КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398136 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169221
Пользователей - 90536
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Соловей: Вернуться или вернуть? (Альтернативная история)

Люблю читать про "заклепки", но, дочитав до:"Серега решил готовить целый ряд патентов по инверторам", как-то дальше читать расхотелось. Ну должна же быть какая-то логика! Помимо принципа действия инвертора нужно еще и об элементной базе построения оного упомянуть. А первые транзисторы были запатентованы в чуть ли не в 20-х годах 20-го века, не говоря уже о тиристорах и прочих составляющих. А это, как минимум, отдельная книга! Вспомним Дмитриева П. "Еще не поздно!" А повествование идет о 1880-х годах прошлого века. Чего уж там мелочиться, тогда лучше сразу компьютеры!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

Вот Вам еще одна книга о «подростковом-попаданчестве» (в самого себя -времен юности)... Что сказать? С одной стороны эта книга почти неотличима от ряда своихз собратьев (Здрав/Мыслин «Колхоз-дело добровольное», Королюк «Квинт Лециний», Арсеньев «Студентка, комсомолка, красавица», тот же автор Сапаров «Назад в юность», «Вовка-центровой», В.Сиголаев «Фатальное колесо» и многие прочие).

Эту первую часть я бы назвал (по аналогии с другими произведениями) «Инфильтрация»... т.к в ней ГГ «начинает заново» жить в своем прошлом и «переписывать его заново»...

Конечно кому-то конкретно этот «способ обрести известность» (при полном отсутствии плана на изменение истории) может и не понравиться, но по мне он все же лучше — чем воровство икон (и прочего антиквариата), а так же иных «движух по бизнесу или криманалу», часто встречающихся в подобных (СИ) книгах.

И вообще... часто ругая «тот или иной вариант» (за те или иные прегрешения) мы (похоже) забываем что основная «миссия этих книг», состоит отнюдь не в том, что бы поразить нас «лихостью переписывания истории» (отдельно взятым героем) - а в том, что бы «погрузить» читателя в давно забытую атмосферу прошлого и вернуть (тем самым) казалось бы утраченные чуства и воспоминания. Конкретно эта книга автора — с этим справилась однозначно! Как только увижу возможность «докупить на бумаге» - обязательно куплю и перечитаю.

Единственный (жирный) минус при «всем этом» - (как и всегда) это отсутствие продолжения СИ))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Михайловский: Вихри враждебные (Альтернативная история)

Случайно купив эту книгу (чисто из-за соотношения «цена и издательство»), я в последующем (чуть) не разочаровался...

Во-первых эта книга по хронологии была совсем не на 1-м месте (а на последнем), но поскольку я ранее (как оказалось читал данную СИ) и «бросил, ее как раз где-то рядом», то и впечатления в целом «не пострадали».

2-й момент — это общая «сижетная линия» повторяющаяся практически одинаково, фактически в разных временных вариантах... Т.е это «одни и теже герои» команды эскадры + соответствующие тому или иному времени персонажи...

3-й момент — это общий восторг «пришельцами» (описываемый авторами) со стороны «местных», а так же «полные штаны ужаса» у наших недругов... Конечно, понятно что и такое «возможно», но вот — товарищ Джугашвили «на побегушках» у попаданцев, королева (она же принцесса на тот момент) Англии восторгающаяся всем русским и «присматривающая» себе в мужья адмирала... Хмм.. В общем все «по Станиславскому».

Да и совсем забыл... Конкретно в этой книге (автор) в отличие от других частей «мучительно размышляет как бы ему отформатировать» матушку-Россию... при всех «заданных условиях». Поэтому в данной книге помимо чисто художественных событий идет разговор о ликвидации и образовании министерств, слиянии и выделении служб, ликвидации «кормушек» и возвышения тех «кто недавно был ничем»... в общем — сплошная чехарда предшествующая финалу «благих намерений»)), перетекающая уже из жанра (собственно) «попаданцы», в жанр «АИ». Так что... в целом для коллекции «неплохо», но остальные части этой и других (однообразных) СИ куплю наврядли... разве что опять «на распродаже остатков».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про серию АТОММАШ

Книга понравилась, рекомендую думающим людям.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Козлов: Бандеризация Украины - главная угроза для России (Политика)

"Эта особенность галицийских националистов закрепилась на генетическом уровне" - все, дальше можно не читать :) Очередные благородных кровей русские и генетически дефектные украинцы... пардон, каклы :) Забавно, что на Украине наци тоже кричат, что генетически ничего общего с русскими не имеют. Одни других стоят...

Все куда проще - демонстративно оттолкнув Украину в 1991, а в 2014 - и русских на Украине - Россия сама допустила ошибку - из тех, о которых говорят "это не преступление, а хуже - это ошибка". И сейчас, вместо того, чтобы искать пути выхода и примирения - увы, ищутся вот такие вот доказательства ущербности целых народов и оправдания своей глупой политики...

P.S. Забавно, серии "Враги России" мало, видимо - всех не вмещает - так нужна еще серия "Угрозы России" :) Да гляньте вы самокритично на себя - ну какие угрозы и враги? Пока что есть только одна страна, перекроившая послевоенные европейские границы в свою пользу, несмотря на подписанные договора о дружбе и нерушимости границ...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
загрузка...

Мошкара (fb2)

- Мошкара (и.с. Библиотека приключений и научной фантастики) 135 Кб, 31с. (скачать fb2) - Александр Иванович Абрамов - Сергей Александрович Абрамов

Настройки текста:





1

До посадки на самолет в Сан-Хорхе Белов ничего не знал ни об этих прожженных напалмом джунглях, ни об экспериментах доктора Дюбонне, ни о кучевой мошкаре. Но о мошкаре потом.

О партизанской войне в джунглях Александр Белов знал только то, о чем довольно скупо сообщали телеграммы ТАСС. Войска правящей военной хунты где-то наступали, где-то отступали, бомбили с воздуха индейские деревни и выжигали обмененным на американские доллары напалмом мангровые леса. Все это не имело прямого отношения к научной теме Белова. Правда, он и сам не очень точно ее формулировал: «Так кое-что о физико-химическом моделировании некоторых процессов мышления». Но даже с испанским языком она не была связана. А поводом к этой дальней поездке послужил именно испанский язык.

— Придется тебе лететь, Белов, — сказал, вернувшись с совещания директор института Шелонский. — Один ты у нас, можно сказать, испанец. Больше некому.

Во время совещания вдруг загудел телефон. Председатель послушал, поморщился и, прикрыв трубку рукой, спросил Шелонского: «Нет ли у тебя парня, который знает испанский и бывал за границей?» — «Есть», — сказал Шелонский. С этого и началось.

А лететь надо было в качестве сопровождающего два ящика с медикаментами, выделенными коллективом фармацевтического завода в помощь партизанам этого далекого труднодоступного уголка. Оформленный сопровождающий неожиданно заболел, и судьба бросила вместо него Белова.

Чтобы добраться до Сан-Хорхе, ему пришлось два раза пересаживаться и перегружать свой багаж — с самолета на катер, с катера на пирогу. Теперь предстояло третье путешествие — и снова по воздуху. В Сан-Хорхе не было аэропорта — просто близ сожженной напалмом и покинутой жителями индейской деревни в гуще мангрового леса была расчищена площадка, на которой подымались и приземлялись легкие транспортные самолеты, связывавшие побережье с партизанским краем. Пока двое индейцев с автоматами на спине загружали ящики в кабину самолета, а неразговорчивый летчик-метис куда-то исчез, вероятно для отчета или дальнейших инструкций, Белов коротал время в сарайчике из рифленого железа с крышей, замаскированной крупными, будто лакированными зелеными листьями. Сарайчик громко именовался баром, но ничего не мог предложить посетителю, кроме вяленой говядины и теплого пива в американских консервных банках. Здесь Белов и познакомился с Иржиком, говорившим по-испански не хуже, но и не лучше его.

— Много индейских слов, — пожаловался Иржик, — понимать всё понимают, а сами заговорят — тарабарщина.

Иржик, чех по национальности, только что доставил сюда из Праги груз, аналогичный беловскому, и уже возвращался обратно. Он-то и рассказал Белову о кучевой мошкаре. Ее сбрасывали — с воздуха в пластмассовых, мягко раскалывающихся бомбах, она тут же вылетала и роилась в виде небольших серо-сизых кучевых облаков, висящих и плывущих над землей на высоте не более полуметра.

— Бактериологическое оружие? — заинтересовался Белов, впервые об этом услышавший.

— Биологическое, — поправил Иржик. — Его применяет, экспериментируя, какая-то иностранная фирма, к счастью пока в минимальных масштабах. Заражен, в сущности, сравнительно небольшой участок джунглей, но именно тот, который связывает побережье с лагерем. Впрочем, путешествие на самолете вполне безопасно, если не встретятся правительственные истребители, а вот пешком или на велосипеде — не рекомендую.

— Почему на велосипеде? — удивился Белов.

— При здешнем бездорожье и множестве троп и тропинок велосипед здесь единственное средство передвижения. Но и оно становится невозможным из-за мошкары. Она грозит полностью изолировать лагерь.

— Чем же она убивает — ядом?

— Неизвестно. Только рой заметен, отдельные же его особи микроскопичны, невидимы. Они свободно проникают сквозь одежду и кожу — миллионы, может быть, миллиарды микроскопических убийц. Они съедают не только кожу до последней клеточки, даже ногти и роговицу глаз. Окутает такой рой человека — и конец! Остается труп в одежде, но без единого миллиметра кожи, кусок красного мяса, как рисуют в учебниках анатомии.

— Раз есть меч, есть и щит, — сказал Белов.

— Щита нет. Француз Дюбонне, партизанский доктор, ищет его уже второй месяц, и все бесплодно. Снаряды и пули бессмысленны, выкуривание не достигает цели, даже ураганные тропические ливни не могут прибить или развеять мошкару.

— А ядохимикаты?

— Пробовали. С тем же результатом. Кстати, заметьте: каждая проба смертельна. От мошкары нет защиты. Все прибрежные деревни покинуты, ни один охотник не появляется в пределах этого леса. Кажется, Дюбонне за последнюю неделю что-то придумал, но, что именно, мне неизвестно. Эрнандо, наш летчик, знает, но молчит. Спросите.

Но спросить Эрнандо Белов не рискнул. Тот оказался в меру любезным, но отнюдь не словоохотливым собеседником, лаконичным в ответах и избегавшим вопросов. Он деловито пояснил Белову, что путешествие будет опасным, что лететь придется в облаках, чтобы избежать неприятных встреч в воздухе, что такая встреча все же возможна и тогда неизвестно, чем это кончится. Если Белов боится, он может доверить багаж летчику и вместе с Иржиком вернуться обратно. Белов ответил довольно резко, что его душевное состояние никого не касается, а дело пилота доставить пассажира и груз до места назначения. Эрнандо молча кивнул и пошел к машине. В маленькой кабине самолета, куда с трудом втиснулись ящики московского фармзавода, Белов заметил и велосипед, закрепленный в бамбуковой стойке.

— Зачем он вам? — спросил он у пилота.

— Пригодится, — нехотя ответил тот, — всякое может случиться.

После этого Белов уже ни о чем не расспрашивал. Он молча занял кресло второго пилота, молча оглядел доску с приборами, пулемет для кругового обстрела и так же молча занялся обзором окрестностей, видных с высоты самолета. Сначала они летели над лесом, без просветов, верхушки которого походили на «зеленое море тайги» из знакомой песни, потом «море» превратилось в рыбацкую сеть или дырявое решето, лес поредел и оголился, как подмосковная роща глубокой осенью.

— Напалм? — спросил Белов у Эрнандо.

— Нет, — пояснил тот, — напалм выжигает всё до корней. Просто особый газ. Выгорает только листва.

Тут самолет круто взмыл вверх, уходя в облака. Но поздно. Их заметили. Правительственный истребитель молниеносно нагнал их и, срезав угол, полоснул короткой пулеметной очередью.

Белов скорее догадался об этом, нежели услышал. Только слабый треск пробитого пулями органического стекла да три дырочки в «фонаре» пилотской кабины прямо над головой Белова — и всё. Куда ударили эти ворвавшиеся в кабину пули? Что поразили остальные пули вражеской очереди? Что последует дальше? Ничего не последовало. По-прежнему ревел мотор самолета в облачной гуще, и с тем же каменным лицом Эрнандо следил за приборами. Прошла минута, другая, третья. Истребитель не возвращался. Или закапризничало что-то в машине, или были истрачены все патроны. Может быть, это была его последняя пулеметная очередь перед возвращением на базу?

Самолет вдруг начало резко заносить вправо. Белов увидел, как судорожно напряглась спина летчика, пытавшегося выровнять машину. Это ему удалось. Белов беспокойно взглянул на него, но вопроса не задал. Эрнандо заговорил сам, сквозь зубы, не смотря на своего пассажира.

— Слушайте внимательно. Молчите, не перебивайте. Что непонятно, повторю. До лагеря мы не дотянем — пробит бак. Я ранен. Не дергайтесь. Вы мне все равно ничем не поможете. Главное — дотянуть до склада. Склад — это запасы горючего и площадка в лесу для вынужденных посадок. Ящики перенесите в яму — она сухая, выложена бамбуком. Найдете ее у дерева, срезанного молнией. На сучке висит трехметровая черная змея. Не бойтесь — это чучело, примета. На всякий случай пошарьте в яме бамбуковой палкой — не забрались ли туда не чучела. Палку срежете. Если нет ножа, возьмите мой. В левом кармане. Велосипед снимете со стойки — он в полной готовности. Тропа от ямы приведет вас в лагерь. Лес всегда опасен, но проедете. Самое страшное — мошкара. Не комары. Эта роится серыми, густыми дымками. Не касайтесь их, не наезжайте. Тогда конец. Она пахнет гнилыо, сырым камнем и, когда приближается, шуршит, как бумага. Не дышите носом, заткните уши, пойте, если хотите. И главное — не смотрите. Тогда уйдете. Поняли?

Голос его, все время слабевший, понизился почти до шепота. С нечеловеческим напряжением — это было заметно по белеющим косточкам пальцев на штурвале — он вывел самолет из облаков и круто пошел вниз, к рыжему просвету в зеленой чаще.

Белов не мог оторвать глаз от посеревшего и постаревшего лица летчика. Последним усилием — усилие это действительно оказалось последним — он посадил самолет на широкой просеке без кустов и травы, на рыжей, сухой, утрамбованной глине и жил до тех пор, пока самолет не замер метрах в десяти от огромного витого ствола, наискось срезанного молнией. Белов наклонился к Эрнандо, все еще пытаясь найти какие-то слова, что-то сделать. Но тот уже не дышал.

2

Тропу Белов нашел по засохшим следам велосипедных покрышек. Она убегала вперед кирпичного цвета ленточкой в малахитовых зарослях. В болотистых местах чернела и мокла, потом снова рыжела и высыхала, и колеса то шипели и посвистывали в черной грязи, то подскакивали на корнях с лязгом и скрежетом: велосипед был старый и плохо смазанный.

Позади остались такой же старый транспортный самолет с пробитым баком и мертвым летчиком на борту и цинковые ящики с медикаментами, спрятанные в бамбуковой яме.

А впереди — неизвестность. Над головой Белова на тридцатиметровой высоте густо сплетались между собой, не оставляя просветов, малахитовые кроны деревьев, со всех сторон окружал его серебристый сумрак, а под колесами вилась тропа. Он подчинялся только ей, не спуская с нее глаз, и ничего, кроме нее, не видел.

Как-то в Москве перед командировкой в новосибирский Академгородок никогда не бывавший в Сибири Белов зашел поговорить с соседом по квартире, слесарем-монтажником, прокладывавшим высоковольтную линию в сибирской тайге. «Ну как тайга, как выглядит?» — «Нормально. Лес». — «Какой?» — «Разный. Я, понимаешь, на него не смотрел. Мы «ЛЭП-500» тянули». В таком же духе примерно ответил бы и сам Белов, спроси его кто-нибудь потом о карибских джунглях. Он их не видел. Только морщинистая тропа среди незнакомой поросли, вырубленной по обочинам, и молодые побеги, отвоевывающие просеку у человека, да тросы-лианы, свисавшие над тропой и хлеставшие по лицу, — вот то немногое, что запомнилось Белову. Иногда тропа вилась у черных озер с желтоногими цаплями, взлетавшими при виде человека, иногда в колючей траве мелькало что-то пятнисто-зеленое, ящерица или хвост змеи, а насекомой мелочи, исчезавшей в пыли под колесами, Белов попросту не замечал, как не улавливал звуков леса в окружавшей его, словно настороженной, тишине. Он прислушивался только к лязгу и звяканью в машине, и только одна мысль тревожила: дотянет ли велосипед до конца, не развалится ли по дороге?

Неожиданно тропа привела к деревне — десятку глиняных хижин, увитых каким-то похожим на плющ растением и покрытых высохшими, большими, никогда не виданными даже на картинках листьями. Все в этой безлюдной, странно тихой деревушке казалось брошенным наспех, как гниющие груды бананов, кем-то забытые у дверей.

Черные проемы дверей и окон, горшки и кувшины на шестах, как крынки из-под молока на заборе в деревне его детства, кое-где опрокинутое деревянное корыто да мотыга, воткнутая в землю, — ничто не свидетельствовало о жизни. Никто не вскрикнул, ничто не звякнуло, ни единым звуком не отозвалось на появление человека.

Белов заглянул в ближайшую хижину. Смрадный запах отбросил его. Стараясь не дышать носом, он шагнул вперед и увидел лежавшего на полу человека в коротких штанах. Он был мертв, и, по-видимому, давно, потому что труп уже начал разлагаться. Но не это привлекло внимание Белова. На теле не было ни кожи, ни подкожного слоя, ни волос, одни обнаженные, уже лиловые мускулы. Зажав нос, Белов выскочил на улицу и через два шага наткнулся на другой труп, и тоже без кожи, аккуратно срезанной или содранной.

Дрожащими руками Белов поднял велосипед, но тут же замер, впрочем скорее удивленный и заинтересованный, чем испуганный. На него надвигалось нечто серое — шар не шар, а словно вырвавшийся из трубы дым, застывший бесформенной бугорчатой массой. Она приближалась к нему из-за кустов, неторопливо и неуверенно, словно шел, спотыкаясь, слепой толстяк.

Рассказанное Иржиком и напутствие Эрнандо не напомнили о себе сразу. Не то чтобы он забыл об этом, нет — оно таилось где-то в подсознании, неопределенное и неясное, не превращаясь в директивы рассудка, подсказанные страхом. Страха не было — было непонимание, недоумение той страшной силы, какая превратила когда-то библейскую жену Лота в соляной столб. Белов смотрел, а серый ком приближался уже увереннее и быстрее со странным, глухим шуршанием. Именно в это мгновение, когда Белову показалось, что где-то поблизости шуршат обрывки старых газет, он вспомнил предсмертные слова Эрнандо.

«Заткните уши, не смотрите!» Он отвернулся и увидел в пяти метрах выползающий из-за бамбуковой ограды другой серый ком, чуть больше и темнее первого. Он тоже походил на дым от костра или обрывок гонимого ветром тумана.

Оцепенение прошло. Соляной столб снова стал человеком. Белов вскочил на велосипед и заработал педалями. Тропа вошла, как кинжал, в зеленую массу сельвы, со всех сторон стиснувшую деревню и только вдоль тропы, должно быть, совсем недавно кем-то вырубленную и расчищенную. Ему несколько раз пришлось объехать лежавшие на дороге тела убитых точно таким же варварским способом, и тут Белов, вспомнив рассказ Иржика, невольно оглянулся назад. Серые дымки были видны метрах в пяти-шести: они двигались с двух сторон, обходя кусты и скользя над тропинкой, словно большие пузатые рыбы. Что-то будто мешало им подойти ближе, но они не выпускали Белова из какой-то локационной зоны, где они нащупывали его своими невидимыми локаторами. Белов поехал быстрее, подскакивая на корневищах. Бумага шуршала уже совсем близко, а гнилостный дух пробивался и догонял, подавляя пряные запахи чащи. Белов снова оглянулся. Серые существа еще приблизились — расстояние между ними и велосипедом сократилось, должно быть, метров до трех.

«Дыши ртом, заткни уши, не смотри», — приказывал разум. Где-то в карманах должен быть клочок ваты, пропитанный йодом, — он прикладывал его к порезу на пальце еще во время беседы с Иржиком. Оторвав два куска, он заткнул ими уши, а остальное забил в ноздри. Назад он уже не оглядывался. Гнилостный запах исчез, а шуршание все еще настигало, чуть слышное, но все-таки зарегистрированное неподавленным слухом. Тогда Белов запел. Что именно, он так и не вспомнил потом, даже не осознал, вероятно, когда пел, так какие-то знакомые слова каких-то всплывших в памяти песен.

Теперь исчезло уже все — и сами дымки: Белов их не видел, и их замшелая могильная вонь, и назойливое шуршание их за кустами, — Белов слышал только себя и не ощущал вообще никаких запахов, кроме застарелого, но все еще не утратившего свой запах йода. Лианы и ветки хлестали его по лицу, какие-то крупные насекомые с лету застревали в волосах, что-то бурое или черное норовило проскользнуть под колесами, но он ничего не видел, кроме тропы, а на ней — засохших следов чьих-то велосипедных покрышек. Он не боялся, что заблудится, бессознательно веря, что уж они-то его ни за что не обманут. И не обманули. Сколько времени он проехал, Белов не знал, не смотрел на часы, и каким чудом проехал, не порвав покрышек и не проткнув камер, даже и не подумал — только счастливо и глубоко вздохнул, когда два скрещенных автомата преградили ему дорогу и чей-то хриплый голос приказал ему по-испански:

— Стой!

3

Серую мошкару партизаны прозвали «эль-тигре», потому что она нападала так же внезапно и смертоносно, как и хозяин здешних лесов — ягуар. Даже звук, издаваемый ею при сближении, производил не больше шума, чем хруст сухой ветки или шелеста листвы, сквозь которую приближается нападающий ягуар. А гнилостный дух, исходивший от серых дымков, не всегда настораживал в полной запахов сельве.

К счастью для жителей огромного прилегающего лесного района, мошкара появилась только вблизи партизанских троп, связывающих лагерь с побережьем. Население индейских деревень, уцелевшее после первых налетов врага, более страшного, чем полчища ядовитых змей во время пожара или наводнения, просто ушло с насиженных мест в более отдаленные и потому безопасные уголки сельвы. Район опустел. Когда Белову об этом рассказывали, он вспоминал брошенную деревушку в лесу и лиловые трупы без кожи и содрогался от тошноты, подступавшей к горлу. Когда он пытался рассказывать об этом в лагере, слушатели не удивлялись, но отвечали на такой смеси индейских и непривычно звучавших знакомых испанских слов, из какой он при всем старании мог выудить только одно: «эль-тигре» слеп, ленив, а опасен только при встрече лицом к лицу, когда уже бежать поздно.

Насчет лености и слепоты мошкары у Белова было свое мнение, но ему удалось выяснить и другое: мошкара действительно избегала миграции и держалась лишь в тех районах, где были сброшены принесшие ее бомбы.

Воздушные бомбежки партизанских кочевий с тех пор повторялись неоднократно, но биологические бомбы больше не сбрасывались. Или правящая хунта опасалась широкого отклика за границей, или, что вероятнее, экспериментировавшая с этим видом оружия иностранная фирма по каким-то соображениям не повторяла опыт.

Предположение это высказал в разговоре с Беловым командир повстанческого отряда, тридцатилетний, гибкий, как торреро, креол, которого в отряде называли не по имени, а по званию — Лейтенант. Он чем-то напомнил Белову Эрнандо; может быть, своей неулыбчивостью и молчаливостью — он больше слушал и спрашивал, но молчаливость его объяснялась, пожалуй, тем, что он немножко стеснялся своего диалекта, очень далекого от звучной кастильской речи Белова. С партизанами он был оживлен и разговорчив и называл их «герильяс», от слова «герилья» — народная война. «Герилья всегда была, — пояснил он, — но у нас теперь каждый человек в лесу — герильяс».

Но неохотнее всего Лейтенант говорил именно о том, что более всего интересовало Белова, — о мошкаре.

— Почему ее прозвали «эль-тигре»?

Подобие улыбки.

— По необразованности.

— Но это же новое биологическое оружие.

— Не знаю.

— Ведь «оно» живое или «она» живая, я уж не знаю, как ее называть.

— И я не знаю.

Белов никак не мог понять, увиливает ли партизан от ответов или просто хочет быть точным.

— Но ведь это оружие, и его сбрасывают с определенной целью.

— По-видимому, да.

Это «да» Лейтенант произнес не очень охотно, словно не был уверен в ответе.

«Почему? — подумал Белов. — Когда все так ясно».

— Я видел трупы, — сказал он.

— Я тоже, — спокойно откликнулся Лейтенант.

Белов вспомнил рассказы Иржика и прибавил:

— Я слышал, что все население повстанческих районов деморализовано.

— Это неверно, — сказал Лейтенант. — Мы научились уходить от «эль-тигре».

Опять подобие улыбки, на этот раз виноватой.

— Я имею в виду мошкару.

— Значит, вы знаете, что она живая? — торжествующе подхватил Белов.

— А вы ее видели?

— Я же вам рассказывал. Это как серая саранча. — Белов умышленно не хотел повторять это «эль-тигре». — Она гналась за мной несколько километров.

— Вы сказали: саранча. Насекомое. А видели вы хотя бы одно это насекомое? Одну мошку?

— Нет, — растерялся Белов. — Не видел.

— Только серый дым?

— Только серый дым.

— И он шуршал, как бумага?

— Да.

— Почему же вы решили, что он живой?

— Но он же убивает! — крикнул Белов; его голос дрожал от волнения. — Убивает! И как убивает! — Он закрыл лицо руками.

— Кураре тоже убивает, — сказал Лейтенант.

— Вы думаете, это летучий яд?

— Не знаю.

— А кто знает? — Белов уже не мог сдержать раздражения. Самый характер беседы ему не нравился.

Лейтенант выдавливал из себя слова, как остатки зубной пасты из тюбика.

— Дюбонне, — сказал он.

— Ваш врач? — Белов сразу заинтересовался: о Дюбонне ему говорил и чех Иржик.

— Наш врач, — повторил Лейтенант. — Но сейчас он занят более важным делом. Он ставит опыт.

— Какой?

— Не знаю.

— В конце концов, если ваш Дюбонне засекречен, — совсем уже рассердился Белов, — я могу уехать и не встречаясь с ним. Ваше дело. А мое дело помочь вам доставить сюда медикаменты.

Лейтенант долго молчал, пристально разглядывая Белова. О чем он думал, тот и предположить не мог. Лицо Лейтенанта было непроницаемо.

— Дюбонне не засекречен, — наконец проговорил он медленно, словно подыскивая слова. — Дюбонне в карантине. Никто ему не помогает. Никто не входит. Так он распорядился. А мои герильяс не любопытны.

Он помолчал и вдруг спросил:

— А вы его не боялись?

— Кого? — не понял Белов.

— «Эль-тигре».

— Боялся. Чуть от страха не умер. — Белов засмеялся. — Думаю, не дай бог, прокол! Санта Мария, — воскликнул он для понятливости, — пешком не дойти! В два счета догнали бы.

Глаза Лейтенанта вдруг потеплели.

— Дошли бы, — сказал он. — Точно так же. Не оборачиваться, не слышать, дышать ртом. Тогда он бессилен. «Эль-тигре», — прибавил он с подобием улыбки.

Теперь уже молчал Белов. Он все еще ничего не понимал. Почему мошкара нападала на человека только тогда, когда он ее видел, слышал и чуял? Почему ее называют слепой и ленивой? Живое всегда найдет живое по каким-то присущим ему признакам.

Мошкара могла его не видеть, но определить его местоположение по звуку, по запаху, по теплу, наконец, которое исходит от человеческого тела. Он сказал об этом Лейтенанту.

— Не знаю, — замкнулся тот. — Мне этого не понять. У меня военное образование.

Разговаривать было уже не о чем, но Лейтенант все еще молчал, не отдавая никаких приказов застывшему у дверей «герильяс».

— Вы боялись серых «эль-тигре», — наконец заговорил он, — мне это понравилось. Настоящий человек не боится сказать правду, даже если она его не украшает. А вы знаете, что вам придется возвращаться по той же дороге?

Белов пожал плечами: к чему, мол, этот вопрос?

— И встреча с «эль-тигре» неизбежна.

— Конечно, — сказал Белов.

— Не дрогнете?

— Постараюсь.

— Можете встретиться и с солдатами хунты.

— Допустим. — Белов все еще не понимал, куда клонит не сводящий с него пристального взгляда Лейтенант. О чем говорил его взгляд, Белов прочесть не мог.

— А вы умеете обращаться с оружием? С какими системами автоматов вам приходилось иметь дело?

Белов постарался скрыть улыбку и деловито пояснил, что в Советском Союзе в гражданской жизни не прибегают к оружию. Лично он знает несколько систем — познакомился во время учебных сборов — и стрелять умеет.

Еще одно подобие улыбки, на этот раз довольной и одобряющей, пробежало по губам Лейтенанта.

— Хорошо, — сказал он, — в лагере попрактикуетесь. В лес пойдете через два дня, когда вернется Педро. Это летчик.

— Разве у вас нет других? Зачем ждать? — удивился Белов.

— Кроме Педро, никто не сможет отремонтировать самолет на месте.

— Там пробит бак — только и всего.

— Вы не знаете. Могут быть и другие повреждения.

Лейтенант обернулся и что-то сказал стоящему у дверей партизану. Тот подошел ближе.

— Отведешь его в наш «отель», — проговорил он уже по-испански, чтобы было понятно Белову. — Пусть Мигель приготовит все необходимое для отдыха. Человек приехал издалека, из России. Сдашь пост Хименесу, а когда выйдет эль-профессоре, отведешь к нему русского. Салют.

— Салют, — сказал герильяс, пропуская Белова в черноту внезапно подкравшейся ночи.

4

К Дюбонне Белова отвели поздним утром после завтрака — пряной, остро пахнущей жидкости, от которой долго жгло в горле, и жесткого, невкусного мяса черепахи, выловленной в соседнем озере. В густом кустарнике на берегу озера находилась и лаборатория Дюбонне. То был барак из американского рифленого железа, отлично замаскированный сверху. Большие высушенные листья, перемешанные со свежей травой вместе с кусками ила, покрывали крышу барака по всей ее многометровой площади. Ни одной бомбы не упало даже в ста метрах от лаборатории, а как рассказывали Белову, ни один воздушный наблюдатель правительственной авиации даже внимания не обратил на крышу барака. Ее принимали с воздуха за вырубленную мачете делянку для маниока. Окружающий же лагерь скрывал «растрохо», как называли здесь вторичный лес: быстрорастущие сейбы, каракали и седреллы вскоре завоевывали площадь бывших вырубок и густо-густо переплетались кронами.

Партизаны поэтому не боялись, что их обнаружат.

Не боялся и Дюбонне. Он стоял открыто в своем белом халате у двери барака и пропустил Белова внутрь с поклоном гранда из пьесы Лопе де Вега.

Окон в лаборатории не было. Ее освещали лампы дневного света, питаемые током от местной электростанции, — o где она помещается и как работает, доктор не объяснил. Не объяснил он и содержимого множества бутылок и склянок, стоявших на простых бамбуковых стендах и, казалось, отразивших в себе все цвета спектра.

Пока Белов с нескрываемым любопытством рассматривал окружавшую его обстановку, Дюбонне столь же откровенно разглядывал гостя. Высокий, сутулый, лет пятидесяти на вид и чем-то напоминавший Жолио-Кюри, он в своем белоснежном халате и профессорской шапочке казался каким-то неуместным здесь, в этом уголке суровой природы и жизни.

— Лет сто, должно быть, не видел русского человека, — неожиданно сказал он по-русски.

Белов так и замер.

— Вы говорите… по-русски? — удивленно воскликнул он.

Дюбонне засмеялся.

— Немножко. Больше вспоминаю, чем говорю. А знаете, где выучился? В русском бараке Равенсбрука в сорок четвертом.

Он говорил правильно, даже почти без акцента, но медленно и осторожно подбирая слова, словно переводил их с родного языка на русский.

— Педагог у меня был чудесный. Федя Хлопов. Студент вашего… — Дюбонне замялся, с трудом произнося трудное для него слово, — литинститута. Поэт. А я его учил испанскому. Ему хотелось перевести Лорку. То, что я знал наизусть, он перевел. Я даже запомнил…

И Дюбонне, собрав морщины на лбу, твердо прочел по-русски:

И флюгер забился в страхе,
Протяжным рыданьям внемля.
И срезанный саблей ветер
Копытами втоптан в землю.

— Я знаю иначе, — сказал Белов и прочел, в свою очередь;

Застигнутый криком флюгер
Забился, слетая с петель.
Зарубленный свистом сабель,
Упал под копыта ветер[1].

Дюбонне тотчас же перешел на испанский.

— Не знаю, может быть, ваш перевод и лучше, но мне ближе тот русский Лорка. Кстати, судьбы поэта и переводчика одинаковы: только одного в грудь, а другого в затылок. А пули одного происхождения. Они и в нас стреляют. Вас случайно миновала та, которая убила Эрнандо, — я знаю. Вы завтракали? Не жжет в горле? — вдруг спросил он Белова и в ответ на его застенчивую улыбку прибавил: — У меня есть бутылка хорошего чилийского — прислали друзья из Сант-Яго. Как рукой снимет.

Он достал из-под стола бутылку с загадочной этикеткой и вздохнул.

— Мне тоже хороший глоток не повредит. Всю ночь работал в клетке, как укротитель.

— Какого зверя? — улыбнулся Белов.

— «Эль-тигре».

— Вы тоже называете ее так?

— Кого «ее»? Она в такой же степени «она», как и «он» или «оно», — сказал Дюбонне и, подойдя к плотной, перегораживающей барак завесе, отдернул ее.

За ней во всю ширь барака от пола до потолка простирались прозрачные плоскости из органического стекла, отделяя небольшую часть барака и образуя как бы стеклянный куб, сплавленный по краям. В задней стене слабо просматривалась прямоугольная линия очень плотно прикрытой двери. Это и была «клетка», догадался Белов. В глубине ее в полуметре над полом совершенно неподвижно висел серый бесформенный ком, точь-в-точь такой же, какие преследовали его в заброшенной лесной деревушке. Ком качнулся, как дым от костра на ветру, что-то всколыхнуло его, вывело из состояния анемической неподвижности. Но то был не свет, внезапно ворвавшийся в его плексигласовый террариум. Застывший дым словно откликнулся на оказанное ему внимание. Так бывает с хищником в клетке. Подойдешь к ней, взглянешь, а он уже поднял голову или пошевелил ушами. Этот ничего не поднял, но медленно поплыл к стеклянной перегородке. Белов невольно отшатнулся — так быстр и свиреп был последний прыжок «эль-тигре».

— Не бойтесь, — шепнул Дюбонне. — Сквозь стекло не пройдет.

Серый ком уже прилип к стеклу и растекался по нему, как кисель.

— А у нас говорят: слепой! — засмеялся доктор, задергивая занавеску. Он разлил вино и спросил: — А чем он видит и как видит, догадываетесь?

— Прежде всего это не «он», а «она», — сказал Белов.

— Почему?

— Это не зверь мужского пола и не существо с непонятной нам природной организацией. Это какая-то биомасса.

Дюбонне спросил, как выстрелил:

— Живая?

— Естественно.

— Из белков, липидов, углеводов и воды?

— Возможно.

— Значит… — с усмешкой начал свой вопрос Дюбонне и замолчал, лукаво поглядывая на собеседника.

Белов подумал и ответил:

— Многое значит. Например, то, что, как всякая живая система, она должна обладать способностью развиваться за счет вещества и энергии внешней среды, увеличивая тем самым свою сложность, упорядоченность и количество заключенной в себе информации.

— Способностью развиваться за счет внешней среды, — задумчиво повторил доктор и прибавил резко, почти грубо: — Проще говоря, питаться. Жрать. Что? — вдруг закричал он. — Кожу человека? Почему? Почему кожу?

У Белова вдруг мелькнула догадка.

— Коллаген, — сказал он, — белок опоры и формы. Ведь он и входит главным образом в состав кожных покровов, суставов и сухожилий. А подкожный слой? Тоже коллаген. Вот вам и питательная среда, если хотите.

— Коллаген, — даже с какой-то растерянностью повторил Дюбонне. — Пожалуй, вы правы. Коллаген. Недостающее звено. Вы биолог?

— Отчасти, — согласился Белов, — отчасти и физик. Меня интересует физико-химическая природа мышления.

Дюбонне даже со стула вскочил. Синие глаза его буквально светились удивлением и радостью.

— Вас послали сюда, чтобы… работать со мной? — спросил он.

— Нет, — недоуменно ответил Белов. — Я только сопровождаю медикаменты.

И он рассказал о посылке Московского фармацевтического завода. Радость в глазах у Дюбонне погасла, но удивление осталось.

— Конечно, медикаменты нужны здесь как воздух, — сказал он, — но ведь сопровождать их мог бы обыкновенный курьер.

— Скажем, дипломатический, — усмехнулся Белов.

— Зачем? Погрузить, отгрузить, привезти и уехать. Для этого не посылают ученого-испаниста. И физико-химика. Курьер, который цитирует Лорку и пишет диссертации о природе мышления. Поразительная страна!

Он молча прошелся по земляному полу барака, как Дон-Кихот, облаченный в белый халат поверх доспехов. Что-то гремело в нем: если не латы, то какие-нибудь жестянки или ключи.

— Я все-таки пошлю запрос вашему правительству, чтобы вас у меня оставили, — заговорил он, возвращаясь. — Вы поможете мне завершить открытие огромной важности. Мне одного «чуть-чуть» не хватает. Одного витка мысли.

— На одном витке мысли многого не откроешь, — засмеялся Белов.

— А не на одном ли витке мысли Ньютон открыл закон тяготения, а Леверье — новую планету? Еще не видя «эль-тигре», я только по рассказам о нем открыл, что он видит, когда его видят, и слышит, когда его слышат. Теперь я уже знаю и почему. Мне только не хватает одного витка мысли: каким должен быть щит?

Белов вспомнил свой разговор с Иржиком.

— Любой щит зависит от структуры меча, — сказал он. — От его формы и тяжести. А вы хорошо знаете меч?

Дюбонне молча оглянулся на занавеску, прикрывавшую плексигласовую клетку с «эль-тигре».

— Это еще не меч. Он еще где-то куется, этот меч. И не для нас. Но щит мы можем и должны выковать раньше. Хотите?

5

Белов пробыл с Дюбонне целый день, узнав о мошкаре почти все, что его интересовало. Предполагалось вначале, как рассказывал ему доктор, что это выброшенные бомбами скопления ядовитой мошкары, вроде москитов. Но первые же попытки поймать хотя бы несколько насекомых для опытов закончились поголовной гибелью охотников. Все погибали одинаково. Окруженные роем, они умирали медленной и мучительной смертью: у них съедали кожу. Затем у Дюбонне возникло предположение, что это роящиеся бактерии, безопасные для животных, но гибельные для человека. Удивляло лишь их странное поведение в присутствии людей: они никогда не нападали, если человек их не видел или не слышал их приближения. Дюбонне установил это по рассказам избегнувших смерти и научил партизан уходить от «эль-тигре», даже если он возникает в нескольких шагах по дороге.

Вскоре после этого из добытой случайно партизанами партии органического стекла Дюбонне изготовил «клетку» для хищника. Поймать его удалось следующим образом: один из проинструктированных доктором герильяс привел за собой большой серый рой — тогда еще предполагали, что это рой, — в двух-трехметровой, вполне безопасной близости. Попав в лагерь, рой заметался навстречу десяткам человеческих глаз, но тут же утих, потому что партизаны «исчезли» по способу Дюбонне: отвернувшись, ушли, заткнув нос и уши. Тогда замерший перед бараком рой и был пойман плексигласовым капканом доктора.

В клетке «эль-тигре» не кормили, но он не худел и не слабел, а по-прежнему лениво торчал в углу и бросался к стеклянным стенкам, как только появлялся за ними увидевший его человек. Однажды в специальном скафандре летчика, с повязкой на глазах и заткнутыми ушами и носом, Дюбонне рискнул войти в «клетку» и, орудуя закрепленными на шестах пробирками с изобретенными им мгновенно захлопывающимися крышками, сумел взять крохотные пробы серого «дыма». Микроскопическое исследование обнаружило сложную, а главное — неживую кристаллическую структуру: серый «дым», взятый для препаратов, немедленно умирал, не проявляя никаких признаков агрессивного внимания к работавшему с ним человеку.

— Значит, это оказалось не белковой структурой? — спросил Белов.

Дюбонне ответил не сразу:

— По-видимому, нет.

— А точно?

— Я работал с мертвой массой. Структура ее изменилась, элементов белковой жизни я не нашел.

— Что показал анализ?

— Завел нас в тупик. Живые клетки, умирая, перерождались. А живой «дым» не поддавался анализу.

— А если… — начал было Белов и тотчас же умолк, испугавшись догадки.

— Ну, ну… — ободряюще кивнул доктор.

— Если система искусственная и, возможно, не очень совершенная? Только такая система могла бы вести себя так в аналогичных условиях.

— Я думал об этом день и ночь, — сказал Дюбонне, — и пришел, в сущности, к той же мысли. Искусственная биосистема из миллионов микроскопических икс-единиц, аккумулирующих энергию из коллагена как питательного источника. Система с определенной программой. Ограниченной и несложной, определяющей последовательность действий системы, заложенных в ее «памяти», — локализовать объект и аккумулировать энергию. Но как локализовать? Почему система видит только тогда, когда ее видят, и слышит только тогда, когда ее слышат? Может быть, тут мы подойдем к волновой природе мышления. Скажем, система настроена на эмоциональные восприятия человека. Человек видит: на сетчатку глаза падает зрительное изображение, затем оно перекодируется и передается по нервным волокнам в виде импульсов-сигналов, восстанавливающих зрительный образ, а этот процесс, конечно предположительно, создает, в свою очередь, ответный импульс-волну к объекту-раздражителю. Та же картина и со звуковыми колебаниями и обонятельными раздражениями. И в том, и в другом случае рецепторы раздражителя лишь реагируют на ответную волну. Получается своего рода обратная связь, как пси-лучевая сигнализация в телепатии или раппорт[2] в гипнозе.

Все, что говорил доктор, можно было, убрав наивности и неясности, выразить более научно и точно, но смысл высказанного Белов понял. Конечно, это чисто фантастическое допущение, но оно удивительно логично и разумно объясняет реакцию серой массы и закономерности ее поведения.

— Самое страшное, — продолжал Дюбонне, — что это серое «что-то» абсолютно неуязвимо. Сброшенное в достаточном количестве, оно в несколько минут способно уничтожить население целого города, и никакая оборонная техника не в состоянии ни предотвратить, ни отразить нападения. Я все испробовал в этой камере — и кипяток, и струи раскаленного газа, и химическую защиту, гербициды и лакриматоры — никакого эффекта. Хотите, я покажу вам, как оно реагирует на пламя паяльной лампы — как-никак это довольно удачная имитация огнемета.

С этими словами он заткнул нос и уши ватой, смоченной коллодием, и скрылся, появившись в плексигласовой камере с другой стороны даже без защитной повязки на глазах. В одной руке он держал паяльную лампу, в другой — зажигалку. Шел зажмурясь, только иногда останавливался и приоткрывал один глаз, чтобы не потерять направления. И на каждую его остановку серый ком в углу отвечал коротким встречным скачком. Когда они сблизились на расстояние протянутой руки и Белов тревожно напрягся: а вдруг сейчас произойдет самое страшное, — Дюбонне зажег паяльную лампу. Ее длинное узкое пламя прямо ударило в серый ком.

И ничего не случилось. Вернее, случилось, но совсем не то, что можно было предполагать. Пламя не сожгло, даже не обожгло серой массы. Она разошлась, образовав сквозной воздушный туннельчик для огненного языка. Дюбонне быстрыми, крестообразными движениями полоснул им серое вещество кома. Но как ни молниеносны были движения доктора, оно расступалось еще быстрее, пламя лизало только воздух, ни разу и нигде не войдя в соприкосновение с ускользающим веществом. Белов тут же подумал, что на свободе серые «дымки» будут еще неуязвимее.

— Видели? — спросил, снимая перчатки, вернувшийся Дюбонне. — Вот так оно уходит от любого соприкосновения с нежелательной внешней средой. Конечно, я мог бы сжечь его вместе со стеклом стенок и пола — температуры в несколько тысяч градусов оно бесспорно не выдержит, но для этого мне пришлось бы пожертвовать и камерой, и лабораторией. Может быть, все-таки найдется другое средство.

Теперь молчал Белов, упорно и сосредоточенно думая. Обратная связь. Физические реакции, как ответные импульсы на информационные мыслительные процессы, на функции хранения и передачи информации. Безумие. Ничем и никем не подтвержденное допущение. А почему никем? Он сам может быть этим «кто». И почему ничем? Разве нельзя попробовать?

— Неужели же мы бессильны? — почти в отчаянии прошептал Дюбонне.

Белов не ответил немедленно: он еще думал.

— Не убежден. Как оружие оно еще очень несовершенно.

— А ведь я почти знаю, кто его автор, — неожиданно сказал Дюбонне.

— Почему почти?

— Как-то в Равенсбруке меня привели к Карлу Гетцке, одному из наших лагерных эскулапов, занимавшемуся какими-то опытами в специально построенном для него помещении. «Вы биохимик?» — спросил он. «Не совсем, — сказал я, — больше врач».

— «Хотите со мной работать?» — «Над чем?» — осторожно поинтересовался я, уже кое-что зная о лагерных «опытах». «Не над живыми — не бойтесь, над трупами. Вы хороший патологоанатом — мне это известно. Так что работа вам знакомая. Меня интересует кожный покров, сухожилия, роговица. Будете работать с микроскопом и препаратами». Несколько месяцев я работал, а потом Гетцке куда-то перевели, и только много лет спустя, после войны, судьба снова напомнила мне о Гетцке. Я встретил Бакстера, знакомого американского химика, приехавшего на парижский симпозиум. «Вы знаете Гетцке? Он просил вас разыскать», — вдруг сказал он. Я поморщился: воспоминание было не из приятных. «Он уже давно в Штатах, — прибавил Бакстер, — работает в химическом комбинате «Эврика». Над чем, неизвестно: все у них засекречено. Только сказал: «Передайте Дюбонне, что я интересуюсь коллагеном и кожей. Если не очень отягощен совестью, пусть приезжает: может быть, мы вместе с ним удивим мир». Вы обратили внимание на это «не слишком отягощен совестью»?

— Вы думаете, это он? — спросил Белов.

— Слишком много совпадений. Вы не находите?

Но Белов не ответил. Он вернулся к идее обратной связи. «А почему бы не рискнуть?» — снова мелькнула мысль.

— Ищете? — усмехнулся Дюбонне.

— Ищу.

— Где?

— В теории Кобозева о физико-химическом моделировании процессов мышления.

— Я — пас, — вздохнул доктор. — Биолог — не физик.

— Ничего, — засмеялся Белов, — может, оно физики испугается.

6

Спутника Белова звали Педро. В отличие от Эрнандо, это был невысокий широкоплечий крепыш, словоохотливый до болтливости. К возможным опасностям предстоящего им пути он относился с полным безразличием. Больше всего его беспокоил ремонт брошенного в лесу самолета.

— Если только бак пробит — одно дело, а если приборы на пульте — хуже. У меня был такой случай…

«Таких случаев» у него были десятки, и он не уставал рассказывать о них Белову, когда они ехали рядом или, вернее, когда позволяла это ширина лесной тропы.

Когда она суживалась, Педро, посвистывая, выезжал вперед; Белов отдыхал от словоизвержений товарища. Он по прежнему не отрывал глаз от тропы, повсюду наблюдая следы партизанской заботливости. Везде аккуратно поработали мачете, вырубая наступавшую лесную поросль. Свежие срезы травы и кустарника тянулись светло-зеленой каемкой по бокам тропы всю дорогу, а посредине она была прочно утоптана сапогами и укатана велосипедами.

За спиной у Белова болтался старый немецкий автомат, добытый в бою и одолженный русскому одним из герильяс, в общем исправный и отлично пристреленный. Белов за полчаса привык к нему — больше не потребовалось. «Хватит, — сказал Педро, — будет дело — пощелкаем». Но пока дела не было, автомат колотил Белова при каждом прыжке велосипеда на взбухающей местами тропе. «Привыкай, — утешал его Педро, — у нас всегда так: сегодня не понадобится, завтра понадобится. Щелкнуть всегда успеем». Но Белов знал, что, если задуманный нм опыт не удастся, никакого «завтра» уже не будет. Он даже не посвятил в свой замысел Дюбонне: слишком уж фантастичной да и рискованной казалась ему идея. Где он встретится с «мошкарой», Белов знал: путь их лежал через ту же брошенную деревню, где у Белова произошла первая встреча с «эль-тигре». Теперь он ждал второй и не сомневался, что она. произойдет в том же месте.

Деревушка казалась такой же пустой и заброшенной, как и раньше. Никто не тронул горшков на шестах, ни бананов на крыше. От трупов на дороге остались одни скелеты. Свежая поросль сельвы уже захватила часть дороги и двориков, да и вьюнок на стенах стал словно крупнее и гуще. А на вытоптанной площадке, не то у лавки, не то у часовни, где он раньше промчался сломя голову и не оглядываясь назад, лежали свежие трупы, на этот раз солдаты хунты в зеленых шортах и таких же рубахах с желтыми нарукавными нашивками. Кожа и подкожный слой на лицах, руках и ногах были съедены. Педро остановился, быстро собрал автоматы убитых и крикнул Белову: «За мной! Не оглядывайся!» И тут же исчез за поворотом тропы в лесной чаще. Белов крикнул в ответ: «Знаю, догоню!», но поступил как раз наоборот.

Он слез с машины и пристроился возле убитых. Расчет его был прост: трупный запах заглушал здесь все прочие запахи. Уши он заткнул заранее приготовленными ватными тампонами и начал оглядываться, не покажется ли где-нибудь серый ком. «Все выключено, — удовлетворенно подумал он, — работать будут только глаза». Решение далось ему нелегко, рубаха его вся взмокла, и не только от жары. Если б его спросили сейчас, боится ли он, он бы ответил: да, боится. Пугала, однако, не внезапность нападения — Белов знал, что без его участия никакого нападения не будет, — пугала необходимость взглянуть в глаза этой опасности, буквально взглянуть, зная, что за этим последует.

Он попытался собрать все мысли, сформировавшие его замысел, и не мог. Они путались, подменяли друг друга, возникали не в той последовательности. Мошкара. Биосистема. Смешно говорить о ДНК или о РНК. Если система искусственная — значит, программированная. Если набор программных действий ограничен — значит, система не сложная. Едва ли саморегулирующая и, во всяком случае, не самовоспроизводящая. Просто настройка на эмоциональные восприятия человека, на информацию, аккумулированную внешними раздражениями. А если создать модель такой информации? Значит, допустить, что механизм мышления строится на уровне элементарных частиц. А можно ли допустить? Не знаю. Но ведь сказал кто-то, кажется Боуэн, что спин[3] элементарной частицы как-то связан с процессом мышления. Тогда объяснима любая передача мысли на расстояние. А если мысленной «команды-импульса»? Тогда что? Если верна посылка, верен и вывод. Скажем просто: нужна мысль большой энергетической силы и большой информационной чистоты. Тогда и само раздражение может быть только воображаемым. Модель процесса, а не самый процесс. Тогда… Но тут нечто, возникшее извне, смахнуло все вьющиеся спиралью мысли, как мел с доски мокрой тряпкой.

Метрах в тридцати из отдаленного дворика поднялся серый дымчатый эллипсоид. Белов не испугался: настолько сильным было нервное напряжение. Наоборот, он даже обрадовался: разрядка. Чем скорее, тем лучше. Но почему все-таки появился «эль-тигре»? Может быть, имеется дополнительная настройка, скажем, на тепло человеческого тела. Едва ли. В пятидесятиградусную жару такая настройка бессильна. Вернее, на игру света и тени в запрограммированной зоне действия. Слабенькая, локализующая, без прямой наводки. Белов усмехнулся: не все ли равно? Сейчас игра не в прятки пойдет.

Он смело, не жмурясь, воззрился на эллипсоид. Тот, чуть-чуть покачиваясь в воздухе, не слишком медленно, но и не очень быстро — не больше метра в секунду — поплыл к нему навстречу. Белов смотрел. Смерть приближалась, скрученная в бугорчатый ком, совсем как джинн из волшебной бутылки. Когда расстояние между ними сократилось до четырех-пяти метров, Белов отвел глаза. Велосипед лежал рядом, запыленный, но исправный — добрый отдыхающий конь. «Стоп, — подумал Белов, — хватит. Ближе не подпущу. В крайнем случае успею рвануть с места». И закрыл глаза. «Мысль большой энергетической силы и большой информационной чистоты, — повторил он про себя. — У кого это я вычитал, что мозг в состоянии экзальтации очень активен и в энергетическом и в информационном отношении? Ну что ж, создадим экзальтацию. Ать-два, как говорится». С закрытыми глазами он представил себе висящий впереди эллиптический ком в окружении плексигласовых стенок. Шар или ящик? Лучше ящик. Стенки толщиной в два пальца — пулей не пробьешь. По углам сварены, даже видно, как поблескивают на солнце угольные ребрышки. Призмы. Сейчас он их расплавит. Интересно, как поведет себя воздух в камере, когда температура дойдет до нескольких тысяч градусов? Сразу все вспыхнет или стекло будет оплывать и таять, как воск? Как жаль, что он никогда не видел подобных опытов, в сущности, даже не знает, при какой температуре плавится органическое стекло. А пока загнанный в клетку зверь уже бьется о стенки, растекается по ним серой кашицей. Белов приоткрыл один глаз: серый эллипсоид в трех метрах от него уже перестал быть эллипсоидом. Он еще дрожал и качался, но уже расплываясь прямоугольно по невидимым стенкам. «Мысль большой энергетической силы, — еще раз повторил Белов. — В состоянии экзальтации». Он почти физически ощутил волну, устремившуюся от него к воображаемой стеклянной камере. Какая температура внутри? Тысяча? Две тысячи градусов? Он уже не видит, как тают и оплывают стенки. Он видит только ярчайший сноп света. Миллионы вольтовых дуг. Почти ослепляющая вспышка, а закрыть глаз нельзя: ведь они закрыты. Так почему же он видит, именно видит, а не воображает, не представляет этот немыслимый, убивающий свет. Кого убивающий? Он-то жив, только страшно, очень страшно открыть глаза.

Он их все-таки открыл. И никакого светопреставления. Та же заросшая вьюнком деревушка, глухая зеленая чаща, синее огнедышащее небо и тишина. Но серый ком исчез. Белов оглянулся — нигде поблизости его не было. Физик осторожно, все время оглядываясь по сторонам, подошел к тому месту, где перед ним минуту назад висел ком. В траве под ногами проползло что-то длинное, бурое — жук или гусеница. Но ни за кустами, ни за открытой калиткой ближайшего дворика ничего нового не возникло.

— Санта Мария, — услышал он тревожный оклик, — жив!

Белов обернулся. Из леса по тропе вылетел на велосипеде Педро и, поискав глазами по сторонам кого-то или что-то, спрыгнул на землю.

— А я мчу не оборачиваясь, посвистываю. Думаю, ты за мной. Оглянулся — никого. Позвал — не отзываешься. Тут я и повернул. Конец, думаю. Не дай бог.

Белов молча посмотрел на часы. Прошло не более четырех минут. Сил у него не было. Даже язык не ворочался.

— А где же оно? — спросил Педро, снова высматривая что-то по сторонам. — Я его видел, когда сворачивал. Ушло?

Белов без слов покачал головой.

— Что с тобой? — испугался Педро.

— Слабость, — наконец выговорил Белов. — Погоди минутку, сейчас пройдет.

— Куда ты его дел? — не унимался Педро. — Может, уже сдохло?

Белов кивнул.

— Это ты его? — Голос у Педро задрожал так, как никогда не дрожал даже перед Лейтенантом.

— Я, — сказал Белов.

7

Впоследствии он с трудом вспоминал, что было потом. Как они добрались до самолета, покинутого на лесной просеке, о чем говорили во время поездки, как хоронили убитого летчика, как перегружали драгоценные ящики с медикаментами, кстати сказать так и не поврежденные в своей герметической цинковой упаковке, Белов не припоминал совсем. Помнилось, что раны самолета оказались не столь опасными, как думал Педро, — где-то в нескольких местах был пробит бак с горючим да разбито боковое стекло «фонаря». Пока Педро, что-то напевая, исправлял повреждения, Белов устало сидел на пне и дремал. А в кабине на обратном пути и совсем заснул, впрочем, ненадолго: возвращение в лагерь по воздуху отняло не более получаса и всю возню с медикаментами он предоставил Лейтенанту и Дюбонне, а сам тотчас же заснул опять, положив голову на докторский стол в его бараке-лаборатории.

Когда он очнулся, сидевший перед ним доктор решительно подвинул к нему стакан чилийского и сказал:

— Сначала выпейте. Это нервное истощение, и только. Пройдет. О дуэли вашей я уже знаю. Но учтите, мне интересно все, — он подчеркнул, — все подробности, все ваши наблюдения и выводы.

Белов рассказал все, как мог. Только мысли плохо припоминались, а главное — были именно мысли.

Дюбонне поморщился и сказал:

— Разрешите, я буду спрашивать. Как оно появилось? Внезапно?

— Да.

— Случайно?

— Думаю, нет. Вероятно, есть еще дополнительная настройка.

— Я знаю. На аммиак. Только люди, в отличие от животных и растений, испаряют аммиак через кожные поры.

— Слабенькая настройка, — сказал Белов, — без наводки.

— А как близко вы его подпустили?

— Метра на три.

— А потом?

— Закрыл глаза.

— Понятно.

— Представил себе его в плексигласовом ящике. Между прочим, он сейчас же начал растекаться по стенкам. Я приоткрыл один глаз — действительно растекается.

— В воздухе?

— В воздухе. Но я видел его с закрытыми глазами именно в камере. Затем нагрел ее. Вообразил, что нагрел.

— Я не идиот, — оборвал его Дюбонне. — На сколько градусов?

— Думаю, тысячи на две. Мне так хотелось.

— Значит, вспышка?

— Как молния. Только ярче. Я бы ослеп, если б действительно видел.

— Что же вам подсказало эту мысль?

— Вы сами. Вы буквально натолкнули меня на нее.

Дюбонне все еще не понимал.

— Так ведь вы же выдвинули предположение о настройке системы на эмоциональные восприятия. Я подумал: а что, если моделировать восприятие? Если верна гипотеза, любой зрительный образ вызовет ответную реакцию. Тогда и реакция зависит от нас.

— Мысль-локатор, — задумчиво произнес Дюбонне, — мысль-наводка…

— И мысль-команда.

Реплика Белова чем-то насторожила доктора. Он вскочил и, по своей привычке думать на ходу, зашагал по глинобитному полу барака.

— Минутку, — проговорил он, не глядя на Белова, — это надо обдумать.

Несколько раз снова молча прошелся мимо Белова, потом вдруг отдернул занавеску камеры. Знакомый серый ком из угла, покачавшись на месте, поплыл к стеклу.

Дюбонне смотрел на него до тех пор, пока ком не стал блином, прилипшим к стеклянной стенке.

— Сейчас я повторю ваш опыт, — сказал доктор, обернувшись к Белову.

— Отсюда? — спросил тот.

— Нет, я должен повторить его в тех же условиях. В условиях одной и той же внешней среды. А здесь нас разделяет стекло. Здесь я в безопасности. Может быть, опасность тоже фактор, который приходится учитывать?

— Стоит ли? — сказал Белов.

— Почему?

— А вдруг?

— Гипотеза не верна? — озлился доктор. — Или энергетическая мощь вашей мысли больше моей?

— Страшно ошибиться… — Глоток вина застрял у Белова в горле, он закашлялся. — Очень страшно.

— Эксперимент должен быть многократно повторен и проверен. И в тех же условиях. — Доктор подошел к двери. — А теперь наблюдайте. Только осторожно, прищурьтесь хотя бы, чтобы его не отвлекать.

Дюбонне вышел и тотчас же появился в камере. Он не закрывал ни ушей, ни глаз.

Серый ком оторвался от стекла и поплыл навстречу доктору. Тогда тот закрыл глаза рукой. Ком неловко повис в воздухе и закачался, как волчок на нитках.

Бесформенный бугорчатый волчок из кое-как слепленной серой глины.

Белов смотрел сквозь опущенные ресницы. Доктор и волчок не двигались. Рука доктора по-прежнему прикрывала глаза, волчок по-прежнему покачивался и вздрагивал. Сколько секунд прошло, Белов не считал, но едва ли больше минуты. И волчок вдруг начал бледнеть и таять, только серая грязь не стекала, а испарялась. Сначала это был дым, потом и он растаял, оставив на полу лужицу серой кашицы. Доктор опустил руку, подошел к тому, что полминуты тому назад еще было большим серым комом, а сейчас уменьшилось до грязного пятна на полу, нагнулся и осторожно собрал в пробирку останки «эль-тигре».

— На досуге поглядим, что это такое, — сказал он, вернувшись.

Руки его дрожали. Он сел и согнулся, как скрюченный болью.

— Трудно? — спросил Белов.

— С первого раза. Наверно, как и вам. Потом, вероятно, привыкнешь.

— А что вы сделали, я не понял. Вы его не сожгли, а растопили?

— Я подхватил вашу реплику о мысль-команде. Если рецепторы системы реагируют на модель информации, то почему бы не воспользоваться прямой передачей? Вот я и приказал системе рассыпаться. Она же не самовоспроизводящая.

«Как в фильме «Человек из Рио», — думал Белов. — Герой успевает во время отпуска за несколько дней пересечь океан, побывать в джунглях, преодолеть немыслимые трудности и неслыханные опасности и, вернувшись в Париж, встречает товарища-резервиста, как и он, возвращающегося в казарму. «А какое путешествие я совершил, — говорит второй, — весь Париж проехал! Из конца в конец! Видел что-нибудь подобное?» Первый молчит: ему смешно. Так и я. Вернусь в Москву и встречу в институте какого-нибудь Севку Мотыгина. «А знаешь что? — закричит он. — Где только я не побывал за эти дни! И в Одессе, и в Николаеве, и в Тирасполе! Чуешь?!» И он, Белов, будет молчать, как «человек из Рио», и ему будет смешно. Человек из джунглей. Вот он сидит сейчас не у себя в Черемушках, и не в институтской библиотеке, а в каком-то ни на что не похожем бараке в невероятном лесу, за границами которого идет война и в котором он только что преодолел немыслимые трудности и неслыханные опасности, и говорит с человеком, который только что на его глазах совершил чудо. Поистине чудо, другого слова для этого нет!»

— Чудо, — повторил он вслух.

— Вы о чем? — спросил доктор.

— О вашем открытии.

— Почему о моем? Вы — соавтор.

— Подключившийся вовремя к теме, — отмахнулся Белов. — Знаем мы таких соавторов.

— Не будем мелочиться, — сказал Дюбонне. — Завтра нам обоим поставят памятник, как Симону Боливару[4].

Оба засмеялись. Хорошо смеяться, когда все страшное позади.

— Извините, очень хочется спать, — сказал Белов и сладко зевнул.

— Мне тоже, — сказал Дюбонне. — Имейте в виду, что мы засыпаем сейчас у подножия нашего будущего памятника.

Но Белов уже спал и во сне видел себя не физиком, а гроссмейстером, выигравшим решающую турнирную партию. Пусть так. Ведь партия действительно была выиграна.

Примечания

1

Перевод А. Гелескула.

(обратно)

2

 Раппо́рт – термин в психологии, подразумевает установление специфического контакта, включающего определённую меру доверия или взаимопонимания с человеком или группой людей, а также само состояние такого контакта.

(обратно)

3

Спин — магнитный момент.

(обратно)

4

Один из руководителей борьбы за независимость испанских колоний в Латинской Америке (1783–1830).

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7


  • загрузка...