураздетом состоянии. «Ты потерпела неудачу», — скажет она. «Ты потерпела неудачу, и теперь мы вовлечены в войну».

Или, возможно, король Сокол оставит меня у себя, когда поймет, как ценна я для короля. Скорее всего, он будет задавать правильные вопросы, и мне придется признаться, что я последний Создатель или, по крайней мере, всегда думала, что последний. Или еще хуже, он спросит меня, есть ли другие, и я своим ответом выдам их всех. Из-за меня самый молодой Создатель вырастет, как и я, производящим спекторий рабом, словно сосуд, которым пользуются из-за его способностей.

От этой мысли у меня сжимается сердце.

Я настолько поглощена собственными страхами, что не сразу замечаю, как король и его угрюмый советник подходят ко мне. Я обнаруживаю их только в тот момент, когда король опускает мне свою руку на плечо, и я вздрагиваю. Глупо с моей стороны реагировать так, он никогда не выказывал враждебности в мой адрес. Просто в его силах отправить меня обратно к отцу. Этого вполне достаточно, чтобы заставить меня бояться. Но мне также ясно, что он подвергнет опасности собственное королевство, если действительно отошлёт меня. Королевство, которое, насколько я могу судить, не заслуживает ужасов войны, которые мой отец уготовил для него. Но я здесь совсем недавно, напоминаю я себе. Едва ли этого времени достаточно, чтобы сделать такие выводы. Едва ли его достаточно, чтобы перейти на сторону этого странного короля-мальчишки.

— Сепора, с вами всё хорошо? — нахмурившись, спрашивает король. Если бы он не был королем, а я, всего-навсего слугой его слуги, я могла бы подумать, что он искренне обеспокоен.

— Я волнуюсь за Видящего Змея, Ваше Величество. — Что фактически является правдой, пусть и не в том ключе, какой я имела в виду. Да, небольшая часть моих тревог касаются здоровья и судьбы животного, но это лишь ничтожная часть по сравнению с тем, что он видел. Что покажет нам здесь сегодня.

У меня нет никакого опыта общения с Линготами. По крайней мере, удачного. Сколько правды в моих словах он сможет прочесть? Насколько точно почувствует, что моё признание не полное?

Король Сокол разглядывает мое лицо, и я знаю, что он обнаружил двойственность моего ответа. Но сохранил это в секрете.

— Я слышал, что операция прошла успешно, и животное сейчас мирно спит. Целители обнаружили шрамы от предыдущих глазных удалений, поэтому я надеюсь, что эта процедура была лишь неприятной рутинной для обожаемого вами животного. Пожалуйста, пройдите к костру, чтобы мы смогли исследовать дым.

Я пытаюсь проглотить свой страх, но он комком застревает на пол пути, вынуждая голос дрогнуть.

— Конечно, Ваше Величество.

Я следую за ними, стараясь не наступать на подол Рашиди, который волочиться за ним по песку. Это странно, что Рашиди носит тунику и робу поверх набедренной повязки — всё всевозможных оттенков синего цвета — в то время как большинство теорианцев избегают носить столько много одежды. Хотелось бы знать, связано ли это как-то с его должностью советника, и мое любопытство только растет. Золотая веревка обвивает его шею, а на обеих руках он носит кольца. Его сандалии из простой кожи без украшений, а голова выбрита, не считая копны над правым ухом, собранной вместе золотой заколкой. Не знаю, почему замечаю в нем так много именно сейчас, но его попытки сохранять дистанцию между мной и королём становятся все более очевидными.

Кроме того, я не до конца понимаю, что король ждет от меня, особенно если подумать, что мы окружены дюжиной королевских стражей. Говоря по правде, королю не нужны охранники, чтобы защищать его. Он выглядит вполне сильным, чтобы дать мне отпор в случае необходимости, хотя в Серубеле меня обучали самозащите.

Ещё больше мужчин и женщин, одетых совсем не так, как Рашиди, занимают свои места около костра. Кажется, они предпочитают одевать как можно меньше одежды. Женщины обмотали вокруг груди полоску ткани, завязав её крест на крест. У мужчин только набедренные повязки, а у охранников кроме повязки, ножны для мечей и щиты на спине. Честно говоря, в традиционном костюме серубелиянцев в этом климате было бы слишком душно. Должно быть у Рашиди какая-то болезнь, вызываемая холодом, раз он одет так тепло, что при такой жаре просто невыносимо.

Затем я осознаю, что огонь греет мне щеки; огромный костер должен создать достаточно дыма, чтобы все присутствующие его увидели. В Серубеле мы делали подобное без каких-либо церемоний в следующем очаге, который был достаточно большим для глаз. Единственные очаги, которые я видела здесь во дворце, казались слишком чистыми, будто их и не использовали вовсе. Интересно, меняется ли ситуация зимой. Если вообще в Теории существуют такие зимы, как в Серубеле.

Немного погодя окровавленные глаза Видящего Змея доставляют на красиво украшенном глиняном подносе, который приходится нести двум мужчинам. Они осторожно опускают свою ношу в огонь. Взметнувшиеся от тяжести подноса искорки взлетают, и тут же без следа растворяются в ночи. Я со страхом наблюдаю, как глаза сначала мутнеют, а потом становятся ярко-красными, что предвещает скорое высвобождение дыма. В толпе слышится бормотание, и я закрываю глаза от нетерпения. Не могу представить себе ни одного результата, который был бы для меня выгодным. Меня охватывает непреодолимое желание бежать, и я отступаю от костра.

Но король Сокол сразу это замечает и смотрит на меня, медленно качая головой. Разумеется, он ждет, что я сбегу. В его присутствии я только и говорила, что полуправду, и, ко всему прочему, однажды уже пыталась сбежать из его гарема. Стать помощницей Рашиди было не моим выбором, и я ясно дала это понять. Если бы только король не наблюдал за мной столь внимательно во время таких ситуаций, как сейчас. Но он достаточно мудр, чтобы следить за мной. В подобных обстоятельствах я вела бы себя точно так же.

Клубы дыма вздымаются и сгущаются на подносе в туманный шар, и, наконец, образы материализуются. Поначалу они размыты и отделены друг от друга, в то время как все шесть глаз становятся прозрачными, но я хорошо знаю, как быстро все изменится. Образы объединятся и покажут нам панораму с высоты птичьего полёта. Все будет казаться настолько реальным, будто ты сам находишься там со Змеем. В некотором смысле это словно шаг назад во времени.

Сначала мы видим мужчину, одетого в национальный серубельский военный костюм. В нем я сразу узнаю военного генерала отца. Он протягивает руку к Видящему Змею, и привязанность на его лице очевидна.

Святые Серубеля, они поймали Видящего Змея генерала Галиона.

Я снова борюсь с желанием сбежать, пока все мы смотрим, как Змей поднимается в воздух, а солдаты на земле кажутся крошечными веснушкам на пустынном песке. Обученный смотреть вниз, Наблюдатель наблюдает за пейзажем и быстро пересекает реку Нафари. Военный отряд должно быть находился к северу от притока, который разделяет огромную пустыню на две части. Наблюдатель пролетает над уединённым зданием, а потом над базаром. В любую секунду он повернет на восток, в сторону дворца. В любую секунду нацелится на меня.

Но вместо этого он пересекает грязную дорогу, ведущую к кварталу низшего класса. По крайней мере, я предполагаю, что речь идёт именно об этом квартале на основании бедных палаток и светловолосых людей. Я задерживаю дыхание и просто знаю, что отец обнаружил жителя со светлыми волосами и серебряными глазами, скрытого Создателя, возможно даже маленького Бардо. Но кварталы низшего класса приходят и уходят. Затем снова следует пустыня. Змей-Наблюдатель пролетает тут и там над группой путешественников, но не спешит спуститься вниз, чтобы всмотреться. У него определенно есть цель, я замечаю это, когда он поднимает нос, обнюхивая воздух. Вдалеке появляются здания, темные здания, выглядящие так, словно они горели. Когда Наблюдатель приближается к ним, он замедляет скорость и кружа, спускается вниз, пока, наконец, не парит прямо над руинами.

— Кайра, — шипит Рашиди королю.

— Кайра? — повторяю я, перебирая в памяти все уроки истории с моим наставником Алдоном. Когда-то давно Кайра была столицей Теории. Во время Великой войны между королевствами, Скалдинги сравняли её с землёй. Эта победа считается одной из величайших военных достижений в истории Серубеля несмотря на то, что Теория, в конченом итоге, выиграла войну и серубелианских рабов, нанеся ответный удар.

Король Сокол наклоняет голову, всматриваясь в дым, словно пытается разглядеть мысли Видящего. На мгновение меня охватывает паника, и я задаюсь вопросом, способны ли Линготы на подобное. Но потом вспоминаю, как король рассказывал, что не может читать мысли животных.

— Почему серубелиянцев интересует сгоревший город? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне. — Сепора, вы узнаете человека, который отправил Змея?

Я киваю, чувствуя отчаянную потребность соврать. Но я беспомощна против короля и его дара.

— Это генерал Галион, Ваше Величество. Главнокомандующий армии Серубеля.

Это, похоже, его удивило.

— У вас есть идеи, почему его так очаровал город, сгоревший дотла?

Сначала я качаю головой. Затем осознаю, что прекрасно знаю, чего хочет Галион. Чего хочет отец. Почему он так интересуется городом, от которого остались лишь пепел, да руины.

Яд Скалдингов.

Король должно быть видит, как меня озаряет осознание, он подходит ближе, тень от огня танцует на его лице, а его обычно карие глаза отражают оранжевый свет костра. Со всей этой золотой краской, покрывающей его тело, кажется, что он пылает. И снова я хочу сделать шаг в сторону от него, подальше от его всезнающих глаз.

— Что с этим городом, барышня Сепора?

Что мне ответить? Как вести себя, учитывая его дар? Я решаю, что недоговаривать — это лучшая стратегия. Он не сможет распознать ложь в том, чего я не скажу.

— Они не собираются оккупировать город, Ваше Величество. Они нацелились на пепел.

У него отвисает челюсть.

— На пепел? Но почему?

Я вздыхаю.

— Потому что пепел содержит яд Скалдингов, Ваше Величество, а он очень взрывоопасен.

Вот тебе и недоговаривать.


22ТАРИК

Собрание совета длится до глубокой ночи, и больше всего Тарик хочется покинуть тронный зал и удалиться в свою постель. Он был молчалив, но внимательно наблюдал, позволяя советникам высказывать свои идеи по поводу того, что могли означать для Теории видения, которые они извлекли из глаз Змея. Большинство согласилось с тем, что королевству нужно готовиться к войне.

Значит мы должны бороться одновременно с чумой и с Серубелем. Слишком много всего, чтобы править так же тихо, как мой отец. До сих пор единственно тихое в его правлении было только название самой чумы, которая охватила его граждан, будто разнеслась ветром. А теперь ещё весь его совет должен думать о том, как подготовиться к войне, в то время как чума свирепствует в рядах Маджаев. К счастью для них, Маджаи размещены в Лицее, с другими Избранными, и Целители лечат их по первому щелчку командующего. Но если Маджаев ослабит болезнь, они даже не смогут тренироваться. А их тренировка никогда не была так важна, как сейчас.

Но его всё ещё мучают вопросы. Вопросы, на которые не может ответить его собрание. Вопросы, которые он вообще не смеет задавать, чтобы не посеять панику. Когда его лучшие советники и ученые, наконец, покидают тронный зал, выглядят они также устало, как и он, и Тарик просит Рашиди подойти ближе. Как только двери закрываются за последним из них, Рашиди широко зевает, прежде чем приблизиться к своему королю.

— Да, Ваше Величество?

— Позовите Сепору.

— В это время? Ваше Величество, она, наверняка, спит.

Тарик качает головой.

— Нет, она еще не спит. Я увидел по выражению ее лица, что видения, которые показали глаза Видящего Змея, привели её в замешательство. Она еще не будет спать. И я хочу знать, почему.

Требуется почти час, прежде чем барышня Сепора появляется переде ним. Она выглядит растрепанной, веки отяжелели, словно на ресницах весит груз. Ее великолепные волосы свободно спадают на спину, как накидка, волнистые из-за кос, которые были заплетены прежде.

— Простите, что потревожил ваш сон, Сепора.

Она вздыхает.

— Я не спала, Ваше Величество.

Как он и думал.

— У меня к тебе много вопросов.

Она кивает. Значит, она это предвидела. Может ли это означать, что во внутреннем дворе она что-то утаила? И разве это удивительно при таком количестве зрителей?

— Я могу присесть, Ваше Величество? — спрашивает она. — Боюсь, что события дня берут свое.

— Конечно. — Он и забыл, что она провела весь день, исследуя дворец, не говоря уже об эпизоде после поимки Змея. Она такая усталая, что прежде, чем он успевает приказать принести ей стул, она поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньку и садится на верхнюю, поближе к трону. Постаравшись спрятать ноги под себя, она обхватывает себя руками, словно ей холодно, и выжидающе смотрит на него.

— Чем я могу быть полезной? — спрашивает она.

Необычное сияние покинуло сбежавшую из гарема девушку, и он сожалеет об этой утрате. Возможно, она просто устала, и это вовсе не уныние, которое она бессознательно излучает сейчас. Всё же он должен быть осторожным с этим ее внезапным желанием сотрудничать. Он прекрасно знает, что чрезмерная отзывчивость — это не выдающиеся её черты характера. В то же время, возможно, она просто хочет побыстрее покончить с этим допросом. И он не может винить её в этом.

— Как вы знаете, только что был созван мой совет. У большинства моих советников сложилось впечатление, что Серубель стремится начать войну. Что вы думаете по этому поводу?

Она наклоняется вперёд и упирается локтями в колени. Одно мгновение она обдумывает, что ответить, затем, кажется, всё же решает отказаться от ответа, который не о чём не скажет.

— Разве имеет значение, что я думаю?

— Я не сказал, что это имеет значение.

— Тогда вы, безусловно, не будете возражать, если я промолчу.

— Я также не сказал, что это не имеет значения.

Она фыркает.

— Я всего лишь служанка. У меня нет таких высокопарных мыслей, как у короля и его советников.

Но это вопиющая ложь. На самом деле, у Сепоры есть мнение по этому вопросу, и даже очень сильное, отчего Тарику еще больше хочется его узнать. Прежде чем ему удается убедить ее, Рашиди заканчивает её игру.

— Выкладывайте всё на чистоту, немедленно, — рявкает он. — Не стоит шутить с королем, тем более в столь поздний час. Гордость пирамид, вы даже жрицу сведёте с ума.

Ее плечи опускаются, и она надувает губы.

— Боюсь, я согласна с вашими советниками, — выдаёт она Тарику, стараясь не смотреть на Рашиди.

— Почему они хотят войны с нами? — спрашивает Рашиди. — Несомненно, они сохранили в своей истории записи о таких глупостях.

Сепора бросает на него сердитый взгляд, в нем проскальзывает прежний блеск. Тарик подавляет усмешку.

— Возможно, они хотят создать новую историю, — огрызается она.

— Скажите, — начинает Тарик. — Скажите, почему они хотят начать войну.

Сепора вздыхает и устремляет свой взгляд вниз, на мраморные ступеньки.

— Ни для кого не секрет, что король Эрон считает, будто Теория смотрит на всех с высока и заслуживает взбучки. — Она согласна с тем, что Теория смотрит «с высока», но не одобряет, что ей нужна «взбучка».

Любопытно.

— Из-за этого недалёкого мнения он поставит на кон жизнь своих граждан? — переспрашивает Рашиди с нескрываемым презрением на лице.

Тарик поднимает руку. Назвать короля Сепоры недалёким не лучший способ, чтобы выведать у неё правду.

— Пожалуйста, друг. Позвольте ей сказать.

Рашиди что-то бормочет себе под нос, и Тарик надеется, что это извинения.

— Вы требуете от меня предать своё королевство.

Страх в ее глазах говорит, что глубоко внутри она ведет свою собственную войну. Она всё ещё лояльна по отношению к своей старой родине. Он может это понять, но ее лояльность не может быть превыше безопасности его королевства.

— Возможно, если я буду знать его причины, я смогу предотвратить смерти в обоих королевствах.

— Если Теория настолько превосходит Серубель, почему тогда вы хотите предотвратить очередную победу для своей истории? — горечь в ее голосе говорит о задетой гордости и укоренившихся предрассудках. Серубелиянцы плохо приняли своё поражение много лет назад. Возможно, со временем Сепора придет к пониманию, что ее вражда не обоснована.

Возможно, если они не будут втянуты еще в одну войну с ее родиной.

— В войне нет победителей, Сепора. Есть только королевства, понесшие меньшие потери.

Она проводит рукой по своим густым светлым волосам, переносит их вперёд и начинает рассеянно заплетать прядь. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем она снова заговаривает.

— Он хочет контролировать Теорию. Господствовать над нею, как делает это с Серубелем.

Рашиди отрывисто смеётся.

— Он сумасшедший? Он на самом деле думает, что сможет нас победить?

Тарик не отводит взгляд от Сепоры. Ее глаза говорят ему, что она считает это возможным.

— Откуда вам известны его планы? — мягко спрашивает он. — Король не стал бы делиться ими с кем попало, особенно со служанкой.

Она кивает, словно ждала этого вопроса.

— Я жила в замке, Ваше Величество. Работала в непосредственной близости с королем.

Тарик озадачен правдой в ее глазах. Она жила в замке и работала рядом с королем? Он бросает взгляд на охранников, стоящих у двери тронного зала. Они слышали весь разговор, и все же он верит в их умение хранить тайны. Нельзя исключить, что служанка, такая же, как Сепора, точно также, как и эти охранники, услышала что-то не предназначенное для ее ушей.

Но, возможно, что всё совсем иначе.

— Вы — шпионка, Сепора? Вас послал сюда лично сам король Эрон?

Она улыбается. Он пытается вспомнить, видел ли уже что-нибудь столь же красивое, и не может. Немного смутившись, он ёрзает на стуле. Рашиди бросает на него любопытный взгляд, из-за чего Тарик хмурится.

— Нет, Ваше Величество. Я точно не шпионка. Но если вы спрашиваете, попыталась бы я предупредить Серубель о грядущем нападении, тогда должна честно признать: кончено, попыталась бы.

Снова правда.

— Зачем вы приехали сюда?

— Король плохо со мной обращался. Требовал слишком многого, навалил столько обязанностей, что я не могла справиться. Я была там несчастна.

Снова честный ответ. Он не знает, что об этом думать. Как в таком юном возрасте можно быть доверенным лицом короля?

— А здесь вы счастливы?

Он почти стонет от своей прямоты, не смея поднять взгляд на Рашиди. Его друг, скорее всего, удивлён тому, в какую сторону повернул разговор. Да и почему бы ему не удивляться? Раньше он никогда не проявлял интереса к женскому полу, если не считать Патры.

— Более счастлива, чем была в гареме, — отвечает она.

Рашиди закатывает глаза.

— Невероятно, — говорит он сам себе. — Ваше Величество, если серубелиянцы хотят войны, я предлагаю готовиться к ней. На самом деле, самым лучшим вариантом будет напасть первыми. К настоящему моменту они должно быть поняли, что их Змей не вернется. Они догадаются, что с ним произошло.

Тарик качает головой.

— Мы не можем напасть только на основании предположений, Рашиди. Сепора помогла нам расшифровать намерения короля Эрона, но мы не можем знать наверняка, что он планирует, пока он не сделает еще одного шага, — он барабанит пальцами по подлокотнику трона. — Перед отъездом в Хемут пошлите утром посыльного в Лицей. Передайте главе Маджаев указание готовиться к войне. Удвойте охрану на всех стенах и организуйте вахту в Кайре. Держите лучников наготове, и следите за небом, чтобы не пропустить Змеев.

— Если этот яд настолько взрывоопасен, как утверждает барышня Сепора, может тогда стоит держать наши здания влажными? Я мог бы отправить посыльного к главному инженеру, чтобы он сконструировал что-нибудь, что увеличит подачу воды в город. Нужно закрыть общественные фонтаны и бани.

Тарик морщит нос.

— Оставь бани, но остальное хорошая идея. И отправь сообщения и солдат во внешние города. Они будут первыми жертвами этого идиотизма, но также нашей первой линией обороны.

Он облокачиваете на спинку трона, пытаясь придумать больше способов, как подготовиться к нападению. Один задерживается на краю его сознания, но он не решается озвучить его. В конце концов, он такой притянутый за уши и нелепый, что Рашиди, вероятно, не воспримет его всерьёз. Но нужно высказать все идеи. И если ответственность за защиту граждан ложится на его плечи, он должен сделать все, что в его власти. Только это не обязательно то, что попадает в сферу его власти.

— Как жаль, что мы не можем добывать нефарит, — нерешительно начинает он. — Если бы его было достаточно, мы могли бы усилить им наше оружие. Оно стало бы несокрушимым, даже для огневой мощи.

Сепора выпрямляется.

— Нефарит?

Он кивает.

— Да, Сепора. Нефарит — это элемент, месторождение которого находится в реке Нефари. Его защищают Парани. Он может противостоять удару любого другого элемента, даже спектория.

Когда-то река Нефари была свободна от Парани. Они предпочитали жить в водах южного королевства Вачук, тогда нефарит был в изобилии и широко использовался в Теории. Он даже унаследовал меч, сделанный из нефарита, семейная реликвия, передаваемая фараонами из поколения в поколение. В день, когда отец передал меч ему, он отвел его во внутренний двор, чтобы продемонстрировать его силу. Король Кноси велел положить перед собой блок из спектория и, размахнувшись, разрезал его на две части одним ударом. Это произвело на Тарика впечатление, и ничего не изменилось до сегодняшнего дня. Однако отец сказал ему, что с того момента, как появились Парани, река стала слишком опасной. Когда они посылали рабочих в наводнённую Парани реку это приводило к печальным последствиям. Нефарит был практически для них недосягаем.

— Как они его защищают?

— Они сжирают любую плоть, которой не повезет встретиться с ними.

Рашиди качает головой.

— У нас нет людей, которых можно было бы выделить, чтобы добыть его. Мы подвергнем опасности больше жизней, чем нефарит смог бы когда-либо спасти. Наша история это доказывает.

— Мы могли бы отвести реку высушить её, — говорит Тарик, хотя вытекающие из этого последствия отразились бы повсюду. Предприняв такой шаг, они понизят уровень воды, который так необходим для поддержания посевов среднего класса. Эти зерновые культуры обеспечивают Теорию продовольствием и гарантируют выживание его граждан.

— Сколько нефарита в реке? — спрашивает Сепора. — Достаточно, чтобы защитить всех? Достаточно, чтобы уберечь Теорию?

Тарик вздыхает.

— Мы не уверены. Рашиди прав, это слишком опасно. Только в пределах Аньяра живёт достаточно Парани, чтобы съесть весь город.

Она склоняет голову на бок.

— Разве нельзя убедить их в необходимости добычи нефарита? Может возможно договориться о мире…

— Ха! — Рашиди хлопает себя по колену. — Мир! Парани понимают мир так же, как коровы — свитки мертвых. Невозможно! Неужели в Серубеле нет даже базового образования?

Сепора выгибает бровь.

— Даже самое примитивное образование включает хорошие манеры, которых у вас…

— О, достаточно, — обрывает её Рашиди взмахом руки. — Это становится утомительным, — он смотрит на Тарика. — Если вы когда-нибудь захотите сделать мне подарок, я был бы рад получить её дерзкий язык.

Сепора морщит нос, но больше ничего не говорит.

— Боюсь, что Рашиди прав, — говорит Тарик, игнорируя ее внезапный гнев. — С Парани невозможно договориться. Я просто чувствовал себя обязанным упомянуть об этом. Изучить все возможности.

Но эти слова, кажется, остались без внимания. Сепора резко встает, преисполненная новой энергией, скрещивает руки за спиной. Её озарила идея или вдохновение, он ясно это видит, и ему любопытно больше, чем хотелось бы.

— Я могу идти, Ваше Величество?

Она устала. Он устал. Рашиди устал. Все очень веские причины, чтобы разрешить ей уйти. Всё же он ищет оправдания, чтобы оставить её здесь. И не находит.

Возможно то, что он согласился обучать ее, всё-таки было не такой хорошей идеей. Не в том случае, когда его голова занята совсем другим. Тем более, что ей нельзя доверять, ведь она работала в непосредственной близости с королем. В конце концов, она призналась, что предупредит Серубель о нападении, и это была правда. Нет, что касается этой девушки, он должен быть начеку. Нельзя терять из-за неё голову.

— Спокойной ночи, Сепора.


23СЕПОРА


Я просто с ног валюсь, когда добираюсь до спальни, но в моей голове все еще крутится разговор с королем и Рашиди. Теорианцы полагают, что война неизбежна. Я не знаю, чего надеется достичь мой отец с помощью яда Скалдингов, теперь, когда его запасы спектория кончаются, а энергия этого запаса иссякает. Однако, если мой отец так хочет получить яд, что даже готов ради него рисковать, чтобы забрать его из сожженного города Кайра, находящегося далеко за пределами границ Теории, тогда он все еще считает, что у него достаточно спектория, чтобы начать войну с Теорией. Вполне возможно он думает, что его победа будет стремительной, и что запасов спектория будет достаточно для его целей.

Он не знает, что я только что посоветовала его злейшему врагу готовиться к войне. И что я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить насилие.

Моя мама считала, что, если я уйду из Серубеля, это предотвратит начало войны. Она ошибалась. Но теперь, когда я нахожусь в Теории, вне досягаемости отца, я могу кое-что предпринять, чтобы предотвратить ненужное насилие и спасти жизни. С одной стороны, мне хочется верить в то, что я внесла свой вклад, предупредив короля Сокола о возможном нападении, и считать, что сделала все, что могла. С другой, я знаю, что могу сделать ещё больше.

И я боюсь.

Но наиболее насущный вопрос, который крутится в голове и из-за которого сводит желудок: скольким я готова пожертвовать? Разве я не должна быть готова пожертвовать всем, чтобы спасти множество жизней, даже если это жизни теорианцов? Слова короля звучат эхом у меня в голове, и я решительно стискиваю зубы. В войне нет победителей, Сепора. Есть только королевства, понесшие меньшие потери.

Это означает, что среди серубелиянцев неизбежно будут жертвы. Рашиди прав — Теория показала свою силу в прошлом. В настоящее время король Сокол не рассматривает вариант нападения. По крайней мере, он не готов обсуждать такое нападение при мне, как это сделал Рашиди. На самом деле всё, о чем говорит король — это защита и, учитывая его великодушие, которое я до сих пор наблюдала в его характере, я склонна верить, когда он говорит, что хочет мира и предотвратить вторжение. И если он достоин доверия, если он лучший правитель, чем мой отец, то я должна помочь ему.

Нет, не совсем ему. Я просто должна предотвратить войну. Существует разница между переходом на сторону врага моего отца и предотвращением разрушительного конфликта между двумя могущественными королевствами.

Всё же я не могу снабдить мальчишку короля спекторием; не в том случае, когда у него в Кайре, прямо под носом, лежит большое количество яда Скалдингов. И не в том случае, когда Рашиди так стремится напасть. Я не могу подвергнуть такой опасности Серубель. И я никогда не рискну, чтобы меня снова сделали рабыней для создания спектория.

Значит, я не должна давать ему средство для нападения. Но это не значит, что я не могу попытаться дать ему средство для защиты его людей — по крайней мере до тех пор, пока у отца не закончится яд Скалдингов, спекторий или то и другое.

Спекторий, который я создала и спустила в туалет в своей спальне, придал мне массу нервной энергии, которую мое тело едва выдерживает. Однако эта миссия потребует всю энергию, которую я могу собрать, и, хоть меня почти и трясет от силы, пронизывающей меня, я справляюсь, пока иду по темным коридорам дворца.

Так поздно вечером вход для слуг в западном крыле охраняет только один солдат, который следит за перемещением чернорабочих короля. У мужчины на голове шлем, и меч в ножнах, поверх голубой набедренной повязки — скорее всего, это цвет королевской гвардии, и он не скрывает своего удивления при моем приближении.

— Барышня Сепора, — приветствует он. — От меня вы не ускользнёте.

Насколько я помню, я никогда не встречалась с этим охранником. Он, возможно, был одним из многих, кто преследовал меня, когда я сбежала из гарема, или, может, он слышал рассказы о том дне от кого-то из своей когорты. Я борюсь с желанием съежиться. Это может быть труднее, чем я ожидала. Я не думала, что удастся выйти из дворца без объяснений, но я также не ожидала встретить охранника, который считает, что я пытаюсь убежать.

Я поднимаю подбородок.

— Я иду по приказу Его Величества.

Он поднимает бровь.

— Идете куда?

— В Лицей. Я должна привести оттуда Лингота.

— Король Сокол сам Лингот. Зачем ему услуги другого в столь ранний час?

Будь моя история правдивой, уместной реакцией был бы гнев. Так что мне нужно сейчас разозлиться.

— Вы смеете подвергать сомнению приказ короля? Разве королю для своих личных дел требуется ваше одобрение?

Он облизывает губы, выдыхая через нос.

— Это вы та, в ком я сомневаюсь, барышня Сепора. А не в Его Величестве.

— И каково наказание для того, кто препятствует слуге короля выполнять его приказы?

Его плечи слегка сутулятся, и я понимаю, что попала в точку.

— Я прислуживаю Его Величеству в отсутствие советника Рашиди, который несколько часов назад отбыл в Хемут, — продолжаю я. — Мне придется доложить непосредственно королю, если я случайно столкнусь с неприятностями или проблемами вроде этой, и теперь, конечно, мне придется разбудить его. Очень жаль, ведь он, скорее всего, только что заснул после вчерашних тревожных и напряженных событий.

Учитывая выражение ужаса в глазах охранника, я только что обеспечила себе свободу. О чём действительно стоит сожалеть, так это о том, что я не могу столь же убедительно лгать королю; однако, кажется, что я добиваюсь больших успехов, если встречаю не Лингота.

— Нет, барышня Сепора, нет никакой необходимости будить нашего доброго короля. Но прошу вас, позвольте позаботиться для вас о колеснице и эскорте. На базаре в это время бродит всякий сброд, а колесница сэкономила бы вам много времени.

Я не смею улыбаться, хотя триумф вызывает головокружение. Колесница и эскорт — это больше, чем я смела надеяться. Но я веду себя так, словно меня обременяет подобная задержка.

— Ну хорошо, — говорю я, со скукой разглядывая свои ногти. — Но поторопитесь. Я должна отчитаться перед королем на рассвете.

— Сию минуту, барышня Сепора.

Поездка на колеснице в Лицей оказывается короче, чем я ожидала. Я надеялась, что у меня будет большее времени, чтобы продумать, что сказать невезучему Линготу, которого я выберу для своей поездки. Мне нужен опытный, а это значит, что мне необходимо быть осторожной в словах. Убедить охранника — это одно. Лгать Линготу — совсем другое.

Даже в тени, отбрасываемой лунным светом, Лицей — это каменное чудище с великолепными арками и освещаемыми факелами куполообразными входами. По мере приближения он становится все больше и больше, и я не начинаю восхищаться. Он такой же впечатляющий, хотя и не такой большой, как дворец.

У нас в Серубеле нет ничего подобного Лицею. Учить детей читать, писать и развивать торговые навыки — это обязанность родителей, поскольку у них есть для этого время дома. Все дети также обучаются основам боя с мечом и луком, традиция, переданная от наших самых ранних предков. У нас нет шикарных строений, предназначенных исключительно для обучения, как ранее указал любезно Рашиди. Украсить такое здание даже ещё более роскошно, чем замок в Серубеле — типично для теорианцев и показывает их стремлении к знаниям. И все же я не чувствую горечи, которую испытывала ранее из-за большого честолюбия; напротив, я даже ощущаю легкое восхищение зданием и его целью. Возможно, в Серубеле необходимо поощрять образование. Тогда отец не смог бы так легко убедить совет и армию поддержать войну с таким сильным королевством.

Я сглатываю и надеюсь, что мой спутник не заметит моих опасений, когда он останавливается перед большим зданием. Возница закрепляет уздечку на облучке и предлагает мне подождать, пока он приведет Лингота по поручению короля. Он исчезает в тени наверху лестницы.

Это лучший выход, на который я могла надеяться. В конце концов, мне даже не придётся убеждать Лингота сопровождать нас. Возница верит, что я здесь по поручению короля, и я надеюсь, что таким образом Лингот услышит правду в его словах, вместо лжи в моих. Король Сокол объяснил, что иногда он может обнаружить обман даже в словах третьего лица, хотя говорящий полагает, что произносит правду. Мне остается надеяться, что иногда в таких случаях он не может уловить ложь.

Спустя некоторое время, которое кажется мне вечностью, возница возвращается, за ним следует молодая женщина. На ней синие одежды, цвета королевской прислуги, и, кажется, она не перестаёт зевать. Она очень красивая, примерно моего возраста, но волосы у нее темные и короткие, и, словно шипы, торчат во все стороны. Сперва я предполагаю, что из-за спешки у нее не было времени привести в порядок волосы, но в светлеющем предрассветном небе вижу, что, на самом деле, она их так укладывает.

Я никогда не привыкну к теорийскому восприятию моды. Женщины носят либо очень длинные волосы, либо подстригают их очень коротко. Мужчины либо бреются на лысо, либо оставляют длинные пучки волос, заплетая их так, что они свисают сбоку или на затылке. Серубелиянцы, напротив, в личном уходе стремятся к более скромному и менее привлекающему к себе внимание подходу. Я смотрю на свою одежду: тонкое льняное одеяние, плотно обернутое вокруг тела и обхваченное ремнем. Ткань не достигает и середины бедра, и открывает плечи и ключицы. Меня публично выпороли бы за ношение такой одежды в Серубеле.

— Доброе утро, барышня Сепора, — говорит Лингот. — Я — мастер Саен. Я буду сопровождать вас по желанию короля. Куда мы направляемся?

Мастер Саен? Королевство, в котором с одной стороны, женщин продают в гарем, но с другой, они могут получить звание мастера своего дела? Святые Серубеля, я никогда не пойму систему Теории.

Все же, кажется, обман сработал. Теперь я должна играть в игру с мастером Саен, и у меня возникает мысль, что эта игра вполне может убить нас обеих. Я думаю о матери, и задаюсь вопросом, посчитала бы она достаточной смерть Создателя и Лингота, если таким образом можно предотвратить войну. Несомненно, да. Но в какой момент такие рассуждения становятся скорее холодными, чем полезными? Я незаслуженно доверяла суждениям матери?

— К мосту Хэлф Бридж, — отвечаю я.

Она переглядывается с возницей. Он поднимает ладони.

— Я ничего не знал о месте назначения, мастер Саен.

Саен бросает на меня сомнительный взгляд.

— Чего хочет король, чтобы мы сделали на мосту Хэлф Бридж?

Это сложный вопрос. Я решаю вообще упустить из ответа короля и его приказы, и так начинаю танец слов.

— Спасибо, что вы пришли, Саен. Крайне важно, чтобы мы начали переговоры с Парани. Ради будущего королевства. Я не должна говорить вам, но король думает, что нам угрожает нападение со стороны серубелиянцев, — я чувствую, любопытные взгляды возницы, когда тот помогает Саен подняться в колесницу.

Когда колесница трогается, Саен хватается за ручку перед нами и бросает на меня нервный взгляд.

— С чего он это взял?

Я докладываю ей о Видящем Змее, о видениях, что показали его глаза и о разговоре, который у меня был с королем и Рашиди.

— Так что понимаете, что Теория должна добыть из реки как можно больше нефарита, — говорю я. Колесница наскакивает на кочку на дороге, и мы обе вздрагиваем. — Вот почему мне нужно начать переговоры с Парани.

Утреннее солнце встает на востоке позади нас, и, глядя на ее профиль, я вижу, что она на мгновение хмурится.

— Парани — просто дикие звери, барышня Сепора. У них нет никакого языка. Боюсь, что вы проделали весь этот путь впустую.

И зря нарушили мой сон — это то, что она не произносит вслух. Не нужно быть Линготом, чтобы различить раздражение в ее голосе и позе.

Я качаю головой.

— Нет, я так не думаю. Видите ли, я слышала, как одна из них в той или иной степени говорила. Думаю, этой формулировки будет достаточно для вас, чтобы расшифровать.

Если Лингот может перевести то, что племена Вачука говорят своими щелкающими звуками и примитивным рычанием, то, конечно же, сможет интерпретировать и пронзительные крики Парани. Народ Вачука считает, что слова не имеют смысла без действия, и поэтому выражают мысли руками и время от времени кряхтением там, где сложно обойтись одними жестами. Если Лингот может расшифровать это, тогда получится и с Парани. По крайней мере, именно на это я рассчитываю, и на некоторые другие вещи, которые заставляет мой живот сжиматься от страха.

Она моргает.

— Говорила? Что вы имеете в виду?

Так я рассказываю ей только часть истории о том, как попала в Теорию. Рассказываю о Ролане и Чате, о том, как они поймали Парани, и как я освободила ее. Я показываю ей крест, навсегда выжженный в моей ладони. Благодаря новому вниманию, кажется, что он снова начинает жечь.

Саен смотрит на меня, как обычно смотрят на сумасшедшего. Я не могу винить ее за это. Ведь у меня у самой есть сомнения в разумности этого предприятия.

Солдат останавливает колесницу. Мы прибыли к мосту Хэлф Бридж. Во мне борются волнение и страх. Я пытаюсь сдержать желчь в горле, когда выхожу из колесницы, пока жду Саен. Вместе мы направляемся вдоль моста, идём медленно по этому длинному, мучительному пути. В некоторых местах он скрипит под нами; кое-где дерево размякло и просаживается под моим весом, а там, где древесина слегка вздыбилась, я спотыкаюсь об нее. Саен более осторожна, чем я, и позволяет мне идти немного впереди.

— Я до сих пор не понимаю, почему мы здесь, — замечает Саен, пока мы прогуливаемся по мосту, словно любуемся пейзажем. Никто из нас не лезет из кожи вон, чтобы выполнить задачу. Саен — потому что не знает, что её ожидает. Я — потому что точно знаю.

Мы доходим до конца и непроизвольно смотрим вниз, в воду под нами. Лететь далеко. Я представляю преступников, идущих на смерть по этому незаконченному мосту, заставляющими себя спрыгнуть или рискнуть, что их проткнут мечом охранники, когда будут толкать ими дальше. Возможно, когда упадёшь в воду, было бы лучше находиться на грани смерти. Возможно, когда ты при смерти то не чувствуешь боль так, как когда тебя съедают заживо.

Даже сейчас Парани чуют наше присутствие, слышат наши шаги на мосту. Лучи восходящего солнца касаются поверхности воды под нами. Плавники и головы с колючками создают беспокойные волны в воде, безумство хищников, с явным нетерпением ожидающих плоть, стоящую над ними, потенциальную трапезу, наблюдающую за ними сверху.

Я закрываю глаза.

— У нас нет ни сети, ни крючка, ни наживки. Как мы поймаем Парани? — спрашивет Саен, заламывая руки. — Думаю, нам нужна помощь для этого задания.

— Мы здесь не для того, чтобы ловить Парани, — мягко отвечаю я, делая глубокий вдох.

И бросаюсь с пирса.


24ТАРИК


Когда Сепора не появляется утром на службе, Тарик посылает служанку, которая должна привести ее из опочивальни. В конце концов, думает он, она привыкла к приятной спокойной жизни, который наслаждалась в гареме. Для того, чтобы вставать каждое утро с восходом солнца, сначала нужно адаптироваться, особенно если учесть вчерашние события, включая их разговор поздним вечером.

Все же, если она хочет поддерживать Рашиди, а Рашиди помогать ему в суде, ей придется присутствовать на всех этих заседаниях. Он хорошо знает, что тема для первого дня её урока не слишком интересная, выслушивать дворян и жалобы женщин на мелкие беды. Но он проводит суд три раза в неделю, и ей нужно идти в ногу с происходящим. В лучшем случае, она должна будет просто приносить пергаменты, исторические свитки и своды законов, когда Рашиди нужно будет обратиться к ним, чтобы он мог выполнить свою задачу, как советника короля. И, конечно, она будет нести ответственность за ту или иную закуску, если силы Рашиди на протяжении дня неизбежно ослабеют. Но пока его советник в отъезде, Тарику хочется узнать, как отличается его метод юрисдикции от правления короля Эрона. Возможно, ему удалось бы заглянуть в голову правителя и узнать, что он за человек. Отец всегда учил его управлять строгой рукой, но в тайне быть мягкосердечным. Следует ли этой философии король Эрон? И кто может ответить на этот вопрос лучше Сепоры?

Когда служанка возвращается без Сепоры, он чувствует, как его желудок сжимается от страха. Он зашёл вчера слишком далеко, когда вытащил её из удобной кровати для относительно назойливого допроса? Или же бессердечная, хоть и пустая, угроза Рашиди напасть на ее королевство слишком большое бремя? Или хуже того, она убежала, чтобы найти армию Серубеля, которая послала Змея?

Нет, конечно же, нет. Она не стала бы возвращаться к королю, который плохо с ней обращался. А он уверен, что король Эрон действительно плохо с ней обращался. Она не лгала об этом.

— Возможно, она пошла проведать Змея, — говорит он служанке. — Она будет в северном внутреннем дворике, в конюшнях.

Конечно, им пришлось перевести много лошадей, чтобы Змей поместился там. Змей, который по сообщениям его Целителей, должен был к настоящему времени уже проснуться и отдохнуть. Тем не менее, именно его Целители должны были первыми проведать животное, а не Сепора.

Он знает, что ему придется наказать ее, или его охранники и слуги посчитают его слабым. Он уже и так позволил ей слишком много в разговорах и действиях, заработав вопросительные взгляды на внутреннем дворике и сердитые от Рашиди, а теперь она опаздывает к нему на службу. Несомненно, весь дворец шепчется, как мягко он разговаривал с нею вчера в саду; он должен пресечь эти сплетни. Несмотря на его интерес к Сепоре, он просто должен контролировать свою реакцию на нее, какой бы интригующей она не была.

Но когда служанка в очередной раз возвращается без нее, его терпение заканчивается. Снова и снова этим утром в его голове звучат слова отца. Строгая рука, мягкое сердце. Но как ему проявлять мягкосердечие при таком явном пренебрежении его приказов?

Он просто не может проигнорировать это нарушение.

— Найдите ее, — приказывает он служанке. — Прервите любое дело, которым она занята. И сразу приведите ко мне.


25СЕПОРА

Я погружаюсь в воду вперед ногами и тону несколько долгих мгновений, пока мои ноги не касаются илистого дна. Мой первый инстинкт оттолкнуться от дна и вернуться на поверхность, чтобы бесшумно доплыть до берега, не потревожив подводных жителей. Но это было бы невозможно. Ведь они поджидали меня. Они наблюдали за мной так же, как я наблюдала за ними.

Но трусость не поможет выполнить задачу, ради которой я зашла так далеко. Единственную жизнь, которую спасу, если сейчас всплыву и направлюсь к берегу — это мою собственнаую

И это неприемлемо. В Серубеле я оказалась слишком труслива, чтобы вернуть себе свою жизнь и предотвратить войну. Не хочу, чтобы мои руки ещё больше пачкались в крови. Риск, который я беру на себя, стоит жизней, которые я могла бы спасти.

Внезапно я чувствую острую боль в икре и в панике начинаю кричать, выпуская пузырьки воздуха, поднимающиеся на поверхность. Вдруг, боль жалит все мое тело, и я чувствую, как острые зубы и яд впиваются в мои руки, живот, спину. Неглубокие укусы тут и там, которые не причинят моей коже большого вреда, но это очень больно.

Я понимаю, что они меня не едят. Пока еще нет. Просто пробуют на вкус и, скорее всего, наслаждаются приглушенными мучительными криками, которые я не могу сдержать, они вырываются у меня с каждым укусом. Я надеялась или на быстрое решение, или на быструю смерть, но я не достигну ни того, ни другого, если мое единственное достижение — визг слабачки. Я пришла сюда не для того, чтобы повиснуть в воде и терпеть укусы.

Я больше не трусиха, говорю я себе, в то время как боль затопляет моё тело. Я противостояла отцу и матери. Я увещала короля Сокола. Я спрыгнула с моста Хэлф Бридж. Разве все это не свидетельствует о моей храбрости? Должна полагать, что свидетельствует. И должна верить, что теперь, когда я зашла так далеко, я закончу лежащую передо мной задачу.

Я поднимаю ладонь с крестом и задаюсь вопросом, не равносильна ли храбрость глупости.

Саен назвала Парани примитивными и дикими животными. Поверить в это сейчас совсем не сложно. Я закрываю лицо другой рукой, удивляясь своему тщеславию. Все эти следы мелких укусов оставят шрамы, ядовитые рытвины, как на ладони. Но иметь такой шрам на лице… смогла бы я вынести такое? У отца однажды был посетитель с длинным рваным шрамом на щеке. Все слуги боялись его, а когда мама представляла меня ему, я плакала, чтобы меня отпустили. Смогла бы я всю оставшуюся жизнь выносить такую реакцию незнакомцев?

Если я должна умереть, я умру. Но если выживу, хочу, чтобы глаза, нос и рот остались невредимыми, а щёки без шрамов. Поэтому, несмотря на укусы, рука продолжает прикрывать лицо, и мне стыдно от этого поступка.

Воздух, который я вдохнула, прежде чем погрузиться в воду начинает заканчиваться. Так что, если меня не съедят Парани, я обязательно утону. Легкие горят, а сердце громко стучит в груди, отзываясь в ушах ускоряющимся ритмом. В неспокойной воде почти невозможно посчитать Парани, которые плавают вокруг; все, что я знаю — они прекратили меня кусать.

Я убираю руку от лица и стараюсь предотвратить, чтобы поток воды хлынул мне в рот и нос. Насколько я могу видеть в мутной воде, меня окружает по меньшей мере дюжина из них, разных размеров и строения. Некоторые танцуют, как тени, позади других, так далеко, что я почти не различаю их. Хотя все они в два раза длиннее обычного среднего человека, и это заставляет участиться мой пульс. Больше всего меня поражает то, что все их лица выражают человеческие эмоции, и в них совсем нет ничего животного, как и у той Парани, которую я спасла от Чата и Ролана. Некоторые из них кажутся разочарованными, другие проявляют любопытство, я третьи выглядят голодными. Но они держатся на расстоянии, будто я наставила на них оружие.

Внезапно меня хватают перепончатые руки за талию и тянут наверх. Как только моя голова прорывает поверхность воды, я жадно глотаю воздух, Парани, который поднял меня наверх, тоже высовывает голову из воды. Хотя я не могу сказать наверняка, мне кажется, что это Парани мужского пола с чертами более резкими, чем у Парани, которую я украла у Чата и Ролана. Он указывает подбородком на воду, и я киваю. Так же быстро, как поднялись, мы снова погружаемся в воду со скоростью, словно меня тянет вес трех Змеев.

Пока меня тянут все дальше и дальше, я вижу, что собралось еще больше Парани. Они общаются между собой с помощью воя, издаваемого на разной высоте. Интересно, если бы не вода, эти неразборчивые шумы на самом деле напоминали бы слова и фразы и были бы языком? Общение, более многостороннее, чем рев мула или мурлыкание одной из гигантских теорийских кошек. Такое же многостороннее, как наше.

Парани, который, кажется, чувствует себя прекрасно, притащив меня за собой, толкает меня в центр толпы. Он воспроизводит серию звуков и жестикулирует руками, явно указывая на меня, пока «говорит». Другой Парани двигает руками, чтобы подплыть ко мне — как мне кажется тоже мужчина — и, взяв мою руку, открывает ее, чтобы показать ладонь. Он воет мне, и я уверена, что это вопрос, но я понятия не имею, как ответить. Я здесь совершенно бесполезна.

Мои губы дрожат, когда боль от укусов окончательно достигает тела. Я стараюсь скрыть свой дискомфорт от ищущих глаз Парани, но они должны знать, что натворили. И у них должны быть действительно сложные отношения с Теорией, если они намерено делают такое с человеком.

Я хочу передать, что мы с Саен хотим только мира, что у нас есть причины для вторжения на их территорию. Я хочу выразить благодарность, что меня не съели — по крайней мере не совсем. Боль такая, словно в моей коже застряли раскаленные крючки. Я не могу представить, что они сделают, если меня вырвет перед ними, но я чувствую, что это вот-вот произойдет. Я пытаюсь вспомнить, сколько болела моя ладонь. Должно быть прошло несколько дней прежде, чем боль утихла. Дней. Здесь внизу у меня нету дней.

Я должна проявить больше храбрости, больше силы духа, если хочу закончить начатое.

Я складываю руки вместе и киваю, надеясь, что они понимают, что я хочу, чтобы они смотрели. Из моих ладоней сочится спекторий, вода бурлит вокруг него, пока я ещё изо всех сил стараюсь нагреть его так, чтобы придать форму. Зрители с любопытством смотрят на меня, пока я тяну и мну светящийся элемент. Он находится где-то между твёрдым и жидким состоянием, податливый, и все-таки достаточно жидкий, потому что ещё не охладился. Я никогда прежде не создавала под водой, в этом не было необходимости, и поэтому это довольно сложная задача, не дать течению испортить моё произведение. Я тру большими пальцами пылающий элемент, ударяю по нему и мну, пока не получаю грубую форму Парани — молодой женщины, которой я помогла бежать. Я надеюсь, они узнают ее, когда я её закончу; я тщеславна, когда дело касается моих скульптур. Я жду, пока спекторий застынет, прежде чем передать скульптуру мужчине, зависшему в воде передо мной. Я осознаю, что у меня снова очень скоро закончится воздух.

Он принимает фигурку, сперва обращаясь с ней осторожно, в то время как её свет освещает толпу вокруг, которая с благоговением приближается. Постепенно у меня начинает темнеть в глазах, и я показываю наверх. Мужчина Парани передает скульптуру соседу, который уплывает с ней. Небольшая группа отделяется от толпы и следует за ним, ударяя плавниками. Крупный мужчина хватает меня за запястье и снова тащит на поверхность.

Когда мы выныриваем, я указываю на мост Хэлф Бридж и в то же момент слышу крик Саен.

— Барышня Сепора, бегите от него! Вы умеете плавать? — Ее голос полон паники, и я невольно чувствую вину, что вытащила ее из теплой постели, чтобы она стала свидетелем того, что принимала за самоубийство.

— Он не собирается причинять мне боль, — кричу я в ответ, пугая Парани рядом со мной. Он отплывает. — Мне жаль, — говорю я тихо, сильнее работая ногами, чтобы поднять вверх открытые ладони, демонстрируя дружелюбие.

Я снова указываю на Саен, которая лежит на животе на краю моста Хэлф Бридж, свесив руки вниз, словно пытается дотянуться и выловить меня из Нефари.

— Вам придётся спуститься вниз, — кричу я.

Она прекращает махать и, кажется, упирается руками в доски.

— Вы сошли с ума, барышня. Безусловно, сошли с ума.

— Как, в таком случает, вы собираетесь с ним общаться?

— Они — животные, — настаивает она. — Я не пойму его.

Разочарование и страх слышаться в её словах. К этому моменту вокруг нее собралась небольшая группа людей, которая всматривается в воду и перешептывается.

— Они поняли, что не должны меня убивать, — рассуждаю я.

Как Лингот, Саен поймёт, что я говорю правду.

— Возможно, им не нравится ваш вкус.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы Парани были избирательны в выборе пищи?

Саен фыркает. Она нерешительно сводит брови вместе, заставляя меня ждать еще несколько моментов, и Парани рядом со мной теряет терпение, издавая вой, что я воспринимаю, как жалобу.

— Барышня Сепора, — кричит она. — Я… Я не могу заставить себя прыгнуть.

— Тогда карабкайтесь вниз.

Парани бросает на меня обеспокоенный взгляд, когда Саен начинает спускаться вниз по деревянной балке моста. Я киваю, чтобы успокоить его, не уверенная, что еще могу сделать.

— Это самоубийство! — кричит кто-то сверху.

— Вернитесь, мастер Саен. Вы уже не сможете спасти ее, — настаивает другой зевака.

— Вас съедят заживо, — выкрикивает маленькая девочка.

— О, заткнитесь! — кричу я в ответ. — У вас что, нет своих дел?

Конечно, они есть. На самом деле сейчас уже должен начинаться их рабочий день. Конечно, у них есть рты, которые нужно кормить, и работа, которую нужно выполнить. Но что может быть более интересным чем то, когда даже не одна, а целых две королевские служанки отдают себя по собственной воли на съедение таким злобным тварям как Парани?

Саен напряжённо и нерешительно спускается, цепляясь руками за столбы и балки, задерживаясь на них дольше, чем необходимо, чтобы восстановить баланс. Когда она, наконец, добирается до нас, я вижу, как она не хочет спускаться в воду. Она облизывает губы, и цепляется за последнюю балку, глядя на Парани, который боязливо плавает возле меня.

— Кажется…, кажется, он не собирается причинять мне боль, — неуверенно говорит она. — Но что, если я неправильно его понимаю? В конце концов, он ведь животное…

— Посмотрите ему лицо, — говорю я. — В глаза.

Она так долго смотрит на моего спутника, что он считает её грубой. Парани снова мне жалуется и Саен замирает, широко распахнув глаза.

— Он… этого не может быть.

— Что?

Она качает головой, затем прислоняется виском к балке, не отрывая глаз от Парани. Проходит целая вечность, в то время как на ее лице отражаются различные эмоции, пока, в конце концов, не остаётся одна — любопытство.

— Он назвал меня трусихой.


26ТАРИК

— Что вы имеете в виду, говоря, что я послал ее с поручением? — Тарик смотрит на охранника, словно тот вырастил дополнительную пару глаз. Огромный мужчина съеживается под тяжестью его взгляда.

— Она настаивала, что вы отправили ее в Лицей. Я вызвал для нее колесницу, Ваше Величество, — он беспокойно заламывает руки. — Мне жаль, Ваше Величество. Она сказала, что разбудит вас и скажет, что я не выполняю ваши приказы. Я бы никогда…, - Тарик позволяет ему лепетать о его преданности, что оказывается вполне правдивым. Этому охраннику и в голову не придет ослушаться своего короля.

Он закрывает глаза, чтобы сдержать раздражение в голосе. Этот охранник — как его зовут, Гунер? — в конце концов, просто жертва. Жертва умного маленького сфинкса, который, по-видимому, очень хорош во лжи.

— Она говорила, зачем я послал ее в Лицей? — как абсурдно звучит этот вопрос. Если он хотел скрыть тот факт, что Сепора проявила непокорность по отношению к нему, он сделал своё дело не особо хорошо.

— Думаю, ей был нужен Лингот.

— Я — Лингот, Гунер.

— Да, Ваше Величество. И очень хороший, в этом я уверен, Ваше Величество. Я просто подумал, что задание, которое ей назначили, слишком обыденное для вас, Ваше Величество, и поэтому…

Тарик отмахивается от него.

— Ладно, Гунер. Всё в порядке.

А что тут еще можно сказать? Мужчина действовал так, потому что действительно верил, что это приказ короля. Если бы Рашиди был здесь, он бы немедленно упал в обморок. О чем я думал, принимая на работу такую избалованную смутьянку, как Сепора, в качестве помощника для своего близкого друга? Что это говорит о моём здравомыслии? Отец, конечно, лишил бы его титула короля Сокола, если бы стал этому свидетелем.

Он задается вопросом, как госпожа Сепора справилась с Линготом, которого наняла для своей глупой авантюры. Конечно, Лингот услышал бы ложь в ее тоне, как бы гладко она не преподнесла ее. Он знает, что существуют способы сжульничать в разговоре с Линготом. Но обучение в Лицее научило его распознавать такой обман; может Сепора выбрала одного из учеников, которые еще не могут признать обман?


Гордость пирамид, и что она задумала?

Тарику хочется закрыть лицо руками, но делать это в присутствии всего двора в лучшем случае неприемлемо. Если уже на то пошло, он должен прятать лицо из-за увеличившегося числа случаев чумы, о чем сообщили ему на суде. И дворяне, и женщины смотрят на него косо, словно он знает лечение, но скрывает его от них. Было ужасно трудно успокоить высший класс. Их дети, слуги, супруги — они все страдают чумой. Они хотят знать, что против неё предпринимает король. А он только и может, что сказать: «Все, что в моей власти», и уверять, что Целители неустанно работают над поиском лечения.

А теперь это. Этот спектакль Сепоры при дворе, или вернее, не при дворе.

В целом, вина за происходящее лежит на нем, он знает, и должен это исправить. Если бы он только послушал Рашиди и отправил Сепору обратно в гарем, где, возможно, удвоил бы охрану и держал ее под замком. Если бы он думал в тот день головой, а не глазами. Если бы у нее не было таких проницательных серебряных глаз и очаровательного темперамента.

Очаровательного? Дурак! О, как он накажет ее за это. Ему нужно будет хорошо подумать о наказании, достойном такого проступка…

— Ваше Величество, это — возничий, которого я послал с ней, — говорит Гунер, указывая в дальний конец тронного зала на человека, направляющегося к ним.

— Простите, что мешаю, Ваше Величество, — говорит, задыхаясь мужчина. — Но барышня Сепора спрыгнула с моста Хэлф Бридж.


27СЕПОРА

Я поднимаюсь по склону, совсем немного, только чтобы расположиться возле берега реки. Саен следует за мной и садится рядом в грязь.

— Он говорит, что здесь достаточно далеко, — сообщает она о нашем спутнике Парани. Он хотел отойти подальше от толпы зрителей — как людей, так и Парани — чтобы мы могли поговорить наедине. Я благодарна, что он вообще готов разговаривать со мной. Я вызвала настоящее волнение среди его народа и некоторые из них явно не одобряют этого. Саен сказала, что подслушала, как один из них сказал, что этот Парани — имя которого она определила как Сэд — слишком сумасшедший, потому что общается с нами.

Сэд остаётся в воде на расстоянии нескольких вытянутых рук. Он не спускает глаз с Саен, изучая ее, явно заинтересовавшись ее способностью переводить. Он открывает рот и издаёт ряд воющих звуков, которые издалека можно принять за беспокойное блеяние козы. Она кивает ему, затем поворачивается ко мне.

— Он хочет знать, чего мы хотим.

— Скажите ему, что нам нужен нефарит. Мы хотели бы получить разрешение Парани, добывать его из реки.

Воющие звуки, которыми она отвечает, звучат через нос и без плавности, и ее голос обрывается, когда она заканчивает. Она морщится.

— Боюсь, я не очень хороша в этом, — говорит она.

— Вы хорошо справляетесь, — подбадриваю я. — И я благодарна вам за усилия.

Сэд снова говорит, одновременно жестикулируя руками.

— Он говорит, что мы требуем слишком многого, хотя издевались над ними, сколько они себя помнят.

Сколько себя помнят… Они не животные. Корова не помнит даже, что ела накануне, уже не говоря о том, чтобы записывать историю своего рода. Я хочу указать Саен на этот факт, но по ее выражению лица вижу, что она уже сама сделала тот же вывод. Я сдерживаю улыбку.

— Издевались? В каком смысле? — спрашиваю я.

В Серубеле мы избегаем Парани, но ничего им не делаем. Если кто-то хочет добраться до Нефари, ему нужно спуститься в Низину, а серубелиянцы предпочитают оставаться в своих горах.

В этот момент я понимаю, что Саен бросает на меня удивленный взгляд. Я думаю об упрёке Сэда, что теореанцы издеваются над Парани и вспоминаю, как Чат и Ролан обращались со своей добычей. Они собирались позволить ей умереть медленной, мучительной смертью. Но, исходя из того, что я знаю по собственному опыту о Парани, преступникам теорианцам, которых столкнули с моста Хэлф Бридж, приходилось не лучше. Мелкие укусы все еще болят на моих руках, ногах и спине. Парани не спеша убивают свою пищу — по крайней мере, если это люди.

Саен крепко сжимает губы. Она не хочет задавать мой вопрос. Конечно, она уже знает ответ, она выроста в Аньяре, и мы говорили об этом в колеснице по дороге сюда.

— Мы должны знать, с чем имеем дело, и все, на что они жалуются. Нам нужна исходная точка для переговоров.

Ха. Переговоры. Как слуга слуги, в каком я положении, чтобы вести переговоры? Но, несомненно, я правильно истолковала страстное стремление в голосе короля. Если ему удастся получить нефарит, он сможет спасти свой народ от верной гибели.

Хочется в это верить. Я замечаю, что готова верить многому из уст этого мальчишки-короля.

Саен вздыхает, но всё же сообщает мои намерения Сэду. Он долго смотрит на меня, а затем еще дольше говорит. Должно быть, это обременяющий список жалоб, которые он намерен предъявить Теории. Это плохо.

Наконец Саен поворачивается ко мне.

— Он говорит, что мы отвели реку в слишком многих местах, так что уровень воды стал слишком низким. Из-за этого вымерло много рыбы, и ее вряд ли хватает, чтобы прокормить их детей, — она съеживается. — Он сказал, что еда, которую мы предлагаем им с моста Хэлф Бридж, поступает редко, чтобы хоть как-то помочь.

Еда с моста Хэлф Бридж. Сперва я и в самом деле думаю, что теорианцы находят время кормить их. Но быстро понимаю, что он говорит о людях, которых посчитали недостойными жить, о преступниках, приговоренных к смерти. Я вздрагиваю.

— Он думает о нас, как о еде, — предупреждает Саен, ее голос полон предубеждения. — Они животные. Нам стоит лучше уйти.

— Вы когда-нибудь разговаривали с коровой, Саен? — я про себя вздыхаю. Ее убеждения более глубокие, чем я думала. — Вы когда-нибудь обменивались словами с овцой или, хотя бы, с одной из огромных кошек, которых вы, теорианцы, так любите?

Она презрительно фыркает.

— Конечно же, нет.

— Тем не менее, здесь у нас Парани, сообщивший нам о разрушениях, которые мы нанесли ему подобным, и вы можете игнорировать это? Кошка когда-нибудь говорила вам, как она обожает свою утреннюю кормежку? Корова когда-нибудь жаловалась на дойку?

Она кривит губы.

— Подумайте, что значит этот разговор, Саен. Мы можем общаться с ними. Возможно, мы сможем заключить с ними союз. Они — хранители Нефари. Какие выгоды мы можем из этого извлечь? Разве вы не думаете, что король захотел бы изучить преимущества такого союза? И подумайте о своей репутации, — добавляю я, взывая к ее тщеславию. — Вы теперь первый Лингот, который когда-либо общался с Парани. Разве для вас это ничего не значит?

Выражение её лица смягчается.

— Я не подумала об этом.

— Скажите ему, что я поговорю с королем и вернусь с ответом. Но, также скажите, что мне нужен подарок, который я могу передать нашему лидеру, как я подарила ему.

Она моргает.

— А что вы ему подарили?

Я хочу сказать, что этим подарком было мясо — об этом я должна была подумать раньше, но понимаю, что не могу лгать этой женщине. С моей стороны было рискованно создавать для Сэда спекторий. Я знала, что между нами может завязаться разговор, но у меня не было возможности попросить его молчать о том, что он видел. Я сильно рисковала сегодня и только теперь осознаю, что последствия разоблачения могут не стоить такого риска. Что, если он откажется вести с нами переговоры? А что, если король откажется. Я вмешалась в многовековой конфликт, и моя судьба находится в руках Парани, который не владеет ни одним из языков, которые знаю я.

К счастью, самой Саен не слишком любопытно, что это был за подарок, потому что она закатывает глаза на мое молчание и передаёт сообщение Сэду. Он отвечает, качая головой.

Брови Саен сходятся в одну линию.

— Он говорит, что нефарит нужно уважать. Это — Великий Судья.

— Великий Судья? Чего?

Она спрашивает, но он лишь снова качает головой.

Я не знаю, что об этом думать, возможно, Парани преклоняются перед нефаритом, как хемутианцы преклонятся перед огромными китами в море, граничащем с их королевством. Может, они считают нефарит живым элементом, как народ Вачука верит, что огонь живой, потому что, в конечном счете, он умирает. В конце концов, рассуждают они, все что умирает, должно было когда-то жить.

— Скажите ему, что мы будем уважать нефарит. Мы хотим доказать, что мы не плохие и не желаем причинять им вреда.

По крайней мере, я искренне надеюсь, что это так. Король Сокол должен принять решение для своего королевства. Меня передёргивает при мысли, что разговор с Парани мог быть напрасным.

Саен бросает на меня косой взгляд.

— Ну, хорошо, — говорю я. — Скажите ему, что отныне мы больше не желаем причинять им вреда.

Мне интересно, могут ли Линготы лгать — и будет ли Саен считать ложью эти слова, когда произнесёт. Какое несправедливое преимущество, если у Линготов есть такая способность — лгать и в тоже время различать ложь других.

Сэд какое-то время обдумывает сказанное. Наконец он отвечает коротким отрывистым ворчанием, после чего исчезает в воде. Круги, оставшиеся после его исчезновения, расходятся и исчезают, достигнув берега. Мы потерпели неудачу?

— Куда он пропал?

Саен подтягивает колени к груди и упирается в них подбородком.

— Он собирается принести вам немного нефарита. А затем, он хочет, чтобы мы ушли.

Так мы и сделаем.


Возничий нас бросил; обратная дорога во дворец была длинной. Мы с Саен расстались еще до того, как добрались до рынка, и она сердилась, что пропустила какие-то свои занятия в Лицее. Надо мной светило полуденное солнце, когда я покинула базар, и увидела перед собой дворец.

Я решаю, что в выходные буду исследовать Аньяр, пока не узнаю его так же хорошо, как веревочные мосты Серубеля. Если это место должно стать моим новым домом, то я должна принять его как дом. Я надеюсь, что король примет осколок нефарита, который я сжимаю в руке, в качестве извинения за то, что я не приступила к своим обязанностям этим утром. И все же я понимаю, что должна быть наказана за свой поступок. Я лгала о вымышленных приказах короля, и использовала ресурсы дворца в личных интересах.

Мой отец посчитал бы, что я заслуживаю темницу. Интересно, что решит король Сокол. Он, кажется, правит иначе, чем мой отец, более легкой рукой и с терпением. Я приму любое физическое наказание, даже приличную порку, только если он не отправит меня обратно в гарем. Боль я могу вытерпеть; даже сейчас укусы Парани жалят меня, словно заклеймили каждый дюйм моего тела. Однако я не смогу выдержать скуку.

Когда я достигаю стен дворца, я слышу крик, раздающийся с одной из башен, и узнаю свое имя, выкрикиваемое в каждом направлении. Меня определенно потеряли и, вероятно, искали.

И у меня, несомненно, будут проблемы.


28ТАРИК

Два охранника тащат Сепору через тронный зал к Тарику, и, похоже, она благодарна за помощь, ее сандалии сползают при каждом шаге. Ее волосы, кажется, были ранее заплетены в косу, но сейчас пряди торчат в разные стороны. Серебристая краска, которой она подводила глаза, теперь растеклась ручьями по щекам, будто она спала накрашенная или плохо вымыла лицо. Маленькие, но заметные ранки покрывают ее кожу на руках, ногах и плечах, некоторые из них воспалены, и свидетельствует о боли, которую она должно быть испытывает.

Тарик злится, что его изначальный гнев улетучивается, когда он созерцает это ужасное зрелище, которое представляет собой Сепора. Возможно, было бы лучше, чтобы ее отвели в его личные покои, чтобы избавить от открытого унижения перед этой толпой. Но личная встреча и частное разрешение конфликта по поводу её правонарушений не удовлетворит любопытства присутствующих или тех, кто был свидетелем утренних безумных поисков, или тех, кто жаждет услышать меру наказания для нее за то, что она принесла королю такие проблемы и прервала его утренний суд. К тому же, встреча наедине определенно породила бы презрительные слухи о том, что барышня имеет на него определенное влияние, а он этого совершенно не хочет, и не может себе позволить в этой атмосфере смены власти. Короля обидели, и наказание вполне уместно, даже если преступник уже каким-то образом наказал себя сам.

Он расправляет плечи, и изображает на лице безразличие. Утренние поиски уже создали впечатление, будто он считает ее более важной, чем это есть на самом деле — или должно быть. Правда ли это, он подумает в другой раз.

— Я не мог не заметить, что вы не явились для выполнения своих утренних обязанностей, барышня Сепора, — говорит он, изо всех сил пытаясь выказать скуку. — Надеюсь, что сегодняшняя вылазка стоит того наказания, которое вы получите за ваш проступок.

Она кивает.

— Я тоже, Ваше Величество.

— В самом деле. Что же, тогда давайте преступим. Объясните свои сегодняшние действия. Насколько мне известно, вы солгали одному из моих охранников, ссылаясь на ложное задание от моего имени, которое включало кражу колесницы и вовлечение в него Лингота из Лицея, — он сглатывает. — И ходят слухи, что вы спрыгнули с моста Хэлф Бридж, — что технически не является преступлением, но вызывает у него безграничное любопытство. — Что вы скажите по поводу этих обвинений?

— Они все правдивы, Ваше Величество.

От разочарования у него сжимается в животе. Он не хотел, чтобы они были правдой. Не хотел, чтобы Сепора была виновна в наказуемых преступлениях.

Среди охранников, дворян и женщин проноситься шепот. Тарик чувствует устремленные на него взгляды. Все внимательно следят, как он отреагирует на удивительное признание Сепоры. Он даже не повёл бровью, хотя от страха сердце ушло в пятки. С одной стороны, он рад, что она не пытается лгать и добавить ложь к своим нарушениям, но с другой стороны, он не может поверить в то, что кто-то добровольно прыгнул с моста Хэлф Бридж, если не намеревался совершить самоубийство, которые, как известно, случаются время от времени.

— Эти отметины на вашем теле. Откуда они?

— Это укусы Парани, Ваше Величество.

У толпы зрителей невольно вырывается вздох. По крайней мере, у Сепоры хватает здравого смысла не говорить, пока к ней не обратятся, чтобы защититься от предъявленных обвинений. Он помнит последний раз, когда ее привели к нему на глазах у всего двора и смелость, с которой она защищалась. Сейчас она выглядит просто смиренной, послушной и пристыженной.

Отсутствие ее обычного огня немного разочаровывает.

— Если позволите, Ваше Величество, я хотела бы поговорить с вами наедине.

Ах, дерзкая Сепора, о которой он думал, что знает её, наконец, непрошено высказывается. Как освежающе и крайне неуместно.

Он качает головой.

— Боюсь, что частный разговор невозможен. Многим здесь, при дворе, интересно, какое наказание полагается за ваши преступления, и я намерен удовлетворить их любопытство.

Она должна бояться больше или, по крайней мере, отреагировать на его слова, но определённая энергия поддерживает ее на ногах, хотя видно, что девушка истощена.

Она вытягивает вперед руку и раскрывает ладонь, чтобы показать серебристый камень с белыми и черными крапинками. Тарик прежде видел подобный камень; он в виде меча висит на стене в спальне отца, подарок от его самого храброго воина, который преодолел опасности реки, чтобы завладеть элементом и выковать из него меч для короля. Тарик унаследовал это меч и очень ценил. Потому что этот неприметный камень — нефарит.

— Я отправилась на задание от вашего имени, — спокойно объясняет Сепора. — И, хотя во многих отношениях это была ложь, моими действиями управляла правда. Я сделала это для Теории и, хоть смиренно приму ваше наказание, Ваше Величество, я все еще думаю, что то, что я собираюсь сказать, оправдывает частную беседу.

Он пронзительно смотрит на неё. Она верит в то, что говорит. Он уверен, что если предоставит ей личную встречу, то проявит таким образом слабость. Но если не предоставит, это может принести больше вреда, чем горстка слухов. Сплетни о его слабости он сможет опровергнуть той или иной демонстрацией власти. Сепора считает, что то, что она должна сообщить, предназначено только для его ушей, и у нее в руках самый большой кусок нефарита, наряду с его собственным, который он когда-либо видел. Она вся покусана Парани. И все это она сделала для Теории. Он переводит взгляд на охранника, стоящего рядом с ней.

— Сопроводите Сепору в мои дневные покои и оставайтесь с ней, пока я не присоединюсь к вам.

Он вышагивает взад-вперед позади своего мраморного стола, пытаясь призвать все свое терпение, чтобы поговорить с этой девушкой, которая, в прежде таком мирном дворце, вызвала столько волнений. Король Кноси не потерпел бы такого поведения. И, все же, он не может вызвать в себе соответствующий ситуации гнев, когда видит, как жалко и уныло она сидит на том же стуле что и в прошлый раз. Она многое перенесла сегодня и, хотя, кажется, действительно сделала это для Теории, все же нарушила своими действиями целую кучу законов. Если бы только Рашиди был здесь, чтобы выслушать ее рассказ и посоветовать ему, что делать дальше. Рашиди знал бы, как объективно поступить с Сепорой. Или нет?

Да и какая разница, что бы он посоветовал? В ее истории нет обмана. Эта девушка самостоятельно начала переговоры между королевством и хранителями Нефари. Она похитила колесницу и Лингота и спрыгнула с моста Хэлф Бридж, чтобы принести ему кусок нефарита, а с ним обещание получить ещё больше. Последнего человека, который сделал нечто подобное, чествовали как самого храброго воина короля. Тарик не знает, смотреть ли на нее с благоговением или встряхнуть, чтобы образумить.

Хотя последнее сейчас кажется более привлекательным.

— Ваше Величество, вы ничего не сказали по поводу условий Парани. Разве, вы не хотели добывать нефарит из реки?

Это ее метод нарушить тишину, понимает он. У нее усталый голос и она прикрывает зевок тыльной стороной руки. К сожалению, она совсем его не боится.

Строгая рука, мягкое сердце.

Он прекращает расхаживать взад-вперёд и занимает за столом место напротив неё. Конечно, ему нужен нефарит. Но необходимо очень многое обдумать и взвесить.

— Он сказал, сколько нефарита мы можем получить?

Она качает головой.

— Когда он дал мне его, — она указывает головой на камень на столе, — он сказал, что там есть гораздо больше.

— Как мы можем ему верить?

— Я вам объясняла. Саен, мастер Лингот уверена, что он говорит правду.

Конечно. Саен, несомненно, проверила подлинность обещания Парани. Сама мысль о возможности общения с Парани все еще кружит ему голову.

— Как вы убедили мастера Саен сопровождать вас?

— Я не убеждала. Это сделал возница. Думаю, что его вера в мою миссию убедила ее?

Тарик кивает.

— Это возможно.

Возничий верил ей и поэтому его история, вероятно, была убедительна для Лингота Саен. Ему смешно, что сама Сепора не уверена, как ей удалось провернуть эту аферу. Она спрашивает его, действительно ли такое возможно. Так что к своему самому доверенному советнику он приставил безрассудную, вороватую и наглую лгунью. Рашиди будет в восторге.

— Вы все еще не ответили на мой вопрос. Вы будите вести переговоры с Парани?

Тарик добавляет «напористая» в список качеств Сепоры, когда откидывается на спинку своего стула.

— Это не тот вопрос, на который я могу ответить сразу.

Она выпрямляет плечи.

— Но вам нужен нефарит. Именно это вы сказали. Он вам нужен, чтобы защититься от серубелиянцев.

На ее лице промелькивает мимолётное выражение, когда она произносит «серубелиянцы». Тарик думает, что это может быть связано с тем, что она не включает себя, когда говорит о королевстве. Хотя с его стороны было бы неразумно считать, что она действительно не включает. Просто у них одно желание: предотвратить войну между королевствами.

— Он был бы полезным, но какой ценой? — вот в чём вопрос. — Если мы закроем один из каналов, пострадает средний класс. Без воды, текущей по каналу, их зерновые культуры погибнут, — как он может лишить средств к существованию так много людей? Безусловно, они составляют большую часть населения Теории. Верный рабочий класс людей, которые полагаются на реку Нефари, чтобы иметь еду, воду и товар. — Мы даже думали о том, чтобы перенаправить ещё большее количество воды для их посевов.

Как бы его не удивляло то, что он ведёт этот разговор с простым помощником, все же у него такое чувство, будто для неё в порядке вещей обсуждать такие вопросы. В конце концов, она помощница его советника. И разве он не может, пока того нет, обсудить тему с ней? И не следует упускать из виду тот факт, что именно она причина того, почему они вообще должны об этом говорить.

Сепора качает головой, перекидывает волосы через плечо и пытается заново заплести. Кажется, она чувствует себя легко в его присутствие, и он не знает, что об этом думать. Он не уверен, что должен об этом думать. Даже до того, как он стал королем, люди вели себя осторожно с принцем Соколом уже только из-за слухов о его проницательности, и, вероятнее всего из-за того, что однажды он станет королем. Сепора явно что-то скрывает глубоко в себе, но сейчас она по отношению к нему честна.

— А что с Парани? — спрашивает она. — Если вы отведете ещё больше воды, еда совсем закончиться, и они вымрут.

— Ты так говоришь, как будто это плохо.

В конечно счёте исчезновение Парани он может рассматривать только как положительное явление. Их присутствие в реке доставляло неприятности в течение многих столетий.

— Они не животные, Ваше Величество, — говорит она. — Мне кажется, мы доказали это сегодня.

— Но и не люди. Более точно, они не теорианцы и поэтому меня не касаются.

Его отец мог бы гордиться тем, как он справился с этой ситуацией. «Теория никогда не должна погибнуть», — всегда говорил король Кноси. — «Не важно, что происходит в других королевствах.»

Сепора сужает глаза.

— Вы можете это сделать, Ваше Величество. Вы можете отвести еще больше воды и смотреть, как они медленно умирают, — она прямо-таки выплёвывает последние слова, словно от них горько во рту. — Но это сведет на нет предложение мира, — она берет камень со стола и перебрасывает его из руки в руку. — Потребуются годы, чтобы Парани вымерли, а насколько я понимаю, у вас нет этих лет на подготовку к войне.

Но проводить переговоры с Парани? Что сделал бы отец, если бы столкнулся с такими обстоятельствами? Лидер Парани, Сэд — гордость Пирамид, у Парани есть имена? — требует, чтобы королевство Теории направило на их территорию больше воды, чтобы таким образом дать им больше места для передвижения и размножения. Это заберёт воду с полей среднего класса. Кроме того, Сэд предложил, чтобы теорианцы перестали вылавливать рыбу в таком большом количестве, и полностью прекратили рыбачить на основных берегах Нефари. Это нанесёт сокрушительный удар тяжело работающим рыбакам, которые ежедневно продают свой улов на базаре. Им придется ловить рыбу вдоль притоков, а улов консервировать солью, как это делают пелусианцы, чтобы продавать свой морской улов. И это тоже повлияет на средний класс. Верхи, безусловно, будут жаловаться, что свежая рыба больше недоступна всё время. А в кварталах низшего класса придется платить за рыбу больше, потому что она будет обходится среднему классу дороже из-за засолки.

Тарик не мог не заметить, что Сэд не упомянул о том, будут ли Парани и дальше принимать дары в виде осужденных, сбрасываемых с моста Хэлф Бридж. Он действительно был бы не прочь спросить об этом Сепору.

И, в свою очередь, Паранине не будут причинять вред теорианцам, оказавшимся в реке по какой бы то не было причине.

Это прочная договорённость, но это не означает, что он должен позволять Сепоре контролировать разговор, даже если она уже так часто контролирует его мысли.

Тарик скрещивает руки на груди и смотрит на нее.

— Война, о которой вы говорите… Теория будет единственной целью?

— Это первая цель, Ваше Величиство. Король Эрон собирается захватить каждое королевство, пока не будет управлять ими всеми.

— Кажется, вы очень хорошо его знаете.

— Я знаю его лучше, чем большинство.

Правда. Странно.

— И что вы хотите от меня, барышня Сепора?

— Я прыгала с моста Хэлф Бридж не напрасно, Ваше Величество.

Он усмехается.

— А что, если напрасно? Что, если я откажусь вести переговоры с Парани?

— Тогда вы вовсе не так сообразительны, как я полагала.

— Вы не будете так со мной разговаривать.

Он говорит это мягко, гораздо мягче, чем следует, но сейчас он просто благодарен за то, что нет свидетелей проявленного ею неуважения. Рашиди потребовал бы её голову, если бы услышал из ее рта эти слова. Почему я терплю такие оскорбления от помощницы своего помощника?

Она вздыхает.

— Простите, Ваше Величество. Я предположила, что вы, как Лингот, предпочитаете прямоту вместе того, чтобы ходить вокруг да около.

Еще одна правда, которую он не может опровергнуть. Ему действительно становится скучно от ложной лести и почтения. И если быть честным, ее смелость — один из наиболее интересных ее недостатков. Тем не менее, она говорит об этом вопросе так, словно сама имеет опыт. Он уверен, что многие дворяне Серубеля услаждали ее слух, надеясь, что она замолвит за них словечко перед королем.

Или, возможно, они услаждали ее слух по другим причинам. Он бы и сам не прочь польстить ей, но эта лесть не будет фальшивой. Например, комплимент о её красоте никогда не был бы необоснованным.

Злясь на самого себя за то, что позволил своему разуму витать в облаках, он тянется через стол, немая просьба отдать ему камень. Когда она протягивает нефарит, их руки слегка соприкасаются, и он может поклясться, что видит, как она вздрагивает, хотя выражение ее лица не меняется. Он вертит камень в руках, словно в нем содержатся ответы на все его вопросы.

И так оно, возможно и есть.

— Средний класс, — через некоторое время переспрашивает Сепора. — Это фермеры?

 Он кивает.

— И рыбаки. Они продают большую часть своих товаров на базаре, а остальное съедают сами. Почему?

— Возможно, они смогли бы позаботится о другом сборе? — она не отводит глаз от нефарита в его руке.

Он, поджав губы, думает о ее словах.

— Вы предлагаете, чтобы я использовал средний класс для добычи нефарита? И как я заплачу им? Насколько вы знаете, у нас нехватка спектория, и в последний раз, когда я проверял, нефарит был несъедобен. Не говоря уже о том, что нам необходим урожай с их полей, чтобы у нас у самих была еда.

Она закатывает глаза, а Тарик более чем рад этому. Наконец кто-то, кто не играет с ним и не дает неуместную фору. Даже Рашиди, время от времени, может быть чересчур льстивым, а если нет, тогда ведёт себя чрезмерно дипломатично. Сепора не делает ни того, ни другого.

Возьми себя в руки, дурак! В конце концов, ты восхищаешься служанкой, которая бросает тебе оскорбления в лицо!

— Нефарит ценен не только для Теории, Ваше Величество, — немного снисходительно говорит она. — Особенно, если Эрон планирует напасть на другие королевства. Вам просто необходимо сообщить им о его намерениях. Как только они осознают опасность, в которой находятся, они выбьют двери дворца ради нефарита. Средний класс может посчитать это более прибыльным, чем их пшеница и кукуруза, если вы позволите им получать процент от добычи. И, конечно, мы сможем обменивать нефарит на еду, — странно, что она использует имя короля без титула. Она, должно быть, и в самом деле была к нему очень близка.

— Ты уверена, что ты не шпионка?

Она медленно встает, проводит по рукам, нажимая пальцами на каждый укус Парани, поднимает юбку своего платье выше колен, зигзагообразным движением пальца прослеживает такие же укусы. Затем она бросает на него взгляд, который ясно говорит, что его вопрос просто ерунда.

— Что мне сделать, чтобы доказать, что я не шпион?

— Я просто не могу понять, почему вы так стремитесь изменить своей преданности родному народу и подарить ее мне, — он уделяет этому вопросу внимания больше, чем было уместно. Почему она так щедра с информацией? Почему так хочет спасти Теорию? — Разве вас не волнуют, сколько человеческих жертв будет в Серубеле, если мы начнём наступление, чтобы застать врасплох ваше бывшее королевство?

Она кладет руки на стол и наклоняется к нему. Ее глаза сияют, как серебряный огонь, а щеки пылают от плохо скрываемой ярости. Прямо перед самым приступом гнева Сепора представляет собой поразительное зрелище.

— Я не отдаю вам свою преданность, Ваше Величество. Просто доверяю вам спасение жизней. Вы сами сказали, что на войне никто не побеждает. Я не думала, что наступление вообще предусматривалось.

— Оно и не предусматривалось. Но вам не стоит так легкомысленно доверять.

Она открывает рот, но тут же его закрывает, и Тарик задаётся вопросом, хотела ли она возразить, что вовсе не легкомысленная, но потом передумала. Он снова усмехается, собираясь её поддразнить за это, но тут Сетос открывает дверь и без приглашения входит внутрь. Когда он видит Сепору, он застывает на месте.

— Кажется, я помешал… А чему именно я помешал? — спрашивает он, переводя взгляд с Сепоры на Тарика. По его лицу отчетливо видно, что он считает её привлекательной.

Тарик так раздражён и ему мучительно хочется провести рукой по волосам, но его головной убор не позволяет сделать этого. Одним быстрым движением он срывает его и бросает на стол. Сепора широко открывает рот, и ему приходит в голову, что она никогда ещё не видела без головного убора. Но сейчас его это не волнует. Строгое соблюдение этикета в личных покоях и в присутствии младшего брата — это больше, чем он может вынести в данный момент.

— Сетос, заходи, — сухо говорит он. — Мы с барышней Сепорой просто обсуждали судьбу королевства. Не хотел бы ты присоединиться?

Сетос подходит к Сепоре и берет ее за руку. Тарик изо все сил пытается не морщиться.

— Барышня Сепора, очень приятно познакомиться. Значит, вы новый советник Его Величества?

Она бросает на Тарика вопросительный взгляд.

Он машет в ответ рукой, словно отгоняя муху.

— Сепора — твой подарок мне, брат. Но она не хотела оставаться в гареме, поэтому я назначил ее помощницей Рашиди.

— Ты отдал ее Рашиди? — недоверчиво переспрашивает Сетос. — А тебе не приходило в голову, что я сам бы ее взял? Тарик, посмотри на нее.

— Я не знал, что тебе в Лицее нужна помощница, — о, это будет весело. Он видит, как на лице Сепоры вспыхивает ярость, пока они говорят о ней так, словно ее здесь нет.

— Помощница? Что ж, так, скорее всего, тоже можно выразиться…

— Или, может, овца или коза? — выплевывает Сепора. — Или ведро яблок, или что-то столь же бессмысленное, что можно купить или продать на базаре?

Сетос наклоняет к ней голову.

— Ваш тон склоняет меня к мысли, что вы сердитесь на меня. Это, конечно, не имеет смысла, потому что мы никогда не встречались. Не говоря уже о том, что женщины никогда не злятся на меня.

— Женщины?

К этому времени Сепора уже выстроилась прямо перед Сетосом, и Тарик чувствует, что его брат в состояние полной боевой готовности — проявляется обучение Маджая. Прежде, чем Тарик успевает запротестовать, Сетос хватает запястье Сепоры, разворачивает ее и прижимает руку к спине. Она инстинктивно поднимает ногу, и попадает пяткой в самую чувствительную точку его тела. Он издает рычание и изменяет хватку, так что теперь надёжно держит барышню.

Тарик поджимает губы, когда Сетос начинает размышлять вслух, что ему делать со своей новой пленницей.

— Вы потеряли разум? — спрашивает он. — Разве можно так обращаться с братом короля?

— Вы, — говорит она, чуть не рыча. — Вы первый меня схватили!

— Вы собирались сделать то, что не должны. Я защищал вас, — Сетос бросает взгляд на Тарика. — Она всегда такая строптивая?

— Боюсь, да.

— Отпустите меня, вы, сопливый, мерзкий…, - Сетос делает, как она просит, оттолкнув её так сильно, что она едва не спотыкается. Затем она разворачивается, и Тарику, кажется, что сейчас она набросится на его брата. Как ни забавно это выглядит, но защитные рефлексы Сетоса просто сверхъестественные; в конечном итоге, он мог бы ещё навредить ей, если она атакует его.

— Барышня Сепора, — быстро говорит Тарик. — У меня есть идея по поводу Парани.

Она, затаив дыхание, растерянно к нему поворачивается.

— Что?

— Парани. Мы обсуждали, что нам предпринять, чтобы заключить с ними перемирие, если вы помните, — это не совсем та тема, что они обсуждали, когда Сетос прервал их, но и она, как и любая другая, подойдёт, чтобы отвлечь её.

— Ты что? — спрашивает Сетос, предупреждающе вытянув руку в сторону Сепоры. Видимо, он тоже может читать язык ее тела. Сетос смотрит на Сепору и легонько качает головой. — То, что вы думаете, не будет иметь никакой ценности, барышня Сепора.

Она фыркает.

— Вы тоже Лингот? Все в этом дворце Линготы?

— Я решил забить несколько коров, — дружелюбно говорит Тарик. Оба — и Сетос, и Сепора — полностью переключают свое внимание на него.

— Коров? Для Парани? — переспрашивает Сетос. — Я не понимаю.

Но Тарик не отводит взгляда от Сепоры.

— Мы перекроем канал к полям среднего класса, но на это нужно время. А до тех пор мы зарежем несколько коров и сбросим мясо с моста Хэлф Бридж для демонстрации мира. Что вы думаете об этом, Сепора?

Забыв про Сетоса, она снова садится на свое место и, кивнув, кладет руки на колени.

— Да. Да, я думаю, что это было бы очень хорошо, Ваше Величество. А что с урожаем среднего класса?

— Поступим, как вы предложили. Они будут получать часть нефарита, и мы начнем продавать его в другие королевства. Это известный ресурс, и его ценность неопровержима. Думаю, проблем с этим не будет.

Она поднимает подбородок.

— А мое наказание?

— Ну, сбросить вас с моста Хэлф Бридж, скорее всего, не сработает, — отвечает он, забавляясь ее испуганным выражением лица.

Он обдумывает вопрос, пытаясь всё справедливо взвесить. Все эти нарушения она совершила ради королевства. Но шла вперед напролом, не раздумывая и не оглядываясь на последствия, только чтобы получить то, что хочет. Однако его двор ждет наказания. В голову приходит идея, и он быстро хватается за нее обеими руками.

— Я требую, чтобы вы обучили Видящего Змея слушать ваши команды. Если нам придется вступить в войну, он должен стать нашим шпионом.

Это, на самом деле, прекрасное решение. Его двор рассмотрит это как оскорбление по отношению к ней, обучать животное для использования против её собственного королевства, а она расценит это как награду за то, что сделала. Ее привязанность к Змею была очевидна с того момента, как она его увидела. Он приложит все силы, чтобы подчеркнуть укусы Парани, которые уже сейчас уродовали её кожу, оставив рубцы. Очень немногие теорианцы могут сказать, что перенесли укус Парани и выжили, чтобы рассказать об этом. Тарик уверен, что в их воображении это будет просто ужасно.

Глаза Сепоры вспыхивают. Она пытается выказать раскаяние, но с треском проваливается и встает.

— Да, Ваше Величество. Я свободна, Ваше Величество?

Отпустить ее было бы правильно, но он еще с ней не закончил.

— Еще кое-что, барышня Сепора.

— Да, Ваше Величество.

— Я не настолько безрассуден в своем доверии, как вы. Поэтому у ваших дверей будут дежурить два охранника, и до дальнейших указаний сопровождать с утра к вашим обязанностям.

Она кивает, чтобы показать, что согласна, но Тарик видит вызов в ее глазах. Ей не нравится последнее условие. Но Тарику уже так надоело беспокоиться, что больше не интересно, что вызывает недовольство барышни. Последнее, что ему нужно, это чтобы она снова придумала какую-то блестящую идею и ускользнула из дворца, выставив себя мученицей.

Когда она уходит, тихо закрыв за собой дверь, Сетос, усмехаясь, поворачивается к нему.

— Я даже не знал, что ты ненавидишь Рашиди?

Тарик смеется.

— Когда Рашиди вернется из Хемута, она будет полностью обучена и готова служить ему. Он будет благодарен мне за то, что я принял ее на работу.

— Я не Лингот, брат, но даже я могу распознать ложь, когда слышу ее. А сейчас, расскажи мне о Парани.


29. СЕПОРА

Кара и Анку зовут меня, едва я успеваю спустить свой последний утренний спекторий в туалет. Я решаю, что буду просыпаться по утрам пораньше, чтобы создавать спекторий; нельзя, чтобы я попалась, даже если Кара знает, кто я такая. До сих пор избавление от спектория по утрам и вечерам проходило без проблем, но я должна быть осторожней, потому что дверь в мою спальню не закрывается изнутри.

Весь следующий час они бесконечно нянчились со мной. Для суда они подготовили несколько нарядов, все сшитые из синей ткани, но разного фасона. На одном пояс расшит золотом, другое украшено экстравагантным воротником, вышитым бусами, а третье декорировано длинным шлейфом, который будет струиться позади меня. Именно последнее они выбирают для моего сегодняшнего появления в суде. После того, как я одета, Анку начинает заниматься моими волосами, а Кара красит лицо серебряной, черной и голубой красками. Когда я смотрюсь в зеркало, я не узнаю себя. Глаза подведены черным, лицо покрыто серебром, а синие точки почти незаметно формируют контур моего лица. Какое странное чувство стиля у этих теорианцев. Но, с другой стороны, я видела, как выглядит король. В основном, весь покрыт золотой и черной краской. Я даже не догадывалась до прошлой ночи, что у него есть волосы, пока он не снял свой золотой головной убор. Не то, чтобы я представляла его лысым, но, ну… я не предполагала, что волосы придадут его внешности такую… привлекательность, каким бы лохматым он не был в тот момент.

— Вы уверены, что именно так должна выглядеть служанка? — спрашиваю я, поднимая руки и рассматривая прозрачную ткань, которая свисает со спины, словно большие крылья. Смешно, что у помощницы помощника есть помощницы. Но затем я вспоминаю, что замещаю Рашиди, а у него, безусловно, есть слуги.

Анку качает головой.

— Вы не просто какая-то служанка; вы — королевский советник. Так как мастер Рашиди в отъезде, вы занимаете его место.

— Я — помощница Рашиди, — говорю я, намерено упуская из предложения «мастер». Мне все равно, является ли Рашиди Целителем, Маджаем или Линготом, он просто сварливый старик и не мой хозяин. — Я ни в коей мере не советник.

Кара упирает руки в бока.

— Король Сокол лично просил, чтобы вы были соответственно одеты для суда, барышня Сепора. Если хотите, может по этому поводу поспорить с ним.

— Охранники готовы сопровождать вас, — говорит Анку. — Суд вот-вот начнётся.

Суд оказывается на удивление скучным. Даже королю Соколу, кажутся не интересными мелкие проблемы его граждан. Но кто я такая, чтобы с обвинением тыкать пальцем? Эти дворяне и женщины едва ли могут позавтракать, не найдя причины для ссоры. Но ведь Анку назвала меня королевским советником. Если я должна замещать Рашиди, то, может, стоит сказать королю свое мнение. Проблема в том, что я не знакома с законами Теории, а те, что знаю, кажутся мне смешными. А самое смешное заключается в том, что почти всегда, один человек свидетельствует против другого. Если бы король не был Линготом, кто смог бы решить этот вопрос?

Я наклоняюсь к королю, и он незаметно поворачивается ко мне.

— Разве нет других Линготов, которые мог ли бы разбирать эти дела? — шепчу я. — Вам нужно думать о предстоящей войне, а это тривиальные вопросы, которые не затрагивают ваше королевство в целом.

Он поднимает на меня взгляд, в котором танцуют веселые огоньки.

— Я тоже самое говорил Рашиди. К сожалению, он придерживается более традиционных взглядов.

— И кто же фараон — вы или Рашиди? Вы унаследовали трон в период перемен, — тихо говорю я. — Возможно, способ правления тоже требует изменений, — но тут мне вручают новый свиток с новым делом, который я должна провозгласить в суде.

После нескольких судебных случаев король жестом подзывает меня к себе. Я наклоняюсь к нему, приготовившись к вопросу о деле, и отчаянно пытаюсь вспомнить, о чем шла речь. Трудно проявлять интерес к таким нелепым ссорам.

— Думаю, нам стоит внести это изменение, — шепчет он. — Испробуем его, пока Рашиди нет. Если все пройдет хорошо, у него не будет оснований для упорства. Направьте в Лицей сообщение, что нам необходимо три Лингота для слушания судебных случаев. Передайте им, чтобы прибыли утром и приготовились к долгому дню.

— Да, Ваше Величество.

После суда я следую за королем в его дневные палаты. Когда мы остаемся наедине, он немедленно избавляется от своего головного убора и взъерошивает волосы. Я отвожу взгляд, растерявшись от непринужденности его позы и небрежности в голосе, когда он предлагает мне воду. Король, который предлагает служанке попить. Мой отец никогда бы так не поступил. Он бы посчитал это признаком слабости. А я считаю, что это просто дружеский жест.

Это нехорошо, что заклятый враг моего отца такой дружелюбный. Подожди. Разве я не считаю, что он и мой злейший враг? Конечно, любой враг Серубеля — и мой враг тоже. Что же случилось с моей решимостью?

И все же я не могу вызвать в себе эти негативные чувства к мальчишке-королю.

Король подходит и садиться за мраморный стол, а я занимаю своё обычное место напротив. Он довольно долго изучает меня, с любопытством склонив голову набок. Я стараюсь не ерзать на стуле. У меня такое ощущение, что я выдаю все тайны, просто сидя и позволяя анализировать ему даже самую быстро промелькнувшую эмоцию на моем лице.

— Что вы знаете о нехватке спектория? — спрашивает он, наконец.

Сложный вопрос, который я надеялась никогда не услышать от него. С другой стороны, я уже всегда придавалась иллюзиям, но готовилась к худшему.

— Я знаю, что король Эрон запасает все, что имеет.

— Вы имеете в виду для войны. Ходят слухи, что у короля закончился спекторий, поэтому он не торгует им. Это может быть правдой?

— Да.

— Значит, шахты истощились?

Что мне на это ответить. Я могла бы солгать и сказать да, но уверена, что он почувствует обман. Но правда настолько ошеломляющая и разоблачающая. Могу ли я рассказать ему о Создателях? Можно ли ему доверить самую большую тайну Серубеля? И есть ли у меня выбор? Он, в любом случае, заметит.

— Никаких шахт со спекторием не существует, Ваше Величество, — меня беспокоит то, что приходится сделать это признание в присутствие его осведомлённых ушей.

— Что это значит?

Я закусываю губу. Эти вопросы становятся опасными, но я чувствую, что он не отступит. Я должна открыть ему правду поэтапно, не выдавая себя и других. Короткие, точные, уклончивые, но все же правдивые ответы. Это моя стратегия.

— Принцесса Магара делала спекторий, Ваше Величество. Она была Создателем, боюсь, последним известным Создателем в Серубеле, — говоря это, я стараюсь не думать о других. В конце концов, они не в Серубеле. Я надеюсь, что, благородя этому слову мне удаётся их скрыть.

Даже если король как-то реагирует, на его лице ничего не отражается. Это заставляет меня нервничать. Как он может не реагировать на такое открытие? Как я должна играть в эту игру, если не могу прочитать своего противника?

— И кто такой этот Создатель? — спрашивает он, складывая вместе кончики пальцев.

И я рассказываю ему. Рассказываю историю Создателей. Рассказываю о своем дедушке и о том, как король принуждал бедную Магару беспрерывно создавать. Рассказываю, какой она была несчастной. Я рассказываю всё это, и вместо того, чтобы чувствовать себя виноватой, ощущаю, как освобождаюсь от невидимых цепей.

— Вы хорошо знали принцессу.

Неосознанно, я ерзаю на стуле. Это не ускользает от короля. От него ничего не ускользает.

— Да, очень хорошо.

— Почему я слышу ложь в ваших словах? Это на вас не похоже, Сепора?

Что мне ответить? Я не могу позволить себе играть в эту игру. У него достаточно яда Скалдингов, чтобы превратить Серубель в воспоминание, если он только узнает, что я могу создавать необходимый для этого спекторий. Он ясно дал понять, что откроет всю мою ложь, а теперь обнаруживает обман в словах, которые технически верны. Действительно опасная игра. И интересная.

— Мне не нравится обсуждать вопрос ее смерти.

Это правда, главным образом потому, что вызывает тоску по дому. Он, несомненно, услышал в этих словах правду. Не может же его умение быть настолько мастерским, чтобы ощутить мое предательство.

— Ее смерть, должно быть, опустошила вас, — и снова выражение его лица не соответствует голосу.

— Это произошло слишком внезапно.

Он снова опускает голову и мне интересно, о чем он думает. Каково это, постоянно узнавать правду? Интересно, есть ли правда, которую он предпочел бы не знать?

— Остались ли еще Создатели?

— Я уже говорила вам, что Магара была последней в Серубеле.

— Значит, больше нет никакого способа добывать спекторий?

Да чтоб ты провалился. Теперь я понимаю, что его не зря называют королем Соколом. Нет никакой возможности избежать этого вопроса.

— Я не сказала бы, даже если бы знала.

— Ах, значит на самом деле вы знаете, не так ли?

— Да.

— Есть ещё один Создатель.

— Я этого не говорила. Магара была последним известным Создателем в Серубеле.

Он откидывается назад и рассматривает меня.

— Ты намерено говоришь загадками, Сепора. Это может означать только то, что ты думаешь, что в предстоящей войне я буду использовать спекторий против короля Эрона. Мне казалось, ты доверяешь мне больше.

— По вашим же словам, я была безрассудна, когда так беспечно доверилась вам, Ваше Величество. Как видите, я просто пытаюсь избавиться от своих недостатков.

Он смеется, и это располагающий к себе смех. Мне совсем не нравится, как быстро он вызывает во мне тепло.

— Вы правы в том, что не доверяете другим так быстро. Но я поведаю вам один из своих секретов, Сепора. По Теории расползается Тихая Чума. Она была причиной смерти моего отца, — он машет рукой, вероятно, реакция на мое потрясенное выражение лица. — О, я знаю. Ходят слухи, что он во время своего визита заразился какой-то болезнью в Вачуке. Но это не так. Большинство людей еще не столкнулись с Тихой Чумой, но если мои Целители не найдут от неё лекарство, то начнется истерия и воцарится хаос. Умрет много теорианцев. К счастью, у меня есть блестящий мастер Целитель, неустанно работающий, чтобы предотвратить эту катастрофу. До сих пор он уже спас несколько жизней. И знаете, что ему нужно, чтобы вылечить их?

Я закрываю глаза, потому что уже догадываюсь, что он собирается сказать.

— Спекторий, Сепора. Нам нужен спекторий.

— Я не Лингот, — говорю я. — Я не могу просто взвесить слова и решить, где правда, а где ложь. Вы можете говорить, что угодно, Ваше Величество. Но я видела, что происходит, когда смешиваешь спекторий с ядом Скалдингов, а у вас он в изобилии. Я не могу и не буду помогать вам стереть с лица земли мою родину. У вас лучшие Целители во всех пяти королевствах. Все об этом знают, да это и не такой уж секрет, ведь сама Теория нескромно об этом хвастается. Я уверена, ваши талантливые Целители найдут другой способ справиться с Тихой Чумой, — тут я встаю. Еще больше прямых вопросов, и меня бросят в темницу, чтобы создавать оружие, которое уничтожит мою родину. — Пожалуйста, позвольте мне уйти, Ваше Величество. День был долгим, а мне еще нужно навестить Видящего Змея, чтобы провести его ежедневное обучение.

— Мне кажется странным, что вы готовы спрыгнуть с моста Хэлф Бриджа и рискнуть своей жизнью, чтобы спасти теорианцев, но не готовы сделать то же самое, когда дело касается чумы. Жизнь, есть жизнь, и не важно, что ей угрожает.

Раз он так ставит вопрос, мне нечего сказать. И поэтому я молчу.

— Я пойду, Ваше Величество?

Он кивает, сжав губы в тонкую линию.

— Завтра у нас свободный день, так как Линготы заменят нас в суде. Я хотел бы лично показать вам Аньяр. Давайте встретимся на рассвете у дворцового входа для слуг, и одолжите на этот день одежду у ваших слуг. Вы свободны.


30. ТАРИК

Тарик с Патрой ожидает у входа для слуг и вовлёк охранника в непринуждённый разговор. Он видит, что охраннику неловко и сложно так свободно болтать с королём, но в соответствии со строгими инструкциями, Тарик не оставил ему другого выбора.

— Вам понадобится колесница? — спрашивает солдат, не глядя Тарику в глаза. Судя по резкому окончанию вопроса, Тарик замечает, какое ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не добавить в конце «Ваше Величество».

— Благодарю тебя, Птолем, но я уже все организовал. А вы сегодня утром ещё не видели барышню Сепору?

Птолем морщится.

— Нет. По правде говоря, я не знаю, стоит ли разрешать ей свободно приходить и уходить. Никто из нас не доверяет ей, — тут его лицо вытягивается. — Мои извинения. Конечно, мое мнение не достойно ваших ушей.

Тарик смеется.

— Барышню Сепору иногда сложно понять даже мне. Тем не менее, мне кажется, что она становится более ручной.

— Я приму это к сведению, — раздаётся за их спинами женский голос.

Тарик немного уязвлён, когда Патра покидает его, чтобы ткнуться носом в руку Сепоры, откровенно требуя ласки. Но еще больше он злиться, что Сепора не отпрянула от животного, а наоборот обвила руками большую кошку. Кроме того, он немного расстроен тем, что в простой синей одежде королевской дворцовой служанки она выглядит просто умопомрачительно, хотя не нанесла косметику и не одела украшений, которые необходимы при дворе или в гареме. Может потому, что ее распущенные волосы спадают ей на плечи, или из-за того, как вспыхивают ее серебряные глаза в свете утреннего солнца.

Возможно, мне стоит держать мысли при себе, а не глазеть на нее так, как Патра обычно смотрит на мясные котлеты.

— Вы готовы к туру по Аньяру, Сепора? — беззаботно спрашивает он.

Она улыбается ему, почти лишая способности дышать. Не в первый раз он испытывает благодарность, что сама Сепора не Лингот.

— Да, Ваше Величество.

— Величество и Всезнающего владыку мы должны оставить здесь. Мы лишь слуги короля Сокола, выполняющие сегодня его поручение в городе.

— Всезнающего владыку? — повторяет она, слегка приподнимая брови.

Он смеется. Приятно поддразнивать кого-то, и когда тебя поддразнивают в ответ. Однако Птолем нервно облизывает губы, видя на её лице сомнение.

— Пойдемте, пока Птолем не испустил тут дух, а то придется тащить его тело внутрь.

Он хватает ее за руку и тащит вперед, о чем тут же жалеет. Она мягкая и привлекательная, и, хотя она осторожно высвобождает руку, и смотрит прямо перед собой, он знает, что она тоже что-то почувствовала во время их прикосновения.

Сегодняшний день может оказаться длинным или, по крайней мере, познавательным.

Базар, как обычно, людный. Воздух горячий и сухой, а ветер достаточно сильный, чтобы быть неприятным. Он обсыпает их мелкими крупинками песка. Когда они говорят, песчинки проникают в рот, залетают в глаза, прежде чем они успевают сморгнуть инородные тела и попадают в носы, так, что они чихают на полуслове. Тем не менее, Тарик считает это незначительными неудобствами по сравнению с растущим восторгом, который он испытывает в компании Сепоры. Даже Патра кажется довольной, идя между ними, будто это самое естественное для нее времяпровождение.

Он был бы полным глупцом, если бы лгал самому себе о своем восхищении барышней, когда совершенно ясно, что он ловит каждое её слово, изучает каждую улыбку и явно не потому, что он Лингот.

— Если не Ваше Величество, — шепчет она, когда они приближаются к торговому киоску, — как тогда я должна вас называть?

— Меня зовут Тарик. — говорит он, внезапно испытывая желание услышать, как она произносит его имя.

Какая странная мысль, хотеть, чтобы к нему неофициально обращалась та, кто еще несколько дней назад назвала бы его грубияном, будь у нее такая возможность. Он вспоминает ее ярость, когда ее держали в гареме и чуть не хохочет. Гарем для такого интересного человека, как Сепора был бы скучным.

— И никто вас тут не узнает?

— Конечно, нет. Какое дело может быть у меня — фараона — на базаре, да ещё в такой одежде и без одной точки краски на теле? — всё же он говорит тихо, чтобы его заявление не разнеслось в толпе.

— А Патру?

— Я — королевский слуга, и обеспечиваю кошке Его Величества необходимую прогулку.

— Разве слуги короля ведут себя так самонадеянно, Тарик?

От него не укрывается, как скромно она прикрывает глаза рукой, когда дразнит его. И не пропускает, как непринужденно она произносит его имя, хотя не может решить, проверяет ли она правильность своего произношения или пытается понять, подходит ему это имя или нет. В любом случае, Сепоре легко с ним, несмотря на его звание, положение и ответственность.

Так или иначе, Сепора здесь не с королем Соколом; она здесь с Тариком. И он наслаждается этим гораздо больше, чем следовало бы.


31. СЕПОРА

Я не уверена в том, что делаю. Шучу с королем, словно знаю его с младенчества. Возможно, это потому, что сегодня на нем нет краски, и естественный цвет его кожи, глубокого оливкового цвета, а ресницы более заметны без поводки глаз. И где я думала, что краска тела подчеркивает его мышцы, к удивлению, обнаруживаю, что король на самом деле сложен как воин. Как, скорее всего, был сложен и его отец. По сути, краска скрывала его превосходное телосложение. Но есть и еще кое-что. Он излучает душевное спокойствие и невозмутимость, благодаря которым можно подумать, что он доволен своей судьбой — спокойствие, которое я никогда не замечала в своем отце. Всё же, кажется, в нём есть желание иногда ускользнуть от этой судьбы. Последнее становится очевидным потому, как он обращается с детьми, которые окружили его и спрашивают, не отправил ли король Сокол для них подарки из дворца.

Он снимает кошелек со своего веревочного пояса — обычный мешочек из ткани, перевязанный веревкой — и открывает его, чтобы показать небольшое состояние в золотых монетах. Пока дети визжат, он достает одну монету и поднимает вверх, так, что даже тот, кто прыгает выше всех, не может до неё дотянуться.

— Шшш, а теперь успокойтесь, — говорит он. — Или ветер унес с собой все ваши манеры? Разве вы не заметили, что сегодня я пришел не один?

От детворы исходит невыразимое чувство стыда, и король смеется.

— Что же, не нужно стесняться, маленькие дикари. Это Сепора, и она тоже служанка короля. Она часто будет сопровождать меня, поэтому вам нужно к ней привыкнуть.

Одна из самых маленьких из этой банды выходит вперед, миниатюрная коротко стриженая девчушка без одного верхнего переднего зуба. На ней одето довольно поношенное белое льняное платье, а правую руку плотно обхватывает повязка, которая говорит о том, что она из средних кварталов.

— Вы красивая, — стыдливо сообщает она. — Мне нравятся ваши глаза.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как жар, который исходит не от жаркого пустынного солнца, согревает щеки.

Король кладет в руку малышки золотую монетку.

— Видите? Разве это так сложно? — он окидывает взглядом собрание, видимо, ожидая еще добровольцев. — Кто-нибудь еще хочет что-нибудь сказать или спросить у Сепоры? — спрашивает король. — У меня есть золотая монета для следующего, кто задаст ей вопрос.

В этот раз вперёд проталкивается мальчик со всеми зубами и двойным подбородком. Его набедренная повязка цвета бледной лаванды, а в пухлую руку врезается серебряная повязка. Она показывает его статус, как члена высшего класса, как объясняла Анку, моя служанка.

— Вы похожи на освобожденных рабов. Вы одна из них?

— Нет, — говорю я. Мне не нравиться его прямота. И тут же я упрекаю себя; если бы мальчика волновали кастовые различия, он бы не играл с детьми из среднего класса. Кара рассказывала, что они не перемешиваются с низшими классами, как они их называют. Но этого ребенка вообще не волнуют классы. Ему все равно, освобожденная я рабыня или нет. Он просто ребенок, который ведёт себя как ребёнок.

— Я из Серубеля, — уже менее грубо говорю я.

— Зачем король послал вас с Тариком? Вы всегда будете приходить вместе?

Король смеется и вручает мальчику золотую монету.

— Король решил, что мне нужна помощь. Как ты думаешь? Мне продолжать её брать с собой?

— Я думаю, вы должны жениться на ней, — говорит первая малышка. — У вас будут красивые дети.

Король взъерошивает ей волосы и подмигивает.

— Я думаю, Сепора слишком умна, чтобы мечтать выйти замуж за такого, как я, — мягко говорит он. — Кто-нибудь еще?

Я пытаюсь представить отца, как он на нашем рынке балует подобную группку детей, и не могу. Он не баловал даже меня, свою плоть и кровь и королевского отпрыска. Я не совсем понимаю, почему я продолжаю сравнивать короля Сокола со своим отцом, но каждый раз, когда я это делаю, мой отец проигрывает. Не то, что бы я когда-нибудь считала его добрым отцом, но быть настолько добрым к одному из своих подданных, он посчитал бы ниже своего достоинства.

Возможно, король играет со мной какую-то игру, чтобы завоевать доверие и выведать, как получить свой драгоценный спекторий. Если бы я только была Линготом, способным разобраться, есть ли тут обман.

Тем не менее, не нужно быть Линготом, чтобы заметить, что дети хорошо знают короля, хотя знают его только как Тарика. Он много раз совершал свои походы сюда еще до того, как я попала в его великий теорийский гарем. Нет, это не интрига, чтобы добиться моего доверия. Это королевский способ развлечься.

Я стараюсь не считать это очаровательным.

После того, как каждый из ребят получает по золотой монете, задав мне вопрос, они идут своей дорогой, предоставив нам с фараоном самим блуждать по базару.

— Они могут напрягать, — говорит он через некоторое время. — Но, на самом деле, я нахожу их невинность и неопытность освежающими.

— Да, я заметила.

Он поднимает брови.

— Я не хотел пренебречь вами, Сепора.

Я улыбаюсь.

— Я не это имела в виду. Просто… Я рада, что вы хорошо провели время.

— Я все еще провожу.

Его глаза встречаются с моими, и снова меня наполняет тепло, не имеющее никакого отношения к теорийскому солнцу. Думаю, что это версия короля смущает больше всего. На самом деле, я нахожу её невероятной. Сегодня он действительно не король Сокол. И я чувствую себя не как беглая принцесса Серубеля. Сегодня мы просто Тарик и Сепора, и наслаждаемся днем на базаре.

Опасно позволять таким мыслям задерживаться в голове.

— Тарик, я так рад видеть тебя! — доносится голос из палатки перед нами. Беззаботно смеясь, Тарик прерывает наш взгляд и приветствует человека за прилавком с ожерельями.

— Кантор, как твои дела, мой друг?

Кантор с радостью сообщает, что его жена и дети чувствуют себя прекрасно, бизнес процветает, а его кошка Джеса только-только окотилась, родив троих котят и прекрасно справляется с материнством. Как мило, что теорианцы так любят своих огромных кошек. Я даже немного завидую, что в королевстве Теория вообще поощряется содержание домашних животных. В Серубеле домашний питомец всего лишь неприятность, еще один рот, который нужно накормить.

Однако проходит не так много времени и Кантор переводит взгляд на меня, с явной просьбой, чтобы Тарик представил нас.

Без дальнейших промедлений Тарик выполняет просьбу.

— Это тоже служанка короля, Сепора. Сепора, это Кантор, мой добрый друг, который создает из Вачукской бирюзы самые изысканные украшения для высшего класса.

Я склоняю голову, не зная, что от меня еще ожидают. Кантор громко хохочет.

— Не нужно стесняться, Сепора, — говорит он. — Я не укушу, тем более, когда Тарик стоит рядом и смотрит на вас с такой тоской. Мужчина знает, когда лучше отступить.

Настаёт очередь Тарика почувствовать жар проклятого солнца его королевства.

— Я… э-э… Мне показалось, что я увидел муху в ее волосах, — бормочет он.

— Там и была муха, — говорю я. — Я весь день слышала жужжание в ухе.

Это не пустяк, помочь выпутаться королю Теории из затруднительного положения, и мы оба это знаем. Он слегка кивает и без слов благодарит меня за поддержку. И все же в его глазах появляется выражение, которое выходит за рамки благодарности. И когда я его замечаю, я отворачиваюсь, ощущая незнакомое чувство, словно бабочки порхают в животе.

Кажется, Кантор хочет продолжить разговор, но Тарик толкает меня к следующей палатке, а затем к следующей. Каждый раз он коротко меня представляет и обменивается любезностями, пока мы не добираемся до конца этой части базара. На базаре есть ещё четыре ряда киосков и палаток и мне интересно, намеревается ли Тарик посетить каждую без исключения, когда он говорит:

— Во время моей обычной прогулки по Аньяру, я обхожу весь базар, но сегодня хотел бы встретиться с Целителем Саем в Лицее. Я представлю вас остальной части торговцев в другой раз.

В другой раз. Он хочет, чтобы я снова его сопровождала. Я не уверена, что должна чувствовать по этому поводу. Это его личные моменты, которые он выкраивает для себя, и они предназначены исключительно для его удовольствия и отдыха. И для меня загадка, почему он хочет, чтобы я при этом присутствовала. Я веду себя с ним отвратительно, словно заноза в его ноге.

Мы направляемся на север, двигаясь по дороге к большому Лицею, где я завербовала Лингота Саен для своего невозможного задания добиться расположение Парани. Тем утром я запомнила каждый изгиб дороги, каждую насыпь из песка, мимо которой мы проехали, как человек, который думает, что пробил его последний час. Даже сейчас, когда мы идем проторенной дорогой, я испытываю тошноту, когда представляю себе, что со мной могло случиться. А затем ругаю себя за то, что снова становлюсь трусихой.

Тарик смотрит на меня с любопытством, но ничего не говорит. Я немного расстроена тем, как легко называю его про себя Тариком, а не королем. И опять сталкиваюсь с разницей между тем, что должна чувствовать и что действительно чувствую. Надеюсь, я не ошибусь в суде и не назову его по имени. Я знаю, что на меня произвело большое впечатление, узнать его как Тарика, а не как короля. Более глубокое впечатление, чем на суде, где я наблюдала, как он в качестве фараона разбирается с банальными мирскими делами. Интересно, какое наказание полагается здесь, в Теории, за обращение к королю по имени.

Я задаюсь вопросом, что сделал бы мой отец в такой ситуации, и эта мысль заставляет меня вздрогнуть.


32. ТАРИК

Сай оживлённо встречает их в открытом внутреннем дворике посреди Лицея. Группа Маджаев тренируется рядом в поединках один на один, а возле фонтана в центре сидит группа Целителей, которых можно узнать по лавандовому одеянию и занимается на свежем воздухе. Тарик замечает все этих людей во дворе, и Сепора тоже сморит на них благоговейно, широко распахнув глаза. Но основная часть внимания Тарика сосредоточена на выражении лица Сая.

Тарик напрягается. Сколько жизней между тем унесла Тихая Чума? Как скоро это станет ощутимой угрозой для жителей Теории, когда об этом начнут говорить на базаре вместо того, чтобы обсуждать рождение котят или шалости детей? Это вопросы, которыми он хочет закидать Сая, но вместо этого быстро представляет Сепору.

— Конечно я рад знакомству, барышня Сепора, — говорит Сай. — У вас сложилась достойная уважения репутация здесь, в Лицее. Мастер Сайен не перестаёт говорить о вашем уме, а Маджай Сетос о вашей красоте.

Тарик при последних словах стискивает зубы; Сетос и его безумное увлечение Сепорой начинают раздражать. Только сегодня утром он прислал записку, что хочет отобедать во дворце и надеется, что Сепора составит ему компанию. Если он считает, что я отдам ее ему назад, то он сошел с ума.

Сай жестом указывает на группу каменных скамеек посреди богатого внутреннего дворика.

— У меня есть новости, Ваше Ве… э, Тарик. Теперь меня посещает больше людей из среднего класса.

— Я боялся, что вы это скажите, — отвечает Тарик и хмурится.

Сай кивает.

— Чума распространяется, но не так, как можно было подумать.

— Что вы имеете в виду?

— Вам знаком корень Овината?

Тарик поднимает брови. Корень Овината измельчённый и заваренный как чай, вызывает галлюцинации. Он хорошо знает, что это очень популярный вид досуга, употребляемый всеми классами. Его можно купить везде на базаре и, хотя он не запрещен законом, считается дурным тоном принимать гостей, когда находишься под влиянием чая. Ходят слухи — Тарик сам не видел — что торговец из высшего класса прибыл ко двору короля Кноси сразу после того, как выпил чай. Он был так опьянён, что проковылял к трону и осмелился посмотреть фараону в глаза — преступление, за которое сбрасывают с моста Хэлф-Бридж. Его отец сохранил жизнь человеку, но лишил его состояния и титула. Слухи утверждают, что вскоре после этого торговец себя отравил. Слухи, которые звучали в ушах Тарика вполне правдоподобно.

Нет теорианца, который бы не слышал о корне Овината и его действии.

Но среди них серубелиянка, которая этого не знает.

— Что такое Овинат? — спрашивает Сепора, немного неправильно произнеся название.

Сай прочищает горло.

— Что ж, можно сказать, что это своего рода скандальное растение, которое иногда используется со злым умыслом. Оно может облегчить боль при некоторых хронических заболеваниях, но при злоупотреблении вызывает зависимость.

— И какое отношение оно имеет к Тихой Чуме? — переспрашивает Тарик. — Ты хочешь сказать, что Овинат альтернатива спекторию?

Сай качает головой.

— Совсем наоборот. Мне кажется, симптомы, которые проявляются у людей, очень похожи на симптомы ломки, когда лечишь зависимость от корня Овината. Похоже, наши граждане страдают от ломки, но я не могу сказать, от чего у них зависимость. Также, как все еще не могу сказать, почему доза введенного спектория помогает им. Это мощный эликсир.

Тарик проводит рукой по волосам.

— Хотите сказать, что они страдают от ломки, которая ведёт к смерти?

— Боюсь, что так и есть. И это ещё не все.

— Говорите.

— Так как спекторий в конечном итоге истощается, думаю, что после инъекции его действие в теле пациентов тоже постепенно ослабеет. Боюсь, это лишь временное решение. Я просто пытаюсь сказать, что нам необходим постоянный запас спектория, не обязательно для того, чтобы обеспечить энергией город, а скорее, чтобы обеспечить энергией его граждан.

Постоянный запас спектория. То, чего у них никогда больше не будет, если только… его глаза устремляются на Сепору.

— Не волнуйся, Сай. Мы с Сепорой работаем над решением этой проблемы, не так ли?

Но она не отвечает, лишь слегка приподнимает подбородок. О, как же он может доверять ей, если она ведет себя так?

— Сай, мне ненавистна мысль, что приходится отрывать вас от работы, но мне хотелось бы показать Сепоре, как старательно вы пытаетесь найти лекарство от Тихой Чумы. Видишь ли, у нее есть способности… находить нетрадиционные способы решения проблем и, я думаю, она хотела бы посмотреть, каких вы добились успехов. Вы не против показать нам, над чем работаете сейчас? — краем глаза он замечает, как напрягается Сепора.

— Конечно не против, Ваше… Тарик. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он ведет их на юг через обычный лабиринт залов, арок и лестниц, пока они не подходят к двойной деревянной двери. Видимо, для работы Сая выделили дополнительное пространство; Тарик радуется, что комната, в которую они вошли, большая и кипит работой. По меньше мере двадцать кроватей расставлены у стен на расстоянии двух вытянутых рук друг от друга. В каждой кровати лежит человек и у каждого присутствуют явные симптомы Тихой Чумы. Другие Целители приходят и уходят, некоторые приносят кувшины с водой, другие чистое постельное бельё, но больше всего дымящиеся чаши с разжиженным спекторием, который в тусклом освещении светится пурпурным светом.

Сепора застывает.

— Я не хочу на это смотреть.

Тарик мягко хватает ее за руку и снова поражается, что ее прикосновение внезапно посылает по его телу дрожь и тепло. Он пытается понять ее реакцию, хоть что-то, что указывало бы на то, что она испытывает то же самое, но его восприятие Лингота не даёт ему никаких подсказок.

— Мне кажется, будет только справедливо, если вы увидите больных, — говорит он. — Король этого бы хотел.

Очень. Она должна увидеть своими глазами действие Тихой Чумы, должна увидеть скорость, с которой та пожинает свои жертвы, а как спекторий возвращает их к жизни. Она должна связать с чумой лица, должна видеть лица тех, кто не сможет выжить без этого элемента, источник которого она держит в секрете.

Она медленно и прерывисто втягивает воздух, но, когда спокойно выдыхает, Тарик чувствует, что она готова к сотрудничеству. Сай приглашает их последовать за ним в угол комнаты, где на лежанке лежит мужчина средних лет. Тонкое льняное покрывало наполовину укрывает его ноги, а частично сползло на пол. Его пустой взгляд, устремленный в потолок и поверхностное со свистом дыхание создают впечатление, что он сосредоточен на том, чтобы не умереть. Высохшая кровь коркой покрывает его кожу вокруг ноздрей, уши и уголки рта, а губы покрыты свежей кровью. Однако, насколько известно Тарику, это не ничего общего не имеет с симптомами ломки, при лечении зависимости от корня Овината. Сай верит в свою теорию, но Тарик в ней не уверен.

Это зрелище не оставляет Сепору холодной. Тарик видит это по её напряжённой осанке выпрямленным плечам и слегка вздернутому подбородку. Все это прямо-таки кричит ему, что она поражена, но вместо того, чтобы смягчиться, она пытается ожесточить сердце к ситуации мужчины. И он больше не уверен, было ли правильно приводить ее сюда. Он знает, насколько Сепора упряма, и, если она вбила себе в голову не помогать ему, то останется при своём решении.

Необходимо более сильное средство давления.

— Дети, — говорит Тарик Саю. — Покажите нам детей.

Сепора ахает.

— Нет, прошу не надо. Не хочу видеть никаких детей.

Но Тарик уже ведет ее через комнату за Саем туда, где на койке лежит без одеяла маленькая девочка. Ее темные волосы влажные от пота, а под глазами темные круги.

— Мы собираемся ввести спекторий, — мягко говорит Сай. — Скоро ты почувствуешь себя лучше, дитя.

Он жестом подзывает одного из младших Целителей.

— Нагрейте спекторий и введите ей, — он поворачивается к Тарику и Сепоре. — Я предлагаю прийти вам снова через два дня. Мы не сможем удержать ее, настолько много в ней будет энергии.

— А если бы не было спектория, Сай? — спрашивает Тарик, ненавидя себя за это. Жестоко с его стороны так поступать, особенно после того, что Сепора уже сделала, чтобы помочь Теории. Но если Сепора знает, где можно найти больше спектория, и все еще отказывается поделиться этим знанием, она должна в полной мере осознать последствия того, что значит укрывать от них этот элемент. Она должна знать, что сокрытие спектория означает допущение смерти, а смерть не делает различий. — Или если бы спекторий успел истощиться до синего, своей последней стадии и заключительного этапа?

Выражение лица Сая становится мрачным.

— Мы можем использовать только спекторий пурпурного цвета, или белого, что было бы лучше, если бы он был доступен. Синий почти ничего не дает, а только продлевает страдания. Но если его вообще не будет, то…, - он качает головой.

Сепора обхватывает себя руками и смотрит на полуживого ребенка на лежанке. В этот момент Сай дружелюбно ей улыбается, и в этой улыбке больше мудрости, чем возможно иметь в тринадцать лет.

— Храбрость может проявляться по-разному, барышня. Вы сами были очень храброй, прыгнув с моста Хэлф-Бридж. Но иногда при виде умирающего ребенка мы все становимся трусами. И, возможно, так и должно быть.

С этими словами Сай прощается.


33. СЕПОРА

К тому моменту, когда мы добираемся до самой высокой пирамиды, на нас опускается ночь, и солнце исчезает за горизонтом, словно погружается в реку Нефари. По дороге ко входу в огромное строение я непроизвольно протягиваю руку и касаюсь стены из спектория, которая светится пурпурным в свете бледно-лилового вечера. Я никогда прежде не видела ничего столь огромного, построенного из спектория; неудивительно, что отец заставлял меня усердно работать день и ночь. Пирамида должна была быть построена за короткий период; то, как она все еще пылает пурпуром, означает, что спекторий был создан всего несколько месяцев назад.

— У вас здесь достаточно спектория, чтобы вылечить всю Теорию, — довольно раздраженно говорю я Тарику. — Зачем хранить памятники мертвым, когда живым спекторий нужен больше?

Он подносит факел ближе к моему лицу. Я делаю шаг назад, но не потому, что боюсь, что он обожжет меня огнём, а потому что боюсь, что меня обожжет его близость. Каждый раз, когда он касается меня, я чувствую себя так, словно таю на месте. Когда он кладет руку мне на спину, чтобы направить в нужную сторону. Когда хватает за руку, чтобы подчеркнуть свои слова. Когда наши руки касаются в ограниченном пространстве базара. Клянусь Серубелем, я столько не краснела за всю свою жизнь.

Кажется, он испытывает небольшое удовлетворение из того факта, что я отступаю.

— Это не просто памятники мертвым, — говорит он, веселясь. — Это место, где мы храним их тела. И пирамиды служат еще большей цели, — он поворачивается и показывает в сторону базара. — Видишь ли, люди Аньяра хотят снова увидеть своих близких. Наши Целители трудятся в поисках лекарства от смерти. Пирамиды из спектория защищают тела от влияния пустыни, как никакой другой элемент. Наши инженеры обнаружили, что строения из спектория в его чистой форме обладают сохраняющими свойствами. Это на самом деле захватывающе, но очень скучно, если не понимаешь сути таких вещей.

Я не уверена, стоит ли мне обижаться на такое заявление. Теорианцы, в конце концов, считают, что они единственные среди пяти королевств, кто размышляет над «сутью вещей». Тем не менее, мне любопытно.

— И что же это для вас? Захватывающая работа или скука?

Он пожимает плечами.

— Всё зависит от того, что это.

Он устанавливает факел возле стены, выкопав под него ямку, чтобы факел стоял прямо, а позже его снова можно было взять. Я следую за ним по длинному светящемуся пурпуровым светом коридору. Кажется, что мы оба сливаемся со стенами и мне приходится сосредотачиваться на мускулистом силуэте впереди, чтобы не потерять его из виду. Он протягивает руку и ведет ею вдоль стены, словно мы находимся в темноте, а на ярком свете.

— Что вы ищете? — спрашиваю я.

— Где-то здесь должен быть маленький рычаг. Ага, — его рука исчезает в стене, а когда снова появляется, стена возле меня начинает скользить направо. Отвратительный звук трения камня о камень наполняет воздух, и даже в насыщенном свете я вижу, как Тарик мне усмехается. — В Серубеле нет ничего подобного?

Я поднимаю бровь.

— Конечно, нет. Мы благоразумны. Мы хороним наших мертвецов и готово.

Он фыркает.

— В нашем обществе есть множество вещей, о которых вы не знаете, и боюсь, что, когда узнаете о них, вам придется найти другое применение вашему милому маленькому носику, кроме как всё время его морщить.

— Так просветите меня, Ваше Величество Тарик.

Он смеётся.

— Я весь день пытаюсь заставить вас называть меня Тарик, и все время, когда вы это делаете, вам удается меня дразнить. Не плохо, — он протягивает мне руку, но я не хочу её брать. Должно быть он это замечает, потому что указывает головой наверх. — Нам нужно будет долго подниматься по лестницам и последнее, что я хочу, чтобы вы упали. Возьмите мою руку для страховки. Прошу вас.

— Куда мы идем? — я не могу представить, что где-то есть ещё больше ступенек, чем в Лицее. На самом деле, до дефицита спектория, теорианцы работали над созданием приводимых в движение спекторием передвижных ящиков, которые могли доставить их на любой этаж.

— Я собираюсь показать вам, — говорит он, делая первый шаг по узкой лестнице, — самый захватывающий вид на Аньяр. Итак, если бы вы могли придержать свои вопросы до тех пор, пока мы не доберемся до верха…

Я хватаю его за руку и начинаю подниматься, игнорируя тепло, которое струиться по моей руке. Его смех сопровождает нас, пока мы поднимаемся всё выше и выше, и выше. Даже восхождения по лестницам и веревочным мостам дома, не могли подготовить меня к такому крутому подъему. Мои бедра и икры горят, и в этот раз это не имеет никакого отношения к королю Соколу.

— Вы правы, — ворчливо говорю я. — Это действительно захватывает дух.

— Ничего стоящего нельзя достигнуть легким путём, барышня Сепора, — говорит он, хотя заметно, что он тоже немного запыхался.

— Точно подмечено, Ваше Величество.

Наверху лестничной клетки, где стены и лестница сливаются воедино, появляется черная дыра. Чем ближе мы к ней подходим, тем больше звезд я вижу, словно веснушки ночного неба. Но их света почти не видно в пурпуровом свечении, которое слепит меня. Дыра материализуется в открытый арочный проем, и когда мы добираемся до него, перед нами предстает небольшой балкон, который я никогда бы не заметила у подножия пирамиды. Места в нём как раз столько, чтобы вместить пять человек.

Нельзя не отметить как здесь тесно, и я невольно краснею. Я только рада, что свет пирамиды скрывает мои горящие щеки, надеюсь единственное видимое свидетельство моего душевного смятения.

Перед нами — и далеко под нами — расстилается поистине великолепный город Аньяр, различимый по огням света, протянувшимся вдоль тёмной пустыни. В центре — базар, усеянный световыми точками от горящих фонарей и факелов из спектория, и тенью от палаток и киосков. Если я прищуриваюсь и всматриваюсь, прямо за ним я вижу дворец, сияющий голубым силуэтом на фоне ночного неба. Но не потому, что он построен из истощённого спектория, просто инженеры как-то смогли сделать так, чтобы огонь факелов горел синим и зеленым. Вид действительно великолепный.

Кварталы высшего класса ярко светятся неподалеку от дворца. Большинство строений блестят синим, но некоторые окружены светом простого огня из камина. Кварталы среднего класса находятся севернее кварталов высшего. И хотя я знаю, что они там, я их не вижу. Тяжело работая, средний класс не тратит попусту огонь или спекторий, предпочитая спать в эти ночные часы.

Тарик, как и обещал, показал мне сегодня все эти места, но ни одно из них не сравнится по красоте с этим зрелищем, которое они представляют по отдельности и всё же складываются в вечерней тишине в общую картину, когда смотришь на них с высоты пирамиды.

Тарик толкает меня в ногу, и я вижу, что он уже сел на край. Он показывает знаком, чтобы я садилась рядом, как я и боялась. Одно дело выполнять приказы короля, следовать его указаниям и относится к нему также, как изо дня в день относятся другие. Но без его золотой краски на теле и лице, без богатой одежды и огромного головного убора, который ему необходимо носить в суде? Без его царственной позы и официального, повелительного голоса и чопорного равнодушия? Тогда он становится Тариком. Мальчиком со скоромной улыбкой и готовностью склонить голову перед незнакомцем. Тариком с простодушным смехом и со своими небольшими странностями и шутливой руганью. С красивыми карими глазами, непослушными волосами и обжигающими прикосновениями.

Он смотрит на меня, словно может читать мои мысли. Надеюсь, что у Линготов нет такой нечестной скрытой способности, и следую его приглашению. Я сажусь, стараясь смотреть на город, а не на его лицо.

— Сепора, — тихо говорит он.

— Да?

— Что вы думаете о нашей цели воскресить мертвых?

Вопрос неожиданный. Я поворачиваюсь к нему. Его глаза встречаются с моими и удерживают мой взгляд. Мне хочется устоять и не отвести взгляд. Я чувствую, что это своего рода вызов, который он бросает мне, и если я пройду испытание… Я не уверена, что тогда случиться, но знаю, что не потерплю провала.

— Я думаю, что это абсурдно. Смерть — часть жизни.

— Не обязательно, — мягко возражает он. — Вы так смело говорите это сейчас, но скажи это матери, только что потерявшей новорожденного, которого она вынашивала много месяцев. Вы смогли бы? Смогли бы сказать это женщине, как сказали мне?

Мне вообще не нужно было это говорить. Не Тарику, который только недавно потерял своего отца.

— Нет.

Тарик вздыхает.

— И я бы не смог, — он долго молчит. — Но то, что вы сказали там, внизу — верно. Хоть это не памятник мертвым, но это, своего рода место, которое даёт им защиту. А в настоящий момент мы должны обратить свое внимание на живых. Я думаю, что завтра отдам приказ разобрать пирамиды.

— Нет! — не подумав, я хватаю его за руку. Это удивляет нас обоих. — Тарик, пожалуйста. Если вы верите, что ваши Целители смогут вернуть мертвых к жизни, то… тогда… я имею в виду, что тогда с вашим отцом, Тарик?

Он замирает, приподнимая подбородок, когда в нем просыпается король.

— Именно поэтому они должны быть разобраны. Мой отец хотел бы этого, если бы знал, что его люди столкнутся с таким будущим и будут нуждаться в спектории. Он бы рассердился, что я так долго тянул с этим.

И вот тогда я вижу всю картину до последнего мазка, нанесенного взмахом кисти. Я бросаю его руку.

— Вы… вы играете со мной? — я отодвигаюсь от него.

— Вы о чем?

— Вы привели меня сюда, чтобы уговорить сказать, где вы можете найти свой драгоценный спекторий? Вы привели меня сюда, чтобы смягчить мою решительность?

Я чувствую себя преданной. Как можно быть такой глупой? Весь этот день был только ради того, чтобы вытянуть из меня знания, выведать мои тайны. Он хотел, чтобы я познакомилась с его подданными, почувствовала к ним жалость. Увидела, как они умирают в Лицее и захотела помочь. Он привел меня сюда, чтобы показать красоту города, который может умереть, если я не помогу людям. Он привел меня сюда, чтобы возложить ответственность за происходящее на мои плечи.

Так же, как сделал бы мой отец.

Я вижу тот момент, когда осознание настигает его. Его лицо меняется от растерянности к гневу, а затем, к моему удивлению, смягчается смехом.

— Спекторий, — говорит он больше себе, чем мне. — Я мог бы догадаться, что вы так и подумаете.

— Ну? — требовательно вопрошаю я, не обращая внимания на его слова. Я даже не уверена, о чем спрашиваю, просто жду объяснений или, еще лучше, признания.

А затем он придвигается ко мне, сокращая расстояние, которое я оставила между нами. Мне больше некуда двигаться. Он хочет сбросить меня с вершины пирамиды, если я откажусь помочь спасти его народ?

— Да, — говорит он, наклоняясь ко мне. Я чувствую, как паника и что-то еще, чего я не могу назвать, охватывает меня. — И нет. — Его глаза опускаются на мои губы, и я чувствую, что мои щеки сейчас взорвутся от жара, заливающего их. Страх, что наши губы коснуться друг друга затмевает страх перед смертельным падением.

— Да, я действительно поднялся с вами сюда, чтобы завоевать вас, — тихо объясняет он. — Но не ради спектория.

И приближает губы к моим.

Затем ждет меня, застыв над моими губами, словно задает вопрос без слов. Он ждет меня, даёт знать, что мой ответ определит, будет ли это нашим первым поцелуем или его последней попыткой. Он ждет меня, маленькую Сепору, которая, дрожа, вот-вот свалиться с перил под палящим жаром его прикосновения.

Я заставляю ждать его слишком долго. Он отодвигается, всего на пару сантиметров, и слабый порыв охлаждающего воздуха пустыни заполняет пространство между нами. В этот момент мне становиться ясно, что целовать короля было бы глупой идеей. Что целовать фараона, врага моего отца, человека, который может разрушить мою родину и все в ней, было бы неразумно. Что целовать человека, который держит гарем, было бы бессмысленно.

Я осторожно отстраняюсь от него, чтобы не оскорбить, однако слежу, чтобы движения были конкретными и передавали моё решение. Я не поцелую короля Сокола.

Он одаривает меня самоуничижительной усмешкой, его глаза полны чувств, которые я не могу идентифицировать. Он чешет затылок, напрягая мускулы в руке.

— Мудрая, храбрая Сепора, — бормочет он. — Вы были достаточно храброй, чтобы сбежать от тирании в Серубеле, и достаточно храброй, чтобы спрыгнуть с моста Хэлф-Бридж, и достаточно храброй, чтобы противостоять жалким заигрываниям глупого мальчишки-короля. Я верю, что вы найдёте мудрость, чтобы решить загадку, которая разворачивается внутри вас.

— Загадку?

Он кивает.

— Загадку, которая мешает вам спасти нас от Тихой Чумы.

Он встает, протягивает мне руку и помогает подняться. Я разрешаю ему проводить меня в пирамиду, но там его способность принуждать меня к чему-то заканчивается. Я не могу и не позволю ему заставить меня создавать для него спекторий.

Не в том случае, когда эта самая пирамида может быть разобрана. Он ошибается; во мне нет загадки. По крайней мере той, которая имеет отношение к спасению жизней.

Для посылаемого в разведку Змея-Наблюдателя, который когда-то принадлежал самому главному генералу Серубеля, животное оказывается гораздо более ручным, чем я ожидала. Я не могу вспомнить, как генерал Хэлион называл его — если вообще когда-нибудь знала — поэтому решаю назвать его Доди. После того, как я много дней кормила его и заботилась о его отрастающих глазах, он, кажется, развил своего рода привязанность ко мне. Вот и сейчас, когда он видит, что я приближаюсь к его стойлу в импровизированной конюшне, построенной для него, он начинает беспокоится, бьет хвостом, как делала Нуна, когда я приходила, чтобы взять ее на прогулку.

Он много и взволнованно фыркает. Может это из-за простого седла, которое я принесла с собой и упряжи, которую я попросила сделать, пока он выздоравливал. Мы с Нуной были так близки, что у нас не было необходимости в седле и упряжи; она реагировала на давление моих ног на ее шее и словесные команды, которые мы изучили за время, проведенное вместе. Но с Доди мне придется начать с основ обучения — вернее, ему придется привыкнуть к новой наезднице. Основы, я уверена, он знает хорошо, так как упряжь и седло — стандартные военный аксессуары для Змея в армии короля. Но он явно понял, что может сегодня снова полететь. Доди немного меньше Нуны — Змеи-Наблюдатели в целом никогда не становятся такими большими, как Защитники — но он так же красив, как и она, и способен летать.

И я искренне надеюсь, что это так, ведь его глаза и рана от стрелы в брюхе уже хорошо зажили. Это была небольшая рана, но достаточная, чтобы вызвать падение; грубая мозолистая кожа живота защитила от глубокого проникновения стрелы.

Сегодня мы увидим, на что способен Доди, будет ли он реагировать на мои простые команды. Мы с Тариком прошли по Аньяру пешком; если мне удастся поднять Доди в воздух, я смогу увидеть всё это в полете и мне любопытно, будет ли вид таким же захватывающим, как с той пирамиды, несколько ночей назад.

Ах, та ночь. Ночь, закончившая чудесный день. Ночь, уничтожившая мой единственный шанс понять, каким был на вкус король Сокол. Облегчение и сожаление соперничают в этом вопросе за моё внимание, представляя причины почему мне стоило поцеловать Тарика или не стоило.

Но это не важно. Момент потерян, и больше такой возможности не представится. Король практически сам сказал это. Все дни с нашего визита в город он был чрезвычайно вежлив и, конечно, величествен, когда ему приходилось вести суд и на совещаниях с его ближайшими членами Совета. В те немногие моменты, которые появляются между нашими обязанностями, когда мы остаёмся наедине друг с другом, он ни разу не упомянул о той ночи, как и я, хотя, кажется, это стоит между нами, как будто что-то осталось нерешенным во время нашей прогулки в тот день.

Но нет ничего нерешенного. Мы не поцеловались. И в будущем не будем. И именно так и должно быть.


34. ТАРИК

Тарику хотелось бы думать, что он не знает, почему ноги ведут его к новой конюшне Змея в дальнем конце западного двора, но ему не хочется приобретать привычку лгать самому себе. И поэтому он признает, что причина, по которой он сейчас приближается к конюшне — это длинные светлые волосы, серебристые глаза и безумно чувственные губы.

Но, конечно, он не признается ей в этом, а сошлётся на то, что хочет проверить, каких успехов она добилась в работе со Змеем. В конце концов, это животное может оказаться ценным активом для Теории, если действительно начнётся война, а за последние несколько дней ей удалось подняться на животном в воздух. «Это разумный повод прийти в конюшню», — рассуждает он, открывая дверь. «Разумный предлог, чтобы убедиться, что его новая помощница серьезно относится к своему наказанию и наслаждается им.»

Широкая дверь открывается со скрипом, и при каждом шаге Тарик поднимает небольшие облака пыли. Ему не нужно звать ее по имени, чтобы понять, что ее здесь нет, также как нет и Змея. В конюшне тихо, как в могилах пирамиды. Но он все равно проходит до самого конца, сдерживая разочарование; должно быть они вышли совсем недавно. В песке видны свежие следы, отпечатки человеческих ног и длинный след от хвоста, ведущие к тяжелой двери. Они уже улетели.

Все-таки это хорошо, решает он, закрывая дверь в конюшню. Время, проведенное с барышней Сепорой дает ему передышку от часто давящих обязательств, но, возможно, ему не требуется эта передышка. Возможно, вместо этого, он должен лучше сосредоточится на работе. Может дать Сепоре какую-нибудь другое задание, чтобы она не находилась всё время рядом с ним.

С другой стороны, возможно, стоит еще подумать об этом.

В то время как он двигается в сторону ближайшего входа во дворец, над ним мелькает тень, и с неба доносится женский смех.

— Ваше Величество, — зовет знакомый голос сверху. Он поднимает взгляд и видит Сепору, сидящую верхом на Змее. Она направляет животное, и оно летит по кругу над его головой. — Я не ждала вас, — взволнованно говорит она, в ее голосе слышатся радость. — Оставайтесь на месте. Я спущусь с ним на землю, чтобы вы могли на него взглянуть.

Он скрещивает руки и усмехается — хотя у него сжимается живот при мысли, что она может упасть с такой высоты — в то время как она скользит на большом животном по писку внутреннего двора и, в конец концов, останавливается. Очень захватывающе зрелище наблюдать, как животное приземляется с таким изяществом, таким же как у Патры, когда она шествует по дворцу. Когда пыль опускается, Тарик видит улыбающееся лицо Сепоры. Оно красное от ветра, а волосы растрепались. И, конечно, она умопомрачительна во всех смыслах этого слова.

Осторожно она спрыгивает с шеи Змея, бормоча слова похвалы, как хвалила бы ребенка. После того, как она одарила Змея достаточным вниманием, она поворачивается к Тарику и идет к нему.

— Кажется, вы относитесь к своему наказанию очень серьёзно, — говорит тот. — Какая приятная неожиданность.

Она, затаив дыхание, улыбается ему и пытается привести в порядок растрепанные волосы. Они были уложены локонами и теперь рассыпаются по ее плечам великолепными белыми кудрями. Она собирает их одной рукой и закручивает в узел на затылке.

— Пойдемте со мной, — взволновано просит она. — Позвольте показать вам, что может делать Доди.

— Я и отсюда всё хорошо вижу, Сепора.

— Неужели король Сокол боится высоты? — но ее усмешка шутливая. — Я не подниму вас выше самой большой пирамиды, обещаю. Кажется, на этой высоте вы чувствовали себя удобно, верно?

Она впервые упоминает их совместный вечер на пирамиде. Он гадал, забыла ли она. Что же значит то, что она не забыла? Он переступает с ноги на ногу.

— Меня заставляет нервничать не высота, а то обстоятельство, что я должен доверить свою жизнь серубельскому животному, которое послали шпионить за мной.

Она через плечо смотрит на Змея, который с наслаждением и самозабвенно катается в песке, чтобы почесать всё тело. Сепора бросает взгляд на Тарика, с сомнением подняв бровь.

Он вздыхает.

— Скажем, я буду вас сопровождать. Куда мы полетим?

Он удивлен и более, чем рад, ее смелости, когда она берет его за руку и подводит к Змею.

— Ну, мы пролетим над вашим королевством, Ваше Величество. Разумеется, чтобы вы могли осмотреть его.

— Скажем, я поранюсь. Вы можете себе представить, как Рашиди месяцами будет читать мне нотации?

— Это стоит того. И вы не поранитесь. Я привяжу вас к себе, и тогда седло обезопасит нас обоих. Разбиться мы можем только, если ваша безмозглая охрана начнёт в нас стрелять.

— Скажем, я…

Она сильнее тянет его за руку.

— Скажем, вы полетите со мной и отлично проведете время.

— Полагаю, это, само собой разумеется.

Она не оборачивается, чтобы посмотреть на него, когда тянет к Змею. Она первая прыжком взбирается на животное, используя низко висящее стремя. Устроившись, она протягивает вниз руку, словно он, на самом деле, может до нее дотянуться.

— Где ты посадишь меня?

— Я буду направлять Доди с помощью упряжи. Он знает основные команды. Вам придется сесть позади меня, а этим ремнем я свяжу нас вместе и привяжу к седлу.

Она растягивает кожаный ремень, чтобы показать, насколько он крепкий, но Тарик уже поднимается по стремени и усаживается позади седла. Собственно, это удобно, хотя ноги нужно расставить шире, чем когда он едет на лошади или верблюде.

Устраиваясь позади нее, он старается придвинуться как можно ближе к задней части седла. Она обматывает их ремнем и сильно стягивает, так что Тарик плотно прижимается грудью к ее спине.

— Ваше Величество, — говорит она. — Вы должны держаться за меня, по крайней мере, пока мы поднимаемся в воздух.

Не нуждаясь более ни в каких поощрениях, Тарик обхватывает её руками за талию, хотя прикосновение проходит через него, словно шок. Он чувствует под платьем её мягкие изгибы, прижимающиеся к его твёрдому телу, и наслаждается ощущениями. Возможно, он слишком долго задерживает свои руки на ее бедрах, прежде чем вспоминает о манерах. Он напрягается в ожидании, что она оцепенеет от его смелости, но она лишь склоняется к Доди и что-то шепчет ему на ухо. В одно мгновенье они становятся единым целым, кружась по двору. Тарик цепляется ещё крепче за Сепору, когда животное открывается от земли. Какое-то время они спиралью поднимаются вверх, пока Доди не берёт прямой курс и не уносит их за стены дворца.

Из-за близости к Сепоре, Тарик чувствует, как её ноги сжимают шею Доди, видимо давая ему указание повернуть на север. От скорости его окутывает легкий ветерок, наполненный ароматом орхидей, маслом лаванды и чего-то еще, чего он не может определить, и ему приходится бороться с желанием наклониться и полностью утонуть в ее аромате.

— Куда вы хотите полететь в первую очередь, Ваше Величество? — спрашивает она.

— Я полностью в вашей власти, барышня.

— Отлично.

Кажется, она рада, словно ожидала именно такого ответа.

Доди реагирует на незаметный сигнал Сепоры и поворачивает на запад. В мановение ока они достигают базара, и Сепора направляет животное ниже, когда обнаруживает на краю рынка компанию детворы.

— Нет, — быстро протестует Тарик. — Я одет как король. Они не должны видеть меня в таком виде.

— Думаете, они узнают вас за всей этой блестящей краской?

— Я не хочу рисковать. Знаете, дети самые проницательные из всех нас, и это я говорю как Лингот.

— Как пожелаете, Ваше Величество. — Она снова направляет Змея вверх и на запад, оставляя позади суматоху базара и удивлённое любопытство детей. Затем резко поворачивает на юг и летит над кварталами низшего класса. В отличие от палаток базара, здесь они тонкие и серые, выгоревшие на солнце и с обтрепанными углами, некоторые с дырами, открывающими вид на скудное хозяйство. Белокурые жители быстро проходят мимо друг друга и торгуются за товары, которые слишком обыденные и каждодневные, чтобы покупать их на базаре. Мелочь здесь может означать разницу между наличием еды и ее отсутствием; дети не играют, а остаются рядом с родителями, ожидая какую-нибудь работу.

Некоторые из малышей всё же останавливаются, смотрят наверх и указывают на зрелище, которое устроил король Теории, со своей служанкой Сепорой и ее Змеем. Гордость пирамид, будь Рашиди здесь, он бы съел свой головной убор, если бы стал свидетелем такого шоу. Его советник не вмешивается, когда речь идёт о его редких визитах на базар, но, в основном, потому что Тарик делает это не как король, а как слуга. Сейчас же Сепора увезла его прямо из дворца, и он раскрашен и одет как король Сокол. А король Сокол никуда не ходит без церемонии, вооруженных охранников и самоуверенного выражения лица. Видеть улыбку короля — редкий подарок.

Один из тех, которые он хотел бы дарить чаще.

Тарик задумывается, что видит Сепора, когда смотрит на этих людей. Считает ли она себя одной из них или думает, что выше них во многих отношениях? Но нет, это было бы не справедливо. Некоторые из них оказались достойными и получили стипендию для учебы в Лицее. Тем не менее, они всегда возвращаются в палаточный городок, откуда родом. Они никогда не селятся в кварталах высшего или среднего классов, все время здесь, в кварталах низшего.

Тарик всегда задавался вопросом, почему освобожденные рабы остаются, почему не возвращаться назад, в Серубель, если так лояльны друг к другу. Может эта лояльность больше не распространяется на их родину? У них нет имущества, которые они могут потерять, и они легко могли бы отправиться на север по Нефари и пройти вдоль нее к парящим горам, откуда они родом. Счастливы ли они, вдали от своего королевства, где ведут такую бедную жизнь? Почему же ещё они остались здесь?

Видимо, Сепора совсем не наслаждается открывшимся снизу видом. Её плечи напрягаются, когда она смотрит на своих соотечественников. После повседневного великолепия жизни во дворце, должно быть это шок для ее чувств.

— Возможно, в следующий раз, когда мы выйдем из дворца, мы посетим кварталы низшего класса вместо базара, — мягко говорит он. — Мы принесем два мешочка монет, чтобы наверстать упущенное.

Если бы он не знал наверняка, он бы решил, что она слегка прижимается к нему, когда говорит:

— Да. Да, давайте.

Поворачивая на север, она наклоняется вперед и шепчет что-то на ухо Доди. Животное начинает быстро вращаться по спирали, переворачивая их вверх ногами больше раз, чем Тарик успевает посчитать. Он задыхается и хватается за Сепору, не уверенный, делает ли это, чтобы спасти ее от падения, или чтобы удержаться самому, и признает, что по обеим причинам. Спираль становится более крутой, и у него сжимается желудок, готовый вывернуться наизнанку, и он начинает смеяться. И тут Сепора даёт Доди команду снова лететь ровно, оборачивается и усмехается ему.

— Я называю это Смелая Дюжина, — говорит она. — В первый раз я сделала это нечаянно. Перепутала команды моему змею, Нуне, и мы закружились в воздухе, как пружина. Вы хорошо справились с вашим первым разом, меня, например, вырвало.

— Сколько вам было лет?

Она смеется.

— Это было всего лишь несколько месяцев назад.

— Вы хотели, чтобы меня вывернуло наизнанку, верно?

— Было любопытно посмотреть получится ли.

— Разочарованы?

Она задумчиво гладит шею Доди.

— Нет, не думаю.

Не уточняя, она увеличивает скорость, так что ее волосы угрожают вот-вот вырваться из неопрятного узла.

Вдали Тарик замечает пирамиды. При дневном свете умирающий фиолетовый спекторий светится серым под яркими лучами солнца. Так как они приближаются к долине захоронений, его взгляд непроизвольно останавливается сначала на пирамиде его отца, а затем он переводит его на пирамиду, где они с Сепорой почти разделили свой поцелуй.

Почти. Но она не пошла ему навстречу, по сути, не ответила вообще. Как ему убедить ее в серьезности своих намерений? И так ли серьёзны его намерения? В конце концов, Рашиди может быть уже в Хемуте и как раз договаривается о брачном союзе между ним и принцессой Тюлль. Должен ли он оставить все как есть? Мудро ли ухаживать за женщиной для себя самого, в то время как корона ухаживает за другой?

— Может слетаем к карьеру, где добываются нефарит? — предлагает она. — Вы ещё не нанесли туда официального визита, и рабочие среднего класса гордились бы, что король показывает свой интерес к их успехам.

— Рашиди съест свой головной убор, если я нанесу визит без церемониала.

Сепора смеется.

— Разве это не ещё одна причина поступить так?

Он улыбается, глядя на её макушку.

— Конечно.

Со спины Змея-Наблюдателя вид на город Аньяр открывается действительно великолепный. Лицей, обычно такой огромный и внушительный, сейчас кажется уменьшился до одного покоя во дворце — хоть и большого покоя. Они пролетают над ним в мановение ока и возвращаются к базару. Он все еще наполнен жизнью: маленькие пятнышки людей перемещаются в своей повседневной суете, словно муравьи в наземной колонии.

Большие, богато украшенные строения квартала высшего класса вырисовываются в унылом контрасте с крошечными, мрачными палатками квартала низшего. Этот район тих и лишен жизни, вероятно из-за часов выпивки, танцев и прочего, чем граждане высшего класса предпочитают заниматься в прохладные ночные часы.

В то же мгновенье ему становится понятен дисбаланс в его королевстве. Разница между богатыми и бедными слишком велика. Он должен принять меры, чтобы исправить это. Это будет еще один спорный вопрос с Рашиди. Для Тарика однако ясно, что чем здоровее все классы его королевства, тем здоровее само королевство. Насколько ему известно, его отец никогда не старался улучшить жизнь низшего класса. Возможно, этот аспект монархии игнорировался слишком долго.

Что, если Сепора захочет жить среди них? Что, если она решит оставить дворец и вернуться к своим людям? Мог бы он пассивно наблюдать, как она живет в такой ужасной бедности?

Он пытается убедить себя, что его решение помочь низшему классу не имеет никакого отношения к Сепоре — пытается и терпит неудачу. Возможно, это не совсем из-за нее, но сказать, что она не имеет никакого отношения к его решению перераспределить казну королевства, было бы ложью.

Когда они пролетают над особенно роскошным зданием, окружённым четырьмя башнями с позолоченными кольцами и роскошным садом в центре, достойным места во дворце, Сепора поворачивается к нему с улыбкой, совершенно не обращая внимания на его мрачное настроение.

— Разве это не прекрасно?

Он хмурится.

— Было бы лучше, если бы высший класс просыпался в достойное время, чтобы участвовать в делах королевства. Кажется, они делают это только в том случае, когда хотят пожаловаться в суде.

Она вздыхает.

— Разве вы, теорианцы, не способны просто смотреть на что-нибудь и осознавать красоту, не подвергая подробному анализу?

Это удивляет его. Его подданные обладают острым интеллектом, но это не означает, что они не способны понимать красоту, когда видят ее.

— Нелепый вопрос.

Она почти полностью поворачивается в седле.

— Назовите хоть что-то! — восклицает она с обвинением. — Назовите хоть что-то, в чем вы можете увидеть красоту, не разбирая на фрагменты.

Мгновенно в его голове проносятся мысли о природе, звездах на небе и цветах в саду дворца. Он думает о великих рукотворных строениях и природных, которые формировались в течение столетий под воздействием погодных условий. Он думает и думает, но нет ничего, из чего его подданные в том или ином смысле не сделали бы науку.

Кроме одного. Самого прекрасного.

Он наклоняется к её уху и намеренно прикасается щекой к мочке.

— Вы.

— Что? — спрашивает она.

— Вы, Сепора. Я не анализирую вашу красоту или то, почему вы так богато ей одарены. Я просто ей восхищаюсь.

И так он отвечает на оба вопроса. Он может восхищаться красотой, без того, чтобы слишком анализировать её.

И он собирается ухаживать за одной определенной женщиной, в то время, как трон ухаживает за другой.


35. СЕПОРА

Сегодня Тарик изъявил желание, полететь со мной в кварталы низшего класса — и потому я с нетерпением жду в своих покоях Анку и Кару, которые должны принести мне завтрак. Меня не интересуют медовые пирожные и масло, которые, скорее всего, будут на завтрак; мне нужно поговорить с Карой наедине, прежде чем мы отправимся в путь. Я должна узнать, что произойдет, когда освобожденные рабы увидят мои серебристые глаза, и выяснить, как себя вести среди них, чтобы не выдать секрет Бардо, и всё это, когда ещё нужно как-то обойти докучливые способности короля.

Едва дверь открывается, я выхватываю поднос с едой у Анку, так что она от неожиданности отступает назад.

— На, — фыркает она. — Кто-то проголодался сегодня утром. Мы опаздываем с завтраком, барышня?

— Конечно нет. Вы никогда не опаздываете.

— Как я вижу, вы уже оделись, — говорит она, прислоняясь к одной из боковых стоек кровати. — Может мы сегодня заплетём ваши волосы, и искусно уложим косы завитушками…

Мои волосы — спутанный беспорядок, который, надеюсь, хоть отдаленно напоминает элегантный узел, который, что более важно, сохранит свою форму в процессе полета на Доди. Создавать что-то «искусное» — пустая трата времени, все развалится, едва мы оторвемся от земли.

— Просто Кара рассказывала о новой причёске, которой научилась. Кара, не могли бы вы остаться и показать её? Анку, спасибо за завтрак. Вы можете идти.

Кара, конечно, ничего подобного мне не рассказывала, но мне как-то нужно было остаться с ней наедине.

Конечно, я не хотела так грубо отсылать Анку, потому что из них двоих она мне более симпатична, прежде всего потому, что Кара не хочет или не готова сказать мне по утрам даже трёх слов. По правде говоря, Кара заставляет меня нервничать, в то время как Анку помогает чувствовать себя как дома — печальная ирония, это точно.

Анку желает мне хорошего дня и уходит, но закрывает дверь громче обычного, отчего я вздрагиваю. Мы ждем, пока ее шаги затихнут, прежде чем начать разговор.

— Вы обидели Анку, — говорит Кара, скрещивая руки на груди.

— Мне нужно было поговорить с вами наедине.

— Я так и поняла.

Я все еще не нравлюсь Каре, и она мне не доверяет, из-за чего и мне сложно доверять ей, несмотря на то, что она из Серубеля. Но сегодня у меня нет выбора, кроме как рассказать ей всё. В конце концов, у нас с ней общая цель: сохранить создание спектория в секрете.

— Мы с королем Соколом летим сегодня в кварталы низшего класса, чтобы осмотреть их. Он особенно интересуется детьми, и я боюсь, что мы столкнемся с Бардо, и кто-нибудь попытается солгать королю о его серебристых глазах. Если это случится, он еще больше заинтересуется Бардо.

— Король никогда не посещает кварталы низшего класса. Почему он решил сделать это сейчас, когда появились вы?

Этот вопрос — обвинение, которое мне не нравится, но всё же я чувствую небольшую вину. В конце концов, я должна была учесть последствия, когда направила Доди к кварталам низшего класса. Я надеялась, что Тарик увидит условия их жизни и предпримет что-нибудь, чтобы улучшить их. Мне не приходило в голову, что он захочет посетить кварталы, чтобы познакомиться поближе. Но, зная Тарика и его заботу о людях, я должна была догадаться, что он сделает именно такой выбор.

Кара рассеянно поднимает руку к горлу и садится на мою кровать. Она кивает.

— Может вы могли бы поговорить с королем. Сказать, что не хорошо себя чувствуете?

— Ты же знаешь, что он чувствует ложь.

Кара складывает руки на коленях и долго смотрит в пол. Мне хочется встряхнуть ее и сказать, что у нас нет времени для паники. Но оказывается, это вовсе не паника. Она снова поднимает на меня взгляд, и ее глаза полны решимости.

— У меня есть травы, которые я использую в медицинских целях. Я могу заварить чай, который сделает вашу болезнь вполне реальной, барышня. Король отложит визит, пока мы не придумаем что-нибудь еще.

— Он может пойти и без меня.

Она качает головой.

— Всем во дворце известно, что король почти больше и шага не делает без вас. Он отложит поездку. Тем временем я постараюсь сообщить своей семье о вашем возможном визите.

— Как быстро ты можешь приготовить чай?

Кара поднимается и делает шаг к двери.

— Снимите одежду и распустите волосы. Мои слова должны быть правдой, когда я сообщу королю, что вы не готовы. За это время чай успеет завариться. А как выпьете его, то быстро заболеете.

Сделав это замечание, она закрывает дверь.

Слово «больная» не совсем правильно отражает моё состояние — это ещё мягко сказано. Последние два дня меня только и делало, что рвало, и я почти не в состояние даже мелкими глотками пить воду. Так как традиции не позволяют Тарику навестить меня лично — за что я очень благодарна — он дважды присылал в мою спальню Целителя Сая, чтобы убедиться в том, что я не заразилась Тихой Чумой.

И теперь, когда Сай склоняется надо мной, он качает головой.

— Вы сильно похудели за последние два дня. Но вы говорите, что кровотечения не было? Ни из носа, ни из ушей?

— Посмотрите сами, — слабо отвечаю я. — У меня просто скрутило живот.

Скрутило. Вот какую смесь сделала для меня Кара. Ей, наверное, понравилось смешивать травы. Она знала, насколько эта смесь сделает меня больной. Нам следует поговорить и обсудить возникшее между нами недоверие. Если мы хотим работать вместе ради общей цели, то, несомненно, есть лучший способ сделать это.

После осмотра Сай удовлетворенно кивает головой.

— Кажется, король испугался из-за обычного расстройства желудка, хотя у вас худший случай из всех, что я видел.

— Король испугался?

Сай усмехается.

— Ну, полагаю, что короли не пугаются. Это просто неприемлемо. Так что, король Сокол размышлял над вашей внезапной болезнью.

Размышлял. Ага.

— И как долго я буду себя так чувствовать? — хотя этот вопрос лучше задать Каре.

— Я бы сказал, что еще день или два, потом вы, по крайней мере, будете чувствовать себя немного живее. Не волнуйтесь о еде, вам нужно пить столько воды, сколько сможете, а я пришлю тоник из Лицея, который избавит вас от головокружения. Он также сделает вас сонной, но пообещайте мне, барышня, что вы будете пить воду каждый раз, как проснетесь.

— Обещаю.

Святые Серубеля, конечно, обещаю. Сай сказал, что я буду чувствовать себя так ещё день или два. Наверняка достаточно времени, чтобы Кара успела послать весточку своей семье, а также остальным Создателям.

Однажды, говорю я себе, я встречу этих людей, я уверена в этом. Надеюсь, они оценят то, на что я пошла, чтобы защитить наши способности.

Именно в этот момент дверь в мою спальню скрипя, открывается. Внутрь проскальзывает Патра, а за ней один из личных гвардейцев Тарика.

— Прошу меня извинить, за то, что прервал, барышня, Целитель Сай, — говорит он, кивая каждому. — Но король Сокол послал свою кошку барышне Сепоре, чтобы она составила ей компанию, пока барышне нездоровится, — сообщает охранник.

Словно выполняя приказ, Патра запрыгивает на мою кровать и удобно устраивается, положив голову у моих ног, а хвостом щекочет мне нос. Она уже спит к тому времени, когда Сай собирает свои вещи и покидает комнату.


36. ТАРИК

Тарик наблюдает с балкона своих дневных покоев, как Сепора скользит на Доди, делая петли, словно у этого существа нет позвоночника. Она хорошо и основательно выдрессировала Доди, и сегодня в полете ее сопровождает солдат, чтобы научиться управлять животным. Судя по всему, Сепора прекрасно проводит время, нагоняя страх на бедного Маджая своей дерзкой Дюжиной. Он вцепился в нее, хотя использовать ее в качестве якоря глупо, поскольку она весит в три раза меньше него.

Сетос опирается на перила балкона рядом с Тариком, наблюдая за спектаклем в воздухе. Он с каждым днем все более выказывает свое восхищение Сепорой и тем играет на нервах Тарика.

— Я надеялся, что к настоящему моменту ты придешь в себя и отдашь ее мне, — легкомысленно говорит Сетос, вращая напиток в золотом кубке, словно его содержимое интересует его больше, чем разговор. Но Тарик знает его очень хорошо. Если бы Тарик дал добро, Сепора оказалась бы в объятьях Сетоса быстрее, чем успела бы сделать вдох.

— Ты должен выбросить это из головы, брат.

Ах, мой рассудок, думает Тарик. Или, возможно, правильней было бы сказать об отсутствии такового. Прошло две недели с тех пор, как он пытался поцеловать Сепору, но он всё ещё не может забыть ее аромат. Аромат лаванды смешенный с орхидеей и чем-то ещё каждый раз ударяет в голову, когда он вспоминает этот момент и каждый раз, когда она проходит мимо или стоит на легком ветерке возле окна в его дневных покоях или наклоняется к нему, чтобы посоветовать что-то в тронном зале.

А советует она чаще, чем должна. В коне концов, она — не Рашиди. Но для каждого поручения, которое она обязана сделать вместо Рашиди, он находит кого-то другого, кто может выполнить это за неё, чтобы она подольше оставалась рядом с ним. Но не только потому, что наслаждается ее компанией, а потому, что ценит ее взгляд на дела королевства. Там, где он думает, что может отказаться от совета Рашиди, он оставляет рядом с собой Сепору, чтобы услышать ее мнение по какому-нибудь вопросу. У нее есть способность смотреть на вещи с уникальной точки зрения, что, без сомнения, осталось со времен ее службы у короля Серубеля.

Тарик понимает, что Рашиди это не понравится. Когда он вернется, он будет негодовать. Сепора привносит предложения и традиции из чужой страны и, если он будет придерживаться их, то Рашиди может подумать, будто собственные традиции в управлении Теорией устарели, или еще хуже — неэффективны. В глазах Рашиди это может даже выглядеть так, будто Тарик сомневается в способе правления своего отца. Но король Кноси не сталкивался с Тихой Чумой. На самом деле, его правление называют спокойным правлением, потому что пока он сидел на троне, в королевстве почти не появлялось проблем.

Но с новыми проблемами приходят новые решения, и Тарик не заинтересован в том, чтобы цепляться за обычаи, если это означает утрату его подданных. Некоторые традиции нужно уважать, но тоже самое касается и здравого смысла. А здравый смысл говорит ему, что для того, чтобы победить своего противника чуму, ему придется сделать гораздо больше, чем обмениваться мнениями со своими учеными и проводить один совет за другим.

И до сих пор вклад Сепоры был неоценим. Совет Линготов — всего лишь один из примеров ее мудрости. Каждый день они собираются и отделяют ложь от истины, справедливость от несправедливости. Каждый день они выносят вердикты, а у Тарика каждый день остается больше времени на решение более важных вопросов, таких как добыча нефарита, поддержка хороших отношений с Парани, а также наблюдение за успехами, которые делает Сай в борьбе с Тихой Чумой.

Так как Сепора все еще отказывалась рассказать, где он может найти больше спектория — или у кого есть способность создавать его — он принял решение разобрать одну из новых пирамид и отдать обломки Саю в Лицей. Он знает, что Рашиди будет в ярости, и надеется, что Сепора ещё передумает перед возвращением советника. Но Рашиди должен вернуться со дня на день, а у королевства уже закончились последние остатки спектория. У него не было иного выбора, как разобрать пирамиду, а хранимые там тела мертвых перенести в соседнюю.

Хотя кроме приступа гнева ему от Рашиди ничего не угрожает, есть еще кое-что, чему он не обрадуется, когда вернётся его старый друг: разочарованию на его лице, когда он сообщит ему о пирамиде. Когда советник узнает, что Сепора могла предотвратить это, он откажется принимать её как помощницу, и, вероятно, потребует ее ареста.

И что Тарик ему ответит?

Он не может открыто признать, что его интерес к Сепоре более глубокий, чем можно увидеть по их общению. Рашиди подумает о нем, как о слабаке, даже если никогда не произнесет этого вслух. Король, которым управляет служанка.

Когда он наблюдает за Сепорой, как она приземляет Змея во внутреннем дворе, то осознает, что должен ещё больше сдерживать свои чувства. В конце концов, если бы Сепору действительно интересовала Теория, она не стала бы колебаться и раскрыла свой секретный источник спектория. Если бы она на самом деле не хотела видеть, как страдает его народ, она, несомненно, легко могла бы покончить с этим.

Но не покончила. Поэтому он должен постоянно держать этот факт в своем уме, даже если сердце с этим не согласно.

Сепора машет им со двора, и Сетос делает глоток из своего кубка.

— Она и вправду бесстрашная маленькая сорвиголова, не так ли? — говорит он.

— А чего ей бояться?

С Сепорой хорошо обращаются, она живет во дворце и у нее регулярно есть свободное время. У нее есть доступ к лучшим поварам королевства, слугам и с недавнего времени к его лучшему Целителю. В любом случае, она живет, как член королевской семьи, думает он сухо. И кто в этом виноват?

Сетос усмехается.

— Меня? Ей бояться нечего. Тебя? Похоже, скоро ты обременишь её скучными и долгими излияниями чувств. Ты же понимаешь, что можешь попытаться скрыть их. Ей необязательно узнавать, что ты хнычущий, томящийся от любви щенок.

Тарик хмурится.

— Почему ты не попытаешься скрыть свое высокомерие? Или ты полагаешь, что высокомерие — достойная черта?

— Я думаю, это лучше, чем быть щенком, — Сетос снова делает глоток из своего кубка, когда Сепора исчезает под навесом под ними. Она скоро появится в его дневных покоях, и Тарик не хочет, чтобы она стала свидетелем этого разговора.

Тарик поворачивается и идет к своему столу.

— Разве ты не слышал? Я должен жениться на принцессе Хемута. Я только сегодня утром получил корреспонденцию. Рашиди сообщает, что переговоры идут хорошо.

На сосем деле, его удивило то, что корреспонденция ожидала его в дневных покоях, поскольку каравану на дорогу до Хемута требуется, по крайней мере, десять дней. Рашиди, по-видимому, не тратил время впустую в своих переговорах. Как и король Хемута.

Сетос садится напротив него, закинув ноги на один из подлокотников стула. Когда он делает подобные вещи, становится явно, насколько Сетос ещё молод.

— Ах, самая редкая красотка из всех пяти королевств. И самая тщеславная. Ледяная принцесса, в прямом смысле этого слова, как мне кажется. Какая жалость, что ты вынужден взять такую холодную и неприветливую жену.

Тарик поднимает бровь.

— Ты не видел ее с тех пор, как мы были детьми. Неужели ты все еще обижаешься?

Принцесса Тюль была первой очаровавшей Сетоса женщиной. Он провел целый день, собирая цветы в саду, но, когда преподнёс подарок молодой принцессе, она была в ужасе и обвинила его в то, что он уничтожил красоту в ее естественной среде. Сетос был безутешен много дней.

Сетос морщит нос.

— Обида предполагает, что я о ней думаю, а это не так.

— Понимаю.

— Как бы там ни было, тебе следовало оставить Сепору в гареме, — протягивает Сетос. — Жена — для наследников, а наложница — для удовольствий.

— Какими бы забавными не были твои мерзкие комментарии, я вынужден попросить тебя оставить их на другой раз. В конце концов, меня ждёт много работы.

— По этой причине ты не навещаешь меня в Лицеи? Ты трижды приезжал встретиться с Саем, и ни разу не был у меня, чтобы мы могли вместе пообедать. Почему?

— Я прихожу как слуга короля, Сетос. Обед с принцем Теории вряд ли был бы уместен.

Сетоса это не убеждает.

— Ты мог бы притвориться, что принес мне известия от Его Королевского Величества. Правда, Тарик, будь оригинальней.

Тарик откидывается назад и смотрит на своего брата.

— Но ты хочешь видеть вовсе не меня, верно?

Уголок рта Сетоса приподнимается.

— Возможно, будь у тебя светлые волосы и серебристые глаза…

— Э-э, — произносит Сепора у дверей. Ее щеки пылают, а губы красные от адреналина. — Может мне прийти позже?

— О нет, — отвечает Сетос, вставая. — Моему брату это не понравится.

Тарик одаривает его убийственным взглядом, но наталкивается на равнодушное лицо Сетоса. Он выдвигает стул и жестом предлагает Сепоре занять его место.

— Пожалуйста, барышня, окажите мне честь.

Сепора закатывает глаза, и он смеётся.

— Я ничего не могу сделать, чтобы произвести на вас впечатление, верно Сепора?

— Боюсь, что вы уже произвели на меня неизгладимое впечатление, принц Сетос.

У него вытягивается лицо.

— Пожалуйста, зовите меня Маджай Сетос. Или просто Сетос. «Принц» звучит будто… я такой ручной. Будто весь день лентяйничаю и позволяю кормить себя виноградом.

В этот раз она смеётся. Тарик подавляет ревность, которую он испытывает из-за их легкого подшучивания. Но Сепора понимает, что у Сетоса есть явная цель. Она видит насквозь его мерзкие намерения и вполне способна противостоять им. Но, когда ее дразнит Тарик, ему кажется, что она с подозрением относится к его намерениям, считая, что он делает это только ради того, чтобы заставить ее раскрыть свой секрет.

Он знает, что Сепора не настолько бессердечна, чтобы скрывать эту информацию вечно. Если у них на самом деле закончится весь спекторий — для чего сначала придется разобрать все пирамиды в Теории — и люди снова начнут умирать, она скажет ему то, что он должен знать. Он уверен в этом.

По крайней мере, хочет быть в этом уверен.

— Сетос собирался уходить, — радостно сообщает Тарик.

Сетос бросает на него угрожающий взгляд, но Тарик почти незаметно качает головой. Если Сетос разоблачит его перед Сепорой, он заплатит высокую цену. По закону принц Теории не может жить нигде, кроме дворца. Тарик мог бы исправить это быстрее, чем Сетос успел бы закончить фразу. И тогда Сетос стал бы объектом шуток остальных Маджаев, которые «обходятся без удобств» в Лицее.

— Было удовольствием видеть вас на Змее, — говорит Сетос, поднося руку Сепоры к губам. — Как всегда.

— Я желаю вам хорошего дня, Маджай Сетос, — отвечает она, почти вырывая руку из его хватки, что заставляет его улыбнуться еще шире.

— Того же самого и вам, и вам, Ваше Величество, — он останавливается у двери. — Думаю, что поужинаю сегодня во дворце. Барышня Сепора, вы бы не хотели присоединиться к нам с братом за вечерней трапезой?

Она открывает рот от изумления.

— Я служанка короля, а не гость, Маджай Сетос.

Она произносит это через стиснутые зубы.

— Что ж, вы, конечно, не можете появиться в качестве его гостя, но нет правил, запрещающих вам прийти в качестве моего. Кроме того, в последнее время вокруг меня всё было тихо. Королевство уже много недель затаив дыхание, ждёт скандала. Вы могли бы помочь мне сохранить мою плохую репутацию.

К ужасу Тарика Сепора смеется. Тем не менее, смотрит на него в ожидании подходящего ответа. Это дает ему прекрасную возможность отказать брату от имени Сепоры. Он мог бы сослаться на дополнительную работу, которую поручил ей, или даже на тот факт, что она недавно сильно болела и нуждается в отдыхе, но именно из-за её слабого здоровья и того, что он не видел, чтобы она что-то ела, он склонен согласиться на предложение брата.

Тарик вздыхает.

— Я собирался дать вам отдохнуть сегодня вечером, но если у вас есть желание пообедать с нами, то можете присоединиться. Я выберу сегодня серубельскую трапезу, приготовленную из наших продуктов.

И брат и Сепора так долго смотрят на него, что он отмахивается от них.

— Сепора, разве вам не нужно заглянуть на совет Линготов, чтобы забрать сообщения? Сетос, разве тебе не нужно вернуться в Лицей, чтобы подобрать официальный наряд, уместный для обеда во дворце?

Сетос закрывает рот, открывает дверь и уходит.

Сепора собирается последовать за ним, но Тарик останавливает ее. Он предлагает ей снова присесть.

Она опускается на стул и начинает молча расплетать косу только для того, чтобы снова заплести. Она в самом деле взволнована? Какой бы ни была её проблема, в этот раз она выбирает традиционную для теориагцев прическу, и, похоже, она практиковалась. Коса ложится вокруг ее головы как ореол, а благодаря маленьким прядкам волос, выбившимся из косы, она выглядит молодой и умопомрачительной.

Тарик прочищает горло. Захватывающая дух советница. Как ему повезло.

— Как прошла тренировка с Доди? — спрашивает он, надеясь, что ему достанется хоть немного от тех подшучиваний, какими она недавно одарила его брата.

— Это было великолепно, — говорит она, ее глаза светятся. — Он очень внимательный и быстро учится, хотя я не могу сказать того же самого о Маджае, которого вы нам дали, — она хмурится. — Не думаю, что он подходит для Доди.

Тарик смеётся.

— Вы будете всех считать неподходящими, кроме себя самой.

— Это потому, что вы, теорианцы, не воздаёте должное Змеям. У вас есть ваши драгоценные кошки, — она указывает на Патру, которая безразлично лежит у стола. — Но вы не видите ценности Змея.

Она дуется, и Тарик поражен, какой эффект оказывают на него её надутые губки.

— Я дал вам задание выбрать лучшего наездника для Доди, — продолжает он. — Если вы думаете, что не справитесь, тогда возможно я…

— О, я справлюсь. Просто… Почему его наездницей не могу быть я?

— На задании? Не в коем случае.

Он не хотел, чтобы это прозвучало так резко. Но он не в коем случае не будет рисковать жизнью Сепоры, сделав её шпионкой для своего королевства. А вдруг ее собьют выстрелом? Гордость пирамид, уже только эта мысль заставляет его сердце тревожно биться.

— Почему нет? Я, безусловно, — лучший наездник.

— Это слишком опасно.

— Опаснее, чем прыжок с моста Хэлф-Бридж?

Он ненавидит, когда она упоминает об этом. Она была той, кто установил связь с Парани, она и мастер Саен, и, хотя ему совсем не нравится думать о том, как она входит в реку Нефари с ее потенциальными опасностями, всё же он не может рисковать новообретенным партнерством с Парани. На её теле всё еще видны шрамы от яда с её первой встречи с ними, но всё-таки Сепора единственный человек, с кем они хотят говорить.

— Это совершенно другое, и вы это знаете.

Она вздыхает.

— Полагаю, что этот Маджай — как его имя, Соди? — примет участие в следующем тренировочном полёте на следующей неделе. Если уж приходится выбирать среди камней, полагаю, полированного будет достаточно.

Тарик смеется.

— Вы невероятно избалованы.

Она кажется недовольной.

— Могу я откланяться? Мне нужно позвать Анку и Кару, чтобы они подготовили меня к непредвиденному бурному вечеру, которым, я видимо, успею насладиться.

— Конечно, Сепора. — Он не может сдержаться и провожает ее взглядом, пока она идет к двери.

И задаётся вопросом, что именно включает в себя серубельская трапеза.


37. СЕПОРА

Я подхожу ближе к зеркалу и не узнаю себя в отражении, смотрящем на меня. Анку и Кара действительно превзошли себя. Идея серубелянского ужина вдохновила их, но её осуществление свидетельствуют об искусном стиле Теории. Если бы я действительно участвовала в Серубеле на королевском ужине, платье полностью закрывало бы моё тело и, скорее всего, было бы из красного и золотого бархата, цветов нашего королевства. Также мои волосы были бы заплетены намного скромнее. Я задаюсь вопросом, знает ли Кара, как на самом деле выглядит традиционная одежда Серубеля и сильно в этом сомневаюсь. Мои волосы завиты и уложены в сложную конструкцию, символизирующую одну из гор моей родины. Маленькие красивые цветы и виноградные лозы разбросаны по ней — идея Кары — чтобы представить флору нашей родины. Но самым удивительным компонентом этого творения является миниатюрный серебряный Змей с глазами-сапфирами, который обхватывает гору из волос. Его крылья из прекрасного серебряного тюля, колыхаются при каждом движении головы, так что кажется будто Змей размахивает крыльями.

Серебряная краска окаймляет мои глаза и искусным рисунком из маленьких элегантно переходящих одна в другую лоз проходит по щекам к шее. Чтобы завершить эффект, мои губы тоже накрашены серебренной краской, и Анку уверяет, что краска сохранится на протяжении всего обеда и кончиком пальца наносит сверху ужасно пахнущий блестящий бальзам.

Мое отражение качает головой. Я похожа на серебряную куклу, готовая украсить каминную полку богатого ребёнка или лежать на шелковом постельном белье девочки, пока та играет другими игрушками, не такими хрупкими, как я.

— Разве вам не кажется, что это слегка… вычурно для простого ужина с принцем Сетосом и королем-Соколом?

Анку выглядит озадаченной.

— Я предположила, что вы гость за королевским столом, — она в ужасе закрывает рот рукой. — Или вы будите их только обсуживать?

Я почти мгновенно чувствую, как мои щёки охватывает жар.

— Я гость принца Сетоса.

В этих словах содержится стыд и гордость. Стыд, потому что я знаю, что намерения Сетоса по отношению ко мне совсем не благородны, а гордость, потому что я красивая и ещё никогда прежде не была на королевском ужине за границей. Мне хочется знать как такая трапеза проходит в другой стране. Дома это довольно скучная процедура.

Анку напряженно кивает.

— Что ж, тогда вы должны одеться как любой другой гость за королевским столом. Это большая честь, которой, заметьте, большинство слуг никогда не удостаивается. Кажется, вы произвели должное впечатление на венценосных братьев Теории.

И снова по щекам разливается румянец. Я никогда не переживу этот ужин в таком душевном состоянии.

Несколько раз я ловлю на себе взгляд короля Сокола, но, видимо, разговор со мной не стоит на повестке сегодняшнего вечера. Значит это правда, что я гость Сетоса, потому брат короля почти ни с кем ни говорит, зато меня достаёт своими бесконечными разговорами. Тарик с явным отвращением передвигает по тарелке простую говядину и капусту — основное блюдо Серубеля, а Сетос в это время расспрашивает меня, как проходят переговоры с Парани.

— Хорошо, — отвечаю я, немало удивленная, что младший брат способен на серьезный разговор.

— Это был смелый поступок, — говорит он, кладя в рот ещё больше переваренных овощей. — Ты даже не догадываешься, как для нас важен этот договор с Парани. Даже не будь мы на грани войны, я уверен, что есть еще много других применений для нефарита. Наши ученые будут рады изучить его, когда получат.

— Надеюсь, что так, — я понимаю, что мой ответ обобщенный, но не знаю, что еще сказать.

Я не ожидала, что Сетос вложит существенный вклад в разговоры сегодня вечером; я приготовилась парировать его попытки сблизиться. Кажется, его искренне интересует мое мнение.

— Как заживают ваши шрамы? О, не волнуйтесь, они не так заметны, как вы думаете. Просто этот разговор о Парани напомнил мне о том, какому риску вы себя подвергли, чтобы добиться этого договора, и какие телесные повреждения получили. Не думаю, что я когда-нибудь официально благодарил вас за это, — говорит Сетос и я уверена, что мои брови находятся уже где-то в верхней части лба.

Даже Тарик удивлен, но также немного раздражён.

— Ты слишком болтлив сегодня, брат. Из-за чего вдруг такая честь?

— Что ж, Ваше Величество, среди нас сидит особый гость. В прошлый раз, когда кто-то добыл нефарит из реки, наш отец устроил в его честь большой банкет и объявил его храбрейшим из воинов. А что мы сделали, чтобы отблагодарить барышню Сепору? — он пожимает плечами. — Поэтому перед тем, как покинуть Лицей сегодня вечером, я освежил свои знания этикета, — он поворачивается ко мне. — Ужин в Лицее проходит следующим образом: вы выстраиваетесь в очередь перед столом, и вам на поднос плюхают что-то вроде еды, а затем у вас есть меньше пяти вздохов, чтобы проглотить это или вы уходите голодными.

— Я уверен, что ты успеваешь съесть свое, — протягивает Тарик.

Сетос ухмыляется.

— Конечно же. Видите ли, Сепора, солдат может не иметь возможности нормально поесть в течение нескольких дней, особенно, во время похода, поэтому очень важно не привыкать к изысканной кухне и тому подобному. Вот почему я никогда не ем во дворце.

— Кажется, сегодня вечером ты совсем не против хорошей еды, брат, — говорит Тарик.

— Ну, я же уже сказал, что освежил тонкие нюансы королевского обеда, верно? Возможно, вас удивит, Ваше Величество, что беседа является важной частью трапезы, — Сетос подмигивает мне, и я прячу улыбку за салфеткой.

Тарик закатывает глаза и делает глоток из своего кубка.

— Просто, когда я пытаюсь вовлечь тебя в разговор о нашей экономике или надвигающейся войне, кажется, тебе это очень быстро надоедает.

— Возможно, мне наскучил ты. Как можно скучать с таким прекрасным собеседником, как барышня Сепора?

А вот и тот Сетос, которого я знаю. Но почему-то в этот момент его трудно презирать.

— Почему вы выбрали жизнь Маджая, Сетос? — спрашиваю я, удивляя не только себя, но и всех за столом.

Сетос рад этому вопросу.

— Можно сказать, что жизнь Маджая выбрала меня. Пока я был ребёнком стало очевидно, что жизнь во дворце не для меня. Я всегда сбегал на базар и, когда мне это удавалось, нарывался на драку с тамошними детьми. Однажды мастер Маджай стал свидетелем драки, где я побил нескольких мальчишек, намного крупнее меня. Он проводил меня во дворец, чтобы поговорить с отцом, убедить его отправить меня в Лицей на обучение. Отец быстро понял, что мне нужно давать выход моей… энергии. Поэтому согласился, чтобы я стал Маджаем.

— Ваш отец был великим воином. Вы унаследовали его талант?

Сетос кивает.

— Хотелось бы на это надеяться. Мой отец мог бы стать Маджаем, если бы обязанности короля не занимали столько времени.

— Он сам тренировал собственную охрану, — говорит Тарик, и в его голосе звучит гордость. — Он был единственным королем, который когда-либо делал подобное, — он поворачивается ко мне с блеском в глазах. — До этого только мастера Маджай отвечали за подготовку личной охраны короля.

Сетос смеется.

— Я слышал, что охранники только раз не подчинились его приказу: они не захотели защитить его от нашей матери.

Тарик усмехается.

— Это правда.

— Так и должно быть, — говорю я.

Впервые кто-то из них упомянул о матери, которая умерла много лет назад, когда они ещёбыли совсем маленькими. По словам Анку, она заболела лихорадкой, заснула и больше не проснулась. Интересно, как это повлияло на них? Между тем они, кажется, повзрослели достаточно, чтобы принять этот факт. Я хотела было спросить, хорошо ли он ее помнят, но теперь, когда они говорят о ней, слышу в их голосах определённую нежность.

— А как же! — Сетос хихикает, поднимая свой кубок за её здоровье. — Конечно.

Затем подают последнее блюдо, и в то время как Сетос поглощает большой кусок кленового пирога, Тарик вообще отказывается от десерта. Я испытываю разочарование из-за того, что ему, очевидно, не нравится серубельская еда. Я не уверена, почему мне так хочется, чтобы она ему нравилась, может потому, что еда часть того, кем являюсь я, а я, кажется, вполне ему нравлюсь.

Но нужно прекратить так думать. Прошли недели с тех пор, как король пытался поцеловать меня той ночью, на вершине пирамиды, и с тех пор я каждый день желала, чтобы он попытался вновь. Тем не менее я упустила все шансы, которые у меня были, чтобы подать ему знак, что он должен предпринять еще одну попытку. Что он должен шагнуть немного дальше, чем просто говорить, как хорошо я выгляжу или насколько я сообразительна в суде. Например, взять и убрать мне волосы за ухо, когда они упадут на лицо. Но каждый раз он останавливается там, где я хочу, чтобы он остановился.

Возможно, его интерес ко мне теперь совсем угас. Может поэтому он такой тихий сегодня. Казалось, он не особо обрадовался, когда Сетос пригласил меня в качестве гостя. Но разве я могу винить его. Я по отношению к нему такая же холодная, как утро в Серубеле.

О, какая же я дура, что думаю об этом, вместо того чтобы направить своё внимание на королевскую трапезу. Что я чахну по королю, который охладел ко мне, и игнорирую принца, который очень мной интересуется.

— Ты почти ничего не ешь, брат. Ты не заболел? — спрашивает Сетос с полным ртом кленового пирога — одного из моих самых любимых блюд в Серубеле. — Ты знаешь, мне нравится серубельская еда. Нужно делать такие ужины почаще.

— Значит, ты собираешься обедать во дворце чаще чем раз в две недели? — сухо спрашивает Тарик.

— Почему бы и нет, если Сепора присоединится к нам, и мы поэкспериментируем с другими серубельскими угощениями?

Тарик выпрямляется на стуле, сложив руки на коленях, и игнорирует энтузиазм брата. Он бросает на меня серьёзный взгляд.

— Надеюсь, это не бездумно с моей стороны, заказать сегодня вечером серубельские блюда. Этот ужин должен был оказать вам честь, а не пробудить тоску по дому. Вы едва прикоснулись к еде. И вы не пьете достаточного количества воды.

Ага. Король Сокол все еще обращает на меня внимание.

— Мой желудок еще не полностью восстановился, Ваше Величество, но очень мило с вашей стороны, что при выборе меню сегодня вечером вы подумали обо мне. Это честь для меня.

Но мое последнее предложение остается неуслышанным, потому что на стол падает поднос с едой, а на мои колени приземляется лицо слуги. Из его ушей и носа течёт кровь. Его рот открыт, а глаза смотрят на меня, но не видят. Я обхватываю его голову руками, прежде чем он успевает соскользнуть на пол.

Мгновенно Тарик и Сетос вскакивают на ноги и становятся по обе стороны от меня. Тарик забирает у меня парня и осторожно садит на стоящий рядом стул. Когда он кладёт его голову на спинку, у парня закатываются глаза.

Он заболел Тихой Чумой.

— Охрана! — кричит Тарик. — Отнесите его в его комнату и немедленно позовите Целителя Сая, — повернувшись ко мне, он добавляет. — Сепора, вы должны отойти от него.

Но я не могу. Я вообще не могу двигаться. Потому что у мальчика Тихая Чума, и он умирает на моих глазах. Мои мысли мучают меня, когда я представляю, что произойдет, если у Сая больше не будет спектория, чтобы помочь ему. Если он полностью закончится, что как я знаю, однажды произойдет, тогда этот мальчик не выживет. Похоже, что он ненамного моложе Тарика.

А что, если заболеет Тарик? И почему король вообще так много для меня значит? Я должна прекратить думать об этом, да побыстрее, прежде чем полностью лишусь способности рассуждать логически.

Я обдумываю это, когда охранники забирают слугу, и я ощущаю пристальный взгляд короля. Нельзя думать о том, что однажды это может быть он, потому что даже тогда мне придётся сохранить свой секрет.

Дар Создания ещё никогда не был таким бременем для меня, как сейчас.

Тарик сжимает губы в тонкую линию.

— Я приношу извинения, барышня Сепора. Я даже не догадывался, что он болен. Вы бледны. Наверное, нам стоит прервать вечер, чтобы вы могли отдохнуть, — и очень любезным тоном добавляет. — Чтобы вы могли более тщательно поразмышлять о том вопросе, который в настоящий момент беспокоит нас.

Он хочет, чтобы я подумала об этом мальчике и о том, что может произойти, если в Теории закончится спекторий. Неужели он специально привел сюда мальчика, чтобы добиться своей цели?

Может ли Тарик быть таким жестоким? До сих пор я думала, что нет. Но мальчик прислуживал мне, верно? Разве это может быть случайностью?

Меня охватывает гнев, заставляя покрыться щеки румянцем совсем другого характера, чем тот, который обычно вызывает Тарик.

— Бред, — говорит Сетос, хлопая по столу. — То, что ей нужно, это физическое напряжение, чтобы отвлечь мысли от случившегося. Почему ты хочешь, чтобы она думала о таких неприятных событиях, брат? — Сетос похлопывает меня по руке почти как ребёнка. — Вот увидите, барышня Сепора. Мне физические нагрузки всегда помогают.

Я не уверена, какие физические нагрузки он имеет ввиду и стоит ли мне оскорбляться, но Тарик смотрит на меня и качает головой. Он не верит, что его брат перешёл черту. С облегчением я поворачиваюсь к Сетосу. Угроза Тихой Чумы за нашим столом, кажется, совсем не беспокоит Сетоса. Конечно, он ведь живет в Лицее. Он, вероятно, хорошо знаком с болезнью, потому что пребывает в одном здание с Целителями. Я прочищаю горло и пытаюсь сосредоточиться на разговоре.

— Физические нагрузки? Что вы имеете в виду?

— Я буду учить вас сражаться с мечом, — решительно говорит он.

Тарик кончиками пальцев массирует виски.

— Об этом, конечно, не может быть и речи.

— Почему?

Только вопрос озвучивает не Сетос, а я.

Он с недоверием поворачивается ко мне.

— Вы серьёзно хотите проводить время с… то есть, учиться сражаться?

Я скрещиваю руки и смотрю на него. Будь у него возможность, этот мальчишка-король контролировал бы каждый мой шаг. Но этого не будет.

— А почему бы не научиться защищать себя, как теорианцы, раз уж я живу среди них? — Интересно, понимает ли король, что я могу постоять за себя с мечом в руке, пока сражаюсь на серубелянский манер.

— Вы живете в стенах дворца, Сепора. Вы хорошо защищены.

Сетос качает головой.

— Неразумно считать, что столь красивой барышни, как Сепора, не нужно учиться техники защиты, хотя бы для того, чтобы иметь возможность убежать в безопасное место.

— Любой человек, осмелившийся напасть на Сепору будет сброшен с моста Хэлф-Бриджа, — говорит Тарик сквозь стиснутые зубы.

— Но тогда может быть уже поздно, верно, брат? Урон уже будет нанесен.

— Конечно вы можете давать мне уроки фехтования, — быстро говорю я Сетосу прежде чем Тарик снова откажется от его предложения. — Чем скорее, тем лучше.

Его лицо светится восторгом.

— Как насчет прямо сейчас? Вы уже закончили с ужином? Ты извинишь нас, Тарик, верно?

Прежде чем король успевает остановить его, Сетос уже вытаскивает меня из столовой и демонстрирует лучший способ, как нанести человеку удар ниже пояса.


38. ТАРИК

Сепора является на работу почти на час позже срока. Она одета в ту же одежду, которая была на ней накануне вечером на серубельском ужине. Только теперь она выглядит более растрепанной. И бесстыже счастливой. Ее волосы высвободились из сложной причёски и теперь спадают на ее плечи белыми волнами. На платье грязные пятна, а подол немного порван. Серебряный змей, которого она носила в волосах, аккуратно согнут и одет на руку. Тарик не может вынести мысль о том, кто помог ей это сделать.

Не позволяя себе хмуриться, он наливает Саю воды в кубок и предлагает ему фрукты, удивляя двух слуг, которые стоят возле сервированного столика и ожидают его приказа.

— Вы можете идти, — бросает он им.

В конце концов, лучше королю использовать руки, чтобы услужить гостю, вместо того чтобы бросить поднос в стену, чего ему очень хочется. Но он не может позволить себе такой вспышки гнева, потому что здесь Сай, готовый сообщить, как дела у его больного слуги. Кроме того, Тарик сам пригласил Сая сегодня утром.

Черт побери, но ему хочется встряхнуть Сепору и требовательно спросить, провела ли она весь вечер в компании Сетоса.

Но он уже сам знает, что да. Потому что, даже если бы его не проинформировали о ее местонахождении, он не смог бы проигнорировать корреспонденцию, ожидающую его на столе, когда он сегодня утром пришел в свои дневные покои. Сетос отправил ему довольно убедительную и скромную записку с просьбой разрешить чаще навещать Сепору и обучать её, разумеется, ради нее самой. «Мы понравились друг другу, брат, а ты не можешь отрицать, что ее красота привлекает неуместное внимание. Она должна уметь защитить себя, если ситуация того потребует», — написал он.

Мы понравились друг другу. С каких это пор Сепоре нравится Сетос? Он точно не мог ей понравиться за эти несколько часов.

— Я наполню его, — быстро говорит Сепора и спешит к столу с закусками, у дальней стены дневных покоев. Она забирает у Тарика кубок, случайно прикоснувшись к его пальцам, и, улыбаясь, смотрит на Сая. — Я обнаружила, что инжир очень вкусный. Не хотите один, мастер Сай? — предлагает она.

Инжир. Вкусный. Да она шутит! Но в своем хорошем настроении она бы посчитала вкусным даже кучу, оставленную Патро…

— Дело, вероятнее всего, во времени года, — говорит она скорее себе, чем кому-либо в комнате. — Сейчас стало холоднее, особенно по вечерам. Прошлой ночью было…

Оказавшись рядом с ним, она напрягается, прежде чем посмотреть на него. Он стискивает зубы, когда их глаза встречаются.

— Прошлая ночь, должно быть, действительно была волнующей, — говорит он, обведя взглядом ее несменённую одежду. — Может вам нужно немного времени, чтобы привести себя в порядок?

Она сладко улыбается, ложь, которую он сразу распознаёт.

— Ваше Величество, я была удивлена, что вы так рано встали. Вы выглядели таким расстроенным и уставшим, когда мы уходили.

Она дразнит его. И чем же он заслужил такую честь?

Сай громко откашливается, и Сепора использует это как намёк, чтобы поднести ему еду и напитки. Если бы Сая здесь не было, возможно, они с Сепорой смогли бы поговорить открыто. Он в любом случае надеялся поговорить с ней и потому отменил все дела на сегодняшнее утро. Тарик должен предупредить Сепору, чтобы, когда вернётся Рашиди, она не сообщала ему, что знает, как достать больше спектория. Тарику сейчас ни к чему еще одна проблема в стенах дворца.

Тарик следует за ней к своему письменному столу и садится. Сложив руки перед собой, он пытается сосредоточиться исключительно на молодом Целителе, а не на девушке с серебристыми глазами, его вечной загадке, которая с ожиданием в глазах стоит рядом с ними.

— Сай, пожалуйста продолжайте, — говорит Тарик. — Вы говорили что-то о повторных случаях?

Сай кивает, откусывая инжир.

— Да. Ваш слуга вчера был повторным случаем. Я лечил его в Лицее некоторое время назад. Кажется, спекторий улучшает здоровье пациента только на некоторое время. Как только спекторий отмирает, заканчивается и жизнь пациента. Необходимо вводить больше спектория, что мы, конечно, рады сделать. Но, боюсь, тогда мне необходим его постоянный запас.

Тарику не нужно смотреть на Сепору, чтобы знать, что она застыла на месте. Он чувствует в ней все, включая напряженность, которая исходит от нее сейчас. Сай облизывает губы и снова откусывает инжир.

— Я сожалею, Ваше Величество. Я думал, спекторий будет решением. Но это, в лучшем случае, временно, потому что у нас его мало.

Временно. Если только у них не будет постоянного запаса. Он бросает на Сепору взгляд. Она уже смотрит на него, выдвинув веред подбородок. Они не смогли убедить её.

— Есть еще много пирамид, которые можно разобрать и распределить, — говорит она.

— Да, — соглашается Тарик. — Есть. А где вы предлагаете хранить нам тела наших мертвых любимых людей? Закопать их в раскаленном песке, чтобы они могли гнить вечно?

— Это не идеально, но в королевстве достаточно спектория для Сая, чтобы он и дальше мог его вводить, пока мы ищем другое решение…

— Не идеально? Что не идеально, так это то, что мы в одно мгновенье потеряем наших мертвых и живых, если не остановим чуму, — говорит Тарик. — Нет, моя милая, это противоположность идеалу.

Рот Сепоры закрывается. Он ещё никогда не называл ее «моей милой», и он не подразумевал это как сарказм. Но, Гордость Пирамид, где она была всю ночь? На тренировке она провела только часть вечера. Куда Сетос похитил ее, когда они закончили тренировку? Сетос, должно быть, догадался, что Тарик будет следить за ними, а если кто и знает, как ускользнуть от нежелательных шпионов, так это его младший брат, который всегда что-то замышляет.

Тарик хочет знать, была ли она с ним всю ночь, и в то же время не хочет задавать этот вопрос. Потому что он распознает правду независимо от ее ответа. А правда ему может не понравиться.

Нет, он возненавидит ее.

Сепора несколько раз моргает, и Тарику кажется, что она вот-вот расплачется. Сожаление переполняет его грудь. Он вымещает на ней свою ревность и осознает это. Он ведет себя как дурак.

— Прошу меня извинить, Сепора, — мягко говорит он. — Я только хотел…

— Нет.

Втягивая воздух сквозь зубы, Сай смотрит на Сепору.

— Нет? — повторяет Тарик, и слово на языке кажется таким чужим. Как легко привыкаешь к тому, что всегда получаешь желаемое. Слово «нет» ему говорят не часто.

— Нет, — снова говорит Сепора. — Я не приму ваши извинения.

Сай быстро встает и бросает инжир на поднос.

— Я забыл, что у меня ещё есть ужасно срочные дела в Лицеи, Ваше Величество. Вы не возражаете, если я покину вас?

Ах, Сай, но ущерб уже нанесен, независимо от того, уйдёте вы сейчас или нет.

Тарик не выпускает Сепору из виду.

— Да, конечно, Сай. Я не буду отрывать вас от работы.

Сай мудр не по годам, раз стремится избежать того, что сейчас произойдет. Сепора бросила ему вызов перед одним из его подданных. Это серьезный проступок, который он не может игнорировать. И не хочет. Сепора зашла слишком далеко.

Едва Сай закрывает за собой дверь, Тарик поднимается на ноги и идёт к ней. Надо признать, что она делает шаг назад. Но только один. Он покрывает расстояние между ними, пока их носы почти не соприкасаются. Она не отводит взгляд.

— Где вы были прошлой ночью? — выпаливает он.

Это не то, что он хотел сказать. Он хотел потребовать объяснение ее неповиновению или что-то аналогично важное. К черту все, он не может вспомнить, почему пересек комнату, только то, что должен был ее пересечь.

— Где вы были прошлой ночью? — парирует она, ее дыхание касается его губ. Слабый запах орхидей пленяет его.

— Какое у вас есть право спрашивать меня о таком? — говорит он, когда приходит в себя.

— То же самое право, что и у вас.

— Вы — служанка. Я — король. Возможно, вы не понимаете правила этикета. Вероятно, я дал вам слишком много свободы…

— Не смейте говорить мне об этикете и свободе! — она тыкает пальцем в его голую грудь, смазывает золотую краску. — Вы отвергли просьбу Сетоса обучать меня. Почему?

У него отвисает челюсть. Она знает о просьбе брата и о том, что он отказал в ней всего несколько минут назад? И что еще хуже, она согласна проводить с Сетосом больше времени? Девушка, которая не желала быть вещью в гареме короля, которая порицала того самого принца Теории за то, что он поставил её в такое непристойное положение? Что сделал его брат, чтобы она так быстро передумала? Что он сделал всего за несколько часов, чего я не мог сделать за несколько недель? От ярости у него сжимаются внутренности. Он отступает на шаг, чтобы справиться со своим гневом.

— Что такого особенного в Сетосе, что вы хотели бы проводить с ним каждую свободную минуту?

— С каких пор вас волнует, как я провожу своё свободное время?

Грудь Тарика сжимается от ее слов. Но она продолжает:

— Вы ведь осознаёте, как благоразумно будет обучиться боевому искусству. К тому же, ваш брат не так плох, как я когда-то думала.

Чем больше времени она будет проводить с Сетосом, тем больше вероятность, что она поддастся его обаянию, его мастерству в соблазнении женщин. Только через мой забальзамированный труп.

— Ответ — нет.

— Почему?

— Оставьте это, Сепора.

— Я заслуживаю ответа. Почему вы не позволяете мне найти своё счастье?

— Счастья? В чем я вам отказывал? — недоверчиво говорит он. — Я рисковал своей репутацией, чтобы дать вам то, что вы хотели. Всё, о чем вы просили, я дал вам. Вас должны были выпороть больше раз, чем у меня пальцев на одной руке!

— Значит вы отменили одно наказание и дали другое!

— Вы ведете себя иррационально. Вы ведь понимаете истинные намерения Сетоса. Видимо, вы понятия не имеете о его натуре.

Она скрещивает руки.

— Вы — Лингот. Вы заметили что-то неладное? В сообщении, что он посла вам? Он что-то исказил?

Он мог бы солгать. Ему очень этого хочется. Сепора — не Лингот, и он легко может сказать ей, что с просьбой Сетоса что-то не так. Но он не сделает этого. Сетос считает, что Сепоре необходимо обучение и что они «понравились» друг другу. Он вздыхает.

— Нет. Сообщение было написано искренне.

— Значит это улажено.

— Когда вернется Рашиди, вы ему понадобитесь. Вы даже ещё не начали осознавать весь объем своих обязанностей.

Да, это вполне правдиво. Хотя Рашиди предпочел бы позволить ей проводить все время с Сетосом, чем полагаться на нее, как на помощницу.

— Рашиди меня ненавидит.

— Иногда он чрезмерно раздражителен.

— Ну хорошо. Я попрошу разрешения у Рашиди.

Чёрт. Рашиди даст разрешение быстрее, чем смог бы отправить ее обратно в гарем.

— Рашиди не в праве это решать.

По крайней мере, больше нет. Он снимает головной убор и проводит рукой по волосам.

— Значит, значит вам нравится Сетос? За несколько часов он изменил ваше мнение о нем?

Она делает шаг назад. Осознание поражает его, словно стрела. Он выбрал правильную линию допроса, чтобы загнать ее в угол и освободиться из него самому.

— Он же вам нравится, верно? — настаивает он.

— Да, — говорит она, выпячивая подбородок.

— Ложь, — он подходит к ней. Она пытается отступить, но он хватает ее за руку и удерживает на месте. — Скажите мне, что он нравится вам так же, как нравитесь ему вы. Убедите меня, Сепора.

— Он — хороший человек.

— Ему пятнадцать. Едва мужчина. Почему? Почему он? — он притягивает ее ближе. Ее дыхание становится учащенным и поверхностным. Этот разговор истощает их обоих, подталкивает к краю, который они не могут позволить себе переступить.

— Скажите, вы любите принцессу Хемута? — спрашивает она с отчаянием в голосе. — Скажите, что хотите жениться на ней.

Принцесса Хемута? Какое это имеет отношение к делу?

— Я не скажу этого. Я не могу.

Он никогда не сможет это вымолвить. И это никогда не будет правдой.

— Но вы все-таки женитесь на ней.

Ей это не нравится. Настолько, что ее губы дрожат, когда она говорит. На самом деле дело всё в этом? Она хочет скрыть свою ревность разоблачив его собственную? Надежда охватывает его, расправляя крылья.

Сепора ревнует к другой женщине. Просто смешно. Он должен покончить с этим безумием. Он должен освободить их обоих от этого напряжения.

— Та, кого я хочу, не принцесса Тюль, Сепора.

Под остатками серебряной краски ее губы красные, разгоряченные разговором, страстью их спора. Он хватает ее за другую руку и тянет к себе. Она сопротивляется, но он не позволит ей вырваться.

— Отпустите меня, — говорит она, но уже прекращает бороться.

— Никогда.

Его рот накрывает ее. Сперва она сопротивляется, но это длится всего мгновенье, прежде чем тает на его груди. Поцелуй Сепоры совсем не такой, как он себе представлял.

Это нечто большее. Ее губы мягкие, такие мягкие, и прежде чем он осознает это, его рука ложится на ее затылок. Он притягивает ее ближе, и ее волосы падают мягкими волнами вокруг них. Она пахнет лавандой, орхидеями и чем-то еще, что почти лишает его рассудка.

Они уже и раньше спорили, но время для споров прошло. Теперь они общаются без слов, на языке, который совершенно очевиден, обмениваются голодом, желанием и страстью, и, во имя всех Святых, она целует его искренне.

Вот что Сепора чувствует к нему. К нему, а не к Сетосу.


39. СЕПОРА

Мне не нужно быть Линготом, чтобы понимать, что этим поцелуем Тарик задает вопрос. Что за всеми его собственническими чувствами, ревностью и желанием есть что-то нежное в том, как его губы касаются моих, с предвкушением, любопытством, силой и могуществом. Н я заставлю его спросить об этом вслух. Я хочу знать, что он никогда не отпустит меня. Не потому, что знаю, где достать спекторий, а потому, что влюблен в меня так же, как и я в него.

Но пока я не настаиваю на этом вопросе. Не сейчас, когда я буквально растаяла в его объятьях, почувствовала его истинный вкус, а его запах, наперекор здравому смыслу, опьяняет меня. Его пальцы запутываются в моих волосах, используют их, чтобы крепче схватить меня, подтянуть ближе, и с моих губ срывается стон. Я стою на цыпочках, хочу почувствовать, как он прижимается ко мне всем телом, нуждаюсь в нем во всех смыслах этого слова. Я чувствую, как напрягаются его бицепсы; он чувствует, как горит пламя под моей кожей.

К моему ужасу он отстраняется первый и, сделав это, задерживает дыхание. Его глаза открыты, и раз я это вижу, то делаю вывод, что и мои тоже. Он высвобождается из моих объятий и делает три шага назад. Выглядит таким же растерянным, как чувствую себя я. Он качает головой.

— У тебя плохо получается убедить меня в том, чтобы отпустить тебя.

— Тогда скажи, почему я должна остаться, — говорю я, и мои руки болят от оставленной им пустоты. — Скажи, почему я не должна проводить больше времени с Сетосом.

Он возвращается ко мне, хватает за руку одной рукой, а другой проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты никогда не поцелуешь Сетоса так, как поцеловала меня.

Я не могу сказать, приказ это или вывод, а может немного того и другого. Я прижимаюсь своим лбом к его и вздыхаю.

— Значит ты не скажешь мне.

— Наоборот, я скажу тебе все, что ты пожелаешь, если будешь продолжать так на меня смотреть.

— Я не спрошу снова.

Он откидывает голову назад и смеется.

— Это твой способ спросить? Хмм, — говорит он. — Я уже вижу, что придётся действовать осторожно.

Он тянет меня к балкону и опирается рукой о перила, весело глядя на меня. Я не могу не отметить, что его губы еще припухшие после нашего поцелуя и мне интересно, в каком состоянии я сама.

— Ты считаешь, что я хочу тебя, потому что ты знаешь, где достать больше спектория.

Я изумлённо смотрю на него.

— Да. То есть, я хочу знать, так ли это?

— Это, возможно, единственный раз, когда я хотел бы, чтобы ты была Линготом. Тогда ты бы знала, что это совсем не так.

— Я не Лингот. Боюсь, мне нужно полное объяснение.

Он улыбается, прижимаясь в поцелуе к моей руке.

— Подумай сама, если бы я хотел, я мог бы заставить тебя сказать мне. Есть способы, которые могут заставить человека говорить, такие, что я не хочу признавать, что знаю о них.

— Ты не жестокий король. Я никогда этого не боялась.

Я стараюсь игнорировать огонь, который оставили его губы на тыльной стороне моей ладони, ощущение его большого пальца, рисующего круги на ней. Я не хочу, чтобы он останавливался, не хочу терять близость к нему, как физическую, так и эмоциональную. Я чувствую, что сейчас он развернутый свиток, открытый для чтения. Он скажет мне что-угодно, если я спрошу.

И, скорее всего, я сделаю, тоже самое. Это опасно и волнующе одновременно.

— Как мне это объяснить? — он показывает на небо. — Солнце светит ярче, потому что ты стоишь со мной на этом балконе. Твой смех — это прохладный ветерок в знойный день. Тронный зал, полный проблем, жалоб, вопросов и удушающего этикета — твое присутствие, похоже, приглушает всё это. Ты заставляешь меня забыть моё мрачное существование, жизнь полную обязательств. И ты пробудила во мне стремление просыпаться каждое утро. Твой поцелуй заставляет меня чувствовать себя так, будто я овладел тем, что всегда было моим. Скажи мне, Сепора, какое отношение это имеет к спекторию?

Я смотрю на его губы, пока он говорит и хочу быть Линготом, жажду обмана и в то же время испытываю облегчение, что его нет. Это все усложнит. Усложнит ещё больше.

Он — не мой отец. Он не жесток и не стремится к войне. Я что-то для него значу. Он только что сказал об этом, хотя не теми словами, которые я хотела услышать; то, как он меня поцеловал, не допускает никакого сомнения. У меня нет большого опыта в отношениях между мужчинами и женщинами, но надеюсь, что смогу распознать фальшивый поцелуй, когда кто-то коснется моих губ, а в этом поцелуе не было фальши.

— И куда же это нас приведет…

Но вопрос умолкает, когда дверь открывается, и голос доверенного командира Тарика, Морга, зовет своего короля из покоя. Когда он выходит к нам на балкон, мы уже увеличили дистанцию между нами до приемлемого расстояния.

— Великий фараон, прошу простить мне мое вторжение, но вы должны кое-что увидеть. Не могли бы вы пройти со мной на дальний двор.


40. ТАРИК

Солдаты в полном военном обмундировании образовали во дворе круг. На них одеты обычные светло-голубые набедренные повязки, грудь туго обхватывает кожаная перевязь с оружием, а за спиной распложены щиты. Утреннее солнце бросает тень в виде полумесяца, которую Тарик и Сепора должны пересечь, чтобы пройти через строй ожидающих охранников. Сепора немного отстаёт, когда они следуют за Моргом к центру, где два воина со срывающимся, видимо о тренировки, дыханием, кланяются своему королю.

— Ваше Величество, — начинает Морг, — сегодня мы начали тренировки с оружием из нефарита.

Тарик кивает. Он об этом знал. Сепора бросает на него взгляд, потому что он не рассказал ей. Сделал ли он это бессознательно или хотел избежать неловкости, решив не сообщать, что они начинают производство оружия для войны с Серубелем?

— Да. Как всё проходит?

Морг колеблется.

— Ваше Величество, не очень хорошо. Если позволите, я организовал демонстрацию. Могли бы вы с барышней Сепорой отступить в сторону ради безопасности и освободить солдатам место?

Они делают то, о чем их просят. Тарику так хочется прикрыть Сепору спиной, и он расстраивается, когда она протестует. Она выглядывает из-за его плеча, чтобы получше всё рассмотреть. И все же он понимает ее любопытство; она с самого начала принимала участие в добыче нефарита, с тех пор как принесла ему первый осколок после того, как бросилась с моста Хэлф-Бридж. Она заинтересована в этом предприятии. Более того, она искренне беспокоится за безопасность теорианцев и хочет защитить их от нового оружия Серубеля.

Разумеется, ему придется заплатить высокую цену за то, что он не упомянул о том, что они уже начали развивать свое собственное.

Морг кивает Тарику.

— Ваше Величество, мы обнаружили, что нефарит не крепкий, а скорее хрупкий.

Затем он кивает двум солдатам, стоящим в кругу с остальными воинами, женщинами и мужчинами. Судя по темно-синим набедренным повязкам и соответствующей краске на лице, речь идет о Маджаях. Один из солдат держит щит, а другой несётся на него по песку, кряхтя от набираемой скорости и силы. Он наносит удар мечом по толстому, круглому щиту, и раздаётся ужасный грохот. Тарик, как и Сепора, ахают, когда меч, выкованный из нефарита, разбивается, а осколки, разлетевшись в стороны, падают на землю. Именно в тот момент он замечает, что внутренний двор буквально усыпан множеством осколков нефарита. Эта демонстрация оказывается последней из множества неудачных попыток попрактиковаться с новым оружием.

Тарик прищуривает глаза и поворачивается к Сепоре.

— Этот нефарит ещё более хрупкий, чем дерево.

Она вздрагивает, очевидно, уже сделав такой же вывод.

— Вы думаете, Парани заключили нечестную сделку?

— Похоже на то.

Он не хочет думать об этом сейчас, особенно перед такой толпой. Но если Парани действительно заключили сделку с ложными намерениями, то возмездие не должно заставлять себя ждать. Их лидеры знали, в каких целях он собирается использовать нефарит; какая польза от элемента в войне, который раскалывается на фрагменты при малейшем ударе? Более того, он изменил традиции Теории, почти полностью перестроив быт среднего класса, каждый раз рисковал жизнью Сепоры, когда она шла на переговоры от его имени. Он надеялся, что его сделка с Парани сработает. Его надежды явно не оправдались.

Сепора выступает из-за его спины.

— Но с ними говорила Мастер Саен. Она бы обнаружила любой обман.

— Есть способы скрыть обман, как вы, возможно, знаете, барышня Сепора. И вы должны учесть тот факт, что этот язык еще почти не исследован. Могли быть допущены ошибки.

Она краснеет, склонив перед ним голову. Ах, эти серебристые глаза, ловящие блики солнца, почти лишают его дара речи. Как и то, как она прикусывает нижнюю губу, особенно с тех пор, как он познакомился со вкусом этих губ.

— Она всегда была очень прямолинейна с ними, Ваше Величество. Что-то здесь не так, — она поворачивается к Моргу. — Эти щиты. Разве они тоже не из нефарита?

Морг кивает.

— Так и есть, барышня. В этом-то вся и загадка.

— И их создавали таким же способом, с используя ту же технологию?

— Совершенно точно.

Она шагает к солдату с щитом и, хотя он слишком тяжелый для нее, чтобы удержать в руках, солдат позволяет ей внимательно осмотреть щит. Проводя по нему пальцами, она что-то бормочет, что именно, Тарик не может разобрать. Она подбирает осколки нефарита с земли, позволяя песку просеяться сквозь пальцы, чтобы лучше рассмотреть остатки мечей — должно быть их здесь десятки. Наконец она снова смотрит на Морга.

— Хоть один из щитов сломался?

Он качает головой.

— Нет, барышня, все остались целы.

Ее взгляд останавливается на Тарике.

— Кажется, я знаю, что здесь происходит, — она встает и возвращается к нему. — Парани говорили Саен и мне, что нефарит — Великий Судья. Тогда мы не поняли этой фразы. Мы подумали, что, возможно, Парани поклоняются ему, как живому элементу. Так же, как жители Вачука поклоняются огню. Теперь я совершенно уверена, что дело в другом.

— Поделитесь со мной своими мыслями, барышня Сепора. Не уверен, что улавливаю.

Он не может себе представить, что нефарит, примитивный элемент, способен судить человека. Он не готов принять такую мысль, хотя не уверен, что Сепора пытается донести до него именно эту идею. И он совершенно уверен, что Сепора не упоминала эту деталь раньше, как и Саен; иногда ему удается определить правду, когда её передаёт третье лицо и он почти уверен, что воспринял бы эту деталь как то, чем она и кажется: как суеверие.

— Я не могу быть уверена, Ваше Величество, но, кажется, нефарит все-таки в определённом смысле является судьей, — говорит она. — Щит используется для защиты, меч — для нападения. Щит противостоит удару, в то время как меч разбивается. Он различает добро и зло. Щит используется во благо, меч — во зло.

— Спекторий — единственный живой элемент, Сепора.

Это был признанный факт в течение многих веков.

Ее нижняя губа выпячивается, и Тарик уверен, что ему придется тащить ее обратно в дневные покои, чтобы не устраивать сцену здесь.

— Прошли века с тех пор, как кто-то на самом деле обладал нефаритом, верно?

Что ж. Он полагает, что меч, который он унаследовал от отца, не имеет большого значения в этом обсуждении, ибо никогда не использовался по назначению. Тем не менее, отец расколол им глыбу на две части. В то время он не был таким хрупким.

— Это правда, Сепора.

— А значит, пока мы не можем быть уверены в свойствах нефарита, ведь так, Ваше Величество?

Он улыбается. Из нее действительно получился бы отличный советник. Что сделает Рашиди, если я назначу ее на эту должность?

— Однако, на данный момент мы пока ещё не можем сделать никаких выводов. Вам придётся снова пойти к Парани Сэду. Мастер Саен будет сопровождать вас. Расскажите Сэду, что здесь произошло и выслушайте, что он скажет.

Он бы сам сопровождал ее, если бы это не считалось ниже его достоинства. Это напоминает ему о том, что в ближайшее время необходимо взять выходной и вместе с Сепорой махнуть в город.

Она слегка склоняет голову. Жест не искренний, и он чуть не ухмыляется, заставляя себя остановиться в последний момент. Вместо этого он поднимает бровь.

— Конечно, Ваше Величество, — скромно бормочет она. — Сейчас же.


41. СЕПОРА

Я направляюсь в дневные покои Тарика, в надежде застать его одного. В последнее время я всегда надеюсь провести несколько минут исключительно в компании короля, пусть даже это будут всего лишь несколько украденных моментов. Это единственная возможность овладеть его губами, увидеть, победит он или я в наших коротких общих схватках.

С разочарованием я обнаруживаю, что Тарик не один; Целитель Сай и военный командир Морг сидят за большим столом, заваленным пергаментом и свитками. Увидев меня, Патра покидает солнечное местечко возле балконной двери и толкает меня головой в ладонь. Тарик бросает на меня весёлый взгляд прежде, чем поприветствовать официально. Сай и Морг встают, а Патра возвращается к своему удобному солнечному месту на террасе. Тарик несколько раз предлагал мне приобрести кошку, но мне хватает Доди и заботы о нем. Думаю, кошка будет только обузой.

— А, барышня Сепора вернулась с реки Нефари, — говорит Тарик. — Какие новости вы принесли нам? Я только что рассказывал Саю о Великом Судье.

Я внутренне вздрагиваю и решаю, что позже нужно будет сделать королю замечание, особенно после того, как я сегодня снова поговорила с Сэдом. То есть после того, как с ним поговорила Саен. Тарик просто должен проявлять больше уважения к новым союзникам, хотя какое-то время существовали сомнения, действительно ли Парани встали на нашу сторону. Тем не менее, издеваться над тем, что они считают нефарит Великим Судьей, просто нельзя.

— Как оказалось, Ваше Величество, все так, как я предполагала. Нефарит остаётся целым только, если используется в хороших целях, в противном случае он ломается.

— Поразительно, — говорит Сай, широко раскрывая глаза.

— Значит весь нефарит, который мы использовали для создания мечей, теперь бесполезен? — переспрашивает Морг.

Тарик пытается ответить, но я случайно прерываю его, зарабатывая неодобрительный взгляд от Морга. Сая, кажется, не беспокоит моё позорное поведение; боюсь, что он уже привык. Я присутствую на почти ежедневных встречах с ним и Тариком по поводу чумы. Конечно Тарик настаивает на моём присутствие на тот случай, если я сдамся, и Сай уже привык к нашим подтруниваниям. Не думаю, что от внимания Сая хоть что-то ускользает.

— Я спросила Сэда, всё ли потеряно, и он ответил, что выкованный в мечи элемент можно спасти. Мечи можно расплавить и использовать для других целей, и нефарит восстановит свои свойства.

— Интересно, — говорит Тарик, наклоняясь над столом. — Щиты нам больше не нужны. Полагаю, мы можем продать старые мечи в Вачук, и купить новые, доплатив серебром.

Торговля бесполезными мечами была бы нечестной сделкой со стороны Теории. Хотя, возможно, я недооцениваю Тарика. Может он думает, что если использовать мечи для охоты, чтобы прокормить семью, то мечи не будут хрупкими для жителей Вачука. Несомненно, Великий Судья сочтет мечи достойными для такого использования.

— Наши солдаты уже полностью обеспечены нефаритовыми щитами, Ваше Величество, это правда, — задумчиво говорит Морг. — Но, возможно, нам нужен один щит на всех, — Морг замолкает, словно это мысль еще только формируется в его голове.

— Я слушаю, — говорит Тарик.

Я занимаю свое место сбоку от короля, пытаясь не смотреть на него, но добиваюсь лишь ограниченного успеха. На нём одето полное королевское облачение. Хотя я предпочитаю, когда он без этого облачения, всё же не могу не отметить как золотая краска подчеркивает каждый мускулистый изгиб его рук и живота. То, о чем я не должна думать в данный момент.

— Мы могли бы использовать нефарит, чтобы укрепить город, — говорит Морг, снова направляя мое внимание на актуальную тему. — Если он действительно защищает от нападения, мы могли бы выплавить из него защитный слой для каждого здания в городе, начиная, конечно, с дворца.

Тарик кивает.

— Да. Это превосходная идея. У нас есть кто-нибудь, у кого будет достаточно опыта для такого задания?

— Я уведомлю вашего серубельского архитектора, Ваше Величество. Если она не сможет взять эту задачу на себя, то выберет ученика, который будет соответствовать нашим требованиям. Меня терзает только сомнение от того, что она из освобожденных рабов. Насколько она предана?

Тарик смотрит на меня.

— Я не сомневаюсь в ее преданности. Она выполнит нашу просьбу.

Он говорит обо мне или об этом великом архитекторе из освобожденных рабов? В его голосе, похоже, нет злобы; это не приказ, так как в его глазах все еще плещется искорка веселья. Возможно, это вопрос на будущее. Я прячу его поглубже в памяти и чувствую определенное облегчение по поводу этого разговора. Идея укрепить здания действительно великолепна, и на этот раз я вынуждена признать, что Морг, возможно, не так кровожаден, как я полагала. Может он на самом деле заинтересован в защите своей страны, а не в нападении на мое родное королевство.

Тут я вспоминаю, как Кара говорила, что личный архитектор короля — Создатель. Как она отнесется к приказу короля? Будет ли она на самом деле так предана, как считает король? Ведь сама Кара переживала за судьбу Серубеля. Разделяют ли эти переживания все освобожденные рабы и их потомки?

— Конечно, — продолжает Морг выстраивать стратегию против Серубеля. — Нам необходимо протестировать его на взаимодействие с ядом Скалдингов, прежде чем мы начнет реализовывать эту идею. Если это бесполезно против серубелиянцев, то не стоит тратить время на выстраивание такой защиты.

Я напрягаюсь рядом с Тариком. Он замечает это, но не хочет смотреть мне в глаза.

— Согласен, — говорит он, и я сдерживаю желание наброситься на него. Он прекрасно знает, как я отношусь к сбору яда Скалдингов в Кайре. Если у него нет плохих намерений против Серубеля, если он только хочет защититься от нападения, он должен оставить выжженный город в покое. — Но для наших целей нам не обязательно собирать много материала, — признаёт Тарик, когда я скрещиваю руки на груди. — Немного ядовитой пыли и расплавленного спектория будет достаточно, чтобы показать, тратим ли мы время зря.

— Конечно спекторий, который есть в наличии, не очень свежий, так что воздействие смеси будет, скорее всего, не таким сильным, — говорит Морг.

— У серубелиянцев у самих скоро не будет свежего спектория, — говорит Тарик. И сразу же осознает свою глупость. Теперь он расскажет Моргу о покойной принцессе-Создателе? Что где-то в пяти королевствах есть еще один Создатель? Может ему и не придется. Может Морг и не заметит промаха. Но надежды на это мало. Отважный командир всегда уделяет словам своего короля пристальное внимание. К моему ужасу, Морг поднимает голову. Я готовлюсь к предстоящим пыткам.

— Правда? Откуда вы это знаете?

Тарик улыбается.

— Вы же не думаете, что у меня нет своих осведомителей, Морг? Есть те, кто предан моему отцу и те, кто предан исключительно мне.

Ага, значит Линготы могут прекрасно лгать.

А Морг, очевидно, не Лингот. Воин морщит нос, явно поражённый.

— Вы поручили мне защиту Теории. Прошу учесть, что сокрытие важной информации, может привести меня к неудаче, Ваше Величество.

— Конечно же я знаю это, — предупредительно отвечает Тарик. — Но я считаю, что из-за моей неопытности мне нужны советы не одного, а многих. Как иначе я смогу найти свой собственный путь? И я не скрыл этого факта от вас. Как вы думаете, почему мы проводим эту встречу?

Очень дипломатичный ответ. Но Морга он, кажется, не удовлетворил. И все же, не смотря на свое разочарование, он говорит:

— Конечно, Ваше Величество.

— Могу ли я взять немного нефарита для Лицея? — говорит Сай, удивляя всех нас своим энтузиазмом. Я почти забыла, что он находится в комнате.

— Лицей станет одним из первых строений, которые мы покроем нефаритом, — заверяет его Тарик. — Мы должны защитить работу, которую вы проделали для исцеления Тихой Чумы.

— Да, — Морг одобрительно кивает. — Ряды моих солдат тоже затронул этот недуг, а молодой Мастер Сай быстро принял меры. Я бесконечно благодарен.

— Да, что ж…, - кажется, Сай не знает, как правильно принять комплимент. Поворачиваясь к Тарику, он качает головой. — Нет, Ваше Величество, я имел в виду для личного пользования. Для экспериментов.

— Экспериментов с какой целью? — дружелюбно спрашивает Тарик. — Сейчас вам лучше направить ваше время на решение нужд наших людей. Эксперименты в других областях кажутся мне необоснованными…

Молодой Целитель колеблется, прежде чем прервать Тарика, но все же делает это, взглядом умоляя о прощении и одобрении.

— Если разрешите, Ваше Величество, я бы предпочел пока не говорить об этом. Мои идеи и предположения очень широки, и мне нужно все обдумать, прежде чем полностью озвучить мысль, но вы можете быть уверены, это разумеется связано с нуждами наших граждан.

Тарик барабанит пальцами по столу, без сомнения, обдумывая слова Сая, переворачивая их в голове так и этак, чтобы найти в них правду или, по крайней мере, нечто достаточно важное, чтобы уступить своему молодому мастеру Целителю. Он очень уважает Сая и, я уверена, хочет дать больше возможностей для его изобретательности.

— Сколько вам нужно? — наконец спрашивает Тарик, что заставляет Морга снова наморщить нос.

— Может три или четыре меча. Я могу расплавить их сам. Думаю, этого будет достаточно для моего замысла.

— Тогда решено, — говорит Тарик, вставая. — Сай может взять несколько наших бесполезных мечей. Мы протестируем яд Скалдингов на щитах. Скоро мы получим ответы.


42. ТАРИК

На балконе раздаётся тихий звук, и Тарик осознает, что за стулом, на котором должен сидеть Рашиди стоит Сепора. Она так крепко вцепилась в спинку, что костяшки её пальцев побелели от напряжения. Тарик прослеживает ее взгляд на солдат во дворе, которые готовятся к демонстрации взаимодействия спектория и яда Скалдингов. Ее великолепные волосы уложены в замысловатый плетеный шедевр, а прозрачные ленты и золотые цепочки, спадающие вниз с причёски, развиваются на ветру. Она рассеяна и погрузившись в мысли, прикусывает губу, вызывая у него желание подойти к ней. Он знает, о чем она сейчас думает, когда смотрит на солдата, расплавляющего во дворе пурпуровый спекторий в большом металлическом горшке.

Несмотря на его уверения в обратном, она считает, что Теория выступит против Серубелияцев, используя эту новую смесь яда и спектория, которую опытные солдаты назвали краторий из-за глубоких ям, остающихся после него в земле. Сепора думает, что Тарик таким образом пробьёт бреши в армии Серубеля.

Его беспокоит тот факт, что Сепора все еще не доверяет ему. Не настолько, чтобы раскрыть ему личность последнего Создателя. Недостаточно, чтобы знать, что он не намерен использовать это оружие против ее драгоценного Серубеля. Он надеялся, что они достаточно продвинулись в отношениях, чтобы он мог доверять ей так, как хотел, а она — ему, но все-таки они сдерживаются. Каждый лелеет свои собственные чувства, словно они вообще не знают друг друга. Словно это не они ищут способы, чтобы увидеться, слиться в поцелуе, пусть всего и на короткие мгновенья.

Если бы только она могла доверять ему. Тогда бы и он доверял ей. Тогда бы он мог сказать, что она спасла его. Что до ее появления он существовал, двигался, как одно из многих механических творений, создаваемых инженерами. Только вместо того, чтобы брать энергию из спектория, им двигало чистое чувство долга, заставляя повторять одни и те же действия снова и снова, словно крылья ветряной мельницы или колеса колесницы. Только когда она сбежала из гарема, это бессмысленное выживание наконец-то превратилось в жизнь. Жизнь, которую он с радостью будет делить с ней столько, сколько она пожелает.

Но как ей об этом сказать? И должен ли он? Он не уверен, а посоветоваться с Рашиди он не может, даже будь тот здесь. Его старый друг не одобрил бы тайный роман с королевской служанкой, особенно, если эта служанка — Сепора. Сетос тоже не поймет, потому что его интерес к женщинам ограничивается тазобедренной областью, никогда не достигая его сердца или разума. И, гордость пирамид, его брат ничего не мог сказать о Сепоре, не примешивая своих чувств, которые все портили.

В любом случае, они скрывали свои чувства от глаз Сетоса. Его брат только что потерял отца. Тарик не причинит ему боль еще и потерей Сепоры. Когда придет время, он расскажет ему. И заставит брата понять.

Пронзительные звуки трубы вырывают Тарика из его мыслей. Их ритм привлекает внимание всего королевского балкона. В детстве это было его любимое место, когда он приезжал сюда со своим отцом, чтобы посмотреть гонки на колесницах. У короля и его гостей балкон, с видом на трассу, был в их полном распоряжении. Там, где воины оттачивали мастерство друг друга или опасно кружились колесницы, стремясь обогнать других.

Некоторые члены совета предпочитают стоять, в то время как другие садятся на стулья, стоящие вдоль ограждения балкона. Сепора становится сбоку от стула Тарика и рассеянно сжимает перила балкона, загораживая ему вид на происходящее внизу. Ей просто нужно успокоиться, но обмен репликами сейчас, когда её страх достиг своего апогея, не принесет ничего хорошего им обоим. Она скажет что-нибудь неуместное, а от него будут ожидать, что он её исправит. В то время как они оба с большим интересом наблюдают за происходящим, солдаты устанавливают во дворе большие щиты, усиленные нефаритом, в качестве мишени для взрывчатой смеси. Сепора уже проинструктировала солдат, как это нужно сделать, подчеркнув, что им необходимо быстро выстрелить смесью из яда и спектория, чтобы не загореться самим. Тарик замечает на её руке шрам от ожога и задаётся вопросом, появился ли он у неё из-за того, что она помогала королю Эрону делать взрывчатку из спектория. Не это ли стало причиной ее ухода. Он хочет спросить ее, но не смеет. Хотя она стоит рядом, но кажется в этот момент так далеко. Он хотел бы завладеть ее вниманием во время этого эксперимента, чтобы обсудить результаты, выслушать ее мысли по этому поводу. Услышать ее опасения. Ведь судя по тому, как она покусывает нижнюю губу, Сепора очень обеспокоена.

Другие солдаты готовят катапульты, в то время как солдат, замерший возле котла для плавления, ждет приказа начинать. Морг, который стоит прямо и непоколебимо за катапультами, подаёт знак, что с экспериментом можно начинать. Тарик невольно впивается пальцами в свой стул, когда расплавленный спекторий заливают в первую катапульту. Другой солдат опускает руку в перчатке в сумку и достав щепотку ядовитой пыли, посыпает ею спекторий, словно приправляет специями. Затем медленно отступает. Кажется, будто он зачарован реакцией, происходящей в чаше катапульты.

— Быстро! — кричит Сепора. Теперь она стоит на балконе перед Тариком, полностью загораживая ему вид. — Вы должны быстро выстрелить.

Тут Тарик встает, не уверенный, хочет ли поддержать ее или просто из чистого любопытства. Один из солдат поднимает меч и перерезает веревку, дугой направляет светящуюся смесь к первому щиту на противоположной стороне двора. Снаряд приземляется недалеко от цели, упав в песок перед щитом. Все участники на балконе встают, ожидая предстоящего взрыва. Как раз, когда Тарик думает, что тест провалился, лужа взрывается в облаке дыма и песка, подбросив его на много футов вверх. Когда пыль развеивается, во дворе появляется внушительная дыра. Поразительная дыра, которая уходит в глубь примерно на длину руки. Дыра, которая в какой-то день может означать место, где будут стоять некоторые его солдаты, если Серубель использует эту смесь против них. Он пытается отделаться от этой мысли.

Морг кажется невозмутимым; у Тарика появляется чувство, что его старший командир уже подробно изучил краторий раньше и теперь решил, что у первого теста неудовлетворительный результат. Похоже, он хочет добиться хороших результатов, поскольку отдает команду наполнить вторую катапульту и скорректировать расстояние. На этот раз смертоносная смесь достигает своей цели, и взрыв опрокидывает нефаритовый щит. Но, когда солдат поднимает щит для осмотра, на нем нет повреждений. Нет даже царапины, насколько может судить Тарик со своего места. Единственные оставшиеся доказательства — этот следы упавшего после взрыва песка вокруг щита.

С гримасой на лице, Сепора наклоняется к Тарику, чтобы прошептать ему на ухо:

— Ваше Величество, — говорит она, — они должны добавить больше ядовитой пыли в спекторий. Мы должны знать, насколько крепки щиты.

Он поднимает бровь.

— Вы думаете, они могут создать что-то сильнее этого?

— Я думаю, они попытаются.

В ее глазах и голосе заметен страх. Страх, который заставляет его поверить, что в своей жизни она уже видела что-то более опасное, чем то, что было продемонстрировано здесь. И снова его глаза возвращаются к шраму на ее руке.

Он кивает, и кладёт руки на перила. Морг уже ждет следующего приказа.

— На этот раз добавьте в смесь больше ядовитой пыли, — кричит он вниз.

Морг кивает, очевидно, довольный новым приказом и передает его солдату возле следующей катапульты. Расплавленный спекторий заливается в чашу орудия, переливаясь металлическим блеском на солнце. И вместо щепотки, в него бросают целую горсть яда.

Морг и его помощник в этот раз отступают быстро, затем перерезают веревку, и жидкий снаряд попадает во второй щит. Он взрывается, едва коснувшись поверхности щита, и раздаётся такой грохот, что у Тарика перехватывает дыхание и закладывает уши. Тяжелую нефаритовую плиту отбрасывает в сторону еще даже дальше, чем предыдущую. Внутренний двор охватывает благоговейная тишина.

Когда солдат поднимает щит, он смотрит на Морга широко распахнув глаза.

— Он невредим, командир.

Морг снова смотрит на Тарика, ожидая дальнейших распоряжений.

— Думаю, что мы увидели достаточно, — объявляет Тарик, сцепляя дрожащие руки за спиной. — Щиты смогут выдержать краторий.

Однако его солдаты нет.

Морг откидывается на спинку стула, когда через стол говорит с Тариком. У командующего армией Теории очень довольное лицо.

— Нам необходимо такое оружие, — говорит Морг.

Все это время Сепора кусает губы, стараясь не смотреть на него, а вернее, вообще на кого-либо в комнате.

— У нас отличная оборона, но война состоит не только из защиты, — продолжает Морг. — Нет причин полагать, что нам не придется вести контратаку. Этот краторий может спасти жизни. С его помощью мы сможем выиграть войну.

— Войны пока нет. — говорит Тарик. — Мы не видели ни единого признака агрессии со стороны Серубеля.

Морг вздыхает.

— Барышня Сепора сама признала, что нам грозит военный удар со стороны врага. Боюсь, мы не может игнорировать это, Ваше Величество; нам нужна наступательная стратегия так же, как и оборонительная. Это будет проявлением слабости с нашей стороны, если мы не уничтожим серубелиянцев, посмей они на нас напасть. А мы не можем себе позволить такую слабость, тем более Вы, так как совсем недавно взошли на трон, — слова были бы неуместными, не прозвучи они так искренне.

— Но это показало бы, что мы миролюбивы, — говорит Сепора, скрестив руки. — Что Теория не хочет войны.

— Миролюбивы? — недоверчиво повторяет Морг. — Мы уже показали своё миролюбие, когда отправили посла в Серубель, чтобы поговорить с королем. Король выпорол весь караван и отослал прочь! Не говорите мне о мире, — он поворачивается к Тарику. — Простите меня, Ваше Величество, но барышня Сепора — не теорианка. Ей может быть трудно оставаться в этом вопросе объективной.

— Я могу не быть теорианкой, но беспокоюсь о жизнях, — отрезает она. — И если я правильно понимаю, война приводит к жертвам с обеих сторон. — она многозначительно смотрит на Тарика.

— Это правда, барышня Сепора, — соглашается Морг. — Но у нас уже есть чума, свирепствующая серди народа. Мы не можем позволить себе потерять еще больше людей из-за войны, в которой будем лишь зрителями. Если мы не примем ответных мер, другие королевства могут посчитать нас уязвимыми. Боюсь, уязвимость привлечёт внимание властолюбивых правителей.

Тарик не может проигнорировать это замечание. Конечно, Сепора беспокоится за свое королевство, но, если она хочет устроить свою жизнь здесь, то должна начать думать о Теории, как о своей родине. Однако это не стоит обсуждать перед присутствующими. Когда у них появится минутка наедине, он попытается её убедить.

— Каждый из вас изложил убедительные аргументы, — говорит Тарик. — Мне нужно хорошо все обдумать прежде, чем принять решение. Пожалуйста, оставьте меня, я хочу побыть наедине со своими мыслями.

Сепора не рада тому, что её отсылают вместе с другими, но, к ее чести, она не сопротивляется и нахмурившись, послушно выходит из дневных покоев Тарика за Моргом.

Тем не менее Тарик знает, как должен поступить. И Сепоре это не понравится.


43. СЕПОРА

После того, как я ворочалась в кровати, казалось бы, целую вечность, я наконец уступаю своему страху. Луна светит с балкона, когда я натягиваю одежду и открываю дверь спальни. Благодарная за то, что Тарик уже несколько дней назад убрал от моих покоев охрану, я свободно блуждаю по дворцу, пытаясь выяснить, где находится его опочивальня. Я прохожу мимо охранников, которые с любопытством смотрят на меня, но ничего не говорят. Либо у них приказ оставаться на своих постах, либо они считают, что не несут за меня ответственность.

Я обхватываю себя руками; никогда раньше не замечала, что дворец такой холодной. В коридорах даже может быть довольно душно, особенно в скрытых закоулках, где нет сквозняка и скапливается жара. Но теперь дворец стал каким-то ледяным, и я не могу не думать о том, что это связано с сегодняшним обсуждением яда Скалдингов в дневных покоях Тарика. То, с каким возбуждением Морг говорил о нападении на Серубель, и как разрывался Тарик, принимая решение.

Поэтому мне так холодно внутри.

Приблизившись к западному крылу, я натыкаюсь на шеренгу стражников, которая ведёт к большим, деревянным двустворчатым дверям, украшенным резьбой. Два теоорийских солдата охраняет вход в комнату; должно быть, это личные покои короля. Кому еще может понадобиться такая охрана? Набрав в лёгкие воздуха, я прохожу мимо охранников с высоко поднятой головой, не глядя на них, словно пришла сюда с какой-то целью, словно меня вызвал сам король.

Конечно, я пришла сюда с определенной целью, но не с той, которую захочет услышать король. Стража разрешает мне приблизиться к дверям, но затем двое мужчин, словно по сигналу, скрещивают свои длинные копья, перекрывая мне вход.

— Барышня Сепора, — говорит один из них. — Король сейчас разговаривает со своим советником, и его нельзя беспокоить.

— Каким советником? Я его советник, пока не вернётся Рашиди.

Охранник кивает.

— Рашиди только что вошел к нему.

Рашиди вернулся? Быть может сейчас действительно не подходящее время для разговора с Тариком. Рашиди должен будет представить отчёт о своей поездке в Хемут. И Тарику нужно будет тоже многое рассказать своему советнику. Как он объяснит наши отношения? Как отреагирует Рашиди? Моя первая мысль — отложить встречу с Тариком, пока мы не улучим минутку среди его напряженных дней. Но с возвращением Рашиди теперь будет мало минут наедине. Я стану его помощником, а не Тарика. Я буду заботиться о нуждах Рашиди, его поручениях и заданиях. Или он вообще может меня уволить.

— Король ждет меня, — лгу я в надежде, что среди охранников поблизости нет Линготов.

Я возмущена тем фактом, что, кажется, таковых среди них нет. Тарику стоило бы поставить у дверей Лингота на случай, если доверенное лицо захочет причинить ему вред. Я понимаю необходимость Маджаев; но люди в королевской гвардии должны обладать уравновешенными способностями для разного подхода. Может я поговорю завтра об этом с Рашиди. Если мы в чём-то и согласны с советником, так это в том, как важна безопасность короля.

— Он не говорил нам о вашем визите сегодня вечером, — отвечает мужчина, крепче сжимая копье.

Несомненно, этот человек слышал о моем побеге из гарема и о том, что я сбежала из дворца, чтобы поговорить с Парани. Без сомнения, он доверяет мне так же, как колеснице с одним колесом, которая должна доставить его на базар.

В тот момент дверь за его спиной со скрипом открывается, и выходит Тарик без краски на теле и золотых украшений. Его взгляд встречается с моим, и я с уверенностью могу сказать, что он не спал. Я могу сказать, сколь много мыслей у него в голове. Под глазами образовались тёмные круги, а волосы слегка растрепаны, словно он тоже метался и крутился без сна. Рашиди, должно быть зашёл прямо передо мной; Тарик не успел вернуть себе самообладание.

— Она может войти, — устало говорит Тарик. — Пропустите ее.

Охранники сразу же расступаются, освобождая мне проход. Тарик закрывает за нами дверь. Его спальня огромная с несколькими зонами отдыха, столом и стульями, с умывальником в углу и огромной кроватью с четырьмя колонами и ступенями, ведущими к ней. Золотые статуи воинов охраняют стены, возле каждого входа на длинный балкон, где белые прозрачные занавески мягко развиваются от ночного ветерка, и в комнату льётся лунный свет. На потолке — роспись, украшенная золотом, кажется, изображающая битву. Теорианцы, конечно же, которые побеждают кого-то врага.

Комната уютная, но величественная и роскошная во всех отношениях.

Я чувствую взгляд Тарика на себе и поворачиваюсь к нему.

— Это была опочивальня моего отца, — говорит он, обводя взглядом комнату. — Рашиди настоял, чтобы я использовал ее, но я предпочитаю свою старую комнату в другой стороне дворца. Здесь слишком много места для размышлений.

— У короля должно быть место для его возвышенных мыслей, — раздаётся голос Рашиди из угла позади нас.

Он сидит в кресле, зажав свой длинный золотой посох в локте. Он кажется еще более уставшим, чем король. Должно быть он приехал поздно вечером.

Я склоняю голову, приветствуя старого советника.

— Рада вашему безопасному возвращению, Рашиди.

Он склоняет голову на бок.

— Ах, действительно?

Румянец покрывает мои щеки. Что он знает о нас с королем? Или он просто говорит о нашем взаимном отвращении друг к другу.

— Конечно, — отвечаю я. — Сейчас такое время, когда королю нужен его самый надежный советник. И какие возвышенные мысли тяготят вашу душу сегодня вечером, Ваше Величество? — спрашиваю я, поворачиваясь к Тарику.

— Боюсь, их несколько. И держу пари, такие же, что привели тебя в мою спальню, Сепора.

Он кладет мне руку на спину и ведет к зоне отдыха возле балкона, где уже сидит Рашиди. Когда Тарик садится напротив меня, старый советник бросает на меня неодобрительный взгляд. Я хорошо знаю, что барышне не пристало посещать королевскую опочивальню посреди ночи, служанка или нет. Ночные посещения для женщины, не являющейся женой или наложницей, видимо, неприемлемы в любом королевстве. Во всяком случае, в Серубеле, это считается неподобающим. Но мы уже давно оставили позади границы между правильным и неправильным. Тарик прав, что держит дистанцию. Нельзя, чтобы мои чувства к нему повлияли на этот разговор. Или его чувства ко мне.

— Вы приняли решение насчет кратория? — спрашиваю я.

— Да, — он наклоняется вперед, аккуратно складывая руки перед собой и упираясь локтями в колени.

— Сепора, вы должны понимать, что я не могу игнорировать советы военачальника и своего ближайшего советника.

Ага. Значит Рашиди одного мнения с Моргом. А Тарик согласен с ними обоими. Мое сердцебиение прерывается — один раз, два. Тарику очень хорошо удается не вмешивать в этот разговор свои чувства ко мне. Теперь я должна сделать тоже самое.

— Значит, вы собираетесь использовать его, как оружие, — я чувствую, как тяжелеет в груди, словно она заполнена водой, которая вот-вот опустится в живот и выплеснется на колени, затопив меня. — Против Серубеля.

— Если они используют его против нас, то да. Мы должны дать отпор. Порядок Теории диктует это. На самом деле это не было моим решением. Если у меня есть способ защитить свой народ, я должен использовать его, Сепора.

— У вас есть нефарит, чтобы защитить народ.

Рашиди вздыхает.

— Если мы не будем бороться с теми, кто напал на нас, мы покажим уязвимость всем окружающим нас королевствам. И подвергнем себя другим нападениям. Король Сокол не может этого допустить.

— Значит, все напрасно. Все, что я для вас сделала, — говорю я Тарику.

Я не буду смотреть на Рашиди. Он не тот, кто заслуживает мой гнев. Я встаю, иду к балкону и хватаюсь за занавеску, как будто она может послужить мне опорой, если я вдруг рухну от бушующих эмоций. Я слышу Тарика за спиной, чувствую его дыхание на затылке.

— Я несу ответственность, Сепора, — говорит он умоляющим голосом. — Ответственность, которая в этом вопросе связывает мне руки.

— Вы самый могущественный человек в этом королевстве, — говорю я, пытаясь сосредоточиться на луне над головой, а не тепле его тела позади меня. — Может быть даже во всех пяти. И все же ваш голос не перевешивает голоса голодного до войны военачальника и ворчливого старика?

— Я служил королевским советником в течение двух поколений, — возмущенно говорит Рашиди. — Как бы то ни было, вы прервали разговор, который намного важнее, чем благополучие королевства, которое хочет напасть на нас.

— Этот разговор можно продолжить в другой раз, — строго говорит Тарик. Затем его голос снова становится мягким, когда он говорит мне в волосы. — Морг не голоден до войны. Он выполняет свои обязанности, как и я. И в этот раз эти обязанности равны друг другу. Рашиди может быть ворчливым, но его верность принадлежит Теории. Я должен доверять ему.

Я дала этому человеку, этому мальчишке-королю слишком много. Я дала ему нефарит, рассказала о смеси из яда Скалдингов и спектория. Даже рассказала о Создателях и предупредила о предстоящем нападении отца. Я доверила ему все это и тем самым предоставила средства победить Серубель. Убить мой народ.

Я не могу вынести мысли об этом. Не сейчас. Борясь со слезами гнева, я отхожу от него. Лучше отстраниться физически, потому что он собирается создать между нами другую дистанцию. Как я могу доверять ему теперь? Как я могу служить ему, если он будет использовать меня таким образом.

— И какой разговор я грубо прервала? — шепчу я, зная, что Рашиди скорее приговорит себя к жизни в пустыне, чем расскажет мне что-то.

Но Рашиди даже рад поделиться своими новостями.

— Моя поездка в Хемут была успешной. Его Величество король Сокол возьмет в жены принцессу Тюль через четыре лунных цикла.

От этих слов я закрываю глаза. Конечно, вот о чем они говорили. Цель Рашиди состояла в том, чтобы объединить два королевства — Хемут и Теорию. Вот где он был эти четыре недели. А как легче всего объединить королевства, как не с помощью брака? И, конечно же, именно поэтому Тарик хотел поговорить об этом с Рашиди в другой раз; только с Рашиди. Без сомнения, он планировал рассказать мне обо всём наедине, нежно и ласково, как делает, когда у нас возникают разногласия. Но это не разногласие.

Это — еще одно предательство.

— Свадьба должна стать пышной, Ваше Величество, — говорит Рашиди. — И у меня возникла идея послать королю Анкору запас спектория и ядовитой пыли и показать, как создавать краторий. Ведь, когда мы объединимся, королевство Хемут тоже подвергнется риску нападения.

Вооружить еще и жителей Хемута против Серубеля? Моему терпению сегодня вечером наступил предел. Повернувшись к Тарику, я прижимаюсь спиной к стене, всем видом отвергая его близость. Его глаза содержат печаль, которую я чувствую глубоко в груди. Но это не имеет значения. Больше нет.

— Я рабыня, Ваше Величество?

— Конечно же, нет, — шепчет он.

— Тогда я могу уйти, если захочу?

— Сепора…

— Вы же не думаете, что я буду стоять и смотреть, как вы ставите мой народ на колени. Я также не стояла и не смотрела, как мое королевство атакует ваше, не предупредив вас.

Конечно, все происходило не совсем так, но всё сводится именно к этому. И ведь он не ожидает от меня, что я буду стоять и смотреть, как он жениться на принцессе Тюль. Но это не предназначено для ушей Рашиди. Даже сейчас, когда между нами все раскрыто, это все еще касается только нас двоих.

Он проводит рукой по волосам.

— Вы говорите так, словно это я начал войну. Вспомните, что это ваш король…

— Это не имеет никакого значения. Я не останусь здесь и не буду смотреть, как вы умираете. Ни серубелиянцы, ни теорианцы. Я приехала сюда, чтобы предотвратить войну. Я потерпела неудачу. Нет больше смысла оставаться здесь.

— Смысла?

Он поднимает руку, чтобы провести костяшками пальцев вдоль моей щеки. Нужна вся моя сила воли, чтобы не вздрогнуть от его прикосновения. Рашиди застывает в углу. Король не прикасается к своей служанке таким образом. Теперь Тарик нарушит этикет?

— Ваша задача состоит в том, чтобы я не сошёл с ума, не потерял равновесие, — он улыбается. — Чтобы я не стал высокомерным.

Я отворачиваюсь и прохожу мимо дверей, ведущих на балкон, к другой стене.

— Это только слова! Я не Лингот, Ваше Величество. Слова для меня ничего не значат. А вот действия — все.

— Сепора, не делайте этого.

— А что насчет короля Хемута? Вы отправите ему запас кратория? Рашиди обеспечил вам невесту и могущественного союзника для войны. Как вы, должно быть, рады.

— Нам необходимы союзники, Сепора. Мои враги теперь и враги Хемута.

Чем громче я говорю, тем мягче его тон. Я не позволю ему успокоить себя. Не в том случае, когда на карту поставлено так много.

— Почему? Почему вы должны сотрудничать с ним, когда в вашем распоряжении столько всего? У вас есть нефарит для защиты. У вас есть краторий, чтобы дать отпор. В чем смысл союза с Хемутом? Это не их война.

— Это не их война, но она станет ей, — вмешивается Рашиди. — Он должен жениться на Тюль. Королю Соколу нужны наследники. Он должен сохранить свою родословную.

И вот тогда у меня, действительно, останавливается дыхание. Мне так хочется броситься на Рашиди за его бессердечие. Наследники. Тарик должен будет взять принцессу Тюль в свою постель. А что остается мне? Что, к черту, остается делать мне? Я остаюсь влюбленной дурой. Служанкой, оказавшейся настолько глупой, чтобы влюбиться в короля.

— Значит, вы женитесь на принцессе Тюль?

Он медленно кивает, не отрывая от меня глаз. Мальчик-король выглядит измученным. Интересно, выражение моего лица такое же, как у него?

— Мне нужна армия Хемута так же сильно, как спекторий.

— Как ты мог одаривать меня своей любовью и вниманием, зная, что женишься на другой?

Все эти поцелуи, ласки, тайные улыбки между нами. Все это время, когда я думала о нем, желала быть рядом, жаждала его прикосновений.

Он делает шаг вперед, и я поднимаю руку, чтобы остановить его.

— Я думал, что ты знаешь, Сепора. Брак — это всего лишь способ объединить королевства. Он ничего не значит. Она ничего не значит.

— А что насчет наследника, которого ты должен произвести на свет? — ему не нужно отвечать, мы оба знаем ответ. Я качаю головой. — И ты считаешь, что я буду стоять и ждать, что ты вернешься ко мне, после того, как проведешь ночь с ней?

У Рашиди достаточно здравого смысла, раз он держит рот на замке. Если он раньше только подозревал, что между королем и мной что-то не так, то теперь сомнений больше нет. Но меня больше не волнует, как это выглядит с его стороны. Мне всё равно, потому что меня предали самым худшим способом, и я хочу получить ответы.

— Я не думал об этом так. Это вопрос долга…

— Долга? А если бы у меня был такой долг? Ты бы смог ждать меня, пока я буду лежать в постели с другим мужчиной?

Лицо Тарика каменеет, и я понимаю, что попала в цель.

— У тебя нет прав делить постель с другим мужчиной.

— Я не твоя наложница, Тарик. И не собираюсь делить тебя ни с кем, король ты или нет.

Его лицо смягчается.

— Такова суть вещей. Только так мы сможем быть вместе. Я думал, что между нами было понимание.

Мой смех резок, полон горечи и лишен юмора.

— Я тоже так думала. Но, увы, нам не суждено быть вместе, Ваше Величество. Я уйду, как только рассветет.

Тарик проводит рукой по волосам. Его лицо говорит мне, что он не удивлен.

— Куда ты пойдёшь?

— Это не твоя забота.

Кроме того, я не уверена, куда пойду. Не в Хемут, ни за что на свете. Я не могу вернуться в Серубель. Я никогда не выживу в Вачуке с их примитивным и жестким образом жизни. Возможно, я поеду в Пелусию. Они обходятся без спектория, так что от меня не будет никакой политической пользы, и для ненасытной руки надвигающейся войны я была бы недосягаема.

Тарик проводит рукой по лицу.

— Сепора, прошу тебя. Ты должна понять…

— Я понимаю, что ты собираешься воевать с моим народом и что скоро женишься на принцессе Тюль и приведёшь ее в свою спальню. Если это не так, исправь меня.

Когда он ничего не отвечает, я проскальзываю мимо него и иду к большим двойным дверям покоев.

— Я не могу отпустить тебя, Сепора, — кричит он мне вслед. Я знаю, что он идет за мной. Он хватает меня за запястье и разворачивает к себе. Его глаза полны усталости и муки. Я не могу иначе и отвожу взгляд. Я не позволю ему снова соблазнить себя. Больше никогда. — Прошу, Сепора. Не делай этого.

Я смотрю мимо Тарика на Рашиди. Старик встал и пристально следит за нами. Он заламывает руки. Несомненно, он догадывался, что мы с королем стали близки, пока его не было. Но выражение его лица говорит, что на его вкус мы слишком сблизились. Я снова смотрю на Тарика.

— У тебя свои обязательства. У меня свои.

Затем я открываю дверь и ухожу.

Рассвет врывается в мою комнату, непрошенный и ненужный, поскольку я уже собрала сумку и оделась при свете собственно свежего спектория. Пусть принц немного поломает голову. Пусть решит, что его драгоценный таинственный последний Создатель посетил меня ночью.

Я почти ожидаю, что моя дверь окажется запертой снаружи, чтобы снова сделать меня пленницей в этом дворце, но она открывается легко и без шума. Никто не стоит на страже, и никто не мешает мне уйти. Может быть, это будет легко. Может Тарик всё-так видит смысл в моих словах и понимает, что здесь для меня ничего не осталось. Он не мой, и я не могу быть его. И, в конце концов, он нападет на мой народ, вместо того чтобы просто защищать Теорию.

Мои сандалии мягко ступают по лестнице, когда я спускаюсь в дворцовую кухню. Я позавтракаю здесь и возьму с собой немного провизии. После того, как мой желудок и ранец наполняются, я покидаю это крыло дворца и выхожу под ясное утреннее солнце. Загон, где обитает Змей Доди, находится прямо за тренировочным двором; мне нужно всего несколько минут, чтобы добраться до него, но я понимаю, что мои ноги еле передвигаются по песку.

Я должна уйти, говорю я себе. Нельзя сдаваться. Что ещё осталось здесь для меня? Зачем я вообще ушли из дома? Я хотела спасти жизни. Предотвратить войну. А теперь я поспособствовала тому, что всё будет гораздо хуже. Это будет больше, чем просто война, и она будет иметь свою цену. Что, если Тарика ранят? Что, если разрушат дворец?

Я не смогу это остановить. Я сделала все, что в моих силах.

Я распахиваю дверь в загон и оказываюсь нос к носу с Тариком.

— Ты могла бы спросить, — говорит он, кивая в сторону Доди позади себя. — Я бы отдал его тебе.

— Я думала, что ты попытаешься остановить меня.

Никогда бы не подумала, что он даст мне средства, чтобы уйти; решение украсть Доди было принято в тот же момент, когда я решила отказаться от своей жизни здесь. Я не смогу ещё раз пересеч пустыню одна. Люди, с которыми я столкнусь, могут оказаться намного хуже Чата или Роланда. На этот раз лучше перелететь пустыню, чем пересекать ее пешком.

Тем не менее я должна была знать, что Тарик не будет держать меня здесь, как пленницу. Он не жесток в этом отношении. Он не мой отец.

Его плечи резко опускаются.

— Невозможно заставить тебя остаться, но и отпустить невозможно. Почему так, Сепора?

Но у меня нет для него ответа. Я поправляю сумку на плече, ожидая, когда он отойдет в сторону. Затем прохожу мимо, следя за тем, чтобы не прикоснуться к нему. Несколько дней назад я бы использовала любую возможность, чтобы коснуться его и насладится ощущением близости. Даже сейчас я хочу, чтобы он сказал что-нибудь, что все исправит, что изменит мое непреодолимое желание бежать. Что он обнимет меня и удержит в объятьях навсегда.

Он молчит.

— Привет, молодой джентльмен, — ласково говорю я Доди. Он прижимает нос к моей ладони, что напоминает мне Патру. Я привязалась к Доди, да. Но он никогда не будет Нуной. — Готов к нашему путешествию?

Я взбираюсь на него и усаживаюсь в углублении за его головой. После того, как я потянула его за ухо, чтобы дать команду, он двигается вперед и проскальзывает мимо Тарика к выходу из загона.

— Куда ты направляешься? — спрашивает Тарик и идёт рядом, пока мы для короткой разминки делаем несколько кругов по внутреннему двору.

— Я не знаю.

— Ложь.

— Почему я должна говорить тебе? Ты хочешь следить за мной?

Виноватое выражение его лица говорит, что у него были такие намерения.

— Позволь мне послать кого-нибудь с тобой. Для защиты.

— Я могу позаботиться о себе.

— Когда ты в последний раз сама заботилась о себе, тебя поймали в пустыне и продали в мой гарем.

Я прикусываю губу.

— Значит, теперь у меня есть ценный опыт в таких делах.

Он двигается быстро, невероятно быстро и хватает меня за лодыжку, не давая Доди бежать дальше. Единственные люди, которые могут так двигаться — это Маджаи.

— Скажи, что мне сказать, чтобы ты осталась, — умоляет он, сжимая челюсть. — Скажи, что мне сказать, чтобы убедить тебя в моей любви к тебе.

Моей любви. До сих пор он не говорил этого слова вслух. Я не смела надеяться, что он любит меня также, как я его.

Я хочу накричать на него за то, что он все так усложнил. Зачем он пришел сюда сегодня? Почему я должна была снова увидеть его лицо, глаза, губы? Почему мы оба должны терпеть эту пытку?

— При всех ваших привилегиях, Ваше Величество, кажется, у вас нет свободы сказать то, что мне необходимо услышать.

То, что он не будет предпринимать контратаку против Серубеля. Что не женится на Тюль. И не только на Тюль. Что он никогда не женится на другой, что я для него важнее дюжины наследников.

Но как он и сказал, его руки связаны. Они связаны, а значит, и мои тоже.

— У тебя есть семья в Серубеле? — спрашивает он, уже бегом двигаясь рядом, когда мы разгоняемся для взлета. И снова его скорость превосходит мои ожидания. — Я могу гарантировать их безопасность, — говорит он. — Я немедленно привезу их сюда, еще до начала войны. Я буду защищать их, как свою собственную семью.

— Мою семью невозможно защитить, — говорю я, отворачиваюсь и смотрю в небо.

Я знаю, что эта правда озадачит его. Какую семью не сможет защитить король Сокол? Мой отец — твой заклятый враг, хочу сказать я. Но вместо этого смотрю на облака вдали. Доди с силой хлопает крыльями, и в считанные мгновенья мы парим в воздухе. Мы должны набрать больше скорости, чтобы преодолеть стену впереди нас.

— Подожди! Сепора, прошу!

Ветер подхватывает все последующие слова и уносит от меня прочь.


44. ТАРИК

Тарик просит Патру остаться наверху лестницы у входа в Лицей. Она растягивается на одной из более широких ступеней и поворачивается на бок, чтобы насладиться теплом солнца. Она старается выглядеть расслабленно, но он видит, что пара ворон привлекла ее внимание, и ее хвост вздрагивает от раздражения, потому что она не может поохотиться за ними.

Он улыбается, оставляя ее с этой проблемой. Так как он уже достаточно часто навещал Сая и хорошо ориентируется в лицеи, он не ждёт помощи, прежде чем подняться по лестнице, которая ведёт в коридор к Целителю на третьем этаже. Он попадает в большой зал, который обычно используется как учебная комната; сейчас комната заставлена раскладушками от стены до стены, и на каждой — пациент, и во всех направлениях снуют Целители. Сцена похожа на контролируемый хаос, и Тарик хмуро поджимает губы.

Тихая Чума распространяется слишком быстро, чтобы они могли успеть за ней.

Среди Целителей Тарик находит Сай — самый маленький и молодой, как правило, выделяется — и прокладывает себе путь среди кроватей, направляясь к нему. Сай приветствует его коротким кивком, прежде чем помешивает пахнущую гнилью жидкость в небольшой кастрюльке на столике возле пациента.

— Я должен вам кое-что показать, Тарик, — говорит он, беря со стоящего на кровати подноса иголку.

— Что за жуткий запах? — спрашивает Тарик и машет перед лицом рукой, в попытке избавиться от него.

Сай смеется.

— Это, мой друг, решение всех наших проблем.

Он кивает в сторону миски с водяной жидкостью, над поверхностью которой поднимается пар. Кажется, это смесь светящегося спектория и чего-то еще. Он осторожно зачерпывает ложкой субстанцию и наливает ее в металлический цилиндр с иглой, выступающей с другого конца. Сай присаживается у постели больной, маленькой, костлявой девочки, чей пустой взгляд говорит о приближающейся смерти. Почему ее родители не обратились за помощью раньше? В день ухода Сепоры он издал указ о чуме. Он открыл Лицей для всех граждан Теории. Она могла бы быть уже здоровой, если бы пришла, как только у нее проявились симптомы.

Сай смотрит на него.

— У нее рецидив, — говорит он. — У таких обычно болезнь прогрессирует быстро, если их уже раз лечили спекторием. — Он распрямляет ей руку и, протерев небольшим листком по внутренней части руки, вводит иглу. Девочка не реагирует ни на укол, ни на изъятие иглы. Она не моргает и, кажется, что даже больше не дышит.

— Что вы ей дали? — интересуется Тарик, присаживаясь на кровать у ее ног.

— Спекторий, обычные травы для разжижжения, вода. И… нефарит.

— Нефарит? Вот для чего тебе были нужны мечи?

Сай кивает.

— Это работает, сами увидите. И для протокола, родители дали согласие на лечение. Они хотели, чтобы я попытался сделать всё возможное, поэтому я делаю.

— Раньше это уже работало?

— Это сработало на шести пациентах из шести.

— На шести из шести, — Тарик чешет щетинистый подбородок — за последние несколько дней щетина покрыла его лицо. Он был слишком занят, чтобы побриться. Подготовка к войне — утомительная работа. По крайней мере, он сделал ее утомительной. С тех пор, как ушла Сепора, он делает все возможное, чтобы его разум был занят другими вещами, даже если это означает, что он не даёт спать своим командирам и советникам ни днём ни ночью. Он даже принимает участие в совете Линготов, чтобы убедиться, что все сделано как надо. И Сая в Лицеи он осаждает чаще, чтобы не думать о ней.

— Почему? Почему он работает?

Сай пожимает плечами.

— Он действует как усилитель. Мы оба знаем, что нефарит имеет усиливающие свойства, если использовать его во благо. А если использовать его для чего-то плохого, он ослабляет способность делать плохое. Я подумал, что может быть лучше спасения жизни? Затем нашел способ смешать спекторий с расплавленным нефаритом, изменил температуру их застывания и начал тестировать на пациентах, которые дали согласие. Результаты были весьма удивительны.

Словно в ответ на его слова девочка на кровати втягивает воздух, начинает кашлять и сглатывать, будто чуть не утонула. Моргнув несколько раз, она сперва опирается на локти, а затем поднимается, чтобы сесть.

— Где моя мама? — хрипит она.

Сай одаривает её сияющей улыбой.

— Я немедленно отправлю кого-нибудь за ней. Нам пришлось отослать её; здесь очень мало места, ты же видишь.

— Я хочу к маме, — настаивает девочка и в этот раз ее голос звучит сильнее. С каждой секундой ее глаза становятся всё более бодрыми, и она начинает осматриваться. — Мне здесь не нравится.

Тарик замирает словно парализованный. Как инъекция могла подействовать так быстро? Разве это возможно? Действительно ли в этот раз Сай нашёл лекарство?

— Ты сможешь вернуться домой через час, — овтечает ей Сай. — Но ты должна пообещать мне пить много воды и в последующие дни много отдыхать.

Девочка послушно кивает и смотрит на юношу почти с благоговением. Тарик задумывается, какая между ними разница в возрасте.

— Да, Целитель Сай. Я обещаю.

Молодой Целитель смотрит на Тарика, в его глаза сияет гордость.

— Что вы думаете об этом, Тарик?

— Невероятно, — Тарику кое-как удаётся произнести слова шёпотом. — Как долго продлится эффект?

Брови Сая сходятся на переносице.

— Я надеюсь, что лекарство исцелит их полностью, но это покажет только время. Думаю, мы узнаем всё через несколько месяцев. Когда спекторий полностью растворится, а нефарит получит возможность воссиять, если можно так сказать.

Через несколько месяцев. Действительно ли Тихуа Чума будет побеждена всего за несколько циклов луны? Сай твёрдо в это верит.

Почему тогда я сомневаюсь?


45. СЕПОРА

Я замечаю караван серубелиянцев за мгновенье до того, как запускают первую катапульту. Я узнаю блеск кратория где угодно. У меня достаточно времени лишь для того, чтобы прижаться к Доди в ожидании удара. Но его не следует; взрыв освещает небо неподалеку от нас, отбросив Доди влево и заставив его опасно закружиться. Я задыхаюсь и быстро пытаюсь взлететь выше, покинуть зону досягаемости, но второй взрыв попадает в заднее крыло Доди, и мы начинаем опасный спуск. Они должно быть думают, что я теорианец, укравший одного из их Змеев.

Я распускаю волосы, освобождая их из платка, которым обернула голову для защиты от солнца, чтобы показать, что я не теориянка, а серубелиянка — одна из них. Или, возможно, они уже знают, кто я такая и что сделала. Может поэтому они и пытаются сбить меня с неба.

А что серубельский караван снова делает в пустыне? Или всё еще делает? Хотя «караван» неподходящее слово для сотни палаток и солдат на земле. Нет — это целая армия. У меня опускается желудок несмотря на то, что Доди пытается взлететь выше. Это военный отряд.

Из-за поврежденного крыла Доди нам не удаётся избежать третьего взрыва, который попадает ему в подбородок и вспыхивает пламенем. Кровь брызгает мне в лицо, на руки и одежду. Он обмяк подо мной, и я мгновенно понимаю, что он мертв. Мы начинаем наше неизбежное падение в пустыню. Я цепляюсь за него, обхватывая руками и ногами, как меня учили поступать в случае несчастного случая, и надеюсь, что его тело защитит меня, когда мы ударимся о песок. Я ненавижу себя за то, что думаю об этом, после того, как он умер из-за меня.

Я издаю жалкий вопль, когда мы несёмся к земле, и не перестаю кричать до тех пор, пока мы не ударяемся о неё. Затем меня накрывает мрак.

Я не уверена, установил ли генерал Галион эту импровизированную палатку, чтобы защитить меня от солнца или чтобы избавить от похотливых глаз своих людей. Даже сейчас, пока мы ждем отца, он не смотрит мне в глаза, а смущённо топчется на месте делая вид, будто поправляет ремень, который удерживает его меч. Он — крупный человек с телом воина, хотя и изборождён морщинами, но тем не менее свирепого вида. В детстве я боялась этого человека, избегала его, когда была такая возможность, но теперь, кажется, он нервничает больше от моего присутствия, чем я от его. Возможно, он слышал слухи о том, как я поступила с отцом, как создала меч из спектория и направила против него. Но разве может, человек, подобный Галиону, бояться такой худышки, как я, размахивающей мечом перед его носом, когда сам способен убить меня на месте. Какая глупая мысль.

В горле стоит ком. Возможно, он сердится на меня из-за того, что пришлось сбить и убить своего Змея. Змея, на котором я летела, сбежав из Теории. Возможно, он считает, что я должна была сдаться до того, как это произошло. И, скорее всего, я бы так и сделала, если бы обращала больше внимания на то, что лежит впереди, а не думала о королевстве, которое оставила позади. О короле, которого бросила.

Но, может быть, Галион должен был дать мне шанс, прежде чем запускать в нас краторий. Мысль о том, что он оплакивает Доди маловероятна, так как я, кажется, единственная серублиянка, которая обожала своего Змея и относилась к нему как к домашнему животному. Такой великий полководец, как Галион никогда не опустится до того, чтобы горевать о каком-то животном. Даже о таком особенном и верном животном, как Доди.

И тут мне приходит в голову мысль: Галион избегает смотреть на меня, потому что ему неловко из-за того, что на мне одето или лучше сказать не одето. Я так привыкла к скудной одежде теорианцев, что меня даже не смущает, насколько моя одежда не соответствует стандартам Серубеля, хотя при посадке моя юбка разорвалась, образовав разрез почти во всю длину