КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400437 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170287
Пользователей - 91009
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Начал читать, действительно рояль на рояле. НО! Дочитав до момента, когда освобожденный инженер-китаец дает пояснения по поводу того, что предлагаемый арбалет будет стрелять болтами на расстояние до 150 МЕТРОВ, задумался, может не читать дальше? Это в описываемое время 1326 года, притом что метр, как единица измерения, был принят только в семнадцатом веке. До 1660года его вообще не существовало. Логичней было бы определить расстояние какими нибудь локтями.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

2 ZYRA & Гекк
Мой дед таких как вы ОУНовцев пачками убивал. Он в НКВД служил тоже, между войнами.
Я обязательно тоже буду вас убивать, когда придет время, как и мои украинские друзья.
И дети мои, и внуки, будут вас убивать, пока вы не исчезнете с лица Земли.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Гекк про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Успокойтесь, горячие библиотечные парни (или девушки...).
Я вот тоже не могу понять, чего вы сами книжки не пишите? Ну хочется высказаться о голоде в США - выучил английский, написал книжку, раскрыл им глаза, стал губернатором Калифорнии, как Шварц...
Почему украинцы не записывались в СС? Они свободные люди, любят свою родину и убивают оккупантов на своей земле. ОУН-УПА одержала абсолютную победу над НКВД-МГБ-КГБ и СССР в целом в 1991, когда все эти аббревиатуры утратили смысл, а последние члены ОУН вышли из подполья. Справились сами, без СС.
Слава героям!

Досадно, что Stribog73 инвалид с жалкой российской пенсией. Ну, наверное его дедушка чекист много наворовал, вон, у полковника ФСБ кучу денег нашли....

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
ZYRA про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

stribog73: В НКВД говоришь дедуля служил? Я бы таким эпичным позорищем не хвастался бы. Он тебе лично рассказывал что украинцев убивал? Добрый дедушка! Садил внучка на коленки и погладив ему непослушные вихры говорил:" а расскажу я тебе, внучек, как я украинцев убивал пачками". Да? Так было? У твоего, если ты его не выдумал, дедули, руки в крови по плечи. Потому что он убивал людей, а не ОУНовцев. Почему-то никто не хвастается дедом который убивал власовцев, или так называемых казаков, которых на стороне Гитлера воевало около 80 000 человек, а про 400 000 русских воевавших на стороне немцев, почему не вспоминаешь? Да, украинцев воевало против союза около 250 000 человек, но при этом Украина была полностью под окупацией. Сложно представить себе сколько бы русских коллаборационистов появилось, если бы у россии была оккупирована равная с Украиной территория. Вот тебе ссылочки для развития той субстанции что у тебя в голове вместо мозгов. Почитаешь на досуге:http://likbez.org.ua/v-velikuyu-otechestvennuyu-russkie-razgromili-byi-germaniyu-i-bez-uchastiya-ukraintsev.html И еще: http://likbez.org.ua/bandera-never-fought-with-the-germans.html И по поводу того, что ты будешь убивать кого-там. Замучаешься **овно жрать!

Рейтинг: -3 ( 2 за, 5 против).
pva2408 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Никак не могу понять, почему бы американскому историку (родилась 25 июля 1964 года в Вашингтоне) не написать о жертвах Великой депресссии в США, по некоторым подсчетам порядка 5-7 млн человек, и кто в этом виноват?
Еврейке (родилась в еврейской реформисткой семье) польского происхождения и нынешней гражданке Польши (с 2013 года) не написать о том, как "несчастные, уничтожаемые Сталиным" украинцы, тысячами вырезали поляков и евреев, в частности про жертв Волынской резни?

А ещё, ей бы задаться вопросом, почему "моримые голодом" украинцы, за исключением "западенцев", не шли толпами в ОУН-УПА, дивизию СС "Галичина" и прочие свидомые отряды и батальоны, а шли служить в РККА?

Почему, наконец, не поинтересоваться вопросом, по какой причине у немцев не прошла голодоморная тематика в годы Великой Отечественной войны? А заодно, почему о "голодоморе" больше всех визжали и визжат западные украинцы и их американские хозяева?

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).

Рассказы. Часть 1 (fb2)

- Рассказы. Часть 1 [компиляция] (пер. Валерия Двинина, ...) (и.с. Сборники от stribog) 1 Мб, 402с. (скачать fb2) - Рэмси Кэмпбелл

Настройки текста:



Рэмси Кэмпбелл РАССКАЗЫ Часть 1

Автор обложки: mikle_69

Завещание Стэнли Брука

Будучи скорее близким знакомым Стэнли Брука, нежели другом, Эрнест Бонд, вероятно, имел больше шансов заметить странности, возникшие в его поведении.

Эти странности стали очевидными вскоре после того, как Брук узнал, что он умирает от рака. Вначале он направился в библиотеку, где стал изучать медицинские книги и журналы, чтобы найти средство исцеления, которое упустили из виду доктора. Затем, не найдя утешения в классической медицине, Брук начал просматривать книги об исцелении верой, и Бонд осознал, в каком отчаянии пребывал его приятель. Бонд начал беспокоиться только на заключительном этапе, когда застал Брука за чтением древних гримуаров, где тот также искал способы лечения. Увы, Бонд ничем не мог помочь умирающему и только наблюдал, как с каждым днём Брук всё глубже погружается в депрессию.

Бонд был весьма удивлён, когда навестил Брука — после того, как тот позвонил ему — и обнаружил хозяина дома, сидящего в постели и с улыбкой на лице.

Брук заложил закладкой страницу пожелтевшей книги, которую читал, и положил её рядом с собой.

— Присаживайтесь, Бонд, — усмехнулся он. — Боюсь, я пригласил вас не только ради праздной болтовни. Я предупреждал по телефону, что у меня к вам деловой разговор.

— Да, конечно, что я могу сделать для вас?

— Я хочу составить завещание, — заявил Брук.

— Но вы его уже составили, — удивился Бонд, решив, что у хозяина дома началась амнезия.

Брук и вправду составил завещание, согласно которому после его смерти пять человек получат значительное наследство. Своим трём сестрам и брату Брук завещал по несколько тысяч фунтов, в то время как его четвёртой сестре Эмили и племяннице Памеле, которая многие годы стремилась стать домохозяйкой, доставался его дом. И это вызывало удивление, ведь Брук был известным скрягой и понимал, что его наследники подобно стервятникам слетятся на его наследство, как только он умрёт. Но он не мог позволить себе быть щедрым при жизни.

— Я знаю, что уже составлял завещание, — раздражённо произнёс Брук. — Знаете ли, я ещё не сошёл с ума. Я хочу составить новое. Мои соседи выступят свидетелями. Сейчас они, вероятно, уже внизу. Моё новое завещание будет совсем не таким, как старое. Вот увидите, я кое-что нашёл…

Брук коснулся книги, лежащей рядом на постели, поколебался и оставил её на месте.

— Но прежде обещайте мне, что до наступления моей смерти вы сохраните в тайне условия этого завещания… Согласны? Отлично. Теперь давайте позовём сюда свидетелей.

Пока Брук диктовал текст нового завещания, адвокат понял, почему умирающий взял с него слово хранить его в тайне. Условия завещания чрезвычайно потрясли Бонда; и в течение некоторого времени он думал: стоит ли держать своё обещание, не должен ли он, по крайней мере, намекнуть Эмили, сестре Брука, о сделанных им поправках? Но она обязательно пошла бы разбираться с Бруком; и, помимо того, что Бонд покажет себя человеком, не умеющим хранить тайны, будет неуместно тревожить умирающего человека такими нападками. Поэтому адвокат продолжал думать обо всём этом деле наедине.

Он так ни на что и не решился, а 6 августа 1962 года Брук умер.

Его похоронили в четыре часа дня на кладбище Святого Марка в Брайчестере, и во второй половине того дня Бонд в общих чертах рассказал о новом завещании покойного его родственникам.

— Немыслимо, — сказал Теренс Брук, брат умершего. — Я просто отказываюсь этому верить.

— Боюсь, это всё равно правда, — настаивал адвокат. — Я не могу разглашать подробности завещания до тех пор, пока не явится получатель наследства, но могу сообщить вам, что в соответствии с новыми условиями никто из вас ничего не получит.

— Червяк! — воскликнула Эмили. — И это после всего того, что я и моя дочь сделали для него!

Памела Джеймс, её дочь, была явно расстроена всем этим делом.

— Я не хочу, чтобы ты использовала это ужасное слово, мама, — возразила она. — В конце концов, этот человек унаследовал деньги дяди, тут ничего не поделаешь.

— Ох, заткнись, девчонка! — огрызнулась Эмили. — Не знаю, как остальные, но я буду здесь, когда мистер Бонд огласит завещание. Может быть, тот человек, увидев, что мы ждём чего-то, отдаст нам сколько-нибудь денег. Думаю, это меньшее, что он может сделать.

— И как вы узнаете этого парня, если никто не видел его раньше? — поинтересовался Теренс Брук.

— И это самое загадочное в данном деле, — ответил Бонд. — Этот человек — Вильям Колльер, так он себя называет, — точная копия покойного мистера Брука. Если этого вам недостаточно, он принесёт письмо, подтверждающее его личность. Оно будет в незапечатанном конверте с его именем, написанное почерком Брука.

— Когда вы ожидаете его приезда? — вмешалась в разговор Джойс, другая сестра умершего.

— И это тоже странно, — сказал Бонд. — Я спрашивал об этом Брука, поскольку, как вы знаете, я не могу огласить завещание, пока Колльер не явится, а Брук просто сказал: «Он появится здесь примерно через неделю после моих похорон.» Не знаю, что он имел в виду.

17 августа адвоката пригласили в дом на Кинг-Эдвардс-Уэй, в который Эмили и Памела Джеймс переехали жить, несмотря на его возражения. Бонд прибыл в пять часов и присоединился к чаепитию. Вскоре приехали Теренс, Джойс и Барбара, третья сестра покойного.

Довольно скоро истинная причина этой встречи стала очевидной.

— Мистер Бонд, — спросила Эмили. — Как вы думаете, будет ли этично, если вы сообщите этому человеку, насколько расстроило нас это новое завещание? Нам не нужно всё его наследство — было бы неправильно вмешиваться в подобные желания Стэнли — но, возможно, если бы мы все шестеро получили равные доли…

— Ох, пожалуйста, мама! — зарыдала Памела. — Тебе обязательно нужно быть стервятником?

— Должен сказать, что я согласен с девушкой, — сказал Теренс. — Мы не знали, что придём к этому, знаете ли.

— Вы все, пожалуйста, замолчите! — крикнула Эмили, ударив рукой по столу. — Мистер Бонд, вы хотели что-то сказать?

Неожиданный стук в дверь спас адвоката от втягивания в споры.

— Не вставайте, я схожу, — быстро сказал он и открыл дверь, за которой оказался Вильям Колльер.

Бонд узнал его сразу, ему даже на мгновение показалось, что это вернулся сам покойный. Каждая деталь Колльера напоминала о Бруке, за исключением одной — бледной и неестественно прозрачной кожи, и это создавало неприятную иллюзию.

— Я — Вильям Колльер, — представился гость. — Я услышал о смерти Стэнли Брука и прибыл так быстро, как смог.

— Да, входите, — пригласил его Бонд. — Долго вы сюда добирались? Возможно, желаете перекусить — мы как раз пьём чай.

— Спасибо, но сначала… — Колльер замешкался. — Что ж, я совершил долгое путешествие, и я хотел бы… ах…

— Да, конечно, — согласился адвокат. — Дверь направо, когда подниметесь по лестнице. А пока дайте мне ваше пальто.

Пока Бонд вешал одежду гостя на крючок, в дверном проёме столовой появился Теренс Брук. Они вдвоём наблюдали, как Колльер поднимается по лестнице.

— Мне нравится, как вы делаете всё для того, чтобы он чувствовал себя здесь как дома! — заметил Брук. — Итак, это новый владелец, не так ли? Боже, всё выглядит так, словно нас ожидает ужин с трупом!

— Да, сходство поразительное, — начал Бонд, но его прервала подошедшая к ним Эмили.

— Вы, двое, можете вернуться в столовую, — сказала она. — Я хочу встретить его, когда он спустится, а затем представлю его остальным.

Снова сев за стол, Бонд услышал, как кто-то спускается по лестнице, потом за дверью раздались неразборчивые голоса. Вскоре Эмили ввела Колльера и представила его собравшимся, добавив: «Мы все ожидаем получить что-нибудь согласно завещанию», при этом лицо Колльера быстро приняло странное выражение.

Воцарилось неловкое молчание. Барбара — известная любительница чёрного юмора, воспользовалась тем, что Эмили предложила собравшимся холодного мяса, и заметила:

— Нет, спасибо, я не очень люблю мясо. Я всегда считала, что если употреблять мясо животных, то сам будешь выглядеть как животное.

— Как вы пришли к такому выводу? — спросила Памела.

— Ну, понимаете… если вы едите слишком много свинины, вы станете похожим на свинью, и я полагаю, что вы будете смахивать на рыбу, если не будете есть ничего другого… На самом деле, если вы концентрируетесь на одном виде еды, то думаю, очень скоро вы будете выглядеть так же, как то, что едите.

Раздался глухой удар. Все подняли глаза.

— Всё в порядке, — сказал Колльер смущённо. — Я всего лишь уронил ложку, вот и всё. Если бы у меня была еще одна…

— Я всегда предпочитал овощи, — быстро встрял Бонд. — И кем же это делает меня?

— Что ж, мистер Бонд, — ответила Барбара, — никто не смог бы назвать вас по-настоящему живым

— Вот ложка, мистер Колльер, — сказала Эмили. — Все остальные закончили? Больше ничего не желаете, мистер Колльер? В таком случае, мы сейчас можем перейти в гостиную.

Адвокат выходил из столовой последним и в холле он натолкнулся на Теренса, который поджидал его.

— Знаете, я думаю, что с этим парнем что-то не так, — признался Брук. — У меня такое чувство, что он может быть самозванцем.

— Но как насчёт его внешности? И письмо, если оно у него есть.

— Что касается письма, — Теренс перешёл на шёпот, — предположим, что, поднявшись наверх, он нашёл его где-то спрятанным в комнате Стэнли?

— Вряд ли. — отметил Бонд, — к тому же это доказывает, что его притязание законно, иначе он не знал бы, где искать письмо.

Теренс Брук и Бонд вошли в гостиную. Адвокат решил, что пора заканчивать со всем этим делом.

— Мистер Колльер, — задал он вопрос, — у вас есть какое-нибудь доказательство своей личности?

— Ах, да. Думаю, это то, чего вы хотите.

И адвокат принял из бледной пухлой руки конверт, в котором, как он обнаружил, находился нужный документ.

— Да, это кажется правильным, — признался он. — Что ж, тогда мне лучше прочитать его.

Колльер не выказывал никаких эмоций, когда Бонд зачитал следующие строки:

«Моему ближайшему другу, Вильяму Колльеру: недвижимость на Кинг-Эдвардс-Уэй, 19, включая мебель, и любые другие вещи, которые останутся после оплаты похорон и прочего».

— Как… это всё? — спросила Эмили недоверчиво.

— Да, боюсь, что так, — довольно холодно произнес Бонд.

— Вы были его самым близким другом? — обратилась Эмили к Колльеру. — И, конечно же, вас шокировала его подлость… Я понимаю, что обеспечить друзей — это естественное желание, но мы были его семьёй, мы сделали для него так много…

— О, пожалуйста, не пытайтесь быть деликатными, — посоветовал ей Колльер. — Я знаю, что вам нужно, и заявляю вам, что не собираюсь разбрасываться своими деньгами.

— Почему ты, червь… — начала Эмили. Колльер отшатнулся и ударился о сервант, опрокинув вазу.

— Боже мой, — беззвучно сказал Бонд.

— Что-то случилось, мистер Бонд? — спросила Памела.

— Сейчас это неважно… ничего… Думаю, что мне нет нужды оставаться тут до самой ночи… мне лучше уйти… Но могу ли я поговорить с вами, мистер Колльер? Всего минуту. Наедине.

Колльер последовал за ним в холл, и адвокат заметил:

— Боюсь, сейчас вам здесь не рады. Я еду в центр города, так что, если вы хотите, чтобы вас подвезли куда-нибудь, пока они успокоятся… Да?

Адвокат крикнул в сторону гостиной: — Мистер Колльер уезжает со мной. Он вернётся через пару часов.

Они мчались сквозь ночь. Колльер дремал на заднем сиденье, но проснулся, когда автомобиль начал сбавлять скорость.

— Мы определённо сейчас не в Брайчестере! Вы ошиблись дорогой?

— О, нет, — произнёс Бонд, останавливая автомобиль у края карьера. — Уверяю вас, это правильная дорога.


Спустя две недели Теренс Брук приехал в дом адвоката на Алмсхаус-Гарденс и застал хозяина за работой в теплице.

— А, здравствуйте, — приветствовал его Бонд. — Что-нибудь ещё о Колльере?

— Нет, ничего, — ответил Брук. — Кажется, никто не знает, что с ним случилось.

— Что ж, как я сказал тогда полиции, — продолжил Бонд, — я отвёз его в свой офис и рассказал о том, сколько может появиться недоброжелателей, если Колльер приберёт к рукам всё ваше наследство, а затем он ушел, и это был последний вечер, когда я его видел.

Брук сказал задумчиво: — У меня такое ощущение, что он не вернётся… На самом деле я прибыл сюда не из-за этого.

— Кровавые черви, — воскликнул Бонд, втыкая лопату в землю снова и снова, пока нечто в почве не перестало корчиться. — Не выношу этих тварей… Ой, извините. Продолжайте.

— Я собирался сказать, что моя машина сломалась в конце дороги, — продолжил Брук, отводя глаза от вонзающегося в землю лезвия лопаты, — было бы здорово, если бы вы одолжили мне гаечный ключ.

— Ну, у меня есть один большой ключ в багажнике, — начал адвокат, — ох… ох, нет, боюсь, что я недавно потерял его.

— Ничего страшного, — сказал Брук. — Я отбуксирую машину до ближайшего гаража. И, знаете, вам обязательно нужно запастись новым гаечным ключом.

— О, это не имеет значения, — заверил его Бонд, вырывая, наконец, из земли свою лопату. — Я использую ключ только в экстренных случаях.

Перевод: А. Черепанов, И. Аблицов

Обещаю ответить

— Как-то я специально содрала у себя ноготь, чтобы посмотреть, что под ним, — сказала Вив.

В теплом вечернем воздухе жужжала пчела.

— И что же? — спросил наконец Джек.

— Было чертовски больно.

Прорывавшиеся сквозь открытое окно палаты лучи солнца столкнулись с металлической тележкой, которую катила медсестра, и словно подожгли ее; Вив пискнула и зажмурилась. Перед глазами продолжало плыть лицо Джека, сидевшего на стуле у стены, чуть подавшись всем телом вперед. Она еще сильнее стиснула веки, словно вытравливая из сознания его образ, поскольку ей очень хотелось, чтобы он поскорее ушел. Мэри, ее подружка, с которой они вместе снимали квартиру, сегодня вечером не пришла, а Тони, увидев рядом с кроватью Джека, почти сразу же удалился, раздраженно хлопнув дверью.

Она открыла глаза — Джек сидел на прежнем месте. Пчела, прилетевшая со стороны кладбища, что расположилось у подножия Мерси-хилл, озабоченно копошилась в букетах цветов, которые украшали прикроватные тумбочки. Медсестра, извинившись перед пациентом за то, что вынуждена измерять ему температуру в присутствии посетителей, встала и прихлопнула насекомое. Несколько человек в палате зааплодировали, кто-то рассмеялся, другие продолжали негромко разговаривать.

— Неплохой удар, — вяло произнес Джек. Его замечание повисло в воздухе.

— Да, чуть не забыл, — сказал он немного спустя, — сегодня утром увидел такое чудное объявление. — Он сунул руку в карман своего дождевика и вынул из него вечерний номер «Брайчестер геральд» — он сотрудничал с этой газетой — и сложенную вдвое страничку из записной книжки.

— Послушай: «Чуждый условностям светский мужчина желал бы познакомиться с девушкой, отдающей предпочтение не внешним данным, а интеллектуальным качествам, лишенной консервативных установок и имеющей тягу к приключениям. Любая девушка, которая считает, что она располагает возможностями удовлетворить его запросы, может написать». Здесь есть адрес, это где-то на Мерси-хилл, и приписка: «Обещаю ответить».

Подавив зевоту, Вив скользнула взглядом по листку бумаги, хихикнула по поводу «возможностей удовлетворить»:

— Ну-ка, дай посмотреть, — и тут же воскликнула: — Да ведь это ты сам написал!

— Я переписал ее с объявления в офисе Купера. Мог и оригинал принести — он отпечатан на машинке, — но буквы там пляшут так, словно у него пальцы отваливались. Думаю, в «Геральде» оно появится в пятницу; Купер сам толком не понимает, зачем согласился его напечатать.

— Интересно, кто же на него откликнется?

Прозвенел звонок — время посещения больных заканчивалось.

— А почему бы тебе не ответить? — Он наклонился, чтобы поцеловать девушку в лоб; та не сопротивлялась. Она смотрела ему вслед — он неуклюже шел по палате, столкнулся с медсестрой, покраснев, принялся извиняться, задел плечом ширму, отгораживавшую стоявшую у самых дверей кровать, и, наконец, побледнев, вышел в коридор. За окном щебетали птицы, где-то резвились и кричали, дети. Вив повернулась, чтобы выхватить из рук соседки по палате — Мэвис — свой журнал, который та как раз брала с тумбочки.

— Не бойся, не съем же я его, только почитаю, — сказала Мэвис, отводя руку с журналом подальше.

Вив попыталась дотянуться, пока не услышала упрек медсестры:

— Так ваш аппендикс никогда не заживет. — Женщина укоризненно посмотрела на обеих девушек, подошла к другой соседке Мэвис и поинтересовалась ее самочувствием.

— Мне немного лучше, — ответила та со слабой улыбкой на лице, тут же сменившейся болезненной гримасой.

Вив высунула язык, явно адресуясь к энергичной, бодрой медсестре. Мэвис хихикнула и зашептала:

— А кто этот красавчик, что приходил к тебе? Не Джек — он такой, каким ты его и описала — а тот, другой?

— Кто, Тони? Он не красавчик, а чудовище. И у него одна половина лица выше другой.

— Нет, правда? — обе снова захихикали. — Значит, ко мне он повернулся своей лучшей половиной, — затараторила Мэвис.

Успокоившись, она снова раскрыла журнал, а Вив с кривой ухмылкой на лице стала вспоминать стычку Тони с Джеком, происшедшую рядом с ее кроватью.

«Я не для того сюда добирался, чтобы оказаться на заседании избирательной комиссии!» — сказал тогда Тони, а уже перед уходом бросил Джеку: «На твоем месте я бы здесь не засиживался», на что Джек ответил: «О, даже и не знаю». Тем самым он ясно доказал, что исчерпал весь запас своего остроумия, когда в ответ на точный бросок шара, который удался Вив полтора месяца назад в кегельбане, воскликнул: «Виват, Вив!» В общем-то Тони был неплох; жалко только, что обиделся он, а не Джек. Впрочем, парней кругом и кроме них хватает.

— Почему бы не послушать радио? — заявила Мэвис, которую отвлекли от чтения голоса медсестер, помогающих старой леди подняться с постели.

Девушка сощурилась от бликов вечернего солнца, играющих на чистых белых стенах, и фыркнула, почувствовав исходивший от кровати старухи запах эфира. Обе нацепили наушники и услышали концовку последних известий; голос диктора сообщал, что сегодня в районе Манчестера было обнаружено тело шестилетней девочки, которая три дня назад пропала из дома.

— Боже, какой ужас, — проговорила Вив. — Подумать страшно, какие страдания ей пришлось перенести. Таких людей надо расстреливать.

Обе подавленно смотрели друг на друга, пока Вив не воскликнула:

— Слушай, вот классная песня!

Они прослушали еще несколько записей, потом сестра отключила радио.

— Пожалуй, в туалет вы теперь можете ходить одна, — сказала она Вив, заметив на ее лице ответный неистовый взгляд.

Возвращаясь, Вив чувствовала себя так, будто ее распилили надвое; она кусала губы, готовая вот-вот разрыдаться. По мере того как в больнице зажигали свет, сильнее сгущавший сумерки за окном, она стала замечать как с других кроватей на нее смотрят несколько пар по-старчески спокойных глаз. Она сжала зубы и вцепилась в спинку кровати. Залезая под одеяло, Вив краем глаза заметила, что за оконным проемом, прорубленным в холодной белой стене, подкрадывается теплая вечерняя мгла. Поверх подоконника виднелось расположенное в низине кладбище с белыми крестами, похожими на меловые рисунки на темном фоне; бледная фигура в кресле-коляске медленно двигалась от кладбища в сторону одиноко стоящего дома. Ей на ум пришли мысли о старости и болезнях, и она решила, что лучше вообще умереть молодой.


— Я собираюсь переехать к Рою, — сказала Мэри.

Вив взглянула через кровать на Джека; она чувствовала, что эта фраза предназначалась именно для него — чтобы проверить его реакцию. Обе девушки демонстративно его игнорировали, и он сосредоточенно промокал лоб носовым платком, разомлев в палате, которая купалась в лучах заходящего солнца, чуть прислушиваясь к отдаленному скрипу тележки сестры и бросая голодные взгляды в сторону лежавшей на тумбочке Вив пачки сигарет. Сейчас, чтобы хоть как-то скрыть смущение, он пялился на склон Мерси-хилл. Вив с любопытством его разглядывала. Когда же приглушенный гул голосов, доносившийся с других кроватей, стал нарастать, она сообразила, что продолжения от Мэри не последует.

— Ты это серьезно? — спросила она.

— Да, на этой неделе переезжаю.

— Но ведь вы знакомы всего месяц! — Вив даже повысила голос. Джек еще ниже склонил голову; несколько человек удивленно посмотрели на них. — Зачем тебе?

— Трудно сказать. В любом случае отказать я ему не могу. Да и потом, другого шанса может и не представиться.

— А как же я? — пронзительно закричала Вив. — Ведь одна-то я не потяну аренду такой квартиры! Вот ты какая оказывается. А вот если бы ты меня попросила, я бы осталась.

— Пожалуйста, да. Извини, Вив. Я и сама не рада, что так получилось. Но я люблю Роя. Тебе этого не понять.

— Иди ты к черту! — В голосе Вив чувствовалась близкая истерика.

Сестра хмуро взглянула в ее сторону и скрылась за ширмой у последней кровати.

Мэри ушла. Джек наконец поднял голову.

— Э-э… — начал он.

Стоявшая у него за спиной сестра наклонилась над постелью Мэвис и, судя по лицу девушки, сообщила ей нечто приятное. Вив скользнула взглядом по небольшим группам людей, собравшимся вокруг других кроватей и тихо нашептывавшим своим близким слова утешения.

— Купер не стал печатать это объявление, — пробормотал Джек. — Не ожидал от него такой прозорливости.

— Ну тогда я сама отвечу на него, — проговорила Вив, борясь с охватившей ее депрессией, после чего вынула из тумбочки листок Джека. Усилие оказалось для нее довольно болезненным, но она решила не раскисать в присутствии Джека.

— Значит, «Дорогой…» — а дальше как? Я же не знаю его имени.

— Дорогой друг.

— Да. «Дорогой друг. Я была рада прочитать ваше объявл…» А что, если так: «Ваше объявление зажгло во мне огонь надежды, поскольку я и сама давно ищу чуждых условностям отношений — нет, лучше желаний, желаний, — но до сих пор все мои искания были тщетными, — Вив хихикнула, но продолжала писать. — Несмотря на свой достаточно богатый опыт, я так и не встретила настоящей любви».

Джек задвигал невидимым смычком по струнам воображаемой скрипки.

— Сильновато, ты не находишь?

— Нет-нет, сильно — значит искренне. Так, а как закончить? «Я сердцем чувствую, что мы сможем установить такие отношения, которые удовлетворят нас обоих».

Вив цветисто расписалась — ручка чуть дрогнула, потому что в этот момент пронзительно зазвенел звонок. Посетители разом перешли на скороговорку, в любой момент ожидая, что сестра попросит их удалиться.

— Подожди, — сказала Вив. — Сейчас я надпишу конверт, и ты его опустишь в ящик.

— Я не уверен, что отправлю его.

— Ну подожди минутку, это же быстро.

— Ты что, в самом деле считаешь, что я стану отсылать такое? А что, если он отнесется ко всему этому серьезно?

— Это будет даже интересно. Впрочем, едва ли он так отреагирует. На конверте ведь будет обратный адрес больницы. Это просто так, для смеха.

— В таком случае, ты должна подумать о том, как на него подействует подобное послание. Ведь он, наверняка, очень одинок.

— О, ну хватит об этом, — сказала Вив и сунула письмо под кипу журналов, валяющихся у нее на тумбочке.

— Я могу его взять?

— Нет, оно мне понадобится, — девушка снова закрыла глаза, когда он поцеловал ее. Ей не хотелось видеть его.

Когда посетители ушли, газеты были развернуты, а подушки взбиты, Вив сказала Мэвис:

— Знаешь, Мэри бросила меня.

— Я так и подумала. А я завтра выписываюсь.

— Правда? — Вив уже приняла решение. — Скажи, ты все так же намерена уйти от родителей?

— Ну, даже и не знаю…

— Кончай, Мэвис, пожалуйста. У меня освобождается половина квартиры, а одной мне ее не потянуть. Арендная плата совсем небольшая — твоей зарплаты в магазине хватит с лихвой.

— Если ты в состоянии содержать себя, они не вправе заставить тебя остаться.

— Я знаю.

— А я не хочу оставаться одна.

— Я не знаю. Вив. Мне бы хотелось…

Подозрение закралось в душу Вив:

— Тебе не нравятся твои родители, так ведь?

— Конечно нет.

— Ну так в чем же дело?


— Вчера я обо всем сказала родителям. Был жуткий скандал.

Приближающаяся гроза прилепила простыни к влажным ногам Вив. В неестественном сумраке поблескивали кладбищенские кресты.

— Не волнуйся, — сказала она. — Как только переберешься ко мне, сразу почувствуешь себя свободнее.

— Интересно, что они сейчас чувствуют? — вмешался Джек.

— Кому какое дело! — резко проговорила Мэвис. — Отец постоянно занят своими счетами, а мать не вылезает из женского клуба. Оба так заняты, что за все это время только два раза навестили меня здесь. Они считают, что я способна сама о себе позаботиться. Что ж, теперь я им покажу, как далеко способна зайти.

— Ну вот видишь! — с триумфом в голосе воскликнула Вив. — Так когда тебя ждать?

— Завтра, если ты тоже завтра выпишешься. А сейчас я пойду — надо еще упаковаться. Ой… я совсем забыла про твое письмо, но вчера вспомнила и сразу же отправила.

— Тони мне тоже написал, — объявила Вив. — Говорит, что хочет остаться единственным мужчиной в моей жизни. Ну, с него станется.

— А квартирка твоя для двоих как раз, — проговорила Мэвис. — Ладно, завтра увидимся.

— Привет, Мэвис. — Взгляд Вив скользил по склону холма, теперь она ждала вопроса Джека. В обманчивой игре света ей показалось, что одно из каменных надгробий сдвинулось, закачалось и чуть приподнялось. Она отвернулась от Джека и посмотрела вслед выходившей из палаты Мэвис. Когда девушка приблизилась к стоявшей у двери ширме, та неожиданно буквально разломилась надвое и из-за нее вывалился старик, беззвучно шевелящий губами. Словно сговорившись, к нему сразу же бросились медсестры, засуетились, забегали вокруг, держа в руках разные инструменты. Вив невольно засмотрелась на происходящее; за ее спиной Джек что-то невнятно бормотал. Сурового вида доктор поднял ширму и аккуратно поставил ее позади себя — как лицо простыней закрыл. Старик сидел на пустой кровати и глазел в никуда, а Мэвис вернулась с новостью: «На последней кровати умерла женщина».

— Бог мой, какой ужас, — проговорила Вив. — Надеюсь, мы ее не увидим?

— Я думаю, пока ее не уберут, ширма так и будет стоять. У меня даже мурашки по коже бегают. Представить только, что и нас когда-нибудь ждет то же самое. Мой отец всегда говорил, что надо брать от жизни как можно больше, и в этом я с ним, пожалуй, согласна. Но не может же быть так, чтобы все на этом кончилось — нельзя же, чтобы все вот так кончилось

— О Мэвис, прекрати! Что ты развела эту загробную тягомотину? — почти прокричала Вив. — Ладно, завтра утром увидимся.

Мэвис выскользнула за ширму и пошла по палате в сторону двери; из коридора доносился скрип колес кресла-коляски. Джек мрачно спросил:

— Что это за письмо?

— О чем ты?

— Ты знаешь. О письме, которое Мэвис отправила за тебя.

— Давно ли ты стал таким любопытным? — спросила девушка. «А в самом деле, почему бы ему не сказать? Пусть хоть раз попробует как-то повлиять на меня!»

— Я ответила на то объявление.

— Не может быть! Разве ты не понимаешь, что он может найти тебя здесь? Не могу же я дежурить возле тебя день и ночь!

— Еще чего не хватало! — взорвалась Вив.

Джек, пораженный, умолк. Скрип колес прекратился почти рядом с ширмой. Наконец Джек произнес:

— Я постараюсь выследить его.

— Что ж, запретить я тебе не могу.

Джек бросился из палаты, а Вив с кривой ухмылкой посмотрела ему вслед.

«Похоже, сегодня все покидали ее. Ну что за черт!»

Скрип, почти плач колес затих где-то в отдалении. Гроза, похоже, прошла стороной.


Вив проснулась на рассвете, уверенная, что слышит какой-то необычный звук. Ей были видны палата, пустая кровать у двери, контуры лежащих под одеялами тел, которые изредка переворачивались, шевелились, подобно обитателям ожившего и чем-то потревоженного морга. Девушка лежала, закрыв глаза и пытаясь уснуть, одновременно продолжая прислушиваться. Где-то дальше, через коридор, громко кашлянули, в туалете загромыхала вода в бачке. Потом она услышала скрип колес — коляска медленно двигалась в ее сторону. Она никак не могла определить расстояние, ей казалось, что она еще спит. Девушка натянула одеяло на голову, но звук достал ее и там, а вместе с ним удушающие запахи какой-то мази и дезинфекции.

Колеса продолжали тихо подкрадываться, а затем резко остановились. Она была уверена, что над ней склонилась какая-то тень, но никакая сила на земле не могла бы сейчас заставить ее отбросить одеяло и открыть глаза. Ей казалось, что она различает тяжелое дыхание, словно у человека был раскрыт рот; новая мощная волна дикой вони готова была вывернуть ее желудок наизнанку. Еще секунда, и она закричит, переполошив всю больницу. В этот момент фигура чуть отодвинулась; девушку захлестнул очередной прилив удушающего запаха и ей почудилось, что она услышала слабое поскрипывание, — фигура определенно усаживалась обратно в коляску.

«Что же она сейчас делает? Где она? Рядом с ее тумбочкой?» Прежде чем Вив успела набраться храбрости и что-то делать, звук колес стал удаляться тихо, со зловещей осторожностью. Когда он наконец смолк совсем, Вив откинула одеяло и села. Палата оказалась такой, какой она ее себе и представляла: безмолвные, скорчившиеся контуры тел, кто-то подергивается, видя дурной сон, откуда-то доносится похрапывание.

На короткое мгновение ей показалось, что двери палаты чуть качнулись и за их застекленными створками мелькнуло бледное лицо, точнее голова, тут же скрывшаяся за стеной, словно уносимая вращающимися колесами.

«Наверное, опять игра света», — подумала Вив. Она взглянула на тумбочку; к ящикам никто не прикасался, на крышке тоже не было ничего необычного: стакан, бутылка лимонада, под ней письмо Тони. Единственный бодрствующий в этом сонном царстве человек — Вив — поежился и снова уснул.


— Мне очень нравится эта квартира, — проговорила Мэвис. — Ты была права: здесь я чувствую себя гораздо свободнее.

— До нашего ухода у тебя еще есть время распаковаться. Можешь воспользоваться вот этим шкафом — раньше он принадлежал Мэри.

— Это было бы чудесно. Только кое-что здесь надо помыть, постирать — раньше я никогда не ходила в прачечную. Но, думаю, все будет в порядке. А где моя кровать? О, прекрасно. Ты не находишь, что они стоят слишком близко друг к другу? Надо будет их немного раздвинуть. Я совсем не умею обращаться с кухонной плитой, ты мне все объяснишь. А это ванная? Бог мой, Вив, да какая же ты грязнуля! Ты что, никогда ее не моешь?

— Можешь помыть, если тебе так хочется.

— Знаешь, мне кажется, эти обои слишком мрачные. Да и отклеились в нескольких местах. Может, купим новые? Уверена, кто-нибудь поможет нам их наклеить. Джек в таких вещах что-нибудь соображает? Ну да, ты не знаешь. Слушай, тебе не кажется, что у этих занавесок несколько странный вид? Ты их что, из одеял сделала?

— Да, я сама их сшила, — сказала Вив. — Купила материал и сшила. Мне они нравятся.

Мэвис хихикнула.

— Что это тебя разобрало? — требовательным тоном спросила Вив, но Мэвис лишь набрала в грудь побольше воздуха и снова зашлась в смехе.

«Да, — подумала Вив, — со временем она может порядком начать действовать и мне на нервы».

— Слушай, Мэвис…

Неожиданно раздался дверной звонок, прозвучавший так, будто у него внутри что-то перекосилось. Мэвис давилась смехом. Вив поглядела на нее и открыла Дверь.

— Слава Богу, ты на месте, — проговорил Джек.

— А, это ты. Мэвис как раз распаковывает вещи.

— Если хотите, могу помочь. Но мне надо с тобой поговорить.

— О чем это? — с откровенной скукой в голосе спросила Вив, закрывая дверь и посматривая на часы: половина восьмого, а они с Мэвис обещали быть в кегельбане к восьми.

— Кто-то из вас заболел? — спросил Джек, принюхиваясь. — Запах такой, словно кто-то весь холл испачкал мазью.

— С нами всё в порядке, — сказала Вив. — О чем ты хотел поговорить? Мы собираемся уходить. — Она принялась расчесывать волосы.

— Это насчет того письма.

— О Джек, иди-ка ты лучше отсюда, — простонала Вив. — Я хочу сегодня от тебя отдохнуть.

— Нет, ты послушай, все это чертовски странно. Дом, откуда в «Геральд» было отправлено это письмо с объявлением, — пустующее, заброшенное строение, расположенное на Мерси-хилл совсем рядом с кладбищем: ты могла видеть его из окна своей больницы.

— Раз этой пустой дом, значит, он тоже решил сыграть с нами шутку, так что мы с ним квиты, — ответила Вив. — Мэвис, ты наконец, наденешь плащ? Мы сказали, что выйдем из дома в половине восьмого, а сейчас уже без двадцати.

— Да послушаешь ты или нет?! Я сказал Куперу — при этом я сослался якобы на то, что проходил мимо этого дома и вспомнил про объявление, — а он ответил, что как только увидел его, то сразу подумал, будто здесь что-то не так, потому что много лет назад с ним уже была связана какая-то история. Похоже, что прежний владелец дома использовал его как что-то вроде борделя для одного человека, а когда к нему начала подбираться полиция, он стал соблазнять соседских девушек.

Поползли слухи, и местные девчонки вообще, перестали выходить по вечерам из дому — ты ведь знаешь, что жители Мерси-хилл предпочитают, помалкивать о подобных вещах и почти никогда не вызывают полицию. Тогда он принялся подбирать ключи к задним дверям окрестных домов и тайком проникать в них, хотя к этому времени он уже не мог передвигаться на своих ногах, надеюсь, ты понимаешь почему. Насколько известно Куперу, когда люди наконец вломились в его дом, то обнаружили его уже мертвым, надеюсь, ты можешь смекнуть отчего.

— Мэвис, ты идешь? — снова позвала Вив, хватая свою сумочку. — Распакуешься потом, когда мы вернемся.

— А Джек уже закончил рассказывать? Так интересно!

— А мне не интересно! — прокричала Вив. — По мне, так все это — сплошная чертовщина! У тебя, Джек, похоже, мозги набекрень, если ты интересуешься подобными вещами. Ладно, Мэвис, пошли, надо немного встряхнуться.

— А как же насчет письма? — взмолился Джек, когда Вив открыла дверь и стала выпихивать его наружу. — А вдруг какой-нибудь маньяк использует его для тех же целей?

— Я думаю, что ты сам маньяк, погрязший во всяком дерьме, — сказала Вив.

Захлопнув дверь, она гордо подняла голову.


— Кто взял мою расческу? — вопила какая-то девица. — Какая сука ее сперла?

— Может, ты сама ее потеряла? — предположила одна из ее подруг.

— Иди ты!.. — не унималась та, заглядывая подряд во все кабинки, не обращая внимания на предупредительные надписи типа «Не входить!».

Вив и Мэвис переглянулись и, не обращая на нее никакого внимания, принялись демонстративно громко разговаривать и одновременно подкрашиваться, потом прошли в зал кегельбана.

Со всех сторон их окружали высокие чистые стены и игровые дорожки, слышался повторяющийся грохот падающих кеглей и катящихся шаров. Теперь им надо было продраться через толпу девиц, поджидавших за ограждением игровых площадок своих кавалеров, а затем пройти мимо столиков, заваленных смятыми бумажными стаканчиками, — вокруг которых сидели кучки праздной публики, потягивая холодный кофе и пытаясь заигрывать с неулыбчивой официанткой, протирающей губкой пластиковые поверхности столов. Вив и Мэвис протиснулись к свободной дорожке, рядом с которой стояли два парня, увлеченно разговаривающие друг с другом.

— Вы играете? — спросила Вив.

— Давай, давай, детка, развлекайся. Малышне наш привет, — откликнулся один из парней, покрепче, и, рассмеявшись, снова повернулся к своему приятелю — тонкому, смуглому парню.

— И ты считаешь, что можно катать шары, сидя в кресле-коляске?

— Наверное, он поджидает снаружи кого-то из играющих, — ответил второй и проследил за броском Вив.

Почувствовав, что за ней наблюдают, Вив постаралась бросить шар так, чтобы он скатился в боковой желоб.

— Э-э, красавица, так тебе в чемпионки не выйти. — Он скинул висевший на плече пиджак на стул рядом с Мэвис. — Эй, Лес, иди и поговори с задумчивой девушкой, — позвал он приятеля и указал ему на Мэвис, затем подошел и встал рядом с Вив, поджидая, когда вернется шар. — Поначалу все красивые девушки промахиваются, — сказал он, осторожно опуская руку на талию Вив. — Ну, бери шар, и я покажу, как его надо бросать. Кстати, малышка, как тебя зовут? Меня зовут Брайан, а его — он указал в сторону парня, который подсел к Мэвис, — Лес.

Когда Вив просунула пальцы в отверстия на шаре, он подложил свою ладонь под ее и отвел руку назад; она почувствовала, как напряглись его мышцы.

— Немного назад, видишь? — Он свободной рукой показал ей, как поставить ноги, и легонько похлопал ладонью по бедру.

— Полегче, — предупредила Вив.

— Ну, насчет меня, малышка, не беспокойся. Вив, правильно? Пожалуй, ты порядком подустала, кидая эти шары, тебе захотелось пить, и я куплю тебе что-нибудь освежающее.


— Наверное, это расческа той девушки, — сказала Мэвис. — Бог ты мой, к ней даже прикоснуться противно. — Кончиком ноги она отшвырнула расческу к водостоку. — Ну и как, что ты думаешь о них? Не возражаешь, если я возьму Леса на себя? Он просто великолепен. Кстати, Брайан тоже, если на то пошло. Такой здоровенный!

— Я знаю. Послушай, Мэвис, куда мы собираемся?

— Мы же уже сказали — чего-нибудь выпить.

— Нет, я имею в виду после этого. Я имею в виду… Брайан что-то сказал насчет того, чтобы пойти к ним…

— Ну так пойдем, что тут такого? А тебе что, не хочется?

— Видишь ли, я бы не возражала, если бы мы были вчетвером, но… видишь ли… мне показалось, что Брайан… Я хочу сказать… надеюсь, они не рассчитывают, что мы… ну, ты понимаешь…

— Нет, не понимаю. О чем ты лепечешь?

— Ну так и катись с ними куда хочешь! — взорвалась Вив.

— А что тебя в этом так раздражает? Можно сказать весь вечер намекали им на это, а теперь что? Бог ты мой, Вив, у тебя же была масса возможностей отказаться, если тебе действительно не хотелось.

— Ты хочешь сказать, что уже занималась подобными вещами? Ну так вот, я подобного никогда не делала и делать не собираюсь!

— Вив, но ты же не можешь вот так взять и уйти! — Мэвис загородила рукой проход к двери и стала наступать. — Ты мерзкая предательница! И никогда не подходи ко мне с какими-нибудь просьбами! Я сейчас позвоню кому-нибудь и скажу, чтобы быстренько подмазалась и прочее, и будь уверена, что Брайану она понравится не меньше тебя!

Однако Вив даже не обернулась, пока не ступила на ленту эскалатора, который понес ее к выходу. Краем глаза она увидела, как Брайан гневно указывает рукой в её сторону, а Мэвис пытается ему что-то объяснить, но тут эскалатор вынес ее наверх и она, чуть робея от одиночества, вышла на вечернюю улицу.

Нужный ей автобус терпеливо поджидал пассажира, который на нетвердых ногах приближался к задним дверям. Вив припустилась бежать; сумочка расстегнулась, и письмо Тони выскользнуло на тротуар. «Бог с ним», — пронеслось в ее мозгу, тем не менее она остановилась, чтобы поднять его, а когда снова выпрямилась, то увидела контуры медленно отходящего автобуса. Следующий будет минут через двадцать, не меньше. Она решила идти пешком; в любую минуту мог выйти Брайан, и ей не хотелось, чтобы он ее увидел.

Шагая под темно-пурпурным небом, она чувствовала желание оглянуться, хотя и сама толком не понимала, что надеялась увидеть. Вечер был довольно влажным, она поежилась и заторопилась. Она находилась в районе, соединявшем Брайчестер и Нижний Брайчестер; хозяин открыл здесь кегельбан в явной надежде выудить денежки из самой разной публики: жильцов Нижнего Брайчестера, служащих многочисленных китайских магазинов, торгующих рыбой и жареной картошкой, посетителей галантерейных магазинов в Сэнт-Энн-Гарденс, музыкальных салонов, ищущих развлечений студентов и обитателей квартир в ветхих трехэтажных домах по обеим сторонам улицы.

Откуда-то с верхнего этажа раздавались взрывы смеха, слышался звон бокалов; в следующем доме жильцы первого этажа уселись перед телевизором — серо-голубые лучи отчаянно выплясывали на их сосредоточенных лицах. Вив очень хотелось поскорее добраться домой; сейчас она не знала, хватит ли у нее сил приготовить себе кофе, или она сразу завалится спать.

Что-то свисало с телефонного провода — легкий ветерок поигрывал неведомым предметом, раскачивая его из стороны в сторону над жестким покрытием крыш. Вив пристально посмотрела вперед, потом стремительно повернувшись, побежала назад. Группа юнцов, околачивающихся на противоположной стороне улицы, услышала звук ее шагов и засвистела. Вив тайком улыбнулась: один ноль в мою пользу, Мэвис. Потом они куда-то пропали, и она снова оказалась одна под светом гудящих фонарей. Сейчас Вив казалась себе совсем крошечной на фоне пустынных улиц и окружающих их стен.

Она проходила мимо обитых железом ворот парка Эллис; ноги находились в густой тени, и она практически не различала, на что наступала. Она шла вдоль ограды парка, тянувшейся вплоть до Сэнт-Энн-Гарденс; над ее головой кружили падающие с деревьев и освещенные электрическим светом листья, которые казались крадущимися кораблями инопланетян. Совсем рядом с Вив раздался какой-то тонкий, писклявый звук. Она нервно обернулась — на улице никого не было. Несмотря на то что воздух казался совершенно неподвижным, Вив успокоила себя мыслью о том, что это поскрипывают ржавые петли ворот парка, о которые ударяется слабый ветерок. Продолжая двигаться к концу ограды, она, тем не менее, внимательно прислушивалась, не сопровождает ли ее этот звук. Ничего не было слышно, как если бы он действительно исходил от несмазанных ворот.

Она свернула направо, к Сэнт-Энн-Гарденс, и заметила, что вереница прутьев ограды неожиданно прерывается почти у само¬го ее конца — там, где начинался спуск к магазинам, расположившимся у другого входа в парк. Вив догадалась, что прутья в ограде выломали любители ночных прогулок по парку. Она и сама не раз проходила мимо этого места, а пару раз вместе с Мэри даже пользовалась этим лазом; сейчас, же эта зияющая брешь показалась ей зловещей. Она вспомнила, что дорожка в парке, которая начиналась от его ворот, после нескольких поворотов пересекается с этой импровизированной тропой, благодаря чему можно было срезать путь.

Ей показалось, что услышанный ранее писк стал громче. Может, его источник некоторое время двигался по основной дорожке, а теперь приближается к ней. Охваченная паникой, она стала всматриваться между прутьями ограды в гущу деревьев и видневшиеся за ними таинственные серебристые тени. В какой-то момент она была почти уверена, что что-то быстро движется впереди нее между деревьями, стараясь сократить разделявшее их пространство. Девушка застонала и бросилась бежать, миновала конец ограды и устремилась вниз по холму туда, где начинались магазины. Вив почувствовала боль в боку; это был не аппендикс, о котором она уже постепенно стала забывать, и не последствия игры в кегельбане — это была тупая, ноющая боль, при которой кажется, будто у тебя все куда-то упало. Ей пришлось остановиться рядом с галантерейным магазином и немного отдышаться.

Где-то заскрипели колеса поворачивающей машины; кто-то посигналил и поехал дальше. Во всем остальном вечер был теплый, спокойный, даже — умиротворяющий. Свитер Вив намок под мышками. Снова обретя ровное дыхание, она окинула взглядом витрину галантереи и двинулась дальше. Чертовка Мэвис оставила ее совсем одну и вот — довела до страха! А тут еще совсем некстати подвалил этот идиот Джек со всеми его бреднями, а ей теперь дрожать от ожидания неизвестно чего. А в самом деле, чего? «Держись, девочка, ты же совсем взрослая, ты что, в первый раз оказалась совсем одна на ночной улице?»

Она остановилась на перекрестке у подножия холма и огляделась — никого. Напротив нее начиналась аллея, проходящая позади домов, пересекающая проезд, в котором располагался ее дом номер 16 по Десмонд-стрит. Однако примерно середина аллеи была погружена в черную тень, так что она предпочла свернуть налево и добраться до дома кружным путем. Рядом с аллеей располагался магазин пластинок и, проходя мимо, она посмотрела на витрину. Неожиданно ее внимание привлекло что-то в глубине витрины. Это была картинка, освещенная непонятным образом и изображающая сидящего на вершине холма человека. Интересно, что это за пластинка? Но вот, картинка словно ожила: кресло-коляска двинулась вниз по холму, сидевший в ней человек, поднял руки, и от них потянулись ленты развевающихся во все стороны рваных бинтов. Скрип колес за спиной Вив явно приблизился.

Девушка с воплем повернула за угол на Десмонд-стрит, одновременно расстегивая на ходу сумочку в поисках ключей. В нескольких комнатах на верхних этажах горел свет, луч света падал и из гаража, который располагался чуть дальше входной двери. Но она не успела достичь этого спасительного источника свободы от мрака, потому что опять услышала этот звук — теперь уже прямо перед собой.

Она бросилась к входной двери, с силой прикусив пальцы, чтобы не закричать. Если бы у нее хватило смелости нажать кнопку звонка! Но даже если кто-то и спустится, то что она ему скажет? Она не уверена, что в доме еще кто-то не спит. Она дрожала, отчаянно стремясь достичь убежища. А поскрипывание за спиной все продолжалось, но, как ей показалось, больше не приближалось. В гараж заехала машина, из офиса вышел какой-то человек. Вив хотела позвать на помощь, но слова словно застряли в горле; вместо этого она бросилась на свет — прямо навстречу источнику скрипящего звука: оказалось, что он исходит из гаража, точнее, от висящей над ним таблички с надписью: «ОТКРЫТО — ЗАКРЫТО», слабо покачивающейся на металлическом стержне.

Шеи Вив коснулось чье-то дыхание. Она в ужасе обернулась. На улице никого не было — только легкий ветерок гулял между домами. Она почувствовала приближение новой угрозы, но уже с другой стороны, плечом толкнула дверь и буквально ввалилась в холл. Внутри было темно и тихо. Открытая дверь поджидала запоздавших жильцов. Она стала шарить рукой по стене в поисках выключателя. Из гаража выехала машина и, метнув лучи своих фар на стеклянную дверь, высветила пустой холл. Не успели еще лучи света сдвинуться с места, как Вив была на своем этаже.

Квартира располагалась справа по коридору, в торце которого за окном покачивалась ветка дерева. Дрожащими пальцами Вив вынула ключи, не отводя глаз от окна. Были ли пересекавшие его полоски лишь частями оконной рамы — или там появилась дополнительная деталь, так похожая на ручку кресла-коляски? И был ли черный предмет, смутные очертания которого перемещались за окном, всего лишь стволом дерева или же это было что-то еще? И потом, откуда этот странный запах мази?

Она стала тыкать ключом в замочную скважину, — не замечая, что держит его вверх ногами, в сердцах дернула, сорвала с цепочки и уронила. Готовая разрыдаться. Вив наклонилась и начала на ощупь искать его. По полу скользнула тень — возможно, ее собственная. Она застыла на месте, не находя в себе сил оглянуться, затем в последнем пароксизме паники выпрямилась, нащупала замочную скважину, распахнула и с силой захлопнула за собой дверь.

Ей стоило немалой смелости включить свет; однако, когда она все же сделала, это, первое, что бросилось ей в глаза, были платья Мэвис, в беспорядке разбросанные по кровати. «О, эта сука! Оставила ее одну после того как пообещала, что не отойдет ни на шаг! Ну что ж, это была ее квартира и ей одной решать, кого сюда впускать — это относилось и к креслам-коляскам тоже». Из груди Вив послышалось несколько истеричное хихиканье. Ну, она еще Мэвис покажет! Она заперла дверь на замок и накинула цепочку. Разумеется ночью Мэвис не придет, но когда все же объявится, ей придется молить Вив, чтобы та впустила ее. А сейчас она собиралась лечь в постель и гори все синим пламенем; это ее квартира, и она полностью взяла себя в руки.

Она стянула свитер, сняла юбку, чулки, бросила все на стул у двери: она слишком разгорячилась и замоталась, чтобы делать что-то еще. Даже простыни показались ей сейчас слишком обременительными. Она открыла окно, — вдохнула свежий ночной воздух, чтобы хоть немного прочистить ноздри от густой вони, которая, казалось, пропитала всю комнату, затем, не снимая лифчика, залезла в постель, нащупав кончиком пальца ноги одно из платьев Мэвис. «Неряшливая сука — она что, надеется, будто я за нее стану распаковывать вещи? Пусть завтра же отодвигает свою кровать».

Вив лежала, позевывая, потом протянула одну руку над головой, чтобы нащупать шнурок ночника и окунуться уже в свою собственную, домашнюю темноту. Резко двинув ногой в сторону, она скинула с кровати ненавистное платье Мэвис. Дернула за шнур, услышав характерный щелчок, — веревочка выскользнула из пальцев. Нахлынула темнота. Платье Мэвис соскользнуло на пол, но, когда зашевелились и другие платья, которым вроде бы полагалось лежать спокойно, Вив в последнюю долю секунды света успела заметить, что на том месте, где только что лежал наряд Мэвис, показалась медленно двигающаяся полоска грязного бинта.

Перевод: В. Владимиров

Кошка и мышка

Нельзя было сказать, что дом неузнаваемо изменился. И все же, когда мы сошли с окружной дороги и пригнулись, чтобы пройти под мокрыми после дождя деревьями, нависавшими и мерцавшими над садом, я был под впечатлением, что мы здесь впервые. На нас опустилась тишина, исчез шум проезжавших машин. И, несмотря на то, что солнечный свет продолжал отражаться на последних, стекавших с листьев капельках дождя, нас коснулись наступающие сумерки.

Пока я отпирал незнакомый замок, мне пришлось повозиться. Моя жена Хэзел посмеивалась, и это меня несколько раздражало. Я хотел широко распахнуть дверь и перенести жену через порог, наслаждаясь собственным триумфом; Бог знает, я достаточно намаялся, прежде чем купить этот дом. Но, по крайней мере, я насладился ее восторгом, когда мне все же удалось открыть дверь.

Конечно же, мы видели дом и раньше, когда меблировали и декорировали комнаты, но теперь нас обоих пронзило чувство неизведанного. Нас поразили белый телефон, а также лестница, — конструкция, состоящая из звеньев и похожая на хвост дракона. Она была самым существенным дополнением к дому, внесенным предыдущими жильцами. Реакция Хэзел была предсказуемой: она пронеслась по комнатам нижнего этажа, затем с грохотом промчалась наверх, спеша почувствовать себя хозяйкой всего дома. Наблюдая, как она взбежала наверх по лестнице, я почувствовал волну желаний. Но, когда я сам прошел по бледно-розовой гостиной, по белой кухне, холодной, как больница, по ванной комнате, с выложенной разноцветной плиткой полом и с розовой ванной, я почувствовал себя, как в тюрьме. Конечно, на Хэзел была дубленка, но все же казалось странным, почему весь первый этаж пропитан запахом меха, запахом, который тянулся за мной, словно шлейф.

Я нашел Хэзел посреди груды складных ламп, рисовальных досок, коробок с книгами в комнате, которую решено было использовать, как кладовую. Запах здесь был сильнее.

— Спускайся, а я приготовлю чай, — предложила она.

— Давай, но я только наведу здесь порядок.

— Ты уже достаточно сделал, дорогой.

— Ты имеешь в виду — предаю себя? — ответил я, памятуя о своих идеях и своем искусстве, которые разбил о рекламное агентство, где я работал до тех пор, пока они сами не разорились.

— Нет, я хочу сказать о продаже таланта, — поправила Хэзел. — Так тебе нравится наш дом? — в ее голосе прозвучали нотки сомнения.

— Потому я и работал, чтобы купить его, — я сказал это и запнулся, уставившись на подоконник. Сначала нам понравилась грубая древесина, из которой он был сделан, и мы решили его не красить. Но сейчас, всматриваясь в него внимательней, я как бы мимоходом заметил, что он будто был или изжеван, или исцарапан когтями. Вероятно, предыдущие владельцы держали кошку или собаку, и мне стало не по себе при мысли о том, что они запирали животное здесь: ничто, кроме жестокой изоляции, не могло бы довести бедное животное до такого безумного состояния, чтобы оно вонзало свои когти не только в подоконник, но и в замазку вокруг оконных стекол.

— Я уверена, теперь у тебя наладится сон, — сказала Хэзел.

Я вздрогнул при этих словах.

— Почему у тебя такой обеспокоенный вид?

Я думал о том, что когда готовил чердак к покраске, то заметил следы когтей на разорванных обоях, но сейчас я не хотел огорчать ее; кроме того, я бы не хотел, чтобы она так интересовалась моими мыслями и чувствами, хотя и понимал, что Хэзел делала это только из любви ко мне.

— Интересно, а где наше стерео, — нашелся я.

— Должно быть — по дороге сюда, — сказала она. — Не волнуйся, они будут с ним обращаться осторожно — они ведь знают его стоимость.

— Да, — раздраженно ответил я. — Это чрезвычайно хрупкая аппаратура, и надо было бы заранее заплатить за бережное с ней обращение.

— Я думала, что ты сам сделаешь это, — сказала она, улыбаясь, и я почувствовал, что она нашла какой-то другой смысл и хотела поделиться со мной этой находкой. Иногда ее пристрастие к игре слов вызывало у меня вспышку гнева, а часто — вызывало еще большую любовь к ней. Я отвел взгляд от части стены с разодранными когтями обоями.

— Неплохо было бы и пообедать, — сказал я.

Стереосистему привезли после обеда, когда я уже допивал третью чашку кофе. Рабочие были явно недовольны тем, что я наблюдал за их работой и всем своим видом показывал, как надо ее выполнять. Но для них это была всего лишь работа, а для меня — само воплощение опасности.

Когда они ушли, я поставил «Эйн Хелденлебен»[1] на полную громкость, нисколько не думая о соседях, раз они находились за пределами моего сада. Хэзел, чтобы не отвлекать меня, сидела молча, но все же я чувствовал себя достаточно скованно. Волна эмоций, вызванных музыкой Штрауса, накатилась на умиротворенное лицо Хэзел, на поглощавшую тишину комнаты и так и не разбилась. Я настежь распахнул окно, и чувства устремились в темноту сада, где рассеялись, приникнув к деревьям.

В ту ночь я не мог ни любить, ни спать. За окнами с шумом проезжали машины, медленно, как звуки музыки, звучащие через усилители. Жена спала, уткнувшись в подушку, с хмурым выражением лица и большим пальцем во рту. Кончик моей сигары вспыхивал и окрашивал в красный цвет лестничную площадку; на фоне блестящих дверей ее огонек был похож на темно-красный глаз, наблюдавший за мной из другой спальни, оказавшейся, кажется, ненужной. Я думал было спуститься вниз, но там, внизу, а может быть, просто в моих ушах послышалось вдруг тихое зловещее шипение, совершенно не похожее на шепот листьев в саду. Я несколько минут прислушивался, затем бросил сигару в пепельницу, стоявшую возле кровати, и поднял шторы.

Хэзел разбудила меня в полдень. Догадываюсь — она сама только что проснулась. Я с трудом пришел в себя после сна и пошел вслед за ней вниз. Судя по тому, как смотрела на меня Хэзел, вид у меня был недовольный. Я чувствовал, что разбудила она меня исключительно для компании. Когда мы дошли до гостиной, она шепнула:

— Дорогой, послушай.

Я услышал только лишь слова — формула, к которой она прибегала, если не была уверена, что я с чем-нибудь соглашусь. Несомненно, ее интонация несла в себе другой оттенок, но я еще не настолько проснулся, чтобы заметить это.

— В чем дело? — потребовал я объяснений.

— Ничего. Просто слушай.

Это была вторая часть формулы. У меня есть привычка, как правило, размышлять о том, о сем перед сном где-то около часа, и около часа же у меня уходит на то, чтобы проснуться после завтрака. Ничто так не возмущает меня, как призывы принимать решения до того, как я проснусь.

— Хэзел, — заявил я, — теперь, ради бога, когда ты вытащила меня из постели…

Тут я увидел, что она, не мигая, уставилась на стереосистему. Из колонок раздавался звук, подобный свисту враждебно настроенной публики.

— Ты видишь, он двигается то вперед, то назад, — сказала Хэзел. — Стереосистема была включена всю ночь. Не сломалась ли она?

— Ты, по всей вероятности, специально не выключала его, чтобы удостовериться в его прочности! — я не мог сказать ей, что на самом деле кричал не на нее, а на что-то другое.

Когда я снял пластинку с «Эйн Хенденлебен», чуть ее не разбив, я заметил, что шипение вырисовывается, как затаившийся хищник, физическое присутствие которого ощущается все реальнее, по мере того, как он перебирается из одной колонки в другую.

Я побежал по лестнице вверх, она закачалась, наподобие веревочной. Вдруг воротца сверху и снизу лестницы с лязгом захлопнулись, и я оказался в ловушке. Я попытался из нее выбраться и… тут я проснулся. Одеяло было тяжелым, приняло плавные очертания туловища кошки, кожу слегка покалывало, и было такое ощущение, будто по ней прошлись когтями. Я отбросил одеяло и сел.

Какое-то время я, в состоянии прострации, сидел, тупо переводя взгляд с голубой стены на серую, вслушиваясь в невыносимую тишину. Сделав огромное усилие, я встал и прислушался. Было 5 часов. Тишина казалась неестественной, дом должен быть полон звуков; я должен был слышать присутствие Хэзел; эта тишина казалась заряженной, как бы в состоянии боевой готовности к прыжку. Я, стараясь не шуметь, спустился вниз. Трудно было предположить, что я мог там увидеть.

Хэзел сидела в гостиной с книгой в руках. Мне показалось, что на ее лице видны следы слез, но не был уверен в том, что она действительно плакала, — возможно, это выражение лица она специально приберегла для меня. Что меня встревожило больше всего — так это то, что пока я спал, что-то произошло и изменилось в царившей вокруг тишине.

Хэзел дочитала до конца главы и вставила закладку.

— Знаешь ли ты, что я тоже люблю поспать? — едко заметила она.

— Не сомневаюсь, — ответил я кратко. За обедом мы не разговаривали и едва удостоили друг друга взглядом. Не то, чтобы каждый из нас ждал, когда другой заговорит первым; скорее нас охватило предчувствие, что тишина исчезнет сама собой. Несколько раз я был на грани того, чтобы прервать молчание, но нечто, вроде страха, каждый раз останавливало меня; каждый раз я приходил к мысли, что Хэзел должна сделать первый шаг.

Не имею понятия, какую музыку я слушал после обеда; помню только, как мне представлялись удары, взрывающие тишину. Я взглянул на Хэзел, которая, несмотря на шум, пыталась читать. Я почувствовал ощущение горечи при мысли о том, что я, вероятно, что-то пытаюсь разрушить.

— Извини, — вдруг сказал я.

Иногда в спальне Хэзел начинала валять дурака, и тогда я, пригвоздив к кровати, начинал ее насиловать. Мы нуждались в этом все чаще и чаще. Но в эту ночь мы полностью отдались ласке и нежности.

— Ты вечная тайна, — сказал я.

— Что, дорогой? — переспросила она, смеясь.

Я никогда не мог дважды повторить игру слов, а в ту минуту тем более, так как тело мое застыло от холода. Я знал, что в тот момент за мной наблюдали. Я всматривался в глаза Хэзел и пытался что-то увидеть сквозь них, а почувствовал, как ее ногти скользят по моей спине, вспомнил ощущение царапающих когтей, которое испытал в конце сна.


На следующий день — это был понедельник — я вернулся домой после обеда, на который меня пригласил один из клиентов. При этом я чувствовал себя совершенно разбитым, и моя постоянная улыбка больше походила на гримасу смерти. При возвращении в агентство мне пришлось пройти через град насмешек, которые доходили до моего сознания даже после шести стаканов виски. По идее, я должен был бы обрести покой в нашем доме, но, открыв дверь, единственное, что я почувствовал, — это мертвую хватку напряжения. Я ощущал, что меня ждали, и не только Хэзел.

Ранним вечером шум проезжавших мимо машин вскоре сошел на нет. Я припомнил, как в старой нашей квартире мы всегда слышали звук текущей воды из крана или разносящиеся эхом крики детей, купающихся в бассейне через дорогу. В этом же доме царило полное безмолвие, угрожавшее поглотить нас. Наши слова беззвучно утопали в нем, как в болоте. И все-таки не тишина тревожила меня больше всего. За обедом и после него, когда мы читали в гостиной, я ухватил что-то странное в выражении лица Хэзел. Это было не то чтобы выражение страха, нет — я бы сказал, — сомнения. Но что огорчало меня больше всего, так это то, что, как только Хэзел замечала мой изучающий взгляд, она тут же начинала улыбаться.

Меня не покидала мысль, что пока я был на работе, что-то стряслось.

— Как тебе наш дом сегодня? — поинтересовался я.

— Прекрасно, — ответила она. — Пока я ходила в магазин…

Но я не дал уйти от вопроса:

— Так тебе нравится наш дом?

— А как ты думаешь?

Теперь я был уверен, что она что-то от меня утаивает, но не знал, каким образом выяснить — что именно. Она могла уйти от моих вопросов с помощью неисчислимых уловок, в том числе и с помощью плача. Нахмурившись, я отступился и поставил пластинку «Керлью ривер»[2] Бриттена. Из всех произведений Бриттена я предпочитаю больше всего церковные хоралы; их спокойствие и строгость могут заставить меня забыть моих жалких коллег по агентству и их мелкие интриги. Я подумал, что «Керлью ривер», возможно, поможет мне разобраться в собственных мыслях. Но я не дошел до второй стороны пластинки: жуткое исполнение и фальшивый вокал Питера Пирса в той части, которая касалась сумасшедшей женщины, навели на меня уныние, будто от воя унылой кошки; богослужение казалось затянутым и пустым, наподобие тоннеля, невидимо зиявшего в воздухе передо мной. А спокойные паузы, с помощью которых Бриттен отделял свои сюжеты друг от друга, больше не казались спокойными. Казалось, что паузы эти наступают все чаще и становятся все длиннее. Я закрыл глаза, чтобы полностью отдаться музыке. Тотчас же я ощутил, как темная затаившаяся тень прыгнула между мной и музыкой. Мои глаза начали приоткрываться, и я посмотрел на Хэзел, ища у нее поддержки. Комната была пуста.

Было темно. Обои на противоположной от меня стене были разодраны когтями. Это не была гостиная. Возможно, я закричал, так как услышал слова Хэзел: «Не беспокойся, с тобой все в порядке», и что-то еще невнятное. Я увидел, что обои, оказывается, не были разодранными и что такое впечатление создавала исключительно игра света и тени. Вошла Хэзел с подносом.

— Что ты сказала? — строго спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Я тихонечко выскользнула, чтобы приготовить кофе.

— Только что. Когда ты мне что-то ответила.

— За последние десять минут я не произнесла ни одного слова.

Когда Хэзел отправилась спать, я, как обычно, задержался внизу, чтобы покурить и посмотреть фрагменты рекламных роликов.

В этом месяце в агентстве было мало работы, и потому я предпочитал не думать о доме, хотя думать о нем продолжал. В конце концов, дом занял все мои мысли. «Ну, хорошо, — рассуждал я в беззвучной ярости, — если я настолько чувствителен, что меня задевают за живое сладкоголосые ангелы Бриттена, то ничего удивительного нет в том, что я имею склонность к вере в сверхъестественное». Итак, дом наводнен призраками собак или, как подсказывала мне интуиция, кошек, — но и что из этого? Это меня не беспокоило, а Хэзел даже ничего не заметила. Но даже если моя робкая вера и была последней модой просвещения, бегством от скептицизма, то все равно это не облегчали мне душу. Похожие на привидения кошки не могли иметь никакого отношения к голосу Хэзел, когда она ничего не говорила. Я чувствовал, что начинаю сходить с ума.

Приступ кашля заставил меня погасить сигару, я швырнул клочки бумаги с каракулями в камин и вышел в холл. Не успел я погасить свет в гостиной, как чья-то тень одним прыжком перескочила на лестничную площадку.

Безусловно, я не был в этом абсолютно уверен, но мне очень хотелось, чтобы это было именно так. Еле передвигая ноги и задевая каблуками ступени, я поднимался вверх по лестнице. На мгновение повторился мой кошмар: я поднимался по раскачивающейся лестнице, которая становилась все круче и круче, в то время как проемы между ступенями становились все шире и шире. На половине пути я уже задыхался от изнеможения или, может быть, от недостатка сна. А наверху неясно вырисовывались контуры каких-то теней. Не успел я на несколько дюймов прикрыть дверь, как бесформенная тень просочилась в комнату.

Я распахнул настежь дверь; Хэзел подпрыгнула на кровати. Я был в этом уверен, хотя не исключено, что это мне могло и померещиться: шутку со мной мог сыграть тусклый свет в спальне, исходящий от неярко горевшей лампы и создававший игру света и тени. Раздеваясь, я не спускал с нее глаз, и через минуту-другую она немного подвинулась. Теперь-то я уже был уверен, что, когда я вошел, она не спала, а продолжала притворяться. Я и не пытался проверить это; не сразу выключил свет и скользнул в кровать, продолжая размышлять: куда же делась тень?

Я проснулся с чувством облегчения. Краски комнаты предстали во всем великолепии, за окном листва ходила волнами и блестела на солнце. Когда дремота чуть отступила, я вдруг подумал, не отсутствие ли Хэзел вызвало во мне чувство легкости.

Спустившись вниз, я не пошел к ней. Я поплелся в темную гостиную и плюхнулся на маленький диванчик. Я принялся раздумывать, не испытываю ли я страха перед Хэзел… Разумеется, я не мог заговорить с ней о прошлой ночи. Глаза мои начали закрываться, а комната продолжала погружаться в темноту. По стенам снова поползли тени — казалось, вот-вот обои начнут отслаиваться или рваться под чьими-то когтями. Появилась полоска света — это вошла Хэзел с завтраком. Она заулыбалась, когда я вскочил; но я не поздоровался с ней. Гостиная, как и раньше, когда я вошел, была залита солнечным светом. Я понял, кого я мог видеть. В конце концов, дом находился под его ответственностью.

— Как ты? — спросил я, уставившись в кофе, и только лишь потом заглянул в лицо Хэзел.

— Прекрасно, дорогой. Не беспокойся обо мне. На твоем месте я бы сегодня хорошенько отдохнула.

Я не знал, произносила ли эти слова тень; но, как бы то ни было, намек на то, что я недееспособен, вызвал во мне приступ негодования.

— Я собираюсь отдохнуть пару часов с утра, — сказал я. — Если ты захочешь выйти из дома на некоторое время…

— Глупый, — ответила она. — Ты бы сам был недоволен, если бы обед не был готов.

Мои подозрения оправдались. Я не мог поверить в то, что она не воспользовалась бы возможностью убежать из дома. Я обрадовался, что не сказал, куда собираюсь. Мне удалось ее поцеловать, но при этом я забыл обратить внимание на то, не изменился ли вкус ее поцелуя. Затем почти бегом ринулся к машине. Чувствовалась приближавшаяся гроза. На секунду я пожалел, что оставил Хэзел одну, но я боялся возвращаться в дом. К тому же, вероятно, она уже была неизлечимо больна, и ее нельзя уже было спасти. Не глядя по сторонам, я добрался до окружной дороги и через полчаса уже был в агентстве по продаже недвижимости.

Я совсем забыл, что офис еще был закрыт. В кафе напротив я успел выпить чашечку кофе и выкурить пару сигарет, когда прибыл агент по продаже недвижимости. До этого я уже отрепетировал улыбку и приготовил свой рассказ. От него исходил какой-то терпкий запах, он подергивал свои седые усы чаще, чем он это делал при нашей первой встрече. Я уверял его, что всего лишь проезжал мимо, но все же он быстро снял кольца с руки и быстро спрятал их за конторку. Под конец я упомянул о шумной и словоохотливой паре, которая выходила из офиса, когда я входил, и постепенно перевел беседу на них.

— Да, отвратительно, — согласился он. — Должно быть, я не люблю людей. Уже давно я решил жить с кошками. Людьми и собаками можно управлять, но только не кошками. Вы никогда не сможете научить кошку исходить слюной от радости, выполнять ваши капризы.

— В нашем доме живут кошки? — спросил я.

— Вам что-то почудилось? — ответил он.

— Просто такие ощущения.

— Знаете, для меня нет ничего более страшного и ужасного, чем убить кошку, — сказал он. — Люди несимпатичны, хотя Освенцим и нельзя простить. Видно, нет ничего хуже, чем уничтожающий красоту человек.

— Что произошло? — небрежным тоном спросил я.

— Не буду вдаваться в подробности, — произнес он. — Ваши предшественники носились с навязчивой идеей о вредных животных. Одна-единственная мышь, — а они были убеждены, что дом ими наводнен. Естественно, в доме вообще нет мышей. У людей и кошек есть общая черта: внутренние побуждения могут завести их столь далеко, что они вовсе забывают о морали или теряют чувство реального.

— Продолжайте, — попросил я.

— И эти люди на время отпуска оставили пять кошек без еды. Идея заключается в том, чтобы, заморив кошек голодом, заставить их охотиться на мышей. Вот так глупо и жестоко. Каким-то образом дверь на чердак захлопнулась, и кошки оказались в западне. Когда по возвращении наши друзья открыли дверь, одна кошка выскочила из дома и исчезла навсегда. Остальные были найдены на чердаке разорванными на куски. Каннибализм.

— И, несомненно, — продолжил я, — в случае, если кто-то по натуре чувствительный поселится в доме… Или же в том случае, если кто-нибудь оставит невыключенной чувствительную электронную аппаратуру…

— Я не хочу показаться всезнающим, — в его глазах появилось выражение отчаяния. — Призраки кошек? Вот что я вам скажу. Люди недооценивают умственных способностей кошек только потому, что те отказываются обучаться всяким там трюкам. Я считаю, что привидения кошек могут немного и поиграть со своими жертвами в качестве мести. Иногда я думаю: что я делаю здесь, в этом агентстве? Вы же видите, меня эта работа вовсе не интересует…

Домой я ехал медленно, погруженный в размышления об услышанном. Было время обеда — поток людей и машин втянул меня в свой водоворот; вскоре небо над моей головой осветилось всполохами молний; хлынул дождь и прогнал людей с улиц. Дождь хлестал в ветровое стекло. «Поиграть со своими жертвами…» Существовало нечто, к чему эти слова были ключом. Если верить в привидения, каким бы абсурдным это и ни казалось при мелькании светофоров, то можно было бы принять это за идею одержимости. Играл ли дом с нами, как охотник играет со своей жертвой? Пойманный в клетку струями дождя, я чувствовал себя свободнее, чем прежде: свободным от влияния дома.

Внезапно мне захотелось быть рядом с Хэзел. Если вдруг придется, я вытащу ее из этого дома, что бы ни происходило с ней, как бы опасно это ни было. Вернувшись, я смогу позвонить в свое агентство. Я свернул за угол, и машина понеслась по лужам, покрывшим город.

За городом деревья вдоль проезжей части выглядели забрызганными грязью и словно поломанными. Время от времени попадались разбитые машины, испускающие пар там, где их занесло в грязь. Меня нисколько не удивило то, что, приближаясь к дому, я увидел порванный и свисающий между крышей и деревьями в саду телефонный провод. Когда я ехал по окружной дороге, в голову мне пришла мысль, что если Хэзел была жертвой, то теперь она должна была оказаться в ловушке. Ей придется признать, что она так же уязвима, как и я сам. Никогда более мне не придется страдать в одиночку от бремени дурных предчувствий.

Полагаю, что не раньше, чем я вышел из машины, я осознал, о чем думал прежде. Я оцепенел от ужаса, глядя на себя. Я любил ощущать ее ладони на своей спине, и все-таки в какое-то мгновение они превратились для меня в когти. Все это время Хэзел выглядела напуганной, но старалась скрывать свой страх от меня. Это и было на самом деле выражением сомнения в ее глазах. В долю секунды я понял, что ослепляло меня, что стремилось уничтожить ее. Дождь уменьшился, выглянуло и засияло солнце; над дорогой зависла радуга. Я промчался через сад. Мокрые ветки хлестали меня. Я потянул на себя дверь.

В доме было темно — темнее, чем должно быть теперь, когда вновь засияло солнце. На дом, объятый тишиной, опустились сумерки. Хэзел не было слышно. Я стремглав пронесся по первому этажу, спотыкаясь, поднялся наверх и поискал Хэзел в спальнях — дом казался пустым.

Я взглянул вниз с лестничной площадки и заметил, что входная дверь все еще была открыта. Я собрался было выбежать из дома и подождать Хэзел в саду, но я не мог избавиться от ощущения, что лестница стала длинней и круче. Стараясь перебороть свой страх, я отправился вниз. Я находился уже посередине лестницы, когда какая-то тень крадучись пересекла гостиную.

Сначала я подумал, что это была тень Хэзел. Однако ее контуры были совершенно не похожи на Хэзел, и по своим размерам она говорила о чем-то совершенно ином. Я встал на край лестницы. Если я побегу сейчас, то существо, находившееся в сумрачной комнате, может неправильно оценить мои действия. Я перескочил через ступени и неуклюже спрыгнул в холл. В эту минуту зазвонил телефон.

Охваченный ужасом, я обрадовался телефонному звонку, как союзнику. Опираясь спиной на лестницу, я протянул руку и взял трубку. Пробормотав что-то невнятное, я услышал голос Хэзел.

— Я вышла из дома, — сказала она, — и надеялась перехватить тебя по дороге домой. Дверь открыта?

— Да, — ответил я. — Послушай, дорогая, не возвращайся. Извини. Я не понимал, что здесь происходило. И обвинил тебя.

— Если дверь открыта, ты можешь сделать это. Просто беги, как можно быстрей, — и тут я вспомнил, что телефонный провод оборван, вспомнил и тот голос, который звал меня из соседней комнаты.

Как только я положил трубку, раздалось шипение. Это был тот самый звук, который поймала стереосистема, но сейчас более сильный, просто подавляющий. Я метнулся от лестницы на середину холла. Еще один рывок — и я окажусь вне дома. Но не успел я восстановить равновесие, как увидел, что входная дверь закрыта.

Я мог бы впустую растратить все свои силы, дергая ручку двери. Но, хотя я не понимал правил игры, я чувствовал, что если дом пытался убедить меня, что Хэзел находится в безопасности, то это означает, что она все еще продолжала находиться где-то внутри дома. Холл у меня за спиной исходил слюной. Я вцепился в ручку входной двери. Я твердил себе, что всего лишь опираюсь на нее, и повернул ее. Лишь спустя некоторое время мне удалось определить, где я нахожусь. В полумраке холл казался зеленым и значительно меньшим в размерах. Возможно, я находился в гостиной. Нет, это не так, поскольку я видел лестницу; мой мозг визжал и царапался, и я сконцентрировал все свое внимание на ней. Холл неуловимо изменился и, казалось, вытянулся, чтобы поглотить в своем полумраке бесконечность. До лестницы было идти и идти. Даже не стоило и пытаться добраться до нее — передо мной простирался целый акр открытого пространства, и я знал, что шансов у меня нет никаких.

Я громко позвал Хэзел, и откуда-то сверху она ответила на мой крик.

Этот голос, я знал, не был фальшивым. Он был едва различим, страх изменил его, и именно это гарантировало его истинность. Я побежал к лестнице, считая шаги. В какой-то момент я владел ситуацией. Мне нужно было продолжать двигаться, не оборачиваясь, не оглядываясь по сторонам. Но я не смог удержаться от того, чтобы не бросить взгляда на гостиную.

В дверях было темно, и в темноте появилось лицо — мелькнуло и исчезло, наподобие мимолетно сверкнувших призраков в толпе привидений. Я уловил огромную черную голову, горящие зеленые глаза, красный рот с белыми клыками. Посмотрев на лестничную площадку, я увидел, что лестница превратилась в уходящую вверх цепь большущих ступеней, разделенных зияющими проемами, которые я никогда не смогу преодолеть. Воздух шипел за моей спиной, а я не мог двигаться ни вверх, ни вниз.

Тут Хэзел снова что-то крикнула. Существовал только один способ победить самого себя, и мой мозг оцепенел настолько, что мне удалось это сделать. Я крепко зажмурил глаза и пополз наверх, цепляясь за каждую следующую ступень и подтягивая свое тело через проемы. Я чувствовал, как качалась подо мной лестница. Я еще думал, сбросит или не сбросит она меня вниз, пока до меня не дошло, что нечто карабкается вслед за мной. Я уже чувствовал урчащее дыхание на моей шее, и тут, наконец, добрался до площадки.

С трудом я встал на ноги и открыл глаза. Если только дом не обладал способностью прятать, Хэзел могла находиться только на чердаке. Когда я пробегал через площадку, огромное лицо промелькнуло в верхней части лестницы. Глаза существа блеснули безграничной ненавистью, но я ворвался на чердак и захлопнул за собой дверь.

Сердце у меня упало. Чердак был до такой степени забит коробками, что никто здесь бы спрятаться не мог. Вещи громоздились одна на другую, задушенные и связанные вместе веревками пыли. Я не представлял, как можно пройти между ними. Я мог оказаться загнанным и отрезанным в этом лабиринте. Я попытался увеличить угол обзора и сбросил на пол одну из коробок, и вместе с глухим стуком упавшей коробки я услышал за спиной ужасное шипение.

Тут я увидел Хэзел. Она сидела, забившись в угол, подтянув колени к подбородку, обхватив голову руками, и всхлипывала. Я осторожно двинулся по направлению к ней, изгоняя из своего сознания страх. Вдруг мои ноги запутались в проволоке. Я посмотрел вниз — это были провода от ламп, — вставил штепсель, и яркий свет залил комнату. Я приблизился к Хэзел.

— Ну-ну, дорогая, — я попытался ее успокоить. — Перестань. Мы уезжаем. Пошли.

Она отняла руки от лица, взглянула на меня — и, раскрыв от ужаса глаза, вновь забилась в угол. Я сделал шаг назад. Губы ее шевелились — она что-то пыталась сказать. Я обернулся и посмотрел на дверь.

Дверь была открыта, и огромная морда наполовину заслонила дверной проем. Схватив лампу, я направил свет на дверь, но глаза чудовища даже не сощурились. Оно начало протискиваться в дверь, меня охватил ужас, и я что было силы швырнул светильник в эту морду.


Что произошло дальше — я не знаю. Я так и не услышал падающей на пол лампы, но поток энергии пронес меня через комнату к окну. Я открыл окно, подбежав к Хэзел, попытался поставить ее на ноги, перекинул ее через плечо, шатаясь, сделал шаг к окну, обернувшись, увидел жуткий оскал пасти огромного монстра.

Думаю, дом не предвидел такого развития событий: мыши никогда не выпрыгивают из окон. Я провалялся некоторое время в больнице, залечивая сломанную ногу, а Хэзел нанесла визит в контору по продаже недвижимости. Как только она заставила агента признаться в том, что он ни за что на свете не провел и одной ночи в этом доме, остальное было делом техники.

— У меня нет времени на ужасы, — сказал он ей.

Нога моя вскоре срослась, а Хэзел еще долго продолжала страдать от бессонницы.

Перевод: И. Петрунина

Ночное дежурство

Эту выставку констебль Слоан посетил ровно три недели назад. А сейчас, посреди ночи, он стоял перед музеем и мысли его витали где-то далеко. Уличные фонари взбирались на холм, ватные столбы отбрасываемого ими света смягчал и распушал туман; машины, подвывая, карабкались вверх по проезжей части, достигали вершины и неслись во весь опор вниз, но констебль не замечал ни превышения скорости, ни номеров нарушителей, поскольку думал сейчас только об убийстве.

Это случилось ночью того дня, когда он заглянул на выставку. Дело, собственно, было в том, что тогда только-только начался первый месяц службы Слоана, и, когда его вызвали по рации осмотреть труп, валявшийся среди кирпичей темного проулка, старшему полицейскому, обнаружившему тело, пришлось отвезти новичка обратно в участок, где он и остался сидеть, белый и трясущийся, глотая крепчайший чай чашку за чашкой. Конечно, начальство проявило снисхождение: как-никак, молодой сотрудник, никогда раньше не видевший трупов, — его мягко отстранили от расследования, нити которого вели в порученный Слоану район, и велели временно ограничиться более-менее спокойным центром города. Слоан с трудом уговорил их не давать ему напарника, поскольку знал, что в дрожь его бросило не от вида изувеченного и окровавленного трупа. Когда он оглядывался на ту ночь, его колотило от стыда и ярости, потому что он мог бы привести следователей к убийце.

А еще он был в бешенстве потому, что понимал, что никто и никогда не одобрит его метод. Интуиция не является частью процедуры полицейского расследования. С самого детства он интуитивно чувствовал источник насилия и сейчас был абсолютно уверен в том, что вяло признавало начальство: насилие повсюду, оно окружает всех. Первое же дежурство провело его и по богатым предместьям, и по трущобам; каждая разбитая бутылка перед пивной вселяла в него ужас, но точно так же он ощущал удушливо-зловещие флюиды насилия на тихих пригородных дорогах, за рядами дремлющих машин, инстинктивно чуя, какие задернутые узорные занавески скрывают гневные крики, звон швыряемого на пол фарфора, исторгшийся стон боли. Иногда, чтобы быть честным с самим собой, он допускал, что эти источники опознаёт насилие, скрытое в нем самом, что именно оно тянется к другим очагам зла. Но теперь это было забыто, поскольку никогда еще он не чувствовал приближения столь мощной угрозы, как здесь и сейчас. Когда его перевели в центр, ни начальство, ни он сам не подозревали, что наделали. Прошлой ночью Слоан прошел мимо музея и встревожился; сегодня он знал точно: источник убийства находится в музее.

Рация шипела и фыркала. На секунду констеблю захотелось вызвать на подмогу Центральную, но потом он горько улыбнулся: никаких доказательств у него нет и все только подумают, что убийство лишило его душевного равновесия. И все же Слоан твердо намеревался действовать; нужно только побороть страх перед затаившимся злом, и тогда его место займет стремление подавить это зло. К тому же тот первый труп, а вернее, реакция Слоана оставила пятно на его репутации в первое же дежурство. Слоан сунул рацию в карман и ступил на ведущую к музейному входу лестницу.

Он постучал, и стеклянные дверные панели задрожали. Слабоватая защита от разбухающего внутри насилия. Минуту спустя Слоан увидел свет, скачкообразно приближающийся к нему по широкому темному фойе. Яркий круг лампы обнаружил констебля и задержался на нем, в сумраке замаячил черный силуэт, из теней выплыло лицо, напоминающее сморщенный, почти сдувшийся воздушный шарик. Слоан вспомнил, что однажды на каком-то детском празднике ему, тогда еще совсем малышу, было скучно и тоскливо, и чем дольше тянулся вечер, тем молчаливее и угрюмее он становился; устав от стараний расшевелить буку и втянуть в игру, другие дети принялись колотить его шариками.

— В чем дело, сынок? — сварливо осведомился смотритель.

Теперь, когда двери музея открылись, ощущение угрозы стало еще сильнее; Слоан едва сообразил, что нужно соврать.

— Предписанная проверка, сэр, — ответил он.

— Кем это предписанная, сынок? Что такое-то?

— Недавно произошло несколько ограблений. Мне хотелось бы осмотреть помещение, если не возражаете. Просто на всякий случай.

Сторож хмыкнул, нахохлился и посторонился, впуская Слоана. Потолок высокого вестибюля терялся во мраке; полицейский буквально чувствовал холодный изгиб свода. Тьма обволакивала и стены; лишь лица на портретах маячили в пустоте размытыми пятнами.

— Нельзя ли включить свет? — вежливо осведомился Слоан.

— Этим ведает куратор, сынок. Только он уже дома, храпит в постели! — с явным злорадством заявил старик. Слоан нахмурился, поскольку смотритель шагнул к нему вплотную, ущипнул констебля за руку и вроде как извинился, изогнув губы в кривой улыбке алкоголика. — Можешь взять на пару минут мой фонарик, если хорошенько попросишь.

— Уверен, вы не хотите препятствовать закону. Кажется, сэр, вам как-то неможется, вероятно, вам стоит присесть.

— Но фиг бы ты его получил, кабы у меня не нашлось запасной батарейки. — Словно и не услышав слов полицейского, сторож бочком протиснулся в свою каморку за мраморной лестницей и принялся рыться в ящиках стола, над которым висел белый абажур, украшенный потрепанной каймой из какой-то прозрачной ткани, похожей на паутину — а может, это и была паутина; на столе, рядом с влажным неровным следом от днища пивной кружки, подозрительно попахивающим спиртным, лежал открытый экземпляр «Подлинных признаний уголовников». — Ты везунчик, — заявил наконец смотритель и протянул Слоану фонарь.

Констебль продолжал ощущать копящуюся в комнате Уфозу.

— Я ненадолго, — сказал он.

— Не бери в голову, сынок. Тем паче что я отправлюсь с тобой.

Когда Слоан вышел из комнаты сторожа, луч фонарика скользнул по глобусу, установленному перед входом в планетарий. Над земным шаром балансировала на проволоке луна, выглядевшая сейчас тусклым полумесяцем. Слоан подошел к лестнице, и узкий серп расширился. Смотритель шаркал следом за констеблем. Слоан передернулся, словно сбрасывая с плеч навалившийся на него витающий в воздухе зловещий и как будто сгущающийся страх.

Звенящие под ногами ступени висели над пустотой. Мрамор был скользок; Слоан оглянулся на сторожа и ускорил шаг. На верхней площадке укрепленный на колонне палец указывал направление к залу «ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕКА». Луч фонаря юркнул под арку и уткнулся в как будто бы смятую, а потом неумело разглаженную желтую бумажную маску: лицо мумии.

— Если эти субчики тут, то они тут, — пробормотал за спиной смотритель. — Где же прятаться ворам, сынок, если не среди тел, а?

Сторож передвигался проворнее, чем ожидал Слоан. Констебль уставился на старика, воняющего алкоголем, положившего руку на витрину, в которой хранилась потемневшая от времени челюсть кроманьонца. Воздух тут был густым, спертым; даже зло парило в пространстве как-то вяло, а сторож и сам выглядел забальзамированным, словно мумия.

— Нет, не здесь, — покачал головой Слоан.

Он зашагал по мраморному полу — подошвы ботинок клацали так, точно полицейский облачился в доспехи, — чувствуя, как зло словно разбухает, точно торопясь встретиться с ним. Страх завладел им, и полицейский остановился в нерешительности.

— Я покажу тебе одну комнатку, сынок, — сказал смотритель. — Я горжусь ею.

Косой луч фонаря обогнул фигуру сторожа, превратив его в пятиконечную — руки-ноги-голова — черную звезду; Слоан сделал шаг в сторону, чтобы разглядеть то, что скрывалось за второй аркой. Свет нырнул в помещение, и в стеклянных стеллажах заметались, прыгая по лезвиям мечей и секир, маленькие луны.

— И попробуй только заявить, что они не как новенькие! — прорычал сторож. — Никто не скажет, что я не надраиваю их до блеска, сынок, это факт. Если услышу вора, сразу пулей сюда. И снесу ему голову — еще и побыстрее той пули.

Зло тяжело заворочалось совсем рядом.

— Значит, я вам не понадоблюсь, — сказал Слоан.

— Когда повидаешь столько, сколько довелось мне, сынок, тогда и понадобишься, но не раньше.

Слоан чувствовал, как неуклонно растет тугая атмосфера зла, но все равно чуть не рассмеялся: вот они ссорятся среди обнаженных клинков, хотя ни одно слово не стоит удара. Ощущение жуткого морока вдруг схлынуло, и констеблю удалось наконец определить его источник. Он лежал прямо у него под ногами.

— У меня нет времени спорить, — сказал он и побежал.

Пустота за лестницей сомкнулась вокруг него; сторож закричал; рация Слоана запищала, вызывая его; проткнутые копьем света, задрожали и закачались картины, колонны, ступени. На трясущихся, ватных ногах Слоан заскользил по мраморному полу фойе. Он сразу кинулся в планетарий. Когда констебль пробегал мимо луны над глобусом, та завибрировала и начала вращаться.

Дуга луча кометой полоснула по искусственному небу; звезды на потолке вспыхнули и пропали. За стройными рядами скамеек Слоан увидел застекленный стенд. Воздух мгновенно натянулся, став тугим и упругим. Зло, насилие, похоть — что бы там ни было, оно гнездилось именно в витрине. Снаружи, в фойе, раздавались шаркающие торопливые шаги приближающегося смотрителя. Он яростно ругался и топал спадающими с ног тапками. Слоан выключил фонарик и на ощупь двинулся по проходу.

Он никогда не боялся темноты: в детстве его страшила луна, как в тот праздничный вечер. Но сейчас мрак, казалось, ломился от направленного на Слоана оружия, готового изувечить человека. Все тело полицейского покрылось колючими мурашками, каждый нерв чувствовал неотвратимость необъятной, готовой вырваться на свободу угрозы. Констебль слышал глухие шаги, но комнату переполняло эхо; преследователь мог находиться где угодно — далеко или близко, слева или справа. Слоан сбился со счета рядов. Ищущая рука оторвалась от спинки последней, по его предположению, скамьи. Ощупывающие тьму пальцы коснулись других, таких же трясущихся, кожу обдало влажным дыханием, и рука полицейского отдернулась от чужого лица.

Слоан отпрянул, сражаясь с фонариком, но наконец из его руки брызнул свет. Констебель находился совсем рядом со стеклянной витриной, но еще ближе к нему, в считаных дюймах, стоял сторож.

— Так и думал, что ты тут, сынок, — заявил смотритель. — Что за шутки? Решил провести старика?

Сторож заслонил собой стенд. Лицо его качалось перед Слоаном, точно воздушный шарик. Повинуясь очнувшемуся инстинкту, Слоан ударил вслепую, как отбивался от детей на вечеринке. Задохнувшись, старик рухнул возле витрины, и констебль разглядел табличку, которую до сих пор загораживало тело пьянчуги.

Он уже видел ее раньше, в день убийства. Прежде чем разум его был подавлен, он успел вспомнить и понять все. В прошлый раз это случилось при дневном свете; солнце помогло продержаться несколько часов, только что толку? Надпись уже потеряла значение; весь смысл сконцентрировался в лежащем в витрине под табличкой «ЛУННЫЙ КАМЕНЬ» сером булыжнике.

Слоан почувствовал, как что-то силой изнутри открыло его рот. Вся кожа вспыхнула, словно ее разом проткнули рвущиеся из плоти миллионы иголок. Но это была шерсть; плечи человека сгорбились, отягощенные повисшими, наливающимися мускулами руками, на которых стремительно росли когти, заодно потащив вниз и голову и заставив полицейского наконец-то опустить взгляд на лежащего без сознания смотрителя.

Перевод: В. Двинина

Конец летнего дня

— Не садитесь туда, миссис, — прикрикнул гид. — Намочите свои штаны!

Мария, чувствуя себя оскорбленной, соскочила с камня у входа в пещеру. Она видела, как остальные, посмеиваясь над ней, уходят вслед за проводником: шумная парочка, чей смех не смолкал в автобусе всю поездку, немощная бледная старуха, шедшая под руку с бородатой женщиной, то и дело насмехавшейся над ковыляющим впереди неё китайцем, незнакомые ей люди, галдевшие у остановки. Идти за ними не хотелось. Держись она от них подальше, ее достоинство больше никто не унизит. Однако, Тони схватил её за руку и силой потащил за собой. Мария еще раз глянула за спину, на залитый солнцем склон холма, поросший деревьями, на птиц, летающих над палаткой с гамбургерами, словно опавшая листва, и позволила ему вести себя. Вниз, во мрак.

Факел гида успел исчезнуть за углом. За огороженной дорожкой было слышно, как река ярится в дали от дневного света. Тони оттянул ей блузку и поцеловал в плечо.

— Мария Торнтон, — прошептала она, словно заклинание. — Мария Торнтон. Прощай, Мария Уэст, прощай навсегда.

Река пронзала собой слепые тоннели.

Они поспешили вперед, идя на звук смеющегося эха. В темной нише, между двумя остроконечными сталактитами, они заметили целующуюся парочку. Голова девушки была чуть поднята, словно она пила воду; лица влюбленных перемещались вокруг точки соприкосновения губ, словно планеты во тьме. На мгновенье Марии стало страшно. Воспоминания вновь вернули её в автобус. Стекло, в которое она смотрела, было мутным, его покрывали пятна лака для волос и следы старых поцелуев.

То, что она уже много лет боялась называть по имени, наконец свершилось. Они сошлись на том, что Тони уже достаточно «возмужал». В автобусе она поласкала его. Язвительные замечания бородатой женщины и гул китайской группы заполнили салон и никто ничего не заметил.

«Тони Торнтон» — вкрадчиво и нежно повторяла она ему.

Впереди тоннеля вспыхнул свет факела и сталактиты вокруг влажно заблестели.

— Ну же, миссис, — позвал гид. — Шлепайте сюда!

Группа собралась в пещере. Кто-то закурил сигарету и выбросил спичку в реку. Та зашипела и погасла среди оберточной бумаги из под гамбургеров.

— Я приехал сюда к праздник, — повторял всем кто его слушал китаец.

— Разве не чудесно? — фыркнула бородатая женщина, игнорируя опирающуюся на её руку старуху. — Слушай, Китаяц, ты же приехал сюда на праздник, да? На праздник. Похоже, что ты не слишком-то хорошо знаешь английский, — громко добавила она.

— О, Тони, я ненавижу все это, — прошептала Мария, разворачиваясь обратно.

— Брось, милая. Она лишь восполняет отсутствие страха. Скоро будем дома, — сказал он, сжав ей руку, сильный, как камень, но не твердый и не холодный.

— Группа, за мной, — поторопил всех гид, высоко подняв факел. — Я не хочу никого из вас потерять. Прошлонедельную партию я нашел только вчера.

— О, Боже! О, хо-хо-хо! — громко, задыхаясь от смеха, расхохоталась шумная парочка. — Эй, самец, не смей оставлять меня с ним одну! — воскликнула женщина.

Группа двигалась вперед в дрожащем круге света. Шипы сталактитов напоминали клыки. Позади себя Мария слышала парочку, обнимавшуюся в нише.

Она жадно поцеловала Тони.

Однажды ночью они ужинали в каком-то грязном кафе: затасканные скатерти, засохшие пятна кетчупа, официантки, чистящие салфетками тарелки. За соседним столиком сидела еще одна пара. Они ели, касаясь друг друга ногами.

— Она, наверное, его госпожа, — нежно сказал ей на ухо Тони, указав на то, что она до этого предпочитала не замечать.

— Тоже хочешь, чтобы я была твоей госпожой, Тони? — чуть шутливо, слегка сочувственно и немного стыдливо спросила она.

Его лицо искренним.

— Нет, Мария, я хочу, чтобы ты была моей женой.

Глубоко в тени слепое лицо шевелило обвисшими губами. Глядя по сторонам, Мария видела их повсюду. Пещерные стены напоминали ей детскую картинку-паззл, что однажды так испугала её. На ней был изображен лес, у деревьев были лица, словно у дриад.

Она вцепилась Тони в руку.

Решив провести вместе праздники, они выбрали автобусную экскурсию — в память об их медовом месяце.

Тогда, девять месяцев назад, они вышли из автобуса и увидели башню над морем. Они пробежали по горячему песку и взобрались на её верх. Оттуда они смотрели на волны и на чаек, парящих в небе, словно листья.

— Мне нравятся твои духи, — сказал Тони.

— Это лаванда, — ответила она и неожиданно разрыдалась. — О, Тони, лаванда! Как у старой девы. Я не умею готовить, пройдут годы, прежде, чем научусь. Я не буду хороша в постели… мне просто предначертано быть старой девой!

Он поднял ей лицо и встретился с ней взглядом. Голуби вспорхнули с башни, словно какой-то знак.

— Дай мне шанс доказать, что это не так, — сказал он.

Гид держал факел над подземным мостом. Внизу, в черной воде, он выглядел, словно перевернутый Христос. Отражения лиц туристов мелькали в реке и исчезали, сметаемые мерцающим потоком.

— Теперь послушайте меня внимательно, — сказал гид с противоположной стороны моста. — Я не советую спускаться вниз без меня. Если снаружи будет дождь, река поднимется под потолок, — подчеркнул он.

Даже сейчас, когда ему стоило бы казаться серьезным, в его голосе слышалось веселье.

— Мне он не нравится, — прошептала Мария. — Случись чего, на него нельзя положиться. Я рада, что ты рядом, Тони.

Его пальцы сжали её.

— Это ненадолго, — успокоил он.

Она знала, что он тоже мечтает о гостинице и положила голову ему на плечо.

— Пещерная уборка, — заметил шумный мужчина.

— Уборка! — громко повторил гид и его эхо заметалось между стен. Лица на камнях притворились, что не слышат. — Ха-ха, очень смешно! Надо будет запомнить.

Он сунул факел в узкий тоннель и поманил их за собой. Позади себя Мария по-прежнему слышала парочку из ниши. Она подняла голову с плеча Тони.

Её мысли вновь вернулись к гостинице.

В темноте спальни, когда первая боль уже прошла, ей показалось, что Тони покинул её. Его тело, ритмичные толчки внутри неё, жадные любопытные руки — все это было уже не его. Чье-то. Включить ночник она не решилась.

И даже после, когда они в обнимку лежали в кровати, она не нашла в себе смелости сказать ему, что тогда почувствовала. Она грезила о возвышавшейся над морем башне и о том дне, когда они поднимутся на неё и она полностью ему откроется.

Склеп был огромным. Стены изгибались вверх, словно ребра; клыки и битые каменные зубы были покрыты влагой, словно слюной. Выйдя из тоннеля, идущая позади парочка восторженно выдохнула. Сталактиты свисали с потолка, словно восточные башенки или гигантские свечки, готовые вот-вот начать капать воском. Стены старались держаться подальше от огня факела, Мария ощущала их лица. Впереди раздался смех. Группа собралась вокруг света, словно мотыльки.

— Эй, влюбленные пташки, подойдите ближе, — эхо повторяло слова гида. — Вас спустилось тридцать и я не хочу расходиться со списком.

Мария схватилась за пальцы Тони и сделала несколько шагов вперед, остановившись на границе света.

— Прежде, чем мы двинемся дальше, я хочу предупредить вас, — зловеще произнес гид. — Был ли кто-нибудь из вас тут без света? Только не вы, миссис, не верю! Это же ваш отец с вами, не так ли, ведь не муж?

Шумная женщина сплюнула.

— А даже если и были, то никто из вас не видел настоящей темноты, — продолжил гид. — Больше такого места на Земле не найти. Разумеется, что эта темнота не начинается прямо отсюда. Смотрите, — он погасил факел.

Над ними сгустился мрак. Мария потеряла руку Тони, но тут же нашла её на ощупь.

— Боже! Где же Моисей! — воскликнула шумная парочка.

Девушка из ниши хихикнула.

Где-то, словно на другом конце вселенной, вспыхнула сигарета. Чернота наполнилась бормотанием. Мария еще сильнее вцепилась Тони в руку. Ей показалось, что она снова в спальне, незрячая, грезящая о башне над морем.

— Надеюсь, что мы никого не потеряли, — сказало лицо гида, которое из-за подсвечивающего снизу факела сейчас напоминало восковую маску. — Вот и все на сегодня. Надеюсь, что вы запомнили дорогу обратно.

Он махнул факелом, призвав группу следовать за ним. Веселящиеся фигуры полезли в тоннель. Мария чувствовала, что все еще боится лиц во тьме. Она потянула Тони поближе к факелу. Внезапно ей стало стыдно и она повернулась, чтобы поцеловать его. Мужчина, которого она держала за руку, был не Тони.

Мария оступилась. Свет факела удалился и лицо её спутника исчезло во мраке.

— Тони! — крикнула она и побежала к тоннелю.

— Стой! — позвал её мужчина. — Не оставляй меня! Я ничего не вижу!

Гид вернулся. Из тоннеля, словно привлеченные светом насекомые, выползали туристы.

— Не очень-то и долго, пташки, — пожаловался проводник. — Через часок смогу предложить другую кандидатуру.

— Мой муж, — сказала она, запинаясь. — Я потеряла его. Пожалуйста, найдите его.

— Только не говорите мне, что он сбежал от вас!

Позади него туристы расползались по склепу. Мария разглядывала их лица в дрожащем свете факела, но ни одно из них не было лицом Тони.

— Вот же он, миссис, — сказал гид, указывая ей за спину. — Зачем вы его бросили?

Мария радостно обернулась. Гид показывал на мужчину, стоявшего рядом с ней. Он, выставив перед собой руки, скрывался и появлялся из тени. Факел осветил ему лицо и Мария поняла почему он это делает. Мужчина был слепым.

— Это не мой муж, — сказала Мария, стараясь держать свой голос под контролем.

— А по мне так — он, дорогуша. Это твоя жена, приятель? — гид увидел глаза мужчины и голос его стал жестким. — Ну же, — обратился он к Марии. — Лучше бы тебе проследить за ним.

— Муж? — сказал китаец. — Или не муж? Нет.

— Что это было, приятель? — спросил гид, но бородатая женщина его перебила.

— Не слушайте Китайса, он не умеет разговаривать на нашем языке! Ты же видела их вместе, да? — подсказала она своей компаньонке, стиснув ей руку.

— Не могу сказать, что видела, — ответила старуха.

— Конечно ты видела! Они сидели за нами!

— Ну, может и видела, — согласилась та.

— Вы только представьте себе, — сказала шумная женщина. — Взять слепого в поездку вроде этой. Жестокость, так я это называю.

Марию окружали каменные лица, поливающие её грязными словами. Каждое из них больно ранило её в сердце. Она с отчаянием повернула обратно к пещере. Мужчина ходил по кругу, в темноте, за которой могла укрыться любая ложь.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Кто-то должен был видеть моего мужа! Моего Тони!

Лица белели от стен до потолка — следы, уходящие вглубь пещеры.

— Вы шли за нами, — крикнула она девушке из ниши. — Вы видели?

— Я не знаю, — задумчиво сказала девушка. — Этот не очень-то и похож.

— Вы знаете, что это не он! — выкрикнула Мария. Её руки хватали темноту. — На нем другая одежда! Пожалуйста, помогите мне найти Тони!

— Не вмешивайся, — прошептал девушке её парень. — Разве не видишь, что она не в себе?

— Я думаю, что пора бы нам всем закругляться, — сказал гид. — Вы поможете ему или как?

— Можно мне на секунду ваш факел? — всхлипывая, спросила Мария.

— Я не могу его вам дать, нет. Что если вы его выбросите?

Мария с надеждой потянулась за факелом, но чья-то рука перехватила её. Это был слепой.

— Мне не нравится весь этот шум, — сказал он. — Кто бы вы ни были, помогите мне, пожалуйста.

— Ну вот, — упрекнул её гид. — Теперь вы его расстроили. Все, шоу закончилось. Уходим.

Он осветил зияющий чернотой тоннель.

— Интересно, зачем ей понадобился факел?

— Слепой ведет слепого, вот что я думаю, — раздавались голоса из тоннеля.

Проводник помог незрячему войти в тоннель. Мария, оставшись в склепе, выставила перед собой руки и двинулась в темноту на поиски Тони. Однако вскоре тьма рассеялась и гид схватил её за руку.

— Забудь про это, — пригрозил он ей. — Слушай, я привел сюда тридцать человек и тридцать же хочу вывести обратно. Будь хорошей девочкой и подумай об этом.

Он подтолкнул её к тоннелю. Слепой был окружен людьми.

— Вот она, — сказал кто-то. — Теперь все будет в порядке.

Мария вздрогнула.

— Я позабочусь о нем, если вы неважно себя чувствуете, — неожиданно заботливо сказал ей проводник.

Они привели слепого прямо к ней и вложили его ладонь ей в руку. Гид прошел в начало группы, тоннельный зев вокруг потемнел и померк.

— Тони! — крикнула Мария, но услышала лишь свое эхо.

— Не надо, — жалобно попросил её слепой.

Она слышала, как под мостом ярится река, задыхаясь во тьме, унося прочь Тони Торнтона. Она подумала, что ей потребуется всего лишь мгновение, чтобы столкнуть в неё слепого, а после убежать обратно в пещеру. Однако, рука незрячего держала её крепко, куда жестче, чем требовалось. Лица вокруг нее смеялись и исчезали, стоило факелу их осветить.

«Они все сговорились, — подумала она. — Избавились от Тони и подсунули ей этого».

Они даже могут убить её и оставить в одном из тоннелей.

Мария посмотрела в реку и увидела в отражении незрячие глаза.

Факел догорел. Впереди дневной свет заливал холмистые склоны. Незнакомые люди ели и стояли в очереди у палатки с гамбургерами.

— Ладно, давайте удостоверимся, что все на месте, — сказал гид. — Не нравится мне, как выглядит небо.

Он начал считать. Все вокруг смотрели на неё. Гид отметил её и поспешно двинулся дальше. Пещера за её спиной манила и звала.

— Где мы? — тихо спросил слепой. — Такое чувство, что вокруг лето.

Мария подумала о предстоящей поездке. Китаец и девушка сомневались, но говорить с ней не желали. Бородатая женщина отвернулась. Шумная парочка громко её обсуждала. А где-то в глубине пещеры, во тьме, возможно в полубессознательном состоянии, её зовет Тони. Ей даже показалось, что она слышит свое имя. Или это птица с холмов? Гид ждал. Туристы нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

Она толкнула слепого вперед и он оказался под солнцем. Все протестующе загомонили. Гид окрикнул её, но она уже со всех ног неслась в темноту. Последний луч света блеснул на её слезах, словно море под стенами башни. Впереди ревела река. Когда свет пропал, она услышала слабый шум дождя.

Перевод: Old Fisben

Возрождающееся поколение

Когда они подошли к пещере, расположенной под замком, некоторые дети начали изображать зомби. Они неуклюже прихрамывали, раскачиваясь и широко расставив руки. Хизер Фрай нахмурилась. Если бы они знали историю этого места (несмотря на все усилия Хизер скрыть ее от них), они не вели бы себя так. Она вообще не хотела идти сюда, это была идея мисс Шарп, а поскольку та преподавала на несколько десятков лет дольше Хизер, то, конечно же, настояла на своем. Дети все еще неумолимо надвигались на свои жертвы, но тут Джоанна сказала:

— Вы просто подражаете тем людям из вчерашнего фильма!

Хизер облегченно улыбнулась.

— Не разбегайтесь и подождите меня, — велела она.

Хизер посмотрела вверх, на замок, нахлобученный сверху на холм, как корона — поломанная, изогнутая и обнаруженная совершенно случайно. Над замком раскинулось бледно-голубое небо, и только на горизонте были едва видны легкие перистые облачка. На фоне неба, прямо под замком, Хизер заметила три фигуры, тяжело поднимавшиеся вверх. Странно, подумала она. В школе сказали, что замок закрыт для посетителей из-за опасности обвала, поэтому им и пришлось ограничиться пещерой. Впрочем, она радовалась, что ей не нужно уговаривать класс тащиться наверх. Те трое шли медленно и неуклюже, наверняка уже устав от долгого подъема, и даже со своего места Хизер видела, насколько бледные у них лица.

Ей пришлось несколько раз постучаться в дверь лачуги гида, прежде чем он открыл. Заглянув ему за спину, Хизер удивилась — чего он так копался? Уж всяко не потому, что наводил порядок в сторожке. Его письменный стол словно подвергся бомбардировке, накренился и был завален формулярами. Там же лежала на боку бутылка чернил, к счастью закупоренная. Хизер посмотрела на самого гида и расстроилась еще сильнее. Очевидно, он не считал нужным бриться или стричь ногти и был таким бледным, словно родился прямо тут, в пещере. Гид, не потрудившись даже взглянуть на нее, уставился на детей, выстроившихся у входа в пещеру. Его лицо совершенно ничего не выражало. Может, он слепой?

— Я предпочла бы, чтобы вы не упоминали о легенде, — произнесла Хизер.

Он перевел взгляд на нее и смотрел так долго, что Хизер почувствовала себя полной дурой.

— Ну, вы знаете, о чем я, — сказала она, стараясь говорить уверенно. — Все эти истории про замок. О том, как барон якобы держал в пещере зомби, чтобы они на него работали, пока его не убили и не замуровали их. Я понимаю, что это всего лишь сказка, но она явно не для детей. Пожалуйста.

Он перестал разглядывать ее и направился к пещере. Его длиннющие руки болтались по бокам, едва не задевая коленей. «По крайней мере, он меня не перебил, — подумала Хизер. — Интересно, сколько ему платят и за что?» Из-под стола, словно подпирая его, торчал сапог.

Когда она подошла к шеренге детей, гид как раз входил в пещеру. Дневной свет как будто стекал с его спины, и сам он сливался с великой тьмой. Потом стены над ним сомкнулись, словно он разбудил их фонариком. Хизер тоже включила фонарик.

— Не отходите от своей пары, — предупредила она детей, после каждой фразы пронзая воздух указательным пальцем. — Держитесь в световом пятне. И не отставайте.

Дети — четырнадцать пар — торопливо пошли за фонариком гида. У входа пещера была широкой, но за поворотом резко сужалась, и, когда минуту спустя Хизер оглянулась, темнота сомкнулась у нее за спиной. Фонарик гида метался по неровностям стен, и казалось, что они колеблются, словно мягкая сглатывающая плоть глотки. Дети тревожно, как молодые дикие животные, оглядывались по сторонам. Их пугала темнота, коварно сдвигающаяся на самой границе зрения. Хизер направила фонарик прямо на них, и тысячи тонн камня над головой исчезли из виду.

Держать луч света ровно было непросто. Войдя в пещеру, гид зашагал значительно быстрее. Хизер с детьми приходилось поспешать, чтобы не отстать от него. «Может быть, он чувствует себя здесь как дома?» — сердито подумала она.

— Пожалуйста, можно идти помедленнее? — крикнула она и услышала, как Дебби где-то впереди сказала:

— Мисс Фрай говорит, чтобы вы шли помедленнее.

Фонарик гида выхватил широкую плоскую плиту на своде пещеры. Она выглядела так, словно вот-вот обрушится. Под ногами Хизер что-то похрустывало. Она не сомневалась, что они уже поднимаются и скоро выйдут с противоположной стороны холма. Джоанна, которую Дебби так и не сумела убедить в том, что она зомби, и сама Дебби протиснулись по узкому проходу назад, к Хизер.

— Мне не нравится этот дядька, — сказала Джоанна. — Он грязный.

— Что ты имеешь в виду?

Вопрос Хизер прозвучал чересчур встревоженно, но Джоанна ответила:

— У него земля в ушах.

— А вы будете держать нас за руки, если мы испугаемся? — спросила Дебби.

— Но я же не смогу держать за руки всех сразу, правда?

Под ногами Хизер скользнула земля. Забавно, подумала она. Наверное, высыпалась из ушей гида и у него из-под ногтей. Хизер захихикала, но, когда девочки заинтересовались, что тут смешного, она просто помотала головой. Гид все еще заставлял их торопиться, но теперь Хизер радовалась этому. По крайней мере, им не придется зависеть от него слишком долго.

— Если у вас возникли вопросы, не задавайте их пока! — крикнула она вперед. — Подождите, пока мы не выйдем наружу!

— Лучше бы мы вообще не забирались под землю, — буркнула Джоанна.

«Вот и сказала бы об этом раньше», — подумала Хизер.

— Потом сможете погулять в поле, — сказала она вслух. «Зато мисс Шарп не понукает вас, как свой собственный класс, — мысленно добавила Хизер. — Не пойди мы сюда, нам пришлось бы принимать участие в ее пикнике».

— А зачем мы вообще пошли сюда, если наверху так хорошо? Шэрон вот не пошла.

— Днем погода еще будет хорошая. А Шэрон не может ходить в такие замкнутые места. Ты же не любишь высоту? Так что тебе сегодня повезло.

— Мне что-то так не кажется, — ответила Джоанна.

Выступы на стенах по-прежнему слегка колыхались, как листья подводного растения. Один из них вдруг вытянулся и задел рукав Хизер. Она отшатнулась, но тут же увидела, что это расколотая доска. Несколько таких досок подпирали стену и выглядели так, словно раньше они были скреплены вместе. Впереди пещера раздваивалась. Дети втягивались вслед за сузившимся, пятном света в проход по левую руку. Потолок здесь оказался таким низким, что им приходилось пригибаться.

— Шагай-шагай, все в порядке, — подбодрила Хизер испуганно попятившуюся Дебби. «Болван какой-то!» — мысленно бушевала она.

Проход оказался еще уже, чем она думала. Пришлось вытянуть руку с фонариком перед собой, чтобы свет падал на детей, и сама Хизер, пытаясь разглядеть впереди хоть что-то, осталась в полной темноте, холодно давившей ей на плечи. Если раньше этот проход был перегорожен, как подозревала Хизер, то очень зря его снова открыли. Детские тени волнообразно колыхались, как медленно ползущие гусеницы. Внезапно Дебби остановилась.

— Здесь есть еще кто-то, — сказала она.

— И что? — откликнулась Джоанна. — Это же не твоя собственная пещера.

Теперь все дети примолкли, и Хизер тоже услышала: где-то в глубине пещеры раздавались тяжелые шаги сразу нескольких человек. За каждым шагом следовал шуршащий звук, похожий на короткий дождик.

— В пещере ведутся работы! — крикнула она.

На случай, если кто-нибудь спросит, что это за сухой шуршащий звук, Хизер решила ответить, что рабочие носят землю. «Только не спрашивайте, куда и зачем», — мысленно взмолилась она. Вероятно, это как-то связано с замком. Может быть, с теми людьми, которых она видела на холме. Но тут шаги прекратились.

Когда она наконец-то выпрямилась, тьма стиснула ей голову; чтобы удержать равновесие, пришлось схватиться за стену. Головокружение постепенно прошло, и Хизер снова всмотрелась в даль. Дети успели догнать гида, чей силуэт вырисовывался на фоне очередного зияющего туннеля из очень светлого камня. Хизер направилась в его сторону, но тут он вытащил что-то из кармана и швырнул ей за спину.

Дебби хотела поднять это что-то.

— Не нужно, — сказала Хизер, подгоняя обеих девочек к остальным детям и подсвечивая им фонариком.

Потом, проклиная его грубость, направила луч света на вещь, которую, вероятно, должна была поймать, но, как ни вглядывалась, видела только плотный ком земли. «Ну ладно же, — подумала Хизер. — Считай, что ты уже остался без работы, уж я постараюсь».

Хизер решительно направилась к нему. Он стоял у входа в боковой туннель, смотрел на нее и светил фонариком в главный проход. Дети проходили мимо него и входили в этот яркий луч света. Хизер уже почти подошла к гиду, но тут он медленно и неуклюже выбрался из бокового туннеля, и она увидела, что дети приближаются к провалу с неровными краями, окруженному усыпанными землей камнями, на самой границе света и тьмы. Хизер открыла рот, чтобы позвать их назад, но тут рука гида схватила ее за лицо, стискивая губы, и толкнула обратно в боковой туннель.

Его холодная рука пахла землей и была такой длинной, что Хизер, как ни старалась, на несколько дюймов не дотягивалась ногтями до его лица.

— Где мисс Фрай? — крикнула Дебби.

Гид показал своим фонариком вперед, заталкивая Хизер глубже в пещеру, хотя она изо всех сил лягала его в коленки. Внезапно Хизер вспомнила, что тот сапог под письменным столом упирался в пол носком: скорее всего, к нему прилагалась и нога.

И тут пронзительно закричали дети. Сначала раздался общий панический вопль, а потом настала тишина. Хизер впилась зубами в ладонь гида, но он продолжал заталкивать ее вглубь пещеры. Отступая назад, она увидела на земле свой фонарик, светивший прямо в потолок. Гид свой фонарик опустил, и его свет прыгал и метался по стенам, передразнивая попытки Хизер вырваться.

Гид пытался повалить ее на пол пещеры. Хизер заметила гору земли, в которую он хотел втиснуть ее голову. Она рванулась вверх, сильнее стискивая зубы на его ладони, и тут увидела какие-то тени, на ощупь пробиравшиеся мимо ее упавшего перевернутого фонарика. Это дети!

Хизер резко обмякла и сумела вывернуться из-под падающего тела гида. Но он продолжал ее удерживать и отпустил только тогда, когда она наступила ему на лицо и раздавила его, как огромное бледное насекомое. Он по-прежнему не издал ни единого звука. Спотыкаясь, Хизер подбежала к своему фонарику, схватила его и помчалась обратно. Каменные складки низкого потолка словно не пускали ее. Ей казалось, что теперь она борется с течением, и, еще не вырвавшись из-под удерживавшей ее крыши, Хизер услышала, что гид ползет по ее следам там, в темноте, словно гигантский червь.

Когда в конце этого раскачивающего туннеля появились дети, Хизер издала крик облегчения. Что, кроме облегчения, она могла почувствовать, увидев, что они перепачкались в земле? Значит, они просто играли! Дети, убедившие даже Джоанну изображать зомби, еще не добрались до конца туннеля, за которым виднелся дневной свет.

— Быстрее! — выдохнула Хизер. — Бегите к классу мисс Шарп!

Но они продолжали игру, неуклюже повернувшись к ней, расставив руки и шаря ими вокруг. А потом Хизер увидела, как из их ртов и носов сыплется земля, и поняла, что они вовсе не играют.

Перевод: Е. Черникова

Там

— Проходите, проходите, — приговаривал Стив, когда девушки гурьбой выходили из кабинета. — Вот и все на сегодня. Осторожно, там двери!

Они улыбались Элайн, когда оказывались около ее стола, но их улыбки отнюдь не свидетельствовали о расположении: «Как ты нам усложняешь жизнь, так и тебя заставили задержаться, словно напроказившего школьника, все равно тебе больше заняться нечем, кроме как сидеть тут и терпеть его присутствие». Но Элайн наплевать, что они про нее думают. Им, конечно же, не приходится работать сверхурочно, и так получают предостаточно, вот только все деньги они спускают на косметику да новую одежду.

Она мечтала только об одном: чтобы Стив не принялся подшучивать над чем ни попадя. А ведь он мог. К примеру, над лифтами, один из которых вышел из строя после того, как весь день постоянно опускался в самый нижний отсек шахты. Элайн страшно радовалась, что не застряла в нем, хотя вовсе не пугалась подвалов и не считала их такими уж отвратительными. Тем не менее второй уцелевший лифт только что избавил ее от всех коллег, включая представителя профсоюза мистера Уильямса, изо всех сил пытавшегося отговорить ее задерживаться допоздна. Он все еще не простил профсоюзу временного переезда в это здание, и не исключено, что теперь вымещал свое недовольство на ней. Ну что ж, вот он и ушел, растворившись в дождливом ноябрьском вечере…

Дождь лил весь день. Из окна склады напоминали подтаявший шоколад, а река и каналы покрылись мутным запутанным узором ряби. Особняки и типовые дома, подчас заброшенные, взбирались по склонам крутых холмов к закрытым рудникам. Сквозь ручейки воды, стекавшие по стеклу, редкие огоньки казались дрожащим пламенем свечи.

Зато Элайн вымокнуть не грозило: в своем длинном кабинете, вознесшемся над пятью необитаемыми этажами и двумя подвальными помещениями, она пребывала в сухости и безопасности. Ряды канцелярских шкафов, забитых синими папками с отчетами по бюджетным поступлениям, делили офис на две части. В воздухе пахло пылью и старой бумагой. Неровный свет ламп дневного освещения навевал сон. Через запотевшее окно над батареей, шпарившей что было мочи, можно было разобрать лишь каркас, оставшийся от пожарной лестницы.

— Вы себя правда чувствуете словно рабыня? — спросил Стив. Он слышал, как мистер Уильяме, прощаясь с Элайн, назвал ее орудием работодателей в деле подрыва единства трудящихся.

— Нет, конечно же нет. — Хотелось бы ей, чтобы Стив оставил ее в покое хоть ненадолго. — Зато я чувствую, что мне жарко.

— Да, жарковато. — Он поднялся, театральным жестом потирая лоб. — Пойду-ка разберусь с мистером Тьюттлом.

Вряд ли сейчас ему удастся разыскать смотрителя здания, который, без сомнения, уединился где-то с бутылочкой дешевого рома. Хорошо, что хоть пьянство он скрывает, чего нельзя сказать о противных недоеденных бутербродах, которые смотритель забывал повсюду: на подоконниках, в комнате, где готовили чай, и даже на чьих-то столах.

Элайн лениво повернулась к выходящему в холл окну за своей спиной и принялась наблюдать за тем, как циферки этажей, отображавшие движение лифта, производят обратный отсчет. Вот Стив добрался до первого этажа. Цифра «1» мигнула и загорелась поярче, значит, лифт отправился дальше, в подвал, причем Стив скрывает посещение подвала от всех, кроме ключника. Не исключено, что мистер Тьюттл обнаружил в подвале тайный склад оружия и от этого столь небрежно обращается с едой.

Элайн не смогла справиться с нарастающим раздражением. Коль скоро у построившего это здание денег куры не клюют, то мог бы найти им более достойное применение. Офисное здание было лишь маскировкой подвального помещения, задуманного как убежище. Чего он боялся? Войны, революции, ядерной катастрофы? Каждый знает, что до официального признания невменяемым он незаметно таскал туда пищу. Он напрасно испортил столько продуктов, сгнивших в подвале, а о людях, которым предстоит работать в офисах, совсем не думал: лестниц в здании не было, пожарная и то развалилась, когда ее стали красить. Так, вот теперь Элайн бубнит, совсем как мистер Уильямс, а толку-то?

Цифры с трудом поддавались исчислению. Работа шла медленно, словно задачка по арифметике у первоклассника. Вот и Стив вернулся.

— Его нигде нет, — сказал он. — Думаю, мистер Тьюттл пьет в каком-нибудь укромном местечке. К тому же почти нигде не горит свет, а это делу не особенно помогает.

Звучало, как маленькая хитрость мистера Тьюттла.

— Вы поехали прямо вниз? — поинтересовалась Элайн. — Что там?

— Огромное помещение. Говорят, что больше любого этажа. Там можно одновременно сыграть два футбольных матча. — Что это, некоторое преувеличение? Лицо Стива не выражало ровным счетом ничего, словно лицо безмолвного комика, разве что брови подняты. — Когда убирали подвал, не закрыли большие двери. Думаю, если бы горел свет, то можно было бы увидеть очень далеко. Меня удивляет то, как все это увязывается с системой канализации.

— Не думаю, что запах мог бы быть еще более скверный.

— Точно, по-прежнему немного дурно пахнет. Хотите взглянуть? Сводить вас вниз?

Когда Стив шагнул к ней, словно собираясь отвести ее туда силой, Элайн выпрямилась в кресле так, что подлокотники кресла уперлись в стол.

— Нет, благодарю, — отрезала она и ощутила, как всколыхнулось дурное предчувствие.

— Вы когда-нибудь слышали, что якобы произошло во время уборки всех этих запасов пищи? Мне Тьюттл рассказывал, если ему, конечно, можно верить.

Элайн ничего не хотела слышать. За этот день мистер Тьюттл уже порядком ей надоел. Она демонстративно принялась перелистывать документы, до тех пор пока Стив не отошел к своему столу.

Наконец-то Элайн удалось ненадолго сконцентрироваться. Шелест бумаги сливался воедино с завыванием ветра за окном и гудением неисправной лампы дневного света, напоминавшим трепыхание бьющегося в стекло насекомого. Элайн сноровисто перекладывала просмотренные папки. Должно быть, этот вот гражданин счастлив, потому что они задолжали ему денег. А другой не очень, потому что сам им должен.

Но мысль о еде снова накатила на нее волной раздражения. Этим утром в комнате, где стоял кулер с водой, она обнаружила в мусорном ведре пакет с застарелыми бутербродами мистера Тьюттла. Конечно же, испорченная пища все еще лежит там, потому что уборщицы отказывались работать в здании до признания его безопасным. Мысль о тухлых бутербродах просто преследовала ее.

Нет, неприятный запах явился вовсе не из навязчивых идей. Поморщившись, Элайн оторвалась от бумаг и обратила внимание на то, что Стив тоже поводит носом.

— Тьюттл, — пробормотал он с гримасой отвращения.

С нижнего этажа послышался какой-то шум. Словно кто-то возил по линолеуму мокрой тряпкой. Неужели смотритель занялся уборкой? Скорее, пролил бутылку спиртного и пытался замести следы.

— На этот раз он попался! — воскликнул Стив и выбежал в холл.

Похоже на то, что он слишком шумел. Звуки тихих шлепков влажной тряпки, доносившиеся с нижнего этажа, смолкли. В горячем пыльном воздухе распространялся зловонный запах съестных припасов. Элайн закурила сигарету, и дым стоячим облачком завис прямо над ней. Она приоткрыла форточку, но лучше не стало. Ничего не поделаешь, придется открыть окно, выходившее туда, где должна была бы быть пожарная лестница.

Ну это уж слишком! Ветер с дождем ворвался в комнату, замочив Элайн лицо, и она инстинктивно вцепилась в ручку на окне. Вот-вот оно распахнется еще шире, и порыв ветра подхватит ее, унесет прочь, бросит прямо в лоно разбушевавшейся стихии. Ей удалось зацепить задвижку за наружный подоконник, затем Элайн осторожно высунулась наружу и вдохнула свежий воздух.

Девятью футами ниже влажно поблескивала скользкая площадка пожарной лестницы на пятом этаже. Железные ступеньки, ведущие от нее вниз к другой платформе, словно сбегали в глубокую пропасть с трепещущими стенами из дождя. В голову пришла шальная мысль: а что если придется прыгать на платформу? Элай и в ужасе отшатнулась от окна, представив, как ноги соскальзывают с мокрой стали и она летит в черный мрак…

Ветерок колыхал бумаги на столе, и она уже собиралась закрыть окно, как вдруг заметила какое-то движение в темном помещении склада внизу, прямо напротив, что напомнило ей о личинках, копошащихся в съедобных отбросах. Ну конечно же, все это оттого, что она смотрит внутрь помещения через складские окна — маленькие темные дыры. Просто в них отражается здание, поэтому кажется, что там шевелится что-то огромное, одутловатое, неопределенное. Наверное, это мистер Тьюттл, хотя когда она вновь заметила неясное движение, то услышала внизу какие-то звуки, словно шаркающие шаги, движущиеся от лифтов.

Стив возвратился, а Элайн к этому времени уже закрыла окно.

— Вы не нашли его? Хотя какое это имеет значение, — добавила она, потому что Стив хмурился.

Неужели он решил, что Элайн шпионит за ним? Лицо его как-то сразу сделалось озадаченным. Наверное, его возмущало то, что Элайн знала о его передвижениях: сначала в подвал, потом на нижний этаж, а теперь его еще и вокруг пальца обвели… Стив уселся за стол в конце кабинета, и разделявшая их пустота навалилась противным гнетом.

— Не хотите ли чаю? — спросила Элайн, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Пойду заварю. С удовольствием. — Он как-то неуклюже вскочил и большими шагами пошел к холлу.

Отчего он такой нетерпеливый? Пятью минутами позже Элайн, листая обстоятельства чей-то личной жизни, задавалась вопросом: быть может, Стив решил тихонечко подкрасться к ней и напугать и за притворной личиной озабоченности скрывалось желание подшутить? Когда Элайн была маленькой, отец порой внезапно наскакивал на нее, пугая до истошного визга, — тогда он еще был в состоянии делать быстрые движения. Она резко обернулась, но Стив в это время раскрыл двери шахты вышедшего из строя лифта и вглядывался во тьму внизу, очевидно прислушиваясь. Вероятно, он хотел удивить мистера Тьюттла, но явно не ее.

У горячего чая дивный желтовато-коричневый цвет, но это не все. Почему по вкусу он напоминает давешнее зловоние? Ну конечно, Стив не закрыл дверь в ту комнату, где до сих пор гниют бутерброды мистера Тьюттла. Одной рукой Элайн зажала рот и поспешила прочь из кабинета, захлопнув дверь свободной рукой.

Поддавшись внезапному порыву, она подошла к дверям лифта, где только что стоял и прислушивался Стив. Оказалось, они раскрываются легко, словно занавески, и Элайн в шоке застыла у края шахты: она знала, что мистер Тьюттл не мог взбираться по тросу лифта, словно жирная бледная обезьяна по дереву. Когда же она протерла глаза и хорошенько всмотрелась в темный колодец шахты, там, конечно же, никого не было.

Элайн вернулась и села за стол, а Стив внимательно смотрел на нее с непонятным и весьма уклончивым выражением лица. Скрывал ли он что-то от нее — быть может, особую шутку? Ага, точно — он вот-вот заговорит.

— Как себя чувствует ваш отец? — спросил Стив. Вопрос прозвучал как-то нарочито.

— О, теперь он живет припеваючи, — выпалила Элайн. — В библиотеку привезли много новых книг с крупным шрифтом.

— Кто-то присматривает за ним?

— Время от времени.

В их городке чувство общности людей внезапно исчезло, стоило только владельцам копей покинуть испещренный шахтами край, обремененный безработицей. Люди замкнулись, боясь потерять то немногое, что у них осталось.

— Поражаюсь, как ему удается справляться самостоятельно.

— Что еще ему остается делать? — Элайн не на шутку рассердилась.

Да они с мистером Уильямсом друг друга стоят! Вечно напоминают о том, о чем не следует.

— Я просто подумал, что если вам хочется поскорей оказаться дома, то я никому не скажу. Вы и так уже сделали гораздо больше работы, чем кто бы то ни было мог выполнить за весь вечер.

Чтобы сдержаться, Элайн под столом сжала кулаки. Вот в чем дело, Стиву самому надо уйти пораньше, поэтому он пытается убедить ее бросить работу на сегодня. Конечно же, он сам погряз в проблемах и прячет их под непроницаемой маской, но ведь так нечестно и некрасиво подталкивать ее к непорядочным поступкам. Или же Стив проверяет ее? Элайн гак мало знает о нем.

— С отцом все в порядке, — отрезала она. — К тому же, если ему понадобится чья-то помощь, он всегда может постучать в стену.

Лицо Стива оставалось бесстрастным, но расстроенный взгляд выдавал его. Пятью минутами позже он выглянул из окна, выходящего на пожарную лестницу, и Элайн пришлось обеими руками придерживать колеблемые ветром листки бумаги. Неужели он в самом деле думает, что в такой ненастный вечер к нему на свидание придет подружка? В таком случае, так по-мужски заставлять ее ждать у входа.

И, что самое скверное, Элайн посетило разочарование — чувство, абсолютно абсурдное и приводящее ее в бешенство. Она отлично знала, что Стив остался вечером на работе лишь потому, что кто-то из старших сотрудников всегда присматривал за подчиненными. Боже правый, чего она ждала от вечера, проведенного с ним наедине? Им уже перевалило за сорок, оба давно поняли, к чему стремятся, и Стив наверняка заинтересован в женщине помоложе Элайн. Так пусть же они вместе с подругой будут очень-очень счастливы. Придерживающие бумаги руки напряженно сжались.

Стив захлопнул окно, лицо его блестело капельками — конечно же, дождя, а не пота. Даже не взглянув на Элайн, он торопливыми шагами пошел прочь и исчез в лифте. Наверное, девушка не смогла достучаться до мистера Тьюттла и мокла внизу, под дверями. Только бы он не привел ее сюда, наверх. Потому что тогда сосредоточиться будет еще труднее. В конце концов Элайн пришла сюда работать.

И не будет она отвлекаться на Стива и его шутки. Элайн не обернулась, услышав в районе лифтов тихие звуки. Без сомнения, он смотрит на нее через выходящее в холл окно и ждет, что она обернется и подскочит. Или это его девушка? Элайн потянулась за папкой через весь стол и краем глаза заметила, что лицо за стеклом было бледным и очень толстым. Нет уж, она не доставит удовольствие этой женщине и сделает вид, что никого не видит. Но сконцентрироваться на работе никак не удавалось, и, раздраженная, Элайн гневно обернулась. В холле никого не было.

Скоро она окончательно выйдет из себя. Ведь она видит, где он или они спрятались: дверь выходящей в холл комнаты приоткрыта. Настроившись на работу, Элайн отвернулась, но пустой офис всячески тому препятствовал: каждый проход между рядами шкафов для хранения документов был потенциальным убежищем прятавшихся, жужжание неисправной лампы и хлещущий в окна дождь заглушали тихие шаги. В конце концов, все это уже не смешно! Он зашел слишком далеко.

Наконец-то Стив вошел в кабинет прямо из холла, даже не пытаясь как-то схитрить. Наверное, шутки ему наскучили. Вероятно, пока он выходил на улицу, дождь замочил его: лоб был мокрым, хотя на капли дождя не очень похоже. Интересно, он займется работой и сделает вид, что в комнате с кулером никого нет? Нет, ему на ум пришла какая-то другая уловка, и Стив принялся ходить между рядами шкафов, просматривать папки и ставить их на место. Пытался ли он и Элайн заразить своим нетерпением? Поспешные шаги стали громче и действовали на нервы, напоминали оглушающее тиканье часов в ночи, когда она лежала с открытыми глазами, боясь заснуть и не заметить, что отцу нужна помощь.

— Стив, да что с вами такое?

Он замер, доставая с полки папку. Смущенный, он словно проглотил язык, как пойманный за воровством школьник. Помимо воли, на Элайн нахлынула жалость, уж очень заносчивым показалось ей собственное негодование.

— Вы же не в поисках мистера Тьюттла спускались сейчас вниз, да? — спросила она, чтобы помочь Стиву.

Но от этой фразы ему легче не стало.

— Нет. Мне кажется, мистера Тьюттла в здании вообще нет. Думаю, он ушел несколько часов назад.

Зачем же лгать? Ведь они вдвоем слышали, что смотритель разгуливает по нижнему этажу. Стив решил развить тему:

— На самом деле я начинаю склоняться к мысли, что он уходит домой сразу же, как только здание опустеет. — Стив говорил тихим голосом, что раздражало Элайн, — наверное, он не хочет, чтобы любовница слышала их разговор. — Но в здании есть кто-то еще.

— О да, — резко бросила Элайн. — В этом я даже не сомневаюсь.

Почему бы ему просто не сказать правду, вместо того чтобы попусту тратить время и мямлить невесть что? Да он еще несноснее, чем отец Элайн, копающийся в воспоминаниях.

Стив нахмурил брови, очевидно размышляя над тем, как много ей известно.

— Кто здесь — неизвестно, но они затевают что-то скверное. Как только мы выйдем из здания, я все вам расскажу. Сейчас время дорого.

Элайн удивляло и раздражало его нежелание сказать правду. Влага на лбу Стива вовсе не была каплями дождя.

— Коль скоро они задумали недоброе, — спокойно сказала она, — тогда вызовем полицейских и подождем их.

— Нет, мы позвоним в полицию, когда выберемся отсюда. — Казалось, он говорит первое, что приходит в голову. Да и вообще, сколько можно: ничего не выражающая мина на лице Стива тоже действовала на нервы. — Послушайте, — продолжал он, сминая панку в руках. — Я вам скажу, почему Тьюттл не остается тут вечерами. И уборщицы тоже. Я думаю, он предупредил их. Дело в том, что, когда разбирали подвал, часть продовольствия внезапно исчезла. Понимаете ли, что это значит? Кто-то украл центнер сгнивших продуктов. Рабочие не обратили внимания и расценили происшедшее как шутку, ведь никаких следов проникновения в подвал не оказалось. Но это значит, что воры достаточно умны, чтобы замести следы. Конечно же, тогда я решил, что Тьюттл либо пьян, либо выдумывает, но теперь…

Слова Стива повисли в воздухе. Элайн даже не осмеливалась заговорить, опасаясь, что лишилась дара речи от негодования. Как мог он подумать, что она клюнет на этот вздор, словно глупышка, не ведающая, что происходит на самом деле?! Похоже, весь вихрь обуревавших ее эмоций отразился на лице, потому что Стив отчетливо произнес:

— Идем немедленно!

Элайн никогда не слышала, чтобы он позволял себе столь резкий тон.

— Это приказ? — Лицо Элайн пылало.

— Да, приказ. И я прослежу, чтобы вы его выполнили. — Голос Стива звучал крайне официально. — Я вызову лифт, пока вы возьмете пальто.

Ослепленная гневом, Элайн отправилась в раздевалку в дальнем от холла конце офиса. Когда она срывала пальто, вешалки стукнулись друг о друга, издав громкий пронзительный звук, словно выражавший обуревающие ее чувства. У Стива пальто не было, значит, он вымокнет. Хотя это се не очень обрадовало, все же Элайн ухмыльнулась.

Дождь так сильно барабанил в окна, что стекла тряслись. В пустынном офисе четко и нервно звучали ее шаги. Элайн вовсе не нервничает, просто изрядно раздражена. А потому спокойно пройдет мимо нескольких рядов со шкафами и не станет заглядывать в темнеющие проходы, даже не соизволит посмотреть в тот, где вроде бы качнулась неясная тень, — конечно же, это всего лишь тень от шкафа, дернувшаяся в неровном свете неисправной лампы. Элайн шагала решительно, пока не добралась до холла, где не нашла Стива.

Неужели он ушел без нее? Тайно скрылся вместе с подружкой? Их не оказалось в комнате, выходящей в холл, — дверь туда была открыта, а комната пуста, и опрокинутая мусорная корзина служила наглядным доказательством их поспешного бегства. Двери сломанного лифта также оказались распахнуты. Вероятно, они открылись, когда Стив вызывал другой лифт. Все можно было с легкостью объяснить, и повода для беспокойства нет. Отчего же Элайн чувствует: что-то не так?

И действительно. Между двумя шахтами горела кнопка вызова. Вывод один: действующий лифт все еще не приехал на их этаж. Другого выхода из холла не было, но Стива тоже не было.

Тогда Элайн заставила себя подойти к шахте неработающего лифта — на всякий случай, чтобы убедиться в абсурдности собственного предположения. Вцепившись в края дверей, она заглянула вниз. Лифт застрял в районе подвала, где было очень темно. Сначала она могла различить лишь то, что люк в крыше открыт, но на отверстие накинуто что-то вроде мешковины. Разве что-то другое могло оказаться там, лежать столь безвольной массой? Могло. Потому что это был Стив, глаза его были готовы вылезти из орбит, а рот раздирали руки, напоминавшие кусок теста, — за исключением того, что у теста были и большой, и все остальные пальцы.

Она качнулась и чуть не полетела в шахту. Но нет — удержалась и отшатнулась назад, в холл, отчаянно пытаясь осознать увиденное. Стив мертв, ей нужно выбраться из здания — Элайн думала лишь об этом. Слава богу, размышлять долго ей не пришлось, потому что работающий лифт раскрыл перед ней двери. В соседней шахте послышалось тихое движение, хор одновременно всасывающих жидкость ртов, словно чавканье многих младенцев. Ничто не смогло бы заставить ее снова заглянуть туда. Элайн, пошатываясь, прошла через раскрытые двери лифта и оказалась в темноте.

На мгновение ей показалось, что она шагнула в бездонный колодец. Нет, под ногами все же оказался пол, но свет в лифте не горел. Когда закрылись двери, Элайн окутала кромешная тьма.

Она скребла по металлической стене в исступленной попытке отыскать кнопки — скорей открыть двери, впустить свет, пока она в состоянии себя контролировать. Что хуже: быстро спуститься в полной темноте или оказаться в одиночестве, отрезанной от мира, на шестом этаже? Как бы то ни было, терпеть обступившую тьму она не намерена. Элайн торопливо пыталась отыскать в сумочке зажигалку.

Пока она безрезультатно щелкала зажигалкой один раз, другой, лифт добрался до пятого этажа. Внутренности внезапно скрутило не только от шока: лифт сильно завибрировал перед остановкой. Элайн снова отчаянно щелкнула зажигалкой и наконец сумела зажечь ее, когда двери лифта раскрылись.

Пятый этаж был погружен во тьму. Дальше, через холл, она видела залитые дождем окна пустого офиса, отражавшие тусклые блики света. Голый пол казался ковром сумеречного тумана с кляксами теней и лоскутами более глубокой тьмы. Ни мистера Тьюттла, ни кого-то другого, чье тихое передвижение она слышала со своего шестого этажа, здесь не было видно. Двери стали закрываться, что особого облегчения не принесло: если лифт начал вести себя скверно, значит, в лучшем случае он станет останавливаться на каждом этаже.

Двери сомкнулись, отгородив от всего мира Элайн с ее крошечным огоньком. На стенах лифта трепетали неясные отблески пламени зажигалки, окрашивающие серый металл желтым, крыша вырисовывалась парящим в воздухе пятном. Единственная польза от света заключалась в том, что с его помощью Элайн вспомнила, каким тесным и маленьким была кабинка лифта. Она не отрывала взгляда от сотрясающихся дверей: что это, порывы ветра с дождем?

Когда двери разъехались в стороны, Элайн отступила на шаг. Четвертый этаж оказался точной копией пятого — полное отсутствие ковровых покрытий, мрак, залитые дождем окна, — только шарканье слышалось отчетливее. На полу холла поблескивали темные пятна, может, чьи-то влажные следы? Двери вибрировали, и Элайн выставила вперед руку с огоньком, словно крохотное пламя могло защитить ее; затем двери неохотно закрылись, и лифт, содрогаясь, поехал вниз.

Не успела она облегченно вздохнуть (если, конечно, собиралась), как услышала, что над ней распахнулись двери в холл. Через мгновение лифт тряхнуло. Что-то приземлилось на крышу.

Тут же, вместе с готовым порвать ее внутренности шоком, Элайн окончательно осознала то, что в глубине души уже поняла: Стив не пытался испугать ее, он хотел уберечь ее от ужаса. Не бродящего по пятому этажу мистера Тьюттла слышала она и не воображаемую подругу Стива. Этот неведомый незнакомец сейчас был над ней и неуклюже возился с люком.

Он никак не мог открыть люк. Элайн слышала, что для него это сложно, только бы он не справился до третьего этажа. Боже, сделай так, чтобы лифт ехал быстрее! На третьем она выскочит из лифта и побежит к пожарной лестнице, которая провалилась лишь на шестом этаже, а ниже была цела. Теперь она соображала быстро, состояние возбуждения победило страх, и Элайн беспокоилась только о выполнении намеченного плана, но все напрасно.

Двери на третьем этаже лишь начали открываться, а лифт продолжал движение вниз без остановки. То ли лишний вес на крыше, то ли что-то другое вынудило его устремиться вниз. Лишь только между чуть разъезжающимися дверями показывалась кирпичная кладка шахты, они тут же закрывались обратно, к тому же с лязгом откинулась крышка люка, что-то с виду напоминающее руку потянулось к Элайн.

Лапа оказалась огромной, и, добравшись до Элайн, она смогла бы ладонью накрыть все ее лицо целиком. Цветом ручища напоминала застарелое тесто и была раздутой, словно разлагающейся. Разодранная плоть болталась кусками, но крови не было, лишь сероватая масса. Зажав дрожащей левой рукой рот, Элайн правой ткнула пламенем зажигалки в раздутые, ищущие ее пальцы.

Обожженные пальцы зашипели, скорчились, на них выступили беловатые капельки. Отсутствие крика было, наверное, хуже всего. Рука исчезла в отверстии, оцарапавшись о край, в люке замаячило громадное расплывчатое лицо, которое всматривалось вниз глазами, напоминавшими сгустки теста. На Элайн накатила волна истерической радости, когда рука исчезла, но теперь она поняла, что причин для торжества нет. Занятая лапой, Элайн не следила за продвижением лифта и не заметила, как он достиг нижней точки шахты.

Стоит ли попытаться придержать двери? Слишком поздно. Они разъезжались в стороны, пока не раскрылись полностью и перед ней не оказался подвал.

Перед ней простиралась тьма, до которой уже не мог добраться ее крошечный огонек. Такое чувство, что Элайн находится у громадных врат, за которыми на сотни ярдов простирается тьма, словно это шахта или канализационная труба. Вонь сгнивших продуктов была просто невыносима, одутловатые сгустки тьмы вызывали тревогу. Но когда послышалось какое-то движение и по направлению к ней метнулся неясный силуэт, это оказалась всего лишь крупная крыса.

Крыса сама по себе — не очень здорово, но не стоит отвлекаться на зверька и забывать о существе над ней, на крыше лифта. Никак нельзя. Крыса пробежала довольно далеко, метнулась прочь от света, и тут послышался вязкий чмокающий звук, и крысу подхватила белесая струя, словно хлынувший поток сточных вод. Элайн отпрянула и пятилась, пока не прижалась к задней стене лифта. Однако даже так она видела слишком многое, но как заставить себя погасить огонек, сдаться на милость тьме?

Белесый поток состоял из карабкающихся друг на друга тучных тел, тянущихся к пойманной крысе. Толстые ручищи тащили крысу к себе, от тестообразной плоти существ отрывались куски, но их это вовсе не беспокоило. На опухших лицах зияли громадные беззубые рты с ввалившимися старческими губами, издающие жадные, громкие сосущие звуки. Три раздутые головы свалились прямо на крысу, и Элайн услышала визг грызуна, смешавшийся с отвратительными звуками всасывания.

Напирающие сзади, выбирающиеся из тьмы твари обернулись к Элайн. На безносых лицах расширялись и сужались большие влажные ноздри. Видели ли они огонек сгустками глаз? Или учуяли ужас Элайн? Наверное, здесь у них была лишь мягкая сгнившая пища, но они быстро учились распознавать новую еду. Их единственным мотивом был голод. Беспощадный и всепоглощающий.

Толкаясь, они двинулись к лифту. Тут же все звуки стихли, и наступившая тишина оказалась гораздо страшнее. Элайн пыталась вжаться в стену, давила на кнопки лифта — все напрасно. Двери не шевелились. Сейчас одутловатые тестообразные тела смрадной массой ввалятся в лифт, загасят маленький огонек, удушая и пожирая ее во тьме… Тот, что сидел сверху лифта, скользнул вниз и присоединился к остальным.

Возможно, движения сползшего с крыши тестообразного толстяка облегчили лифт или же контакты встали на место, но внезапно двери закрылись. Раздутые ручищи барабанили по дверям, мягкие пальцы, словно личинки, пытались протиснуться между ними, но лифт уже скользил вверх. Боже, неужели он пойдет прямо на шестой?! Но Элайн нащупала кнопку первого этажа, хотя та прыгала в отблесках огонька и ускользала от ее дрожащего пальца, и лифт замедлил движение. Скорее через двери лифта выскочить из стеклянных дверей здания — на улицу, где фонарь солнцем сверкает над головой.

Двери лифта раскрылись, и перед Элайн качнулась тестообразная рожа с выпученными белыми слепыми глазами и огромным, с кулак, алчно разинутым ртом. Через секунду, показавшуюся ей страшным сном, она поняла, что тестообразный угодил между лифтом и шахтой и раздавлен, потому что, когда двери раскрылись, лицо его начало распадаться на части. Пронзительно закричав, Элайн подтолкнула двери, и они наконец распахнулись, разрывая одутловатое тело пополам. Перепрыгивая через него, Элайн услышала, как останки свалились в основание шахты, встреченные тихим и алчным натиском бледных тел, но она уже наугад мчалась прямо под потоки дождя, к мокрым лабиринтам темных улиц, к сидящему у камина отцу, требовательно ожидающему ее отчета о прошедшем дне.

Перевод: М. Савина-Баблоян

Выводок

День выдался почти невыносимый. Он уже шел домой, но привычная маска все еще давила на него, словно ржавые доспехи. Поднимаясь по лестнице, он разорвал конверты: блестящий буклет от фирмы, производящей бинокли, пакет скромнее — от Общества защиты дикой природы. Он раздраженно швырнул бумаги на кровать и присел у окна, чтобы расслабиться.

Пришла осень, дни становились все короче. Процессия автомобилей, напоминающая похороны, двигалась вдоль Принс-авеню под сенью золотой листвы, толпы людей спешили домой. Безостановочное движение безликих масс, казавшихся меньше ростом с высоты третьего этажа, нагоняло на него тоску. Люди с такими же лицами, как у этих смутных, расплывчатых видений, — самовлюбленные, поглощенные собой, уверенные, что они ни в чем не виноваты, — приводили к нему в клинику своих питомцев.

Но куда же запропастились все местные жители? Он наблюдал за ними с удовольствием, это занятие увлекало его. Где мужчина, бегавший по улице, гоняясь за клочками мусора, словно за мухами, и запихивавший их в свой рюкзак? Или другой человек — он шагал по тротуару со свирепым видом, пригнув голову, хотя никакого встречного ветра не было, и кричал что-то, ни к кому не обращаясь? А Радужный Человек, выходивший в самые жаркие дни в нескольких ярких разноцветных свитерах, надетых друг на друга? Блэкбанд уже несколько недель не видел ни одного из них.

Толпа редела; по проезжей части ползли последние машины. Зажглись фонари, окрашивая листья в серебристый и неестественно золотой цвета. Часто с появлением этого освещения — ах, вот и она, она возникла из боковой улочки, словно по сигналу — приходила и Леди Лампы.

Она передвигалась старческой походкой. Увядшее лицо напоминало лежалое яблоко; голова была закутана в изорванный шарф. Просторное пальто, доходящее до щиколоток, покрытое пятнами неопределенного цвета, развевалось на ходу. Дойдя до пятачка на середине улицы, она остановилась под фонарем.

Хотя рядом находился пешеходный переход, люди сознательно пересекали дорогу в других местах. «Как всегда», — подумал Блэкбанд с горечью. Точно так же они игнорировали стаи бродячих собак, ничто их не касалось, прохожие не замечали животных или надеялись, что кто-нибудь усыпит их. Возможно, они считали, что бездомных людей тоже следует усыпить, возможно, кто-то уже усыпил Радужного Человека и остальных!

Женщина расхаживала, не останавливаясь ни на секунду. Она кружила под лампой, словно расплывчатый круг света на асфальте был сценой. Ее тень напоминала филигранную часовую стрелку.

Разумеется, она слишком стара для проститутки. Может быть, она когда-то работала на панели, а теперь нуждалась в этой прогулке, воскрешающей прошлое? С помощью бинокля он смог подробно разглядеть ее лицо: застывшее, как у лунатика, углубленное в себя, как у нерожденного младенца. Ее голова, искаженная линзами бинокля, раскачивалась вверх-вниз. Она скрылась из поля зрения.

Три месяца назад, когда он поселился в этой квартире, женщин было две. Однажды вечером он увидел, как они ходят вокруг фонарей. Вторая женщина передвигалась медленно, словно во сне. Наконец Леди Лампы отвела свою спутницу домой; они шли, едва переставляя ноги, словно изможденные недосыпанием. Несколько дней у него не выходили из головы эти старухи в длинных выцветших пальто, вышагивавшие вокруг фонарных столбов на пустынной улице, словно боящиеся идти домой сквозь сгущающийся мрак.

Вид одинокой женщины по-прежнему немного нервировал его. Квартира погрузилась в темноту. Он задернул занавески — фонари окрасили их в оранжевый цвет. Наблюдение за улицей помогло ему немного расслабиться. Пора приготовить салат.

Кухонное окно выходило на дом, где жили старухи. Взгляни На Мир С Чердака Принс-авеню. Перед Тобой Вся Человеческая Жизнь. Задние дворы, окруженные каменными стенами и полуразрушенными кабинками туалетов; дома на противоположной стороне дальнего переулка, похожие на коробки без крышек, наполненные дымом. Дом, стоящий прямо напротив его окна, был безжизненным, как обычно. Как могли две женщины — если вторая еще жива — обитать в подобном месте? Но они, по крайней мере, имели возможность позаботиться о себе, позвать на помощь; в конце концов, они были людьми. Он тревожился за их животных.

Он больше не видел вялую женщину. С тех пор как она исчезла, ее подруга начала приводить домой кошек и собак; он заметил, как она заманивала их к себе. Несомненно, они составляли компанию другой женщине. Но какую жизнь могли вести животные в темном доме, предназначенном на снос? И зачем так много? Может быть, они сбегали обратно к хозяевам или снова отправлялись бродить по улицам? Он качал головой: одиночество старух не извиняло их. Им не было дела до животных, как и тем хозяевам, которые приходили к нему в клинику, хныча, подобно своим собакам.

А может, женщина ждет под фонарем, пока кошки посыплются с деревьев, как плоды. Он хотел пошутить сам с собой. Но к тому времени, как он закончил готовить ужин, мысль эта привела его в такое смятение, что он, выключив свет в гостиной, выглянул из-за занавески.

На освещенном тротуаре никого не было. Раздвинув занавески, он заметил женщину: она неуверенной походкой спешила к своему дому. В руках она держала котенка, склонившись над комочком меха, словно обнимая его всем своим существом. Когда он снова вышел из кухни, неся тарелки, то услышал, как ее дверь со скрипом открылась и снова закрылась. «Еще один», — с беспокойством подумал он.

Через несколько дней она привела домой бродячую собаку, и Блэкбанд начал размышлять, не следует ли что-нибудь предпринять.

В конце концов женщинам придется отсюда съехать. Соседние дома пустовали, зияя разбитыми окнами. Но как они повезут с собой весь этот зверинец? Скорее всего, они выпустят животных или, рыдая, понесут их усыплять.

Что-то нужно предпринять, но он ничего делать не собирался. Он пришел домой, чтобы отдохнуть. Его работа — вытаскивать куриные кости из глоток; его утомляли извинения хозяев: «Фидо всегда кушает цыпленка, такого никогда раньше не случалось, я не могу понять». Он кивал сухо, с едва заметной принужденной улыбкой. «Ах вот как? — без выражения повторял он. — Ах вот как?»

Он, разумеется, не думал, что это поможет в общении с Леди Лампы. Но вообще-то он не собирался вступать с ней в спор: что, черт побери, он скажет ей? Что он заберет всех животных к себе? Едва ли. А кроме того, при мысли о разговоре с ней он ощущал смутный страх.

Она становилась более чудаковатой. С каждым днем появлялась все раньше. Часто отходила в сторону, в темноту, но тут же спешила обратно, в плоское озерцо света. Казалось, свет действует на нее, как наркотик.

Люди глядели на нее в изумлении и обходили стороной. Они шарахались от нее потому, что она была не такой, как все. Чтобы угодить людям, думал Блэкбанд, она должна вести себя, как они: закармливать своих животных, пока животы у них не начнут волочиться по земле, закрывать их в машине, где они задыхаются от жары, оставлять их на целый день дома, а потом бить за то, что они портят вещи. По сравнению с большинством хозяев, известных ему, она выглядела святым Франциском.

Он включил телевизор. На экране насекомые ухаживали друг за другом и спаривались. Их ритуальные танцы зачаровывали его, затрагивали в нем какую-то струну: игра цветов, тщательно воспроизводимые образцы поведения — в этом заключалась сила жизни, они инстинктивно разгадывали и разыгрывали ее. Микрофотографии открывали ему этот мир. Если бы люди были такими же прекрасными и занимательными!

Даже его увлечение Леди Лампы уже не было чистым, как прежде; он сопротивлялся этому. Может быть, она заболела? Она передвигалась мучительно медленно, сутулилась и выглядела какой-то сморщенной. Тем не менее она каждый вечер выходила на свой пост, медленно бродила по озерам света, словно лунатик.

Как она управляется со своими животными? Как она с ними обращается? В одной из этих машин, направляющихся домой, наверняка едет кто-то из социальной службы. Кто-то должен заметить, что она нуждается в помощи. Как-то раз он уже направился было к двери, но при одной мысли о разговоре с ней у него пересохло в горле. Он представил себе, как подойдет к ней, и внутри у него словно сжалась тугая пружина. Это не его дело, у него и без того достаточно проблем. Пружина внутри сжималась все крепче, пока он не отошел от двери.

Однажды вечером полисмен появился раньше, чем обычно. Полиция ежедневно обходила район незадолго до полуночи, отбирала у людей ножи и битые бутылки, запихивала задержанных в фургоны. Блэкбанд напряженно наблюдал за происходящим. Полицейский обязательно должен отвести ее домой, он увидит, что скрыто в недрах ее жилища. Блэкбанд перевел взгляд на круг света под фонарем. Там никого не было.

Как она смогла ускользнуть так быстро? Сбитый с толку, он уставился на тротуар. Где-то почти за пределами поля зрения притаилась едва различимая тень. Нервно взглянув туда, он заметил женщину — она стояла в яркой полосе света у столба в нескольких десятках метров дальше по улице, гораздо дальше от полисмена, чем он думал. Как он мог так ошибиться?

Прежде чем он смог осмыслить этот факт, его отвлек какой-то звук: громкий шорох, словно по кухне яростно металась случайно залетевшая птица. Но кухня была пуста. Птица легко вылетела бы в открытое окно. Может быть, это шевелилось что-то внизу, в темном доме? Наверное, птица попала туда.

Полисмен ушел. Женщина с трудом вышагивала по своему светлому островку; полы ее пальто волочились по асфальту. Блэкбанд некоторое время наблюдал за ней, беспокойно размышляя, пытаясь вспомнить, что напомнил ему этот звук, — напомнил что-то еще, кроме хлопанья птичьих крыльев.

Возможно, именно после этих размышлений ближе к рассвету ему приснился какой-то человек: он, спотыкаясь, шел по пустынному переулку. Зубчатые кучи булыжника преграждали ему путь; человек карабкался через них, хватая воздух пересохшими губами, глотая клубы пыли. Сначала он показался Блэкбанду всего лишь изможденным и встревоженным, но затем он заметил преследователя: огромную, широкую тень, скрытно ползущую по крышам. Тень была живой — у нее были лицо и рот, хотя с первого взгляда по цвету и форме ему показалось, что это луна. Глаза мерцали голодным блеском. Когда человек, услышав хлопанье, с криком обернулся, тень с лицом устремилась на своих крыльях прямо на него.

Следующий день оказался необыкновенно изматывающим: пес со сломанной ногой и хозяин-страдалец: «Вы делаете ему больно, пожалуйста, поосторожнее, ах, иди ко мне, мой мальчик, что с тобой сделал этот противный дядька»; дряхлая кошка и ее опекунша: «А где тот врач, что обычно, он так никогда не делал, вы точно знаете, что нужно делать?» Однако вечером, когда он наблюдал за старухой, словно поглощенной навязчивой идеей, ему пришел на ум сон о тени. Внезапно он вспомнил, что никогда не видел эту женщину при свете дня.

«Так вот в чем дело», — подумал он, давясь от смеха. Она же вампир! Непростое занятие, когда у тебя не осталось ни одного зуба. Он покрутил колесико бинокля, и ее лицо приблизилось. Да, она была беззубой. А может быть, она пользуется вставными клыками или сосет кровь деснами. Но он не смог долго смеяться над этой шуткой. Лицо высовывалось из серого шарфа, словно из клубка паутины. На ходу она непрерывно что-то бормотала. Язык тяжело ворочался во рту, словно не помещался внутри. Глаза, неподвижно глядящие в одну точку, походили на серые головки гвоздей, забитых в череп.

Он отложил бинокль и почувствовал облегчение, когда она отошла прочь. Но даже издалека вид ковыляющей фигурки вызвал у него чувство тревоги. По ее глазам он понял, что она занимается этим против воли.

Она пересекла проезжую часть и направилась к его воротам. На какой-то миг у него мелькнула безумная мысль, вызвавшая приступ сильного страха: сейчас она войдет в дом. Но она пристально разглядывала живую изгородь. Руки ее взметнулись, словно отгоняя что-то ужасное; глаза и рот широко раскрылись. Она постояла, дрожа всем телом, затем, спотыкаясь, почти побежала к своему дому.

Он заставил себя спуститься. Рыжие листья на живой изгороди отливали серебром, словно выкрашенные свежей краской. Но среди листьев ничего не было, да и никто не смог бы пробраться сквозь тесно переплетенные ветви, обвитые паутинками, мерцавшими, как золотая проволока.

На следующий день было воскресенье. Он доехал поездом до Мерси и пошел пешком по лесной дороге Уиррел-Уэй. Краснолицые мужчины и женщины с безжизненными от лака волосами оглядывали его так, словно он вторгся в их частное владение. Несколько бабочек перепархивали с цветка на цветок; они осторожно складывали крылья, затем снова взмывали верх и летали над заброшенной железнодорожной веткой. Они мелькали слишком быстро, чтобы он смог рассмотреть их, даже при помощи бинокля; у него не выходила из головы мысль о том, как близок этот вид к вымиранию. Депрессия отупляла его; казалось, его неспособность подойти к старухе отгораживала его от окружающего мира. Он не может заговорить с ней, не может найти слов, а тем временем ее животные, должно быть, страдают. Он страшился возвращения домой, очередной ночи, заполненной беспомощным наблюдением.

Может быть, заглянуть в дом, пока она бродит по улице? Вдруг она оставит дверь незапертой. В какой-то момент он интуитивно почувствовал, что ее компаньонка мертва. Сгущались сумерки, и это заставило его возвратиться в Ливерпуль.

Охваченный тревогой, он пристально вглядывался вниз, туда, где светили фонари. Лучше что угодно, чем это бессилие. Но он уже заранее приговорил себя к неудаче. Действительно ли он сможет спуститься вниз, когда она появится? А если вторая женщина жива и закричит при виде его? Господь милосердный, он может не ходить, если ему не хочется. Пятна света лежали на асфальте, словно ряд тарелок на полке. Он в глубине души надеялся, что старуха уже закончила свою сегодняшнюю прогулку.

Готовя обед, он время от времени раздраженно подбегал к окну, выходящему на улицу. Телевизор уже не занимал его; вместо этого он смотрел за окно. Таяли круги света, окружавшие фонари. Под кухонным окном лежал кусок ночи и темноты, В конце концов он отправился спать, но ему мешал шелест, — без сомнения, это клочья мусора летали по заброшенной улице. Но в его снах эти клочья имели человеческие лица.

Весь понедельник он готов был сорваться, хотел поскорее оказаться дома и покончить со всем и не мог сосредоточиться на делах. «О бедный Чабблс, этот человек делает тебе больно!» Ему удалось уйти с работы раньше. Когда он пришел домой, солнце склонялось к закату. Он торопливо сварил кофе и, потягивая его, уселся у окна.

Караван автомобилей поредел, в сплошном потоке появились просветы. Последние прохожие спешили домой, освобождая сцену. Но женщина не появлялась. Обед он готовил урывками, то и дело подбегая к окну. Где же чертова старуха, у нее что, забастовка? Лишь на следующий вечер, когда она снова не появилась, он начал подозревать, что больше не увидит ее.

Огромное облегчение, охватившее его, длилось недолго. Если немощь, терзавшая старуху, наконец сделала свое дело, то что будет с ее животными? Следует ли ему выяснить, что там случилось? Но отчего он решил, что она мертва? Возможно, она, как перед этим ее подруга, уехала в гости к родственникам. А животные, без сомнения, давно разбежались он не слышал и не видел ни одного из них с тех пор, как она принесла их в дом. Безмолвная глыба тьмы притаилась под его окном.

В течение нескольких дней в переулках было спокойно; тишину нарушал лишь шорох мусора и хлопанье птичьих крыльев. Он уже без тревоги смотрел на темный дом. Скоро его снесут; дети разбили все стекла в окнах. И сейчас, когда он лежал в ожидании сна, мысль о доме, погруженном во мрак, утешала его, снимая груз с его души.

В ту ночь он дважды просыпался. Он оставил окно кухни открытым, чтобы проветрить квартиру, — стояла необычная для этого времени года жара. С улицы до него донесся тихий стон: стонал мужчина. Может быть, он пытался сказать что-то? Голос звучал приглушенно, неясно, как из радиоприемника, у которого сели батарейки. Должно быть, пьяный; наверное, упал — послышалось слабое царапанье по камню. Блэкбанд, будто пытаясь спрятаться, закрыл глаза, призывая сон. Наконец смутное бормотание стихло. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва различимым царапаньем. Блэкбанд лежал и ворчал про себя, пока в сновидениях не встретился с лицом, ползущим через кучи булыжника.

Несколько часов спустя он снова проснулся. Четыре часа утра; безжизненная тишина окружала его, туманный воздух казался тяжелым, неподвижным. Неужели этот новый звук ему приснился? Он послышался снова и заставил его вздрогнуть: тоненькие, плачущие голоса — они доносились откуда-то снаружи, из кухонного окна. На какой-то миг, еще не проснувшись, он решил, что это дети. Откуда могут взяться дети в пустом доме? Голоса были слишком слабыми. Котята.

Он лежал среди давящей темноты, окруженный тенями, которые ночь сделала неузнаваемыми. Он желал, чтобы голоса смолкли и в конце концов наступила тишина. Когда он проснулся, стояло позднее утро, и у него хватило времени лишь на то, чтобы торопливо собраться на работу.

Вечером в доме было тихо, как в клетке, накрытой одеялом. Должно быть, кто-то спас котят. Но ранним утром его снова разбудил плач — раздраженный, растерянный, голодный. Он не мог сразу отправиться туда — у него не было фонаря. Плач звучал приглушенно, словно из-за каменной стены. Он снова не спал полночи и опоздал на работу.

Бессонные ночи измучили его. Улыбка выходила перекошенной и нетерпеливой, он кивал отрывисто и презрительно. «Да», — согласился он с женщиной, которая говорила, что по собственной вине прищемила собаке лапу дверью, и, когда она высокомерно подняла брови, поправился: «Да, я вижу». Он понял по ее лицу, что она решила найти другого ветеринара. Пусть идет, пусть кто-нибудь другой ее утешает. У него свои проблемы.

Он взял из конторы карманный фонарь — лишь для того, чтобы успокоить себя. Разумеется, необязательно заходить в дом, разумеется, кто-то уже… Он шел домой, туда, где темнело вечернее небо. Ночной мрак сгущался, словно сажа оседала на стенах домов.

Он торопливо приготовил ужин. Нет необходимости копаться на кухне, нет смысла пялиться вниз. Он спешил; уронил ложку, и эхо удара пронзительно отозвалось в его мозгу, терзая нервы. Осторожнее, осторожнее. Снаружи, среди камней, не переставая, свистел ветер. Нет, не ветер. Когда он заставил себя поднять раму, то услышал плач, тихий, как шелест сквозняка в расщелине.

Теперь писк звучал слабее, уныло и отчаянно; это было невыносимо. Неужели больше никто ничего не слышит, неужели никому нет дела? Он уцепился за подоконник; ветер слабо попытался схватить его за руки. Внезапно, охваченный смутным гневом, Блэкбанд взял фонарик и неохотно, с трудом направился вниз по лестнице.

По проезжей части ковылял хромой голубь, размахивая обрубком ноги, тяжело хлопая крыльями; мимо проносились машины. Улица была завалена мусором, словно здесь прошло кочевое племя, оставив после себя отбросы — удобрение для плит, покрывающих тротуар. Свет фонарика мелькал по грязной поверхности; Блэкбанд пытался определить, из какого дома доносились тревожащие его звуки.

Лишь отойдя назад и встав напротив своего окна, он смог решить, куда идти, но даже после этого чувство неуверенности не отпустило его. Как могла старуха перебираться через высокую кучу, загородившую вход? Парадная дверь валялась на полу холла, на груде штукатурки, насыпавшейся с потолка, среди полос обоев. Должно быть, он ошибся. Но пока он водил фонариком по холлу, выхватывая из темноты обломки и снова оставляя их во мраке, он услышал крик, слабый и приглушенный. Звук доносился изнутри.

Он двинулся вперед, осторожно ступая. Прежде чем он смог войти, ему пришлось вытащить дверь на улицу. Доски пола были усыпаны обломками камня. Мелькали блестящие куски штукатурки. Луч фонаря неуверенно дрожал впереди, затем повел его направо, к зияющему дверному проему. Блэкбанд направил фонарь в комнату, разогнав мрак.

На полу лежала дверь. Сквозь штукатурку из потолка торчали планки, словно открытые ребра; развевались клочья обоев. Коробки с умирающими от голода котятами не нашлось — комната была совершенно пуста. Стены покрывали влажные потеки.

Он неуверенно пробрался через холл в кухню. Плита была измазана толстым слоем жира. Обои совершенно отвалились, образовав кучи неясных очертаний, — они шевелились, когда свет фонарика падал на них. Сквозь заляпанное грязью окно Блэкбанд различил смутный оранжевый свет в своей кухне. Как могли две женщины существовать здесь?

Он тут же пожалел, что вспомнил ее. Перед ним словно возникло лицо старухи: глаза, неподвижные, словно металлические, кожа, похожая на слоновую кость. Он нервно обернулся; луч света заплясал. Разумеется, там была лишь дверь в холл, напоминающая разинутый рот. Но лицо присутствовало здесь: оно выглядывало из-за ниспадавших складками теней, окружавших его.

Он уже готов был все бросить — и предчувствовал облегчение, с которым он окажется на улице, — как вдруг до него донесся плач. Почти беззвучный, словно его издавал умирающий: жуткое, слабое свистящее дыхание. Он не мог вынести этого. Он бросился в холл.

Может быть, животные наверху? В свете фонарика Блэкбанд заметил щели почти в каждой ступени; сквозь эти щели он различил на стене огромное, симметричной формы пятно. Конечно, женщина никогда не смогла бы туда взобраться — значит, оставался лишь подвал.

Дверь находилась рядом. В поисках ручки он посветил фонариком, затем нащупал ее. Лицо скрывалось рядом, среди теней; поблескивали неподвижные глаза. Он боялся найти ее лежащей на ступенях. Но плач молил его. Он потянул дверь, и она зашуршала по камням. Он направил луч в отверстие, из которого тянуло сыростью, и застыл, ошеломленный, с открытым ртом.

Перед ним находилась каменная комната с низким потолком. Темные стены блестели. Помещение было завалено мусором: кирпичи, доски, обломки дерева. С обломков свисали груды старой одежды, одежда валялась и под грудами сора. Какие-то белые нити тянулись через все помещение — когда открылась дверь, они слабо заколыхались.

В углу возвышалась странная светлая куча. Луч фонаря устремился к ней. Это оказался большой мешок из какого-то материала — не из ткани. Его разорвали; он был пуст, за исключением мелких камешков и кучки каких-то кусочков, похожих на картон тусклого цвета.

Плач доносился откуда-то из-под досок. Несколько раз взмахнув фонариком, Блэкбанд убедился, что в подвале никого нет. Хотя лицо с раскрытым ртом преследовало его, он, сделав над собой усилие, спустился вниз. Ради бога, нужно покончить с этим; он знал, что у него не хватит смелости прийти сюда еще раз. По пыли, покрывавшей ступени, протянулась какая-то полоса, словно нечто выползло из подвала или что-то втащили внутрь.

От его движений растянутые нити заколебались; они поднимались, словно щупальца, осторожно вибрируя. Белый мешок ожил, его рваный рот пришел в движение. Сам не зная почему, Блэкбанд старался держаться от мешка как можно дальше.

Плач исходил из дальнего угла подвала. Торопливо пробираясь среди камней, Блэкбанд заметил кучу одежды. Это оказались свитера кричащих расцветок, которые носил Радужный Человек. Они были навалены поверх досок — надетые друг на друга, как будто человек высох внутри или его высосали.

Беспокойно озираясь, Блэкбанд заметил, что одежда запятнана кровью. На всех тряпках виднелись следы крови, хотя и слабые. Потолок, темный, давящий, нависал совсем низко над головой. Ступени и дверь скрылись во мраке. Свет фонарика выхватил их из тьмы, и Блэкбанд, спотыкаясь, направился к выходу.

Плач заставил его остановиться. Теперь голосов стало меньше, казалось, они всхлипывают. До источника звука было ближе, чем до двери. Если бы он смог быстро найти животных, схватить их и убежать… Он карабкался среди преграждающего путь мусора к проходу, образовавшемуся среди обломков. Дыра в мешке зияла; нити хватались за него, едва ощутимо тащили к себе. Когда он направил луч в проход, темнота сразу же окружила его.

Там, за кучей сора, была вырыта яма. Земляные стенки частично обвалились, но он заметил, что из осыпавшейся земли торчат кости. Слишком большие для животных. В центре ямы лежала кошка, полузасыпанная землей. От нее почти ничего не осталось — лишь шкура да кости; тело было покрыто глубокими язвами. Но ему показалось, что глаза слегка шевельнулись.

Он наклонился над ямой, охваченный ужасом, не зная, что делать. Но ему так и не пришлось ничего предпринять: стенки ямы зашевелились. Посыпалась земля, и возникла голова величиной с кулак. За ней еще несколько; беззубые рты и острые языки потянулись к кошке. Когда он бросился бежать, то услышал жуткий плач.

Фонарик метался в поисках лестницы. Блэкбанд упал и поранил колени. Он думал, что лицо с мерцающими глазами встретит его в холле. Он выбежал из подвала, молотя фонариком по воздуху. Спотыкаясь, он понесся на улицу, а перед глазами у него по-прежнему стояли лица, выползающие из земли: полупрозрачная кожа, рудиментарные черты — но в этих лицах уже было что-то человеческое.

Он прислонился к столбу у своих ворот, под фонарем, и его вырвало. В мозгу мелькали беспорядочные образы и воспоминания. Лицо, ползущее по крышам. Видимое лишь по ночам. Вампир. Хлопанье крыльев у окна. Ее ужас при виде живой изгороди, кишащей пауками. Calyptra, вот что это такое, Calyptra eustrigata.[3] Бабочка-вампир.

Последствия, хоть и смутно представшие перед ним, привели его в ужас. Он бегом устремился в дом, но в страхе замер на ступенях. Этих существ необходимо уничтожить; откладывать это дело — безумие. Он представил, как сегодня ночью они, обезумев от голода, выползают из подвала, направляются в его квартиру… Как ни абсурдна была эта мысль, он не мог забыть, что они наверняка видели его лицо.

Он стоял, нервно хихикая, охваченный смятением. Кому следует звонить в подобных обстоятельствах? Полиции, ликвидаторам? Он не сможет избавиться от ужаса, пока не увидит, что выводок уничтожен, и единственный путь — сделать это самому. Сжечь. Бензин. Он замешкался на лестнице, не решаясь что-либо сделать, размышляя, что не знает ни одного соседа, у которого можно было бы попросить горючего.

Он побежал к ближайшему гаражу.

— У вас есть бензин?

Человек пристально оглядел его, подозревая, что он шутит.

— Вы удивитесь, но есть. Сколько вам?

И правда, сколько? Он заставил себя прекратить хихикать. Наверное, нужно спросить у этого человека совета! Простите, сколько нужно бензина, чтобы…

— Галлон, — выдавил он.

Добежав до переулка, он включил фонарик. Тротуар загромождали кучи мусора. Далеко наверху, над темным домом, он заметил оранжевый свет в своем окне. Он пробрался через обломки в холл. В качающемся свете фонаря лицо приблизилось, встречая его. Разумеется, холл был пуст.

Он заставил себя двинуться вперед. Луч выхватил из мрака дверь в подвал — она беззвучно хлопала. Может быть, просто поджечь дом? Но при этом выводок может остаться в живых. «Не раздумывай, быстро вниз». Над лестницей неясно вырисовывалось пятно.

В подвале ничего не изменилось. Мешок зиял, валялась пустая одежда. Пытаясь отвинтить крышку канистры, он чуть не выронил фонарь. Он ногами сгреб в яму доски и начал лить бензин. И тут же услышал снизу стоны.

— Заткнитесь! — закричал он, чтобы они замолчали. — Заткнитесь! Заткнитесь!

Канистра опустела не сразу; бензин казался густым, словно масло. Блэкбанд с грохотом отшвырнул канистру прочь и бросился к выходу. Зажав фонарь между коленей, он неловкими пальцами вытащил спички. Когда он бросил зажженные спички на пол, они погасли. Лишь приблизившись к яме с зажатым в руке комком бумаги, найденным в кармане, он смог разжечь огонь и достиг своей цели. Раздался резкий вой пламени и хор не поддающихся описанию жалобных криков.

Когда, борясь с тошнотой, он карабкался по лестнице в холл, то услышал сверху какое-то хлопанье. Должно быть, влажные обои качаются на ветру. Но ветра не было — вязкий воздух словно сковывал его движения. Он помчался по камням в холл, размахивая фонарем во все стороны. На верхней ступени лестницы маячило что-то белое.

Еще один разорванный мешок. Он не заметил его раньше. Мешок был пуст, стенки его обвисли. Рядом на стене распласталось пятно. Слишком симметричное; оно напоминало вывернутое наизнанку пальто. На какой-то миг он подумал, что это свисает бумага, что зрение обманывает его в неверном свете фонарика — и тут пятно медленно поползло вниз, к нему. С раскачивающегося лица на него яростно уставились глаза. Хотя лицо было перевернуто, он сразу узнал его. Язык высунулся из уродливого рта и потянулся к своей жертве.

Он резко обернулся и бросился бежать. Но тьма за входной дверью ожила и теперь приближалась. Он в панике споткнулся, и камни полетели у него из-под ног. Он упал с подвальной лестницы на кучу кирпича. И хотя почти не чувствовал боли, он услышал, как хрустнул позвоночник.

Мысли беспомощно мелькали. Тело отказывалось подчиняться мозгу — оно лежало на полу, поймав его в ловушку. Он слышал, как по улице едут машины, слышал радио, звон ножей в квартирах, далекий и безразличный. Плач смолк. Блэкбанд попытался крикнуть, но мог лишь вращать глазами. Озираясь, он сквозь щель в стене подвала заметил оранжевый свет в своей кухне.

Фонарик лежал на ступенях, свет его потускнел от удара. Вскоре шелестящая тьма медленно спустилась в подвал, закрыв свет. Он слышал во мраке звуки; что-то бесплотное окружило его. Он выдавил придушенный крик — такой тихий, что сам едва услышал его. Наконец тень с лицом уползла в холл, и в подвал снова упал свет. Уголком глаза Блэкбанд увидел тех, кто окружил его. Они были округлыми, молчаливыми, лишенными черт — и пока еще едва живыми.

Перевод: О. Ратникова

Чертик из табакерки

Когда ты просыпаешься, свет в палате отключен. Такое чувство, будто обитые войлоком стены придвинулись ближе; если шевельнуться, можно дотронуться до них. Они хотят, чтобы ты орал и унижался, но этого не будет. Ты будешь лежать, пока им не придется зажечь свет обратно.

Ты доволен и горд тем, что сделал. Ты помнишь, как хлынуло красное из горла санитара. Тебе никогда не нравились его глаза; они вечно следили за тобой и как бы говорили: я знаю, что́ ты такое. Остальные притворялись, будто их не шокирует то, из-за чего тебя засадили сюда, такая уж у них работа, но этот не притворялся никогда. Ты видишь, как красное заливает его рубашку, и ткань липнет к коже. Ты погружаешься в воспоминания. Сколько же времени прошло.

Ты способен переноситься в прошлое настолько, насколько пожелаешь, но не можешь вспомнить времени, когда не убивал. Хотя ты мало что помнишь до той поры, как стал солдатом, даже и тот период выглядит чередой ярких вспышек — мертвые лица, искореженный металл, вывернутые конечности. Но вот ты достигаешь точки, где начинается цикл.

Это случилось на опушке джунглей. Ты нетвердым шагом брел по колее, оставленной танком. Тебе прострелили голову, и все-таки ноги еще работали. На фоне пылающего малинового неба проступали обугленные останки деревьев. И вдруг в колее как будто бы сверкнул красный отблеск неба. Ты стоял, пошатываясь, и пытался разглядеть. В конце концов в мешанине вспаханной земли и всклокоченной травы ты разобрал знакомые очертания: человек. На нем отпечатался красным узор гусениц. Ты наклонился, потянул руку к красному, и вот тогда, наверное, все и началось.

Ты недоумеваешь, почему из-за стен палаты не доносится никаких звуков, даже первобытного рокота тропической ночи, который просачивался всегда. Прислушиваясь, ты слегка поворачиваешь голову, но память уже вновь завладела тобой. Когда тебе выплатили мизерное содержание и уволили со службы, ты вернулся в город. Городской врач сделал с твоей раной все, что мог, — так он утверждал, — но потом покачал головой и посоветовал сходить к кому-нибудь, кто лучше разбирается в последствиях таких травм. Ты в итоге не пошел. Тебя слишком сбивало с толку, каким тебе теперь виделся город и люди в нем.

Тебя смущало красное. В городе было полно красного — всюду, куда ни глянь. Но это было не настоящее красное, не то, что дразняще сочилось на задворках твоего разума. И с людьми стало что-то не так: они казались нереальными, почти как зомби. Настоящих зомби ты бы узнал: они никогда не появлялись в городе днем и прятались в джунглях. Нет, с этими было что-то другое. Ты чувствовал, что самое важное в них скрыто от глаз.

Однажды вечером, войдя к себе в комнату, ты заметил красное свечение в стене. Это осколок заката на мгновение застрял в трещине. И ты сразу понял, как утолить зияющее чувство тоски, которое не оставляло тебя с тех пор, как ты вернулся в город; понял, как завершить закат: надо ответить ему красным. Ты вскрыл себе руку бритвой. Красное выступило, но было больно, а это неправильно. Раньше не болело.

Ты догадался, что нужно делать, но приходилось себя заставлять. Каждый вечер, когда небо наливалось багрянцем, ты выходил на улицу с бритвой в кармане. Тяжело опускались тропические сумерки, и в тенях, служивших тебе укрытием, стояла духота, но каждый раз, стоило тебе остыть, набраться храбрости и выпрыгнуть из засады, как слышались шаги других прохожих. В джунглях с засадами было проще, ведь здесь в случае успеха тебя не похвалили бы, а арестовали.

Ты стал забираться подальше от дома, в самые бедные районы. Там столько смерти, подсказывала тебе хитрость, что дело твоих рук может пройти почти незамеченным. И вот как-то вечером, когда малиновый свет грозил окончательно впитаться в землю, ты увидел девушку, семенящую по переулку тебе навстречу. Ее глаза поблескивали отраженным багрянцем, превращая затененное лицо в маску, в которой не обязательно было видеть что-то человеческое. Она как будто стала вместилищем для последних капель красноты. Она подошла почти вплотную, когда ты налетел на нее, нашаривая в карманах бритву. Ее ты оставил дома. Но ты прижал лицо девушки к своей груди, чтобы заглушить крики, и сумел выпустить красное даже без бритвы.

Потом дело пошло проще. Теперь ты догадался, что смущало тебя в людях: глядя на них, ты видел лишь трубы, по которым течет красное, а почему — не понимал. Теперь ты мог смотреть на всех без желания их вскрыть, но только если не слышал зов неба — и тогда уходил в трущобы. Днем ты сидел за задернутыми шторами в своей комнате, потому что в городе тебя могли остановить и допросить. Выходя на улицу, ты не брал с собой бритвы — в случае обыска она могла тебя выдать. Тебя и не обыскивали, хотя жители трущоб жаловались на монстра, который охотится на них. К ним почти не прислушивались. Они не скрывали, что верят и в зомби, а за горожанами такого не водилось.

Большинство из тех, кого ловил, ты не помнишь. Это были всего лишь тени, издающие сдавленные звуки — стоны, писк, отчаянное бульканье в финале. Взрослые чаще попадались суховатые, дети — на удивление сочные. Самого последнего ты помнишь — старик корчился и хихикал, истекая жидкостью. Ты все еще глядел на поблескивающий ручеек, когда с обоих концов переулка на тебя налетели люди. Ты попытался встать, но они избили тебя и потащили прочь.

Так ты попал сюда. Тебя охватывает беспокойство, а в разуме все зудит, зудит: они не стали бы отключать свет в палате, потому что без него не смогут наблюдать за тобой. Но чувство бессилия лишь подгоняет тебя; оно хочет, чтобы ты увидел самую свежую и яркую красноту — из санитара.

Он был родом из трущоб. Ты это понял по тому, как он говорит. Возможно, ты взял кого-то из его родных, и он решил убить тебя. Этого ты его в глазах не видел — только ужас перед тем, что ты такое. Но на рассвете он прокрался в твою палату со смирительной рубашкой. Несомненно, он думал застать тебя спящим. Ты устал, и ему удалось связать тебя, прежде чем ты заметил, что под одеждой у него спрятано что-то длинное, с острым наконечником. Но ты еще не забыл, как кусаться, и вцепился ему в шею. Когда он, булькая горлом, вывалился в коридор, солнечный свет из окна напротив очертил его фигуру, и в твои глаза вонзилось по лучу. На этом твои воспоминания заканчиваются.

Ты и доволен, и взволнован, но навалившийся мрак раздражает тебя. Ты чувствуешь себя как в загоне. А потом вдруг понимаешь, что смирительной рубашки на тебе нет. Может, тебя и оставили в темноте, но по крайней мере, развязали. Ты взбудоражен воспоминаниями, тебе хочется встать и ходить по палате. Ты потягиваешься, но рука упирается в стену. Ты с рычанием отдергиваешь ее и шевелишь другой. Она тоже касается стены.

Взревев от ярости и страха, ты изгибаешься всем телом, словно это поможет тебе вырваться из заточения. Теперь понятно, что на лицо твое давит не только тьма. И никакая это не палата. Это гроб.

Наконец тебе удается успокоиться, и ты лежишь, подрагивая. Ты пытаешься мыслить ясно, как уже приходилось в джунглях и позднее — в трущобах. Конечно, это все санитар. Провал в твоей памяти похож на обморок. Наверное, он все-таки отравил тебя. И потом убедил всех, что ты мертв. Из-за климата тут хоронят быстро.

Ты наваливаешься на крышку гроба — она в считанных дюймах от твоего лица. Какое-то время слышно, как снаружи осыпается тихонько земля, затем не остается ничего, кроме глухой тишины. Ты терзаешь дешевую обивку, пока та не рвется. Ломается гвоздь, и далеким маяком вспыхивает боль. Она возвращает тебе ощущение собственного тела, и ты пытаешься придумать выход.

Ты кое-как отводишь руки назад, пока не упираешься наконец ладонями в крышку гроба, примерно над уровнем плеч. Предплечья начинает ломить, кости рук угрожают раздавить ребра. Лицо словно зажато в клетку, образованную твоими конечностями, и воздуха в ней все меньше. Не давая развернуться, ты думаешь, какое будет лицо у санитара, когда ты доберешься до него. И принимаешься давить на крышку.

От первого толчка земля снаружи едва шевелится. Ты даешь напряженным рукам немного отдохнуть и толкаешь снова. Ничего. Ты не знаешь, сколько в гробу гвоздей и какую толщу земли пытаешься сдвинуть. Ты упираешься локтями в стенки гроба и давишь изо всех сил. Ничего, кроме безмолвной колышущейся тьмы. Если поддастся крышка, а не гвозди, то земля всем весом обрушится на тебя. Руки ходят ходуном, их обжигает болью, но ты все давишь.

Потом происходит худшее, что можно представить. Давление сверху возрастает. Ты ощущаешь это на пределе усилий и уверен, что дело тут не в ослабевших руках. Сначала ты думаешь: это санитар пришел и встал на могилу, чтобы ты наверняка не выбрался. А затем тебе в голову приходит другая мысль. Может, надежда и бредовая, но ты заставляешь себя сложить руки на груди, ощущая их пульсацию. Ты слушаешь.

Довольно долгое время ты не слышишь ничего. Ты противишься желанию еще раз проверить давление на крышку, потому что не помнишь уже, какое оно было. Ты не уверен даже, способен ли услышать то, ради чего напрягаешь слух.

Тьма давит тебе на глаза, пляшут несуществующие искорки.

А потом ты, кажется, слышишь. Ты напрягаешь все чувства, и спустя растянувшееся мгновение, во время которого ты словно балансируешь во мраке, звук повторяется: слышно, как где-то наверху скребут землю. Снова представляется санитар: он разрывает могилу, чтобы удостовериться, что ты умер. Но этот кошмар — последний; свежие трупы выкапывают с единственной целью, и ты ее знаешь. Они пришли сделать из тебя зомби. Ты затаился в ожидании, разминая затекшие руки, собираясь с силами. Изумятся ли они настолько, что забудут про свои лопаты?

Когда металл ударяет о крышку гроба, ты полностью готов. Но когда отходят первые гвозди и крышка приподнимается, вместе с горсткой земли внутрь проникает свет. На секунду ты застываешь, захваченный врасплох. Но это не фонарик, а обычный дневной свет. Провал в памяти заполнен дневным светом, а может, это была смерть. Для тебя они слились воедино. Ты вдруг осознаешь, какого звука все это время не слышал — собственного дыхания.

Вскочив, ты затаскиваешь одного из ошарашенных мужчин в гроб. Когда этот готов, хватаешь второго, обнажая клыки, и думаешь: красное.

Перевод: В. Женевский

Welcomeland

Слэйд ехал весь день, и добрался наконец до поворота к дому. Дорожный знак, обрамленный угрюмой зеленью разросшихся каналов и заросших сорняками полей, стал другим. Вместо названия города на нём был желтый, удивительно яркий на фоне унылого июньского неба, указатель на парк аттракционов. По-видимому, его повредили вандалы, сохранились только последние буквы: …MELAND. Слэйду могло не представится другой возможности посмотреть на то, что он помогал строить. За время всей поездки на север он не нашел ничего, во что его клиенты захотели бы вложить деньги или купить. Он отпустил педаль тормоза и позволил машине везти себя дальше.

Сверкали редкие блики от замусоренных каналов, пересекавших оскал ландшафта. Солнце было клубком тумана, который всё не мог оформиться в небе. Железная дорога закрыла Слэйду обзор, когда он подъехал к городу. Он поймал себя на том, что ожидал увидеть город раскинувшимся перед собой, но, конечно, увидеть его так он мог только из окна поезда. Железная дорога была такой же заброшенной, как и дорога на протяжении последнего часа его пути.

Дорога спускалась к мосту под железнодорожным путем, проходила между склонами, такими близкими, что трава хлестала машину. В арку моста были вделаны ворота: створки, окрашенные в золотой цвет, были отворены до стен насыпи. Кромешная тьма в середине туннеля была такой плотной, что Слэйд включил свет в салоне. Вскоре машина оставила позади своё эхо и вывезла его к городу. Он не смог удержать стона. Было похоже, что строительство парка не продвинулось дальше ворот.

Он купил долю в проекте, когда отец прислал ему тот рекламный проспект. Новый адрес Слэйда был нацарапан так жестко, что конверт порвался в нескольких местах. Он надеялся, что парк оживит отца да и сам город после того, как рабочие места, и вслед за ними Слэйд, переместились на юг. Его отец умер, а владелец обанкротился вскоре после продажи паев. Главная улица была более убогой, чем когда-либо: дорожное покрытие позеленело, оконные сетки и клумбы без растений были цвета паутины, выцвели витрины в окнах магазинов, прерывавших ряды съежившихся домов. Слэйд решил, что сегодня короткий день, поскольку никого не увидел.

Приземистое черное здание было шириной в четыре дома и в четыре этажа высотой. Он часто укрывался от дождя под навесом из стекла и железа, но чем бы в те дни ни являлось это место, оно не было Старым Отелем. Вращающиеся двери, с жалобным стоном цепляясь за борозды в полу, впустили его в темную коричневую приемную, где единственным источником света была большая лампа над лестницей. Худая седоволосая женщина за стойкой закончила отстукивать по подбородку в такт какой-то мелодии (дум-да-дум-да-дум-да-дум), подровняла стопку бумаг и посмотрела на него, улыбнувшись и приподняв брови.

— Здравствуйте, могу я вам помочь?

— Да, извините. — Слэйд шагнул вперед, чтобы она могла видеть его. — Мне нужна комната на ночь.

— Какую вы хотите?

— Простите? Что-нибудь наверху, — Слэйд запнулся, начиная краснеть и стараясь не смотреть в ее пустые глаза.

— Уверена, мы сможем вам помочь.

Он не сомневался в этом — доска для ключей позади неё была полной.

— Тогда я заполню какую-нибудь вашу бумагу?

— Да, сэр, спасибо.

Перед ней была стопка бумаг, но не было ручки. Слэйд снял колпачок со своей чернильной ручки и заполнил верхний бланк, затем сунул стопку ей в руки, когда те начали ощупывать стойку.

— Комната двадцать наверху, не так ли? — сказал он чересчур громко. — Можно мне ее?

— Если мы можем сделать что-то еще, чтобы вы почувствовали себя дома, только дайте нам знать.

Он решил, что это значит «да».

— Я возьму ключ?

— Большое спасибо, — сказала она и ударила по звонку на стойке.

Возможно, она и не поняла его, но человек, открывший дверь между лестницей и стойкой, похоже, слышал Слэйда достаточно ясно, поскольку он лишь показал темное лицо в приемную прежде чем снова закрыть дверь. Слэйд наклонился через стойку, его щеки стянул румянец, и подцепил ключ одним пальцем, почти шарахаясь от служащей. Работа целыми днями при тусклом свете не пошла на пользу ее фигуре, если выражаться мягко, и теперь он увидел, что листы, которые она перебирала, были чистыми.

— Готово, — пробормотал он и протиснулся к лестнице.


Верхние этажи были освещены только окнами. Тусклый солнечный свет обходил ряды бесформенных белых дверей. Если отель и берег электричество, это не сулило ничего хорошего благосостоянию города. Все равно, когда Слэйд вошел в комнату, пахнущую старыми коврами, и прошел к окну, чтобы впустить немного воздуха и солнечного света, он впервые увидел парк.

Насыпь отходила от главной дороги в нескольких сотнях ярдов от отеля, и там заканчивались боковые улицы. Железная дорога отгораживала милю или больше громоздких незнакомых зданий, в которых он мог различить только то, что у них на крышах были названия. Все названия смотрели от него, но это должен был быть парк. Он был полон людей, собравшихся вокруг зданий, и железная дорога была подготовлена к поездке; вагоны с ухмыляющимися ртами были сцеплены на склоне дороги.

Конечно же в вагонах были не люди. Это должно быть манекены, хранившиеся там, чтобы не мешаться. Их длинные серые волосы колыхались, их головы синхронно раскачивались на ветру. Они казались более живыми, чем ожидающая толпа, но не это сейчас волновало Слэйда. Он желал, чтобы дом, в котором он провел первую половину своей жизни, сохранился после переустройства.

Отвернувшись от окна он увидел карточку над телефоном у кровати. НАБЕРИТЕ 9 ДЛЯ ИНФОРМАЦИИ О ПАРКЕ, гласила она. Он позвонил и ждал, пока комната погружалась обратно в затхлость. Наконец он обратился:

— Информация о парке?

— Здравствуйте, чем могу помочь?

Ответ был таким скорым, что говорящий, должно быть, молча поджидал его. Пока он делал вдох, чтобы отогнать неожиданность, голос сказал:

— Разрешите спросить, откуда вы узнали о нашем парке?

— Я купил долю, — сказал Слэйд, отвлекшийся на то, откуда он мог знать голос говорящего. — Вообще-то я отсюда. Хотел сделать что в моих силах для родных мест.

— Мы все должны возвращаться к корням. Нет прока в промедлении.

— Я хотел спросить про парк, — перебил Слэйд, возмущенный тем, как голос отступил от своих обязанностей. — Где он заканчивается? Что сохранилось?

— Изменилось меньше, чем вы можете подумать.

— Вы не знаете, улица Надежды все там же?

— Все, что люди желали, было сохранено, всё, где они почувствовали бы себя по-настоящему дома, — сказал голос, и, еще более возмутительно, — Будет лучше, если вы сами пойдете туда и посмотрите.

— Когда откроется парк? — почти закричал Слэйд.

— Когда вы туда доберетесь, не бойтесь.

Слэйд сдался и взмахнул трубкой — театральный жест, который заставил его гневно вспыхнуть, но не смог заглушить чувство вины, которое разбудил голос. Он переехал в Лондон, чтобы жить с единственной женщиной, с которой он делил постель, и когда они расстались друзьями менее чем через год, он не мог вернуться домой: его родители настаивали бы, что разрыв доказывает их правоту насчет нее и их отношений. Отец винил его в том, что он разбил матери сердце, и мужчины не разговаривали с момента ее смерти. То, как отец Слэйда смотрел на него поверх ее могилы, навсегда охладило чувства Слэйда, но без чувств живется легче, как он часто говорил себе. Теперь, дома, он чувствовал, что вынужден помириться со своими воспоминаниями.

Он заставил себя выйти из комнаты прежде, чем его мысли начали угнетать его. Служащая перебирала бумаги. Когда Слэйд вышел в приемную, дверь портье открылась, темное лицо выглянуло и скрылось. Слэйд проходил вращающиеся двери когда служащая сказала, «Здравствуйте, чем могу помочь?» Он выскочил через двери, с пылающим лицом.

Улица была такой же пустынной. Омертвевшее небо, казалось, зависло прямо над шиферными крышами как призрак дыма старинных фабрик. Даже машина Слэйда выглядела заброшенной, серая от дорожной пыли. Она была единственно машиной на дороге.

Был ли парк как-то звукоизолирован, чтобы не досаждать горожанам? Даже если аттракционы еще не заработали, он должен был слышать хотя бы толпу за домами. Ему казалось, что весь город затаил дыхание. Шаги его зазвучали твердо, механически, когда он поспешил по заросшему мхом тротуару. Он свернул на тропу, которая вела к ратуше. Среди костлявых домов улицы напротив был магазин, в котором горел свет.

Это была пекарня, в которой его мать покупала пирожки каждый уикэнд. Вкус его любимого пирога, желе, сливки и джем, наполнил его рот при воспоминании об этом. Он увидел пекаря, постаревшего, но не такого старого, как Слэйд ожидал. Тот обслуживал женщину при масляном свете, который казался ярче электрического, ярче, чем Слэйд когда-либо видел в магазинах. Вид всего этого и вкус вызвали у него такое чувство, что открыв сейчас дверь в магазин он может шагнуть в воспоминания, купить пирожки и отнести их как подарок к возвращению домой, в тепло чаепития у огня, долгие тихие вечера с родителями, когда он рос, но еще не перерос их.

Он не имел права воображать такое, он был уверен, что такое невозможно. Его рот высох, вкус исчез. Слэйд пошел мимо магазина не переходя дорогу, отворачиваясь, чтобы пекарь не позвал его. Когда он обошел магазин, свет погас. Может быть это был луч солнца, но он не мог найти просвета в облаках.

Кто-нибудь в ратуше должен знать, сохранился ли его дом. А в ратуше должно быть были люди: он слышал приглушенные звуки вальса. Он поднялся по вытертым ступенькам, прошел между колоннами декоративного портика. Двойные двери были слишком велики для этого здания, а оно было размером с отель, и сперва казались слишком тяжелыми или слишком разбухшими и не открывались. Наконец ржавые ручки поддались под его весом, и двери распахнулись вовнутрь. Приемная была неосвещенной и пустынной.

Вальс все еще был слышен. Бледный луч света протянулся перед ним и указывал на архитектурный макет на столе посреди приемной. Он прошел за своей размытой тенью по освещенному треугольнику ковра. Макет был так основательно разрушен, что было невозможно понять, какой вид на город он изображал. Если на нем были показан улицы и аллеи, нельзя было определить, где они начинались или заканчивались.

Он прошел мимо пустующего справочного стола в направлении музыки. После минуты блуждания впотьмах по коридору он оказался в бальном зале. За пыльными стеклянными дверями свет шел только от высоких фрамуг, но пары вальсировали по голому полу под музыку, которая, как ни странно, казалась еще более далекой. Их лица были серыми пятнами в полумраке. Это должно быть какой-то праздник для стариков, говорил себе Слэйд, так как больше половины танцующих были лысыми. Он направился обратно в приемную, не желая их беспокоить.

За пределами светлого треугольника темнота была почти непроглядной. Он мог различить только дальний край справочного стола. Кто-то похоже скорчился возле стула за этим столом. Если некто упал туда, то Слэйду следовало посмотреть, что с ним случилось, но поза тела была настолько невообразимо нелепой, что он решил, что это манекен. Танцоры все еще медленно кружились, все время в одном направлении, словно не собираясь останавливаться. Он внимательно осмотрелся и заметил полоску света в конце коридора… щель под дверью.

Она должна вести в парк. Он почти побежал по ковру к двери. Она была открыта потому что была повреждена вандалами: наполовину снята с петель, и ему пришлось потрудиться, чтобы приподнять ее над складками ковра. Слэйд подумал, что придется возвращаться через это здание и навалился на дверь с такой силой, что она порвала сгнивший ковер. Он пролез в проем, с трудом протиснув голову, и побежал.

Ему так хотелось поскорее убраться подальше от причиненных им разрушений, что сначала он едва смотрел, куда направляется. Самое главное — никого поблизости не было. Он пробежал около сотни ярдов между старинными домами, прежде чем задался вопросом, куда могла подеваться толпа, которую он видел из окна отеля. Слэйд неуклюже остановился и начал озираться по сторонам. Он уже был в парке.

Видно было, что город старались сохранить. Скопления трех и четырехэтажных домов с надписями на крышах беспорядочно стояли тут и там. И теперь он не мог прочитать надписи, даже те, что смотрели на него; возможно, их повредили вандалы… многие окна были разбиты… или не застеклены. Если бы не карусель, которую Слэйд увидел между домами, он мог и не понять, что находится в парке.

Слэйда беспокоило не столько запустение, сколько ощущение, что город все еще пытается меняться, пытается жить. Если его дом затронули эти изменения, Слэйд не был уверен, что хочет увидеть его, но не мог уехать, не взглянув. Он пробрался через обломки между двумя кварталами.

Небо было темнее, чем когда он входил в ратушу. Сгущающиеся сумерки замедлили его шаг, как и открывшийся вид парка. Два опрокинутых столба, каждый с улыбающимся ртом на конце, должны были, видимо, поддерживать экран. Возможно, секция винтового спуска, забитая грязью — Это всё, что было доставлено, хоть он и ввинчивался прямо в землю. Слэйд хотел знать, какие аттракционы кроме карусели были закончены, и сердце подпрыгнуло у него в груди, когда он понял, что уже несколько минут идет мимо ярмарочных представлений. Они были в домах, и там же была толпа.

По крайней мере, он предположил, что это игроки сидели вокруг ведущего бинго на площадке дальше по улице, хотя силуэты в темноте были таки неподвижны, что он не мог быть уверен. Слэйд предпочел не рассматривать их поближе, а тихо пройти мимо. Карусель осталась позади, и он решил, что относительно ясно помнит дорогу туда, где должен быть его старый дом. Но вид подземелья в следующем оскалившемся участке улицы заставил его замереть на месте.

То было не подземелье, то была камера пыток. Полуголые манекены были прикованы к стенам. На их шеях висели таблички: один был НАСИЛЬНИК, другой РАСТЛИТЕЛЬ ДЕТЕЙ. Женщина с кудрями, похожими на червей, пронзала подмышку одного манекена раскаленной докрасна кочергой, мужчина в матерчатой кепке вырывал своей жертве зубы. Все персонажи, не только жертвы, были абсолютно неподвижны. Если это по чьему-то замыслу было восковой скульптурой, Слэйд не мог понять его. Он смотрел так пристально и так долго, что уже казалось, фигуры пошатываются, не в силах сохранить позу, когда он услышал, как что-то оживает позади него.

Ему показалось, что мгла, в которой утопали его ноги, превратилась в глину. Даже если бы звуки не были такими громкими, он предпочел бы не видеть, что их производит: слабое свистящее дыхание, скрежет и стук, словно огромное сердце пытается ожить. Он заставил свою голову повернуться, со скрипом в шее, но сначала заметил только, как темно стало вокруг, пока он был поглощен видом подземелья. Он заметил движение чего-то размером с дом между размытыми контурами зданий и весь сжался внутри себя. Но это была всего лишь карусель, тяжело вращавшаяся в темноте.

Слэйд не смог посмеяться над своим страхом. Лошади двигались так, словно им было трудно подниматься и они стремились поскорей упасть обратно, и, наконец, им это удавалось. Верхом на них сидели люди, и теперь он вспомнил, что замечал их и раньше, а в таком случае они сидели неподвижно: дожидаясь темноты? Они никуда не шли, они не представляли для него угрозы, он мог не смотреть на них и направиться домой… но когда он отвернулся, он отскочил, так резко, что чуть не упал. Мучители в подземелье шевелились. Они поворачивали головы в его сторону.

Он не мог разглядеть их лиц, и видимо не только из-за темноты. Он начал опускаться на корточки, как будто мог спрятаться от них, он был готов зажмурить глаза, словно бы это сделало его невидимым, как он верил в детстве. Слэйд бросился в сторону, долой с чьих-либо глаз, и побежал.

Ночь становилась все темнее, но он мог видеть больше, чем хотел бы. Один квартал неосвещенных домов был превращен в тир, однако он не сразу сообразил, что шесть отделенных голов, кивающих в унисон, служили мишенями. Должны были, хотя бы потому что у всех шести было одно и то же лицо… лицо, откуда-то ему знакомое. Спотыкаясь, он миновал головы, которые наклонились к нему из тьмы за силуэтами стрелков, целившихся в них. Слэйд почувствовал, что головы умоляли его вмешаться. Он так отчаянно желал отдалиться от навязчивого смятения, что чуть не свалился в канал.

Он не заметил его сразу, поскольку участок был огорожен и образовывал туннель. Вероятно, Туннель Любви: гондола выплывала из заросшего входа, издавая звук приглушенного выхлопа и запах злокачественной опухоли. Слэйд мог различить только головы влюбленных в гондоле. Они выглядели так, будто не видели дневного света несколько лет.

Он подавил крик и ретировался вдоль канала, по направлению к главной улице. Пока он крался по заросшей каменной кромке канала, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, он вспомнил, где видел лицо мишеней: на фотографии. Это было лицо владельца парка. Тот умер от сердечного приступа вскоре после того, как обанкротился, а разве обанкротился он не после того, как уговорил горожан вложить деньги? Слэйд начал отчаянно бормотать извинения за весь вред, который он возможно помогал причинять городу, если это вызвало гнев кого-то, кто мог его сейчас слышать. Он только делал что мог для города, он сожалел, если все пошло не так. Все еще беззвучно извиняясь, Слэйд перебрался с кучи обломков на мост, по которому главная улица пересекала канал.

Он бежал по неосвещенной дороге, мимо ратуши и звуков беспощадного вальса во тьме. Пекарь в фартуке обслуживал посетителя, совершая те же движения почти наверняка перед тем же покупателем, и Слэйд почувствовал, что каким-то образом виноват, как будто он должен был принять предложение света. Он не должен сбивать себя с толку, он должен добраться до машины и ехать, ехать куда угодно, пока не выберется из этого города. Ему пришло на ум, что все, кто мог уехать из этого города, так и сделали… а затем, когда он увидел свою машину, он вспомнил про слепую женщину в отеле.

Он не может бросить ее. Она должно быть не знает, что случилось с городом, что бы это ни было. Она даже не включила свет в отеле. Он отчаянно протиснулся через вращающиеся двери, которые показались ему проржавевшими и хрупкими, и ворвался в приемную. Он ухватился за край двери, чтобы успокоится, пока его глаза привыкали к мраку, который клубился, порождая сгустки тьмы. Служащая стояла за своей стойкой, постукивая по подбородку в такт ей одной слышной мелодии. Он отложила бумаги и подняла голову:

— Здравствуйте, чем могу помочь?

— Нет, я хотел… — Слэйд говорил через всю приемную и запнулся как раз когда к нему уже окончательно вернулся голос.

— Какую вы хотите?

Он боялся подойти ближе. Он вспомнил портье, который мог открыть дверь у стойки и теперь, когда стемнело, даже выйти. Впрочем, не поэтому Слэйд потерял дар речи. Он понял, что эхо его голоса было поразительно похоже на голос в телефоне в отеле.

— Уверена, мы сможем вам помочь, — сказала служащая.

Она всего лишь пытается угодить гостю, говорил себе Слэйд. Он все еще пытался заставить себя подойти, когда она сказала: «Да, сэр, спасибо.»

Наверно, она разговаривала по телефону, иначе она не стала бы говорить: «Если мы можем сделать что-то еще, чтобы вы почувствовали себя дома, только дайте нам знать.» Теперь она должно быть положила трубку телефона, который Слэйд не видел, и он подойдет к ней… «Большое спасибо», — сказала она и ударила по звонку на стойке.

Слэйд прокладывал себе дорогу через ржавый капкан вращающихся дверей, когда в приемной показалось темное лицо портье. Служащая была всего лишь такой же незрячей, как и остальные жители города, истерическим смешком проскочило в его голове. Он понял еще одно: мелодия которую она выстукивала. Дум, дум-да-дум, дум-да-дум-да-дум-да-дум. Это был Шопен: похоронный марш.

На бегу к машине Слэйд выдернул ключи из кармана, разорвав несколько швов. Ключ не подходил к замку. Конечно подходил… просто он вставлял его под наклоном к двери. Ключ с ржавым скрипом вошел в замок, и тут он понял, откуда взялся наклон. Обе шины с этой стороны были спущены. Колеса стояли на ободах.

Машина была ему не нужна, он мог бежать. Наверняка горожане не способны передвигаться быстро и, по его наблюдениям, на большие расстояния. Он побежал к туннелю, проходящему под железной дорогой. Но даже если бы он мог заставить себя пройти через зловеще шепчущую тьму к воротам, в этом не было бы проку. Ворота были закрыты, и несколько балок толщиной в его руку, держащихся в пазах в стене запирали их.

Слэйд отвернулся, словно падая назад. Как будто давление крика, который он сдерживал, истощало его мозг. На дороге все еще никого не было. Единственный оставшийся путь из города был на противоположном его конце. Слэйд побежал. Хрип и боль в легких, мимо домов, где семьи, казалось, обедали в темноте. Мимо ратуши и ее приглушенного вальса; по мосту, к которому сплавлялась гондола с парочкой, чьи головы отклонялись, а затем стукались ртами с глухим костяным стуком. Закругление дороги скрывало от него окраину города пока он почти не добрался до нее. Последние дома открылись его взору, и он попытался убедить себя, что дорогу перекрыла только темнота. Но она была твердой и высотой с дом.

Была ли это куча мусора или недостроенная стена, лезть на неё было слишком опасно. Слэйд развернулся, чувствуя, как проваливается в отчаяние, непроглядное и вязкое как деготь, и увидел свой дом.

Паника ли заставила его сиять среди прочих домов? В остальном он ничем не отличался от своих соседей: окно спальни над занавесками гостиной возле непримечательной двери с узкой фрамугой. Слэйда не волновало, как он смог разглядеть дом — он был слишком рад этому. Уже на бегу ему пришло в голову, что отец мог сменить замок после того, как Слэйд уехал, что его ключ не впустит его в дом.

Замок подался легко. Дверь распахнулась в темную прихожую, которая вела мимо лестницы налево в гостиную, за ней находилась кухня. Дом казался самым родным местом в мире и был единственным доступным ему убежищем, но войти Слэйд боялся. Он боялся, что там могут быть его родители, безвольно повторяющие какие-нибудь домашние дела, не видящие его и не осознающие своего состояния… впрочем, если то, что от них осталось, заметит его, будет даже хуже.

Тут ему послышалось какое-то шевеление на улице, и он налег на дверь гостиной, открывая ее. Гостиная была запустелой, диван и кресла были серыми как и камин, к которому они были обращены, но неподвижный мрак казался напряженным, готовым обнаружить, что комната вовсе не пустует. Бездыханность кухни с деревянными стульями, придвинутыми к пустому столу между плитой и раковиной также таила угрозу, но Слэйд почти отчетливо слышал движение — медленное и скрытное — где-то вне дома. Он прокрался к передней двери, закрыл ее насколько мог тихо и наощупь двинулся к лестнице.

Глухой прямоугольник окна ванной слабо мерцал в зеркале, как приподнимающееся веко. Ванна выглядела так, словно ее наполняли дегтем. Но даже это пугало Слэйда меньше, чем спальня его родителей: что, если он найдет их в постели, тщащихся заняться любовью, как бесплотные куклы? Он почувствовал, как сжимается, возвращаясь в тот возраст, когда отец кричал на него, запрещая открывать их дверь. Дрожащими руками он приотворил дверь настолько, что стала видна пустая кровать, и проскользнул в свою комнату.

Его кровать была на месте, его комод, его гардероб, уже не достаточно большой, чтобы спрятать Слэйда. Он плотно закрыл дверь плечом и сполз по ней. Ему вдруг показалось, что если он сейчас ляжет спать, то может проснуться и обнаружить, что это город ему приснился, как кошмар о взрослении. Он не должен искать убежища в кровати, это было бы как сбежать в детство… и он понял, что уже так и поступил.

Когда был ребенком, он оставался один дома только однажды. Он проснулся и блуждал по пустым комнатам, каждая из которых, казалось, скрывала какой-то ужас, который вот-вот покажется. Он вспомнил, на что это было похоже: точно так же было в доме сейчас. Он непроизвольно продолжил ход воспоминания. Тогда сосед, который должен был приглядывать за ним, зашел проведать его, но Слэйд молился, чтобы этого не случилось сейчас, чтобы никто не избавлял его от одиночества. Уж точно его дом не был местом, где себя почувствовали бы дома они.

«Не бойтесь», — советовал голос по телефону… но Слэйд боялся. Ночь не может длиться вечно, отчаянно убеждал он себя, вжимаясь в дверь. Солнце встанет, железные балки втянутся, ворота откроются, а если и нет, он все равно сможет найти какой-нибудь выход. Но ему казалось, что идти некуда: он не мог вспомнить лиц сослуживцев, название лондонской фирмы, даже название улицы, на которой он жил. Ему и не надо было их вспоминать, лишь бы бодрствовать до рассвета. Наверняка город слишком занят, чтобы навестить его дом, если только его страх не был причиной движения, которое он слышал на улице. Звучало оно как шевеление безмолвной толпы, которая едва способна ходить, но беспрестанно пытается. Они не могут быстро передвигаться, было его последней мольбой, им придется остановиться, когда встанет солнце… но еще более ясным было воспоминание о том, какой бесконечной бывает ночь.

Перевод: Igorium

Пой, это поможет

Все, должно быть, разъехались в отпуска. Что ж, если они, в отличие от него, могут себе это позволить, Брайт за них весьма рад. Сейчас, днем, были хорошо видны почти все квартиры в высотке напротив, но никаких признаков жизни на первых двух этажах не наблюдалось. Возможно, жильцы поголовно распевают псалмы, в последнее время несущиеся отовсюду. Приведя себя в приличный вид и удостоверившись в этом перед зеркалом, Брайт двинулся к лестнице.

Лифты не работали. Из грязного окошка на исписанной непристойностями железной двери застывшей между этажами кабинки на Брайта уставился некто — наверное, мастер-ремонтник. Размытое его лицо так напугало Брайта, что он был просто счастлив, увидев на третьем этаже людей. Откуда они явились, не из здания ли по другую сторону улицы, где не горел свет прошлой ночью? Женщина, к которой они пришли в гости, явно проигрывала им соревнование по ширине улыбки. Секунда — и хозяйка нехотя отступила вглубь квартиры, а Брайт услышал звяканье снимаемой накидной цепочки.

Библиотека располагалась в цокольном этаже его дома, но для начала он побрел мимо запертых и опломбированных магазинчиков к центру занятости. Судя по объявлениям, печатник никому не требовался, а обучение новым специальностям предлагалось лишь людям моложе тридцати. Они нуждались в работе больше, чем он, даже если и не имели семью, которую надо обеспечивать. Пришлось снова повернуть к библиотеке, насвистывая по пути военный марш.

Юные искатели заработка уже закончили просматривать газеты. Брайт начал с «желтой» прессы, оставив серьезные издания на потом, хотя даже в них намекалось на то, что подлунный мир так и кишит болезнями, преступлениями, распущенностью и войнами. Хорошие новости — это не новости, говорил он сам себе, но последняя девушка, за которой он ухаживал, прежде чем совсем закоснеть в холостяцких привычках, находилась где-то там, и для нее мир просто обязан был быть лучше. И все же неудивительно, что большинство читателей приходят в библиотеку за фантастикой, а не за новостями. Он предположил, что улыбающаяся пара, заполняющая вложенные в книги формуляры, возьмет их на дом, хотя мельком увиденные Брайтом названия не показались ему соблазнительными. Потом он довольно долго наблюдал, как пара удаляется, пока дым далекого костра не скрыл их из виду.

Библиотека заканчивала работать в девять. Обычно к этому часу Брайт давно уже сидел дома, слушая радио, или записи Элгара и Веры Линн, или так любимые его отцом пластинки с танцевальной музыкой, но нынешний день отчего-то не располагал к одиночеству. Он читал об эволюции, пока библиотекарь не начал демонстративно громко кашлять и с грохотом передвигать книги на полках.

Лифты по-прежнему стояли; обе выходящие в вестибюль размалеванные створки были распахнуты, выставляя напоказ хитросплетение толстых, облепленных тьмой и ржавчиной кабелей. Уже на втором этаже задыхающийся, хватающийся за немногочисленные еще не выдернутые из ступеней штыри перил Брайт замедлил шаг. Несколько теплящихся пока лампочек были так густо забрызганы краской из баллончика, что напоминали тлеющие угли угасающего костра. Шайки теней прижимались к стенам, словно выжидая подходящий момент для нападения. Приглушенные напевы гимнов заставляли еще сильнее чувствовать одиночество. Должно быть, они исполнялись по телевизору, так как слышны были из многих квартир.

На пятом этаже зиял пустотой лифтовый проем. Провода в шахте шевелились — если, конечно, подъем не помутил зрение Брайта. С трудом добрался он до своей площадки — там двери лифта тоже были открыты. Едва головокружение прекратилось, Брайт рискнул ступить на край неосвещенной шахты. Никакого движения, и на кабелях ничего — кроме днища замершего на верхнем этаже лифта. Мужчина повернулся к своей квартире. Его поджидали двое.

Очевидно, они только что позвонили и теперь глядели на дверь, заторможенно потирая руки. На них были черные футболки, просторные комбинезоны и сандалии на босу ногу.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался Брайт.

Они обернулись одновременно, выставив руки так, словно нарочно демонстрируя, какими серыми выглядят их ладони при свете испачканной лампы. Худощавые вежливые лица уже улыбались.

— Спроси лучше, чем мы можем быть полезны тебе, — произнес один.

Брайт так и не понял, кто именно заговорил, поскольку обе улыбки даже не дрогнули. Кстати, эти двое могли быть и женщинами, несмотря на коротко подстриженные волосы.

— Можете отойти от моей двери и пропустить меня, — сказал Брайт.

Они смотрели на него так, будто ничто из того, что он мог бы сказать, не заставило бы их прекратить улыбаться — глазами большими и круглыми, точно засунутые под веки старые монеты. Когда Брайт вытащил ключ и шагнул вперед, они отступили, но ненадолго. Едва ключ скользнул в замок, Брайт ощутил, что пара приблизилась, хотя и не слышал ни шороха. Он толкнул дверь, открыв ее ровно настолько, чтобы протиснуться самому. Гости двинулись следом.

— Эй, эй! — Он резко развернулся в тесной прихожей и ухватился за створку. Слишком поздно. Посетители проникли в квартиру, громыхнув дверью о стену. Они казались еще более безликими, чем раньше. — Какого дьявола вы творите! — рявкнул Брайт.

Улыбки на миг ожили, словно пришельцы уже не раз слышали подобное.

— К дьяволу мы отношения не имеем, — сообщили высокие голоса, один чуть громче другого.

— И, надеемся, ты тоже, — добавил один, в то время как его спутник лишь задвигал губами.

Похоже, они не договорились, кто станет говорить, а кто закроет дверь. Тот, кто стоял ближе к петлям, двинул створку локтем, захлопнув ее и едва не прищемив своего спутника, который, неуклюже ввалившись в проем, притиснул товарища к дверям. А они забавные, подумал Брайт, так и быть, пусть поболтают. К тому же выглядят визитеры достаточно безобидно, по крайней мере до тех пор, пока они ничего не разбили.

— Много времени я вам уделить не могу, — предупредил он.

Они попытались протиснуться в гостиную одновременно. Затем в проем тяжело шагнул один, за ним, качнувшись, вошел другой, и они принялись разглядывать комнату. Возможно, пустота их глаз означала, что пришельцы сочли обстановку бедноватой: диван, заваленный мятой одеждой Брайта, моментальные снимки, сделанные им во Франции, Германии и Греции, фотопортрет его последней девушки, который она подарила ему, в отдельной рамке — копия газетной статьи, набранной им незадолго до сокращения, о том, какой будет жизнь через сто лет, когда продвинутые технологии позволят людям лучше контролировать собственную жизнь. Неодобрение гостей было обидным, но гораздо больше хозяина смутило то, как парочка выглядит при свете его люстры: серые с головы до пят, словно с них давно пора смести пыль.

— Кто вы? — требовательно спросил он. — Кто вы и откуда?

— Это не имеет значения.

— …чения, — согласился второй, и они закончили почти хором: — Мы лишь сосуды Слова.

— Тогда выкладывайте, — буркнул Брайт, не присаживаясь, чтобы и им не пришло в голову оккупировать стулья: бог знает, сколько они тогда проторчат здесь. — У меня еще куча дел, а время позднее.

Они повернулись к нему — всем телом, словно не умея иначе. И голос заговорившего, слетевший с застывших в улыбке губ, прозвучал еще напряженнее, чем прежде.

— Что ты называешь своей жизнью?

Разве у них есть причина чувствовать превосходство над ним? Серость, накрепко въевшаяся в их плоть, намекала отнюдь не на тяжкий труд, а скорее на абсолютное бездействие, да и в маленькой комнате пахло затхлостью.

— Я веду честную жизнь и не сетую на то, что пришлось уступить дорогу тем, кто умеет работать на новых машинах. Жить мне еще долго, и времени, чтобы все наладить, достаточно.

Пришельцы смотрели так, будто хотели заразить его своим безразличием, чтобы в этом безразличии он принял то, что они предлагают. Вид их растянутых улыбками лиц завораживал, так что потерявший чувство времени Брайт аж подскочил, когда один из гостей заговорил:

— Жизнь твоя пуста, пока ты не впустил его.

— А что, вас двоих недостаточно? Кого еще требуется впустить на сей раз?

Фигура слева сунула в карман комбинезона подрагивающую руку. На грубой ткани ниже пояса выпятился плоский прямоугольник, и на свет появилась видеокассета с фотографией какого-то священника на обложке.

— Мне не на чем ее посмотреть, — заявил Брайт.

Гости принялись медленно вращаться, озирая комнату.

Впрочем, описавшие полный круг улыбки остались неизменными. Парочка, должно быть, заметила, что его радио является также и магнитофоном, поскольку теперь тот, кто стоял по правую руку, протягивал хозяину уже аудиокассету.

— Послушай, пока не поздно, — провозгласили они в унисон.

— Как только выпадет минутка. — Брайт пообещал бы еще и не то, только бы избавиться от этих окостеневших улыбок и тошнотворной сладковатой вони.

Он открыл дверь в прихожую и отпрянул, пропуская спотыкающуюся парочку. Задержав дыхание, он подождал, пока незваные гости прошаркают к выходу, нащупают проем и перешагнут порог, и облегченно вздохнул, только когда дверь за ними захлопнулась.

Похоже, дезодоранты претили их вере. Брайт распахнул окно и высунулся в ночь за глотком свежего воздуха. Большая часть окон дома напротив оставалась темна, точно просочившаяся сквозь стены чернота затопила этажи. В это время можно было ожидать и побольше огней. Зато звучал не один приглушенный псалом — или, возможно, один, только разные его части. Интересно, где он мог видеть физиономию проповедника с кассеты?

Когда дым костра принялся царапать горло, Брайт закрыл окно, поставил гладильную доску и включил утюг. Он провозился с бельем около получаса, но так и не вспомнил, где читал об этом священнике. Ладно, пусть он сам напомнит о себе. Прихватив радио, Брайт уселся в кресло у окна.

Доставая кассету из пластмассовой коробочки, он поморщился, нечаянно уколовшись острым углом. Пришлось пососать большой палец и, прикусив зубами, вытащить застрявшую под кожей пластиковую занозу. После этого Брайт сунул кассету в магнитофон и нажал «пуск», стараясь не обращать внимания на боль. Послышалось шипение, щелчок микрофона, и потом — голос. «Я отец Лазарь. Я открою вам истину».

Голос лился легко, словно вещал профессиональный диск-жокей, и казался совершенно бесполым. Нет, он явно где-то слышал это имя — ладно, палец саднит уже меньше, авось само вспомнится.

— Если истина известна тебе, — продолжил голос, — разве не захотел бы ты помочь ближнему своему, поведав ему ее?

— Как знать, — буркнул Брайт, виня голос за царапину.

— И если ты только что сказал «нет», разве не значит это, что ты не знаешь правды?

— Хо-хо, очень умно, — фыркнул Брайт. Отсутствие боли стало неожиданно умиротворяющим: казалось, покой, в котором он так нуждался, пришел лишь для того, чтобы не мешать голосу проповедника достигать слуха. — Ладно, выкладывай, — пробормотал он.

— Христос — вот истина. Он был словом, кое невозможно опровергнуть, хотя его и заставили претерпеть все муки. Почему обошлись с ним так, если не боялись правды? Он был истиной во плоти, он был рожден не во грехе сладострастия, и сам никогда не предавался похоти, и нам остается лишь стать сосудами истины, дабы призвать его вернуться, пока еще не поздно.

Пока еще не поздно вспомнить, где же он все-таки видел этого священника, подумал Брайт, если, конечно, он не начнет клевать носом — вон, уже все тело оцепенело.

— Оглянись вокруг, — говорил меж тем голос, — и увидишь, что скоро станет слишком поздно. Оглянись — и увидишь мир продажный, мир развратный, мир равнодушный, мир, близящийся к концу.

Занятное предложение. Если оглянуться и обвести взглядом окрестности, увидишь замусоренные тротуары, по которым ночью никто не ходит, кроме наркоманов, грабителей и пьяных. Но где-то дела обстоят лучше, сказал себе Брайт, с трудом повернув затекшую шею и посмотрев на фотографию в рамке.

— Хочешь ли ты, чтобы мир постиг такой конец? — воскликнул проповедник. — Разве не правда то, что ты желал бы изменить что-то, но чувствуешь себя беспомощным? Поверь мне, ты можешь. Христос говорит — ты можешь! Он страдал ради истины, но мы предлагаем тебе избавление от боли и начало вечной жизни. Возрождение тела уже началось.

Только не моего тела, вяло подумал Брайт. Поцарапанная рука казалась тяжелой, как все туловище. Так что когда он вспомнил, что не выдернул вилку утюга из розетки, это не показалось уважительной причиной для того, чтобы хотя бы пошевелиться.

— В грядущем мире да не будем мы ни мужчинами, ни женщинами, — произнес нараспев голос. — Плоть освободится от похоти, заслоняющей от нас истину.

Ну конечно, во всем виноват секс, мысленно хмыкнул Брайт, и в этот миг он вспомнил. «ЕВАНГЕЛИСТ — ВДОВЕЦ КОЛДУНЬИ ВУДУ» — гласил несколько месяцев назад заголовок таблоида. Священник отправился на Гаити, чтобы «обратить и спасти» народ своей жены, а она взяла и вернулась к своей старой вере, отказавшись отправиться домой с мужем. Разве газета не писала, что священник поклялся победить врагов их же методами? Да-да, он определенно заявил, что отныне нарекает себя Лазарем. Голос вроде бы стал громче, он гремел так, что динамик, должно быть, вибрировал.

— Слово Божье да заполнит твою пустоту. Ты двинешься вперед, дабы спасать ближних своих, и будешь вознагражден в Судный день. Человек создан, чтобы славить Господа, и так и было, пока женщина не соблазнила его в райском саду. Когда наш хвалебный хор донесется до небес, Спаситель вернется.

Брайт чувствовал себя опустошенным, потерявшимся. Если поддаться голосу, силы наверняка вернутся, так не доказывает ли это, что проповедник глаголет истину? Но, похоже, голос собирается вытеснить всю его жизнь и угнездиться на ее месте. Брайт смотрел на фотографию, вспоминая прощание на автобусной станции, последний поцелуй и касание ее ладони, свет фар, превративший почки на придорожных деревьях в изумруд праздничного фейерверка, когда автобус исчезал за перевалом, — и тут понял, что голос священника умолк.

Он уже решил, что перехитрил пленку, когда хор грянул псалом, преследовавший его весь день. Пустота внутри побуждала присоединиться, но нет, он не станет, пока силы окончательно не покинут его. Брайту удалось всосать нижнюю губу, прикусить ее и жевать, хотя боль совершенно не ощущалась. «Вдо-вец-ву-ду, — тянул он про себя, перебивая гнетущее повторение церковного гимна. — Вдо-вец-ву-ду». Он пытался держать псалом на расстоянии, хотя песнопение звучало оглушительно и прямо в мозгу, когда услышал посторонний звук. Открылась входная дверь.

Он не мог пошевелиться, не мог даже окликнуть вошедшего. Онемение, источником которого стал большой палец, разлилось по телу, приковав Брайта к креслу. Он слышал стук захлопнутой двери, слышал, как молчаливые пришельцы натыкаются на что-то в прихожей. На дюйм приоткрылась дверь в комнату, потом широко распахнулась — и в гостиную ввалились двое в комбинезонах.

Брайт понял, кто это, едва услышал скрип двери. Гимн на кассете, видимо, служил сигналом, сообщающим, что с жертвой покончено — что Брайт стал таким же, как они. В прошлый раз они испортили замок, вяло догадался он. Брайт казался неспособным чувствовать или реагировать, даже когда тот, кто был крупнее, склонился над ним, оттянув ему веко, — вероятно, чтобы убедиться, что глаза новообращенного пусты, и Брайт увидел вблизи растрескавшиеся уголки серых растянутых губ. На миг Брайт решил, что глаза гостя сейчас вывалятся из иссохших глазниц прямо на него, но позыва уклониться не возникло. Возможно, он узнавал в пришельце будущего себя — но разве хотя бы это не означало, что ему еще не конец?

Серая фигура завершила осмотр и сделала звук погромче. Наверное, слова должны были заполнить его голову, но Брайт по-прежнему мог выбирать, о чем думать. Он не настолько опустел, он привнес в мир свою частицу добра, он отступил, дав шанс кому-то другому. То, что привез святоша с Гаити, — чем бы это ни было, — умертвило тело Брайта, но не вполне справилось с его разумом. Неотрывно глядя на фотографию, он думал о том дне, когда они с ней отправились в горы. Брайт желал бы полностью отдаться эмоциям, но тут из кухни появился второй чужак, неся самый острый из имевшихся в хозяйстве ножей.

Они не заставят Брайта страдать — уверяла пленка. На пришельцах ведь не видно ран. Или увечья скрыты одеждой? «В грядущем мире да не будем мы ни мужчинами, ни женщинами». Наконец-то Брайт догадался, отчего гости казались бесполыми. Он попытался отпрянуть, когда тот, кто регулировал громкость, взял утюг.

Чужак не сразу нашел ручку и сперва ухватился за раскаленную подошву. Брайт увидел, как пергаментная кожа на пальцах сворачивается, точно обуглившаяся бумага, но пришелец как будто ничего не заметил. Перехватив утюг половчее свободной рукой, он ждал, когда его спутник, тяжело шагая, подойдет к Брайту. Лезвие ножа сверкало.

— Пой, это поможет, — произнес тип с ножом.

И хотя Брайт никогда не был особенно религиозен, никто еще не молился истовее, чем он в эту секунду. Он молил Всевышнего о том, чтобы, когда первый из зомби доберется до него, он чувствовал так же мало, как и они.

Перевод: В. Двинина

Сошествие

Блайт уже дошлепал до кабины, когда сообразил, что надо было послать деньги. За рядом кабинок еще одна фаланга участников марша, кое-кто с надетыми на себя плакатами — а на некоторых мало что было надето, кроме них — шла к тоннелю под рекой. Конверт в карман засунуть не удалось — а телефон он никогда дома не оставлял, — судя по скорости колонны, уходившей в тоннель, закрытый для транспорта по случаю годовщины, времени вполне хватило бы, пока он дойдет до полукруглой цементной пасти, ярко белеющей под июльским солнцем. Пока он открывал телефон и настукивал на кнопках номер, его соседи с двух сторон пустились в бег на месте, а сосед слева сопровождал эти действия низким и гулким пыхтением. Телефон дал пять гудков, и Блайт услышал собственный голос:

— Вэлери Мейсон и Стив Блайт. Чем бы мы сейчас ни были заняты, но к телефону подойти не можем. Поэтому, пожалуйста, оставьте свое имя, номер телефона, дату и время, и когда мы вам перезвоним, то расскажем, чем занимались…

Запись была сделана меньше полугода назад, но и она, и хихиканье Вэлери в конце уже поистерлись от постоянного воспроизведения. Когда гудок, четыре раза заикнувшись, прозвучал длинно и оборвался, Блайт заговорил:

— Вэл? Это я, Вэлери. Я уже вот-вот войду в тоннель. Прости, что мы с тобой слегка поцапались, но я в общем рад, что ты не пошла. Ты была права, я должен был выслать ей алименты, а потом возражать. Пусть бы они объясняли это в суде, а не я. Ты в темной комнате? Выйди и узнай, кто это, ладно? Если ты меня слышишь, ответь. Будь справедливой.

Еще целая стая пробежала в этот момент между кабинами, ближайший сосед слева воспользовался случаем издать триумфальный трубный звук, и тут же продавец билетов объявил: «Жертвуем на борьбу со СПИДом!» Блайт повернул голову вместе с телефоном, делая женщине сзади знак проходить, потому что если он прекратил бы разговор на две секунды, автоответчик перестал бы записывать, но служитель в кабинке впереди высунул голову, расплющенную сверху широкой кепкой:

— Давайте быстро-быстро! За вами еще тысячи!

Женщина побежала, подбадривая Блайта, размахивая обоими туго набитыми мешками своего красного комбинезона.

— Двигайся, красавчик! Оставь в покое свои акции и бумаги!

Ее спутница, которая, видно, по ошибке натянула на себя футболку с карлика, включилась в гонку, и ее обильный живот замотался вверх-вниз так энергично, что движение остального тела стало незаметным.

— Засунь это обратно себе в штаны, а то тебя инфаркт хватит!

Зато от их голосов автоответчик продолжил запись.

— Не клади трубку, если ты там, Вэл. Надеюсь, ты скажешь мне, что это так, — говорил Блайт, извлекая двумя пальцами пятерку из другого кармана брюк. — Я сейчас пройду через кабинку.

Служитель недовольно поморщился, и Блайт тяжело задышал в телефон, выбирая, кому из благотворительных организаций отдать плату за вход.

— Вы уверены, что вы в хорошей форме для марша? — спросил чиновник.

Блайт представил себе, как его из-за плохого здоровья снимают с марша, а ведь это самый быстрый путь домой.

— Лучше, чем вы, который весь день сидит в этой будке, — сказал он не так беззаботно, как собирался, и сунул пятерку через прилавок. — «Семьи в нужде».

Служитель записал сумму и получателя с медлительностью, которая говорила, что он все еще сомневается, пропускать ли Блайта, и Блайт задышал тяжелее. Когда служитель оторвал почти целый билет от рулона и шлепнул его на прилавок, Блайт ощутил облегчение, но служитель остановил его прощальной стрелой:

— Эта ерунда заткнется, как только вы войдете в тоннель.

Телефон работал всюду, куда только Блайт его ни брал, — в этом продавец не обманул. Как бы там ни было, а он был все еще в двухстах ярдах от входа в тоннель, куда распорядители с мегафонами направляли толпу.

— Просто надо было купить билет, Вэл. Слушай, у тебя полно времени, чтобы послать чек, почти час. Только перезвони мне, как только ты это услышишь, чтобы я знал, ладно? В смысле чтобы я знал, что ты услышала. Это если ты не снимешь трубку, пока я не повешу свою, а я надеюсь, что ты снимешь, то есть ответишь, потому-то я и продолжаю гудеть. Должен тебе сказать, что конверт у меня в синем парадном костюме, а не в офисном, не в том, на котором написано, что мы выполняем для вас специальные бухгалтерские заказы, так отчего бы вам не объединить все свои бухгалтерские счета. Ты меня в самом деле не слышишь? Но ты же дома, нет?

Он увлекся своими мыслями и потому не заметил, что речь сильно сказалась на его темпе бега, пока качающаяся над головой дуга входа в тоннель вдруг не остановилась. Его зацепили чьи-то голые плечи, а из мегафонов стали подгонять.

— Прошу вас продолжать движение, — треснул один мегафон, и его коллега поддержал его:

— До дальнего выхода уже остановки нет.

Какая-то дальняя пожилая пара заколебалась, посовещалась и вернулась к кабинкам, но у Блайта такой возможности не было.

— Это вам, с телефоном! — рявкнул третий мегафон.

— Да уж понимаю, что мне. Никого больше с телефоном я тут не вижу.

Это Блайт сказал, чтобы позабавить соседей, никто из которых ожидаемой реакции не выразил. Такое точно было не в первый раз, хотя это стало реже с тех пор, как он встретился с Вэл и стал некоторые слова держать про себя.

— Я уже начинаю марш. Прошу тебя, я серьезно, пожалуйста, позвони мне, как только услышишь, ладно? Все, бегу. Если не услышу ответа от тебя через пятнадцать минут, позвоню снова, — сказал он и оказался в тоннеле.

Мрак тоннеля был сплошной прохладой, в которой тело никак не могло решить, стоит ли ему задрожать, учитывая все тепло, которое сейчас тут выделялось. По крайней мере Блайт немножко остыл — настолько, что мог оглядеться и составить список окружающих предметов, как он всегда делал, когда попадал в незнакомую обстановку, хотя этот тоннель он проезжал по нескольку раз в неделю уже почти двадцать лет. Сейчас на двухрядной дороге помещались пять человек в ряд более или менее с удобствами, если не считать жара от тел. На высоте шести футов с каждой стороны были огорожены мостки для рабочих, но лестниц к ним Блайт не заметил. В двадцати футах над головой сходился арочный свод, куда были встроены светильники в ярд длиной. Несомненно, их можно было сосчитать, если бы он хотел определить, сколько уже пройдено и сколько еще остается, но сейчас несколько сот качающихся голов, очень медленно двигающихся к первому повороту, обозначали перспективу вполне отчетливо. Если не считать не совсем синхронного стука подошв по бетону и эха от него, в тоннеле было тихо, только доносились отзвуки мегафонов от входа и иногда чей-нибудь шумный вздох.

Две женщины, которые окликнули Блайта у кабин, ушли вперед, разнообразно колыхаясь. «Может быть, когда-то они были стройны, как была стройна его жена Лидия», — подумалось ему. Но от человека, за которого она выходила замуж, тоже не очень много осталось, а что осталось, было похоронено под всеми слоями той личности, которой он стал. Эти две женщины, их освещенная лампами избыточная плоть, резкий запах духов и виляющие ягодицы, обернутые в атлас, напомнили ему слишком много такого, что лучше бы не вспоминать, и лучше бы отстать от них еще на несколько человек, но слишком сильное давление ощущал он за спиной. Это давление заставляло подстроиться по темпу, и он уже вошел в ритм, когда в штанах запиликало.

На него обратилось больше взглядов, чем он был готов встретить, и он почувствовал, что должен сказать: «Это у меня телефон» и повторить эти слова еще раз. Вот тебе и замечание продавца билетов, что телефон в тоннеле работать не будет. Блайт вытащил его из кармана, не сбиваясь с шага, и прижал его к уху, раскрыв на ходу.

— Привет, милая! Спасибо, что ты…

— Легче на поворотах, Стивен. Это уже давно на меня не действует.

— А! — Он запнулся, и пришлось подумать, какую ногу сейчас тащить вперед. — Лидия. Мои извинения. Моя ошибка. Я думал…

— С меня хватило твоих ошибок, когда мы были вместе, и твоих извинений тоже, и того, чего ты думал.

— Очень емкое высказывание. Ты звонишь, чтобы поделиться со мной чем-то еще, или это все?

— Я не позволю тебе разговаривать со мной таким тоном, особенно сейчас.

— Тогда не позволяй, — сказал Блайт, помня, как забавляли ее когда-то подобные ответы. — Если у тебя есть что сказать, выкладывай. Я жду звонка.

— Опять за свои старые фокусы? Она хоть куда-нибудь отпускает тебя без этой штуки? Ты где, в пабе, как всегда, и пытаешься успокоиться?

— Я абсолютно спокоен. Спокойней не бывает, — сказал Блайт, будто это могло снять действие, которое она всегда на него оказывала. — И могу тебе сказать, что я на благотворительном марше.

Это крики насмешливого ободрения прозвучали у него за спиной? Конечно, они были адресованы не ему, потому что кричавшим было так же мало до этого дела, как и Лидии, которая сказала:

— Для тебя дома такого не начиналось никогда? Это еще не выяснила твоя женщина мечты?

Он мог бы поиздеваться над ее обычными ошибками в построении фразы, не будь более важных вопросов.

— Я так понимаю, что ты ей уже звонила?

— Нет и не имею желания. Пусть радуется тебе и всем радостям, которые от тебя бывают, но сочувствия моего она не услышит. Мне не надо с ней говорить, чтобы знать, где тебя найти.

— Ну так ты ведь ошиблась? И раз уж мы заговорили о Вэлери, может быть, ты и твой друг-поверенный должны понять, что она зарабатывает куда меньше него теперь, когда он стал партнером в своей фирме.

— Аккуратнее, юноша!

Это сказала та из женщин, у которой бедра пошире. Он чуть не наступил ей на пятки — его агрессия сказалась в ширине шага.

— Прошу прощения, — сказал он и, не успев подумать, добавил: — Лидди, это не тебе.

— Не смей снова меня так называть! С кем это ты говорил о его фирме? Так вот почему я не получила в этом месяце свой чек, да? Так вот что я тебе скажу от его имени. Если чек не будет отправлен со штемпелем сегодняшней даты, ты попадешь в тюрьму за неуплату, и это обещаем тебе мы оба.

— Ну, это же в первый…

Растущая ярость уже унесла ее прочь, оставив его с жужжанием в ухе и горячим пластиком, липнущим к щеке. Он отключил линию, обходя плавный поворот, где показались тысячи колышущихся голов и плеч, трусящих вниз по склону к точке примерно в миле отсюда, где они, теснясь все плотнее, начинали ползти вверх. Иногда в этой средней точке стоял туман от выхлопных газов, но сейчас сбитая толпа смотрелась вполне четко, если не считать легкого колебания, вызванного поднимающимся теплом: в потоке духов не было слышно ни следа бензина. Он прижал ногтем кнопки на трубке и обтер пот со лба тыльной стороной руки — капельки зафлюоресцировали на светящихся кнопках. Домашний телефон ответил гудком, и тут какой-то мужской голос громко произнес:

— Все они одинаковые, пидоры с игрушками. Выкинуть бы их всех в одну помойку.

Совершенно не было у Блайта причины принимать это на свой счет.

— Возьми трубку, Вэл, — тихо бормотал он. — Я же говорил, что перезвоню. И пятнадцать минут уже почти прошло. Что бы ты ни делала, ты этого уже не делаешь. Отзовись, это твой любимый.

Но снова ему ответил собственный голос, разматывая то же сообщение, за которым хихикнула Вэлери, и Блайт ощутил, что в данных обстоятельствах ему этот смешок приходится слышать слишком часто.

— Тебя в самом деле нет дома? Только что мне позвонила Лидия и шумела насчет своих алиментов. Сказала, что если они не будут отправлены сегодня, то ее любовник-адвокат засадит меня за решетку. Боюсь, что технически он может это сделать, так что если ты можешь, абсолютно точно, я знаю, что должен был сам, но если ты можешь это для меня сделать, для нас обоих, загляни за угол и брось ты этот дурацкий конверт в ящик, мать его!

Последнее слово прозвучало громче всего, и три ряда перед ним оглянулись. Из всех обернувшихся только женщина в футболке, кончавшейся где-то наполовину выше ватерлинии, проявила какую-то заботу:

— Что-нибудь случилось, друг?

— Нет, нет… все в порядке.

И он так взмахнул свободной рукой, что с нее полетели капельки пота. Он хотел отмахнуться от собственного смущения, а не от ее интереса, но она поджала губы в свирепой гримасе и повернулась к нему фундаментальной кормой. У него не было времени подумать, не обиделась ли она, хотя она мощными ягодицами ясно выразила, что да — точно так, как это делала Лидия. В конце концов продавец билетов оказался прав. Тоннель изолировал Блайта, и в наушнике звучал только слабый отдаленный стон.

Но это могло быть лишь временное нарушение связи. Блайт нажал кнопку повтора вызова так, что она вдавилась в палец, и попытался пропустить людей вперед, но не совсем незнакомый голос напомнил:

— Не стой! Там, сзади, есть люди, не такие проворные, как некоторые.

— Когда ты будешь в возрасте моего папаши, может, тогда ты не так будешь любить останавливаться и ускоряться.

А это мог быть ненавистник механических игрушек, хотя оба говоривших, кажется, посвящали много времени и, наверное, тренажеров для разработки мышц не только ниже уровня плеч. Блайт резко дернул головой, чуть не выронив трубку, которая все повторяла в ухе свою ослабевшую ноту.

— Не обращайте на меня внимания, просто обойдите. Обойдите — и все, ладно?

— Спрячь эту чертову штуку и давай делай то, зачем мы все сюда пришли, — сказал грубиян постарше. — Неохота, чтобы пришлось тебя нести. А то нас раздавят, если не будем держать темп.

— Да не обращайте вы на меня внимания! Не беспокойтесь!

— Мы беспокоимся о тех, кому ты мешаешь и задерживаешь.

— Так что до финиша мы — твои тренеры, — сказал квадратный юноша.

— Тогда придется мне держаться с вами в ногу, — промямлил Блайт, когда эти самые ноги согнулись в позыве идти дальше.

Телефон все еще звонил, а потом отозвался его голосом.

— Вэлери Мейсон и Стив Блайт, — сказал он, и Блайту этого уже было достаточно.

На него вдруг обрушился весь жар тоннеля. Голова стала расплываться, пока не собралась в опасно хрупкую версию себя самой, обжигаемая запахом, который точно не был запахом выхлопных газов, несмотря на туман, в который спускались далекие участники марша. Ему надо было вернуться назад, за ту точку, где прервалась связь на предыдущем звонке. Он отодрал прилипшую трубку от лица и развернулся — и увидел массу плоти, заполнявшую всю ширину поворота. И слышно было, как в невидимую отсюда пасть тоннеля топочут еще и еще люди, подгоняемые щелчками мегафонов, как бичами. Эта масса наплывала на него бесчисленной массой голов, и на каждом лице, на котором ему удавалось остановить глаза, читалась готовность сокрушить его под ноги, если он не будет двигаться. Проложить себе путь назад было возможно не более, чем через бетонную стену, но и не надо. Как только попадется лестница, он сможет вернуться по мосткам.

Еще одна волна жара, от которой исходила угроза быть опрокинутым людским приливом, окатила его и заставила пристроиться за ритмично качающимися женщинами. В поле зрения не было видно ни одной лестницы к мосткам, но то, что он никогда их не видел, когда здесь проезжал, не означало, что этих лестниц вообще нет — просто они не видны из-за фокусов перспективы. Он прищурил глаза, пока не почувствовал, как веки елозят по глазным яблокам и голова не стала ныть сильнее, чем ноги. Нажав кнопку повторения вызова, Блайт поднял телефон над головой — а вдруг удастся поймать связь, но телефон в доме не успел еще издать второго звонка, как техника в руке у Блайта сдохла, будто задохнувшись от жары или захлебнувшись в потной ладони. Когда он опускал его мимо лица к груди, какой-то телефон запиликал впереди в тоннеле.

— Гадская порода, — проворчал старику него за спиной, но Блайту было все равно, что он сказал. Примерно в трехстах ярдах от него над волосами женщины такой же светлой, как Лидия, торчала антенна. Очевидно, того, что мешало связи, на ее участке тоннеля не было. Он видел, как покачивается антенна в процессе разговора, пока женщина прошла еще сто ярдов. Топая к той точке, где она начинала разговор, Блайт стал считать прямоугольники освещения на потолке; некоторые из них, казалось, стали неустойчивыми от жары. Ему оставалось меньше половины пути, как бы ни давила его вниз насыщенная жара. Наверное, это в глазах стало мигать: светильников было меньше, чем казалось. Не надо было ждать этой точки тоннеля: надо было только проверить, что Вэлери услышала его послание. Он щелкнул кнопкой и прильнул ухом к телефону. Гудок только успел предложить ему набрать номер, как связь прервалась.

Нельзя паниковать. Он еще не дошел туда, где телефоны работают — вот и все. И дальше, стараясь не обращать внимания на вяжущий туман жары от тел, пахнущий все больше как выхлопные газы, напоминая себе, что надо держаться темпа толпы, хотя от пары идущих по бокам все время казалось, что в глазах двоится. Теперь он был уже там, где у той женщины телефон работал, под двумя неработающими светильниками, между которыми третий горел так ярко, будто украл сияние у них обоих. И все три уходили назад, сменяясь такими же, когда он снова ударил по кнопке, до синяков вдавил ухо в трубку, отдернул наушник и прочистил, держа другой рукой, чтобы он не выскользнул из потной кнопки, сломал ноготь о кнопку, снова вдавил трубку в ухо…

И снова гудок набора номера коротко вякнул, будто издеваясь.

Не может быть, чтобы дело было в телефоне. У женщины телефон работал, а у него — последняя модель. Оставалось только думать, что препятствие движется, а значит, это толпа мешает ему действовать. Если его сменщик у Лидии вытащит его в суд, он потеряет свое дело — и наверняка доверие многих клиентов, которые не поймут, что об их делах он заботится аккуратнее, чем о своих, а если он попадет в тюрьму… Он сдавил телефон двумя руками, потому что пластик и его руки увеличивали скользкость друг друга, и пытался не дать себе представить, как пробивается сквозь толпу. Нет, есть еще мостки, и когда он найдет подъем на какой-нибудь из них, имеет смысл направиться к дальнему концу тоннеля. Он шел вперед, каждый шаг с тупой болью, обходившей его горячее размякшее тело, окутанное слишком толстым слоем размокшего материала, болью искавшей ответа в гулкой пустой голове, когда телефон зазвонил.

Он был так заглушен хваткой обеих рук, что Блайт не сразу понял, что это его телефон звонит. Игнорируя стоны мускулистой пары, он вдавил кнопку и прижал мокрый пластик к щеке.

— Стив Блайт. Не можете ли вы побыстрее? Я не знаю, когда он отключится опять.

— Все в порядке, Стив. Я только позвонила узнать, жив ли ты. Кажется, ты где-то уже глубоко. Будто дал мозгам выходной на несколько часов. Расскажешь мне все, когда вернешься.

— Вэл, Вэл, погоди! Вэл, ты меня слышишь? — Масса жара чуть не подмяла Блайта, когда он сбился с ноги. — Отвечай, Вэл!

— Успокойся, Стив. Когда ты вернешься, я все еще буду дома. Экономь энергию. Судя по голосу, она тебе понадобится.

— У меня все хорошо. Только скажи, что ты слышала мое сообщение.

— Какое сообщение?

Снова окатило жарой — он не мог понять, с какой стороны, и насколько быстро ковыляет он сам.

— Мое. Которое я тебе оставил, когда ты была занята тем, чем была.

— Мне надо было выйти. А ответчик барахлит, наверное. Я только что пришла, и на ленте ничего не было.

Блайт остановился, будто телефон до конца размотал невидимый провод. Идущие слились в сплошную плоскую массу, потом восстановились.

— Неважно. Время есть, — быстро сказал он. — Я только хотел…

Плечо, значительно более твердое, чем человеческое тело, с полным правом врезалось в его отставленный локоть. Удар подбросил его руку, от режущей боли в локте ладонь раскрылась. Телефон описал грациозную дугу, клацнул об ограждение правых мостков и полетел в толпу в тридцати ярдах впереди. На него замахали руки, как на насекомое, и он исчез.

— Что вы делаете? — закричал Блайт в лицо проходящего мимо старика. — Чем я вам мешаю?

Лицо сына вылезло перед Блайтом с другой стороны так резко, что забрызгало потом щеку.

— Не орите на него, он этим ухом не слышит. Вам еще повезло, что вы не свалились — нельзя так резко останавливаться. Но свалитесь точно, если будете лезть к моему папаше — это я вам обещаю.

— Кто-нибудь, ради Бога, поднимите мой телефон! — завопил Блайт в толпу в полный голос.

Женщины перед ним вздрогнули на фоне своих колыханий и зажали уши руками, но больше никто не отреагировал.

— Телефон! — молил он. — Не наступите! Кто-нибудь его видит? Прошу вас, посмотрите! Передайте его назад.

— Я вам сказал про папашино ухо! — прогремел человек слева от Блайта, поднимая молот кулака — на этот раз только чтобы стереть пот со лба. Блайт замолк, увидев, как в нескольких ярдах впереди поднялась рука, показав на то место, где должен быть его телефон. Это хотя бы было посреди дороги, точно на пути у Блайта. Еще несколько шагов — и антенна, каким-то чудом уцелевшая, мелькнула между бедрами женщины в комбинезоне. Он наклонился, не сбиваясь с шага, и чиркнул волосами по ее левой ягодице. Пальцы его сомкнулись на антенне и подтащили к нему — только антенну. Согнувшись, он еще шагнул вперед и увидел, как отфутболили влево от него клавиатуру, как еще несколько обломков пластмассы вылетели вперед.

Когда он выпрямлялся, его череп охватило что-то горячее, как плоть, и твердое, как бетон. Женщина в комбинезоне повернулась к нему.

— Кого это ты лапаешь?

Тут же на ум пришли несколько горячих ответов, но он сдержался.

— Я не за тем, что вы думаете, мне только вот это было нужно.

Слова, когда были произнесены, не казались ему удачно выбранными, тем более что антенна в его руке торчала вверх, будто ее притягивал, как магнит, пах женщины. Он отдернул антенну назад, обруч на черепе, казалось, сейчас раздавит, и он услышал собственный крик:

— Посмотрите! Кто это сделал? Кто раздавил мой телефон? У вас что, мозгов нету?

— Нечего на нас глазеть, — сказала женщина со все более обнажающейся и влажной серединой тела.

А сын наклонил к Блайту вспотевшее лицо:

— Держи ряд, если не хочешь такое ухо, как у моего папаши.

И тут же они все потеряли всякое значение, и антенна тоже выскользнула из руки. В этом тоннеле есть еще по крайней мере один работающий телефон.

При первой попытке прорваться вперед толпа повернула к нему ближайшие из своих голов, глаза ее смаргивали пот, рты горячо запыхтели в его сторону и начали бормотать и ворчать:

— Что за паника? Ждите своей очереди. Мы все туда хотим. Держи дистанцию! Там впереди тоже люди.

Толпа предупреждала его на несколько голосов и возвысила один голос сзади:

— А куда это он теперь ломится? Боится, что я расскажу копам, как он хватал меня за задницу?

Препятствие всем его звонкам грозило стать материальным, если он не найдет способа через него пробиться.

— Срочно! — пробормотал он в ближайшую пару ушей, которые после секундного колебания раздвинули свои тела, давая ему пройти. — Извините, срочно! Извините, — повторял он, повышая напряжение голоса, и смог пробиться туда, где должен был быть телефон.

Какому из пятен светловолосых голов он мог принадлежать? Только одна казалась вероятной.

— Простите, — сказал он и понял, что говорит так, будто хочет пройти, и схватился за неожиданно тонкое угловатое плечо этой головы. — У вас только что был телефон? То есть у вас…

— Пустите!

— Да-да. Я хотел сказать, у вас есть…

— Пустите!

— Да, конечно. Отпустил. Видите, у меня рука в моем кармане. Я хотел сказать…

Женщина полуобернулась к нему острым лицом — чтобы увидеть.

— Это не я.

— Я уверен, что был. Не мой телефон, не тот, на который сейчас наступили, но ведь вы только что говорили по телефону? Если это не ваш…

Вокруг нее были женские лица, и на всех на них было защитно-непроницаемое выражение. Она внезапно обернулась, хлестнув его волосами по правому глазу.

— Кто вас выпустил? Где это дурдом закрыли на ремонт?

— Простите… я не хотел… — Тут было больше, чем он мог успеть вложить в слова, и еще невольно начал мигать правый глаз. — Понимаете ли, это срочно. Если это не вы, вы тогда видели женщину с телефоном. Она была где-то рядом.

Вся группа голов одновременно издевательски ухмыльнулась, потом заговорила головой этой женщины:

— Срочно — это правильно. Вас надо срочно запереть обратно. Вот подождите, пока мы отсюда выйдем и сообщим.

От этих слов Блайт глянул на часы. От пота или слезы из саднящего глаза цифры расплывались, и пришлось дважды встряхнуть рукой, пока он смог различить, что не успеет дойти до выхода и найти там телефон. Толпа его уже не пустила — или пока еще нет, если он только не заметит, что они передают вперед, чтобы его остановили.

— Срочно, срочно! — произнес он голосом, остроту которого притупляла жара, и когда решил, что ушел достаточно далеко от женщины, которая хотела убедить его, что он псих, дал своему отчаянию заговорить громче. — Срочно! Мне нужно позвонить. Есть телефон у кого-нибудь? Срочно!

Колебание — или волна жары — пробежала по группам голов, и каждый раз у него правый глаз моргал и слезился. Он пытался говорить более официально и авторитетно, но голос подвел. В пределах его зрения упакованные тела под неверным светом остановились совсем.

Он только смотрел, как доходит до него волна остановки, захватывая движущуюся плоть слой за слоем. Ему навстречу двигалась самая худшая его судьба, и по сторонам ее дороги стояла толпа плотным строем. Слыша неясный говор со стороны невидимого выхода из тоннеля, он напряг слух, ловя фразы, которые о нем говорились. Он был почти спокоен — неизвестно только, надолго ли, — когда смог различить слова в ассорти голосов. Смысл поначалу прошел мимо него, и лишь потом сложился в голове.

— Там кто-то в тоннеле свалился, расчищают путь для «скорой помощи».

— Ах вы, гады! — зарычал тихо Блайт, не зная, кого имеет в виду — толпу или машину «скорой помощи», поскольку теперь он был избавлен от судьбы, которую чуть ли уже себе не желал. И начал плечом проталкиваться вперед.

— Дорогу, дорогу! — Он заговорил официальным голосом, а когда это не помогло пробиться, стал добавлять: — Пропустите, я врач!

Нельзя позволять себе чувствовать вину. Машина «скорой» приближается уже видно, как в конце тоннеля появляется серебряно-синее пятно, — так что вряд ли он подвергает больного риску. «Скорая» была его единственной надеждой. Когда он подойдет поближе, он будет ранен, искалечен как угодно, лишь бы уговорить бригаду забрать его с собой, вытащить из толпы.

— Я врач! — объявил он громче, желая, чтобы он еще и был неженатым, чтобы жизнь снова оказалась под контролем, чтобы все было в порядке. — Я врач! — повторил он уже лучше, достаточно для того, чтобы плоть перед ним расступилась и заглушила голоса, которые его обсуждают. Они пытаются его запутать, оказавшись теперь впереди? Наверное, это эхо, потому что он узнал голос женщины, притворявшейся, что у нее нет телефона.

— Что он теперь бормочет?

— Говорит всем, что он врач.

— Так я и знала. Все сумасшедшие это говорят.

Нельзя отвлекаться на ее слова; никто вокруг на нее не реагирует может, она просто его ловит на голос, как на удочку?

— Я врач! — завопил он, видя, как ползет к нему «скорая» у конца видимого участка тоннеля. На секунду ему показалось, что она крушит людей, расталкивая их к стенам импульсами выхлопных газов, но, конечно, это они сами расступались, давая ей дорогу. Его крик вызвал к жизни несколько голосов из-под смутных запотевших светильников.

— Чего он говорит, что он врач, что ли?

— Может, он хотел осмотреть твою задницу.

— Ох, я бы его проконсультировал! Вот после такого коновала у папаши со слухом и стало хуже.

В самом ли деле толпа вокруг Блайта их не слышала или только притворялась, чтобы он попал туда, куда они хотели? Не стала ли она расступаться медленнее, чем должна была? А ее головы — скрывали презрение к его обману? Насмешливые голоса плыли в его сторону, усиливая жару, исходившую от окружающей плоти. Надо пройти по мосткам. Теперь, когда надо было добраться до «скорой» как можно скорее, это стало обязательным.

— Я врач! — свирепо повторял он, бросая голосом вызов всякому, кто посмеет усомниться, раскалывая левым плечом насыщенный воздух. Он почти добрался до левых мостков, когда женщина в цирковом трико, мышцы которой показались ему не более правдоподобными, чем ее глубокий бас, заступила ему дорогу.

— И куда же это ты идешь, миленький?

— Вон туда, за вами. Помогите-ка мне лучше. — Пусть она даже сестра или надзиратель психиатрического отделения, он старше по званию. — Я там нужен. Я врач.

Шевельнулись лишь ее губы — совсем чуть-чуть.

— Туда можно только рабочим тоннеля.

Нужно было забраться, пока жара не обернется потными голосами и не поймает его.

— Мне можно. Там обморок, от тоннеля у них обморок, и я там нужен.

Чревовещатели раскрыли рты шире. Глаза ее совсем не двигались, хотя на ресницах правого глаза росла капля пота.

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Ничего страшного, сестра. Вам и не требуется знать. Просто помогите мне. Подставьте ногу, чтобы я забрался.

Капля пота наливалась на ее неподвижном глазу, распухая и ширясь, и он уже не видел ничего другого. Будь она настоящей, она бы уже моргнула, она не могла бы так пялиться. Масса плоти породила ее из своей толщи, чтобы поставить у него на пути, но просчиталась. Он бросился на женщину, вцепился пальцами в ее хрусткие волосы и вытолкнулся вверх всей силой своих рук.

Его каблуки чуть промахнулись мимо ее плеч и соскользнули к грудям, что дало ему достаточный толчок, чтобы через нее перепрыгнуть. Руки рванулись к перилам мостков, поймали их, удержались. Подошвы нашли край мостков, и он закинул ногу через перила, потом перебросил другую. Под ним сестра, хватаясь за грудь, испустила звук, который если и был запланирован как крик боли, на Блайта такого впечатления не произвел. Может, это был сигнал, потому что он сделал только несколько шагов к свободе, как снизу потянулись руки его схватить.

Сначала он думал, что они его ранят и «скорая» его заберет, но тут же увидел, как был неправ. Сейчас ему была видна машина «скорой», пробивающаяся сквозь толпу, и ее синий свет прыгал, как его голова, белая дуга мигала над синим, и в голове у него тоже стало вспыхивать. И никаких признаков упавшего в обморок. Машину, конечно, послали за Блайтом. Передали сообщение, что им удалось свести его с ума. Но им не удалось скрыть своего мнения о нем, горячие гнетущие волны которого поднимались снизу к нему и ощущались бы как стыд, не пойми он, что они себя выдали: они не могли бы так его презирать, если бы не знали о нем больше, чем им полагается знать. Он отбивался от хватающих пальцев и оглядывался в поисках последней надежды. Она оказалась за ним. Женщина с волосами как у Лидии бросила притворяться, что у нее нет телефона, и ему надо было только схватиться за антенну.

Он дернулся назад по мосткам, повиснув на перилах, и лягался, отбиваясь от всех, до кого мог дотянуться, хотя ноги редко попадали в кого-нибудь, и потому он не знал, сколько голов и рук были настоящими. Женщина, которая все еще пыталась его убедить, что он повредил ей грудь, дергалась от боли, что было ему приятно. И она, и все прочие в толпе могли двигаться, когда хотели, они только ему этого не давали. Манящая антенна подвела его взгляд к висящему ниже ее лицу. Она глядела на него и говорила так отчетливо, что рот выковывал каждый слог.

— Вот он идет! — артикулировала она.

Наверное, она обращалась к «скорой». Конечно, это она раньше вызвала ее по телефону, потому что она тоже из сестер. Пусть лучше отдаст телефон, если не хочет, чтобы с ней вышло еще хуже, чем с ее товаркой.

— Верно, вот я иду! — заорал он и услышал в ответ отзвук целой толпы, хотя, наверное, отозвался эхом только тоннель, который был его головой. Он бежал, и тоннель становился шире, унося ее все дальше от мостков, слишком далеко, чтобы можно было схватить антенну поверх толпы. Они думали, что они его обставили, но на самом деле они сейчас снова ему помогут. Он перевалился через перила и побежал по массе плоти.

Она была не такой сплошной, как он думал, но держала. Жар ее презрения охватывал его паром, отталкиваясь от сырого бетона его черепа. Толпа презирала его за то, что он делал, или за то, что не действовал, когда мог? Вдруг ему стало ясно так отчетливо, что он чуть не свалился: когда он поднесет телефон к уху, окажется, что женщина говорила с Вэлери. Нет, неправда, только жара заставила его так думать. Булыжники поворачивались к нему и поддавались под ногой — какие-то зубы, а однажды, судя по тому, как провалилась нога — глаз, — но он все еще пробивался к телефону, сколько бы рук в него ни вцеплялось.

И тут антенна хлестнула в воздухе прочь, как удилище, когда подсекаешь пойманную рыбу. Руки тянули его вниз, в пучину презрения, но не им его судить: он не сделал ничего такого, чего не делали бы они.

— Я — это вы! — вскрикнул он, и тут плечи, на которых он стоял, разъехались дальше, чем он мог развести ноги. Он взмахнул руками, но это не был сон, когда можешь улететь откуда угодно. Слишком поздно увидел он, зачем женщина вызвала ему «скорую». Может, он бы и крикнул ей слова благодарности, но не мог ни единого слова сложить из звуков, исторгаемых бесчисленными руками из его рта.

Перевод: М. Левин

Забава

Когда Шоун обнаружил, что он уже в Уэстингси, он различал только мелькавшие перед глазами обрывки дороги, извивающиеся, как гадюки, под хлынувшим ливнем. Бульвар, где он видел пенсионеров, вывезенных на колясках за ранней дозой солнечного света, и туристов с рюкзаками, набитых в вагоны, которые повезут их к Озерам, махал отдельными деревьям, которые казались слишком юными, чтобы выходить одним к серому морю, несущему сотни пенных гребней. Сквозь шум помех и шипение ветрового щитка местная радиостанция советовала водителям не выезжать сегодня на дорогу, и он чувствовал, что ему предлагают шанс. Сняв номер, он сможет позвонить Рут. В конце бульвара он объехал вокруг старого каменного солдата, вымокшего почти дочерна, и поехал вдоль приморских отелей.

Вид был довольно неприветливый. Знак перед самым большим и белым отелем говорил НЕТ, явно потеряв терпение перед тем, как осветить второе слово. Шоун свернул в первую узкую улочку меблированных комнат, из тех безликих, где он останавливался с родителями почти пятьдесят лет назад, но таблички в окнах были столь же негостеприимны. На улицах, которые, как он помнил, состояли из малых отелей, было меньше зданий, и все это были дома престарелых. Пришлось опустить окно, чтобы прочесть знаки на той стороне дороги, и когда он их прочел, правый бок у него уже промок. Ему нужна была комната — сил на возвращение в Лондон не хватит. Через полчаса он выедет на шоссе, около которого ему обязательно надо найти отель. Но он только достиг окраины города и притормозил на развилке, когда увидел руки, закрепляющие объявление в окне трехэтажного дома.

Он прищурился в зеркало, чтобы проверить, что не стоит ни у кого на дороге, потом опустил стекло на дюйм. Объявление либо упало, либо его сняли, но стоянка в конце короткой дорожки была не занята, и над высокой толстой слезящейся стеной висел знак, на котором кусты изо всех сил старались скрыть слово «ОТЕЛЬ». Он зарулил между столбами ворот и чуть не зацепил правую стену здания.

Через окно мало что можно было различить. Слой сетчатых занавесей, а может, и не один, защищал комнату от посторонних взглядов. За тяжелыми сиреневыми шторами, прилипавшими к влажному стеклу, внезапно погас свет. Шоун схватил сумку с заднего сиденья и выскочил на открытую веранду.

Дождь лил все время, пока он давил на медный звонок рядом с высокой дверью. Кнопки в нем уже не было, осталось только гнездо с грязной крестовиной, пружинившей с той же яростью, с которой давил на нее палец. Он не успел взяться за ржавый дверной молоток над нейтральной гримасой щели для писем, когда раздался голос женщины — то ли приветствие, то ли предупреждение — распахнувшей дверь:

— Здесь кто-то есть.

Ей было за семьдесят, но одета она была в платье, которому не удавалось прикрыть пятнистые поганки коленей. Она согнулась, будто вес обвисшего горла тянул вниз ее лицо, такое же белое, как и волосы.

— Вы — «забава»? — спросила она.

У нее за спиной коридор в два роста Шоуна, оклеенный темными обоями с тисненными лозами, чем-то напоминавшими артерии, вел к главной лестнице, исчезавшей на верхнем этаже. Рядом с женщиной стоял длинноногий стол, заваленный смятыми проспектами местных аттракционов; над ним висел на стенке таксофон без номера на диске. Шоун пытался сообразить, действительно ли это отель, когда его огорошил этот вопрос.

— Я — кто?

— Не беспокойтесь, комната вас ждет. — Она хмуро посмотрела ему за спину и встряхнула головой, как мокрая собака. — И обед с завтраком ждут всякого, кто успокоит вот этих.

Он решил, что это относится еще к той ссоре, которая началась или возобновилась в комнате, где уже зажегся заново свет, погашенный на его глазах. Потеряв счет ссорам, с которыми ему приходилось иметь дело в детском саду в Хэкни, где он работал, он не видел, почему здесь должно быть иначе.

— Попытаюсь, — сказал он и пошел в комнату. Комнату, несмотря на ее размер, заполняли всего две женщины — одна, дышавшая так глубоко, как широко было ее розовое платье; она пыталась подняться из кресла с помощью узловатой палки и рухнула обратно, покраснев, и ее компаньонка, тощая женщина в жакете от темно-синего костюма и юбке от серого, которая суетливо отходила от выключателя полистать страницы телевизионного журнала перед тем, как быстрее белки из мультфильма в телевизоре начать дергать шнур бархатных занавесов, каковое действие, как решил Шоун, должно было убрать извещение из окна, что бы оно ни значило. Обе женщины были точно не моложе той, что ему открыла, но он не дал этому факту себя обескуражить.

— В чем проблема? — спросил он, и тут же вынужден был добавить: — Я не слышу, когда вы говорите обе сразу.

— Свет мне в глаза бьет, — пожаловалась женщина в кресле, хотя из шести лампочек в люстре одна перегорела, а другая отсутствовала. — Юнити все время его зажигает, когда я смотрю.

— Амелия весь день смотрит свои мультики, — ответила Юнити, ткнув в телевизор и начав постукивать пальцами по креслу. — А я хочу посмотреть, что в мире делается.

— Не дать ли нам теперь Юнити посмотреть новости, Амелия? Если это не то, что вы любите смотреть, вы не будете возражать против включенного света.

Юнити посмотрела на него злобно, а потом зарылась у себя в декольте в поисках предмета, которым в него запустила. Успев его перехватить, он определил, что это пульт от телевизора. Юнити бросилась у него этот пульт выхватывать, и когда появился диктор с войной у него за спиной, Шоун отступил. Он еще задержался, закрывая дверь, пока пытался решить, чем скрыты пейзажи на стене — туманом или пылью, когда человек у нею за спиной буркнул:

— Выходите быстрее и закройте дверь!

Он был слишком тощим для своего костюма, серого, под Цвет редким волосам. Несмотря на озабоченный взгляд красноватых глаз и постоянное пожимание плечами, будто в попытках избавиться от дрожи, он сумел выдавить улыбку в достаточной степени, чтобы показать часть зубов.

— Ну-ну, Даф сказала, что вы с ними разберетесь, и так оно и вышло. Можете остаться, — сказал он.

Среди вопросов, которые Шоун пытался решить, был и тот, почему этот человек кажется ему знакомым, но порыв дождя такой сильный, что полилось из-под входной двери, сделал предложение человека неотразимым. — Вы имеете в виду на ночь?

— Это как минимум, — начал свою речь менеджер и повернулся к сгорбленной женщине. — Даф проведет вас наверх, мистер?..

— Шоун.

— Как его зовут? — спросила Даф, будто собираясь его объявить.

— Том Шоун, — ответил Шоун.

— Мистер Томсон?

— Том Шоун. Том — это имя.

— Мистер Том Томсон.

Он мог бы заподозрить шутку, если бы не ее серьезнейший вид, и потому он обратился к менеджеру.

— Мне расписаться?

— Позже, не берите в голову, — ответил менеджер, отступая по коридору.

— А плата…

— Комната и стол. Условия всегда такие.

— То есть вы хотите, чтобы я…

— Устраивайтесь, — сказал менеджер и исчез за лестницей куда-то, откуда пахло неизбежным обедом.

Шоун почувствовал, что сумку сняли у него с плеча. Даф избавила его от груза и шагала по лестнице, то и дело поглядывая, идет ли он за ней.

— Он навсегда куда-то ушел, мистер Снелл, — сказала она и повторила: — Мистер Снелл.

Шоун подумал, не приглашение ли это ответить шуткой, но тут она сказала:

— Не беспокойтесь, мы знаем, каково это — забыть свое имя.

Она сказала, что это он путает, а не она. Если бы она не скрылась из виду, ответ его был бы так же резок, как нахлобучка воспитанникам, которые слишком ребячатся. Над средним этажом лестница склонялась к фасаду дома, и Шоун увидел, как неожиданно далеко зашло здесь запустение. Наверное, в этой части дома никто не жил, потому что коридор был темен и наполнен затхлым запахом. Взявшись за перила для скорости, он тут же понял, что по липкости они мало чем уступают обсосанному леденцу. Добравшись до верхнего этажа, он разозлился, обнаружив, что запыхался.

Дафна остановилась в конце коридора, освещенного — если такое слово подходит — редкими лампочками в стеклянных цветах, растущих из стен. Тени подчеркивали обои.

— Вот тут будете вы, — сказала Даф, толкая дверь.

Рядом с окошком под желтеющей лампочкой ишилик, уходил вниз почти до ковра, коричневого как грязь. Углом стояла узкая кровать напротив гардероба и ночного столика и умывальника под мутным зеркалом. По крайней мере на полочке возле умывальника был телефон. Даф отдала ему сумку, когда он вошел в комнату.

— Вас позовут, когда настанет время, — объяснила она.

— Время? Время…

— Обеда и веселья, тупица! — сказала она с таким резким смехом, что уши вздрогнули.

Она уже прошла полкоридора до лестницы, когда он решил к ней обратиться.

— А ключ мне не полагается?

— Он будет у мистера Снелла. Мистера Снелла, — напомнила она и ушла.

Надо будет позвонить Рут, как только он высушится и переоденется. Где-нибудь здесь должен быть туалет. Он закинул сумку на плечо, придерживая пальцем, и вышел в сумрак коридора. Не успел он пройти пару шагов, как над краем пола высунулась голова Даф.

— Вы нас не покидайте.

Дурость, но он почувствовал свою вину.

— Только в туалет схожу.

— Это там, куда вы идете, — сказала она достаточно твердо, чтобы это была команда, а не совет, и тут же исчезла в дыре лестницы.

Не может быть, чтобы она имела в виду соседнюю комнату. Когда ему удалось уговорить липкую пластиковую ручку повернуться, он увидел за дверью комнату, очень похожую на его собственную, только окно было в покатой крыше. На кровати в сумерках, уже переходящих в темень, сидела фигура в голубом детском комбинезоне — плюшевый медведь с большими черными рваными глазами, а может, без них. Кровать следующей комнаты была усыпана фотографиями такими размытыми, что едва можно было разглядеть улыбки на каждой из них. В следующей комнате кто-то было вязал, но, видно, отвлекся, поскольку один рукав розовато-лилового свитера был вдвое больше другого. Каждый рукав был пришпилен к кровати вязальной спицей. Теперь Шоун был возле лестницы, за которой была задняя часть дома, такая же темная, как та секция нижнего этажа. Наверняка Даф ему сказала бы, если бы он шел не по той стороне коридора, а помещение за лестницей не было так заброшено, как казалось: из темноты пискливое бормотание, чей-то голос выговаривал жалобу так быстро, что слов было почти не разобрать, молясь с такой силой, что, казалось, даже не делает пауз на вдох. Шоун быстро миновал перила, окружающие три стороны лестничного колодца, и открыл дверь, которая была сразу за ними. Здесь был туалет, а те пластиковые шторы, которые кто-то задернул, — наверняка душ. Он отодвинул дверь локтем, и занавески душа шевельнулись, реагируя на его присутствие.

И не только они. Когда он дернул изношенный шнур, чтобы зажечь лампочку без абажура, откуда-то со стороны душа донеслось приглушенное хихиканье. Закинув сумку на крюк у двери, он раздернул шторы. На поддоне душа стояла на четвереньках голая женщина, такая худая, что не только ребра были видны, но и форма ягодичных костей. Она глянула вытаращенными глазами поверх расставленной узловатой руки, потом опустила руку, открыв широченный нос, в пол-лица, и радостно ощеренный беззубый рот, и выпрыгнула из душа. Не успел он отвернуться от сморщенных грудей и болтающегося бородатого живота, как она уже выскочила наружу. Слышно было, как она вбежала в комнату в темном конце коридора, выкрикивая что-то вроде «теперь ты» или «теперь тебе». Он не понял, предназначены ли эти слова ему. Внимание его отвлекло то, что дверь была без засова.

Он оставил туфли в углу под петлями и сложил на них промокшую одежду, потом прошел босиком по липкому линолеуму к душу. Поддон был холоден, как камень, и просел с громким треском не меньше чем на полдюйма, когда Шоун встал в него под слепой медный глаз душа. После поворота скрипнувших кранов вода пошла сначала, будто дождь забрался в дом, но быстро стала такой горячей, что пришлось прижаться к холодной кафельной стене, чтобы достать до кранов, и только он успел снизить температуру до терпимой, как задергалась ручка двери.

— Занято! — крикнул он. — Здесь занято!

— Моя очередь.

Голос звучал так близко, что рот говорящего, наверное, был прижат к двери. Ручка застучала еще неистовей, и Шоун крикнул:

— Я недолго! Десять минут!

— Моя очередь.

Это был уже другой голос. Либо говоривший понизил тембр, чтобы устрашить Шоуна, либо там было их больше одного. Шоун потянулся к мылу в выступе кафельной плитки, но ограничился только водой, заметив, что мыло покрыто седыми волосами.

— Подождите там! — крикнул он. — Я уже почти кончил. Нет, не надо ждать, приходите через пять минут!

Стук ручки стих, и не менее одного тела стукнулось в дверь с мягким шлепком. Шоун отдернул шторы как раз вовремя, чтобы увидеть, как его одежда разлетелась по линолеуму.

— Прекратите! — рявкнул он и услышал, как кто-то убегает — то ли человек с серьезной инвалидностью, то ли не меньше двух человек стукаются в стены, устроив драку в коридоре. Хлопнула дверь, потом еще раз — или это была другая. К тому времени он уже Вышел из-под душа и взял единственное банное полотенце с шаткой стойки. Из полотенца выскочил паук с ногами как длинные седые волосы и телом размером с ноготь большого пальца и спрятался под ванной.

Своего полотенца у Шоуна с собой не было. Он собирался одолжить его у Рут, Взяв полотенце за два угла на вытянутых руках, он встряхнул его над ванной. Когда оттуда больше ничего не выпало, он вытер волосы и все тело как можно быстрее. Расстегнув сумку, он вытащил одежду, которую припас на ужин с Рут. Запасных туфель у него с собой не было, и когда он попытался надеть те, в которых пришел, в них хлюпнула вода. Собрав мокрую одежду и туфли, он положил их на сумку и быстро прошлепал к себе в комнату.

Ткнув дверь коленом, он услышал за ней звуки: прерывистый вздох, еще один, и голоса, льющиеся в темноту. Не успев пересечь комнату и сунуть сумку и мокрую одежду в шкаф, который, как и вся мебель, был привинчен к стене и к полу, он услышал вливающиеся в дом голоса. Наверное, прибывшая на автобусе группа — прерывистые вздохи издавали пневматические двери и тормоза. Пока что, судя по опыту, появление наплыва жильцов ничего привлекательного не сулило и только подогрело желание побыстрее поговорить с Рут. Сунув туфли между ребрами еле теплого радиатора, он сел на тощую подушку и поднял липкую трубку.

Услышав гудок, он начал набирать номер. Уже набрав больше половины одиннадцатизначного номера Рут, он услышал голос Снелла:

— Кого вам?

— Междугороднюю.

— Боюсь, из номера это невозможно. Внизу в холле есть телефон. Все остальное так, как вам хотелось бы, мистер Томсон? У меня тут люди приехали.

Шоун слышал их снаружи. Они не издавали звуков, если не считать неуверенного шарканья и приглушенного скрипа нескольких дверей. Можно было только предположить, что им было ведено его не беспокоить.

— Здесь кто-то балуется, — сказал он… — Они готовятся к сегодняшнему вечеру. Должны кое-что сделать, кое-кто из них. Все остальное в порядке?

— В моей комнате никто не прячется, если вы это имеете в виду.

— Никто, кроме вас.

Это уже Шоуну совсем не понравилось, и он был готов явно выразить свои чувства, спрашивая, где его ключ, когда менеджер сказал:

— Значит, скоро мы вас увидим здесь внизу.

Линия отключилась, оставив Шоуна в попытке отреагировать на все последние события недоверчивой ухмылкой. Он пытался поделиться ею со своим отражением над умывальником, но только сейчас заметил, что зеркало покрыто паутиной или трещинами. Эти нити усилили худобу его лица, обесцветили кожу и добавили морщин. Когда он приблизил лицо, чтобы убедиться, что это всего лишь иллюзия, то заметил какое-то шевеление в умывальнике. Предмет, который был длинным седым волосом, торчал из стока и блестел принадлежащим ему телом, продавливая себя прочь в трубу. Шоун напомнил себе переложить бумажник и деньги из мокрой одежды в то, что было на нем, и вышел из комнаты.

Ковер в коридоре был влажен от следов ног, большинство из которых он бы обошел, если бы его не отвлекли звуки из комнат. Там, где был плюшевый медведь, кто-то напевал: «К мамочке иди, резиновый». В следующей комнате голос выводил «Вот где вы все», очевидно, обращаясь к фотографиям, и Шоун был рад, что из комнаты с неряшливым вязанием не доносилось никаких слов, а только пощелкивание, такое быстрое, что казалось механическим. Не пытаясь разобраться в этих приглушенных шумах из комнат с темной стороны коридора, он прошлепал вниз так быстро, что два раза чуть не оступился.

В холле ничего не шевелилось, если не считать заливающегося под дверь дождя. Перед телевизором шло несколько (разговоров, никак друг с другом не связанных. Шоун поднял трубку и сунул в телефон монеты, и его палец застрял над нулем на диске. Может, его отвлекла внезапная тишина, но он не мог вспомнить номер Рут.

Он оттянул ноль на диске до упора, будто это могло подсказать ему остальные цифры номера, и, пока диск возвращался на место, так и случилось. Еще десять поворотов диска наградили его звонком, заглушаемым потрескиванием, и казалось, что весь дом ждет, пока Рут ответит. Понадобилось шесть пар звонков — дольше, чем ей надо, чтобы пройти через всю квартиру, — пока раздались слова:

— Рут Лоусон.

— Рут, это я. — В ответ на молчание он попытался оживить старую шутку: — Старый безрутный бандит.

— И что дальше, Том?

Он позволил себе надеяться, что она хоть из вежливости засмеется, но раздраженный тон потряс его меньше, чем реакция из холла с телевизором: хихиканье чьего-то голоса, потом еще нескольких.

— Я просто хотел тебе сказать…

— Том, ты бормочешь. Я тебя не слышу.

Он просто пытался, чтобы его слышала только она.

— Я говорю, я хочу, чтобы ты знала, что у меня просто вышел очень плохой день, — сказал он громче. — Я на самом деле думал, что должен приехать сегодня.

— С каких пор у тебя такая плохая память?

— С… не знаю, кажется, с сегодняшнего дня. Нет, честно, ты ведь думаешь про свой день рождения? Я знаю, что я про него тоже забыл.

Волна веселья накатила из холла перед телевизором. Конечно, все там смеются над телевизором, у которого приглушен звук, объяснил он себе, пока Рут ему отвечала:

— Если ты это можешь забыть, ты все можешь забыть.

— Мне очень жаль.

— Мне еще жальче.

— А мне жальче всех, — рискнул он, и тут же пожалел, что выполнил этот ритуал, поскольку это не дало ему ни малейшей реакции от нее, но больше потому, что из холла раздался рев смеха. — Послушай, я просто хотел, чтобы ты знала, что я не пытался тебя подловить, вот и все.

— Том!

Голос был такой сочувственный, как мог бы быть у кровати больного старого родственника.

— Рут, — ответил он, и тут же глупо спросил:

— Что?

— Мог с тем же успехом и пытаться.

— То есть… ты хочешь сказать, что я мог…

— Я хочу сказать, что ты почти это сделал.

— О! — И после паузы, такой же пустой, как было у него внутри, он повторил этот звук. На этот раз не с разочарованием, а со всем удивлением, которое смог собрать, он мог бы дать и третью версию этого звука, несмотря на или благодаря последнему взрыву веселья в холле, если бы Рут не заговорила:

— Я сейчас с ним говорю.

— С кем говоришь?

Не договорив еще до конца, Шоун уже понял, что она говорила не с ним, а о нем, потому что услышал у нее в квартире мужской голос. И тон его был куда теплее дружеского, и голос был существенно моложе.

— Удачи вам обоим, — сказал он менее иронично и более бесстрастно, чем сам хотел бы, и рванул рычаг, вешая трубку.

Из щели вывалилась монетка и плюхнулась на ковер. Среди бешеного веселья у телевизора несколько женщин кричали: «Кому, кому», как стадо коров.

— А он хорош, правда? — заметил кто-то еще, и Шоун попытался понять, что ему делать со своим смущением на грани паники, когда раздался звон, уходящий в темную часть дома.

Это был небольшой, но гулкий гонг в руках у управляющего. Шоун услышал оживленный топот шагов в холле и еще топот наверху. Он замялся в нерешительности, и Даф вынырнула к нему из-за управляющего.

— Давайте я вас посажу, пока не началась суматоха, — сказала она.

— Я только возьму туфли у себя в комнате.

— Вы же не хотите столкнуться с этим старым стадом. Они же мокрые?

— Кто? — спросил Шоун, потом нашел в себе достаточно здравого смысла, чтобы самому с легким смешком ответить на свой вопрос. — Ах, туфли! У меня с собой только одна пара.

— Я вам что-нибудь найду, когда посажу на место, — сказала она, открывая дверь напротив холла с телевизором, и нагнулась еще ниже, подгоняя его.

Как только он вошел за ней, она пробежала через столовую и стала похлопывать по стоящему отдельно столику, пока он не сел на единственный за ним стул. Он был обращен к комнате и был окружен тремя длинными столами, каждое место за которыми было сервировано, как и его собственное, пластиковой вилкой и ложкой. За столом напротив висел бархатный занавес, бессильно шевелясь, когда окна дрожали от дождя. Стены покрывали подписанные фотографии — портреты комиков, которых он не мог узнать, с веселым или забавно-мрачным видом.

— Они у нас все, — сказала Даф. — Они нас поддерживают. Смех — вот что дает жизнь старикам.

Может, это она и не ему говорила, потому что уже выходила из комнаты. Он еле успел заметить, что гравюры на уэльском столике слева нарисованы на дереве во избежание поломок, как ввалились жильцы.

Споры о том, кому входить первому, стихли при виде его. Некоторые из столующихся еле смогли найти свои места, потому что не отрывали от него глаз, глядя куда пристальнее, чем он в ответ. Несколько было таких раздутых, что трудно определить их пол иначе как по одежде, и даже это непросто в случае с наиболее толстыми, у которых лица казались погружены в гнездо из плоти. Контрастом был мужчина столь высохший, что часы без стрелок соскальзывали с его запястья на костяшки пальцев. Юнити и Амелия сидели лицом к Шоуну, и, к его отчаянию, последнее из восемнадцати мест было занято женщиной, на которую он наткнулся в душе, теперь одетой от шеи до лодыжек в черный свитер и брюки. Когда она оглядела его с таким выражением лица, будто никогда не встречала и очень рада, что это наконец произошло, он попытался испытать некоторое облегчение, но в основном он испытывал чувство, что все обедающие, кажется, ждут от него чего-то. Их внимание начинало его парализовывать, когда снова появились Даф и мистер Снелл — из двери за уэльским столиком, которой Шоун не заметил.

Управляющий уставил левый стол тарелками супа, пока Даф подбежала с особо вместительной парой шлепанцев из белой материи, которые, как заметил Шоун, носили все жильцы.

— У нас только эти, — сказала она, бросая их к его ногам. — Они сухие, а это главное. Как вам они?

Шоун при желании мог бы засунуть обе ноги в каждый.

— Честно говоря, я в них малость как клоун.

— Ничего, вы же никуда не собираетесь.

Она сунула его ноги в тапочки и подняла их, чтобы проверить, есть ли у этой обуви шанс не свалиться. Тут же все жильцы разразились смехом. Некоторые затопали в качестве аплодисментов, и даже Снелл выдал мимолетную благосклонную улыбку, когда они с Даф скрылись на кухне. Шоун опустил ноги, что явно было достойно второго взрыва веселья. Оно миновало, когда Даф и Снелл появились с новыми тарелками супа, одну из которых управляющий принес Шоуну. Он опустил тарелку на стол через плечо гостя, а потом опустил руки на его плечи.

— Перед вами Томми Томсон, — объявил он и наклонился к уху Шоуна. — Так годится, правда? Лучше звучит.

В этот момент Шоуна меньше всего заботило его имя. Он жестом показал на пластиковый столовый прибор:

— Вы не думаете, что мне можно бы…

Не успел он попросить металлический прибор с ножом, Снелл двинулся прочь, будто его уносили взрывы радости, которую вызвало его объявление.

— Будьте сами собой, — сказали Шоуну его губы. Ложка была такого размера, какой Шоун размешивал вы чай, если бы доктор недавно не запретил ему сахар. Когда он поднял ее, тут же воцарилась тишина. Он опустил ее в слабый бульон, где не удалось найти ничего твердого, и поднес к губам. Коричневатая жидкость имела вкус какого-то неопределимого мяса и ржавый привкус. Шоун выя достаточно взрослым, чтобы не привередничать насчет еды, которую подают всем. Он проглотил ее, и когда тело его захотело восстать в протесте, он начал переливать в себя ложкой бульон как можно быстрее, в надежде, скорее с ним разделаться.

Едва только его намерение стало очевидным, как жильцы принялись аплодировать и топать. Одни пытались имитировать его стиль поедания бульона, другие демонстрировали, насколько более театрально это умеют делать они, и сидевшие ближе всего к холлу подняли такой шум, что казалось, будто бульканье идет даже снаружи. Когда он с кривой ухмылкой глянул в их сторону, жильцы зафыркали, будто он отколол еще одну презабавную шутку.

Наконец Шоун бросил ложку в тарелку, только чтобы Даф вернула ее на стол с быстротой, не слишком отличающейся от грубости. Пока она и Снелл были на кухне, все остальные глазели на Шоуна, который почувствовал себя обязанным приподнять брови и помахать руками в воздухе. Один из раздутых толкнул другого, и оба они радостно залопотали, а всех остальных свалил неодолимый смех, который продолжался во время доставки второго, будто это была шутка, которую они очень хотели бы, чтобы он увидел. На тарелке оказались три кучки какого-то месива: белая, бледно-зеленая и коричневая.

— Что это? — решился он спросить у Даф.

— То, что всегда, — ответила она будто ребенку или кому-то, вернувшемуся в это состояние. — То, что нам нужно, чтобы поддержать наши силы.

Кучки оказались картофелем, овощами и чем-то вроде фарша с тем же запахом, что у бульона, только сильнее. Он изо всех сил старался есть естественно, несмотря на аплодисменты, которыми эти попытки были вознаграждены. Ощутив тяжесть в животе, он сложил прибор на тарелку, никак не чистую, и Даф тут же склонилась над ним.

— Я закончил, — сказал он.

— Еще нет.

Когда она протянула руки, он думал, что она хочет вернуть ложку и вилку на их законные места с обеих сторон тарелки. Вместо этого она убрала тарелку и начала убирать следующий стол. Пока он старался скрыть свою реакцию на эту еду, жильцы, как он заметил, жадно поглощали свои порции. Тарелки унесли в кухню, и повисла напряженная тишина, нарушаемая только беспокойным шарканьем. Куда бы он ни посмотрел, никто ногами не шевелил, и он сказал себе, что звуки издает Даф, появившаяся из кухни с большим пирогом, покрытым глазурью как памятник.

— Даф снова его сделала, — сказал самый толстый из жильцов.

Шоун решил, что это относится к портрету глазурью клоуна на пироге. Он не мог разделить общий энтузиазм по этому поводу; клоун казался недокормленным и угревато-краснолицым, и не было ясно, что за форму должны образовывать его широко раздвинутые губы. Снелл принес стопку тарелок, на которые Даф разложила куски пирога, разрезав его пополам и при этом отрезав клоуну голову с плеч, но распределение ломтей вызвало некоторые дебаты.

— Дайте Томми Томсону мой глаз, — сказал человек с выпученными красными глазами.

— Ему можно дать мой нос, — предложила женщина, которую он видел в душе.

— Я ему дам колпак, — сказала Даф, что было встречено одобрительным воем.

Выданный Шоуну кусок пирога почти точно следовал очертаниям остроконечного клоунского колпака. По крайней мере, как ему подумалось, это будет уже конец обеда, и ничего такого страшного в пироге быть не может. Он не Ожидал, что у пирога будет тот же неуловимый вкус, что у остальной еды. Может быть, поэтому он, вызвав бурю восторга, закашлялся и подавился. Очень нескоро Даф принесла ему стакан воды, которая, как он обнаружил, имела тот же вкус.

— Спасибо, — тем не менее выдохнул он, и, когда его кашель и аплодисменты вокруг стихли, смог сказать:

— Спасибо, все уже в порядке. Теперь, если вы меня извините, я думаю пойти спать.

Тот шум, что раньше поднимали жильцы, был ерундой с поднявшимся теперь ревом.

— Еще не было забавы, — возразила Юнити, вскакивая на ноги и от нетерпения подпрыгивая на месте. — Спеть надо за ужин, Томми Томсон.

— Никаких песен и никаких речей, — объявила Амелия. — У нас всегда бывает представление.

— Представление! — стали скандировать обедающие, хлопая и топая в такт по движениям палки Амелии. — Представление! Представление!

Управляющий наклонился к столу Шоуна. Глаза его были краснее обычного и мигали несколько раз в секунду.

— Лучше с ними согласиться, а то они вам покоя не дадут, — тихо произнес он. — Ничего особенного им не надо.

Может быть, то, как наклонился к нему Снелл, показалось Шоуну знакомым. Может ли быть, что он управлял этим отелем, когда Шоун останавливался тут с родителями лет пятьдесят назад? Так сколько же ему должно быть сейчас? Шоун не мог сообразить, потому что вопрос был:

— Что они просят меня сделать?

— Ничего особенного. Ничего такого, с чем не может справиться человек вашего возраста. Пойдемте, я вас отведу, пока они не захотели играть в свои игры.

Было неясно, насколько это должно было быть угрозой. Сейчас Шоун был только благодарен, что его уводят от топанья и скандирования. Уход наверх перестал его соблазнять, и бежать к машине тоже не имело смысла, поскольку он только и мог шаркать по ковру, чтобы не спадали тапочки. Так что вместо этого он пошел за управляющим к двери в телевизионный холл.

— Давайте туда, — подтолкнул его Снелл с дерганной улыбкой. — Просто встаньте там. Вот они идут.

В комнате произошли существенные перемены. Число сидений увеличилось до восемнадцати добавкой нескольких складных стульев. Все они стояли лицом к телевизору, перед которым был воздвигнут портативный театр, несколько напоминающий театр Панча и Джуди. Над пустой авансценой поднималась высокая остроконечная крыша, напомнившая Шоуну тот самый клоунский колпак. Слова, которые были когда-то написаны на основании фронтона, давно вылиняли вместе со всеми цветами. Можно было только разобрать «ВХОД ЗДЕСЬ», пока он шаркал к театру, подгоняемый скандированием из холла.

Задником театра служил тяжелый бархатный занавес, черный там, где не отливал зеленоватым. В нем до высоты примерно четырех футов была сделана прорезь. Когда Шоун поднырнул под него, плесневелый занавес прилип к шее. Когда он выпрямился, его охватил запах сырости и затхлости. Локти уперлись в стены ящика, побеспокоив две фигуры, лежащие на полке под сценой. Их пустые тела были вытянуты, они лежали, перепутавшись лицами вниз, будто старались теснее прижаться друг к другу. Он повернул их лицами вверх и увидел, что эти фигуры, с застывшими улыбками и глазами чуть слишком большими для того, чтобы забавлять, изображали мужчину и женщину, хотя на каждом пыльном черепе оставалось только несколько клочков волос. Он заставил себя прикоснуться к этим перчаточным телам, а тем временем жильцы с топотом заполняли зал.

Юнити подбежала к одному стулу, потом, не в силах успокоиться, к другому. Амелия плюхнулась в середину софы и медленно, постанывая, сдвинулась к краю. Несколько особо толстых устроились на складных стульях, что немедленно стало внушать опасения. Наконец рассаживание публики положило конец скандированию, но все глаза были прикованы к Шоуну. За спиной жильцов Снелл показал губами:

«Наденьте их на руки».

Шоун подтянул к себе кукол открытыми концами и растянул выходы, опасаясь появления оттуда обитателей. Они, однако, оказались не обжитыми, и потому он сунул в них руки, пытаясь сообразить, какие из детсадовских рассказов можно адаптировать к этому случаю. Коричневатая материя легко натянулась на руки, почти такая же удобная, как кожа, которую она изображала, и не успел он еще подготовиться, как большие пальцы стали руками кукол, а три соседних пальца поднимали трясущиеся кукольные головы, будто куклы просыпались ото сна. Зрители уже радостно вопили — отклик, от которого, казалось, черепа с кустиками полос поднялись над сценой. Их появление было встречено шумом, в котором все сильнее выделялись заявки:

— Пусть подерутся, как теперешняя молодежь!

— Пусть побегают, как звери!

— Пусть ребенком в футбол играют!

— Пусть головами стукнутся!

Шоун сказал себе, что они, наверное, имеют в виду Панча и Джуди — и некоторое желание смогло подавить все остальные.

— Давайте «Старый безрукий бандит».

«Старый безрукий бандит» превратился в скандирование, и топот возобновился — а руки Шоуна взметнулись на сцену столкнуть кукол. Все, что ему пришлось пережить за этот день, сконцентрировалось в руках, и, быть может, это был единственный способ это избыть. Он кивнул мужчиной, которым стала его правая рука, лысеющей женщине и нетерпеливо каркнул:

— Что значит — «не мой день»?

Он встряхнул женщину и дал ей писклявый голос:

— А какой, по-твоему, день?

— Среда? Нет, четверг… погоди, конечно, пятница. То есть суббота.

— Сейчас воскресенье. Колокола слышишь?

— Я думал, это для нас, свадебные. Эй, что ты там прячешь? Я не знал, что у тебя есть ребенок.

— Это не ребенок, это мой дружок.

Шоун повернул фигуры лицом к публике. Куклы могли бы ожидать хохота или даже стона в ответ на старые шутки — он точно их ждал. Жильцы глядели на него в лучшем случае с интересом. С той минуты, как он начал представление, единственными звуками стали шорох кукол по сцене и голоса, которые он изображал хрипящим горлом. Управляющий и Даф пристально смотрели на него через головы жильцов; казалось, они забыли, как моргать или улыбаться. Шоун отвернул кукол от зрителей, как хотелось бы отвернуться и ему самому.

— Что с нами стряслось? — пискнул он, тряся головой женщины. — Что-то нам нехорошо.

— Ерунда, я все равно тебя люблю. Давай поцелуемся, — каркнул он и заставил вторую куклу сделать два смешных шажка и рухнуть лицом вниз. Громкий треск застал его врасплох, как и то, что от удара его пальцы застряли в голове куклы. Ее неуклюжие попытки подняться даже не надо было изображать.

— Клоунские эти ботинки! — буркнул он. — Как в них можно ходить? Шатаешься в них, как недоразумение.

— А кто ты еще есть? Ты скоро свое имя забудешь.

— Не хами! — каркнул он, не понимая, зачем он вообще продолжает это представление — разве что для того, чтобы разогнать молчание, которое заставляло его вытягивать из себя слова. — Мы оба знаем, как меня зовут.

— Это пока у тебя дырки в голове не было. А теперь ты в ней вообще ничего не удержишь.

— Ха, это ты завралась! Меня зовут… — Он имел в виду куклу, а не себя, вот почему имя оказалось трудно произнести. — Ты знаешь, отлично знаешь. Не хуже меня.

— Видишь, его уже нет, ага!

— А ну-ка скажи, а то я тебя поколочу! — рявкнул Шоун со злостью, которая уже не принадлежала только кукле, и сдвинул ухмыляющиеся головы с треском, будто сломалась кость. Зрители наконец начали аплодировать, но он уже едва ли их замечал. От удара лица раскололись, обнажив верхние фаланги его пальцев, тут же застрявшие в щелях. Неуклюжие тела кукол прилипли к нему, а руки его боролись друг с другом. Вдруг что-то поддалось, и голова женщины отлетела от разорванного тела. Правый локоть ударился в стену театра, и конструкция повалилась на него. Он попытался ее подхватить, и в это время голова куклы подкатилась ему под ноги. Он отшатнулся назад к заплесневелому занавесу. Театр завертелся вместе с ним, и комната опрокинулась.

Он лежал на спине, а дыхание его было где-то в другом месте. Пытаясь не дать передней стенке театра упасть на него, он случайно стукнул себя по виску треснувшей мужской головой. Сквозь просцениум виднелся высокий потолок и доносился одобрительный вой публики. Прошло больше времени, чем Шоуну казалось необходимым, пока некоторые из зрителей приблизились.

То ли театр был тяжелее, чем он думал, то ли он ослабел от падения. Хотя ему удалось стащить куклу с руки, поднять с себя театр оказалось трудно, поскольку кукла лежала у него на груди, как испустивший дух младенец. Наконец Амелия наклонилась над ним, и он с ужасом подумал, что сейчас она на него сядет. Но она протянула руку, которая казалась почти вареной, к самому его лицу, схватилась за просцениум и сняла с него театр. Кто-то подхватил театр и унес, а она схватила Шоуна за лацканы и, несмотря на то что трость ее потрескивала, подняла его с помощью нескольких рук, толкавших его сзади.

— Вы целы? — прохрипела она.

— Все в порядке, — ответил Шоун, не успев подумать. Он заметил, что все стулья снова отодвинуты к окнам.

— Сейчас мы вам покажем, как мы играем, — сказала Юнити у него за спиной.

— Вы это заслужили, — сказала Амелия, собирая обломки кукол и прижимая их к груди.

— Я думаю, я бы…

— Точно, мы так и сделаем. Докажем вам, как мы играем. У кого капюшон?

— У меня! — крикнула Юнити. — Кто-нибудь, завяжите его!

Шоун обернулся и увидел, как она натягивает черную шапку. Когда она надела ее на голову, он обнаружил, что у него опять перехватило дыхание. Когда Юнити опустила поля, оказалось, что шапка предназначена закрывать глаза игрока — скорее как реквизит волшебника, чем как предмет для игры. Человек с часами без стрелок, которые сваливались с руки, туго затянул тесемки капюшона и завязал узлом, потом повернул ее на месте несколько раз, и каждый раз она попискивала от удовольствия. Потом он отпустил ее и отошел на цыпочках назад к остальным у стен, а она еще раз повернулась.

Она стояла спиной к Шоуну — он остался возле стульев у окна, за которым стихал шум дождя. Она устремилась прочь от Шоуна, хлопая тапочками по ковру, потом дернулась в сторону ни к кому в отдельности и наклонила голову. Она была в стороне от дороги Шоуна к двери, где уверенно стояли Даф и управляющий. Надо только обойти эту женщину с повязкой на глазах — и он уже на пути в свою комнату, где можно либо забаррикадироваться, либо взять свои вещи — и к машине. Он двинул ногой внутри тапка, и Юнити метнулась к нему.

— Поймала! Я знаю, кто это. Мистер Томми Томсон!

— А вот и нет! — возразил Шоун со злостью на все, что привело к этому моменту, но Юнити бросилась на него. Схватив его костлявыми руками за щеки, она держала его крепко худа дольше, чем нужно было, чтобы развязать завязки капюшона правой рукой, левой не выпуская и поглаживая его подбородок.

— Теперь ваша очередь ходить во тьме.

— Мне кажется, на сегодня хватит, и если вы меня извините…

Это вызвало бурю протеста на грани возмущения.

— Ты еще не устал, такой молодой, как ты… Она старше тебя, а не безобразничает… Тебя поймали, ты должен играть… Так нечестно.

Управляющий отступил в дверь и вытянутой рукой сделал жест Шоуну, а Даф произнесла одними губами: «Сейчас время стариков». Ее слова и скандирование «Нечестно» вызвали у Шона чувство вины, усилившееся, когда Юнити открыла полные упрека глаза и протянула ему капюшон. Он разочаровал Рут; не следует теперь огорчать этих стариков.

— Хорошо, я буду играть, — сказал он. — Только не вертите меня слишком сильно.

Не успел он договорить, как Юнити натянула ему капюшон на голову и надвинула на брови. Ощущение было как от матерчатых тел кукол. Не успел он даже передернуться, как материя опустила ему веки, и он ничего не видел, кроме темноты. Капюшон прилип к скулам, и тут же быстрые пальцы завязали тесемки у него на затылке.

— Только не сильно… — успел он выдохнуть, когда его завертели через всю комнату.

Как будто его втянуло в воронку радостных воплей и выкриков, но слышался и неразборчивый говор.

— Он со мной баловался в душе.

— А нас он туда не пустил.

— Я из-за него мультики пропустила.

— Ага, и еще он пульт хотел отобрать.

Его так закрутило, что он уже не мог понять, где он.

— Хватит! — крикнул он, и в ответ немедленно наступила тишина. Когда чуть спало головокружение, он понял, что он уже в другой комнате, гораздо дальше в глубину дома. Сквозь тапочки ощущались протертые на ковре дыры, хотя этим трудно было бы объяснить чуть уловимое шуршание ног, окружившее его со всех сторон. Он подумал, что слышит шепот или постукивание какого-то предмета в пустом ящике на уровне головы. Тут в приступе паники, сверкнувшей в капюшоне белой слепотой, он понял, что последнее замечание Дафны предназначалось не ему и вообще никому, кого он здесь видел. Руки его взметнулись развязать капюшон — чтобы увидеть, не где он, а куда бежать.

С таким ужасом он нащупал мертвый узел тесьмы, что не сразу сообразил искать ее свободные концы. Потянув за них, он освободился. Просунув пальцы под край капюшона, он услышал легкие сухие шаги, стремящиеся к нему, и почувствовал что-то, о чем ему хотелось бы думать, что это рука, схватившая его за лицо. Он отшатнулся назад, вслепую отбиваясь от того, что это было. Пальцы напоролись на ребра, такие голые, как вообще не бывает, и просунулись между ними, коснувшись подрагивающего содержимого грудной клетки. Шоун содрогнулся всем телом, хватаясь за капюшон и сдергивая его прочь.

В комнате было то ли слишком темно, то ли недостаточно темно. Она была не меньше той, откуда он вышел, и в ней стояли с полдюжины продавленных кресел, блестящих от влаги, и более чем вдвое больше фигур. Некоторые из них раскинулась в креслах, как небрежные связки палок с гримасничающими масками наверху, но при этом изо всех хилых сил старались хлопать дрожащими ладонями. Даже те, что качались вокруг него, казалось, оставили где-то большую часть своего тела. Все они были привязаны к веревочкам или нитям, блестевшим в полумраке и уводившим его взгляд в самый темный угол комнаты. Там сбилась беспокойная масса — тело с неестественно большим количеством конечностей или груда тел, все более запутывавшихся друг в друге в процессе дряхления. Какие-то, хотя и не все, движения этой массы были как выбросы изнутри конечностей, строящих ее части, или уносящих фрагменты, или протягивающих еще нити к другим фигурам в комнате. Понадобилось усилие, напрягшее мозг, чтобы он смог заметить еще что-то: тонкую щель за шторами, голое окно дальше — слева, очертания двери холла. Когда ближайшая фигура низко поклонилась и Шоун увидел, что то, что осталось от ее глаз, выглядывает из-под волос, кокетливо спущенных на лицо, он бросился к двери холла.

Она отодвинулась в сторону, потому что у Шоуна кружилась голова. Тапочки зацепились за дыру в ковре и чуть не бросили пол в лицо Шоуну. Ручка двери отказалась повернуться в потной руке, даже когда он схватился за нее и второй рукой. Потом она поддалась, и пока пол за спиной зашуршал неуверенным, но явно направленным шарканьем, резко открылась. Он выпал за дверь и неуклюже побежал, хлопая тапочками, подальше от темной части холла.

Все комнаты были закрыты. Если не считать царапанья ногтей в дверь у него за спиной, была тишина. Он пробежал через холл, стараясь не потерять тапочки, не зная почему, зная только, что должен добраться до входной двери. Он сбросил щеколду, широко распахнул дверь и тут же ее захлопнул, вылетев из дома.

Дождь перестал, только с листьев еще капало. Галька блестела, как речное дно. Автобус, прибытие которого он слышал — старый частный автобус, заляпанный грязью, — стоял позади его машины, чуть не касаясь бампера. Отсюда ему не выехать. Он чуть не постучал в окно телевизионного холла, но вместо этого заковылял на улицу, к безмолвным отелям. Он понятия не имел, куда идет, лишь бы подальше от этого дома. После первых же шагов тапочки промокли, и моги все сильнее саднили на каждом шагу, но тут из города показались быстро едущие фары.

Они принадлежали полицейской машине. Она остановилась возле, подмигивая аварийной сигнализацией, и с пассажирского сиденья вышел полисмен в форме, пока Шоун еще не успел слова сказать. Слегка полноватое озабоченное лицо полисмена в свете уличного фонаря имело здоровый розовый цвет.

— Помогите мне, пожалуйста! — взмолился Шоун. — Я…

— Не надо ничего говорить, старина. Мы видели, откуда вы вышли.

— Они меня заперли! То есть мою машину, вот, посмотрите! Если бы вы им только сказали, чтобы они меня выпустили…

С другой стороны подошел водитель, будто пытавшийся перещеголять своего напарника по части заботливого выражения лица.

— Успокойтесь, мы все сделаем. Что это у вас с головой?

— Стукнулся. Ударил по ней… вы не поверите, но это не важно. Все будет в порядке. Мне бы только забрать свои шмотки…

— Что вы потеряли? Это не может быть в доме?

— Да-да, в доме, наверху. Там мои туфли.

— Ноги болят, да? Неудивительно, если вы бродите в таком виде в такую ночь. Эй, возьми его под другую руку. — Водитель твердо взялся за правый локоть Шоуна, и со своим напарником поднял и понес к дому. — Как ваше имя, сэр? — спросил водитель.

— Не Томсон, что бы там они ни говорили. Не Томми Томсон, и не Том, то есть Том, это да, но Том Шоун. Правда же, это не похоже на Томсона? Шоун, а не клоун. Одна девушка всегда говорила, что ей со мной всегда весело, хоть я и не клоун. Я вообще-то к ней сегодня ехал.

Он понимал, что говорит слишком много, а полисмены тем временем кивали, и дом с двумя светящимися окнами — у него в комнате и в телевизорном холле — поднимался и приближался.

— В общем, моя фамилия Шоун. Не Клоун, и не Слоун, и не Стоун. Шоун. Ш-о-у-н.

— Мы поняли.

Водитель потянулся к пустому гнезду кнопки звонка, потом просто стукнул в дверь. Она тут же открылась внутрь, явив стоящего за ней менеджера.

— Этот джентльмен — из ваших гостей, мистер Снелл? — спросил напарник водителя.

— Мистер Томсон! А мы вас обыскались, — объявил Снелл и распахнул дверь пошире. Весь народ из телевизорного холла построился вдоль стен, как зрители на параде. И скандировал:

— Томми Томсон!

— Это не я! — завопил Шоун, беспомощно дергая нотами, пока его шлепанцы не влетели в коридор. — Я вам сказал…

— Сказали, сэр, — успокоительно пробубнил водитель, а его напарник сказал даже еще тише:

— Куда вы хотите, чтобы вас отвели, сэр?

— Наверх, просто…

— Мы знаем, — заговорщицки сказал водитель. В следующий момент Шоуна понесли к лестнице и вверх за ней, с почти незаметной паузой, когда полисмены подобрали каждый по тапку. Скандирование из холла затихло, уступив тишине, которая, затаив дыхание, ждала в темной части дома. Имея полицейский эскорт, Шоун снова обрел уверенность в себе.

— Я теперь могу сам идти, — сказал он, но его только быстрее понесли к концу лестницы.

— Туда, где дверь открыта? — предположил водитель. — Где свет горит?

— Да, там я. То есть не я, в том смысле я, что…

Его внесли под локти в дверь и поставили на ковер.

— Эта ничья больше комната быть не может, — сказал водитель, бросая тапки перед Шоуном. — Ну вот, вы уже здесь.

Шоун посмотрел, куда уставились полисмены с таким сочувствием, что оно повисло в комнате как тяжесть. На фотографию, где он и Рут, обняв друг друга за плечи, на фоне далекой горы. Фотографию вынули из мокрого пиджака и поставили на полку вместо телефона.

— Я же только что ее принес! — возразил Шоун. — Смотрите, она еще мокрая!

Он заковылял через комнату натянуть туфли. И еще не дошел до них, как увидел себя в зеркале.

Он стоял, чуть покачиваясь, не в силах оторвать глаз. Он слышал, как полисмены поговорили вполголоса и отбыли, потом донесся двойной хлопок дверей и звук отъезжающей машины. Не собственное отражение все еще не позволяло ему шевельнуться. Без толку было бы говорить себе, что сеть морщин — это паутина, и волосы уже были не седеющие, а просто белые.

— Ладно, я вижу! — заорал он, понятия не имея сам, кому орет. — Я старый! Старый!

— Скоро, — произнес голос, подобный шипению газа в коридоре; он приближался, и лампы гасли одна за другой.

— Скоро с тобой будет очень весело, — донеслись остатки другого голоса откуда-то из комнаты.

Он не успел заставить себя посмотреть на его источник, что-то на конце остатков руки высунулось из-за двери и выключило свет. Темнота упала, будто ему отказало зрение, но он знал, что это начинается новая игра, и скоро он узнает, будет ли она хуже жмурок — хуже, чем первое липкое прикосновение паутины этого дома к лицу.

Перевод: М. Левин

Без струн

Доброй ночи и до завтра, — сказал Фил Линфорд, приглушая финальную мелодию передачи «Линфорд до полуночи», чтобы был слышен его голос, — и особенно доброй ночи тем, кто слушал меня до конца.

Он снял наушники, глядя на свое зеркальное отражение во тьме внутреннего окна студии и чувствуя, будто сбросил бремя всех тех голосов, с которыми говорил предыдущие два часа. Они обсуждали бездомных, которых большинство звонивших упорно характеризовали как попрошаек, если не хуже, пока Линфорд не объявил, что уважает всякого, кто изо всех сил старается обеспечить свое существование, стараясь прокормить себя и тех, кто от него зависит. Он не намеревался осуждать людей, которые всего лишь попрошайничают, если они более ни на что не способны; однако некоторые из его слушателей делали это все более злобно, а последний звонивший вслух выразил надежду, что их не слушает никто из бездомных. Может, Линфорду и не следовало отвечать ему, что если человек бездомен, то у него нет розетки, чтобы воткнуть в нее радиоприемник, но он всегда старался заканчивать передачу шуткой.

Не было смысла оставлять слушателей в плохом настроении — ему не за это платят. Если он дает им шанс высказаться и шанс что-то услышать, дабы потом обдумывать, он делает то, что от него ждут. Если бы он работал плохо, то его уже не было бы в эфире. Хорошо хоть это не телевидение — по крайней мере он не заставляет людей просто сидеть, разинув рты. Когда вторая стрелка часов над пультом коснулась полуночи, он убрал звук и передал эфир национальному вещанию.

Новости «проходили» мимо него, пока он выключал свет на радиостанции. Вторая в этом году война, еще один голод, корабль, разбитый ураганом, город, сожженный вулканом, — ни секунды для чего-то местного, даже для объявлений о людях, пропавших недели и месяцы назад. Компьютеры в пустой новостной комнате пялились на него погасшими экранами. В обезлюдевшей приемной на пульте мигала лампочка звонка, будто предупреждающий сигнал. Свечение и щелчки, как от насекомого, пропали, пока он шел по толстому ковру приемной. Он уже потянулся к кнопке электронного замка двери, ведущей на улицу, и вдруг запнулся. За стеклянной дверью, на второй из трех ступеней, ведущих на тротуар, спиной к нему сидел человек.

Заснул ли он над тем, что лежало у него на коленях? На нем был черный костюм не по размеру, над воротником на дюйм возвышался воротничок, ослепительно белый, как у викария, сверкающий в неоновых огнях, совершенно не вяжущийся с темно-зеленой бейсболкой, натянутой глубоко, будто она растянулась на лишенном волос затылке. Если он кого и ждал, так точно не Линфорда, но ведущий тем не менее чувствовал, что чем-то привлек этого человека, возможно, оставив везде включенный свет, будучи один на радиостанции. Выпуск новостей закончили тупой шуткой о студенте-музыканте, которому уже почти удалось продать поддельную рукопись, когда покупатель заметил, что имя композитора — Бетховен. Линфорд открыл дверь. Уже собирался распахнуть ее, несильно, чтобы выскользнуть наружу в полуночную июльскую жару под затянутым плотными облаками небом, как с бойких скрипичных пассажей началась передача «Утреннее настроение». Силуэт на ступенях мгновенно вскочил, будто его вздернули на невидимых струнах, и присоединился.

«Значит, уличный музыкант, а на коленях у него были скрипка и смычок». Но это было не единственное открытие, которое заставило Линфорда открыть дверь шире. Скрипач не просто подражал барочному соло, льющемуся из колонок, — он копировал каждый нюанс и тон, отставая от мелодии на радио не больше чем на секунду. У Линфорда возникло ощущение, что он сделался судьей на шоу молодых дарований.

— Эй, неплохо, — сказал он. — Вам бы…

Он едва начал говорить, как скрипач отскочил — движением намеренным или вследствие увечья, которое было не столько танцем, сколько серией извивающихся фигур, от ног и до самой головы, так, как обычно пританцовывают со скрипкой и смычком цыгане. Вероятно, чтобы подавить помеху в виде голоса Линфорда, он стал играть громче, но все так же красиво. Остановился посередине пешеходной дорожки между радиостанцией и универсальным магазином, залитым ночным освещением. Линфорд стоял в дверях, пока на смену мелодии не пришел голос диктора. Закрыл за собой дверь, подергал, проверяя.

— Отлично получается, — окликнул он человека. — Слушайте, интересно…

Он мог лишь предположить, что музыкант не может его слышать, поскольку играет. Как только мелодия окончилась, она заиграла сначала, а играющий двинулся прочь — так, будто его понесли еле различимые тени. Создалось впечатление, что у него выросло еще несколько ног.

Линфорда разочаровало поведение того, кому он всего лишь хотел помочь.

— Извините, — сказал он достаточно громко, чтобы его голос эхом отразился от витринного стекла на другой стороне улицы. — Если вам требуется прослушивание, могу обеспечить. Без блата. Без комиссионных.

Ритм повторяющейся мелодии не дрогнул, но скрипач остановился перед витриной, за которой были проволочные скелеты с натянутой на них мешковатой одеждой. Когда артист не обернулся к нему, Линфорд пошел следом. Он видел талант сразу, а местное дарование должно стать звездой местного радио. Кроме того, он был не прочь сыграть роль репортера, каким и был, пока не понял, что у него лучше получается болтать со слушателями в перерывах между музыкой, слишком старомодной, чтобы ее крутил кто-то другой. Шли годы, и это привело его к только что окончившимся разговорам по телефону, в ходе которых он иногда ощущал, что не может повлиять на ход событий так, как хотел бы. Сейчас ему представился такой шанс, и Линфорд не возражал против того, чтобы эфир с этим скрипачом поднял и его собственную репутацию, когда близится время продлевать контракт. Он уже почти приблизился к скрипачу — достаточно, чтобы мельком увидеть дергающуюся бледную гладкую кожу, по всей видимости, от беззвучных слов в такт музыке, и скрипач вдруг, пританцовывая, если можно было назвать это танцем, снова ускользнул от него.

«Если только он не глухой — нет, даже если он и глухой…» — Линфорд намеревался добиться от него хоть какого-то ответа. Возможно, музыкант несколько не в себе в каком-то смысле, но затем Линфорд подумал, что человек может работать в другом месте и ему не требуется, чтобы его талант был открыт.

— Вы с кем-то играете? — как мог громко спросил Линфорд.

Похоже, этот вопрос заслужил ответа. Скрипач махнул вперед смычком, так молниеносно, что Линфорд не уловил ни малейшего разрыва в мелодии. Если этот жест и не дал понять, что музыкант пойдет ему навстречу, то надо было получить от него более четкий ответ. Но Линфорд просто шел следом за музыкантом, не переходя на бег и ощущая всю абсурдность ситуации, и решил не подходить ближе чем на вытянутую руку.

Из витрин смотрели манекены в одежде с ценниками и без ценников (пусть прохожие сами догадаются, сколько она стоит), манекены с пустыми лицами, неподвижными и невыразительными, будто посмертные маски, сделанные неопытным учеником. Зеленое свечение витрины попало на бейсболку, когда артист свернул в переулок к парковке. Бейсболка блестела, будто мох. В четверти мили впереди на основной дороге Линфорд увидел полицейскую машину с мигающими маячками, пронесшуюся через перекресток, ближайший из тех, где было разрешено движение. Конечно, полицейские могут ездить, где им вздумается, а на крышах домов стоят камеры — один из его полуночных собеседников заявил, что камеры наблюдения в наше время — почти как всевидящий Господь. В данный момент у Линфорда не было в них нужды, но определенно нет ничего плохого в том, что за тобой наблюдают. Махнув рукой перед лицом, чтобы отделаться от мерзкого запаха, заполнявшего переулок, он последовал за музыкантом.

Улица вела прямиком на парковку — кусок ненужной земли где-то двести на двести метров, усеянный мелкими осколками кирпича, пустыми бутылками и расплющенными банками. Лишь ворота на выходе и непоколебимо стоящий на месте «Пежо» Линфорда говорили о том, что эта стоянка еще действует. Универсальные магазины были обращены к стоянке тылом, а справа находились рестораны, чьи мусорные баки, по всей вероятности, и служили причиной мерзкого запаха. Слева шел сетчатый забор с колючей проволокой поверх него, отгораживая квартал, вдали виднелись старые трехэтажные дома, в которых когда-то были офисы. Музыкант вприпрыжку шел прямо к ним под свет дуговых ламп, и тени вокруг него стали более отчетливыми.

Он дошел до здания в тот момент, когда Линфорд поравнялся со своей машиной. Не допустив ни малейшей оплошности в мелодии, скрипач поднял ногу, будто продолжая танцевать, и пинком открыл заднюю дверь. Длинная коричневатая палочка смычка взлетела вверх, будто приглашая Линфорда идти за ним. Прежде чем он успел окликнуть музыканта, если, конечно, необходимо это делать, Линфорд увидел, как тот исчез в узком дверном проеме, черном, как свежевскопанная земля.

Положив руку на чуть теплую крышу машины, Линфорд сказал себе, что сделал достаточно. Если музыкант пользуется заброшенным офисным зданием в качестве жилища, вряд ли он там в одиночестве. Возможно, его худоба — симптом наркомании. Перспектива войти в заброшенный дом, наполненный наркоманами, Линфорда не воодушевляла. Он искал в кармане ключи от машины, когда на стоянке внезапно воцарилась тишина. Музыка, глухо звучавшая внутри здания, оборвалась на середине фразы, не до конца заглушив пронзительный крик — крик, который Линфорд слишком четко расслышал, чтобы проигнорировать, крик о помощи.

Пять минут (нет, меньше, если он удивит сам себя способностью бегать) уйдет на то, чтобы вернуться на радиостанцию и вызвать полицию. На главной улице может даже найтись таксофон, принимающий монеты, а не карточки. Меньше чем пять минут — слишком много для того, кому требуется помощь. И Линфорд пошел через стоянку, размахивая руками в сторону офисного здания и зовя на помощь, подняв голову к серо-синему небу. Он надеялся, что какой-нибудь полицейский его увидел и вызвал подкрепление, надеялся услышать сигнал приближающейся полицейской машины. Ничего не было — лишь звук собственных замедляющихся шагов, когда он подходил к распахнутой двери.

Возможно, когда-то ее хотели заново выкрасить, но быстро оставили эти попытки. Те пятна краски, которые еще не отстали, вспучились пузырями. Самый большой из пузырей лопнул, и он увидел, как насекомое юркнуло в эту выемку, когда он аккуратно толкнул дверь ногой, чтобы открыть пошире.

Короткий коридор, по две двери в обе стороны, дальше лестница с площадкой и разворотом Свет со стоянки оттеснил темноту к ступеням, но там она лишь сгустилась, как и в дверных проемах. Поскольку все двери были открыты, он дошел до ближайших и быстро глянул в обе стороны.

Пятна света на полу — разной формы, все окна разбиты. На дощатом полу в комнатах не намного чище, чем на стоянке. В комнате слева стояли два ржавых шкафа с ящиками, взять из которых уже явно было нечего, не говоря уже о том, чтобы положить. В комнате справа одинокий офисный стол, наклонившийся в сторону сломанной ножки и оскалившийся двумя черными прямоугольниками на том месте, где были ящики. Возможно, нервное напряжение было причиной тому, что это зрелище показалось ему неприятным, а может, и этот запах. Желание вмешаться слабело; Линфорд начал задумываться, действительно ли что-то слышал, кроме музыки, и тут крик повторился, где-то над ним. Может, женский голос, может, мужской (пронзительный от ужаса), но слова были слышны отчетливо.

— Помогите, — молил голос. — О Господи…

В двух улицах отсюда из ночного клуба доносилась музыка и громкие голоса, раздалось хлопанье дверей машин. Этот шум избавил Линфорда от ощущения одиночества и незащищенности. По крайней мере у дверей ночного клуба должен быть хоть один вышибала, который у слышит крик. Может, это не так успокаивает, как он хотел думать, зато дало силы пойти к лестнице и крикнуть в полумрак, который теперь уже не казался кромешной тьмой.

— Эй? Что там происходит? Что случилось?

За первым словом вырвались остальные. Чем больше было слов, тем меньше он был уверен, что с них будет толк. Ответом была полная тишина, нарушаемая лишь скрипом нижней ступени, на которую он осторожно ступил.

«Я не выдал своего присутствия, — яростно сказал он сам себе. — Тот, кто наверху, все равно знает, что я здесь, иначе не было бы смысла звать на помощь».

Тем не менее, лишь схватившись за побитые перила, он побежал вверх в нетерпении. И на повороте лестницы едва не упал, споткнувшись обо что-то — о бейсболку, которую видел на музыканте.

Перила почти мелодично заскрипели, когда он ухватился за них покрепче, чтобы не упасть. Ответом на этот звук был новый крик «Помогите!». Большая часть мольбы раздалась прежде, чем звук стал приглушенным, будто рот зажали ладонью. Крик раздавался из комнаты в конце коридора. Линфорд отчетливо видел каждую деталь — пятна света на потолке коридора, будто бледные летучие мыши, крысиные хвостики проводов с патронами для ламп, черноту в дверных проемах, похожую на ямы в земле. Пришло осознание того, что это последний шанс отступить. Но он побежал дальше, почти беззвучно, мимо двух комнат, глянул внутрь и увидел, что там ничего нет, кроме мусора и битого стекла. Прежде чем он поравнялся со следующей дверью по левую руку, он понял, что идти нужно туда. На мгновение показалось, что кто-то повесил на двери знак.

Это оказался потрепанный офисный календарь. Числа с интервалом в несколько недель (последние из них две недели назад были помечены овалами), которые при дневном свете, наверное, были бы красноватого цвета. Он подумал, что вряд ли это отпечатки пальцев — линий нет, — и вошел в комнату.

На полу, на том месте, куда реже всего попадал дневной свет, лежал человек. Под окном, среди осколков стекла. На шее его была завязана потрепанная занавеска, закрывая тело, но не голову — такую большую, лысую и отекшую, что она напомнила ему луну. Черты лица будто тонули в ней — дыры глаз и открытые белесые губы сошли бы за кратеры, а ноздри были сами по себе, без носа. Несмотря на отсутствие волос, это была голова женщины (Линфорд разглядел под занавеской контуры груди — достаточно большой, на двоих бы хватило). Голова поднялась, чтобы поглядеть на него, кожа на макушке блеснула в свете фонарей стоянки, большие кисти рук с белой плотью, висящей на них, будто огромные перчатки, высунулись из-под занавески. Линфорд не разглядел ногти. Его нога, бессознательно замершая в воздухе, наступила на что-то хрупкое. Смычок скрипача. Смычок треснул. Линфорд двинулся дальше.

В комнате находились четыре ящика от стола — по одному в каждом углу с ворохом газет и офисного хлама внутри. Вокруг ящиков были разбросаны листы с нотами — все в темных пятнах. «Будто… — Линфорд подумал и попытался отбросить эту мысль, — будто ими рот вытирали». Что бы тут ни случилось, по всему полу, видимо, были разбросаны смычки — столько, что хватило бы на небольшой смычковый оркестр. Не имея ни малейшего желания понимать, почему все это здесь, пока он отсюда не уйдет подальше, Линфорд попятился, и вдруг у него за спиной возобновила свое пение скрипка.

Он резко обернулся, и увиденного сразу же хватило. Скрипач был лысым, как и та, что под окном, но, несмотря на странный облик гладкого лица, особенно в области носа, было четко видно, что музыкант — тоже женского пола. Длинная коричневая палочка, которой она водила по скрипке, — вовсе не смычок, хотя это не имело значения, поскольку у треснутой скрипки не было струн. Идеальная имитация музыки, транслировавшейся по радио, исходила из ее широкого беззубого рта, внутренность которого была такой же белой, как кожа на ее лице. Несмотря на эту странную работу, она продолжала улыбаться, но он почувствовал, что она улыбается не ему, а про него. Она загородила дверной проем, и сама мысль приблизиться к ней — к мерзкому запаху, который отчасти явно исходил из ее рта, едва не лишила его рассудка. «Надо выманить ее из дверного проема…» И он попытался заставить себя отступить — остаться спиной к той, другой, когда снова раздался крик:

— Помогите!

Это был тот крик, на который он пришел, — в точности тот, и крик звучал позади него, в комнате. Линфорд слегка обернулся и увидел, что лежащая на полу у окна начала прикрывать рот, а потом уронила руку. Должно быть, она решила, что уже нет смысла повторять все в точности. «О Господи», — добавила она в точности так, как в прошлый раз, и потерла накрытый занавеской живот.

Это был не просто фокус, это была точная имитация, такая же, как музыка.

Ему пришлось сделать изрядное усилие над собой, сильнее, чем ему приходилось когда-либо, чтобы не издать ни звука, который уже готов был вырваться, когда он все понял.

Годами он зарабатывал себе на жизнь, не позволяя больше секунды молчания, но спасет ли его сейчас полная тишина? Сейчас он не был способен придумать что-то еще, как и вовсе не был уверен, что сможет сохранить молчание.

— Помогите, о Господи, — повторила фигура, лежащая под занавеской, более требовательно и сильнее потерла живот. Музыкантша бросила скрипку и другой предмет и, прежде чем утих стук их падения, двинулась на Линфорда, извиваясь, будто в торжествующем танце. Достаточно, чтобы не дать ему выйти из комнаты.

У него задрожали губы и зубы стучали друг о друга, и он не смог сдержать слов, какими бы идиотскими они ни казались.

— Виноват. Я только…

— Виноват. Я только… — подхватили его слова сразу несколько голосов, но он не видел ртов, которые их произносят, — только шевеление нижней части занавески.

И оттуда вылезли два маленьких силуэта, а потом сразу еще два, ничем не прикрытые. Их пухлые белые тела еще больше походили на червей, с рудиментарными лицами — лишь ноздри и жадно расширившиеся рты. Они двинулись на него, точно так же извиваясь и хватая острые куски стекла. Линфорд увидел, что скрипачка прижала ладони к ушам, подумал, что она чувствует к нему что-то вроде сострадания, но затем осознал — она просто не желает воспроизводить те звуки, которые он сейчас издаст. Его единственным шансом оставалось окно — если лежащее под ним создание действительно настолько беспомощно, как выглядит, если он сможет переступить через него или наступить на него, чтобы крикнуть в окно, чтобы снаружи кто-нибудь услышал…

Но закричал он, уже оказавшись на полу, когда маленькие ловко повалили его и вцепились в ноги. И он понял, что его уже не волнуют слова, которые он выкрикивает, особенно когда они начали хором вторить ему.

Перевод: М. Новыш

Вечное веселье

— Вы ведь не против, дядя Лайонел? Я отвела для вас бывшую комнату матери.

— Почему бы мне быть против того, что связано с Дороти?

— Наверное, у вас сохранились светлые воспоминания, как и у нас. Ничего, если наверх вас проводит Элен? Мы с минуты на минуту ждем постояльцев.

— Ты просто обязана взять с меня за проживание хоть сколько-нибудь.

— Даже думать не смейте. Мама никогда не брала с вас плату, и я тоже не собираюсь. Просто, как обычно, сходите куда-нибудь с Элен, и этого будет более чем достаточно. Элен, не позволяй дяде тащить чемодан.

— Ты теперь помогаешь носить багаж, Элен? Этот чемодан не слишком тяжел для тебя?

— Я носила и потяжелее.

— Несколько смахивает на бахвальство, правда, Кэрол? Подобные фразы произносили комики в «Империале». Эта старая развалина еще цела? Тогда мы могли бы сходить туда, Элен.

— Скажи спасибо, Элен, и возьми же чемодан. Уже идут пансионеры.

Когда тринадцатилетняя барышня взялась за ручку чемодана, Лайонел выпустил его.

— Ты сокровище, — пробормотал он, но девочка была слишком сосредоточена на восхождении по лестнице, чтобы привычно улыбнуться ему.

Мысль, что «она ценит тебя», утешила Лайонела не больше, чем сухой кивок Кэрол. Его несколько покоробил новый облик Элен — золотисто-каштановые кудри коротко острижены, мешковатый джинсовый комбинезон смотрится так, словно достался ей от старшего брата или сестры, которых у Элен не было.

— Ну, как дела в школе? — спросил он, нагоняя ее, и, чтобы не показаться совсем занудным, прибавил: — Можешь называть меня Лайонелом, если хочешь.

— Мама мне не позволит.

— Тогда дядей, пусть это и не совсем верно. Но «двоюродный дедушка» ведь слишком длинно? Правда, когда-то тебе нравилось называть меня так, помнишь? Ты говорила, что я твой самый лучший дедушка, хотя состязаться мне было не с кем.

Так, под медленно произносимые фразы, с долгими паузами для ожидаемых, но не прозвучавших ответов, они поднялись на третий этаж, где он, схватившись за перила, успокаивал дыхание, пока Элен отпирала комнату.

На кровати Дороти появилось белоснежное пуховое одеяло, но в остальном место вроде бы мало переменилось с ее девчоночьих годов, когда детям не полагалось проявлять собственный вкус. Неуклюжий дубовый гардероб и комод достались Дороти от бабушки вместе с комнатой, когда она была в возрасте Элен. Зеркало на подоконнике тоже было еще бабушкино. Когда Лайонел шагнул в солнечное сияние июля, заполнившее комнату неким призрачно неуловимым, пахнущим лавандой присутствием, ему показалось, что он видит в зеркале лицо Дороти.

Разумеется, это была Элен. Она походила на Дороти больше, чем когда-либо на Кэрол: маленькие ушки, пухлая нижняя губка, нос, выразительный, как восклицательный знак, глаза, полные тайны. Когда она грохнула чемодан Лайонела рядом с кроватью, зеркало задрожало. Овальное стекло, удерживаемое двумя парами мраморных рук, у одной был отколот мизинец. Лайонел шагнул к зеркалу, отступил, и его рука скользнула по нагруднику комбинезона Элен. Он ожидал встретить там только ткань одежды, и присутствие двух вздымающихся бугорков плоти произвело на него более чем ошеломляющее впечатление.

Она отшатнулась от него, ее перекошенное лицо отразилось в зеркале. На миг оно заполнило весь овал. От этого зрелища его сердце забилось, сжатое тисками воспоминаний.

— Прости, — пробормотал он. — Увидимся за обедом. Девочка, сутулясь, вышла из комнаты.

Разложив носки и белье по ящикам комода Дороти и развесив на ее плечиках свои рубашки и пиджаки, он подумал, что это, пожалуй, слишком интимно, она не одобрила бы. Покончив с распаковкой, Лайонел обнаружил, что изрядно взмок. Он надел купальный халат и поспешил в ванную наверху, где его встретила выставка колготок Кэрол и Элен, развешанных на веревке, словно демонстрирующих две ступени развития. Не желая их трогать, он ретировался в свою комнату и переставил зеркало на комод, чтобы оно оказалось как можно выше. После нескольких часов на солнце мраморные руки стали теплыми, словно плоть.

Ему почудилось, будто он слышит крики утопающих, но эти звуки сопровождались грохотом «американских горок». Скоро стал различим навевающий дремоту шум прибоя. Долгие медленные вздохи моря успокаивали, но тут Лайонел увидел женщину, снимающую с себя голову. На самом деле она снимала с плеч маленькую дочку, но он понял это слишком поздно и невольно вспомнил женскую, фигуру, рассыпавшуюся на прыгающие фрагменты. Лайонел поспешно лег и заставил себя дышать в одном ритме с морем, пока по дому не разнесся призыв обеденного гонга.

Еще подростками они с кузиной ссорились за право ударить в гонг, пока мать Дороти не взяла эту обязанность на себя. Поскольку гонг созывал только постояльцев, Лайонел понял, что не знает, когда ждут к обеду его. Он переодевался, заново орошая подмышки дезодорантом, когда стук в дверь заставил его застыть с наполовину натянутыми на старческие ляжки штанами.

— Не хотите ли пообедать со всеми остальными? — крикнула из-за двери Кэрол. — У нас пока еще не так хорошо все организовано, как при маме.

— Я бы лучше дождался вас.

— А мы перекусываем прямо на ходу. Спускайтесь!

В столовой в дальнем от окна углу был накрыт столик на одну персону. Все его соседи оказались семейными парами примерно одного с ним возраста. Несколько человек поздоровались с ним, но все же никто не пригласил поучаствовать в одной из негромких бесед. Он оказался в положении учителя, вынужденного игнорировать болтовню класса, чего он на самом деле никогда себе не позволял. Покончив с обедом (жидкий суп, холодная ветчина, салат, черный хлеб с маслом, единственный пакетик чая в круглом заварочном чайнике, пара булочек на блюде — все, что обычно подавала Дороти), он зашел на кухню к Элен.

— Ты очень огорчишься, если этим вечером мы никуда не пойдем? — спросил он.

— Не очень.

— Просто переезд из Лондона был утомительным.

— Этим вечером она все равно занята. Простыни грязные, — сказала Кэрол, морща нос.

Он перемыл всю посуду, которая оставалась, и помог бы Элен унести в подвал к стиральной машине охапки постельного белья, если бы Кэрол не заставила его пересказывать новости. Кроме того, что он вышел на пенсию и иногда случайно встречает бывших учеников, рассказывать было нечего, и Лайонел начал расспрашивать Кэрол. Когда из ее обстоятельных ответов выяснилось, что она ждет от него совета касательно кучи мелких проблем, унаследованных вместе с пансионом, он сослался на усталость и поднялся в свою комнату.

Лайонел долго не мог заснуть. Хотя он оставил окно открытым, жара, упорно желала разделить с ним его ложе. Ложе Дороти, на котором она спала с тринадцати лет. Его охватило сожаление, что в декабре прошлого года он приехал слишком поздно и уже не застал ее.

— Мы ведь не попрощались, — прошептал он в подушку и обхватил себя за плечи, скрестив руки на дряблой волосатой груди.

Он проснулся посреди ночи не только от жары, но и от осознания, что у Дороти выросло невероятное количество ног. Он приподнялся на локтях, сонно озираясь, и понял, что она смотрит на него. Конечно же, это ее фотография в овальной раме… Только в комнате нет ее фотографий. Лайонел дернулся и увидел ее лицо, втиснутое в зеркало, подрагивающее на мраморных руках. Дороти была вне себя от ярости, не в силах поверить в случившееся с ней.

Лайонел схватился за висящий у изголовья шнурок, чтобы зажечь свет. В зеркале отражался фрагмент обоев, и их плохо различимый узор создавал впечатление, будто на стене просто висит пустая овальная рама. Наваждение отказывалось рассеиваться, и он выключил свет, стараясь не думать, что оставляет Дороти в темноте. Она ушла туда, куда в итоге уходят все. Все кончено, как сон мог вызвать ее обратно? Но все равно Лайонел ощущал свою вину, как и в тот первый раз, когда увидел ее в зеркале.

В тот год она все время опаздывала к обеду. Как-то вечером ее мать велела ему сходить за ней. Он ввалился в комнату Дороти без стука — они никогда не стучались друг к другу. Хотя еще не стемнело, занавески были задернуты, и сначала он не понял, что именно видит. Дороти склонилась над зеркалом, разглядывая в овале свое лицо и сжимая набухшие грудки. Она была в неглиже, и приглушенный свет, проходя сквозь подол белой комбинации, обрисовывал контуры ее ног. Горделивая и немного изумленная улыбка, которой она улыбалась самой себе, превратилась в свирепую гримасу, когда она заметила в зеркале его отражение.

— Убирайся! — крикнула она. — Это моя комната! Лайонел выскочил за дверь, все его тело трепетало, словно вырванное из груди сердце. Он не осмеливался спуститься, пока не услышал, что она уже внизу.

Наконец гонг к завтраку прервал поток его воспоминаний. В ванной Лайонел с облегчением отметил исчезновение колготок. Он смыл с себя под душем всю испарину и решил, что готов встретить новый день, но затем открыл дверь кухни и услышал, как Кэрол выговаривает Элен:

— Тебе запрещается ходить с ним куда бы то ни было, это ясно?

Разумеется, речь шла не о Лайонеле, но он воспринял бы все на свой счет, если бы Кэрол не подмигнула ему из-за красноречиво вздернутых плеч Элен.

— Ей еще рано гулять с мальчиками, — пояснила Кэрол. — Сядете снова за тот же столик?

Лайонел надеялся, они позавтракают вместе, но постарался сделать радостное лицо, направляясь в столовую.

— Доброе утро всем, — объявил он и, когда в ответ получил лишь невнятное бормотание, прибавил: — Я ее дядя, если кому-то интересно.

Теперь его присутствие породит еще больше сплетен или же они успокоятся? Лайонел удержался от упоминания, что Кэрол развелась с мужем, когда решила переехать к престарелой матери. Он расправился с завтраком быстрее, чем хотелось бы его желудку, и вернулся в кухню.

— Пойдем куда-нибудь? — спросил он, вместе с Элен принимаясь за мытье посуды.

— В комнатах нужно менять белье, — туг же встряла Кэрол. — Может быть, я отпущу ее вечером, если вы придумаете, куда пойдете.

Лайонел прошел через узкий викторианский садик с аллеей для прогулок и неуклюже спустился по высоким, горячим от солнца каменным ступеням к морю. Песок уже обрастал замками вокруг семейств, которые вышли на пляж, вооруженные ведерками и лопатками. Лайонел брел вдоль линии мерно откатывающихся волн, пока не стали слышны крики, доносящиеся из парка с аттракционами, тогда он поднялся по другой лестнице к «Империалу».

Театр был обклеен афишами, обещавшими обычную летнюю программу: комики, певцы, танцоры, факир. Блондинистой девице в кассе потребовалось несколько секунд, чтобы прекратить жевать жвачку и отложить книжку в мягкой обложке, почти такую же толстую, как и ее читательница.

Ее «Чем могу помочь?» было произнесено таким тоном, будто кассирша заранее была готова отказать.

— Не скажете ли мне, есть ли в программе кто-нибудь из, прошу прощения, карликов?

Девица в ответ скроила гримасу, подперев щеку языком.

— Кто-нибудь из?..

— Маленькие актеры. Ну, знаете, труппа коротышек. Они обычно выступали здесь, когда я был ребенком. Не знаю, приглашаете ли вы их сейчас. — Она лишь сильнее подперла щеку языком, и Лайонел начал приходить в отчаяние. — «Крошечные акробаты», так называлась одна из программ. Коренастые гномы.

— У нас только «Крошки мисс Меррит».

— Что ж, отлично, — сказал Лайонел с живостью, которая показалась кассирше подозрительной. — Не осталось ли у вас пары хороших мест на завтрашний вечер?

— Хороших для чего?

«Для того чтобы убедить Кэрол отпустить Элен, — подумал он, — она держит ребенка в еще большей строгости, чем Дороти держала ее».

— Для того чтобы смотреть, я полагаю, — произнес он вслух.

Из театра Лайонел побрел в противоположную от моря сторону. За рядом больших, выходящих к морю отелей шел параллельный ряд дешевых гостиниц. Викторианские торговые пассажи тянулись в сторону главной улицы, кичащейся своей изысканностью. Среди кафе-кондитерских и немыслимо дорогих универмагов не было видно ни одного паба, ни единого увеселительного заведения. Толпы престарелых отдыхающих проводили все свободное время, фланируя от одного конца улицы к другому, а те, кто ехал, и те, кого везли, еле-еле тащились по широким мостовым. Когда Лайонел обнаружил, что, двигаясь в таком темпе, чувствует себя преждевременно состарившимся, ну или просто состарившимся, он свернул в парк, расположенный за магазинами.

Плату за складные стулья взимал долговязый, худосочный молодой человек траурного вида, чьи усы походили на пересаженные брови. Лайонел тяжело плюхнулся с бурчащим в животе завтраком на стульчик возле эстрады. Послеполуденному концерту предшествовало представление на открытом воздухе, в котором принимали участие ковыляющие по лужайкам младенцы и клерки с коробками для завтрака. Спектакль показался Лайонелу скучноватым. К тому моменту, когда пожилые музыканты в смокингах начали собираться на эстраде, он уже задремал.

Попурри из венских вальсов не смогло разбудить его, равно как и отрывки из Моцарта и Мендельсона. Он не смог поднять головы, даже когда оркестр исполнил пьесу, которую он счел бы тошнотворной, не заслуживающей даже заглушённых перчатками аплодисментов пенсионной аудитории. Хотя он не мог припомнить, из какой это оперы, музыку он узнал. Это был «Танец акробатов». Танец не разбудил Лайонела до конца, но всколыхнул воспоминания.

Через несколько дней после того, как он увидел в зеркале Дороти, ее мать повела их в «Империал». Она заставила их сесть рядом, словно это могло сгладить любое недоразумение, но Дороти отодвинулась от него, выставив коленки в проход. Она чуть ли не полвечера ела мороженое из стаканчика, и шорох деревянной палочки начал действовать Лайонелу на нервы. Когда она в очередной раз несла ко рту малюсенький кусочек, конферансье объявил «Крошечных акробатов» и — ее палочка застыла на полпути. Две гигантские женщины вперевалку вывалились из-за кулис на сцену. Лайонел так и не понял, отчего Дороти вжалась в кресло: испугавшись их размеров или же ощутив надвигающуюся угрозу. Длинноволосые, с пухлыми физиономиями великанши, пошатываясь, приблизились к рампе, после чего цветастые платья, доходящие женщинам до икр, распахнулись. Внутри каждой оказалась пирамида, составленная из трех карликов в детских костюмчиках с оборочками. Карлы попрыгали с плеч друг друга (платья рухнули под тяжестью париков) и скатились со сцены по боковым ступенькам.

— Кто хочет покувыркаться? — хрипло выкрикивали они. Лайонел ощутил, как Дороти отодвинулась от прохода и прижалась к нему. Если бы она попросила, он поменялся бы с ней местами, но ему казалось, она с таким отвращением прикасается к нему после инцидента в ее комнате… Когда два карлика поскакали в их сторону, вертя квадратными головами и тараща глаза, он пихнул Дороти локтем. Она дернулась и вскрикнула, что привлекло внимание ближайшего карлы, который быстро заковылял к ней. Дороти вскочила на ноги, уронив на себя стаканчик с мороженым, и метнулась под спасительные своды дамской комнаты. Тетке пришлось несколько раз просить Лайонела пропустить ее, припомнил он с тоской. Часть его хотела знать, что произойдет, если карлики поймают кузину.

Он очнулся, не успев еще глубже уйти в воспоминания. Весь концерт он проспал, и теперь звучали только аплодисменты. Его разбудил не столько их шелест, сколько ощущение, что тело готово освободиться от некой составляющей, которую больше не в силах держать в себе. Лайонел выпрямился на стуле от нежданного звука — протяжной резонирующей отрыжки, которая особенно отчетливо прозвучала в наступившей вслед за аплодисментами тишине.

Лайонел попытался исчезнуть как можно быстрее и незаметнее, его охватила полузабытая детская уверенность, что если он не станет смотреть, то не увидят и его. Перед ним промелькнули несколько пар, глядящих во все глаза, словно он был актером из ненавистного им «Империала». Некоторые старички на главной улице хмурились, видя, как он шагает со все возрастающей скоростью, но Лайонел думал лишь о том, чтобы добраться до своей комнаты.

Кэрол с Элен были на кухне, и он задержался на лестнице только из-за одышки. Повернул ручку двери, надавил на нее, но сделал в сторону кровати один-единственный шаг.

Тот, кто прибирался в комнате, вернул зеркало на подоконник. Лайонел, кажется, увидел в овальном стекле свое отражение, но мелькнувшее там лицо исчезло быстрее, чем он шагнул к кровати. Вероятно, из-за слишком быстрой ходьбы ему померещилось лицо, беспомощно канувшее в темноту, которой не было в комнате. Он потер глаза, и когда взглянул снова, в зеркале не было ничего, кроме его собственной сконфуженной физиономии.

Мраморные ручки хранили тепло. Они вернули ему ощущение соприкосновения с плотью, которого он избегал после смерти родителей, хотя нельзя сказать, что при жизни они часто его ласкали. Он водрузил зеркало на комод и отвернул его к стене, затем улегся поверх одеяла, пытаясь расслабиться более упорно и безуспешно, чем после рабочего дня в школе, пока звук гонга не ударил его по нервам.

Ел он мало. Не только опасаясь новой отрыжки — еще ему казалось, будто за ним наблюдает некто, знающий о нем больше, чем он может предположить. Когда Лайонел принес свои тарелки на кухню, Кэрол обеспокоенно и негодующе заморгала.

— Обед был отличный, — заверил он ее, хотя обед был точной копией вчерашнего, только с холодной говядиной вместо ветчины. — Просто я не голоден. Видимо, меня слишком волнует предстоящее свидание с юной леди.

— Ты по-прежнему хочешь пойти куда-нибудь с дядей? Элен стояла, повернувшись спиной, пока он говорил, но теперь обернулась, живо и радостно улыбаясь:

— Да, с удовольствием, дядя Лайонел.

Так она больше походила на девочку, которую он помнил. Они прошли целую улицу, когда он спросил:

— Просто пройдемся?

— Пойдем на аттракционы.

— Лучше отложить до тех пор, пока я не наведаюсь в банк.

— У меня есть деньги. Если мы не пойдем в парк, я вообще не хочу гулять.

Ему показалось, она поняла, что он просто нашел отговорку.

— Ладно, платишь ты, — сказал он.

Всю дорогу Лайонел убеждал себя, что далеко разносящиеся в вечернем воздухе крики выражают восторг. Увидев за воротами парка расписных лошадок, покачивающихся, словно на приливной волне, он испытал некоторое облегчение. Он остановился у старой карусели, чтобы отдышаться.

— Может, — выговорил он, — пойдем сюда? Элен закусила нижнюю губу:

— Это для малышей.

Он мог бы съязвить, что еще год назад она так не считала, но вместо этого спросил:

— Тогда на что мы пойдем?

— На «Пушечное ядро».

— Я думал, «американские горки» привлекают тебя еще меньше, чем меня.

— Тогда я была маленькой. Теперь они мне нравятся, и «Рискованный спуск», и «Уничтожение».

— Ты очень рассердишься, если я просто посмотрю?

— Нет. — Это короткое слово вроде бы выражало сочувствие, потому что она добавила: — Вы можете выиграть что-нибудь для меня, дядя Лайонел.

Из чувства долга он убедился, что на «горках» все благополучно. Когда ее усадили в тележку в середине поезда, рядом с мальчишкой с густо краснеющей физиономией и полным отсутствием волос на голове, Лайонел отошел в сторонку. Почти все призы оказались какими-то надувными игрушками (он вспомнил розовую лошадку, которая лопнула, зажатая детскими ногами, и сбросила его в море), но все равно его умений не хватило бы, чтобы их добыть. Он предавался воспоминаниям, размышляя, не попробовать ли ему себя в накидывании кольца на крюк, когда Элен сообщила, что отправляется на «Рискованный спуск».

Он был полон решимости добыть для нее приз. Истратив несколько фунтов на шарики, которые надо было закатывать по желобу в специальные отверстия, он обрел сову из лохматой оранжевой материи. Лайонел чувствовал бы себя полным триумфатором, если бы не сознавал, что таким образом выдал себя, — необходимости идти в банк не было. Он освободился как раз тогда, когда Элен вышла с «Рискованного спуска».

Она огляделась по сторонам, но не заметила его за рядами плюшевых мишек, подвешенных к крючкам за кудрявые ушки. Он видел через толпу, как она поспешно поцеловала своего спутника, краснолицего паренька с лысым черепом, и потащила его в сторону почти вертикальных «американских горок». Лайонел не стал ничего предпринимать, даже когда они, пошатываясь, сошли с аттракциона. Он раздумывал, остаться ли ему на месте или же проследить за ними, и не знал, как поступить. Он шел немного поодаль в толпе, пока они не остановились возле двух фигур с черными дырами вместо лиц.

Фанерные фигуры мужчины и женщины, выполненные в полный рост и даже для нищих одетые нарочито плохо. Лица у них были вырезаны, чтобы желающие могли сунуть в отверстия свои физиономии. Лайонел увидел, как Элен проворно просунула свое личико над телом женщины. Ее гримаса должна была изображать веселье, она показывала мальчишке язык, который совсем недавно побывал у него во рту, и тут Лайонел понял, что больше не в силах сдерживаться.

— Нет! — выкрикнул он.

Лицо Элен на миг застряло в овале. Видимо, она глазами указала мальчишке налево, потому что он ретировался именно в том направлении. И подошла с таким невинным видом, что Лайонел разозлился.

— Думаю, нам пора возвращаться домой, — заявил он и сунул сову Элен, потащившейся следом за ним. — Это тебе.

— Спасибо. — На прогулочной аллее она перевела скорбный взгляд на оранжевый комок с гномьими глазами-пуговицами, тряпичным клювом и мягкими лапами и отважилась спросить: — Вы расскажете маме?

— А ты можешь назвать причину, по которой мне не следует этого делать?

— Она больше не позволит мне видеться с Брэндоном.

— Мне казалось, это уже и так запрещено.

— Но я люблю его, — возразила Элен и заплакала.

— Ради бога, только не это! В твоем возрасте не влюбляются. — Беда была в том, что он понятия не имел, в каком возрасте это происходит, с ним такого никогда не случалось. — Прекрати, будь хорошей девочкой, — взмолился он, когда пары, направлявшиеся в парк, стали неодобрительно поглядывать. Не на Элен, а на него. Лайонел попытался хоть как-то овладеть ситуацией: — Мне совершенно не нравится, когда мной прикрываются, даже не поставив меня в известность.

— Я больше не буду, обещаю.

— Ловлю тебя на слове. А теперь, может быть, перестанешь плакать? Ты же не хочешь, чтобы мама начала расспрашивать, в чем причина трагедии?

— Я перестану, если вы пообещаете не говорить ей.

— Посмотрим.

Ему стало стыдно, когда он понял, что не пошел бы на уступку, если бы она не утерла глаза совой, оставив на ней мокрое пятно — словно птичка оконфузилась. Но, узнай Кэрол о проделке Элен, она узнала бы и то, что он плохо присматривал за девочкой. Кэрол была так занята своими расчетами, что лишь перевела удивленный взгляд с часов на него.

— Раз ты уже вернулась, для тебя найдется работа, — сказала она Элен, и Лайонел, на которого внезапно навалилась усталость, пошел в свою комнату.

Нащупывая выключатель, он услышал крик, приглушенный, наверное, стеклом, оконным стеклом. Лайонел не смог понять, выражает он радость или страх или же и то и другое, но предпочел бы, что б к нему этот крик не имел никакого отношения. Воспоминания уже поджидали его, когда он в темноте залезал под одеяло.

Но чего такого ужасного он натворил? Спустя несколько дней после представления в «Империале» мать Дороти повела их в парк с аттракционами. В «Поезде-призраке» кузина отодвинулась от него, насколько позволяла длина скамейки, хотя, когда тележка с черепом на капоте вынырнула на свет божий, они придвинулись друг к другу, позируя перед теткиным фотоаппаратом. Чтобы порадовать ее, они даже просунули лица в фанерную парочку, предшественницу той, за которой побывала Элен. Лайонелу надоело притворяться, надоела скрытая враждебность Дороти, и тогда он увидел всех шестерых карликов, в костюмах и непропорционально огромных галстуках, — они направлялись в их сторону.

Лайонел, конечно, был слишком мал, чтобы проникнуться чувствами Дороти, иначе наверняка сдержался бы. Но он взял кузину за плечи и прижал ее голову к вырезанному овалу.

— Смотри, Дороти, — жарко зашептал он ей в ухо, — они идут за тобой.

Он ослабил хватку через какую-то секунду, но Дороти уже вырывалась, платье взметнулось, обнажая ляжки выше, чем он видел у нее в комнате. Когда она помчалась в темноту за фанерными фигурами, он услышал голос ее матери:

— Где Лайонел? Куда ты, Дороти? Что случилось на этот раз?

Время сгладило все, уверял он себя, иначе Дороти не стала бы приглашать его на лето в пансион, который позже унаследовала. Но была ли она искренна? Лайонел все время думал об этом, позабыв то вздорное лето, когда она начала сочувствовать его одиночеству и жаждать его общества. Кэрол к тому времени вышла замуж, а муж Дороти скончался от сердечного приступа.

Сейчас Лайонел понял, что она все время старалась держать его подальше от своей дочери. Он закутался в одеяло, словно оно могло укрыть его от неясной ему самому вины, и его сморил неумолимый сон.

Лайонел решил, что прогулка у моря поможет ему избавиться от беспокойных мыслей. На пляже была только одна семья. Ему показалось, что они довольно далеко, пока он не понял, что родители — карлики, а дети — их уменьшенные копии. Должно быть, они работали в цирке, потому что на их лицах были нарисованы улыбки, даже на лице младенца, который, ползая рядом, рушил песочный замок. Лайонел подошел ближе, волоча за собой надувную игрушку, и только тогда понял, что семейка потешается над ним. Когда он проследил за их взглядами, то обнаружил, что держит за руку голую резиновую женщину, которую принес с собой на пляж.

Он проснулся, сгорая от стыда, чувствуя, что его разум едва начал раскрывать перед ним свои глубины. Когда Лайонел попытался припомнить подробности сна, он услышал скрежет по оконному стеклу. Должно быть, птица, решил он, хотя звук был такой, словно по стеклу скребли ногтем, и доносился он не со стороны окна. Звук не повторился, и Лайонел умудрился заснуть снова.

Он пожалел, что вышел к завтраку. Взгляды людей, далеко не все из которых ответили на его приветствие, породили в нем чувство вины за сон. На кухне его приняли так же прохладно, судя по всему, там недавно произошла ссора. Когда Кэрол поглядела на него, чего не стала делать Элен, Лайонел произнес:

— Этим вечером она ведь свободна, не так ли?

— Боюсь, у нас не все в порядке. Рваные салфетки, например, и скатерти не такие чистые, как должны быть. — Кэрол повысила голос, словно для того, чтобы он больнее ударил Элен сверху: — У нас существуют стандарты, которых мы обязаны придерживаться.

— Уверен, они так же высоки, как и при твоей матери, так что не перенапрягайся. Тебе не повредит освободить вечер-другой для себя. Представление в «Империале» соответствует твоим понятиям об отдыхе?

— Скорее моим понятиям об аде.

— Тогда ты не обидишься, если этим вечером я возьму с собой Элен? Я купил билеты.

— Надо было сказать раньше.

— Вы были заняты.

— Именно.

— Мне кажется, вам обеим следует относиться ко всему проще. Вы же с мамой так и делали, правда?

Кэрол с жутким грохотом сгрузила в раковину содержимое подноса и обернулась к нему:

— Вы понятия не имеете, какой она была, когда вас здесь не было. Гоняла меня почем зря, как и отца, бедного маленького человечка. Не удивительно, что с ним случился приступ.

Лайонел забыл, насколько маленьким был муж Дороти, и сейчас не было времени вспоминать.

— Давайте я останусь оборонять крепость, а вы обе сходите развлечься, — сказал он.

— Спасибо за предложение, но пансион на нашей совести. Предоставьте его мне. — Кэрол вздохнула, то ли от этой мысли, то ли просто вдыхая воздух, прежде чем произнести: — Возьмите с собой ее, если уж купила билеты. Как вы сказали, я просто обязана быть на высоте.

Лайонелу показалось, наилучшим ответом на эти слова будет просто сочувственная гримаса, с которой он и покинул дам. Он задержался в своей комнате ровно настолько, чтобы понять — у него нет одежды, которая соответствовала бы воскресному настроению. Он купил просто роскошную рубашку в магазинчике на узкой окраинной улице, которую город, кажется, отказывался признавать своей, и пошел со свертком в парк, где нашел скамейку подальше от эстрады, чтобы никто из музыкантов не признал в нем вчерашнего извергающего звуки слушателя. Нынешний концерт в точности повторял предыдущий, Лайонел вполне мог бы заснуть снова, если бы не опасался снов, не опасался того, что может узнать его разум, требующий от подсознания явить свое содержимое.

Он вернулся в комнату к обеду. Вместо того чтобы рассмотреть свое отражение, он так и оставил зеркало повернутым к стене. В столовой при виде его новой рубашки брови поползли вверх, а разговоры затихли. Только Кэрол сказала: «Вы выглядите потрясающе», эти слова согрели бы его больше, если бы она тут же не набросилась на Элен: «Надеюсь, ты тоже оденешься сообразно случаю».

Возможно, Элен переменила футболку, джинсовый комбинезон и разношенные туфли — он так и не понял, когда встретился с нею снаружи. Тем не менее он сказал ей, что она просто великолепна, и подумал, что девочка захочет вернуть комплимент, когда Элен пробормотала:

— Дядя Лайонел?

— К твоим услугам. Она смотрела в сторону:

— Вы расстроитесь, если я не пойду с вами?

— Наверняка.

— Вчера вечером я обещала Брэндону увидеться с ним. Я не стала бы обещать, если б вы сказали, что купили билеты.

— Но ты же знала об этом с самого утра.

— Я не могла ему позвонить. Мама услышала бы.

— Не надейся, будто я и дальше стану покрывать тебя. — Лайонел подумал, что свалял дурака, когда вчера возмущался своей неосведомленности. — Хорошо, последний раз, — произнес он, чтобы не дать собравшейся в ее глазах влаге пролиться. — Вы пойдете с ним вдвоем, а я вас встречу после представления.

— Нет, идите вы. Вам там нравится. Совершенно ясно, ей там уже не нравится.

— Где вы будете? — спросил он и тут же исправился: — Не важно. Я не хочу знать. Просто я должен быть уверен, что после представления ты будешь на месте.

— Буду.

Она могла бы и поцеловать его, но вместо этого помчалась по аллее к своему приятелю. Лайонел видел, как они пожали друг другу руки и побежали по ступенькам на пляж. Он не стал переходить дорогу, чтобы случайно не наткнуться на них по пути в «Империал».

Толстая девица в кассе отнеслась к возврату билета с еще большим подозрением, чем к покупке. Наконец она позволила ему сдать билет — оставалась вероятность, что его еще купят. В зале он оказался соседом семейства, в котором было три дочки, производящих шум, обратно пропорциональный их размерам. Лайонел зажал рукой одно ухо, чтобы заглушить крики своей ближайшей соседки, младшенькой, и тут кто-то тронул его за плечо. У него за. спиной сидели постояльцы Кэрол: женщина с маленьким личиком, бледным и стянутым к острому носу, и ее муж, обрюзгший и краснолицый, с обвисшей под подбородком кожей.

— Вы намерены принять участие и в этом представлении? — спросила жена.

Неужели она видела, как за Дороти гнались карлики?

— Нет, — сказал Лайонел осторожно, — а…

— Мы видели вас вчера на концерте.

— То есть слышали меня. — Не получив в ответ даже подобия улыбки, Лайонел продолжил: — Надеюсь, сумею удержаться.

Супруг указал толстым пальцем на свободное место:

— Без компании?

— Как и вы.

— Наша внучка одна из «Крошек мисс Меррит». Лайонел не пожелал замечать прозвучавших в голосе мужчины обвинительных ноток.

— Удачи ей, — ответил он, нисколько не беспокоясь, что его слова прозвучат саркастически, и отвернулся.

Когда подняли занавес, дитя по соседству с ним увеличило громкость. Лайонел пересел, оставив между ним и собой пустое кресло, и тут же услышал, как остроносая дама недовольно зашипела и поменялась местами со своим супругом. Лайонел пытался не думать о том, чем занимается Элен со своим приятелем, и никак не мог сосредоточиться на представлении. Он заерзал на стуле, когда крошки в белых пачках прыснули на сцену. «Хотя бы не карлики», — подумал он, снова заерзал и покраснел, потому что на него опять зашипели.

Он не имел ни малейшего желания встречаться с супругами после представления и сидел до тех пор, пока не понял, что они могут увидеть на улице Элен и доложить об этом Кэрол. Он пробился через заполненный народом проход и сумел выбраться из театра раньше их. Элен ждала на обшарпанных мраморных ступенях. Она чуть повернулась, и Лайонел увидел, что девочка плачет.

— О боже, — пробормотал он, — что случилось?

— Мы подрались.

— Ты хочешь сказать, поспорили? — Когда она кивнула или же просто уронила голову, он продолжил: — Уверен, это простое недоразумение. — Элен лишь отвернулась, а он негромко сказал: — Не поспешить ли нам домой? Мы же не хотим, чтобы нас разоблачили.

Они дошли до лестницы, по которой она сбегала вместе с другом на пляж, и тут она зарыдала в голос. Лайонел поспешно увел ее вниз, дожидаясь, пока по набережной пройдут постояльцы Кэрол. Когда они, по его расчетам, уже добрались до своей комнаты и рыдания Элен затихли, он спросил:

— Ну как, теперь ты сможешь идти?

— У меня же нет выбора, разве не так?

Зрелость этого суждения и поразила, и расстроила его. Они одновременно достали ключи, он пошутил бы по этому поводу, если бы был уверен, что она отреагирует. Лайонел предоставил Элен отпирать входную дверь, шагнул вслед за девочкой и тут же встал как вкопанный. Кэрол разговаривала в холле с парочкой из театра.

Они умолкли и уставились на вновь пришедших. Пока Лайонел пытался решить, пойти ли ему наверх сразу или же сказать что-нибудь подходящее случаю, остроносая женщина произнесла:

— Вижу, вы все-таки нашли свою юную даму.

Ее муж кашлянул. И не нашел ничего лучше, как пояснить Кэрол:

— Моя жена хочет сказать, что на представлении он был один. Кэрол уставилась на Элен, затем перевела негодующий взгляд на Лайонела. Ее лицо окаменело, и она произнесла:

— Думаю, вам обоим пора в постель. Поговорим завтра утром.

— Мама…

— Молчите, — отрезала Кэрол еще более решительно, когда попытался заговорить Лайонел.

— Наверное, лучше сделать так, как нам велят, — обратился он к Элен и первым пошел вверх по лестнице.

Сейчас его комната казалась ему самым безопасным местом в доме. В темноте его ждала кровать. Чувство вины поджидало его здесь же: чем вспоминать, что он мог бы сделать для Дороти, лучше бы подумал о Кэрол и Элен. Лайонел услышал, как с глухим стуком захлопнулась дверь комнаты Элен, и настороженно прислушался, не поднимается ли по лестнице ее мать. Он не услышал ничего, и скоро к нему пришел сон.

Лайонела разбудил приглушенный крик. Из-за жары и темноты ощущение было такое, будто он спит в наполненной ванне. Лайонел напрягся, ожидая нового крика, который, как он опасался, издала Элен. Это из-за него Кэрол наказывает ее так, что страшно представить. Когда крик повторился, он поднял трясущуюся голову прежде, чем сумел определить, откуда идет звук. Что-то ритмично билось о стекло.

Он отбросил одеяло, вскочил и раздвинул занавески. В окне ничего не было, за окном тоже ничего, кроме спящих домов и ряда фонарей. Он поднял раму до упора и перегнулся через подоконник, но на улице было пусто. Он вглядывался до тех пор, пока глухой звук не повторился у него за спиной.

Лайонел двинулся на звук, отказываясь верить, что его источник находится в комнате. Он крепко взялся за сплетенные мраморные ручки, которые не только оказались неестественно теплыми, но даже слегка вибрировали от звука. И повернул зеркало к себе.

В зеркале было разгневанное лицо Дороти, она глядела прямо на него. Ее присутствие было настолько явственным, что казалось, никакого зеркала нет, просто ее молодое лицо дрожит между парами застывших ладоней. Дрожит сильнее, чем дрожат от испуга его руки, но он не в силах выпустить зеркало. Через секунду Дороти ударилась лбом в стекло и отпрянула вглубь, словно ее оттащили. Белое, доходящее до лодыжек платье (кажется, в чем-то подобном ее похоронили) было грубо разорвано в нескольких местах. Он догадался, в чем дело, прежде чем из-за ворота высунулась рука карлика с куском оторванной ткани, чтобы заткнуть Дороти рот. По шевелению под платьем было ясно, что карлик забрался, хватаясь за ее груди. Левый рукав был оторван, из него торчала толстая нога еще одного карлика, который прятался где-то под платьем. И тут Дороти утащили в такую темноту, что ее совершенно не стало видно, к счастью для Лайонела. Он заметил торчащие из-под подола многочисленные ноги. Одна пара ног исчезла под платьем, и ее тело забилось в ритме движений карлика, который карабкался теперь по спине.

Хуже всего было то, что Лайонел узнал все. Это жило у него голове очень много лет, закопанное слишком глубоко для осознания, и оттого даже более сильное. Теперь Дороти сделалась заложницей его воображения. Он подумал, что карлики стали мертвыми тоже по его милости. Лайонел отшвырнул от себя зеркало, то ли в отчаянной попытке прервать спектакль, то ли желая освободить его участников. Зеркало уже переваливалось через подоконник, когда Лайонел попытался поймать его. Перед ним промелькнуло лицо Дороти, недосягаемое для него, казалось, ее беспомощность удвоилась. Когда он высунулся из окна, пуговица на пижамных штанах оторвалась. Зеркало ударилось о крышу его «мини», которая отозвалась гулким грохотом. Один мраморный пальчик откололся и задребезжал по образовавшейся от удара вмятине. Зеркало закачалось на металлической крыше, и Лайонел выбежал из комнаты.

Он дергал задвижку на входной двери, придерживая штаны, когда услышал, как зеркало соскользнуло с машины и разбилось. Холод бетонного пола пронзил босые ступни — словно предчувствие того, какими холодными они станут когда-нибудь. Мраморные ручки рассыпались на изящные осколки, окруженные кусками стекла, но овальная рама, в которой держалось зеркало, уцелела. Лайонел с трудом понимал, зачем бросился укладывать в нее осколки зеркала. Когда штаны сползли к лодыжкам, он не потрудился их подтянуть, пока в окнах у него над головой не загорелся свет и он не понял, что на него глазеют постояльцы Кэрол.

Утром Кэрол почти ничего не сказала, кроме:

— Мне жаль, что вы уезжаете, но я не потерплю в доме никого, кто действует за моей спиной.

Слова напомнили Лайонелу о последней встрече с Дороти, и он с трудом сдержал истерический смешок. Он с грохотом стащил чемодан по лестнице, в надежде, что Элен выйдет из своей комнаты, но без толку.

— Могу я хотя бы подняться и сказать «до свидания»? — едва ли не взмолился он.

— Мадам сейчас не принимает.

Лайонел не понял, решила ли так сама Элен или же ее мать.

Он подтащил чемодан к «мини» и засунул его в багажник.

— Ты действительно не возражаешь, чтобы я забрал зеркало? — спросил он.

— Если вы хотите попробовать починить его, ради бога. Я им никогда не пользовалась, — сказала Кэрол и, прежде чем уйти в дом, многозначительно кивнула ему, чтобы он поторопился.

Выруливая задним ходом на улицу, он пробормотал: «Ну ты и влип, старик», — и сгорбился за рулем, чтобы не задевать головой за выпуклость в крыше. На сиденье рядом с ним шуршали в овальной раме зеркальные осколки, но в них не отражалось ничего, кроме обивки салона. Даже в самом крупном осколке. Лайонел не очень понимал, зачем забрал зеркало с собой. Сможет ли оно как-то помочь ему взять власть над глубинами подсознания и освободить Дороти? Пансионат уже маячил далеко позади, и он задумался, кем считают его оставшиеся там люди и в какие неизведанные глубины своего мозга поместят они его? В первый раз за всю жизнь он испугался жизни после смерти.

Перевод: Е. Королёва

Прямо за тобой

Едва я успел закрыть двери автомобиля, мистер Холт уже выбегал из школы.

— Извиняюсь за опоздание, шеф.

— Не преувеличивай, Пол. Хорошо, что ты вообще появился, — он поднял кустистые брови, и его круглое лицо приобрело легкомысленное выражение. — Сейчас хотя бы знаю, что на тебя можно рассчитывать.

— Вы же не хотите сказать, что кроме нас никто не пришел.

— По крайней мере, никто из твоих коллег по работе. Ты будешь единым их представителем. Без всяких опасений, ты получишь большой плюс в рапорте.

Кроме воспоминаний, которые пробуждала во мне школа, я хотел любой ценой удержаться на работе. Сейчас мне казалось, что своим приездом пробовал заполучить расположение директора. В конце концов, это его сын был виновником торжества.

Я смущенно вздохнул. Мистер Холт скрестил руки, затем наклонился над Томом и сказал:

— Дай угадаю, это, наверное, твой сын? Как зовут этого молодца?

У меня появилось опасение, что Тома нервирует такое обращение, но он повел себя спокойно, даже улыбнулся.

— Том, — ответил он.

— Том Фрэнсис, не так ли? Хорошее имя. Очень хорошее. С таким именем можно горы свернуть. Виновника торжества зовут Джек. Наверное, ты уже не можешь дождаться, когда же его встретишь.

Том так сжимает в руках коробку с компьютерной игрой, будто бы и не собирается с ней расставаться. Они с женой ему обещали, что он получит свой экземпляр.

— Мне все равно, — ответил он.

— Ему все равно. У детей нет того энтузиазма, что был когда-то. Не так ли, Пол? Ладно. Можешь уже туда бежать, Том. Мы к вам присоединимся попозже.

Том быстрым шагом пошел вдоль двухэтажного дома из красного кирпича. Казалось, он идет быстро, будто хочет потерять пару килограммов в борьбе с тучностью, которую мальчик так ненавидел.

— В целом, можем считать это успехом, — сказал Холт. — Уже несколько родственников заявляли, что хотели бы арендовать школьный зал для своих приемов. Так что дай мне знать, если у тебя будут мысли насчет наполнения нашей кубышки.

— У меня было впечатление, что какой-то паренек шел с моим Томом через одну из комнат. Но это только иллюзия. Паренек исчез, и ни в одной из следующих, залитых солнцем комнат, я его не видел.

— Раньше, наверное, кто-то пробовал, — растерянно ответил я. — Ну, снять это место.

— Что-то тут произошло, еще до того, как я стал директором. Настоящая трагедия. Не тогда ли это произошло, когда тут учился ты?

Хотя я не услышал в его тоне обвинительных ноток, почувствовал себя подсудимым. Как будто я так и не вырос, и не покинул стен этой школы.

Вид толкущихся во дворе незнакомцев оптимизма мне не прибавил. Взрослые и большинство мальчишек разобрали пластиковые стаканы со стола, возле которого лежали не распакованные еще подарки.

— Опасаюсь, что да, — ответил я, и моментально ощутил абсурдность собственных слов.

— Мы можем начинать, папа? — крикнул самый толстый из мальчиков. — Кого еще мы будем ждать?

— Можешь дописать в список приятелей очередного, Джек?

Я надеюсь, что это только его слова провоцируют Джека, который подскакивает к моему Тому.

— А ты кто? Тебе действительно нужно было приходить?

— Не должен, просто хотел, — ответил мистер Холт, который не понял слов сына, или сделал вид, что не понял. — Слушай, это Пол Фрэнсис, а это его сын, Том. Выходит, Пол оказался наиболее лояльным из моих подчиненных.

Несколько человек отставили стаканы и начали аплодировать в вынужденном одобрении, другие ограничивались поднятием бокалов в немом тосте.

— Это мой подарок? — спросил Джек. — А что ты мне принес?

— Тебе должно понравиться, — ответил Том. — Мне бы точно понравилось.

Джек раскрывает упаковку и бросает ее на землю. Женщина, разносящая напитки, вздыхает и поднимает бумагу, которую затем выбрасывает в мусорную корзину.

— Спасибо, любимая, — сказал Холт. Очевидно, эта женщина была его женой. — Это твой день рождения, Джек, но:

— Позже проверю, может ли эта игра хоть как-то пригодиться, — сказал Джек. А когда увидел, что Том надеется немного поиграть, добавил: — Как только вернусь домой.

— Налей чего-то Полу, любимая. Мне тяжело называть тебя мистером, Пол, но, наверное, и так нет большой разницы? Теоретически, надо было попросить лимонад, но, с другой стороны, не смог бы перенести всего этого без нескольких стаканчиков чего-то более существенного.

Миссис Холт рассмеялась, глядя, как пена поднимается, а затем начинает выбираться из моего стакана.

— Мальчики, может, хотите во что-то поиграть? — спрашивает миссис Холт, хлопая в ладони.

— Нет, лучше сначала поедим, — ответил Джек с удивленной усмешкой. — Пока еда достаточно свежая.

Жадно глотнул алкогольный напиток, будто бы не пил много лет. Поведение Джека мне напоминает Джаспера, а это не самый приятный момент, чтобы погрузиться в воспоминания. По крайней мере, не сейчас, когда Том со мной.

Осматриваюсь, ища чего-то, что могло бы привлечь мое внимание, уголком глаза вижу какую-то фигуру, прячущуюся вдалеке у стены школы. Быстро отвожу взгляд, переключаясь на миссис Холт, которая приглашает гостей за столы. Она снимает бумажные покрытия, и моим глазам открываются тарелки, полные бутербродов, колбасок в тесте, а также торт с 11-ю свечами. Неожиданно она теряет равновесие, сбрасывая покрытие на бетон.

— Добрый Боже, — пробормотала она. — Надеюсь, это был не ты, Джек.

— Конечно, нет, — возразил мальчишка, даже не посмотрев, что случилось.

Кто-то решил надкусить каждый бутерброд и каждую колбаску. К счастью, торт шутник не тронул.

Джек уставился на Тома, как бы обвиняя его, хотя прекрасно знает, что у моего сына даже не было возможности сотворить такое.

— Кто добрался до моей жратвы, — спросил он таким скрипящим и пищащим голосом, что я почувствовал боль в ушах.

— Не порть приема, Джек, — сказала его мать. — Наверное, кто-то прокрался сюда, пока мы встречали гостей.

— Не буду это есть. Я даже смотреть на это не могу.

— Может, будет лучше оставить эти надгрызенные бутерброды птицам? Ведь не выкидывать же.

Ради своего сына стараюсь излучать оптимизм, как и она, но с беспокойством отмечаю, что бутерброды, которые она раскладывает на ближайшей оградке, выглядят поблекшими.

Джек смотрел на еду с отвращением, но было заметно, что остальные мальчишки не наелись и уже начали наполнять свои бумажные тарелочки. Они оттолкнули Тома, стараясь взять себе порцию. Я убеждал себя, что Тому придется в жизни с куда худшими вещами, и обдумывал, что могу сделать, чтобы вознаградить его за этот день. Было бы лучше, если бы я пришел сюда один.

Я позволил миссис Холт наполнить мне стакан, уверяя себя, что алкоголь облегчит мое общение с другими гостями. Я уже перемолвился несколькими словами с госпожой судьей, депутатшей, бухгалтершей и журналисткой. Их разговорчики были банальными и легкими, и мне это было тяжело перенести. Когда они узнали, что раньше я не работал в школе, убедились, сколько лет я провел на вечерних курсах, повышая свою квалификацию, и приняли во внимание, что моя жена ничего не преподает с тех пор, как на нее напал ученик, мне показалось, что они делают все для того, чтобы с Томом почувствовали себя лучше.

— Он знает, как хорошо играть, — говорит госпожа судья.

— Настоящая гордость для родителей, — добавила госпожа депутат.

— По-настоящему великодушный мальчик, — подытожила бухгалтер.

— Старается сделать, чтобы все чувствовали себя нормально, даже если их и не знает, — сказала журналистка. И тогда я понял, что говорят они о Джеке, а не о моем сыне.

Взбодренный алкоголем, я быстро пришел к выводу, что эти женщины всегда закрывают глаза на все, чего не хотят видеть. Однако не стал комментировать. Из-за тома и ввиду того, что мне нужно сохранить свою работу.

Том любой ценой пытается быть вежливым, хотя должен выслушивать рассказ Джека о превосходстве его частной школы над этой. Когда в конце слышу вопрос, адресованный моему сыну: почему бы его старикам не найти ему лучшую школу? у меня уже готов сорваться с языка ехидный ответ. К счастью, успела вмешаться миссис Холт.

— Наверное, с вас хватит бутербродов. Может, принесем торт?

Если она собирается угостить и взрослых, то вовремя, потому что Джек уже давно сожрал наши порции, оставив на тарелках только жалкие растерзанные останки.

Мать Джека подняла торт, позволив отцу зажечь свечи. Язычки пламени бледны в лучах июльского солнца. Мистер Холт начинает петь поздравительную песню, будто бы это была одна из тех забытых школьных песен, которые никто, кроме него, и не мог помнить. Остальные несмело присоединяются. Один мальчик фальшивит настолько сильно, что, кажется, он это делает намеренно. Хорошо хоть, что это не Том: его голос тихий, почти неслышный. Песня закончилась, и я не сумел вычислить того, кто так жутко фальшивил. Джек глубоко вдохнул, чтобы задуть свечи. Но тут одна погасла сама по себе.

— Мне жаль, — сказал отец именинника и вновь зажег свечу.

Джек наклонился, и свеча вновь потухла.

— Кто это сделал? — закричал мальчишка. Он осмотрел всех взглядом, полным гнева. Его глаза задержались на Томе.

— Наверное, кто-то не хочет, чтобы ты отмечал день рождения, — сказал мой сын.

— Пусть лучше прекратит, или мой папа им займется, — злобно ответил Джек.

— Это наверняка что-то со свечами, — успокоила его миссис Холт, снова подставляя торт к зажигалке мужа. — Попробуй еще раз, Джек. Давай дуй, один сильный пуфф.

Слова матери лишь подстегнули его гнев. Он задул свечи, оплевав весь торт. Я рад, что мне не достанется ни кусочка. Том берет свой кусок из вежливости, сразу стер глазурь салфеткой. Миссис Холт напряженно ждет пока все съедят свои порции, ведь брезгливость кого-то могла стать оскорблением для нее и ее сына.

— Об этом речь, любимый. Чем больше съешь, тем больше силы у тебя будет, — объяснила она, глядя в сторону оградки. — Птицы должны были быть очень голодными. Не видела даже, как они прилетели. А вы?

Миссис Холт с недоверием кивает головой.

— Ну, мальчики, пора немного подвигаться после еды.

Это звучит как призыв к Джеку сбросить парочку килограммов. Но его родители так о своем сыне не думают. Я в очередной раз задумался, не зря ли взял сына с собой.

— Может наперегонки?

— Почему бы и нет, — ответил Том.

— Ну, давай. А мы посмотрим, — сказал Джек. А остальные заржали.

— Может перетягивание каната станет лучшим занятием? — вмешалась судья. Ее голос был похож на вынесение приговора.

— Это было бы несправедливо, — ответила ей депутат. — С одной стороны мальчиков было бы больше, чем с другой.

Джек с приятелями пялятся на Тома до момента, когда бухгалтер указала на ошибку депутата:

— Как ты это подсчитала? Их 12. Когда я ходила в школу, 12 значило два раза по шесть.

— Наверно, не посчитала последнего мальчишку. Но надеюсь, он проголосует за меня в будущем, — сказала мне депутат, посмотрев выразительно и на Тома. И будто в шутку показывает на свой бокал, мол — алкоголь во всем виноват.

— Все равно. Это все для моего удовольствия. Для меня организован праздник. И ни одна игра не будет справедливой, если я не буду победителем, — начинает ныть Джек. И я уже не могу сдержать наплыва воспоминаний. Этот мальчишка слишком уж напоминает Джаспера.

На приемы Джаспера я ходил очень неохотно. Принял приглашение только потому, что был в новой школе его единственным приятелем. По крайней мере, по его мнению. Но не мне одному было его жаль, оказалось, что на прием пришли парни только из нашего класса. Не было никого из его прежней школы. Его мать вновь вышла замуж, а отчим настаивал, чтобы Джаспер учился в государственной школе. Он считал, что пасынку пора познакомиться с нормальными парнями, такими как мы. Я думал, что в присутствии родных он будет хоть немного вежлив, но при каждом удобном случае он становился куда несноснее, чем обычно. Он выбрал наиболее робкого из нас, а затем обвинил в краже еды. Он злился, когда кто-то брал кусок торта, который он считал только своим. Ругался с близкими, споря о том, кто победил в игре. Он всегда хотел побеждать. Помню, в конце концов мы решили играть сами, как только родственники стали его разыскивать.

От воспоминаний меня отвлек голос Тома:

— Может сыграем в прятки?

У меня создалось странное впечатление, что эту мысль ему кто-то подсказал. Сын не был убежден, но Джек начал его передразнивать:

— Может сыграем. Может сыграем.

— А почему нет? Может, стоит попробовать, — настаивала миссис Холт. — Может неплохо получиться. Я уверена, что мистер Фрэнсис тоже играл в такие игры, когда был ребенком. Я точно играла.

Почему она назвала именно мое имя? Воспоминания вновь начали меня терзать. Ко всему прочему, Джеку очень не нравится это предложение, и он что-то бормочет под нос.

— Ну, парни, дайте Тому шанс. Он же так старается вам понравиться. — Интересно, знает ли мистер Холт, насколько?

Джек воспринимает слова отца как оскорбление, и кажется обиженным. Я жду, пока скажет что-то Тому, после чего мы сможем уйти. Так было бы лучше всего. Но он только бросает враждебный взгляд на моего сына и говорит:

— Значит, тебе искать.

— Я знала, что ты знаком с этой игрой, — обрадовалась миссис Холт. Ее слова еще больше разозлили Джека.

— Иди за ту стенку, — приказал он Тому. — И считай до ста. Только громко, чтобы все слышали. И не подглядывай!

Том послушно идет туда, куда ему указали. Закрывает глаза и опирается о стенку. А когда он начинает считать, Джек быстро, но неуклюже отправляется искать, где спрятаться, жестом приказав остальным двигаться за ним.

На том конце двора, наверное, сильный ветер — волосы Тома развеваются, а сам он подрагивает. Удивительно, ведь на своем месте я не ощущаю даже малейшего бриза.

— Мальчики, только не ходите в: — крикнул мистер Холт.

Они либо не слышат, либо делают вид, что не слышат. Через минуту они скрылись внутри школы. Миссис Холт успокоила мужа, показав головой на Тома, который продолжал громко считать несколько искаженным голосом. Кажется, рядом есть кто-то, передразнивающий его. Хотя только голос сына отражается от стены. Миссис Холт ни за что на свете не хочет испортить детскую игру.

— Ведь с ними ничего там не может произойти? — спросила она тихо.

Я сразу же припомнил Джаспера, который быстро поднялся на крышу, а затем свалился с нее.

Мистер Холт кивнул головой, будто бы его поднятая бровь нарушила равновесие:

— Наверняка не захотят влезть в неприятную историю.

Том громко выкрикнул «Сто» и энергично пошел. Видимо, он испытал облегчение, что ему больше не нужно стоять под этой стеной. Он не смотрел ни на кого, даже на меня, и побежал через двор. Или сын подслушал, что говорил мистер Холт, или услышал куда ушли мальчишки, потому что он бежал прямо к школе. Кто-то внутри строения выглянул, а затем быстро отпрыгнул и спрятался. Я не услышал хлопанья двери — ни тогда, ни когда Том исчез в школьном коридоре. Будто бы дом и сам решил поучаствовать в игре.

Помню, что так тихо было когда выкрикивали имя Джаспера, ища его тогда, много лет назад. Позднее я много раз думал, почему ему было так важно, чтобы его никто не нашел. Может, он не хотел быть следующим искателем, или потому, что мы не могли без него играть — ведь это был его праздник? Так или иначе, я ошибался. Когда взрослые отошли от нас, а их разговоры начали стихать, мы крались и пугали друг друга, счастливые от того, что Джаспер уже не сможет ничего испортить. Была моя очередь водить, когда услышал вдалеке всхлипывания его матери и одно слово «Джаспер», глухое и отдаленное. В ее голосе слышалось такое отчаяние, что я повернул голову, глядя, как реагируют другие мальчики. Верил ли я тогда, что увижу Джаспера, улыбающегося от уха до уха от того, как легко он провел и нас, и своих родственников, или это был только сон, от которого я просыпался еще не одну неделю?

Он твердо решил, что сделает все, чтобы его не нашли даже родственники, а может не хотел, чтобы все узнали, что он забрался аж на крышу. Он хотел любой ценой залезть туда, где его никто не высмотрит. А мы игрались очень хорошо, пока не услышали подъезжающую «скорую помощь».

Когда мы прибежали к дверям школы, Джаспер лежал на носилках. Его родственники пытались, как могли, сдерживать эмоции. Как только «скорая помощь» отъехала, из ее салона донесся до нас громкий плач. Мы не сразу поняли, что это плачет мать Джаспера.

Директор выбежал из офиса. Он надеялся, что не удастся свалить ответственность за произошедшее на него. Он приказал нам прибраться во дворе, и занести все подарки в его офис. Я и сейчас не знаю, куда они делись потом. Потом мы разъехались по домам. В понедельник, когда мы пришли на уроки, узнали от директора, что школа утратила очень способного ученика, и что во время игр надо сохранять бдительность и осторожность, и стараться избегать опасностей. Для меня его слова звучали как обвинение. Если бы мы не стали играть сами, могли бы увидеть Джаспера на крыше, или даже поймать его во время падения?

Неправдоподобно. Кроме того, я не хочу сейчас думать об этом. Чтобы больше не погружаться в воспоминания, помогаю миссис Холт с уборкой. Она уже не выставляет объедки на стенку, как прежде, просто выбрасывает в мусорный бак.

Благодаря меня, она сказала:

— Это очень мило с вашей стороны.

Позже, обращаясь к остальным, добавила:

— Он настоящее сокровище.

— Что они могут там так долго делать? — спрашивает судья.

— Кто? — отвечает вопросом миссис Холт.

— Мне кажется, что, по крайней мере, несколько из них уже должны были вернуться. Ты так не считаешь?

Неожиданно я понимаю, что Джек настроил их всех против Тома. Может, я должен что-то с этим сделать?

— Они должны больше времени проводить на свежем воздухе. Здоровее будут, — говорит мистер Холт. — Пойдем, Пол, выгоним их во двор.

— Нам пойти с вами? — спросила бухгалтер.

— Нет, спасибо. Двух человек более, чем достаточно, — ответил директор, стараясь идти в ногу со мной. Мы уже прошли половину пути, когда он сказал. — Лучше всего будет, если ты войдешь туда, а я в передние двери. Ну, понимаешь, чтобы никто не мог сказать, что он не знал об окончании игры.

Он исчез за углом, а я подошел к входу, через который недавно пробежали мальчишки. Берусь за металлическую ручку, и чувствую вину — мы прервем игру именно тогда, когда Том будет близок к победе. Я уверен, что мой сын сумеет перехитрить Джека. Но не поэтому холод от ручки проникает в меня как ледяной ветер. Я представляю себе, что Том найдет кого-то, кто тут спрятался, что увидит лицо, которое никто — а особенно мой сын — не должен видеть.

Полный абсурд. Не знаю, почему я вообще думаю о чем-то таком, неподходящем. Если кто-то из мальчишек и заслужил подобную встречу, то это точно не Том. Скорее, Джек. Я в этом абсолютно убежден, и уже собирался повторить эти слова вслух. Только потом понял, что я пытаюсь сделать. Джек ведь еще ребенок, невоспитанный, но всего лишь ребенок. Так же как Джаспер. У него было мало времени. У них обоих было мало времени. В то время как у меня были долгие десятилетия, и я должен себя вести, как взрослый. Я слишком стар, чтобы верить в подобные вещи. Тем не менее, я шепчу:

— Оставь Тома в покое. И других тоже. Если хочешь кого-то напугать, то пожалуйста. Я здесь. Я жду.

Нажимаю ручку, и наконец-то вхожу в школу. Коридор пуст и тих. От дверей гардероба, через ряд противопожарных выходов, и до парадного входа. Я чувствую себя точь в точь, как тогда, когда вошел сюда впервые, и как ученик, и как учитель. Оба раза я был одинаково перепуган. Солнце вторгается в здание через ряды окон, а меня охватывает предчувствие, что тишина не продлится долго.

«Очевидно, нет — мальчишки сейчас выберутся из мест, где прятались», — идя по коридору, я мысленно подшучивал над собой.

Нужно ли мне начать их звать, или лучше подождать, пока появится мистер Холт?

Что-то во мне говорит, что стараюсь не высовываться. Это моя натура. Никто не прячется за углом возле входа в гардероб. Мне показалось, что увидел какой-то плащ, но все вешалки пусты. Может это была тень? Все равно никого не вижу.

Я открыл двери актового зала. Ряды кресел напомнили мне о гаме, который часто тут царит. А сейчас здесь настолько тихо, насколько обычно шумно.

Неожиданно начинается сквозняк, и двери пожарных выходов начинают дрожать, будто бы кто-то, стоящий у них уже устал ждать и проявлял все больше нетерпения. Через их стекла вижу только пустой коридор, и знаю — с той стороны никого нет. Гимнастический зал пуст. В ней раздается только эхо моих шагов, очень тихое для того, чтобы быть отголосков шума, который создал кто-то из мальчишек. Оно звучит как отголосок далеко бури или едва слышный барабан.

Я прохожу зал для занятий искусством и задумываюсь, а что же я здесь вижу? Одна из картин представляет собой рой темных, хищных пятен, превращающихся в лицо, от которого отклеилась широкая улыбка.

Когда я иду по следующей комнате, этот безнадежный образ стоит перед глазами, будто его копии приклеены к каждому из окон и на каждой двери. Постепенно к картине добавлялись новые штрихи, а нарисованное на ней лицо все больше мне не нравилось. Наверное, потому, что я нервничаю, хотя для этого нет никаких причин. Несмотря на это, я не перестаю оглядываться.

Открываю дверь в кабинет биологии, заглядываю в середину. Кто-то мрачно пошутил, установив искусственный череп так, чтобы казалось — он смотрит сквозь стекло в коридор. Неплохо получилось. Пожелтевшая штора изрядно потрепана. Через дырки в ней видна часть пластиковой поверхности, побелевшей от старости. Свет меня ослепляет, и я уже не понимаю, что вижу на самом деле.

Я иду дальше, и вдруг слышу какой-то шум за спиной. Наверное, кто-то из мальчишек. Прежде чем поворачиваюсь, чтобы убедиться, вижу кого-то, стоящего на пороге последней двери. Это директор. Он открывает дверь, и я вижу, что с ним мой сын.

В этот момент с громким стуком открылись двери актового зала, и я услышал топот мальчишеских ног, несущихся во двор.

— Тебе не удалось найти никого, — говорит мистер Холт.

— Потому что все они спрятались в одном месте. — Том начинал злиться.

— Они по-настоящему хорошо спрятались. Даже я их не увидел. — Мне пришлось вмешаться.

— Опасаюсь, что юный Фрэнсис немного зарапортовался.

— Мы только играли, — ответил Том, которого разозлили слова директора. — Я думал, что только играли.

Мистер Холт пропустил его слова мимо ушей.

— Что сделал? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал абсолютно нейтрально.

— Я нашел его в той части.

В то время, когда я задумался, как именно я должен отчитать сына, Том прикусил губу, с трудом сдерживая приступ смеха. И тут только до меня доходит вся смехотворность слов директора. Я пожалел, что посмотрел на сына — ведь сейчас я сам начну хохотать, и это может прозвучать истерически.

Я не должен был уже ничего говорить, но все же сказал.

— Наверное, он не знал, что туда ходить запрещено, — говорю я. Но звучит это крайне неубедительно.

Том не смог удержаться от смешка.

— У меня хорошее чувство юмора, но я действительно не вижу в этом ничего смешного, — сказал директор, смерив их взглядом.

Ситуация ухудшалась с каждой секундой. Несмотря на все усилия, Том не мог перестать смеяться.

— Иди уже. Присоединяйся к остальным, — приказываю сыну, хотя и звучит это слишком резко. — Извините, шеф. Это обычное недоразумение.

Мы возвращаемся. По дороге я замечаю изменения, произошедшие в одной из комнат.

— А где: — Я заметил, что искусственный череп из кабинета биологии исчез. Я дернул ручку дверей и вхожу в класс.

— Кто-то тут был, — сказал я.

— Даже если кто-то и был, он уже ушел. А если ты знал, что тут прячутся, почему ничего не сказал?

— Нет, я никого не видел. Просто вещи переставлены, и я это заметил.

— Правда? Покажи, что и где.

— Не могу, — ответил я, окидывая взглядом класс. Может, они спрятали череп в одном из шкафов, но сейчас не был уверен, что точно я видел, когда вошел сюда в прошлый раз. Я все больше нервничаю. Чувствую, что Том также виноват. Когда только подумаю, что он мог принимать в этом участие. А, ладно. Займусь этим в понедельник, когда узнаю, что случилось. Сейчас есть более важные дела. Например, довезти сына домой.

— Ты сильно огорчишься, если мы уйдем с приема пораньше?

— Без проблем, — ответил Том.

Да, я и вправду хотел спросить мистера Холта.

— Я хотел предложить какую-то игру, в которой не будет проигравших, — сказал шеф.

Не знаю, были ли его слова поощрением для Тома, или щелчком мне по носу.

— Я чувствую себя не очень хорошо, если быть откровенным, ответил я.

Мистер Холт смотрел на Тома, и я опасался, что он скажет нечто, чтобы заставить моего сына остаться с ним, а мне придется ехать домой самому.

— Он должен ехать со мной, — сказал я. Слишком быстро и слишком громко.

— Ладно, я не буду злиться, но жаль, что уезжантн. Джек мог бы подружиться с твоим сыном.

Я услышал в этих словах завуалированную угрозу. Возможно, мой уход отразится на моей дальнейшей работе. Я иду позади директора, хотя не знаю, как можно все уладить.

— В таком случае, увидимся в понедельник, — сказал мистер Холт. — Выйди в передние двери. В конце концов, ты работаешь в этой школе.

Он говорит — уходите, но звучит это, как пренебрежение. Том открыл двери одного из противопожарных выходов и придержал их для меня.

Дверь тяжело закрылась за ними, а потом долго качалась. Может это мистер Холт спровоцировал сквозняк, открывая свою дверь в противоположном конце коридора?

— Пора выбираться из этих задников, — сказал я, но это не прозвучало как шутка.

Поднимаю засов в дверях напротив кабинета директора, и мы вместе выходим на освещенный двор. Не отпускаю ручку, пока не слышу за спиной звук закрывающегося замка.

Среди всех припаркованных автомобилей мой «фиат» был самым маленьким. В зеркало заднего вида я долго рассматривал двери школы. Том пристегнулся, и мы поехали. Мы уже почти доехали до ворот, когда сын сказал:

— Может, будет лучше, если ты вернешься?

Я остановил машину перед выездом на дорогу. Я и сам начал сомневаться.

— Ты хочешь?

— Нет Не очень.

— Значит, не о чем сожалеть, — сказал я, выезжая на дорогу.

Тени деревьев накрывали обе полосы движения. Три мили дороги, и мы будем дома. Мы еще не успели разогнаться, а у Тома вновь появились сомнения.

— Было бы лучше, если бы ты остался. Ты так не думаешь?

Мое внимание привлекает вид «фольксвагена», который едет в нескольких сотнях ярдов позади нас. В нем сидят несколько молодых людей. Машина уже давно превысила допустимую скорость, и сейчас вся ситуация выглядит очень опасной.

— В каком смысле лучше?

— Тогда, ты мог бы и в дальнейшем приятельствовать с директором.

Мне стало не по себе. Слова Тома были наивны, но в них было много смысла. «Фольксваген» нас обогнал. Я увидел, что в нем было меньше ребят, чем мне показалось первоначально.

— Я не должен это делать, — говорю. — Не должен использовать тебя для всего этого.

— Но я хотел помочь. Я же знаю, что мама сейчас не работает.

В очередной проехавшей мимо нас машине — «аллегро» — вижу только одного подростка. Он сидит на заднем сидении, и не пристегнул ремень безопасности. Когда он склоняется вперед, мне кажется, что уставился он именно на меня. Не знаю, откуда такая уверенность. Я ведь даже не могу разглядеть его лица — всего лишь несколько размытых пятен. Я пробую оторвать взгляд од зеркала, и сосредоточиться на дороге. Я не могу сконцентрироваться, и машина едва не врезалась в автобус. Если бы я вовремя не затормозил.

— Послушай, том. Я знаю, что ты хотел, чтобы все было хорошо. Но давай больше не будем говорить об этом. У меня есть и другие дела.

Автобус неожиданно сбросил скорость. «Аллегро» мигает мне фарами, чтобы я пошел на обгон. Едущий в нем подросток все время смотрел на меня. В этом уже не было сомнений, хотя лицо его было скрыто темнотой. Водитель и пассажирка были значительно старше. Наверное, это какой-то другой автомобиль.

Я был настолько взволнован, что, когда попробовал обогнать автобус, мотор моего автомобиля заглох. «Аллегро» меня обходит, подавая громкие сигналы. И я наконец-то получаю шанс увидеть его пассажиров. Если мальчишка не спрятался, то в автомобиле только пара взрослых. Стартер начал подвывать, когда я несколько раз повернул ключ в замке зажигания. Я тащусь за автобусом, позволяя себя обгонять.

— Ты правда хочешь продолжить путь, папа? Может, лучше остановись где-то?

Я резко ответил:

— Будет лучше, если ты просто помолчишь.

Я даже не стеснялся своих слов. Все мое внимание было приковано к «мини», подъезжающему к нам. Этот важный старик — единственный пассажир? Вижу худого мальчишку, который спрятался за стариком на заднем сидении. Он склоняется, худой и страшный. А меня пугает мысль, что случится, когда его увидит водитель. Я, наверное, единственный, кто может его увидеть.

Я нажал педаль газа, оставляя позади автобус и «фиат».

— Это значит: Лучше все обсудим, когда вернемся домой, — добавляю я, пробуя сгладить впечатление от своей резкости.

Том и вправду заслужил, чтобы я извинился. Но я сконцентрировался на езде, чтобы сейчас над этим задумываться. Может, не надо было обгонять тот автобус. Вижу, что в нем никого нет, кроме водителя. Это отнюдь не значит, что в салоне не спрятался кто-либо, кого я не могу увидеть.

Что-то должно было отвлечь внимание сына.

Я вздыхаю с облегчением, увидев, что автобус снизил скорость и съезжает на обочину, где голосует какая-то женщина. «Мини» его обгоняет и почти догоняет нас. Я еду быстрее, чем советует здравый смысл, смотрю в зеркало, чтобы убедиться, что есть от чего убегать. Старик в своем авто сам. А мы с Томом — уже нет.

Мое тело оцепенело, но я стараюсь удержать в руках руль. Стараюсь не смотреть в зеркало. Стараюсь убедить себя — то, что я видел только что-то, напоминающее старую, запятнанную фотографию, на которой уже трудно распознать лица. Но кто-то там все же есть. Уголком глаза вижу это в зеркале, и меня настигает паника, когда я думаю, до чего могут некоторые дойти, чтобы привлечь к себе внимание. Затем приходит мысль, от которой становится еще хуже: а что, если Том это тоже увидит? Падет ли тогда возмездие и на него? Какой замысел был у того, кто все это замыслил? Задумал ли это, увидев нас вместе?

— Смотри на дорогу, — говорю я сыну.

Том не был уверен, обращаюсь ли я к нему, или говорю сам с собой.

— Что, снова? — спросил он.

— Сделай, как я сказал. Обратишь мое внимание, если подъеду слишком близко.

— Мне казалось, что не хочешь, чтобы я говорил.

— Уже не хочу. Взрослые тоже могут передумать. И пусть это будет твой первый урок вождения — никогда не подъезжай слишком близко.

Я не имею понятия, о чем говорю, но это не имеет ни малейшего значения, хочу только, чтобы он не заметил нашего пассажира. Я нажимаю на газ. Мы догоняем очередной автобус. Уголком глаза я вижу в зеркало — что-то на заднем сидении усмехается. Так болезненно широко, что лопаются у него уголки рта. И становится видна чрезвычайно зубастая пасть.

На автомобиль уже в нескольких ярдах от автобуса, когда Том обращает мой внимание:

— Мы еще не слишком близко?

— Слишком. Следующий раз не жди так долго — тебе может не понравиться то, что случиться потом.

Звучит так, будто мой разум пострадал, но я не знаю, что еще могу сделать. Нажал тормоз, стараясь не врезаться в автобус. Смотрю в зеркало. Я с трудом понял, что «фиат» едет медленнее остальных автомобилей. Нечто склоняется надо мной, присматриваясь сухими обугленными кусками, заменяющими ей глаза. Я крепко сжимаю в руках руль, дрожащей ногой нажимаю на педаль газа.

— Давай. Тебе говорю, Том.

Миновав автобус, я выезжаю на его полосу.

Сын закричал:

— Слишком близко.

Не имею понятия, повел я себя так, чтобы отвлечь внимание сына, или просто смертельно испугался.

— Очень близко, — эту фразу он повторил несколько раз. Затем добавил: — Сбрось скорость. Это наш съезд.

Я должен забрать эту тварь домой? С минуту я раздумывал. Может лучшим выходом будет бросить автомобиль за перекрестком. Но кто его знает к чему это приведет, к тому же я не хотел еще больше пугать Тома.

Я затормозил и повернул руль. Машина идет по большой дуге и почти въезжает в кусты на обочине. Может эти куски в глазницах пассажира — это пауки? Мне кажется, они пытаются оттуда выбраться, чтобы оказаться над впавшим носом и ощеренными зубами. Пробую убедить себя, что это обычная детская игрушка. Мы едем между домами из красного кирпича, приближаясь к своему. Сворачиваю на подъездную дорожку, едва не сбив бетонный столбик.

— Раньше ты так никогда не парковался. Всегда заезжаешь задом, — сказал сын.

— Не учи меня, как ездить, — выпалил я, ощущая, как бешенство бушует во мне.

Мы остановились недалеко от машины Ванды. Том быстро отстегнул ремень безопасности и побежал домой. Жена открывала нам двери.

— Вернулись так быстро? Вечеринка не удалась?

— Жалею, что вообще туда пошел, — сказал Том, переступая порог.

— Ой-ой, — говорит Венди, обращаясь скорее ко мне, чем к сыну. Но я не обращаю на это внимания. Чтобы выровнять машину на подъездной дорожке, мне нужно смотреть в зеркало, или обернуться. Не имеет большого значения, я пытаюсь сделать и то, и другое. Отстегивая ремень, и теперь я уверен, что в машине, кроме меня, никого нет.

— Неплохо себя проявил, не так ли?

Венди не должна была это услышать, но получилось иначе.

— Говоришь о Томе? — спросила она, скорчив гримасу, уменьшившую ее лицо и сделав его некрасивым.

— Не о нем. Это просто: — Я знаю, что не могу сказать больше ни слова. — Я говорил это себе.

Я вздыхаю, а она уже почувствовала запах алкоголя.

— Пил сегодня? Сколько?

Принимая во внимание обстоятельства, на редкость мало.

— И какие же это обстоятельства? — удивляется она. — Ты знаешь, что мне очень не нравится, когда ты садишься за руль после рюмки. Особенно, когда ты везешь Тома.

— Я не думал, что мы так быстро вернемся.

— Все было настолько плохо? Может, было бы лучше, если бы я поехала с вами?

— Возможно.

Я пришел к выводу, что ее присутствие могло бы избавить нас от нежелательного пассажира. Но с другой стороны, я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой.

— Но это не проблема, — добавил я. — Наверное, ты сама не очень то хотела.

— Ну, что же. Школа меня не так уж пугает.

Несмотря на то, что я стою на ярком солнце возле своего собственного дома, я подумываю, не прячется ли нечто поблизости, не подслушивает ли нашу беседу.

— Меня тоже нет, — сказал я громче, чем намеревался.

— Я на это надеюсь. Давай войдем в дом. Зачем всем в округе слышать наши разговоры?

— Хочу только сказать, что из-за меня он чувствовал, как будто его силой тянули на эту вечеринку, а так быть не должно.

— Я думаю, кто-то из вас в конце концов должен объяснить мне, что там случилось. — Венди внимательно смотрит на меня, морща брови. — То, что ты его туда взял, в этом нет ничего особенного. Но езда нетрезвым — это уже не нормально. Он — единственная действительно важная вещь в нашей жизни. Больше так не делай, иначе я могу сделать что-то, о чем мы оба будем сожалеть.

— Ты мне угрожаешь? Ты не имеешь малейшего понятия, о чем говоришь. — Я почувствовал, что Джаспер подобрался очень близко, и это усилило мой гнев. — Слушай. Я извиняюсь. Может, ты права. Может, не нужно сейчас этого обсуждать. Сделаем это позже, когда оба остынем.

Я прохожу мимо жены, вхожу в дом. Мне нужно подумать, что я скажу Тому. Взбегаю по ступеням, чтобы побыстрее добраться в нашу комнату. Смотрю на двуспальную кровать, слышу, как Том и Венди тихо переговариваются в кухне. Мне кажется, что сейчас наступает решающий момент для меня. Неожиданно стало очень тихо, и я не знаю, какой вынесен приговор. Нет, я снова что-то слышу: далекий шум, скрип ступенек. Кто-то приближается, и не хочет, чтобы я об этом знал.

Я сидел на кровати, лицом к зеркалу. Я вижу в нем часть двери, она слегка приоткрыта. Я должен любой ценой защитить от этого своих близких. Скрип стихает, и я начинаю задумываться, почему оно казалось таким далеким? Может тот, кто поднимался по ступенькам, был невесомым? Увижу ли я его сейчас, во всей красе?

Несколько мгновений была абсолютная тишина. У меня в эти секунды дыхание увязло в легких, воздух стал тяжелым, как бетон. Я увидел, что двери медленно начинают открываться. Я мял руками край одеяла, затем обернулся и закричал:

— Оставь нас в покое! — Мой голос был полон презрения, которым я попробовал заглушить страх. — Не обретешь счастья и покоя, пока со всеми не расправишься? Ты мелкий, вонючий.

Дверь открылась полностью. В проеме стоит Том. Его губы дрожат. Он побежал в свою комнату, с трудом сдерживая слезы. Я иду за ним и вижу Венди, стоящую у подножья лестничной клетки.

— Он сказал, что хочет перед тобой извиниться, если так выводил тебя из себя во время поездки. Не знаю почему. Я бы так не поступила.

Прежде чем я успел что-то сказать, Венди захлопнула двери салона. Я слышу тихий смех. И стук гнилых зубов.

Звук умолкает. Возможно, Джаспер уже ушел. Но я боюсь даже подумать, как много ушло вместе с ним.

Перевод: А. Печенкин

Объявление

— Это не я!

Добежав до угла отеля, я закричал как можно громче, но такси уже добралось до перекрестка. И исчезло за углом раньше, чем я смог перевести дыхание. Три девчонки решили, что я, старая развалина, достоин их внимания. Я решил ответить комическим пожиманием плеч, но к тому времени они уже смотрели на двенадцать экранов телевизоров на витрине, на которых молча дергалась какая-то рок-группа. А я поплелся к вестибюлю, чтобы спросить, куда мне идти, и тут перед отелем появился лимузин.

Ага, значит, такси все же могло сюда подъехать, несмотря на запрещающий знак! Почему же таксист решил сделать для меня исключение? Сумму он не назвал мне, а выплюнул, словно я вообще не стоил поездки и времени, не говоря уж о такси. Я оскалился на лимузин, к которому от двери уже мчалась девушка в серой униформе. Она открыла дверцу, и на улицу выбрался мешок жира в ржавого цвета футболке и джинсах.

— Мистер Ригг не нуждается в вас сегодня, завтра вы отвезете его на сессию с раздачей автографов, — сказала она шоферу.

Его имя подтянуло меня ближе, как на веревке.

— Простите, вы Билл Ригг? Вы остановились в этом отеле?

Мятая футболка ответила на мой первый вопрос: на ней был принт обложки «Расшифрованный Коран», его последнего нашумевшего бестселлера. Рябое лицо поморщилось, губы сжались в ниточку, пока он смотрел вслед уезжающему лимузину, а мне наперехват бросилась девчонка в униформе.

— Мистер Ригг сегодня не дает интервью, — отрезала она. — Завтра он будет читать отрывок из своей книги и раздавать автографы в магазине «Текст».

— Это я знаю. — На случай, если меня приняли за поклонника, я уточнил: — Я сам писатель. И тоже буду на книжной ярмарке.

Ригг смог изобразить подобие заинтересованности. Получилось, правда, не очень.

— Мы с вами знакомы?

— Джозеф Николас Бреди. — Ни тени узнавания, и я решил назвать свою книгу: — «Абсолютно истинные и непререкаемые факты о Вселенной».

Ригг почесал бритый затылок.

— Как вы до такого додумались?

«В названии заключается половина дела», — объяснял я аудитории, расположившейся на складных стульях в серой комнате без окон. Моя книга — сборник сатирических новелл, которые якобы основаны на тайной истории, и все имена авторов использованных источников, указанные в сносках, были производными моего имени: Гарольд Фелан, Джоди Лейн, Себ Холланд, Салли Джойнер, Леонард Парр, Нил Бул, Дженни Чарльз, Эллен Спенсер, Сефира Харди, Джесс Ломан, Филлис Адлер, Джоан Бредли, Нед Слоан… Какая-то дамочка обвинила меня в цинизме. В ее руках я заметил потрепанный томик писанины Ригга на тысячу страниц, и спросил, верит ли она, что все элементы исламского искусства являются тайным кодом, призванным поработить мир. А потом я потерял терпение, потому что мне мешал читать чей-то голос. Поначалу я думал, что это кто-то из шести моих слушателей, но потом понял, что голос доносится из-за стены. И это был Ригг. Но не успел я спросить, где он выступает, как девушка сказала:

— Может, пойдем? Уже слишком поздно, и толпы поклонников здесь явно не предвидится.

Она обращалась не ко мне, и я не стал говорить, что не потерплю такого отношения. Я просто засел в баре, пока они не разошлись. И уже собирался уйти, когда на меня уставились поросячьи глазки Ригга.

— Разве вы остановились не в «Гранде»? Вы явно не рассчитывали меня здесь увидеть.

Я не лгу в своих книгах и не стал лгать ему, но это стоило мне усилий.

— Я поселился в мотеле.

— Нас привезли сюда по ошибке, — рассмеялась девушка и тут же сочувственно на меня воззрилась. — Мы скоро рассчитаемся. Издатель покрывает все расходы.

Мой издатель такого не предлагал, и экземпляров книги мне тоже не выделили.

— Вы уж следите за рекламой, — сказал я ей, больше рассчитывая на то, что покажу свой профессионализм. Плевать мне было на то, какие встречи они пропустят. — Не думаю, что парни, затеявшие выставку, хорошо разбираются в том, как привлечь внимание.

Девушка сделала вид, что размышляет над моими словами, а вот Риггу было плевать.

— Хороший автор сам себе реклама. Завтра разойдется остаток моего тиража.

Он явно выделывался. А мне, в отличие от него, приходилось подбирать слова, отчего голова гудела. Пока я размышлял, как сострить насчет того, что я не продаюсь, Ригг отвернулся.

— Пойду посмотрю на себя по ТВ, — заявил он и зашагал к автоматическим дверям с таким видом, будто снесет их, если они не откроются вовремя.

Девушка заморгала, глядя на меня.

— С вами все будет в порядке?

— Я не знаю, как добраться до своего мотеля.

— Он недалеко. Давайте я вызову вам такси.

— Просто объясните дорогу. Постараюсь не нарваться на толпу.

Она положила телефон обратно в сумочку и провела меня до угла с телевизорами, где указала, как идти дальше.

— Несколько кварталов по прямой, и вы окажетесь на месте. Физические упражнения очень полезны перед сном.

На миг мне показалось, что это намек, но она смотрела на меня только для того, чтобы убедиться, что я понял, куда идти. Дойдя до конца витрины с телевизорами, я обернулся. Ее там уже не было. Наверное, отправилась греть постель Риггу. Я покосился на очередное выступление рок-группы, и оно тут же сменилось его изображением. Слов было не разобрать, да я и не хотел. Про себя я подумал, что Ригг наверняка возбуждается, глядя на свои кривляния перед аудиторией.

Я шагал по пустым улицам, и чем дальше я шел, тем более жалкими и бледными становились витрины. Десять минут спустя их начали закрывать ставнями. В конце квартала я заметил светящийся знак моего мотеля. Рядом с ним стояли несколько машин, торговавших фруктами с лотков, чуть дальше находился секс-шоп «Страстные парочки», на витрине которого гирлянды складывались в изображение пениса. Еще дальше — магазин с выпивкой, дверь которого кто-то так и не разбил до конца. А совсем рядом с местом моего ночлега располагался магазин подержанной одежды под названием «Превед экономным». От такого издевательства над словами я заскрипел зубами. За одной из витрин кто-то оставил работать телевизор, потому что мне послышался приглушенный голос Ригга. Я прижался ухом к проржавевшим жалюзи, плюнул, убедившись, что это он, и сердито зашагал к мотелю.

На вывеске не хватало букв. То, что трещало и светилось, с трудом читалось как «Псатель Реет». Стеклянная дверь давно утратила любой намек на прозрачность. Я толкнул ее, и дверь сбила и без того комковатый коричневый ковер в крошечном холле. За конторкой никого не было, под ячейками для бумаг свернулся потрепанный пылесос. В одной из ячеек я заметил пожелтевшую от времени или тусклого света ламп записку. На плакате, косо прилепленном возле исцарапанной двери пассажирского лифа, кто-то криво написал «НиРаБоТаЕт». «Так вот каков ваш слоган», — заметил бы я, если б кто-то мог меня услышать. Пришлось просто пройти по пыльному и комковатому ковру к своей комнате.

Мотель был двухэтажным, но пока я добрался до второго, с меня уже ручьями тек пот. Впечатление от ландшафтов, которые повесили на стены, видимо, для того, чтобы разнообразить монотонность коридоров, смазалось из-за того, что центральное отопление работало на полную катушку в эту августовскую жару. Открыв дверь — выкрашенную в розовый, с алым номером «8», крепившимся одним болтом, — я оказался в комнате со стенами цвета старых костей. Если бы не жара, я подумал бы, что очутился на складе. Потрепанные пластиковые занавески на растянутой проволоке были закрыты. Я подошел и раздвинул их, но крошечное двойное окошко открыть не удалось, рама разбухла от влаги. Я зарычал на него, да и на комнату в целом, особенно на мебель, которую, кажется, второпях сгребли на свалке и сдвинули в один угол. И зарычал громче, заметив телевизор, свисавший на кронштейне напротив кровати. Не удержавшись, я включил его, чтобы поискать Ригга.

Телевизор ожил с таким шумом, что я в отчаянии принялся искать, как его заткнуть. После нескольких попыток я все же нашел клавишу, которая убрала звук. По телевизору шел фильм, сценаристы которого не утруждали себя ни связными фразами, ни грамматикой. Следующий канал транслировал рок, который я с удовольствием заглушил, а вот по третьему каналу показывали беседу Ригга с литературным критиком, который наверняка должен был его прищучить. Надеюсь, что так и вышло. Потому что включить звук снова мне так и не удалось.

Я изо всех сил представлял себе, что лицо Ригга краснеет от стыда, а не от жары, но самодовольство с его рожи так и не сошло. Чуть не искалечив свои пальцы о пульт, я выключил телевизор и сбросил одежду на застиранное покрывало, решив отправиться в кабинку, служившую здесь душем и туалетом.

У занавески в ванной не хватало половины крючков. Вода из забитой душевой насадки била во все стороны, но регулировке не поддавалась, она была либо ледяной, либо слишком горячей. Я съежился в узкой ванной, пытаясь справиться с душем, и услышал приглушенный голос. Пришлось уверять себя, что он обсуждает не мое тело. Выбравшись из ванной, я схватил единственное потертое полотенце с сушилки над растрескавшейся раковиной. Когда остаток воды стек в канализацию, я понял, что голос доносится из соседней комнаты. Слов разобрать не удавалось, но Ригга я узнал.

Пытаясь вытереться мерзким полотенцем, я вышел в комнату. Встал на колени на кровать и прижался ухом к стене, потом втиснулся между шкафом и трясущимся столиком, послушал там. Наверное, усталость сыграла свою роль: я никак не мог понять, кто из говорящих Ригг, мне даже казалось, что оба. Стоя между кроватью и столиком, ящик которого все никак не закрывался, я дважды прокричал:

— Вы не могли бы выключить телевизор?

Поначалу мне никто не ответил. Я закричал громче и заслужил сонные протесты и стук в обе стены, а вот речитатив Ригга продолжился как ни в чем не бывало. Я схватил телефон, который притаился за занавеской, нажал «0», чтобы вызвать дежурного и заглушить наконец Ригга. Телефон молчал, так что создалось впечатление, будто его голос доносится из трубки.

Я бросил ее на рычаг и натянул мятую одежду. Сунув ключ с неудобным брелком в карман брюк, я помчался по коридору, и бормотание Ригга затихло, словно в печали. Но меня не обманешь. Стоило сунуть голову в комнату, и я снова услышал его голос. Захлопнув дверь, я побежал по коридору к лестнице без окон.

— Эй! — крикнул я в сторону приемной стойки. — Тут есть кто-нибудь?

И собирался повторить громче, но вдруг понял, что голос Ригга на самом деле доносится с улицы. Слова все так же были смазаны, но тембр и источник понятны: я увидел, откуда он вещает. Из фургона с громкоговорителем. Но что он вещал? Ригг наверняка решил оповестить всех о своем присутствии, а может, и организаторы вдохновили его на это. Но почему этот фургон застрял у моего мотеля? И как долго это будет продолжаться? Мне нужно поспать. Протянув дверь по ковру, я выскочил наружу.

Фургон был дальше, чем мне казалось, вот почему я не мог разобрать его слов. Он стоял за бетонной эстакадой в сотне метров от улицы, по которой я сюда пришел. Я напряг слух, но фургон зарычал мотором, заглушая слова. Проходя мимо стойки, я вздрогнул, словно меня схватили за плечи: Ригг четко произнес мое имя.

Но что он мог сказать обо мне в записанной речи? Или он все-таки сам находится в этом фургоне, вещает, вместо того чтобы смотреть телевизор? И что у него на уме? Впрочем, это не важно. Я не смогу заснуть, зная, что этот фургон катается по улицам и портит мою и без того не слишком безупречную репутацию. Возможно, мое имя мне почудилось, но я должен был в этом убедиться. Я вышел из отеля и побежал в сторону эстакады.

Она была шириной в четыре ряда и опиралась на массивные бетонные колонны. Все они были покрыты буквами, которые складывались в подобие слов, перекрещивались, становились инициалами и путались с рисунками, достойными пещерных людей. За колоннами фонарей было меньше, освещение давали витрины круглосуточных магазинов. В конце первого квартала я заметил огни фургона, поворачивающего налево под невнятный голос Ригга.

Выбежав из-под эстакады, я заметил, что улицы вовсе не пусты. В тенях между теми фонарями, которые еще не были разбиты, стояли женщины, которые что-то говорили мне. Я не собирался прислушиваться: ясно было, что они предлагают, и отвечать им я не намеревался. Но потом чуть не упал, когда одна из расчетливых мадам, одетая лишь в несколько кожаных ремешков, преградила мне путь.

— Чего ищешь, красавчик?

— Их. — Пытаясь отдышаться, я махнул рукой. — Мне нужны они.

Женщина выпятила грудь, ремешки затрещали.

— Только их? — Она наверняка приняла мои слова за намек на свое тело.

— Нет. Не их. — Я, задыхаясь, попытался ее обойти. — Его.

— Если ты ищешь «его», то тебе в другой конец улицы.

Ее подружки захихикали, обсуждая мои сексуальные предпочтения.

— Я не это имел в виду, — запротестовал я. — Разве вы не слышите?

— Тебя мы слышим отлично. И слышим, как жутко ты хочешь.

У меня не было времени на разговоры со шлюхами, тем более что ее слова чем-то напомнили мне заявления Ригга, равно как и шепотки на улице за спиной.

— Что ты сказала?

— Ты аккуратней со словами, милый. Прояви немного уважения, и мы ответим тебе тем же.

— Это вы должны проявить ко мне уважение, и некоторым тоже не помешало бы. — Я не должен был позволять себя провоцировать, тем более что так я мог упустить фургон. Фургон, из которого донеслось: «От него кто угодно заснет, он ведь жалкий зануда».

Но не мог же Ригг сказать именно это? Я поморщился и побежал дальше.

Фургон оторвался метров на сто и двигался чуть быстрее меня. Но теперь я, по крайней мере, мог его видеть. Я бежал мимо безымянных одинаковых домов, которые едва различал в свете уцелевших фонарей. Наверное, здесь были магазины, хотя вывески рассмотреть мне не удавалось. Огни фургона мерцали сигналом тревоги, и я представлял себе, как они горят, словно бумага. Как загораются от них стопки его книг. Я не знал, стоит ли мне бежать за фургоном и как я собираюсь его остановить, тем более что звук моих шагов не позволял мне различить ни слова. Мелькнула даже мысль броситься под колеса, чтобы его арестовали.

Но я лишь вопил:

— Что ты сказал?!

— Что?

Сначала мне показалось, что это просто эхо. А затем объект, который я принял за пакет с мусором, оставленный под дверью, поднял голову и агрессивно ткнул в меня пальцем.

— Не обращайте на меня внимания. Что вы сейчас слышали?

— Тебя, пень глухой. Что ты орешь по ночам? Ты не имеешь права будить людей! Ты никто!

— Да, я никто. — Я смог отвлечься и даже рассмотрел мятое лицо бродяги, поэтому до меня не сразу дошли слова, которые я не хотел слышать. «Плевать на Бреди и его тупую книжонку».

Разве можно получить разрешение на трансляцию подобных заявлений? Водитель, что ли, пьян, обкурился или то и другое сразу? Бродяга попытался подняться, но рухнул под звон бутылок. Я потратил на него слишком много времени, а когда отвернулся, фургона нигде не было видно.

Зато прекрасно слышно. Я не мог поверить, что Ригг такое говорит.

— Видите его? Видите этого толстого ублюдка?

Я рванулся в конец улицы и увидел, как фургон заворачивает за угол, на улицы, где хорошо освещенные мостовые соседствовали со спящими домами. Он наверняка разбудит множество людей. Я надеялся лишь на то, что им, как и мне, будет хотеться тишины. Но я бежал мимо домов и видел, что большинство окон разбиты. Если я не ошибался на бегу, то многие дома почернели от пожаров. По крайней мере, если дома пусты, никто не услышит, какими словами полощет меня Ригг. Задыхаясь, я добежал до поворота и схватился за гидрант. Фургона я больше не видел и не слышал.

— Избавился, слава богу, — выдохнул я.

Мне нужно было перевести дыхание, но помешал ответ:

— Это ты?

Шепот доносился из круглых дыр в оконном стекле темного дома. Кончено же, следовало сказать «нет», но не успел я вдохнуть, как голос прошептал:

— Не стоит шуметь. Мы не хотим, чтобы тебя слышали.

— Не только вы не хотите, — кашлянул я.

Еще один голос зашептал:

— Это он?

Последовали шаги и удары, кто-то что-то бормотал, пытаясь добраться до окна. Я отшатнулся, когда в нижней дыре окна появился глаз и часть помятого лица. Глаз был мутным, как валявшиеся под ногами использованные шприцы.

— Нет, — решил владелец глаза после некоторого размышления. — Это не он.

Я вдруг странно обрадовался этим словам, но голос Ригга вернулся именно в этот момент. Он теперь звучал издалека, был более смазанным, поэтому я не уверен, что он произнес именно «игло-Бреди». Он издевался, давал советы или просто комментировал, что видит? Я так отвлекся, что не смог определить, что и кому сейчас говорю.

— Вас это тоже должно беспокоить, — обратился я к силуэту за окном. — Как и меня.

— Ты беспокоишь, приятель.

Ответ был полон угрозы. Я заметил блеск иглы, которой мне могли угрожать. Еще одна причина не задерживаться, но я надеялся, что обитатели комнаты не решат, будто это их я испугался, когда побежал вслед за фургоном. Я не трус. Я преследовал своего мучителя.

Дорога на следующей улице оказалась в два раза шире. Двухэтажные дома были разделены небольшими садиками. Возможно, именно эти проемы позволили мне различить голос Ригга с такого расстояния.

— Дайте его высочеству по башке. И наслаждайтесь гулом.

Ну почему никто, кроме меня, не протестует? В этих домах по нескольку квартир, он же окружен людьми.

— Я тебе по башке врежу, дай только догнать! — закричал я, все силы вкладывая в бег.

Стоило мне разогнаться, как на втором этаже одного из домов распахнулось окно.

— Прекратите шуметь! — заревел мужчина. — Люди хотят спать!

— Я пытаюсь прекратить шум, — крикнул я в ответ. — Почему вы мне не помогаете?

— Если ты не заткнешься, я точно спущусь и помогу!

Он, наверное, не проснулся, потому что смысла в его словах не было.

— Вызовите полицию, — попросил я. — В такое позднее время шуметь запрещено!

Я хотел подождать, пока он не признает, что слышит Ригга, и не вызовет полицию, но меня взбесили комментарии из фургона.

— Бреди выдохся. Он конченый человек. Я слышал, как он читает. Меня это усыпило. Меня, я проснуться не мог!

Я выбежал на середину дороги и погнался за фургоном, размахивая руками. Мне хотелось сорвать с фургона репродуктор. Я рычал, потому что слов не осталось.

— Забавно, он говорит, что умеет писать. Он лжец. Пустышка. Он может только царапать непонятные значки на бумаге и выдавать жуткую чушь.

Слова Ригга начали превращаться в какой-то код.

— Пафосный, масляный, скользкий во всем, — диктовал он под протесты, которые неслись из окон домов.

Как ни странно, все эти протесты были адресованы не ему, а мне. Наверное, потому, что я был ближе, чем фургон, вот меня и решили сделать козлом отпущения. Я совсем выдохся, когда на полпути от меня до фургона возник прохожий.

Это была леди, выгуливавшая собачку в парке за домами. Я замедлил бег, чтобы не напугать ее. И перестал размахивать руками и кричать вслед фургону.

— Вы же слышите это, правда? — спросил я достаточно громко, чтобы мои слова наверняка донеслись до потревоженных обитателей квартир.

Свет уличного фонаря упал на ее бледное курносое лицо, густо намазанный помадой рот растянулся в улыбке.

— Вы тоже слышите? Ох, как хорошо.

Я не разделял ее восторга.

— Вы слышите, что говорят?

— Ну конечно, — сказала она с жеманной улыбкой. — А вы?

Она приближалась, придерживая свое длинное черное платье, и я заметил, что на поводке у нее вовсе не собака, а бесформенный мешок.

— Кажется, да. — Я попытался сосредоточиться.

— Скажите мне, что вы слышите, и я отвечу, правы ли вы.

Я сжал кулаки и заставил себя повторить последние слова Ригга.

— Он один. Бедный старый Бреди, печальный холостяк, никто его не хочет. Ни жены, ни детей. Один на один с мозгами.

— Ах, как грустно, — сказала женщина, подтягивая к себе мешок, который царапал асфальт какой-то коричневой, как мне показалось, веткой, торчащей из застежки. — Это про вас?

— Думаю, да. Но он обо мне ничего не знает. Хотите, скажу, о чем его последняя книга? Он выпустил книгу тестов! «Насколько вы современны?» Оппортунист проклятый, разве нет?

Она явно пыталась меня не злить.

— Вам бы найти тех, кто всегда готов вас выслушать, — посоветовала она. — Просто найдите, и они всегда будут рядом с вами. Со мной мои дедушка и бабушка.

Я собирался спросить, как это связано с моими словами, но тут заметил, что ворота, из которых она вышла, ведут вовсе не в парк. За ними было кладбище. Вполне возможно, из мешка торчали ветки или цветы, которые она убирала, но проверять мне как-то не хотелось. Я почти с радостью услышал звуки вдали: крики и звон разбитого стекла. Возможно, фургон разозлил толпу.

— Простите меня, — сказал я женщине, пятясь от нее как можно дальше.

Я дошел до угла кладбища и снова услышал звон стекла. Не скрою, мне хотелось, чтобы это оказалось окно фургона. Но это, наверное, была бутылка, потому что Ригг не замолк. Наоборот, в его голосе звучали радость и уверенность, слова стали четкими:

— Трахните Бреди, девчонки, — говорил он. — Уж постарайтесь. Исполосуйте ногтями старого пердуна.

Ему ответил не усиленный динамиками голос, который я почти не различил:

— Продолжайте, босс.

— Он рядом. За вами. Скользкий Джо Бреди. Настоящий принц. Нет, он козел. Лупите его, парни. Проломите ему голову.

Я замер, не в силах пошевелиться, и понял, почему голос стал громче. Фургон развернулся и теперь приближался ко мне. Его окружали голоса, которые были неразличимы, но их настрой был предельно ясен. Он вел за собой толпу.

Я развернулся в поисках подмоги. Ни следа женщины, хотя от нее все равно не было бы никакой пользы. Все окна закрыты. Я мог бы покричать в надежде, что кто-то вызовет полицию, вот только за кладбищем виднелся ярко освещенный и явно деловой квартал. Там мои шансы на помощь казались выше.

Когда жилые дома сменились административными зданиями, я не заметил, слишком увлекся бегом. Но тут были офисы и банки, эмблемы процветания, запертые, как сейфы. Я ощутил себя изгнанником, которого все игнорируют, а монолог Ригга преследовал меня и набирал обороты.

— Выколите ему глаза. Отрежьте нос. Оторвите уши. Проткните скальп. Раздавите яйца. Невелика потеря. Надеюсь, умрет.

Меня хватило всего на несколько шагов, а затем на дороге раздались рев и крики. Его последователи все никак не переходили к словам. Моя тень упала на асфальт, как жертва убийства, а когда я оглянулся, то понял, что они высветили меня прожектором.

— Я порвал его бумаги, — говорил Ригг. — Я разнесу ему голову. Он будет кричать. Он желе. Он никто. Я хочу, чтобы он страдал.

Он повторялся. Ему не хватало слов. Я довел его до того, что он растерял весь свой словарный запас, — но стиль и смысл его фраз стали мне наконец понятны. Он так не выражался, я же слышал, как он говорит. Ригг украл мою технику. Его послания были построены на использовании букв моего имени.

Без меня у него нет стиля. Он ничто, и я собрался ему об этом прокричать. Свет ослепил меня, однако я все еще слышал его банду. Возможно, я пока не готов к схватке. Слева показался странно знакомый проход. Может, мне пока вернуться в мотель? Даже он сейчас казался уютным. И, едва подумав об этом, я нырнул на боковую аллею и побежал к свету в ее конце.

— Стой, Бреди! — кричал мне вслед Ригг, а потом я услышал, как мое рваное дыхание отражается эхом от стен.

Стены сжимались, я задевал их плечами на бегу. Я почти ничего не видел в полутьме после яркого света прожектора. Но как только я вынырнул оттуда, глаза привыкли к темноте и я понял, где нахожусь. Напротив было здание, в котором я проводил встречу, а слева стоял фургон с ретранслятором.

Я не медлил. Кто-то оставил бутылку на мостовой. Мне жутко хотелось выпить, но времени не было. Обернувшись, я заметил, что, несмотря на яркое освещение, улица странно пуста. А потом я вытащил мотельный ключ с тяжелым брелком. Если другие могли разбить стекло, то и мне это удастся. По крайней мере, в фургоне можно спрятаться. Я с первого удара вынес стекло со стороны водителя и расчистил раму от осколков. А потом открыл замок и забрался внутрь.

Теперь Ригга и его благодарной аудитории не было слышно. Благословенная тишина. И на улицах тихо, как и положено ночью. Ригга словно и не существовало. А раз уж я сюда забрался, то смогу и завести фургон. Сумею ли я скрыться? «Ни за что», — насмешливо сказал бы он, приняв надменную позу. Я не мог спустить ему это с рук, не мог сбежать. Раз уж он предложил мне словесную дуэль, я просто обязан его переиграть. Я буду говорить больше, я смогу выражаться лучше, нужно только понять, как работает громкоговоритель. Мне удалось найти нужную кнопку, и улица наполнилась звуками моего сбитого дыхания. Что выбрать, сарказм или лесть? Стоит мне ошибиться, и главный калибр выпалит вхолостую. Соберись, Бреди. Выбери и не медли. Я буду отвечать тихо.

И все же был неприятный момент, когда я растерял все слова.

Но я понял, с чего нужно начать.

Я подтянул к себе микрофон и сказал:

— Это не я.

Перевод: Т. Иванова

Рождественские декорации

— Вот наконец и они! — воскликнула бабушка Дэвида, и ее лицо стало сначала зеленым в свете мерцающего пластикового остролиста, который обрамлял входную дверь, а затем красным, когда бабушка, тяжело ступая, вышла, чтобы обнять мать Дэвида, и оказалась в отблесках костюма Санты, сидящего в санях под окном.

— Что, попали в «пробку», Джейн?

— Я все еще не вожу машину, мама. Поезд опоздал, и мы не успели сделать пересадку.

— Тебе надо найти себе мужчину, Джейн! Правда, у тебя же есть Дэви, — пропыхтела бабушка и, переваливаясь с боку на бок, устремилась навстречу внуку.

Ее объятия оказались еще более крепкими, чем в прошлый раз. От бабушки пахло одеждой, такой же старой, как она сама, и запах этот не мог полностью перебить другого, тяжелого духа, который, как подозревал Дэвид, исходил от ее старческого тела. Мальчик смутился еще больше, услышав, что у дома притормозила какая-то машина, но водитель, видимо, просто залюбовался праздничными украшениями. Когда бабушка неожиданно отпустила Дэвида, он решил, что она заметила его замешательство, но ее напряженный взгляд был обращен к саням.

— Он что — спустился? — прошептала она.

Дэвид все понял раньше своей матери. Он сделал шаг назад между заросших травой клумб и украдкой посмотрел вверх, туда, где над окнами спален вспыхивала надпись «Счастливого Рождества». Второй Санта по-прежнему сидел на крыше; его светящаяся фигура раскачивалась взад-вперед на ветру, и казалось, что он тихонько посмеивается.

— Он там, — сказал Дэвид.

— Думаю, он должен быть сразу во многих местах.

Теперь, когда ему было почти восемь, Дэвид знал, что Сантой всегда наряжался его отец. Но не успел он это произнести, как бабушка тяжелой поступью подошла к нему и пристально посмотрела на крышу.

— Он тебе нравится?

— Я люблю приезжать и смотреть на все ваши рождественские штуки.

— А мне он что-то не очень по душе. По-моему, он похож на какую-то пустышку.

Стоило ветру сменить направление, как фигура надувного Санты снова развернулась, и бабушка крикнула:

— А ну стой, где стоишь! И не вздумай спрыгнуть на нас.

К ней заспешил дед Дэвида, шлепая тапками, которые болтались на его худых ногах; маленькое личико старика сморщилось.

— Иди в дом, Дора! Соседи смотрят.

— Мне нет дела до этого толстяка, — сказала бабушка достаточно громко — так, чтобы было слышно на крыше, — и протопала в дом. — Ты ведь сможешь внести наверх мамин чемодан, Дэвид? Ты теперь большой и сильный мальчик.

Ему нравилось тащить за ручку чемодан на колесиках — это было все равно что тянуть за поводок собаку, с которой можно разговаривать, и иногда не только мысленно, — но бьющийся о ступени багаж грозил зацепиться за обветшалый ковер, так что матери пришлось помочь Дэвиду.

— Я быстренько все распакую, — сказала она ему. — А ты иди вниз и узнай, не нужна ли кому твоя помощь.

Дэвид сидел на расписном унитазе в столь же вычурной розовой ванной до тех пор, пока мать не спросила, все ли с ним в порядке. Мальчик прислушивался к спору, доносящемуся снизу, но толстой розовый ковер приглушал звуки. Наконец, отважившись спуститься, Дэвид сумел разобрать бабушкино яростное шипение:

— Тогда делай сам! Посмотрим, что у тебя получится.

Запах подсказал мальчику причину разлада. А когда, на кухне получив от дедушки поднос, он принялся накрывать на стол, все стало очевидным. Кусок сморщенной говядины, покрытый засохшим соусом, на гарнир картофель, зажаренный почти до углей, и зеленые бобы, с которых кто-то пытался соскоблить подгоревшую корку.

— Не так плохо, как кажется, правда? — с набитым ртом проговорила бабушка. — По-моему, Дэви, все равно что ешь барбекю.

— Не знаю, — честно признался он, так и не решившись попробовать хотя бы кусочек.

— Что они понимают, эти мужчины, верно, Джейн? Нельзя заставлять обед ждать. Полагаю, твой муженек не лучше.

— Был, но мы можем не говорить о нем.

— Что ж, он свое получил. Не делай такое лицо, Том! Я только сказала, что отец Дэви… Ах да, ты же развелась с ним, Джейн! Прости меня за мой длинный язык. И ты, Дэви, прости.

— Быстренько скушай то, что тебе хочется, — посоветовал мальчику дед, — а потом бегом в постель, чтобы Санта мог принести свои подарки.

— Нам всем тоже не мешает отправиться спать, пока он не появится, — сказала бабушка с запоздалой улыбкой.

Санта ушел из жизни мальчика, так же как и его отец, и теперь Дэвид был уже слишком взрослым, чтобы ему недоставало того или другого. Он ухитрился пробить броню второй картофелины и разжевал несколько кусков пересушенной говядины, однако спасовал перед горелыми остатками бобов. Тем не менее, вставая из-за стола, он поблагодарил бабушку.

— Славный мальчик, — сказала она, пожалуй, чересчур громко, словно заступаясь за него перед кем-то. — А теперь иди и постарайся заснуть.

В этих словах Дэвиду почудилась скрытая угроза, отчасти поэтому он долго не мог заснуть в своей маленькой спальне, не больше той, что была у него дома. Даже сквозь плотные шторы пробивалось мерцание букв «Счаст», расположенных прямо над окном; над кроватью тоскливо пищали проснувшиеся комары. Доносившиеся снизу голоса были едва слышны, казалось, взрослые не хотят, чтобы мальчик знал, о чем идет речь. Больше всего Дэвида беспокоил глухой звук, похожий на скрип кресла-качалки, который шел откуда-то сверху. Должно быть, это фигура Санты раскачивалась на ветру, не предпринимая никаких усилий, чтобы вырваться на свободу. Дэвид был слишком взрослым для этих баек, но все-таки он обрадовался, когда наконец услышал, как мама, бабушка и дедушка, негромко переговариваясь, поднимаются наверх. Хлопнула дверь, и из-за стены донесся взволнованный голос бабушки:

— Что он делает? Он что, сорвался?

— Ну упадет так упадет, — едва слышно ответил дедушка, — Туда ему и дорога, раз он действует тебе на нервы. Ради бога, иди ложись!

Дэвид постарался не придавать этому значения. Чтобы не слышать скрипа просевшего под тяжестью бабушки матраса, он двумя руками натянул на голову стеганое одеяло. Вероятно, одеяло сползло, когда он погрузился в сон, потому что мальчика разбудил голос, раздававшийся снаружи за окном.

Это был голос деда. Дэвид разволновался, вообразив, что тот вскарабкался на крышу, но потом понял, что дед разговаривает с кем-то, высунувшись из соседнего окна.

— Дора, ты соображаешь, что ты делаешь?! Иди в дом, пока воспаление легких не заработала!

— Я смотрю, сидит ли он там, где ему полагается сидеть, — отвечала снизу бабушка. — Да, да, это я тебе говорю! И нечего притворяться, будто ты не кивал!

Дэвид, похолодев, понял, что бабушка обращается к фигуре Санты, раскачивающейся на крыше.

— Иди же в дом, ради бога, — уговаривал дед, подкрепляя свои слова грохотом оконной рамы.

Дэвид услышал, как он пересек комнату, и быстро, крадучись, спустился по лестнице. Спор по мере приближения к спальне становился все более приглушенным. Дэвид волновался, как бы не проснулась мама и не принялась выяснять, что происходит. Он не должен идти к ней; он обязан быть мужчиной, как она то и дело говорила ему, а не уподобляться своему отцу, который сбегает к женщинам, потому что ему все время чего-то не хватает. Ворчание за стеной стихло, и Дэвид остался наедине с назойливым светом мигающих лампочек и беспокойным шуршанием на крыше.

Когда он открыл глаза, между штор пробивалась полоска дневного света. Наступило Рождество. В прошлом году в этот день Дэвид стремглав сбежал по лестнице, чтобы перещупать все предназначенные ему свертки, лежавшие под елкой, и догадаться об их содержимом. Но сейчас он оттягивал встречу с бабушкой и дедом, опасаясь, что выдаст себя. Мальчик надеялся, что бабушка еще спит. Но тут из кухни донесся голос матери:

— Мама, позволь мне приготовить завтрак. Это будет для тебя еще одним подарком.

Дэвид не осмеливался спуститься, пока она его не позвала.

— А вот и рождественский мальчик! — воскликнула бабушка так, словно он был главным виновником торжества, и так крепко обняла его, что Дэвид с трудом поборол внутренний протест.

— Кушай, а то не вырастешь!

Ее бурный порыв вытеснил воспоминания о вчерашнем ужине. Дэвид постарался заесть его завтраком, а затем вызвался помыть посуду. Не успел он закончить, как бабушка крикнула:

— Быстренько наверх, посмотрим, что принес Санта! Я волнуюсь не меньше тебя, Дэви.

В гостиной дедушка раздавал подарки, а вспышки лампочек на елке словно передавали какое-то секретное сообщение. Дедушка с бабушкой подарили Дэвиду книжки с головоломками и рассказами о супергероях, мама — компьютерные игры.

— Спасибо, спасибо, — повторял он, зачастую просто из вежливости.

Когда ему вручили последнюю игру, бабушку угораздило подсказать:

— Кого ты должен благодарить? — И сразу, словно испугавшись, что испортила ему настроение, она добавила: — Надеюсь, он слышит.

— Никто не слышит, — возразил дед. — Здесь никого нет.

— Не говори такие вещи, Том. Не в присутствии Дэви.

— Ничего страшного, мама. Дэвид, ты ведь знаешь правду, верно? Скажи бабушке.

— Санта — это просто сказка, — произнес Дэвид и почувствовал себя так, словно отнимает игрушку у малыша. — На самом деле, чтобы купить подарки, людям приходится копить деньги.

— Он должен был это узнать, раз уж это Рождество получилось таким скромным, — сказала мать. — Ты же видишь, как хорошо он себя ведет. Мне кажется, он переживает даже меньше, чем я.

— Извини, Дэви, если я тебя огорчила… — пробормотала бабушка, и вправду выглядевшая смущенной.

— Вовсе не огорчила, — отозвался Дэвид, не в последнюю очередь из-за того, что глаза у бабушки подозрительно увлажнились. — Прости, если я тебя расстроил.

Она покачала головой, и щеки у нее при этом болтались, как у резиновой маски, которая вот-вот свалится. Взгляд бабушки снова был прикован к окну.

— Значит, ему там все равно, да? Он просто старая пустая скорлупка. Может быть, его уже можно снять?

— Лучше подождать до Нового года, — сказал дедушка и с неожиданной горечью добавил: — Мы же не хотим новых несчастий.

Бабушкино выцветшее продавленное кресло с облегчением скрипнуло, когда она выбралась из него.

— Куда ты? — недовольно окликнул ее дед и, прихрамывая, двинулся следом.

Он не переставал ворчать на нее, пока она, стоя под окнами, долго, не отрываясь, смотрела на крышу. На этот раз бабушка не кричала и не пыталась разговаривать с Сантой, однако, вернувшись, казалась по-прежнему встревоженной.

— Мне не нравятся его передвижения с места на место, ведь внутри у него ничего нет, — сказала она, прежде чем спохватилась, что рядом Дэвид. — Может быть, Дэви, в нем, как в бобах, завелся червяк, вот он и егозит все время.

Дэвид ничего не понял и не был уверен, что хочет понять, но тут поспешно вмешалась мама:

— Не сыграть ли нам в какую-нибудь игру? Мама, какая тебе нравится?

— Как же она называется? А, да — Лоллопия. Та, что с маленькими домиками. Слишком маленькими, чтобы подходить для таких толстяков. Лоллопия.

— Монополия, — поправила ее мать.

— Лоллопия, — не обращая внимания, продолжала бабушка и добавила: — Не хочу я в это играть. Слишком много арифметики. Какая твоя любимая, Дэви?

Его любимой игрой была именно «Монополия», но он решил этого не говорить, скорее ощущая, чем осознавая повисшее напряжение.

— Выбирай сама.

— Лудо![4] — воскликнула бабушка и захлопала в ладоши. — Джейн, я играла в нее каждое воскресенье с твоими бабушкой и дедушкой, когда была как Дэви.

Хотел бы он знать, забыла ли она правила игры или просто, по своему обыкновению, вела себя так, словно ей было шесть лет. Она умоляла, чтобы ей разрешили передвинуть фишки, когда у нее не выпадала шестерка, и все норовила переставить их на большее количество клеток, чем показывал брошенный кубик. Дэвид ей поддавался, но дедушка сопротивлялся и напоминал, что она должна бросать кубик положенное число раз, чтобы провести свои фишки к дому. После нескольких партий, во время которых бабушка с комичной, постепенно ослабевающей подозрительностью косилась на то, как переставляют фишки ее противники, мать Дэвида спросила:

— Кто хочет пойти прогуляться?

Согласились все, а это означало, что им не удастся двигаться быстро и уйти далеко от дома.

Дэвид поневоле позавидовал мальчишкам, которые гоняли на велосипедах или носились с пистолетами. Бледный свет, сочившийся с облачного морозного неба, казалось, обесцветил все украшения на одинаковых улицах, хотя некоторые детали все-таки отличали один квадратный приземистый домик от другого.

— У нас красивее, правда? — повторяла бабушка, напряженно обшаривая крыши хмурым взглядом. — Там его тоже нет, — не раз слышал Дэвид ее бормотание, а когда показался их дом, она заметила:

— Смотрите, он не пошел за нами. Мы бы его услышали.

Она сказала, что на крыше ничего не изменилось, — да и не могло измениться, убеждал себя Дэвид, — однако, возвращаясь в дом, он ощущал тревогу.

Приготовление рождественского обеда прошло спокойно.

— На кухне должна быть одна хозяйка, — было сказано матери Дэвида, предложившей помощь, однако ей пришлось сначала напомнить бабушке включить духовку, а потом не позволять раньше времени вытаскивать оттуда индейку. Пока еда готовилась, бабушка спорила с дедом и мамой о давних событиях, а Дэвид пытался сидеть тихо, уткнувшись в книжку с лабиринтами. За обедом мать, чтобы не огорчать бабушку, почти силой заставила его доесть все. Что он и сделал, а потом изо всех сил старался не обращать внимания на боль в желудке, пока мыл посуду, а бабушка критиковала чуть ли не все телепрограммы, которые включал дедушка.

— Не слишком-то рождественская передача, — всякий раз заявляла она, причем каждое замечание сопровождалось взглядом в сторону зашторенного окна. Опасаясь, как бы она не выдала чего-нибудь похуже (у Дэвида создалось впечатление, что и мама с дедом боятся того же), и измученный коликами, он едва дождался, когда мать наконец объявила:

— Думаю, кому-то пора в постель!

Судя по тому, что бабушкины губы зашевелились в поисках подходящих слов, Дэвид подумал, уж не приняла ли та слова дочери на свой счет.

— Иду, — отозвался мальчик, но, прежде чем уйти, ему пришлось вытерпеть все объятия, поцелуи и троекратные пожелания счастливого Рождества.

Дэвид зашел в ванную, надеясь, что шум воды заглушит неприятные звуки. Потом повалился на кровать. Ему чудилось, что он прячется за кулисами, как это было в прошлом году во время рождественской школьной постановки, когда он ожидал своего выхода на сцену, а родители, молитвенно сложив руки, сидели в зале.

Мерцание и жужжание за окном, от которых не могли спасти даже плотные шторы, вполне заменяли сценические эффекты, а сквозь доносившееся снизу бормотание телевизора Дэвиду слышались звуки надвигающейся драмы. Хорошо, хоть скрипа на крыше не было. Мальчик старался думать о прошлом Рождестве, но продолжал чувствовать острый несвежий вкус нынешнего, пока сон не затуманил его сознание и он не отключился.

Разбудила Дэвида непонятная возня снаружи. Что-то мягкое ощупью, но решительно пробиралось к окну — ветер дул с такой силой, что под его яростными атаками свет от вывески вспыхивал порывистым пламенем, словно раздуваемый кем-то костер. Должно быть, лампочки ветром прижимало к окну. Мальчик не успел подумать, насколько это может оказаться опасным, как скрип над головой изменился: стал отчетливым и громким. Казалось, что-то — или кто-то — целенаправленно движется к окну его комнаты. Больше всего Дэвида беспокоило, как бы не проснулась бабушка, но в соседней комнате было тихо, впрочем, как и внизу. Он натянул одеяло на голову, а потом услышал звуки, слишком громкие, чтобы их можно было заглушить, — как будто что-то пустотелое соскользнуло сверху и ударило в окно, потом еще раз. Что бы это ни было, но оно, похоже, явно горело желанием выбить стекло.

Дэвид полз на четвереньках до тех пор, пока с него не сползло одеяло, а потом вытянул руки и приоткрыл шторы. Он закричал бы, если бы увиденное не повергло его в шок. На уровне лица на него сквозь стекло смотрели два глаза — мертвые, словно из хрусталя. Они не моргали, но потрескивали, будто пытались обрести хотя бы видимость жизни.

Но хуже всего было то, что нос и рот, почти скрытый грязно-белой, похожей на гриб бородой, находились выше глаз. Из-за этого улыбка неестественно красных губ казалась двусмысленной, как у клоуна.

Маска успела еще раз неловко стукнуть в окно, прежде чем свирепый порыв ветра подхватил самодовольную фигуру. Отделившись от стекла, лицо погасло, словно его задул ветер. Дэвид услышал, как ударила по крыше болтавшаяся проволока, и увидел, как похожая на мутно-серый человекообразный воздушный шар фигура пролетела над садовой оградой и приземлилась на проезжей части.

Звук был как от брошенной кем-то пустой пластиковой бутылки или коробки от гамбургера. Не разбудит ли этот шум бабушку? Дэвид не был уверен, что ему хотелось бы вместе с ней смотреть, как этот ухмыляющийся тип незаметно продвигается к дому. Глядя, как он дергается, мальчик почувствовал жалость, как бывало, когда он наблюдал за опрокинувшимся на спину и беспомощно барахтавшимся насекомым. Потом беднягой завладел очередной порыв ветра, который понес ее влево на самую середину дороги, и вскоре нелепое чудище скрылось из виду. Дэвид услышал, как какая-то машина на полной скорости пересекла перекресток, и ее движение ни на секунду не замедлилось из-за глухого удара и хруста, с каким давят жука.

Когда шум мотора затих, по дороге, кроме неугомонного ветра, уже ничто не двигалось. Дэвид отпустил штору и скользнул под одеяло. Драма была окончена, несмотря на это, лампочки за окном продолжали мигать. Снов он не видел и, проснувшись поздно утром, сразу вспомнил, что на крыше уже нет того, кто так тревожил бабушку. Вот только как она к этому отнесется?

Дэвид крадучись прошел в ванную, затем вернулся в спальню. Снизу слышались приглушенные голоса, казалось, там притворялись, что все в порядке. Потом бабушка крикнула:

— Что ты там наверху делаешь?

Она имела в виду Дэвида. Он знал, что это было предупреждением о том, что завтрак стынет. Голос ее был спокоен, но надолго ли?

— Иди кушать вкуснятину, которую приготовила мама, — позвала его бабушка, и он сдался из страха, как бы она не заподозрила, что он нервничает, хотя его желудок не проявлял особой готовности принимать пищу.

Когда Дэвид засунул в рот последний кусок, бабушка сказала:

— Это самый плотный завтрак в моей жизни. Думаю, нам всем не мешает прогуляться.

Мальчик поспешил выпалить:

— Я должен вымыть посуду.

— Какой хороший помощник у бедной старенькой бабушки! Не волнуйся, мы тебя подождем. Мы никуда не убежим и не бросим тебя, — сказала она и, вздохнув, многозначительно посмотрела на мужа.

Дэвид как мог тянул время, доводя до блеска каждую тарелку. Он уже подумывал, не притвориться ли ему больным, чтобы удержать бабушку дома, когда увидел, как калитка в дальнем конце сада стала раскачиваться, словно кто-то пытался ее открыть. Низкая трава на газончике тоже колыхалась.

— Слишком ветрено, чтобы идти гулять, — заявил он бабушке. — Дедушка правильно сказал — ты простудишься.

Он тут же осознал свою оплошность и так и остался стоять с открытым ртом, но бабушку в его словах заинтересовало лишь упоминание о ветре.

— И что — сильно дует? — спросила она, со стоном поднимаясь и топая к выходу. — Что там с этой пустышкой?

Не отводя взгляда от дрожащей травы, Дэвид прислушивался к тому, как бабушка распахнула дверь и вышла из дому. Он втянул голову в плечи, словно пытался закрыть ими уши, но, даже заткнув их руками, он не смог бы заглушить крика:

— Он спустился! Куда же он спрятался?

Дэвид обернулся к матери и увидел, что та трет лоб, будто стараясь отогнать дурные мысли. Дед протянул было руки, но тут же беспомощно уронил их под тяжестью невидимого груза. Бабушка все кружила и кружила по дорожке, словно исполняла балетные па, только лицо у нее было испуганное. Дэвиду показалось, что взрослые разыгрывают спектакль, как это часто происходит, и во что бы то ни стало надо остановить их.

— Он упал, — крикнул бабушке мальчик. — Его сорвало ветром.

Бабушка замерла в неуклюжем пируэте и пристально посмотрела на Дэвида, стоящего в прихожей.

— Почему ты не сказал? Чего ты добиваешься?

— Не горячись, Дора, — попросил дед. — Пойми, он только хочет…

— Не важно, чего хочет Дэви. Для разнообразия можно поинтересоваться, чего хочу я. Это и мое Рождество. Где он, Дэви? Покажи, если думаешь, что тебе так много известно!

Голос ее становился все громче и раздражительнее. Дэвид почувствовал, что обязан спасти мать и деда от дальнейших споров. Он проскользнул мимо взрослых, мимо праздничных саней и бросился к концу дорожки.

— Его понесло вон туда, — показал мальчик. — Его переехала машина.

— Раньше ты этого не говорил. Ты это выдумал, чтобы не пугать меня?

До этой минуты Дэвид не осознавал, в каком ужасе находилась бабушка. Он напряженно вглядывался в перекресток, однако тот казался совершенно пустынным.

— Покажи мне — куда, — настаивала бабушка.

Может быть, там хоть что-нибудь есть? Дэвид уже пожалел, что вообще открыл рот. Бабушка ковыляла на удивление быстро, так что все ее тело сотрясалось, и у мальчика не было ни малейшего повода для промедления. Он выбежал на перекресток, но там не осталось никаких следов ночного происшествия. Дэвид расстроился еще больше, когда понял, что бабушка даже не попросила его быть осторожным на дороге — так она была напугана. Мальчик вертелся волчком в поисках каких-нибудь обрывков, пока наконец не заметил жалкие останки, которые бесформенной кучей валялись в футе от садовой ограды.

Должно быть, кто-то убрал их с дороги. Большая часть туловища превратилась в груду красно-белых обломков, только голова да половина левого плеча были невредимы и венчали то, что осталось от чучела. Дэвид уже собирался показать пальцем на находку, как вдруг она переместилась. Все с той же усмешкой голова завалилась набок, словно сломалась невидимая шея. «Его перевернул ветер», — сказал себе мальчик, однако он не был уверен, что бабушке следовало это видеть. Не успел он об этом подумать, как та проследила за его взглядом.

— Это он! — вскрикнула бабушка.

Дэвид уже собирался схватить ее за руку и увести прочь, как голова опять шевельнулась. Она развернулась с такой медлительностью, от которой ухмылка показалась еще более дразнящей, и потащила за собой остальные обломки.

— Он идет ко мне, — пролепетала бабушка. — У него внутри что-то есть. Это червяк.

Мать Дэвида, опередив деда, спешила к ним. Не успела она подойти, как ухмыляющийся тип легко и быстро приблизился к бабушке. Она отшатнулась, а затем с остервенением принялась топтать своего мучителя.

— Теперь ты у меня не посмеешься! — кричала она, вдребезги разбивая его глаза. — Все в порядке, Дэви! Его больше нет!

Предназначался этот спектакль только для него или для кого-то еще? Мать с дедом, судя по всему, приняли все как должное, если только и они не притворялись. Бабушка наконец успокоилась и позволила отвести себя домой. Все это смахивало на представление, устроенное ради спокойствия ребенка.

Предполагалось, что и Дэвид примет в нем участие. Должен был принять, а иначе его перестанут считать мужчиной. Он соврал, что не хочет идти домой, а потом изо всех сил старался продемонстрировать интерес к передачам и играм, которыми развлекали бабушку. Он даже изобразил аппетит, когда подогрели остатки рождественского обеда, дополненного овощами, которые мать ухитрилась спасти от бабушкиных посягательств.

Несмотря на то что день тянулся очень медленно, Дэвид все же предпочел бы, чтобы за окном подольше не темнело. Ветер стал слабее, но не утих, так что мальчику приходилось притворяться, что он не замечает, как взлетают у бабушки брови, стоит только дрогнуть окну. Дэвид заявил, что отправляется спать, как только решил, что его уход не покажется подозрительно ранним.

— Правильно, Дэви, нам всем надо отдохнуть, — сказала бабушка, будто это он их задерживал.

Мальчик вытерпел очередную порцию пожеланий счастливого Рождества и объятий, уже не таких энергичных, как вчера, и помчался в свою комнату.

Ночь была тихой, если не считать случайных машин, медленно двигавшихся по улице. Но на крыше как будто что-то осталось. Когда Дэвид погасил свет, в комнате все исподтишка затрепетало, словно воздух был наэлектризован. Мальчику казалось, что от этого гула голоса внизу становятся еще подозрительнее.

Дэвид с головой залез под одеяло и внушал себе, что спит, пока эта уловка не сработала.

Разбудил его свет. Мальчик отбросил с лица одеяло, радуясь, что наконец наступил день отъезда домой, но тут заметил, что свет этот вовсе не солнечный. После очередной ослепительной вспышки за окном послышалась какая-то возня. Не иначе как ветер вернулся, чтобы поиграть со светящейся вывеской. Дэвид надеялся, что эти звуки не разбудят бабушку, когда вдруг понял, как он ошибался. От потрясения у него перехватило дыхание. Это вовсе не ветер. Грохот снаружи стал отчетливее и сосредоточился в одном месте. В пятне света на стене над кроватью мальчика четко выделился чей-то безногий силуэт.

Не испугайся Дэвид так сильно, он наверняка подумал бы о том, как отреагирует на это бабушка. Но тут донесся ее голос:

— Кто это там? Он вернулся?

Если бы мальчик мог пошевелиться, то зажал бы уши. Кажется, ему удалось сделать вдох, но в остальном он оставался беспомощен. Загромыхало окно, за этим последовали очередная серия вспышек света и нетерпеливый топот у входной двери. Послышался срывающийся голос бабушки:

— Он здесь по мою душу. Это от него свет, от его глаз. Червяк снова собрал его из кусочков. А ведь я вроде бы раздавила эту тварь.

— Успокойся, ради бога, — просил дед. — Говорю же тебе, я больше этого не вынесу.

— Нет, ты смотри — как это его восстановили? — не унималась бабушка.

Она произнесла это с таким смятением и мольбой, что Дэвид ужаснулся: что если и он сам поддастся этим чувствам? Но, как ни странно, страх отрезвил его.

Мальчик ощутил вялость, мысли в голове путались, как скомканное одеяло, под которым он лежал. Бабушка тем временем категорично заявила:

— Он был здесь.

— Да иди ты спать, в самом-то деле, — протянул дед.

Дэвид не знал, долго ли он ждал, когда она наконец закроет окно. После того как кровать жутким скрипом возвестила о том, что бабушка улеглась, казалось, наступило затишье. Тревога не оставляла его, пока ему не удалось найти объяснение этим загадочным событиям: он во сне услышал бабушкин голос, а все остальное — почудилось. Приняв такое решение, мальчик позволил дремоте овладеть собой.

На этот раз его разбудил дневной свет, при котором все события ночи казались нереальными, по крайней мере Дэвиду. Бабушка же выглядела так, будто в чем-то сомневалась. Она настояла на том, что сама приготовит завтрак, даже деду не позволила помочь. Когда с едой было покончено, пришло время вызывать такси. Дэвид сам спустил по лестнице чемодан и протащил его на колесиках к машине мимо рождественских декораций, которые при солнечном свете казались пыльными и поблекшими. У ворот дед с бабушкой обняли его, а бабушка еще раз прижала к груди, как будто забыла, что мгновение назад это сделала.

— Приезжайте снова к нам поскорее, — произнесла она неуверенно — возможно, оттого, что отвлеклась, бросив взгляд на улицу и на крышу.

Дэвид решил продемонстрировать, что стал мужчиной.

— Его не было там, бабуля. Это был просто сон.

Лицо ее затряслось, а глаза…

— Что такое, Дэви? О чем ты говоришь?

Внезапно он с ужасом понял, что просчитался, но теперь не оставалось ничего другого, как ответить:

— Прошлой ночью ничего такого снаружи не было.

Губы у бабушки слишком сильно дрожали, чтобы удержать торжествующую улыбку.

— Так ты тоже его слышал!

— Нет, — запротестовал было Дэвид, но мать уже схватила его за руку.

— Довольно, — заявила она таким тоном, какого раньше он никогда у нее не слышал. — Мы опоздаем на поезд. Берегите друг друга! — выпалила она родителям и запихнула Дэвида в такси. Всю дорогу, пока они ехали по улицам, полным безжизненной рождественской мишуры, а потом тряслись в поезде, у нее не нашлось для Дэвида других слов, кроме как:

— Оставь меня в покое.


Мать, вероятно, сердилась на него за то, что он напугал бабушку. Дэвид вспомнил об этом два месяца спустя, когда бабушка умерла. На похоронах он думал о том, каким тяжелым должен быть ящик с ее телом, который несли на плечах четверо мрачных мужчин. Исполненный сознания своей вины, мальчик сдерживал слезы все время, пока дедушка плакал на груди у мамы. А когда Дэвид хотел бросить горсть земли на опущенный в яму гроб, свирепый порыв ветра смел землю с его ладони, словно сама бабушка сдула ее своим гневным дыханием. В конце концов машины вернулись к дому, теперь только дедушкиному, где множество людей, которых Дэвид прежде не встречал, ели бутерброды, приготовленные его матерью, и один за другим повторяли, как он сильно подрос. Мальчик понимал, что должен притворяться, и жалел, что мать на целых два дня отпросилась с работы, чтобы переночевать у деда. Но когда гости ушли, он почувствовал себя еще более одиноким. Дедушка прервал тягостное молчание словами:

— Дэви, ты как будто хочешь о чем-то спросить. Не стесняйся.

Дэвид не был уверен, что ему действительно этого хочется, но из вежливости, произнес:

— Что случилось с бабушкой?

— Люди меняются, когда стареют, сынок. Ты сам в этом убедишься. Что ж, она все-таки была твоей бабушкой.

Это прозвучало скорее зловеще, чем успокаивающе.

Дэвиду не хотелось расспрашивать, как она умерла, и он едва вымолвил:

— Я имел в виду — куда она ушла?

— Я не могу тебе ответить, сынок. Все мы в свое время узнаем это.

Возможно, маме слова деда показались не очень-то утешительными, поэтому она поспешила добавить:

— Я думаю, это все равно что превратиться в бабочку, Дэвид. Наше тело — это просто куколка, которую мы покидаем.

Боясь услышать что-нибудь еще похуже и оживить неприятные воспоминания, он прикинулся, что вполне удовлетворен таким объяснением. Очевидно, ему удалось убедить мать, потому что она сказала, повернувшись к деду:

— Как бы я хотела еще хоть раз увидеть маму!

— Она была похожа на куклу.

— Нет, увидеть живой.

— Не думаю, что тебе было бы приятно, Джейн. Старайся вспоминать ее прежней, и я буду делать то же самое. И ты, Дэви, верно?

Дэвиду не хотелось даже думать о том, что произошло бы, ответь он неправильно.

— Я постараюсь, — произнес мальчик.

Но, кажется, взрослые ожидали от него чего-то большего.

Ему не терпелось сменить тему разговора, но в голову лезли лишь мысли о том, каким опустевшим выглядит дом без пышного рождественского убранства. Чтобы случайно не проговориться, он спросил:

— Куда деваются все украшения?

— Они тоже умирают, сынок. Они всегда принадлежали Доре.

Дэвид все больше убеждался в том, что лучше ни о чем не спрашивать. Он подумал, что взрослым, наверное, хочется поговорить наедине. Во всяком случае, они не станут спорить, как спорили его мать с отцом. Дэвиду всегда казалось, что, ругаясь, они обвиняют его в своем неудавшемся браке. По крайней мере, сегодня ему не будут мешать спать жужжание и назойливый свет. Ветер заглушал голоса внизу, и хотя, судя по всему, беседа была мирной, мальчик догадывался, что речь шла о нем. Говорили ли они о том, что он напугал бабушку до смерти?

— Прости меня, — шептал он как молитву, пока наконец не заснул.

Его разбудила сирена «скорой помощи». Она как будто выкрикивала на всю улицу: «Дэви». Наверное, вот так же «скорая» увозила бабушку. Резкие звуки постепенно замерли вдали, теперь ничто, кроме ветра, не нарушало тишину. Мать и дед, должно быть, спали в своих комнатах, если только не решили, что он уже достаточно взрослый и может оставаться в доме один. Но мальчик очень надеялся, что они где-то рядом, потому что ветер словно с цепи сорвался и тоже без конца повторял его имя. Скрип ступеней, казалось, также твердит: «Дэви, Дэви…» — или это были шаркающие шаги? К ним добавился еще и свистящий, приглушенный шепот, будто кто-то произносит его имя, резко выдыхая воздух. Это было только подобие голоса, однако слишком похожего на бабушкин. Голос и решительные шаги приблизились к двери.

Дэвид не мог позвать на помощь не потому, что перестал бы считать себя мужчиной, а из страха привлечь внимание. Он старался убедить себя, что всего-навсего находится за кулисами и только прислушивается к звукам, а зловещий свет, разлившийся по ковру, его вовсе не касается. Потом неведомый гость принялся открывать дверь. Он долго возился, нащупывая дверную ручку, затем пытался повернуть ее, так что у Дэвида было достаточно времени вообразить самое ужасное. Если его бабушка умерла, как же она могла прийти к нему? Имелось ли у нее внутри что-то такое, что двигало ее останками, или то был червяк? Дверь содрогнулась и медленно приоткрылась, пропуская внутрь преувеличенно праздничное сияние, и Дэвид попытался зажмуриться. Но не смотреть было еще страшнее, чем видеть.

Он сразу понял, что бабушка стала тем, кого так боялась при жизни. Ее шею украшала праздничная гирлянда, а вместо глаз торчали две лампочки. На гостье был длинный белый балахон, или это само туловище казалось бледным и расплывчатым? Неестественно раздутое лицо, по которому растекался мутно-зеленый свет, похожий на слизь, жуткая ухмылка от уха до уха. Внезапно в голову Дэвиду пришла страшная мысль, что и сама бабушка, и червь погребены внутри этой призрачной фигуры.

Она сделала пару неуверенных шагов и вдруг привалилась к двери — то ли оттого, что с трудом держалась на ногах, то ли намереваясь отрезать мальчику путь к бегству. Призрак шатало из стороны в сторону, будто он был так же беспомощен, как и сам Дэвид. Он неуклюже сполз с кровати, схватил с пола ботинок и запустил им в мерцающую массу. «Это всего лишь кукла», — мелькнула у него мысль, потому что ухмылка на жутком лице даже не дрогнула. А может быть, ему явилось нечто еще более ничтожное, так как оно внезапно исчезло, лопнуло как мыльный пузырь. Стоило башмаку стукнуться о дверь, как комната погрузилась в темноту.

Дэвид чуть было не поверил, что все это ему только приснилось, но вслед за ударом отлетевшего на пол ботинка послышался новый звук. Рывком раздвинув шторы, мальчик увидел разбросанные по ковру разноцветные лампочки. Сунув ноги в ботинки, Дэвид начал давить лампочки на мелкие кусочки, потом упал на четвереньки. Он продолжал ползать по полу, когда в комнату поспешно вбежала мать и горестно посмотрела на него.

— Помоги мне найти его, — умолял ее Дэвид. — Мы должны убить червяка!

Перевод: Н. Киктенко

Глубоко под землей

Наверное, это был жуткий сон. По-видимому, настолько жуткий, что Коу во сне сдернул стеганое одеяло и запихнул под себя, — под ним явно был не только матрас. К тому же этот кошмар наполнил его ощущением удушающей беспомощности, заставил почувствовать себя хуже, чем тогда, когда он оставался один в полной темноте. Но он не беспомощен. Даже если приступ ярости помутил его разум, наверное, это убедило семью. Наверное, они привезли его домой — в больнице на койке стеганого одеяла не было.

Кто еще находится в доме кроме него? Возможно, все. Чтобы показать ему, как о нем заботятся. Но он знал, что совсем недавно все было совсем не так. В частной палате у его кровати едва ли хватило бы места для всех. Как только им казалось, что он заснул, они тут же начинали шептаться. А однажды они при нем даже начали обсуждать его похороны. Но теперь они, похоже, оставили его одного, однако ему почему-то казалось, что он окружен толпой. Может быть, это давит темнота?

Это не похоже на его спальню. Он всегда мог определить в темноте знакомое окружение, когда просыпался в ужасе. Ему подумалось, что кто-то (скорее всего, его дочь Симона или сын Дэниел) лишил его света в отместку за то, что он потратил слишком большую часть ожидавшего их наследства на свою частную палату. Он открывал глаза как можно шире, но не видел ничего, кроме темноты. Он открывал рот, чтобы позвать кого-нибудь, велеть отдернуть шторы, но язык тут же снова прятался обратно за зубы. Сначала нужно разобраться с постелью. Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как он лежит здесь так, будто приготовился к осмотру. В агонии сна он все одеяло запихнул под себя.

Одной рукой он взялся за одеяло, другой уперся в мягкую спинку кровати, чтобы приподняться и вытащить из-под себя одеяло. Вернее, таков был его план, а в действительности у него не получилось ухватиться за ткань. Она оказалась более скользкой, чем он рассчитывал, и не поддавалась. Неужели это последняя вспышка ярости отняла у него все силы, или его вес прижимает одеяло к матрасу? Он протянул руки, чтобы найти края, но лишь нащупал пальцами подушки с обеих сторон. Но это не подушки. Это стенки.

Он находился в какой-то большой колыбели. Очевидно, стенки загораживали свет. Наверное, его положили сюда, чтобы он не скатился с кровати. Подобное обращение привело его в ярость. Особенно из-за того, что с ним никто не посоветовался. Он выбросил руки вверх, чтобы взяться за края стенок, подтянуться и позвать кого-нибудь, но кончики пальцев наткнулись на мягкую, но неподатливую поверхность.

Скорее всего, стенки кровати просто немного сходились наверху. Ногти оцарапали впалые щеки, но он все же поднял дрожащие руки. Локти все еще упирались в дно узкого вместилища, когда он обнаружил преграду надлицом. Твердую и скользкую. Он лишь сломал об нее ногти. Колени его дернулись, сошлись вместе и рывком поднялись, но тут же ударились о преграду, после чего трясущиеся ноги несколько раз слабо пнули ее. Ярость его как-то чересчур быстро истощилась, и он какое-то время лежал без движения, как будто темнота была землей, навалившейся на него. И она находилась очень близко. Оказывается, его семье было наплевать на него даже больше, чем он предполагал. Они уготовили ему встречу с его последним и самым большим страхом.

Может быть, это очередной сон? Как такое могло случиться? Впрочем, как бы ни хотелось мужу Симоны поскорее подписать свидетельство о смерти, Дэниелу тоже пришлось бы в этом участвовать. Мог ли он решить сэкономить на бальзамировании и провести похороны сразу? Спасибо, хоть одел отца в костюм. Правда, карманы, похоже, пусты, как сама смерть.

Впрочем, утверждать этого, не проверив, нельзя. Дрожащие кулаки Коу сжимались у лица, но он усилием воли разжал их и начал хлопать себя по груди. Внутренний карман был пуст, как и другие карманы пиджака. Ощупывая карманы брюк, он с ужасом заметил, до чего истощал. Тело его настолько высохло, что, наткнувшись на выпуклость на правом бедре, он в страхе подумал, что это торчит сломанная кость. Но нет, это что-то в его кармане. Торопясь поднести этот предмет к лицу, он чуть не выронил его. Все-таки кто-то подумал о нем. Он нажал на кнопочки, и, прежде чем сердце успело екнуть, загорелся экран мобильного телефона.

Какой-то миг ему даже хотелось, чтобы свет, который он испускал, был не таким ярким, потому что теперь ему стало понятно, как тесно он окружен обитыми тканью стенками. Его плечи от них отделяло расстояние меньше ширины руки, а когда он попытался поднять голову, чтобы оценить длину своего узилища, его лоб ударился о твердую крышку. Вокруг телефона шелковая обивка мерцала зеленью, дальше, ближе к середине ящика, она становилась белесой, как будто это была совсем другая материя, а в самой глубине, за ногами, она казалась черной, как земля. Он опустил голову на подушку, которой являлось все дно, и изо всех сил постарался не замечать ничего, кроме телефона. Это — единственная ниточка, связывающая его с жизнью, и не стоит паниковать из-за того, что он не помнит ни одного номера. Телефон их вспомнит вместо него.

Костяшки пальцев уперлись в крышку, когда он отодвинул телефон от лица. Экран был слишком близко — все буквы сливались в водянистое размытое пятно. Нужно только найти клавишу, чтобы вызвать сохраненные в памяти телефона номера, и он нажал на нее с такой силой, что чуть не вывихнул палец. Символ, появившийся на светящемся окошке, выглядел бесформенным, как пятно жидкой грязи, но он знал, что это обозначение списка контактов. Он нажал на верхнюю левую клавишу, начиная жалеть, что сохранил номер Дэниела первым, и придвинул трубку к уху.

В трубке — тишина, слышалось только шипение, как будто из нее струйкой высыпалась земля. Хоть в его тюрьме было невыносимо душно, Коу обдало холодом от мысли о том, что он может находиться на такой глубине, где телефон не работает. Он повернулся на бок, чтобы хотя бы на несколько дюймов приблизить телефон к поверхности, но его плечо, не успев принять вертикальное положение, ударилось в крышку. Пока он ворочался, чтобы как-то устроиться в такой позе, в трубке раздались гудки.

Гудки продолжались, когда он рискнул лечь на спину, но ответа не было. Он уже собирался молиться, хотя и сам не знал, кому именно, когда настойчивые гудки вызова оборвались. Ответил не Дэниел. Совершенно безликий голос сообщил Коу, что абонент, с которым он пытается связаться, сейчас недоступен. Он подтвердил номер Дэниела, но уже другим голосом, менее похожим на человеческий. Компьютер перечислил цифры и предложил ему оставить голосовое сообщение.

— Это отец. Да-да, это я. Я жив. Вы похоронили меня живьем. Ты слышишь? Ты слышишь меня? Черт, возьми трубку, ты… Просто возьми трубку. Скажи, что ты вытащишь меня. Перезвони, когда получишь это сообщение. Вытащи меня отсюда. Побыстрее.

Это его дыхание заставило свет дрогнуть? Ему отчаянно хотелось продолжать говорить, пока это не заставит кого-нибудь ответить, но нельзя разряжать аккумулятор. Он закончил звонок и нажал следующую за номером Дэниела клавишу. Она должна была вызвать Симону, но в трубке снова слышался тот же записанный голос.

Ему почти казалось, что все это жестокая шутка, даже когда составленный из кусочков голос произносил телефонный номер. Поначалу, когда сообщение закончилось звуковым сигналом, он молчал, но потом, испугавшись, что связь может прерваться, начал лепетать:

— Это я. Да, твой отец. Кому-то не терпелось избавиться от меня. Тебя тоже нет у телефона, или ты боишься ответить? Может, вы все там празднуете? Не хочу портить вам праздник, просто пришли кого-нибудь, кто меня откопает.

Он был близок к истерике. Не такие сообщения нужно оставлять. В его положении он не может позволить себе ссориться с семьей. Неуклюжие пальцы уже отменили звонок — наверняка ведь связь не сама разорвалась. Стоит ли еще раз набрать сына и дочь? Впрочем, есть ведь и друзья, которым можно позвонить. Если бы только припомнить их номера! И тут он понял, что нужно сделать только один звонок. И зачем он такдолго своей семье названивал? Он провел пальцем по светящимся кнопкам, нашел нижний ряд и трижды нажал на девятку.

Едва он успел опустить трубку к уху, как гудок прервался голосом женщины-оператора.

— Экстренная служба, — сообщила она.

Когда она спросила, какая помощь ему требуется, не теряя ни секунды, Коу сказал: «Полиция», но она продолжала задавать протокольные вопросы. «Полиция», — повторил он громче и грубее.

После этого наступила ватная тишина. Не думала же она, что человек в опасности будет задумываться о вежливости, в самом деле? Но он был готов десять раз извиниться, лишь бы она его выслушала. Прежде чем он успел что-то добавить, раздался мужской голос:

— Полиция Глостершира.

— Мне нужна помощь. Вы не поверите, но меня похоронили заживо.

Голос его звучал слишком сокрушенно. Его чуть не бросило в истерический смех, когда он пытался понять, какой тон подходит для этой ситуации, но полицейский не молчал:

— Как вас зовут, сэр?

— Алан Коу, — ответил Коу и замолк, пораженный мыслью о том, что это имя должно быть выбито на могильном камне в шести футах над ним.

— И откуда вы звоните?

Вопрос этот как будто подчеркнул тошнотворное зеленоватое свечение обитых стенок и крышки. Полицейский хочет узнать номер его телефона? Коу ответил.

— А где вы находитесь, сэр? — протрещал голос в самое ухо.

В голову Коу внезапно пришла страшная мысль о том, что дети не просто поспешили с погребением, а по какой-то причине, о которой он даже боялся думать, похоронили его не рядом с женой, а в другом месте. Нет, кто-то из родственников должен был этому воспротивиться.

— Мерси-хилл, — не очень уверенно произнес он.

— Я не расслышал, сэр.

У мобильника садится аккумулятор?

— Мерси-хилл, — прокричал он так громко, что тусклый свет даже как будто мигнул.

— Где именно на Мерси-хилл?

От каждого вопроса осознание того, в каком месте он находится, становилось все отчетливее, и ответы ему приходилось давать все более неприятные.

— Перед церковью. — Онс трудом заставил себя произнести эти слова. — Восьмой ряд. Нет, девятый, кажется. Налево от дороги.

Ответа не было. Наверное, полицейский вносил данные в компьютер или записывал от руки.

— Как долго вас ждать? — Чувство более сильное, чем любопытство, заставило его голос дрогнуть. — Я не знаю, сколько здесь воздуха осталось. Наверняка немного.

— Вы утверждаете, что похоронены заживо на кладбище?

Полицейский говорит так громко, потому что связь слабая?

— Да, это я и утверждаю, — так же громко ответил Коу.

— Предлагаю вам положить трубку, сэр.

— Но вы не сказали, как быстро приедете.

— Лучше надейтесь, что у нас не будет на это времени. Нам и без вас хватает розыгрышей на Хэллоуин.

В один миг силы покинули Коу, дыхание перехватило, что было устрашающе похоже на удушье, но ему с трудом удалось произнести:

— Вы думаете, я вас разыгрываю?

— Я это по-другому назвал бы. Советую вам прекратить. И хватит изображать такой голос.

— Я ничего не изображаю! Вы что, не слышите: я говорю совершенно серьезно! Из-за вас я расходую воздух, вы… Хорошо, дайте поговорить со старшим.

— Предупреждаю вас, сэр, мы можем отследить звонок.

— Отследите! Приезжайте, забирайте меня. — Голос Коу сорвался на крик, но прозвучал как-то плоско, безжизненно. Он разглагольствовал сам с собой.

Связь оборвалась, или это полицейский повесил трубку? Достаточно ли информации он успел дать, чтобы они нашли его? Может, стоит выключить телефон, чтобы не разряжать аккумулятор? Но вдруг при выключенном телефоне полицейские не смогут определить, где он находится? Мысль о том, что придется лежать в полной темноте без света, не зная, придет ли помощь, как будто придвинула стенки и крышку ближе к нему, заставляя задыхаться. Когда он чуть отвел согнутую руку, чтобы надавить на кнопку повтора вызова, загоревшийся зеленый словно опустил раздувшийся потолок еще ниже. А когда он быстро поднес телефон к уху, от этого потолок как будто еще больше приблизился.

Женщина-оператор ответила сразу.

— Полицию, — попросил он, едва она произнесла первое слово. — Переключите на полицию.

Узнала ли она его? По молчанию в трубке невозможно определить. Из нее донеслось такое обрывочное шипение, что он испугался, не прервалась ли связь, но потом другой женский голос произнес:

— Полиция Глостершира.

Какую-то долю секунды ему казалось, что это снова оператор. Однако наверняка женщина-полицейский окажется более отзывчивой, чем ее коллега.

— Это Алан Коу снова, — произнес Коу со всем спокойствием, на которое был способен. — Даю слово, это не шутка. Они похоронили меня, потому что подумали, будто я умер. Я уже звонил вам, но мне не сказали, чего ждать. Я могу надеяться на то, что ко мне кто-то выехал?

Сколько воздуха ушло на то, чтобы это произнести? Он задержал дыхание, как будто этим можно было компенсировать его растрату, хотя ему показалось, будто стенки и потолок вздулись, и услышал приглушенный голос женщины-полицейского:

— Это опять он. Теперь ясно, что ты имел в виду насчет его голоса.

— Что с ним не так? — процедил Коу сквозь стиснутые зубы. А потом попытался закричать, но крик его прозвучал как будто из-под одеяла: — Что не так с моим голосом?

— Он спрашивает, что не так с его голосом.

— Значит, вы меня и в первый раз услышали. — Возможно, не стоит с ней разговаривать как с ребенком, но он не мог уследить за тоном. — Что вы там говорите о моем голосе?

— Я не знаю, какой возраст вы хотите изобразить, но до такого возраста люди не доживают.

— Послушайте, вы мне годитесь в дочери, так что делайте то, о чем вас просят. — Она либо не услышала, либо не обратила внимания, и он добавил погромче: — Я настолько стар, что они решили, будто я умер.

— И похоронили.

— Это я и пытался сказать вашему коллеге.

— В могиле.

— На Мерси-хилл, ниже церкви. Посередине девятого ряда, налево от дороги.

Ему представились яма и его собственная рука, бросающая горсть земли в глубины, скрывающие гроб его жены. Неожиданно в голову пришла отчетливая мысль: ее гроб находится прямо под ним. Он, возможно, и хотел бы воссоединиться с ней (по крайней мере, с той, какой она была до того, как перестала его узнавать, превратившись чуть ли не в скелет с интеллектом ребенка), но не в подобных обстоятельствах. Он вспомнил, как землю бросали лопатами на ее гроб, и понял, что теперь вся эта земля находится над ним.

— И вы хотите, чтобы вас откопали? — спросила женщина-полицейский.

— А вы сами не можете этого сделать? — Поскольку сейчас было не самое подходящее время для критики их методов, он добавил: — Может, пришлете кого-нибудь?

— Долго вы еще будете нам голову морочить? Вы что, думаете, мы купимся на ваши шуточки?

— Да я не собирался шутить! Ради всего святого, поверьте, это правда! — Свободной рукой Коу схватился за стенку, как будто это могло каким-то образом передать его отчаянное положение, и ногти его скрипели так, будто он царапал школьную доску. — Почему вы не верите мне? — в отчаянии произнес он.

— Разве мы можем поверить в то, что телефон работает под землей?

— Да, потому что он работает.

— Не слышу.

Связь начала пропадать, и Коу уже был близок к тому, чтобы обвинить в этом свою собеседницу.

— Говорю же, он работает! — прокричал он.

— Очень смешно. — Куда-то в сторону она произнесла: — Теперь делает вид, что связь прерывается.

Что это? Свет мигнул, или ему показалось? На какое-то мгновение на него как будто обрушилась тьма… Всего лишь тьма, не земля, провалившаяся в его темницу. Или это сознание начинает давать сбои от нехватки воздуха?

— Она прерывается, — выдохнул в трубку он. — Скажите, что ко мне кто-то выехал!

— Ох, не понравится вам, если они выедут.

По крайней мере этот голос снова звучал ровно, и наверняка его самого тоже было хорошо слышно.

— Вы все еще думаете, что я шучу. Да чего ради в моем возрасте я стал бы такие шутки шутить, черт возьми? Я даже не знал, что сейчас Хэллоуин.

— Почему же вы говорите, что сейчас Хэллоуин, если только что сказали, будто не знаете этого?

— Потому что ваш коллега сообщил мне об этом. Я не знаю, сколько я здесь пролежал, — объяснил он, и свет начал слабеть, как будто показывая, как много кислорода было израсходовано.

— Достаточно долго. Придется нам наградить вас за настойчивость. Кстати, вы в какой-то картонке лежите? По звуку очень похоже. Ваш трюк почти сработал.

— Это не картонка, это гроб, Боже помоги! Вот послушайте! — закричал он и стал царапать ногтями крышку.

Возможно, скрип был более осязаем, чем слышен. Он поднес телефон к скребущим ткань пальцам, но, когда снова приложил его к уху, женщина-полицейский сказала:

— Думаю, я услышала достаточно.

— Вы все еще думаете, что я обманываю вас? — Ему бы следовало потребовать к телефону их начальника, и он уже собрался это сделать, но вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль. — Если вы и правда так думаете, — выпалил он, — почему же вы со мной разговариваете?

И тут же понял. Как ни унизительно, когда тебя принимают за преступника, — пусть, главное, чтобы они определили, где он находится. Он будет говорить столько, сколько ей нужно. Он уже открыл рот, чтобы разразиться пространной тирадой, но в туже секунду услышал в трубке отдаленный голос:

— Без толку. Не могу его вычислить.

Но если Коу находился слишком глубоко под землей, как же он мог звонить? Женщина-полицейский довела его до грани срыва.

— Считайте, вам повезло, — сказала она ему. — И оставьте ваши шутки. Вы что, не понимаете, что пока вы занимаете линию, кто-то, кому действительно нужна наша помощь, не может нам дозвониться?

Ее нельзя отпускать. Его привела в ужас мысль о том, что, если они сейчас прервут разговор, то больше не ответят на его звонки. И все равно, что говорить, лишь бы полиция приехала за ним. Перебивая ее наставления, он закричал:

— Ты, тупая корова, не надо так со мной разговаривать!

— Я предупреждаю вас…

— Да просто выполни свою работу, за которую мы тебе платим. И это касается всех вас, ленивых идиотов. Вы только и делаете, что ищете повода не помогать людям. — Теперь уже он кричал не только для того, чтобы его услышали. — Жене моей вы не особенно помогли, а? Где вы были, когда она бродила по улицам, не понимая, где находится? А когда она гонялась за мной по всему дому, потому что забыла, кто я, и приняла меня за вора, вы мне помогли? Смешно! Да, черт бы вас побрал, это вы шутники, а не я! Она чуть не убила меня кухонным ножом. А теперь займитесь в кои-то веки своей работой, жалкие, ничтожные…

Даже не мигнув, телефон потух, и теперь прижатое к нему ухо не слышало ничего, кроме смерти. Он сжал телефон в пальцах, потряс его и стал не глядя тыкать в клавиши, ни одна из которых не издала ни звука, кроме тихого безжизненного клацанья пластика, и не облегчила наступившую невыразимую темноту. Наконец изнеможение, или отчаяние, или и то и другое вместе одолели Коу. Руки его упали, телефон выскользнул.

Возможно, сказывалась нехватка воздуха, но ему подумалось, что скоро он смирится со своим положением. Закрывая глаза, он приближал сон. В конце концов, лежать здесь довольно удобно. Ему представлялось, что он в кровати. Но только ли представлялось? А вдруг ему только приснилось пробуждение в гробу и все, что за этим последовало? Ему удалось каким-то образом затащить под себя одеяло, с чего и начался весь кошмар. Пока он убеждал себя, на руку ему заползло тяжелое жужжащее насекомое.

Он в испуге дернулся и ударился макушкой о твердую стенку за головой. Насекомое не только жужжало, оно еще испускало тусклый зеленоватый свет. Это же мобильник, который набрал достаточно энергии для виброзвонка.

Когда он, схватив, поднял телефон, его призрачный свет как будто сдвинул стенки гроба. Вдавив кнопку ответа, Коу поднес трубку к уху.

— Алло, — с замиранием сердца произнес он.

— Я иду.

На голос это не было похоже. Звучал он так же неестественно, как звучали цифры, которые называл робот, по крайней мере, звуки были произнесены почти также отрывисто. Наверняка это проблема со связью. Прежде чем он успел что-либо сказать в ответ, мгла опустилась на него, и он уже прижимал к уху не телефон, а мертвый кусок пластика.

Но слышался звук. Приглушенный, но все более и более различимый. Он молился про себя, чтобы это оказалось то, чего он ждал больше всего, и через какую-то секунду уже не сомневался, что так оно и есть. Кто-то прокапывался к нему.

— Я здесь! — крикнул он и тут же закрыл костлявой рукой иссохшие губы.

Нельзя расходовать воздух, особенно сейчас, когда он начал замечать, что его здесь осталось не больше, чем света. Да и потом, все равно его вряд ли услышат. Но почему он жалеет, что открыл рот? Не дыша, он прислушивался к копошению в земле. Как это копателям удалось подобраться к нему так близко, если он их не слышал раньше? Звук движения в рыхлой земле с каждой секундой приближался. И вдруг в кромешной мгле он начал неистово колотить по клавишам телефона. Любой звук, любой голос сверху сейчас был бы приятнее того голоса, который ему позвонил. Землю копали под ним.

Перевод: В. Михалюк

Чаки пришел в Ливерпуль

Робби смотрел на мать, и ему казалось, будто ему снова десять лет, — и в кои-то веки это не было неприятно. Она была сейчас похожа на себя в те моменты, когда они вместе играли в какую-нибудь настольную игру: глаза ее становились спокойными, с лица исчезали резкие линии, и она уже не выглядела старше своего возраста — а ей тогда было всего в два раза больше лет, чем сейчас ему. Она была счастлива, когда ей, хотя бы короткое время, нужно было думать только об одной вещи — о том, какой сделать следующий ход. Он стоял, погруженный в воспоминания, пока она не отвела взгляд от компьютера, стоявшего в гостиной, и не увидела его за окном.

Неужели она подумала, что он шпионит за ней, как делал его отец, когда они с ним развелись? Ее голова резко дернулась назад, как будто ее ущипнул кто-то невидимый, — ущипнул между бровей, где от этого остался след: мгновенно образовавшаяся морщина. Робби втянул голову в плечи и поспешил в дом. Из-за ее велосипеда и рюкзака в узком коридоре было не повернуться. Он бросил на ступеньках свой школьный рюкзак, а она в это время забирала из принтера отпечатанные листы — с такой поспешностью, что один из них выпорхнул из ее руки и спланировал на пол.

— Оставь, Робби, — сказала она.

— Да я тебе его хочу отдать.

Это был киноплакат с подписью: ЧАКИ В ГОРОДЕ. На плакате было изображено круглое кукольное лицо, злобное и одновременно веселое. Оно было как будто разломано на куски и скреплено крупными стежками, которые даже в черно-белом варианте выглядели зловеще. Что бы этот плакат ни анонсировал, показать это должны были на выходных, в кинотеатре «Мерсискрин», в рамках фестиваля искусств под названием «Освобождение Ливерпуля». Все это Робби успел прочесть до того, как его мать выхватила листок у него из рук.

— Ну, ты все хорошо разглядел — после того как тебе велено было оставить его там, где он лежал?

— Что это такое? Для чего?

— На это тебе нельзя смотреть.

— Я уже посмотрел. Только что.

— Совсем не остроумно. Ты поступил, как жулик. — Закончив расплавлять его огорченным взглядом, она добавила: — Это плакат фильма, который ты никогда не должен смотреть.

Их было так много, что он бы сбился со счета, если бы стал считать, — любое кино, где есть драки, или пистолеты, или ножи, или что-нибудь такое, из-за чего он стал бы вести себя, как плохой мальчик. Или бомбы, хотя бомбы — это, кажется, любимые игрушки взрослых. Или где ругаются плохими словами. В общем, куда проще было пересчитать фильмы, которые ему разрешалось смотреть.

— Еще один, — сказал он.

— Я не хочу, чтобы ты стал таким, как твой отец. Слишком многие из вас думают, что вы вправе издеваться над женщинами — и даже делать с ними кое-что похуже. — Прежде чем Робби осмелился спросить, чего она не договаривает (правда, когда дело касалось его отца, обычно договаривать было уже почти нечего), она добавила: — Я не говорю, что ты уже тоже из этой братии. Просто не становись таким никогда.

— Зачем ты это все распечатала? Для чего это?

— На этот раз мы будем бороться всерьез. — Он догадался, что под «мы» она подразумевает «Матерей против хаоса», а она продолжала: — Эти злые фильмы нельзя показывать. Они должны быть запрещены в Ливерпуле. Они заползают в головы детей и заставляют их вести себя, как…

— Как кто?

— Как это чудовище, — сказала она и ткнула пальцем в листки, которые положила на стол — изображением вниз. — Ну хватит. Ты просто надо мной издеваешься. — Она переключила взгляд на режим строгости и сказала: — Обещай, что ты никогда не станешь смотреть такие фильмы.

— Обещаю.

— Покажи руки.

Он снова ощутил себя маленьким — его подозревают в том, что он может ходить с грязными руками. И хотя он не скрестил пальцы за спиной, но все равно не совсем обещал. Помолчав, она сказала:

— Приготовь обед. Мы собираемся у Мидж.

Мидж была преподавателем на курсах уверенности в себе, которые посещала его мать, и основательницей «Матерей против хаоса». Робби протиснулся мимо велосипеда в кухню — она была еще меньше, чем гостиная, — и включил плиту. Он все еще гордился тем, что учится готовить, хотя и ни за что не признался бы в этом в школе. Он только предпочел бы, чтобы его мать не напоминала ему каждые пять минут, что его отец был не в состоянии даже сварить себе яйцо. На поверхности ливерпульской запеканки лопались пузыри, и это зрелище наводило его на мысли о каком-нибудь монстре, из тех фильмов, которые ему не разрешалось смотреть. С помощью рукавиц, слишком толстых, для того чтобы ими мог воспользоваться маньяк-убийца, он перенес запеканку на стол, всегда скрытый под грязноватой клеенкой.

— М-м-м, — сказала его мать, — вкуснотища! — Хотя ела она меньше и быстрее, чем Робби. — Еще и на завтра останется. — И спросила: — Много сегодня задали?

— Ну, так… Много, если честно.

— Чтобы все было сделано. — Она уже надевала рюкзак. — Не знаю, когда вернусь, — сказала она и покатила велосипед к двери. — Если задержусь, ты знаешь, в котором часу ты должен лечь спать.

Он оставил недоеденную запеканку на столе и вымыл тарелки, прежде чем перейти в гостиную. Как и на телевизоре, на компьютере стояли все родительские блокировки, какие только его мать додумалась установить. Он вышел в Интернет, отыскал очерк о ливерпульских поэтах и, заменяя слова, переписал его в тетрадку для домашней работы по английскому языку. Он переписывал последний параграф, когда зазвонил мобильник.

На нем не стоял рингтон из «Звездных войн» с тех пор, как его мать решила, что это фильм о войне. Робби не дал миру много времени — взял трубку прежде, чем христианскому хору удалось озвучить свои благочестивые напевы.

— Это Дункан Донатс? — сказал он.

— Да, если это Робин Бэнкс.

Отец назвал Робби в честь ливерпульского футболиста, но теперь мать всем рассказывала, что его назвали в честь певца.

— Моя мамка с твоей, — сказал Дункан. — Все мамки вместе собрались.

— Ага. К Мидж в дом набились.

— Как селедки. Как бы из окон не полезло.

На вкус Робби, это было уже слегка чересчур.

— Чего делаешь?

— А ты как думаешь? Домашнее задание доделываю.

— Чего? Ну как всегда. Еще полы там помой.

— Да ладно тебе, — сказал Робби. — Я уже заканчиваю.

— Заканчивай-заканчивай, ботаник, — съязвил Дункан, — только побыстрее, а то я все выкурю.

Робби дописал абзац, поменяв некоторые слова, выключил компьютер и вышел из дома. Лабиринтум-плэйс, маленький район через дорогу, был просто нагромождением одинаковых домов, которые стояли чуть ли не друг на дружке, зато следующая улица — Уотерворкс-стрит — вела к парку. Ветер толкал облака по черному октябрьскому небу, и он же приносил от Сифортского дока густую вонь силосных зернохранилищ. В переулках то и дело хлопали выстрелы и мелькали вспышки — но это была еще не война, а просто ранние, бессмысленные фейерверки; громкий раскатистый грохот у него за спиной оказался не взрывом бомбы — это очередной самосвал выгружал металлический лом на пустыре неподалеку от торгового центра.

Пешеходный переход, который сторожили нервные янтарные светофоры, упирался прямо в ворота парка. По бетонной дорожке, ведущей к заброшенной сцене, ползали тени кустов. На куполе, нависающем над сценой, перепархивали голуби, будто дожидаясь своей очереди посидеть на ржавом флюгере в виде стрелы. Дункана нигде поблизости от сцены видно не было, но Робби определил его местоположение по сильному запаху сканка.

Он сидел на балюстраде наверху широкой лестницы, которая поднималась на невысокую горку рядом с поляной для боулинга. Над ним безносая грязно-белая статуя потрясала обрубком руки — ни дать ни взять жертва маньяка с тесаком. Позади статуи на пустую баскетбольную площадку пялились дома, каждый из которых был раза в два больше дома Робина. Дункан, наверное, видел, как Робин ищет его возле сцены, поскольку с его наблюдательного пункта открывался прекрасный вид во все стороны. Робби взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Листья под его подошвами хрустели, словно кости младенцев.

— Дайте-ка и нам, — сказал он.

Судя по тому, что Дункан еще не добил толстый косяк, это был уже второй. Как следует затянувшись, он передал его Робби.

— Забористая дурь! — выдавил он, стараясь удержать дым по дольше.

Робби вдохнул сколько смог и задержал дыхание. Немного дыма убежало из ноздрей. Затем он закашлялся, а в это время Дункан сделал еще затяжку.

— Ты прав, — сказал Робби — или это сказал кто-то посторонний его голосом.

— Чего?

— Забористая.

— Чертовски забористая.

— Чертовски. — Робби пришлось с этим согласиться, потому что мир вокруг него начал осыпаться с шорохом и потрескиванием. У реки опять свалили полный грузовик лома, но Робби это едва слышал — в уши будто напихали ваты. Статуя целилась своей культяпкой, похожей на ствол крупнокалиберного пулемета, в черный силуэт дерева, от которого отлетали кусочки и принимались носиться по парку. Прикрепляясь обратно к дереву, они каркали. Робби подумал, что выкурил слишком много и слишком быстро. В попытке восстановить контроль над распоясавшимся содержимым черепа, он сказал:

— Ты знаешь, о чем они говорят?

— Вороны? Они говорят о том, что они черные. Эй, уважуха вам! — крикнул он воронам.

— Нет, не они. — Робби рассмеялся, но это почти не помогло. — Мамы, — сказал он.

— Я их не слышу. А ты слышишь, что ли?

— Нет, конечно, — помотал головой Робби. — Но я знаю, что они осуждают.

Он оговорился — хотел сказать «обсуждают», — но потом подумал, что так оно будет даже точнее.

— И что? — спросил Дункан.

— Самое злобное кино всех времен и народов.

Дункан передал ему дымящуюся «пятку». Когда ее кончик разгорелся светофорным красным огоньком, он сказал:

— Могу спорить, я знаю, что это за кино.

Робби выдохнул дым — на этот раз затяжка была чисто символической — как бы ради того, чтобы спросить:

— И что это за кино?

— Про Чаки. Один из фильмов про него.

Лицо Дункана посветлело. Оно стало пластиково-бледным, по нему пролегли похожие на шрамы линии, красные глаза сдвинулись к носу, а зубы заблестели неестественным, прозрачным белым цветом. Эти ломаные линии были тенями от тонких веток, брошенными на его лицо взрывавшимися в небе фейерверками. Из-за них его лицо было словно собрано из осколков. Робби попробовал стереть их с помощью вопроса:

— Откуда ты узнал?

— Дай-ка нам, не задерживай. — Дункан дососал косяк до самых пальцев, затушил, положил на язык и, откинув голову назад, проглотил. Наконец он сказал: — Оттуда же, откуда я все знаю. От верблюда. Смотришь эти фильмы — превращаешься в куклу-марионетку.

— Да ладно. Фильмы такого не могут делать. Это же просто фильмы.

— Эти могут. Все это здесь и началось.

Робби смутно подумал, что уже знает эту историю, просто не помнит. Он спросил:

— Что началось?

— Двое детей убили третьего, который был младше их. Они брали пример с Чаки. Это произошло недалеко отсюда, еще тогда, когда моя мамка жила с моим настоящим отцом, а меня еще не было. А потом дети постарше замучили девочку — они говорили, что слышали голос Чаки, который приказывал им это сделать. На Стрэнде у одного дядьки был магазин, и там продавались кассеты с Чаки, так кто-то разбил витрину и истыкал дядьку осколками. Чаки такое вытворяет с людьми. Один мальчик в Ливерпуле зарезал хахаля своей мамки и сказал, что это Чаки его заставил. Тут дальше по улице был пакистанский магазин, и его сожгли, потому что там продавались журналы с Чаки.

У Робби возникло чувство, что за ними наблюдают. На экране появилось насмешливое, злобное лицо. Он поднял взгляд, и в этот момент перед экраном упал занавес — нет, это опустилась штора в окне дома позади баскетбольной площадки.

— Хочешь его увидеть? — сказал Дункан.

Тени, ползавшие туда-сюда по бетонным дорожкам, казалось, все направились в их сторону. Бродившие по сцене голуби забеспокоились, словно оставались считаные секунды до выхода из-за кулис какого-нибудь звездного исполнителя. Но их перья, конечно, дрожали просто от ветра.

— Где? — поколебавшись, спросил он.

— У меня дома, в следующий раз, когда они соберутся у Мидж.

— Но у тебя же нет этих фильмов.

— Я могу достать их, когда захочу, и еще много других, от которых у моей мамки истерика.

— Тогда почему не посмотреть что-нибудь другое? Мы могли бы…

— Только не говори, что ты боишься Чаки. — Улыбка Дункана стала шире, как будто швы в углах его рта разошлись. — Квадриллионы детей смотрели эти фильмы и ничего после этого не делали. Даже девочки, — сказал он, и его улыбка вернулась к нормальному размеру. — Накуримся и затупим так, что ему ни в жизнь до нас не добраться. — Он посмотрел за спину Робби и соскочил с балюстрады. — Пора раствориться в воздухе, друг мой, — сказал он.

Робби обернулся и увидел у входа позади баскетбольной площадки мерцание красных и синих огней. Это была полицейская машина, и Дункан уже скрылся за постаментом жертвы маньяка.

— В ту сторону не беги, — прошептал Робби — тихонько, а то вдруг вороны поднимут тревогу. — Полицию вызвал кто-то из тех домов.

— А я и не бегу. Меня тут уже нет, — сказал Дункан и пригнулся пониже. — А ты вали куда-нибудь в другую сторону.

Робби не сомневался, что при встрече с полицией лицо его выдаст — пытаясь не улыбаться, он улыбался все шире и шире. Он спустился по ступенькам и повернул к Дункану свою располовиненную голову.

— Выловлю тебя в школе. Смотри не попадись.

— Да не будут они напрягаться из-за детей, которые чего-то там смолят. Давай переждем, пока они уедут, и еще косячок забьем.

— Нет, я уже свалил, — сказал Робби и сбежал по лестнице. Целые полчища жуков хрустели у него под ногами. Полиция могла услышать этот хруст — или оглушительные аплодисменты, которыми встретила его голубиная публика, когда он со всех ног пробежал мимо сцены. Проехавшись по земле, он остановился у ворот, перед переходом. Желтые огни светофоров мигали в такт его пульсу. Он метнулся через дорогу и побежал по улице. В проулках по-прежнему вспыхивало, но это опять были фейерверки, а не полиция, старающаяся его перехватить. И никто не схватил его сзади за шиворот, пока он с металлическим хрустом поворачивал ключ в замке и открывал дверь своего дома.

Сколько времени он простоял в ванной, начищая зубы своему отражению в зеркале? Только страх того, что его мать, вернувшись, заметит, как сильно он изменился, заставил его лечь в постель. Его кровать была лодкой, в которой он уплывал от взрывов на берегу. Его вернул к действительности следующий саундтрек: хлопок входной двери, треньканье ведомого по коридору велосипеда, глухой стук сброшенного рюкзака. Были еще и другие звуки — некоторые ему было неловко слышать, — но эхо от стука, произведенного рюкзаком, пульсировало у него в голове. Оно заставило его выйти из комнаты, как только он решил, что мать уснула.

Уличный фонарь наклонил свою круглую светящуюся башку и заглянул в окошко над входной дверью. А вдруг мать оставила листки у Мидж? Нет, они были в рюкзаке. Он вытащил их и отнес в гостиную. Так как он не осмеливался включить лампу, то, стараясь не шуметь, подошел к окну и развернул мятую пачку листов в бледном свете, добиравшемся с улицы. Кроме плаката, рекламирующего показ всех пяти фильмов про Чаки, и рецензий на них, там были распечатки газетных статей. Пятнадцать лет назад меньше чем в миле от его дома двое мальчиков, которые были даже младше, чем он теперь, замучили до смерти малыша. Несколько газет обвиняли в трагедии фильмы про Чаки, а одна даже призывала: Ради блага всех наших детей… СОЖГИТЕ ВАШИ ВИДЕОКАССЕТЫ. Жирные буквы, казалось, блестели, словно швы на лице Чаки. Его фильмы были запрещены к показу в кинотеатрах Ливерпуля, но этого было мало, чтобы уничтожить Чаки. Он заставил детей, похитивших девочку, разговаривать его голосом, пока они пытали ее, и надоумил семилетнего ливерпульского пацана двадцать один раз ткнуть кухонным ножом в дружка своей матери. Газеты пытались его остановить, но про него сняли еще два фильма, хотя их так никогда и не показали в Ливерпуле. И вот теперь это упущение будет исправлено. Неудивительно, что он улыбался. Робби смотрел в его злобно-веселые глаза, и его рот сам собой растягивался до ушей.

Наверное, безопасно смотреть эти фильмы, когда ты уже взрослый, — иначе кинотеатру не разрешили бы их показывать. Но если кинотеатр — это для взрослых, то видео можно посмотреть и дома. Если Дункан может их смотреть, то и Робби может; он не позволит превращать его в маменькиного сынка, которого презирают друзья. Он как минимум на пару лет старше любого мальца, которым манипулировал Чаки. Те ребята, скорее всего, еще играли в игрушки и верили в Рождество и в то, что папа будет с ними всегда. Это проходит с возрастом. Точно так же проходит и время сильного воздействия фильмов на психику — и в его случае оно уже прошло. Робби сложил листы, засунул их в рюкзак и отнес свою ухмылку в постель.

Он всегда чувствовал себя несколько вялым по утрам, после того как покурил накануне травы, но сегодня мать немного подняла ему настроение.

— Это хорошо, что у нас остался вчерашний обед, — сказала она за завтраком. — Мы снова собираемся у Мидж. Надо сделать все, чтобы эти фильмы не показали.

Она уехала на работу — в магазине «Фруго» в торговом центре, — а он присоединился к похоронной процессии мальчиков и девочек, одетых в белое и черное. Хоронили, кажется, прошлое — на уроке истории Ливерпуля почти все его одноклассники молчали, словно убитые горем родственники. Робби смог поговорить с Дунканом только на перемене. Как только они вышли в коридор, Дункан сказал:

— Я их достал.

— Чаки?

Ухмылка Дункана подтвердила его догадку. Проходившая мимо девочка, которую они даже не знали, как зовут, требовательно спросила:

— Что Чаки?

— Мы будем смотреть фильмы про него, — сказал Робби.

— Моя мама говорит, что этого делать нельзя, хотя бы из уважения к погибшим.

— А мы моральные уроды, мы никого не уважаем, — заявил Дункан.

Девочка и ее подруга синхронно зажмурили свои глупые глаза.

— Это вернет его, — сказала подруга и преувеличенно вздрогнула.

— Кого вернет? — спросил Робби, на всякий случай грубо — вдруг эти цыпочки против них что-то имеют.

— Если кто-то посмотрит про него фильм, это вернет его назад.

— Если кто-то посмотрит, зная, что этого делать нельзя, — добавила подруга, — это то же самое, что пригласить его в наш мир.

— Это как вызывать демона, чтобы он овладел твоим телом, — сказала первая девочка.

— Но у них все равно ничего не выйдет, — презрительно проговорила вторая.

Такая шпилька не могла остаться без ответа.

— Это почему? — спросил Робби.

— Потому что вас не пустят в кинотеатр.

— А нам наплевать. Мы…

— Мы туда все равно проберемся, — прервал его Дункан. — Нам откроет двери сам Чаки, чтобы мы могли на него полюбоваться.

Должно быть, он не хотел, чтобы девочки узнали, что они будут смотреть фильмы у него дома. А он не такой уж отчаянный, хотя он и любил убеждать Робби в обратном.

Девочки синхронно изобразили на лицах презрительные улыбки и убежали на школьный двор. Понизив голос, Дункан сказал:

— На сегодня у меня есть два. Я тебе напишу, когда…

Весь остаток дня у Робби пересыхало в горле и вставали дыбом волосы на затылке. Он совершенно не мог сидеть на одном месте — но за обедом пришлось, а то мать могла что-нибудь заподозрить.

— Опять много задали? — спросила она.

— Да, как вчера.

Умно. Ему удалось соврать, не соврав, и она ничего не заметила. Наверное, он взрослеет.

— Ничего страшного, у тебя весь вечер впереди, — сказала она.

Он переписывал из Интернета статью о трущобах викторианского Ливерпуля, когда на его мобильник пришло сообщение. Оно гласило: «Ушла заходь».

«Иду», — напечатал Робби. Торопясь, он подбирал слова для замены в тексте из Интернета, а в голове у него шумело и пульсировало. Надо побыстрее закончить, и он свободен. Телевизоры показывали одно и то же во всех домах, стоявших вдоль улицы, по которой бежал Робби, до самого паба «Собачья челюсть». Дункан с матерью жили напротив паба в таком же маленьком, как у Робби, доме. Дункан и горьковатый запах сканка встретили Робби у двери.

— Ну что, готов пройтись по травке? — спросил Дункан.

Робби поколебался. Из дверей паба вывалилось несколько мужчин — видимо, тоже собирались покурить, хотя и не совсем то, что его друг. Дункан поднял два пальца, демонстрируя косяк:

— Давай-ка вот этим угостимся. А то вчера была доза для слабачков.

— Не здесь же. Кто-нибудь может увидеть. И я не хочу, чтобы мамка унюхала. Эта травка довольно вонючая.

Поглядев на Робби стеклянными красными глазами, Дункан сказал:

— Ладно, пошли на задний двор.

Робби проследовал за ним через коридор, в котором по крайней мере не было велосипедов, и через заставленную всякой всячиной кухню. Они вышли во двор. Он затянулся по-настоящему, как мужик, и ему показалось, что за ними наблюдают. Зрителями оказались безжизненные окна второго этажа. Где-то — он не мог определить где — надрывался ребенок. К тому времени, как они с Дуганом докурили самокрутку, его уже тошнило от этого крохотного, обнесенного забором двора, над которым по небу метались фейерверки.

— Ну и где твой Чаки?

— Ждет тебя.

Естественно, Дункан имел в виду: ждет их обоих. Они прошли в гостиную, где пухлый диван и два тощих кресла изображали аудиторию перед выключенным телевизором. На одном из кресел лежала книжка про ливерпульские трущобы, а на полдивана разлегся оранжевый женский кардиган. Дункан засунул диск в плеер и плюхнулся рядом с кардиганом.

— Поехали, — сказал он.

Робби положил книжку на ковер и откинулся на спинку кресла — хотя он не сказал бы, что это было удобно. На экране началась «Детская игра». Это было название фильма; видимо, оно должно было обмануть зрителя, который еще не знал про Чаки — злобную куклу, в которую вселился дух убийцы. Почему все обвиняли мальчишку? Разве непонятно, что кукла специально подстраивала все так, чтобы казалось, будто это он совершает эти убийства? Его даже посадили в психушку, а Чаки потом убил местного психиатра. Наконец мать мальчишки догадалась, что Чаки живой и это он творит все эти гадости. Они вместе с мальчишкой бросили его в камин, и он горел ради блага всех детей, как было сказано в газете, — но до конца не сгорел, и мамаше еще пришлось разнести его из пистолета. Робби почувствовал облегчение, когда она наконец узнала правду. Он отпустил костлявые подлокотники кресла, которые, по-видимому, уже некоторое время впивались в его ладони. Дункан фыркнул:

— Нытик.

— Кто?

— Да этот сопляк. Весь фильм ныл да хныкал. Надеюсь, другой диск будет лучше.

Как кукла смогла вернуться? У нее уже были швы на лице, но это была не вторая часть, и Робби не узнал, каким образом она снова ожила. Чаки убил девушку, которая раньше была его сообщницей и любовницей, и перенес ее душу в куклу-девочку. И когда она заговорила, комнату наполнил странный звук — хихиканье, переросшее в захлебывающийся смех.

— Что смешного-то? — с испугом спросил Робби.

— Это же Мардж из «Симпсонов».

И Робби сразу узнал каркающий женский голос из любимого мультфильма своей матери. Мардж Симпсон, засунутая в куклу, помогала Чаки убивать людей. Ближе к концу ее пытались сжечь заживо, но она выжила, а Чаки опять тщательно расстреляли из пистолета — а он в это время кричал: «Я еще вернусь!» Кажется, кто-то еще это говорил. Во сколько же фильмов удалось проникнуть Чаки и его подружке? А в конце она родила ребенка — окровавленную маленькую куклу. Дункан вытащил диск и принялся щелкать кабельные каналы. Они сменяли друг друга, словно слайды, — так быстро он их переключал. И тут Робби крикнул:

— Вот он! Там!

Дункан подпрыгнул, и кардиган на всякий случай перелег подальше от него, взмахнув пустым рукавом.

— Кто? — спросил он, бросившись к окну.

— Чаки.

Дункан задернул занавески и сурово поглядел на Робби, то ли чтобы пристыдить его, то ли из-за того, что он не сказал заранее, что какой-нибудь прохожий может увидеть, что за фильм они смотрят.

— Да это не он.

— Нет, это про него кино, — возразил Робби, но, когда улыбающаяся кукла выскочила из-под кровати мальчика, Дункан нажал на кнопку информации, и оказалось, что это фильм Спилберга. В аннотации было сказало, что это фильм про полтергейст, однако Робби это не успокоило.

— Мне надо вернуться домой, пока она не пришла, — сказал он.

Дункан улыбнулся… улыбкой Чаки:

— Да-а-а, ты уж точно своей мамки не боишься.

— Я не боюсь никого и ничего.

— Вот я действительно не боюсь. Отец как-то пытался напугать меня этим идиотским Чаки. Не настоящий отец, а тот, которого мамка мне презентовала в мой четвертый день рождения.

— И что он делал?

— Да ничего он не делал. На диване валялся, в основном. — Пристально взглянув на Робби, Дункан добавил: — Говорил, что, если я буду себя плохо вести, меня заберет Чаки. Вот что они тогда детям говорили.

Разве Робби это говорили?

— Они сами не знали, что мелют, — проговорил Дункан. — Чаки действует совсем по-другому.

Он, конечно, имел в виду: действует в фильмах. Не мог же он говорить о чем-то другом.

— Увидимся в школе, — сказал Робби.

— Будешь выходить — прикрой дверь. А я еще раз посмотрю, как он врача электрошоком поджаривает.

Улица была пустой. Фонари пятнали тротуар светом, который растекался по крышам припаркованных автомобилей. Если бы Робби был девчонкой или персонажем фильма, его могли бы испугать темные провалы между машинами, куда свет не добирался и откуда мог выпрыгнуть маленький шустрый монстр. В действительности Чаки можно было обнаружить только в телевизоре, и Робби заглядывал в каждое мерцающее окно. Он как раз смотрел, не нападает ли кукла на молодую пару, укладывавшуюся спать на экране, когда его заметила старуха в кресле. Он отпрыгнул от окна и побежал домой. Она не преследовала его, но, может, она знала, где он живет? А если она расскажет его матери? Она не могла рассказать, что он искал Чаки; никто об этом не знал, даже Чаки. Чаки надежно спрятан у него в голове, и никто его не увидит.

Света в доме не было, и это значило, что мать увидит его только утром, когда всякое выражение вины — если оно там есть — уже исчезнет с его лица. В зеркале в ванной, пока на его губах вздувалась пена, а зубная щетка полировала улыбку, его лицо не выглядело таким уж виноватым. Он был в постели задолго до того, как его мать вернулась домой, но сон убегал от него. Если бы мать разрешила ему поставить компьютер в своей комнате, он бы поиграл в него, но, скорее всего, мать сочла бы все интересные игры слишком жестокими. Она не раз говорила, что даже настольные игры провоцируют агрессию. Когда ухмыляющаяся кукла наконец утихомирилась у него в голове, он уснул.

Утром у него тупо ныла голова, но он полагал, что ведет себя нормально за завтраком. И тут его мать спросила:

— Что случилось, Робби? Что у тебя с глазами?

— Да ничего.

— Ты что, плохо спишь? У тебя вид какой-то не такой.

— Это все из-за твоих рассказов про Чаки.

— Я больше не буду. Не волнуйся, мы от него избавимся, — сказала мать и для его дальнейшего успокоения добавила: — Сегодня моя очередь готовить обед.

То есть вечером собрания у них не будет. Наверное, поэтому перед занятиями Дункан не стал к нему подходить, а просто кивнул из другого угла классной комнаты. А поговорили они только на первой перемене, во дворе школы. К ним подбежали вчерашние девочки.

— Ну что, вы теперь довольны? — сказала одна.

Робби ухмыльнулся, хотя вопрос был неожиданным, даже бессмысленным.

— Чему мы должны быть довольны? — спросил Дункан.

— Ваш Чаки вернулся.

— А он что, уходил? — выпалил Робби, а Дункан сказал:

— В каком смысле вернулся?

— Он висит в витрине магазина на Стрэнде, и его всем видно.

— Они никого не уважают, — осуждающе проговорила ее подруга.

— Его не остановить. Он до всех доберется, — сказал Дункан и оскалился.

Он продолжал скалиться до тех пор, пока девочки не оставили их в покое. Если ему и трудно было вернуть нормальное выражение лица, то это выглядело скорее, как шутка. Он делал страшную рожу всем девочкам, мимо которых они проходили, и это было так заразительно, что Робби тоже стал скалиться. К углам его рта будто прикрепили стальные струны, и его губы устали задолго до того, как звонок загнал всех в класс.

Учительница спросила, какие истории о прошлом им рассказывали родители или бабушка с дедушкой. Один мальчик сказал, что правительство настолько сильно ненавидело Ливерпуль, что переместило все рабочие места на юг. Ему возразила девочка, заявив, что это профсоюзы не давали работать ее отцу и другим родителям.

— Это больше легенды, чем рассказы о прошлом, — сказала миссис Пиктон, и тут в игру вступил Робби.

— Есть еще Чаки, — выпалил он.

— Что ты…

— Это ведь история, которую рассказывают родители, верно? Как это все началось после того, как дети посмотрели этот фильм.

Миссис Пиктон не успела ответить — ее опередили одноклассники Робби. Кому-то приснилось — после того как он прочитал статью в газете, — что Чаки прячется под кроватью. Кто-то был знаком с девочкой, которая сжигала своих кукол из страха, что одна из них может оказаться Чаки. Кто-то слышал о мальчике, который напал на свою сестренку, потому что думал, что в нее вселился Чаки. Еще несколько детей подтвердили эти сообщения, но Дункан не сказал вообще ничего.

— Это всего лишь фильм, — сказала миссис Пиктон, и это прозвучало как-то знакомо. — Но это не значит, что вам, в вашем возрасте, можно такое смотреть.

— Но ведь эти мальчики убивали по-настоящему, ведь так? — не унимался Робби.

— Да, эти убийства действительно имели место. Но, Робби, пожалуйста, давай не будем в это углубляться.

Почему он вдруг почувствовал себя так, как будто сделал что-то дурное? До конца урока он не проронил ни слова. Училка бросала на него проницательные взгляды. Когда звонок поднял его на ноги, она наконец сказала:

— Робби, задержись, пожалуйста.

Он застыл у своей парты, словно кукла, а потом она отвела его к директору. Наверное, кто-то рассказал, что он ходил по школьному двору, изображая Чаки, но почему тогда Дункан не идет рядом с ним? Это он сейчас должен идти по коридору, словно убийца к месту казни, это на него должны глазеть и о нем испуганно перешептываться. Робби и его надзирательница почти подошли к кабинету миссис Тодд, когда он вдруг понял, что они не имеют права так поступать с ним — при разговоре непременно должна присутствовать его мать. Но она была в кабинете.

Она выглядела еще более расстроенной, чем две другие женщины, и он повернулся к миссис Пиктон:

— Вы сказали, это всего лишь фильм.

— Что ты смотрел? — спросила его мать.

— Я не смотрел их все. Дункан видел больше. И ничего нам от них не сделалось. Все как она говорит — это всего лишь легенды, байки. Это просто идиотские фильмы.

— И ты был так занят их просмотром, — сказала миссис Тодд, — что перестал делать домашнюю работу?

— Я все делал. Кто говорит, что я не делал?

— Твоя учительница нашла ее в Интернете, — грустно ответила мать Робби.

Робби почувствовал, что его череп трескается, будто пластиковый.

— Я только читал там, как в учебнике.

— Работа была переписана практически дословно, — сказала миссис Пиктон. — Как будто ты сам хотел, чтобы тебя уличили.

— И чем ты только забиваешь свою голову? — Это было скорее горестное восклицание, а не вопрос.

— Попробуй обратить свою умственную энергию на учебу. Именно в это русло ее следует направлять, — сказала миссис Тодд. — На первый раз мы ограничимся предупреждением; но любой следующий проступок приведет к гораздо более серьезным последствиям. Запомни это, пожалуйста, и постарайся больше не подводить ни себя, ни мать, ни школу.

— И делай домашнюю работу как следует, — добавила миссис Пиктон.

Когда они с матерью шли по двору, она самозабвенно играла в безмолвного тюремщика. Как только она скрылась за воротами, к нему подошел Дункан.

— Чего они от тебя хотели?

— Да это из-за домашних заданий.

— Фигово было?

Робби скопировал улыбку Дункана, поскольку не понял, о чем тот говорит — о домашней работе или о беседе в кабинете директора.

— Адски жестко.

Улыбка Дункана стала шире и снова отразилась на лице Робби. Они опять начали соревнование — у кого ухмылка шире. Проходившая мимо девочка бросила:

— И как вы думаете, на кого вы похожи?

— На Чаки, — хором сказали они и продолжили ухмыляться до тех пор, пока Робби не почувствовал, что его щеки трескаются, словно пластик.

Он не мог ходить так весь день, хотя губы у него чесались под взглядами учителей. Уроки казались нескончаемыми, но все равно в конце концов закончились. Куда ему идти, как не домой? Он не боялся матери — ведь Чаки же он не боялся, а она боялась. От ее ворчания у него еще больше разболится голова — и он подумал, что можно прогуляться, перед тем как пойти домой.

На металлических скамейках возле квартала магазинов по четверо сидели пенсионеры. Они настороженно взирали на школьников, дерущихся на автобусной остановке и швыряющихся друг в друга мусором. Заметив зловещее лицо в маленьком магазине через дорогу, Робби остро почувствовал, что они смотрят и на него. Он перебежал дорогу перед мордой автобуса, забитого детьми, и, воодушевленный лицом в витрине, продемонстрировал водителю лучшую из своих улыбок. Круглая резиновая маска была испещрена швами и шрамами, но Робби не был уверен в том, что они расположены так, как следует. Чем дольше он смотрел на нее, тем лукавее становилась ее ухмылка. Он подумал, что было бы здорово надеть ее, когда мать будет его отчитывать. Но она не позволит ее купить, как и не позволит купить даже одну петарду из того огромного множества, что были выставлены в нижней части витрины. А что, если она не узнает? Он станет носить ее, когда она будет уезжать к Мидж на свои собрания. Денег не хватало, но в его комнате у него была заначка, и поэтому он направился домой.

Не успел он закрыть за собой дверь, как мать вышла в коридор.

— И что ты делал на этот раз?

— Ничего. Шел домой.

— Я тебе больше не верю. Кто придумал сделать именно то, что я категорически запрещаю?

— Ну… Мы оба. — Робби бросил рюкзак на ступеньки и тут же понял, что он загораживает ему путь, как и мать и ее велосипед. — Не говори его маме, что я рассказал про него, ладно? Ты ведь можешь не говорить. Пожалуйста, не говори.

— А почему? Ты боишься, что он может что-нибудь выкинуть, после того как вы посмотрели эти фильмы?

— Нет, конечно. Это глупо. Зачем вы хотите запретить людям их смотреть? Они ведь даже не страшные, и только маленькие дети могут из-за них начать вести себя нехорошо.

— Я бы на твоем месте не улыбалась. Ты правда так думаешь? Тогда взгляни вот на это. — Она схватила свой рюкзак, вытащила оттуда мятые листы и сунула один из них ему. — Ну, что ты теперь скажешь?

Это была статья о девочке, которую замучили в Манчестере. Робби решил было, что должен сказать, кто были ее мучители — монстры или же просто типичные представители мужского пола; но тут он понял, что в прошлый раз ускользнуло от его внимания: подростки, слушавшиеся голоса Чаки, были на несколько лет старше него. Как жалко, что у него нет маски Чаки, чтобы спрятать под ней лицо. Все, что он смог промямлить, было:

— Среди них были и девочки.

— Это показывает, насколько ужасны эти фильмы. Поэтому их и следует запретить. Я теперь не могу оставлять тебя одного.

— Почему?

— Я уже почти жалею, что тут нет твоего отца. Неужели ты превращаешься в чудовище, с которым не будет никакого сладу? Неужели я больше никогда не смогу тобой гордиться?

Робби наклонился за рюкзаком, чтобы она не увидела его лица.

— Пойду делать домашнее задание, — пробормотал он.

И хотя он хотел возиться с уроками не больше обычного, переписывание эссе по истории ненадолго отвлекло его от его страхов: а вдруг учительница английского тоже обнаружит, что он скопировал работу с Интернета; а вдруг Дункан узнает, что он его сдал; а вдруг эти фильмы все же могут на них повлиять, потому что им, оказывается, не так уж много лет. Спицы нервов протыкали и протыкали вялый студень его мозга, и он обрадовался, когда мать позвала его обедать.

Наверное, она чувствовала себя виноватой, потому что приготовила бургеры с индейкой, его любимые. Они закончили обед и, ставя чатни в холодильник, его мать сказала:

— Ну вот, смотри, что из-за тебя получилось.

Она, словно курица, засунула голову в холодильник так, что ее шею можно было прищемить дверью.

— Что? — спросил Робби.

— Я забыла купить апельсинового сока на завтрак.

Ножки его стула в компании с линолеумом издали такой визг, какому позавидовала бы жертва самого жестокого маньяка, и Робби сказал:

— Я схожу.

— Но только быстро — одна нога здесь, другая там.

Он побежал наверх, скрипнул дверью ванной, а затем пробрался в свою комнату. Его шаги были легки, как падающий полиэтиленовый пакет. Деньги были в его комнате единственным секретом; не то чтобы их было много — меньше половины сдачи, которую он припрятал, когда в последний раз ходил в магазин. Он засунул руку в щель между шкафом и стеной, и под пальцами заскрипела пыль. Он спустил воду в туалете и сбежал вниз. Там его встретила мать.

— Только не вздумай болтаться где-нибудь, — сказала она.

Он бежал в магазин и чувствовал, как лицо меняет свою форму, чтобы маска оказалась ему впору. Что он сможет сделать с ее помощью? Он подумал о том, как будет здорово заглядывать в окна, смотреть на телевизоры, где может прятаться Чаки, и его улыбка стала шире. Однако она завяла, когда он добрался до улочки, ведущей к Стрэнду. Окна в магазине, где продавались маски, были темными.

Дверь не поддавалась. Робби долго и громко стучал, но никто не ответил.

— Чего ты улыбаешься? — спросил он, но маска его не слышала. Казалось, ей нравилось, что он попал в трудное положение, или, быть может, она усмехалась собственным тайным мыслям. А если он просто разобьет окно и освободит Чаки таким способом? Он огляделся в поисках чего-нибудь тяжелого и заодно удостоверился, что улица пуста. И в этот момент Робби понял, что именно он собирается сделать. Во рту у него пересохло, как будто он покурил травы.

Неужели маска вложила эту мысль ему в голову? Чем еще завладел Чаки? Робби вспомнил, как хотел надеть маску перед разговором с матерью, и тут же увидел ее шею в гильотине холодильника. Пустые глазницы маски засветились — они как будто ожили от этого воспоминания. Это над крышами домов вспыхнули и разлетелись фейерверки. Робби отпрянул от окна и побежал к продуктовому магазину за углом.

Похоже, фейерверки в небе были предзнаменованием. Они выстроились и под стеклянным прилавком. Робби показал на них пачкой сока:

— И одну такую.

Он решил было, что все, не продадут, но женщина за прилавком, должно быть, просто ждала от него слова «пожалуйста». Так и не дождавшись, она положила петарду перед ним. Робби сказал:

— И спичек.

Вторым шансом отказать ему она тоже не воспользовалась. Робби расплатился и вернулся на перекресток. Если на другой улице кто-нибудь есть, у него ничего не выйдет — но там не было даже машин. Он будто мимоходом подошел к магазину и поджег петарду.

Покрытая шрамами маска, казалось, искоса глядела на него, когда он просунул длинную картонную трубку в щель для писем и резко бросил ее вправо. Петарда упала в витрину. Через несколько мгновений из нее брызнули искры, занялись остальные фейерверки. В фильмах Чаки никогда не удавалось сжечь, но все равно — шанс уничтожить его лицо оставался. Когда взрывы фейерверков потрясли окно, маска начала корчиться от страха. Стекло выдержало, но маски скользнули вниз и упали прямо в огонь. Языки пламени вырвались из глаз Чаки. Глазницы маски увеличивались, чернели, пустели, затем беспомощное перевернутое лицо начало распадаться, как будто стали рваться скрепляющие его швы. Остатки маски принялись ворочаться и пузыриться, словно крупные личинки, попавшие на жаровню. Робби со всех ног побежал домой.

Он совершил вроде бы плохой, но одновременно очень хороший поступок. Его мать могла бы гордиться им, но разве можно было ей рассказать? Он непростительно долго вставлял ключ в замок, прикидывая в уме, заподозрит она что-нибудь или нет. Закрыв за собой дверь, он услышал каркающий голос.

Это была подружка Чаки. Робби не успел придумать, как на это следует реагировать, потому что в этот момент на него налетела мать — словно обезумевший от ярости маньяк.

— И куда ты пропал на этот раз?! Сколько надо времени, чтобы купить сока?

Он понял, что она смотрела телевизор — «Симпсонов».

— Там магазин горел, — сказал он.

— И что, надо было обязательно остановиться поглазеть?

С каменным лицом Робби прошел в кухню и с таким же лицом вернулся обратно в гостиную. Он сел смотреть мультфильм вместе с матерью, но, как ни старался, не мог понять, что там происходит. Он смеялся на тех местах, на которых смеялась его мать, то есть каждый раз, когда каркала Мардж Симпсон. Он пялился в экран, как будто там могли показать, что ему делать дальше, и тут пиликнул его мобильник. Когда он нажал на кнопку, мать наклонилась к нему, чтобы прочитать сообщение. «Чаки сжог магаз», — информировал его Дункан.

— Что это значит? — с подозрением спросила мать Робби.

Робби счел, что умнее всего будет просто пожать плечами. Она уже снова хихикала над репликами Мардж, когда зазвонил телефон.

— Это опять Дункан? — вскипела она и убрала звук телевизора. — Включи громкую связь.

Мардж в это время открывала рот на экране. Мать Робби как будто озвучивала ее. Ему стало слегка не по себе. Он нажал на кнопку громкой связи, голос Дункана оказался с ними в одной комнате.

— Тот магазин, о котором девчонки говорили… он горит! — кричал Дункан на фоне шума толпы. — Дуй быстрее сюда — посмотришь.

— Я видел.

— Ты видел Чаки? Его там теперь нет. Может, он сам его поджег и сбежал.

— Нет, это не он! — Удивленная тем пылом, с каким он отозвался, мать Робби нахмурилась, и он поспешно добавил: — Он только в фильмах бывает.

— До тех пор, пока его кто-нибудь не выпустит.

— Ну, пока. Мне надо идти, — сказал Робби и отключил Дункана.

Ему еще нужно было взглянуть матери в глаза.

— Он что, хотел сказать, что это он поджег магазин? — спросила она.

— Это не он.

— Откуда ты знаешь?

— Там висела маска Чаки. Он хотел ее купить. Теперь она сгорела.

Он выдержал еще несколько долгих секунд, и накал в ее зрачках ослаб.

— Пожалуйста, Робби, не смотри больше таких фильмов.

— Не буду.

— Даже близко к ним не подходи.

В это мгновение Робби сообразил, что еще можно сделать, и испугался, что она заставит его дать обещание. Но она взяла пульт от телевизора, и голос куклы опять стал слышен. Он — и еще голос Чаки — продолжал звучать у него в голове и после того, как мультфильм закончился, но теперь он знал, как их заткнуть. Его мать начала смотреть передачу о женских приютах. Робби пошел спать.

— Спокойной ночи. Выспись как следует, — сказала она. — Нас завтра ждут великие дела.

Она даже не представляла себе, какие великие дела его ждали. Он и сам этого до конца не представлял. Лежа в постели, он видел лицо Чаки. Оно чернело и пузырилось, пытаясь выползти из пламени. Из-за него он не мог как следует уснуть — все вскакивал, словно марионетка, которую кто-то все время дергает за ниточки. Он боялся, что за завтраком мать начнет его допрашивать, но она либо привыкла к красноте его глаз, либо была слишком погружена в свои мысли, чтобы ее заметить. Каждый раз, когда она глядела на него, он старался не улыбаться, и в конце концов ускользнул из ее поля зрения, перейдя в гостиную, чтобы делать домашнюю работу.

В работе по английскому Робби должен был написать о фильме. Было бы интересно написать что-нибудь о Чаки, но он не знал, что можно о нем сказать. Он написал о «Симпсонах», хотя ему трудно бы