КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400043 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170120
Пользователей - 90920
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про серию Подъем с глубины

Это не альтернативная история! Это справочник по всяческой стрелковке. Уж на что я любитель всякого заклепочничества, но книжку больше пролистывал нежели читал.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
plaxa70 про Соболев: Говорящий с травами. Книга первая (Современная проза)

Отличная проза. Сюжет полностью соответствует аннотации и мне нравится мир главного героя. Конец первой книги тревожный, тем интереснее прочесть продолжение.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
desertrat про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун: Очевидно же, чтоб кацапы заблевали клавиатуру и перестали писать дебильные коменты.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Корсун про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

блевотная блевота рагульская.Зачем такое тут размещать?

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
kiyanyn про Костин: Невидимое Солнце (Альтернативная история)

Попытался все же почитать - вдруг самостоятельная работа автора будет лучше, чем переписывание Карсака?

... ну ладно, не очень-то и рассчитывал...

Стираю с книжки.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

История Японии. Т.І. С древнейших времен до 1868 г. (fb2)

- История Японии. Т.І. С древнейших времен до 1868 г. 5.29 Мб, 754с. (скачать fb2) - Александр Евгеньевич Жуков

Настройки текста:



История Японии. Т.I. С древнейших времен до 1868 г

ВВЕДЕНИЕ

Географические условия и историко-культурный процесс


Одной из основных особенностей географического положения Японии считается ее островная изолированность, что оказало огромное влияние на жизнь ее обитателей. Однако следует иметь в виду, что отделенность нынешней Японии от материка — явление историческое, т. е. имеющее свои временные границы. В эпоху плейстоцена Япония была связана с материком сухопутными периодами. Считается, что во время максимального оледенения вюрмского периода уровень океана был на 140 м ниже нынешнего). Это позволяло проникать на архипелаг переселенцам, из, разных частей Азии — как с юга (через о-в Кю̄сю̄), так и с севера (через о-в Хоккайдо̄).

Таким образом, ранняя культура обитателей Японии формировалась в результате тесного взаимодействия различных культурных и антропологических компонентов. Наибольшее значение для формирования собственно японской культуры возымел южный морской путь, обеспечивавший связь Корейским п-овом и Китаем. Достаточно заметные инокультурные этнические вливания оттуда, проходившие в несколько этапов, продолжались вплоть до VII в. н. э. Но и после этого чисто культурные связи с Дальним Востоком (в особенности с Китаем) были чрезвычайно важным фактором в эволюции японской культуры.

***

Островам Японского архипелага присущ ряд разнообразных географических и климатических особенностей, которые оказали значительное влияние на стиль жизни японцев, их менталитет, культуру и историю.

На территории Японского архипелага не существует точки, откуда расстояние до моря превышало бы сто плюс несколько десятков километров. Рельеф являет собой сочетание гор (около 75 % суши) и равнин, разделенных горными отрогами. Причем на любом широтном срезе представлены как равнинные, так и горные участки.

Таким образом, каждый из регионов Японии, расположенных на одной широте, обеспечивает территориально близкое сосуществование трех зон, весьма отличных по своим природным условиям. На этой основе в исторический период в непосредственной близости друг от друга получили полномасштабное развитие 3 хозяйственно-культурных комплекса: морской (рыболовство, собирательство моллюсков и водорослей, выпаривание соли), равнинный (земледелие с центральной ролью заливного рисоводства) и горный (охота, собирательство, богарное земледелие, лесоводство).

Как показывает история мирового хозяйства, каждый из этих укладов может быть вполне самодостаточным. Но их физическая приближенность друг к другу в условиях Японии предопределила возможность и даже необходимость тесных контактов между их носителями, что выразилось в ранней специализации типов хозяйствования, а также в интенсивных процессах обмена (товарного и культурного), происходивших на региональном уровне.

Вместе с тем, природные условия архипелага предопределили и значительную изолированность друг от друга отдельных регионов. Начиная по крайней мере с VII в. и вплоть до середины XIX политико-административная карта Японии неизменно подразделялась приблизительно на 60 провинций. Подавляющее большинство из них располагало выходом к морю, а также имело в своем составе как равнинные, так и горные участки, что делало их в значительной степени самообеспечивающимися образованиями. Такая самообеспеченность ресурсами явилась предпосылкой политического сепаратизма, который наблюдался на протяжении весьма продолжительного исторического периода (безо всяких оговорок о «единой Японии» можно говорить лишь начиная с середины XIX в.).

Кроме того, следует отметить большую протяженность Японского архипелага. Узкая гряда островов вытянута в направлении с северо-востока на юго-запад в пределах 45°-24° северной широты. Поэтому условия обитания населения разных регионов Японии весьма различны. К тому же обилие гор способствует консервации локальных особенностей стиля жизни. Еще в прошлом веке обитатели севера и юга Японии испытывали значительные лингвистические затруднения при общении друг с другом (не изжиты они окончательно и в настоящее время).

Вплоть до второй половины XIX в. из зоны японской культуры и истории в значительной степени выпадал о-в Хоккайдо̄̄ (прежде всего потому, что там было невозможно рисоводство, а японское государство было заинтересовано в первую очередь в освоении территорий, потенциально пригодных для возделывания риса). Архипелаг Рю̄кю̄ в силу его удаленности от островов Кю̄сю̄ и Хонсю̄̄ также вел вполне независимое культурно-хозяйственное и историческое существование и окончательно попал в сферу влияния Японии только после присоединения к ней в 1879 г., когда пыла образована префектура Окинава.

Короткие и бурные японские реки, берущие свое начало в горах, текут только в широтном направлении. Поэтому их значение и качестве транспортных и информационных артерий было достаточно ограничено, и они не играли важной объединяющей хозяйственной и культурной роли, свойственной рекам в других цивилизациях. Альтернативу речному сообщению представляли собой прибрежные морские пути и, в особенности, сухопутные дороги, строительство которых активизировалось в периоды сильной централизованной власти (периоды Нара, Токугава, Мэйдзи).

Следует подчеркнуть особое значение моря для хозяйственной жизни японцев. В непосредственной близости от архипелага встречаются теплые и холодные морские течения, что создает очень благоприятные условия для размножения планктона и воспроизводства рыбных запасов. В настоящее время в прибрежных водах Японии обитает 3492 вида рыб, моллюсков и морских животных (в Средиземном море — 1322, у западного побережья Северной Америки — 1744). Подавляющее большинство их концентрируется в районе о-вов Рю̄кю̄, однако наиболее продуктивные виды добываются у берегов Хонсю̄̄ и Хоккайдо̄̄. Особенно важным фактором с точки зрения добычи пищевых ресурсов было наличие богатых запасов кеты и горбуши, поднимающейся на нерест в реки северо-восточного Хонсю̄ и Хоккайдо̄.

Морской промысел (рыба, моллюски, водоросли, соль) не стал для населения Японии лишь дополнительным по отношению к земледелию занятием, а развился в совершенно необходимый для полноценной жизни хозяйственный уклад. Море было для японцев основным источником пищевого белка, микроэлементов, а впоследствии и источником удобрений для суходольного земледелия. При этом чрезвычайная изрезанность береговой линии Японского архипелага, протяженность которой составляет более 280 тыс. км, позволяет говорить о фактическом (и притом весьма значительном) увеличении территории, подверженной интенсивному хозяйственному освоению.

Влияние рыболовства, безусловно, сказалось и на особенностях устройства общественной жизни. Начиная с самого раннего времени, экономика Японского архипелага проявляла тенденцию к интенсивному, а не экстенсивному развитию. Дело в том, что этнографические исследования показывают, что рыболовство способствует возникновению ранней оседлости и высокой концен-

[1]

то, чего были лишены ее дальневосточные соседи (свои континентальные прототипы обнаруживают и знаменитые японские мечи, и сухие сады камней, и чайная церемония, и культура карликовых растений бонсай, и дзэн-буддизм и т. д.). Тем не менее, японская культура всегда была именно японской. Ведь своеобразие культуры проявляется не столько на уровне изолированно рассматриваемых «вещей» или «явлений», сколько в характере связей между ними, из которых и вырастают доминанты той или иной культуры.

Чрезвычайно важно, что почти на всем протяжении ее истории заимствования осуществлялись Японией совершенно добровольно, а значит Япония имела возможность выбора — заимствовались и укоренялись лишь те вещи, идеи и институты, которые не противоречили уже сложившимся местным устоям. В этом смысле Япония может считаться идеальным «полигоном» для исследований межкультурных влияний, не отягощенных актами насилия или же откровенного давления извне.

Сказанное, разумеется, можно отнести к послемэйдзийской (начиная с 1868 г.) Японии лишь с определенными оговорками. Ведь «открытие» страны, связанное с событиями «обновления Мэйдзи», произошло под влиянием непосредственной военной опасности, грозившей со стороны Запада. Послевоенное же развитие в очень большой степени определялось статусом страны, потерпевшей поражение во второй мировой войне, и оккупационные власти имели возможность непосредственного контроля над государственной машиной Японии. Но до тех пор Япония скорее ждала, что мир «откроет» ее, чем искала сама пути к сближению с ним. Внешний мир ограничивался для нее по преимуществу Кореей и Китаем. Даже родина буддизма — Индия — привлекала обитателей островов очень мало. Страна, окруженная морем, не сумела создать быстроходных и надежных кораблей и не знала ничего такого, что можно было бы хотя бы отдаленно сопоставить с эпохой великих географических открытий. Эта эпоха коснулась Японии лишь в том смысле, что она была открыта европейцами.

Подобная закрытость приводила к консервации особенностей местного менталитета и стиля жизни, вырабатывала стойкое убеждение в некоей «особости» Японии, ее культуры и исторического пути.

Такая самооценка, в плену которой подсознательно находятся и очень многие западные исследователи (не говоря уже о массовом сознании) является дополнительной причиной трудностей, возникающих при интерпретации историко-культурного процесса в Японии.

***

Японию часто считают страной небольшой. Это не совсем верно, ибо ее территория (372,2 тыс. кв. км) больше площади современной Италии или Британии. Однако, как было уже сказано, значительная ее часть занята горами, что существенно ограничивает реальные возможности хозяйственной деятельности человека. Немногочисленные равнины (самая обширная из которых — Канто̄ — занимает площадь 13 тыс. кв. км) и узкая прибрежная полоса — вот, собственно, и вся территория, на которой могли расселяться японцы начиная с древности и до нынешних дней. В какой-то степени это, видимо, предопределило общую историческую тенденцию к высокой концентрации населения. Так, число жителей первой столицы Японии — Нара — оценивается в 100–200 тыс. чел. (VIII в.), в Киото в 1681 г. проживало 580 тыс. чел., а население Эдо (совр. Токио) в XVIII в. составляло более 1 млн. чел., и он был тогда, судя по всему, крупнейшим городом мира.

Эта тенденция сохранилась и в настоящее время: основная часть населения Японии проживает в гигантском мегаполисе на восточном побережье страны, в то время как остальная территория остается сравнительно малозаселенной. Таким образом, речь должна идти не только о незначительности пригодной для заселения территории, но и об особенностях национального характера, хозяйственной адаптации, социальной организации, которые приводят к тому, что люди предпочитают сбиваться вместе, даже если имеют физическую возможность к более свободному расселению.

При высокой концентрации населения имеются три возможности разрешения этой ситуации:

1) не вынеся слишком тесного соседства, люди начинают взаимное истребление;

2) наиболее активная часть населения покидает пределы прежней среды обитания;

3) социальные, культурные, этнические и родовые группы «притираются» друг к другу и находят взаимоприемлемый компромисс общежития.

В целом, в Японии был реализован именно третий вариант. С установлением сёгуната Токугава (1603) длительный период междоусобиц был окончен, и с тех пор страна не знала глобальных социальных потрясений; эмиграцию рубежа XIX-ХХ вв. также удалось приостановить.

[2]

упорядоченное состояние. Легкость, с которой японцы овладели техническими достижениями Запада, обусловлена, среди прочего, тем, что лежащая в их основе прецизионная точность технологических операций была освоена японцами очень давно, что, в частности, нашло выражение в подробно разработанной шкале измерений с удивительно малой для «донаучного» общества ценой деления. Давнее и воплощенное в каждодневной деятельности стремление к точности порождает известный всему миру перфекционизм японцев, их настойчивое стремление к совершенству.

***

Разумеется, взаимосвязь природных условий и историко-культурного процесса не является жестко детерминированной. Она лишь задает параметры, в рамках которых проявляются собственные закономерности социально-исторического и культурного развития. Кроме того, огромное значение имеет и фактор исторической случайности. Причудливое сплетение закономерного и случайного и образует ткань реального исторического процесса, конкретной истории страны, изложению которой и посвящена эта книга.

Летоисчисление и периодизация


Летоисчисление

На протяжении своей истории японцы использовали несколько систем датировки тех или иных событий. Наиболее ранняя — заимствованный ими из Китая (и общий для всех стран Дальнего Востока) счет годов по 60-летнему циклу, окончательно сформировавшемуся там к началу династии Поздняя Хань (25-220 гг.).

Согласно этой системе для обозначения каждого года используется комбинация из двух иероглифов. Первый из них — один из десяти циклических знаков, второй — относится к ряду двенадцати знаков зодиака.

Циклические знаки называются «дзиккан» (букв. — «десять стволов»). Согласно древней китайской натурфилософской традиции к ним относятся 5 основных элементов, из которых и образуется все сущее: ки (дерево), хи (огонь), цути (земля), ка (сокращение от канэ — металл), мидзу (вода). Каждый из «стволов», в свою очередь, подразделяется на два — «старший брат» (э) и «младший брат» (то). При произнесении вслух «ствол» и его «ответвление» соединяются между собой с помощью указателя притяжательности «но» (на письме не обозначается). Получается, что каждый элемент может выступать в двух сочетаниях. Например, киноэ (дерево+но+старший брат) и киното (дерево+но+младший брат). Каждое из этих сочетаний записывается одним иероглифом.

Общее название знаков зодиака — «дзю̄ниси» («двенадцать ветвей»). Это — нэ (крыса, мышь); уси (бык); тора (тигр); у (заяц); тацу (дракон); ми (змея); ума (лошадь); хицудзи (овен, овца); сару (обезьяна); тори (курица); ину (собака); и (свинья).

Год маркируется сочетанием двух иероглифов — «ствола» и «ветвей». Поскольку ветвей, естественно, больше, то при упоминании 11-го знака зодиака (собаки) счет «стволов» снова начинается с «киноэ». Таким образом, новое совпадение первого «ствола» и первой «ветви» наступает через 60 лет. Это — полный 60-летний цикл, согласно которому и шел отсчет годов в древности. В настоящее время часто употребляются малый, 12-летний цикл — только по названиям зодиакальных знаков. В самом общем виде данная концепция отражает идею нелинейного, повторяющегося, циклического времени и обладает определенными неудобствами, поскольку лишена абсолютной точки отсчета.

Месяцы обозначались (и обозначаются до сих пор) порядковым номером — от 1 до 12. «Вставные» (или «дополнительные») месяцы (дзюн или уруу), образующиеся ввиду несоответствия лунного года солнечному, носят номер предыдущего месяца. Каждому времени года соответствовали 3 месяца. С наступлением 1-го дня 1-й луны начиналась весна.

Кроме того, знаки зодиака применялись для обозначения часов (или, как еще говорят, «страж») в сутках. Продолжительность китайско-японской «стражи» составляет 2 часа. Каждой из них приписывались определенные качества («достижение», «успех», «беспорядок» и т. д.), которые соотносились с днями, счет которых велся, начиная с 1-го дня мыши 11-й луны, 1-го дня быка 12-й луны и т. д. — вплоть до 1-го дня кабана 10-й луны. Эта система, использовавшая также данные о времени рождения того или иного человека, широко применялись в гадании. «Стражи», расписанные по кругу («по циферблату»), служили также для обозначения направлений. Например, «мышь», соответствуя «страже» «полночь», была также указателем северного направления.

Другая принятая в Японии система летоисчисления — по годам правления того или иного императора. Для обозначения года указывается имя государя и порядковый номер со времени начала его правления. При использовании этой системы нужно, естественно, знать последовательность наследования престола тем или иным государем.

Следует иметь в виду, что в ранних японских письменных источниках правители именовались не так, как сейчас. Тогда для их обозначения использовалось либо название дворца, из которого они правили (каждый новый император вплоть до конца VII в. менял местоположение своей резиденции), либо их японские посмертные имена (прижизненные имена были табуированы) — очень длинные, состоящие из многих компонентов. Ввиду неудобства пользования такими именами сейчас даже в научной литературе принято обозначать раннеяпонских правителей по их китайскому посмертному имени (Дзимму, Саймэй и т. п.), которое состоит всего из двух иероглифов, хотя эта система была принята только в период Хэйан (794-1185), когда эти имена были приписаны правителям древности задним числом.

Третья система летоисчисления — по девизам правления (нэнго̄) — также была заимствована из Китая. Первый девиз правления — Тайка («Великие перемены») — был принят в 645 году, однако полностью эта система утвердилась, начиная с 701 г. Девиз правления был призван отметить какое-либо выдающееся событие или же счастливое предзнаменование, магическим путем обеспечить успешное правления, избавить от несчастий, и поэтому для его наименования использовались только «счастливые» сочетания иероглифов (обычно двух). Если же случалось что-нибудь заслуживающее особого внимания (благоприятное или нет), то девиз правления мог меняться (иногда — по нескольку раз) за одно и то же правление. Нынешняя практика строгого соответствия одного нэнго̄ одному императору установилась лишь с 1868 г.

В традиционной Японии была выработана и абсолютная хронологическая шкала (кигэн). Ее разработка связана с именем Миёси Киёюки (847–918), который подсчитал, что от начала правления первого легендарного императора Дзимму (660 г. до н. э.) до 9-го года правления Суйко (601 г.) прошло 1260 лет. Этот способ летоисчисления не нашел сколько-нибудь широкого применения вплоть до 1872 г, когда было введено понятие «эры императоров» (ко̄ки) — главным образом для того, чтобы показать европейцам «древность» японской истории. 29 января (впоследствии — 11 февраля) было признано датой «основания страны». Эта система летоисчисления активно использовалась в целях националистической пропаганды. Так, в 1940 г. прошло широкомасштабное празднование 2600-летнего юбилея основания японского государства. В 1948 г. праздник был отменен, но в 1966 г. опять восстановлен.

1 января 1873 г. лунный календарь был официально заменен григорианским, и была принята европейская система летоисчисления. Однако наряду с ней сохранилась и система нэнго̄. В 1979 ищу парламент принял закон об обязательном употреблении нэнго̄ в официальных документах. Девиз правления ныне здравствующего императора — Хэйсэй («достижение мира»).

Традиционная датировка нэнго̄ (часто — с переводом на европейскую систему летоисчисления) широко используется в профессиональной исторической литературе. Следует, однако, иметь в виду, что наступление лунного нового года каждый раз выпадает на разные дни. Кроме того, указ о провозглашение нового девиза правления может приходиться на любой день года, и, таким образом, перевод летоисчисления из нэнго̄ в григорианский календарь не носит механического характера. Отсюда возникает довольно чисто встречающийся разнобой в датировках того или иного события: для правильного перевода в европейскую систему летоисчисления следует абсолютно точно знать, в какой день был провозглашен соответствующий указ. Скажем, первый год Сева был провозглашен 25 декабря 1926 г. и поэтому длился всего неделю. Время же до этого дня относится к правлению предыдущего императора Тайсё.


Периодизация

С конца XIX в. непосредственным влиянием европейской исторической мысли в Японии вошло в употребление оперирование крупными временными отрезками — периодами (дзидай).

Поскольку в дальнейшем изложении будут встречаться названия этих периодов, далее приводится перечисление основных из них с краткими историко-культурными характеристиками. Следует иметь в виду, наряду с ними существуют и более дробные и альтернативные классификации (для некоторых периодов).

1. Палеолит, или древний каменный век (40000-13000 лет назад).

2. Период Дзё̄мон (приблизительно соответствует неолиту). Датируется: 13 тыс. лет до н. э. — III в. до н. э. Назван так по типу керамики с веревочным орнаментом («дзё̄мон»). Культура Дзё̄мон была распространена на всей территории архипелага (от Хоккайдо̄ до Рю̄кю̄).

3. Период Яёй (бронзово-железный век). Назван по специфическому типу керамики, впервые обнаруженному в Яёй (район Токио). Основной ареал распространения: север Кю̄сю̄, Западная и Центральная Япония. Время появления праяпонцев и праяпонской культуры.

4. Период Кофун (курганный) — IV–VI вв. Назван по многочисленным погребальным сооружениям курганного типа. В связи со становлением родоплеменного государства Ямато вторая половина этого периода может носить название «период Ямато». В этот период началось распространение буддизма, сыгравшего в дальнейшем роль общегосударственной идеологии.

5. Период Асука (592–710). Назван по местонахождению резиденций царей Ямато в районе Асука (поблизости от нынешних городов Нара и Киото). Окончательное становление японской государственности. В 646 г. начался длительный период «реформ Тайка», ставивших своей целью превращение Ямато в «цивилизованное» (на китайский манер) государство. Провозглашение государственной собственности на землю, становление надельной системы землепользования.

7. Период Нара (710–794). Назван по местонахождению первой постоянной столицы Японии в Нара. Название страны было изменено на «Японию» («Нихон» — «там, откуда восходит солнце»). Активное строительство государства централизованного типа в соответствии с законодательными сводами, в связи с чем этот период (и начало следующего) часто именуется «рицурё̄ кокка» («государство, [основанное] на законах»). Появление письменных памятников — мифологическо-летописных сводов «Кодзики» и «Нихон сёки».

8. Период Хэйан (794-1185). Назван по местонахождению новой столицы — Хэйан (букв, «столица мира и спокойствия», совр. Киото; формально оставался столицей, т. е. императорской резиденцией до 1868 г.). Отмечен тенденциями упадка государственной власти, связанной с утерей государственной монополии на землю, крахом надельной системы и образованием сё̄эн — усадеб, находившихся в частном владении. Возникновение блестящей аристократической культуры, создание многочисленных прозаических и поэтических произведений. Политическое доминирование рода Фудзивара (поэтому конец этого периода иногда называют «периодом Фудзивара»).

9. Период Камакура, 1185–1333 (сёгунат Минамото). Назван по расположению ставки военного правителя (сёгуна), первым из которых был Минамото-но Ёритомо. Установление социального и политического господства сословия воинов-самураев. В самурайской среде — период классического феодализма с развитыми вассальными отношениями.

10. Период Муромати, 1392–1568 (сёгунат Асикага). Назван

-[3]

(район Киото). Часто подразделяется на два подпериода: южной и северной династий (намбокутё̄, 1336–1392), когда существовало дна параллельных и конкурировавших между собой императорских двора, и «период воюющих провинций» (сэнгоку дзидай, 1467–1568). Постоянные феодальные междоусобные войны (особенно во второй половине этого периода). В конце периода — рост городов, сопровождавшийся развитием городской светской культуры. Первые контакты с европейцами.

11. Период Эдо, 1603–1867 (сёгунат Токугава). Назван по расположению ставки сёгунов из рода Токугава в Эдо (совр. Токио). Основатель этого сёгуната — Токугава Иэясу — вывел страну из перманентного состояния гражданской войны и объединил ее под своим началом. Изгнание европейцев и запрещение христианства сопровождалось добровольным «закрытием» страны, когда все контакты с внешним миром были сведены к минимуму. Бурный рост городов, развитие городской культуры, экономики, резкое увеличение населения. Тотальная регламентация жизни всех слоев населения окончательно сформировала тип менталитета, который мы называем «японским».

12. Период Мэйдзи (1868–1911). Назван так по девизу правления императора Муцухито — «светлое правление». Не в силах противостоять нараставшему военно-политическому давлению западных держав, Япония была вынуждена провести широкомасштабные реформы, имевшие своей целью создание современного индустриального государства. Реформы, носившие революционный характер, были облечены в идеологическую оболочку возврата к традиционным ценностям, к правопорядку древности, т. е. «реставрации» власти императора, отодвинутого на второй план при сёгунах. Бурное промышленное развитие, широкое заимствование достижений западной цивилизации, при котором, однако, удалось сохранить национальную идентичность. Начало внешней экспансии.

***

Начиная с периода Нара, границы между историческими периодами (дзидай) в традиционной японской историографии маркируются важными событиями, имеющими отношение к политической истории. В этом смысле принятая в Японии периодизация достаточно удобна с практической точки зрения (первоначальная, «грубая» хронологическая атрибуция события). Если же говорить о внутреннем содержании того или иного периода, то процесс его осмысления будет, видимо, продолжаться до тех пор, пока суще-

[4]

РАЗДЕЛ I ДРЕВНЯЯ ЯПОНИЯ

Часть 1 ДОИСТОРИЧЕСКАЯ ЯПОНИЯ


Археологические исследования в Японии

Японцы всегда интересовались собственными древностями. Подтверждением этому может служить обилие исторических сочинений, появлявшихся в Японии по крайней мере с VIII в. Этот интерес достаточно рано проявился и по отношению к артефактам, представлявших собой предмет коллекционирования.

Однако сколько-нибудь систематическое изучение и коллекционирование древних памятников материальной культуры началось только в период сёгуната Токугава, в XVII в. До этого японские знатоки древностей основное внимание уделяли все-таки анализу сообщений в письменных источниках или интересовались тем, что мы сегодня называем «исторической археологией», в орбиту которой традиционно входили дворцы императора и знати, а также буддийские храмы.

Так, к этому времени относятся первые попытки систематического изучения курганов: крупный феодал из княжества Мито (совр. префектура Ибараки) Токугава Мицукуни в 1692 г. провел раскопки и обмеры одного из них (после этого он восстановил сооружение). В период Токугава был также составлен список и проведены обмеры около двухсот захоронений курганного типа в Фукусато (префектура Окаяма). Появились и ученые трактаты, посвященные курганам. Их авторами были Сайто̄ Саданори, Яно Кадзусада, Гамо̄ Кумпэй; последний попытался создать типологию эволюции курганов, исходя из их формы. Камэи Наммэй предположил, что обнаруженная в 1784 г. золотая печать была ни чем иным, как знаком инвеституры, врученным китайским императором местному японскому правителю, о чем сообщалось в китайской хронике «Хоухань-шу». Аояги Танэнобу исследовал погребальные керамические сосуды и инвентарь захоронений в провинции Тикудзэн (совр. префектура Фукуока).

Первым европейцем, который в XX годах XIX в. познакомил Запад с японскими древними артефактами в своем труде «Ниппон» («Япония») был Филипп Франц фон Зибольд, получивший доступ к коллекции ботаника Ито̄ Кэйсукэ.

Однако профессиональное внедрение современных научных методов археологических исследований началось только после реставрации Мэйдзи (Мэйдзи исин) и было связано с именами таких ученых как американский биолог Э. Морс, англичанин В. Гоулэнд и др.

Пионером японской археологии по справедливости считается Э. Морс. Прибывший в Японию в 1877 г. для исследования моллюсков, он обнаружил в О̄мори вблизи Токио доисторическую «раковинную кучу» (shell midden, яп. калька — кайдзука), похожую на ту, что он ранее раскопал в Новой Англии. Получив преподавательскую должность в Токийском университете, Морс провел ее раскопки и посетил со своими студентами множество других стоянок. Часть учеников Морса после его отъезда самостоятельно продолжила археологические изыскания.

В. Гоулэнд, подданный Великобритании, связанный по своим служебным обязанностям с монетным двором в О̄сака, обследовал ряд курганных погребений в районе О̄сака-Нара во время своего пребывания в Японии в 1872–1888 гг. Именно с его именем связывают ныне начало по-настоящему научного изучения курганного периода. Его детальные описания и рисунки оказали большое влияние на становление японской археологии.

Формирование современной археологической школы в Японии можно отнести к началу XX в. В 1896 г. в стране было организовано Археологическое общество. Первый курс по археологии был прочитан в 1909 г. в университете Киото.

Современное археологическое дело поставлено в Японии на самом высоком уровне. На зависть археологам всего остального мира археологические исследования финансируются в достаточном объеме, сами раскопки и анализ находок ведутся с применением самых последних достижений научно-технической мысли.

Следует признать, что именно археология внесла в последнее время наиболее весомый вклад в изучение японской древности. Причем это касается не только чисто археологических, бесписьменных периодов (что было бы только естественным), но и исторического времени. Может быть, особенно плодотворным в этом отношении было обнаружение моккан — эпиграфики на деревянных табличках, — относящихся к VII–VIII вв.

В конце 60-х годов на территории Японии было зарегистрировано около 90 тыс. археологических памятников. Через 30 лет их количество возросло до более чем 300 тыс. Впечатляет также и объем выполняемых археологических изысканий: каждый год работы ведутся на 9-10 тыс. объектов (для сравнения, в 1961 г. — на 408), ежегодно выпускается около 3 тыс. (!) монографий, посвященных археологической тематике.

Столь стремительный рост числа находок объясняется тем, что бурному промышленному развитию страны сопутствовал бум раскопок на местах новостроек, проводить которые предписывается в Японии законом. Правда, несмотря на это, эксперты сходится во мнении, что из-за продолжающейся экспансии антропогенного характера 40 тыс. уже открытых археологических памятников будут безвозвратно утеряны еще к концу XX в.

Раскопками в Японии занимаются как университеты (зарегистрировано около 5 тыс. профессиональных археологов), так и местные власти и любители. Работа археологов вызывает интерес не только среди профессионалов. Она имеет и огромный общественный резонанс. Совершенно обычным является вынесение сообщений о новых находках на первые полосы газет, их обсуждение в качестве важнейших событий на телевидении. Наряду с почтительным отношением японцев к собственной истории вообще, что объясняется и свойственной им потребностью в этнической самоидентификации, первостепенную роль в которой массовое сознание в настоящее время отводит именно историческим и археологическим исследованиям (в 70-80-х годах эту роль играли этнографические исследования и наблюдения иностранцев, касавшиеся особенностей японской культуры, образа жизни, национального характера).

В числе непосредственно связанных с археологическими изысканиями проблем, на которых фокусируется общественное внимание, можно назвать: этногенез японцев (антропологические исследования, касающиеся периодов Дзё̄мон и Яёй); определение местонахождения древнего государства Яматай и поиски захоронения его правительницы Химико в погребениях курганного типа; месторасположение и устройство дворцов ранних японских правителей (включая период Нара), исследования по дорожной инфраструктуре периода Нара.

Набранные японскими археологами темпы исследований столь высоки, что не только помогают разрешению научных проблем, но создают некоторые новые. Дело в том, что в результате возникла существенная региональная неравномерность в добывании и освоении археологического материала, касающегося стран Дальнего Востока. Скажем, для адекватного понимания ранней истории Японии исключительно важное значение имеют результаты работы археологов на Корейском п-ове ввиду чрезвычайно тесных контактов древних японцев (и протояпонцев) с этим регионом. В связи с этим явное отставание археологических исследований в Южной Корее и в КНДР создает не только чисто научные проблемы, но и чревато рождением новых мифов относительно прошлого. Так, упомянутые моккан были заимствованы японцами у корейцев, но в настоящее время на Корейском п-ове их найдено лишь чуть более сотни, а в Японии — около 200 тыс. На основании этого факта напрашивается вывод о гораздо более широком распространении письменности в Японии. Однако следует иметь в виду, что археологические изыскания проводятся в Японии с гораздо большим размахом, с чем, возможно, и связано большее число находок.

В любом случае, однако, археологические источники по своей природе таковы, что не позволяют, как правило, составить на их основании полную и однозначную историческую картину. Имеющиеся данные заведомо неполны и подвергаются постоянной и серьезной ревизии. Соответственно, существующие их интерпретации также относительны и в любой момент могут быть подвергнуты пересмотру — как ввиду новых находок, так и в силу новых подходов.


Особенности периодизации

Применительно к доисторической эпохе, так же, как и к последующим, в Японии используется термин «дзидай» (период, эпоха). И точно так же при их выделении отсутствует единый критерий. Используются: европейский принцип периодизации (палеолит); топонимический, например, по месту первой находки, относящейся к данному периоду (Яёй); по некоему символическому проявлению эпохи (Дзё̄мон — «веревочный орнамент [на керамике]»). При этом хронология доисторических периодов зачастую является предметом дискуссии.

Вот краткие историко-культурные характеристики этих периодов:

1. Палеолит, или древний каменный век (40000-13000 лет назад). Иногда его называют «периодом Ивадзюку» (по месторасположению первой открытой палеолитической стоянки). Памятники палеолита, открытые только в послевоенное время, не слишком многочисленны, а их атрибуция вызывает много вопросов. Хозяйственными занятиями населения, антропологический состав которого неясен, были охота и собирательство.

2. Период Дзё̄мон (приблизительно соответствует неолиту, или новому каменному веку). Датируется 13 тыс. лет до н. э.-III в. до н. э. Назван так по типу керамики с веревочным орнаментом («дзё̄мон»). Хозяйственные занятия: собирательство, охота, рыболовство (речное и морское). Культура Дзё̄мон была распространена на всей территории архипелага (от Хоккайдо̄ до Рю̄кю̄).

3. Период Яёй (бронзово-железный век). Назван по специфическому типу керамики, впервые обнаруженному в Яёй (район Токио). Под непосредственным влиянием крупных миграций с материка (в основном через Корейский п-ов) тунгусских племен алтайской языковой группы, принесших на архипелаг культуру заливного рисоводства, технологию производства металлов (бронзы и железа), шелкоткачество и др., произошел переход к производящему типу хозяйства. Процесс смешения с местным населением (видимо, аустронезийского происхождения) привел к появлению праяпонцев и праяпонской культуры. Основной ареал распространения: север о-ва Кю̄сю̄, Западная и Центральная Япония.

4. Период Кофун (курганный) — IV–VI вв. Назван так по многочисленным масштабным погребальным сооружениям курганного типа, свидетельствующим о значительной социальной дифференциации. В связи со становлением родоплеменного государства Ямато вторая половина этого периода может носить название «период Ямато».

Что касается соответствия японской системы периодизации принятой на Западе 6-членной модели исторического процесса (первобытность — древность — средневековье — новое время — новейшее время — современность), то палеолит, Дзё̄мон и Яёй можно соотнести с первобытностью, а Ко̄фун (Ямато) — с древностью.

Можно заметить, что среди приведенных периодов нет соответствия мезолиту (т. е. переходной эпохе от палеолита к неолиту) и энеолиту (каменно-бронзовому веку). Это связано с тем, что уже в самые ранние эпохи население Японского архипелага заимствовало с материка передовые по тому времени технологии, благодаря чему развитие общества шло там ускоренными темпами, как бы перепрыгивая через определенные стадии. Это касалось и возникновения характерного для неолита гончарного производства, и начала использования металла, в том числе железа.

Глава 1 ПАЛЕОЛИТ


Первые следы деятельности палеолитического человека были открыты в 1949 г. в Ивадзюку (префектура Гумма). В последующие годы по всей стране обнаружено по крайней мере еще около 5 тыс. палеолитических стоянок (из них около 4,5 тыс. относятся к позднему палеолиту, т. е. к периоду, начиная с 30 тыс. лет до нашего времени). Согласно оценкам японских археологов, для добытого на них археологического материала (в основном, каменных орудий) характерен значительный хронологический разброс (300—13 тыс. лет назад). Таким образом, если говорить о геологических соответствиях, то японский палеолит охватывает плейстоцен и ледниковый период.

Японские исследователи встречаются в своей работе с принципиальными сложностями, связанными со слабой сохранностью исходного антропологического материала. Кислые почвы Японии плохо сохраняют костные останки человека, животных, любую органику. Наилучшей сохранностью обладают костяки (несколько тысяч находок), относящиеся к неолитическому периоду Дзё̄мон, когда бытовал обычай захоронений в пещерах, а также в «раковинных кучах», где в результате реакции между содержавшейся в раковинах известью и водой происходило удержание кальция в костных останках. Всего несколько сотен находок относятся к последующим историческим периодам (Яёй, Кофун, Камакура, Муромати, Эдо). Для периодов Нара и Хэйан антропологический материал практически отсутствует. Это объясняется как вышеуказанными особенностями японских почв (для захоронений в земле), так и распространением буддийской практики трупосожжения. Что же касается палеолита, то находки, относящиеся к нему, исчисляются единицами.

Поэтому японский палеолит (еще в большей степени, чем в других регионах) исследуется почти исключительно с точки зрения типологии каменных орудий. Вместе с тем, благодаря тому, что стоянки человека каменного века в Японии очень часто обнаруживаются в геологических слоях, изолированных друг от друга застывшей лавой, выплеснувшейся во время вулканических извержений (пещерных стоянок найдено чрезвычайно мало), задачи по стратификации и созданию эволюционной типологии каменных орудий решаются довольно успешно.


Эпоха палеолита на территории Японского архипелага терминологически определяется по-разному. Раньше в ходу были термины «период пред-дзё̄мон» и «докерамический период» (ныне они выходят из употребления). Теперь используется как собственно термин «палеолит» (кю̄сэкки дзидай), так и название «период Ивадзюку». Здесь сказывается укоренившаяся в Японии тенденция использовать историческую периодизацию, неприменимую к истории других стран, что связано с уже упомянутым обостренным комплексом «национальной самоидентификации». Поиски самобытных японских черт распространяются, таким образом, и на то время, когда о каком-либо этническом самосознании не может идти и речи.

Тем не менее японские археологи утверждают, что в период позднего палеолита некоторые каменные орудия (ножи и топоры) демонстрируют определенное своеобразие, что позволяет, по их мнению, говорить о существовании уже в то время зачатков самобытной японской культуры (при этом, правда, не существует работ, подтверждающих преемственность более поздней японской культуры по отношению к палеолитической). Отмечаются и региональные особенности в технике обработки каменных орудий в Западной и Восточной Японии. Таким образом, корни культурного своеобразия этих частей страны, прослеживающееся в дальнейшем на всем протяжении японской истории, относят к эпохе верхнего палеолита.

Все же носителей палеолитической (или «докерамической») культуры на территории Японии никак нельзя признать за предков современных японцев. Это утверждение вряд ли можно оспорить как с фактической, так и с теоретической точки зрения: палеолитические памятники вообще демонстрируют скорее общность и единство человеческой культуры, чем ее диверсификацию — последняя характерна лишь для неолита и энеолита. До этого же мы имеем дело не с историей народа (этноса или протоэтноса), а с историей определенной территории и сопутствующего ей населения.

Глава 2 ДЗЁ̄МОН (ЯПОНСКИЙ НЕОЛИТ)


В отличие от всех культур более поздних периодов культура Дзё̄мон была распространена практически на всей территории современной Японии — от Хоккайдо̄ (и даже от Курильских о-вов) до о-вов Рюкю. Свое название она получила от специфического вида керамики, характеризующегося «веревочным орнаментом».


Керамика Дзё̄мон

Сам термин «веревочная керамика» («cord-marked pottery»; японский термин «Дзё̄мон» является его калькой) впервые был употреблен Э. Морсом в 1879 г. Однако полное признание он получил в 1937 г., когда японский археолог Яманоути Сугао выделил пять характерных для этого периода хронологически последовательных типов керамики. Начиная с этого времени вся хронология периода Дзё̄мон стала строиться на типологии керамики, которая к настоящему времени разработана чрезвычайно подробно (выделяется около пятидесяти только «основных» ее типов).

Если следовать наиболее общей схеме эволюции керамики Дзё̄мон, то в начале периода на сосуд наносился вертикальный узор путем наложения на сырую глину отдельных нитей растительного волокна; затем волокна стали сплетаться, узор наносился горизонтальными полосами в виде «елочки». Средний Дзё̄мон характеризуется диагональным узором, в позднем превалирует геометрический узор с разнонаправленным расположением веревочных отпечатков. Обжиг осуществлялся в ямах, на дне которых разводился костер. Температура обжига составляла всего 600–800° градусов, в связи с чем эти сосуды страдали повышенной хрупкостью.

Похожая техника нанесения орнамента на глиняные сосуды использовалась в Африке (Сахара), Полинезии (Ново-Гебридские о-ва) и в некоторых других регионах. Однако в непосредственной близости от Японии подобная технология не использовалась, что позволяет говорить о ее местном происхождении. К тому же в других местах «веревочный орнамент» обычно наносился прикладыванием веревки или обмотанной веревкой палочки к поверхности изделия, а в Японии — в результате вращения тех же инструментов вокруг тулова сосуда.


Помимо «классического» веревочного узора существует также нимало видов керамики, узор на которую наносился бамбуковой пилкой или же пальцами.

Почти вся керамика Дзё̄мон (особенно раннего и среднего) имела утилитарное назначение. Она использовалась для варки пищи и хранения пищевых запасов и воды. Считается, что сосуды с низкотемпературным обжигом среднего Дзё̄мон теряли за ночь около 10 % налитой в них жидкости. В конце Дзё̄мон эти показании улучшились за счет покрытия поверхностей сосудов красной охрой, лощения и несколько лучшего обжига.

Ценителям искусства культура Дзё̄мон известна прежде всего по блистательным в своей экспрессии сосудам культового предназначения со «змеиными» мотивами и пластическими изображениями голов животных, относящимся к позднему периоду.

Керамический сосуд. Поздний Дзё̄мон

В датировках периода Дзё̄мон существует определенный разнобой, связанный со спорами об абсолютном возрасте первых образцов керамики. Так, согласно результатам радиоуглеродного анализа, наиболее ранние образцы фрагментов японской керамики имеют возраст 13 тыс. лет, что делает японскую керамику самой древней в мире (в Китае — 10 тыс. лет). Это, однако, весьма маловероятно. Видимо, дело просто в лучшей по сравнению с другими ареалами изученности этого периода в Японии. В то время имелись весьма тесные контакты с материком, что делало возможным заимствование оттуда передовых технологий. Во всяком случае, распространение керамики на Японских о-вах началось с северо-западного Кю̄сю̄, т. е. с территории, наиболее подверженной континентальному влиянию.

Исходя из типологии керамики, территорию Японского архипелага с начала периода Дзё̄мон можно подразделить на два крупных культурных ареала, в общем совпадающих с границами природных зон: юго-западный (орнамент наносился с помощью ногтей) и северно-восточный (веревочный орнамент). Граница между ними проходит примерно в районе современного Токио, где эти виды керамики накладываются друг на друга. Такая регионализация в культурной сфере в самом общем виде сохранились на протяжении практически всей истории Японии, принимая в зависимости от эпохи различные формы. При этом наиболее фундаментальным оставалось членение архипелага на северо-восток и юго-запад (или, согласно японскому географическому делению — на «Восточную Японию» и «Западную Японию»).

* * *

Некоторые ученые считают, что керамика как таковая не может служить надежным индикатором важных социальных и культурных перемен и предлагают соотносить начало периода Дзё̄мон с появлением «раковинных куч» (т. е. помоек древнего человека). Эта точка зрения выглядит обоснованной в свете особенностей последующего развития культуры обитателей архипелага. Если в Китае появление керамики послужило одной из ступеней перехода к земледелию, то в Японии возникновение гончарного производства и переход к производящему типу хозяйства отстояли друг от друга примерно на 12 тыс. лет. Таким образом, производство керамики в Японии периода Дзё̄мон обеспечивало потребности доземледельческого уклада. Поэтому широко распространенное соотнесение периода Дзё̄мон с неолитом носит относительный характер, поскольку для «классического» неолита характерен переход к производящему типу хозяйства.

По видимому, начало гончарного производства является не более, чем следствием принципиальных изменений в общем типе хозяйственной адаптации древнего человека к изменившимся условиям обитания. Иными словами, термин «Дзё̄мон», появившийся в результате того, что в основу археологической периодизации была положена типология керамических сосудов, носит во многом случайный характер и мало говорит об основных хозяйственных и культурных характеристиках периода. Вместе с тем, начало производства и применения керамики знаменовало собой важный этап эволюции образа жизни древнего человека, поскольку расширило возможности по хранению продуктов и изменило характер питания. Значительная часть пищи стала употребляться в вареном виде, что должно было сказаться на продолжительности жизни человека Дзё̄мон из-за уменьшения опасности инфекции и паразитарного заражения.

В последние годы акцент в исследованиях, касающихся периода Дзё̄мон, стал смещаться с разработки типологии керамики на вопросы ее использования, а также на изучение роли керамики и каменных орудий в антропогенной организации среды обитания в общем контексте культуры.


Формирование религиозных представлений

Стремление человека украшать свое тело прослеживается с самой глубокой древности. Эти украшения могли иметь как магический характер (использовались в качестве оберегов, были призваны защищать и приносить удачу), так и служить знаками социальной, групповой, возрастной, половой принадлежности. Известно большое количество украшений, относящихся к периоду Дзё̄мон. Это серьги, изготовленные из раковин, камня, глины, зубов диких животных, и браслеты из раковин.

Другой группой предметов, имевших культовый характер, являются глиняные статуэтки догӯ высотой от 3 до 30 см. Среди них встречаются как зооморфные (изображающие различных животных), так и антропоморфные (их большинство). Сначала их пластика имела уплощенный вид, затем — приобрела и «третье измерение». Среди антропоморфных были наиболее распространены своеобразно стилизованные женские изображения с утрированными формами, которые по своей — экспрессивности вполне сопоставимы с керамическими ритуальными сосудами этой эпохи. Орнаментальные украшения сосудов и догӯ также совпадают. Интересно, что подавляющее большинство догӯ были найдены разбитыми. По-видимому, это не случайно — судя по всему, статуэтки были изготовлены именно для того, чтобы быть разбитыми в ритуальных целях.

Догӯ

По мнению японского исследователя Явата Итиро̄, статуэтки использовались в ритуалах, связанных с лечением больных или раненых. При этом разбивали ту часть статуэтки, которая соответствовала больной части тела человека. Некоторые статуэтки интерпретируются как принадлежность культа плодородия. Однако в целом предназначение и функции догӯ не могут считаться вполне выясненными. С достаточной степенью уверенности можно лишь утверждать, что догӯ, равно как и некоторые типы керамики Дзё̄мон, служили для обеспечения магической связи с иным миром. В иконографической традиции сформировавшейся позднее японской религии синто̄ пластика этого типа не нашла своего отражения. Аналоги догӯ можно найти, скорее, в древнем искусстве племен Центральной Америки.

В погребениях периода Дзё̄мон не прослеживаются признаки унификации, что, вероятно, свидетельствует об отсутствии единых представлений о посмертном существовании. Как правило, встречаются коллективные погребения (на севере их окружали подобием загородки из камней), костяки в которых могут находиться как в скорченном положении (на спине, на боку или на животе) с ориентацией головы на юго-восток, так и в распрямленном и без определенной ориентации. Известны захоронения, сделанные в «раковинных кучах», зафиксированы и погребения в керамических сосудах. Принадлежностями погребального инвентаря были гребни, серьги, ожерелья, браслеты и др. Погребальной одеждой служили звериные шкуры или куски материи.

При исследовании погребений было обнаружено, что девушкам и юношам в возрасте 17–18 лет вырывали определенные зубы и подпиливали другие, что, вероятно, было связано с обрядом инициации (переходом в категорию взрослых мужчин и женщин).


Изменения в хозяйственном укладе

Если в «докерамический» период культура обитателей Японского архипелага демонстрировала определенную схожесть с континентальной в формах хозяйственной адаптации, то, начиная с периода Дзё̄мон, там возникла вполне самостоятельная и изолированная культурная зона. В Китае в VI–V тысячелетиях, а на Корейском п-ове — на рубеже III–II тысячелетий до н. э. произошел переход к земледелию и к полностью оседлому образу жизни, а на Японских о-вах сформировался хозяйственный уклад, основанный на сочетании охоты (тогда на севере архипелага стали применяться лук и стрелы), рыболовства и собирательства.


Изменение природных условий

Взаимодействие человека и природной среды в Японии прослеживается по крайней мере начиная со времени, отстоящего от нас на 15,5 тыс. лет. Тогда произошло значительное потепление, которое дополнилось повышением влажности (13 тыс. лет назад) и формированием теплого Цусимского течения, впадающего в Японское море. Климат архипелага сделался морским и по своим основным параметрам перестал отличаться от нынешнего, хотя к концу периода Дзё̄мон среднегодовые температуры были несколько выше, чем сейчас.

Это привело к увеличению снежного покрова, заболачиванию почв, смене флоры (разрастанию широколиственных лесов) и к росту населения и, следовательно, к усилению давления человека на окружающую среду. Следствием воздействия всех этих факторов стало исчезновение крупных млекопитающих (слона Ньюмана, оленей о̄цунодзика).

Для людей это означало сокращение количества животного белка в рационе и необходимость хозяйственной адаптации к новым условиям обитания. В связи с этим изменились объекты охоты (теперь ими стали олень, кабан, медведь, заяц, куница, енотовидная собака, птицы) и ее орудия (на смену копью пришел лук). Значительно возросла роль собирательства (каштан, желуди, различные виды орехов) и рыболовства (речного и морского). Среди находок, относящихся к этому времени, гораздо чаще стали встречаться каменные топоры, необходимые для жизни в лесах.

Как уже говорилось, культура Дзё̄мон начала развиваться на о-ве Кю̄сю̄. По мере развития потепления и продвижения широколиственных лесов к северу, она стала распространяться в том же направлении, и именно эта зона оказалась наиболее перспективной с точки зрения потребностей присваивающего типа хозяйства. Анализ расположения стоянок периода Дзё̄мон показывает, что наибольшая концентрация населения (80 % из известных 10 тыс. стоянок) создалась в северо-восточной Японии, более благоприятной как с точки зрения собирательства (широколиственные опадающие леса с богатыми урожаями каштанов и орехов), так и рыболовства (кета и горбуша).


Диверсификация источников пищи

Первые археологические свидетельства о начале морского промысла датируются временем, отстоящим от нашего на 10 тыс. лет. Непосредственной предпосылкой для него послужил подъем уровня океана (его пик с уровнем на 2–3 м выше нынешнего имел место 6 тыс. лет назад), в результате чего образовались прибрежные отмели с хорошо прогреваемой водой, особенно благоприятные для размножения рыб.

Одним из основных видов морского промысла был сбор различных видов морских моллюсков. Именно тогда появились «раковинные кучи», площадь которых достигала нескольких сот квадратных метров. На настоящий момент обнаружено около 2,5 тыс. таких помоек периода Дзё̄мон. Большинство из них находятся на побережье, обращенном в сторону Тихого океана (около половины — в районе Канто̄), где существуют благоприятные условия для сбора раковин на мелководье во время отлива. Кроме раковин моллюсков в «раковинных кучах» встречаются также кости различных рыб, млекопитающих и птиц.

Большинство обнаруженных костей рыб принадлежит тем видам, которые ловятся в бухтах во время приливов: окунь, кефаль и др. Однако встречающиеся кости рыб и животных, обитающих в открытом океане (тунца, акулы, ската и даже кита), свидетельствуют о развитом и искусном морском промысле. При лове рыбы использовались сети, сплетенные из растительных волокон, с грузилами из камня и керамики, костяные (в основном, из кости оленя) крючки и гарпуны. Последние были изобретены в среднем Дзё̄мон — приблизительно в то же время, когда появились долбленые лодки. Рыбаки доходили на них до островов Садо и Микура, пересекали пролив Цугару и Корейский пролив. Лосось, обитавший в реках и на морском мелководье на севере Японии, был одним из основных источников белковой пищи для обитателей тех мест. Для речной ловли использовались ловушки-загоны.

Анализ костных останков показывает, что обитатели побережья, чья пища была богаче белками, обладали более крепким телосложением, чем жители внутренних районов страны.

Начало морского промысла имело особое значение, ибо стало определяющим для развития существенных черт японской культуры (в широком смысле этого слова), сохранившихся до настоящего времени. В общеисторической перспективе значение охоты для населения Японии с течением времени уменьшалось, а зависимость от ресурсов моря, напротив, росла.

Особенности природных условий Японии позволяли ее обитателям использовать альтернативные источники пищи в зависимости от сезонных изменений, миграций, погодных условий и т. д. Так, анализ содержания «раковинных куч» показал, что сбор раковин особенно активно велся весной и менее интенсивно — летом. Осенью и зимой этот вид хозяйственной деятельности замирал. Это объясняется тем, что весной собирать раковины достаточно просто, а другие пищевые ресурсы менее доступны. Осенью и ранней зимой люди сосредотачивались на сборе растительной нищи (наиболее практичным, т. е. легко сохраняемым видом были каштаны, грецкие орехи и желуди), ловле мигрирующих пород рыб и охоте на перелетных птиц. Зимой же основным источником пищи служила охота. Из крупных млекопитающих люди периода Дзё̄мон больше всего охотились на оленя и кабана (с помощью луков и стрел с каменными и костяными наконечниками). Для ловли барсуков, енотовидных собак и зайцев применяли капканы.

Уже в средний Дзё̄мон присваивающее хозяйство в Японии отличались высокой продуктивностью. Таким образом произошло формирование доземледельческого хозяйственного уклада, основанного на охоте, собирательстве и активном морском промысле. И период Дзё̄мон произошла кардинальная диверсификация источников пищи, которая всегда служит одной из основных характеристик устойчивости хозяйственной системы.


Поселения периода дзё̄мон

Одним из важных социальных последствий начала морского промысла в период Дзё̄мон было появление поселений на морском побережье, ранее практически отсутствовавших. Причем рыбацкие поселения, не будучи столь многочисленными, как удаленные от моря, демонстрировали абсолютное превосходство по концентрации населения: если поселения охотников-собирателей (в основном, в горных районах) состояли из 4–5 жилищ площадью по 5-15 кв. м, то прибрежные насчитывали по несколько десятков жилищ, причем площадь некоторых из них составляла от 20 до 40 кв. м. Это означало, что население горных районов мигрировало в долины, псе больше концентрируясь в прибрежных районах. Одновременно начали складываться отличные друг от друга субкультуры жителей побережья и внутренних областей архипелага.

За последнее время было раскопано несколько значительных поселений периода Дзё̄мон. В наиболее крупном из них находилось до 400 жилищ (использовались в разное время на протяжении жизни нескольких поколений). Они располагались по окружности вокруг центральной «площади».

В одних и тех же поселениях имелись жилища различных типов. План жилища представляет собой прямоугольник или чаще круг диаметром в 4–5 м. Пол, заглубленный на глубину от 50 см до 1 м, иногда покрыт каменным настилом, однако более обычным был земляной пол. В центре жилища обычно находился каменный или керамический очаг. В самом начале периода Дзё̄мон очаг выносился за пределы жилища. Деревянный каркас дома покрывался корой или листьями. Встречаются также и более крупные строения. Так, на стоянке Сугивадай в префектуре Акита обнаружено прямоугольное строение площадью в 273 кв. м с десятью очагами. Вероятно, оно могло служить в качестве коллективного жилища в зимнее время.

***

Изучая период Дзё̄мон на основе этно-археологического подхода (т. е. интерпретации археологического материала с помощью сравнительного этнографического анализа), японский исследователь Ватанабэ Хитоси пришел к важным выводам общего характера:

1. Среди охотников, рыболовов и собирателей большей оседлостью обладали те группы, которые были заняты интенсивным производством керамики. Обилие и разнообразие обнаруженной керамики позволяет с большой долей вероятности предполагать значительную степень оседлости (время необходимое для ее изготовления, а также невозможность возить с собой большое количество утвари).

2. Сравнительный этнографический анализ показывает, что сообщества, обладающие низкой степенью оседлости, используют орудия небольшие по размеру и весу, применение которых имеет многофункциональный характер (например, шесты эскимосов, применяемые ими при строительстве переносных жилищ, для опоры при ходьбе, для колки льда, в качестве остроги). Некоторые каменные предметы и орудия носителей культуры Дзё̄мон не подпадают под эти требования. К ним относятся сэкибо̄ (каменные жезлы неизвестного назначения, длина которых варьируется от 30 см до 2 м) и каменные ступки (исидзара), не поддающиеся транспортировке. Тщательная отделка ступок, не свойственная кочевникам, также указывает на сравнительно большую степень оседлости их изготовителей.



3. Наличие массовых захоронений служит надежным индикатором высокой степени оседлости (полной или сезонной), поскольку кочевые собиратели не имеют обычно специально выделенных мест для захоронений — погребение производится непосредственно возле места смерти. Захоронения периода Дзё̄мон часто располагаются в непосредственной близости от стоянок (обычно — неподалеку от «раковинных куч»). Некоторые из этих захоронений концентрируются в одном месте, что свидетельствует об определенной стабильности поселений.

4. Следы перестроек и увеличения площади землянок, обнаруженные в результате тщательного изучения жилищ периода Дзё̄мон, также говорят в пользу предположения о сравнительно долговременном обитании их владельцев в одном месте.

Эти выводы позволяют усомниться в том, что носители культуры Дзё̄мон были кочевыми охотниками и собирателями, и свидетельствуют в пользу весьма высокой степени их оседлости, что явилось одной из ключевых предпосылок быстрого перехода к земледельческому обществу в период Яёй.


Появление зачатков земледелия

Несмотря на существование контактов между населением Японских о-вов и континента, обитатели Японии не восприняли земледельческую культуру вплоть до периода Яёй. Это было связано прежде всего с разницей в уровнях культурного и хозяйственного развития, т. е. с готовностью к усвоению тех или иных культурных инноваций.

Однако не исключено, что уже в то время были сделаны перше шаги к разведению растений, в частности, ямса, один из видов которого произрастает в Японии в диком виде. Первые крупные лесные пожары, являющиеся надежным индикатором антропогенного воздействия на окружающую среду и связанные, видимо, с практикой выжигания леса для хозяйственного использования земли (для строительства жилья, и, возможно, примитивного подсечного земледелия), отстоят от нас на 8,5–7 тыс. лет.

Первые обнаруженные в Японии следы земледелия (возделывание гречихи) относятся приблизительно к 4600 г. до н. э. Следы возделывания проса найдены на рубеже II–I тысячелетий до н. э. (префектура Симанэ). Около 1000 г. до н. э. подсечное земледелие практиковалось уже достаточно широко. В этот период наблюдается стремительное исчезновение многих древесных видов (таких как остролистный дуб, камфарное дерево, камелия японская) и распространение хвойных пород, пришедших на смену широколиственным вечнозеленым лесам, характерным для V–III тысячелетия до н. э., когда климат Японии был наиболее теплым за последние 20 тыс. лет (на 2–3° выше, чем ныне).

Наиболее ранние свидетельства возделывания суходольного риса обнаружены на севере о-ва Кю̄сю̄ (Итадзукэ, префектура Фукуока, и Нобатакэ, префектура Сага), в наиболее близком к Корее районе страны, и датируются приблизительно 1200 г. до н. э. Следует, однако, иметь в виду, что в период Дзё̄мон возделывание риса (как и других культурных растений) носило спорадический, в лучшем случае вспомогательный, характер, и не оказывало решающего влияния на образ жизни древнего человека.


Кризис присваивающего типа хозяйства

Из-за высокой детской смертности, характерной для всех обществ охотников, рыбаков и собирателей, средняя продолжительность жизни человека Дзё̄мон составляла около 20 лет. Если же подростку удавалось перейти рубеж в 15 лет, то он имел хорошие шансы дожить до 30 (средняя продолжительность жизни в 30 лет была достигнута только около 1600 г., а рубеж в 50 лет покорился лишь в 1947 г.).

В результате повышения продуктивности хозяйства, а также улучшения возможностей сохранения запасов пищи, о чем свидетельствует появление многочисленных ямных кладовых и керамических сосудов, рост населения Японского архипелага значительно ускорился. По оценкам специалистов в области исторической демографии в начале периода Дзё̄мон оно составляло 20 тыс. чел. (т. е. 7 чел. на 100 кв. км), а в период наибольшего расцвета этой культуры, пришедшегося на средний Дзё̄мон, оно, видимо, увеличилось до 260 тыс., т. е. достигло плотности 1 чел. на 1 кв. км. Для обществ подобного типа такую плотность населения следует признать весьма высокой.

Однако за фазой роста населения в конце периода Дзё̄мон последовал явный кризис — уменьшение количества стоянок и поселений, стагнация роста населения и затем его сокращение (до 70 тыс. чел.). По всей вероятности, нагрузка на окружающую среду при использовавшихся типах хозяйствования оказалась настолько велика, что привела к экологическому кризису.

Показательно, что этот кризис гораздо слабее затронул прибрежные поселения — для доиндустриальных обществ рыба и моллюски были практически неограниченным естественно возобновляемым пищевым ресурсом. Сильнее всего кризис проявился в юго-западной части Японии, менее богатой продуктами собирательства, объектами охоты и рыбной ловли. В дальнейшем это послужило одной из предпосылок более быстрого укоренения там производящего типа хозяйства, что и обозначило выход из кризиса. Однако это случилось уже в следующем хронологический периоде — Яёй — при самом непосредственном участии переселенцев с материка.

Глава 3 ЯЁЙ (БРОНЗОВО-ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК)


В 1884 г. в районе Токио под названием Яёй-мати был найден сосуд, который позже был идентифицирован, как принадлежащий эпохе, пришедшей на смену Дзё̄мон. Приблизительно с 1896 г. Понятие «керамика типа Яёй» прочно вошло в научный оборот. Несколько позже было высказано ставшее впоследствии общепризнанным предположение, что носителями культуры Яёй были переселенцы с Корейского п-ова.

Несмотря на то, что период Яёй получил название по одному из районов Токио, центр этой культуры первоначально находился На северном Кю̄сю̄, откуда она и распространилась в дальнейшем в северо-восточном направлении. Наиболее полное развитие культура Яёй получила в районе современных городов Нара-Киото-О̄сака, т. е. в том месте, которое через несколько веков стало центром формирования раннеяпонской государственности.


Керамика Яёй

Период Яёй датируется III в. до н. э. — III в. н. э. и подразделяется на многие подпериоды. Так же, как и для Дзё̄мон, существующие периодизации основаны прежде всего на типологии керамики и не имеют абсолютных хронологических привязок.

Сосудов, строго специфичных для периода Яёй, выявлено не так много. Самые общие отличия керамики Яёй от керамики Дзё̄мон сводятся к следующему. Керамика Яёй стала более унифицированной. Ее типология проще, проще и орнаментальное украшение сосудов (покрытых «веревочным орнаментом», отпечатками раковин, «царапинами»). Многие типы керамики вообще не имеют орнаментального украшения. Цвет керамики Яёй обычно имеет красноватый оттенок, обжиг осуществлялся несколько более равномерно. Большинство типов сосудов имеют ясно выраженный утилитарный характер.

Керамический сосуд. Поздний Яёй

Технология изготовления керамики — отсутствие гончарного круга, низкотемпературный обжиг — осталась прежней. Характерно, что даже у специалистов по керамике нередко возникают проблемы, связанные с соотнесением конкретных находок с периодами Дзё̄мон или Яёй. Поэтому употребление термина «период Яёй» следует признать совершенно условным с культурно-исторической точки зрения, ибо «лицо» эпохи определяют не столько новые типы керамики, сколько принципиальные хозяйственные и социальные изменения


Переход к производящему типу хозяйства

Хотя название периода Яёй носит условный характер, социальные и культурные последствия его были колоссальны. Они могут быть приравнены к тому, что знаменитый археолог и культуролог Г. Чайлд назвал «неолитической революцией», в ходе которой произошел переход к земледелию, т. е. к производящему типу хозяйства. Вдобавок, в Японии под непосредственным воздействием континентальной культуры в ходе этой «революции» было начато (хотя и весьма ограниченное) использование металла — оружия и орудий труда (железных) и ритуала (бронзовых). Благодаря этому развитие японского общества осуществлялось ускоренными темпами.


Переход к земледелию

В период Яёй на Японском архипелаге утвердилась новая для его обитателей культура, хозяйственную основу которой составляло рисоводство, в особенности заливное. Всего же, как считается на сегодняшний день, в то время возделывалось 37 видов культурных растений.

Косвенным доказательством падения значения охоты в жизни людей служит резкое уменьшение числа находок наконечников стрел в археологических слоях, относящихся уже к началу периода Яёй. Кроме того, важным свидетельством происходивших изменений могут служить данные палеоботаники. Распространение сосны и других хвойных пород началось в юго-западной Японии 2 тыс. лет назад, в центральной Японии — 1500 лет назад и в северо-восточной Японии — 800–700 лет назад. Это соответствует последовательности распространения интенсивного земледелия и сопутствовавшего ему производства металла и керамики с высокотемпературным обжигом, что привело к вырубанию широколиственных вечнозеленых лесов с последующим вытеснением их хвойными породами. Таким образом, «типично японский» пейзаж с обилием хвойных пород, столь богато представленный в искусстве и литературе этой страны, представляет собой реалию сравнительно недавнего времени.

Серьезное археологическое изучение культуры рисоводства началось в 1947–1950 гг., когда были осуществлены раскопки древних заливных рисовых полей в Торо (префектура Сидзуока). Было обнаружено более 50 полей общей площадью в 75 тыс. кв. м. (размер полей варьировался от 2396 кв. м. до 375 кв. м). После этого подобные поля были открыты в самых разных частях страны (в настоящее время обнаружено более 230 мест возделывания риса, относящихся к периодам Яёй и Кофун).

Может быть самой впечатляющей находкой стало обнаружение в начале 80-х годов заливных полей в местечке Тарэянаги (префектура Аомори), что резко отодвинуло на север границу аренда распространения древнего рисоводства. Обнаруженные там участки расположены у подножия горы и обнаруживают чрезвычайно высокую степень привязанности к рельефу, с чем, вероятно, связаны их миниатюрные размеры (700 участков занимают площадь всего около 4 тыс. кв. м).

Заливное рисоводство имеет ряд принципиальных отличий от богарного (суходольного) земледелия. Его технология весьма сложна и трудоемка: она требует создания ирригационных (оросительных и дренажных) систем и, зачастую, предварительного выращивания рассады. Однако эти «недостатки» при правильном соблюдении технологического цикла оборачиваются значительными достоинствами. Заливное рисовое поле, бóльшую часть года покрытое слоем воды, не нуждается в прополке и глубоком ежегодном перепахивании, а проточная вода на рисовых полях сама во многом компенсирует естественную потерю плодородия почвы за счет приносимого ею мелкозема. Участок, предназначенный для выращивания рассады, легче защитить от холодов, сорняков, насекомых и птиц, его перекопка не требует особых усилий, а для удобрения не нужно большого количества органических веществ. Несмотря на очевидную трудоемкость высадки рассады (тауэ), этот процесс может быть растянут во времени и производиться при благоприятных погодных условиях. В результате уменьшается риск гибели посевов и создается возможность сбора двух полноценных урожаев в год.

Внедрение заливного рисоводства в период Яёй началось с освоения склонов пологих холмов, что, требовало меньшего объема земляных работ, связанных со строительством оросительных и дренажных систем, чем на равнине. Правда, урожайность на таких участках с низкозалегающими подпочвенными водами была существенно ниже (земли с высоким уровнем подпочвенных вод, требующие высоких трудозатрат на ирригацию, стали разрабатываться позднее, в период Кофун), Считается, что она составляла около 6 ц с гектара. Поскольку в теплом и влажном климате потребность в калориях существенно ниже, чем в холодном, такую урожайность можно считать вполне достаточной для обеспечения увеличивавшегося населения (считается, что в период Яёй оно выросло в 3–4 раза).

Хотя заливное рисоводство существенно снижает степень зависимости земледельца от погоды, в благоприятных климатических и микроклиматических зонах Японии даже в условиях господства «полного цикла» заливного рисоводства довольно долго сохранялось «неклассическое» рисоводство без выращивания рассады. Урожай при этом зачастую оказывался выше, чем при использовании «классической» технологии. Это показывает, что выращивание рассады само по себе не может считаться признаком принципиально более высокой стадии развития земледелия — дело в конкретных климатических условиях и характере приспособления к ним.

Распространение культуры Яёй на о-ве Хонсю̄ не было равномерным. И если на юго-западе (за исключением юга Кю̄сю̄) и в Центральной Японии рисоводство укоренилось очень быстро, то на северо-востоке этот процесс протекал намного медленнее, хотя, как уже говорилось, рисоводство уже в начальный период своего распространения проникло далеко на север. Но это проникновение носило «точечный» характер и не привело к далеко идущим хозяйственным и социальным последствиям.

С укоренением рисоводства центр хозяйственной жизни архипелага сместился к югу, на север Кю̄сю̄ и в Центральную Японию, где стала стремительно расти плотность населения, численность которого к концу Яёй стала выше, чем в северо-восточной части страны. В целом к концу Яёй Японский архипелаг населяло, видимо, около 3 млн. чел. Разумеется, это могло произойти только на основе производства значительного прибавочного продукта в производящем секторе экономики (относительная энергетическая ценность различных источников питания, которые можно получить с единицы площади, такова: олень— 1; рыба — 24-414, желуди— 342, рис—1012). Увеличение продуктивности нашло зримое выражение в появлении деревянных хранилищ свайного типа, которые постепенно вытеснили ямные кладовые периода Дзё̄мон.


Появление в обиходе металлических изделий

Важной особенностью периода Яёй стало начало применения железных и бронзовых изделий. Их введение в обиход было напрямую связано с переселенцами с континента, владевшими обеими технологиями. Именно поэтому в Японии археологические эры бронзы и железа не разведены во времени и накладываются друг на друга. Более того: применение железа началось даже несколько применения бронзы. Поэтому ряд исследователей считает, что термин «бронзовый век» неприменимым по отношению к Японии. В их периодизации железный век следует непосредственно за каменным.

В применении металлических изделий прослеживается следующая закономерность: железные предметы относятся, как правило, к орудиям хозяйственной и военной деятельности (мечи, наконечники копий и стрел, топоры, резцы, ножи, деревянные лопаты с металлической окантовкой, серпы, рыболовные крючки и т. д.), а бронзовые — к культовым принадлежностям и символам власти: культовые мечи, копья, колокола (до̄таку), зеркала (встречаются в погребениях). Это объясняется как лучшими функциональными свойствами железа (удобство обработки, лучшие режущие качества), так и влиянием континентальной традиции использовать изделия из бронзы в качестве культовых и престижных.

Вначале использовались металлические орудия континентального (Корея, Китай) происхождения, позднее началось и собственное производство. Первые свидетельства появления местной металлургии (литейные формы — обычно каменные, хотя встречаются и глиняные) были обнаружены более чем в 60 местах раскопок, прежде всего — на севере Кю̄сю̄. Сырье для нее в начале периода Яёй завозилось с материка.

Уже в то время обнаруживается немало случаев, когда континентальные образцы получали местное осмысление. Так, корейские по своему происхождению бронзовые боевые мечи с узким клинком превратились в Японии в широколезвийные (не предназначались для практического применения); корейские бронзовые колокольчики были увеличены в размере приблизительно в 10 раз и превратились в культовые колокола до̄таку, не использовавшиеся в качестве музыкального инструмента; японские бронзовые зеркала также были значительно больше своих китайских прототипов. Известны и каменные имитации континентального бронзового и железного оружия.

До̄таку

Возникновение натурального товарообмена

Укоренение нового типа рисопроизводящей культуры не было одномоментным даже в Центральной Японии. Современные исследования показывают, что жители горных районов еще очень долго практиковали суходольное подсечное земледелие (на кислых почвах и при отсутствии извести и удобрений оно было единственной сколько-нибудь продуктивной земледельческой технологией) и продолжали заниматься охотой и собирательством. Одновременно население прибрежных районов юго-запада Японии продолжало заниматься специализированным морским промыслом — рыболовством, сбором водорослей и ракушек, выпариванием соли.

Каждый из образовавшихся хозяйственных укладов (равнинный, прибрежный и горный) носил до некоторой степени специализированный характер, не был полностью самодостаточным, что предопределило развитие натурального товарообмена. Анализ содержимого «раковинных куч» периода Яёй свидетельствует о наличии продуктообмена между населением побережья и внутренних районов страны. И те, и другие употребляли в пищу продукты, выращенные или добытые их партнерами.

Кроме обмена продовольствием имели место поставки древесины для нужд рыболовецкого хозяйственного комплекса, которые имели тенденцию к росту по мере сведения лесов в прибрежных районах и на равнинах для устройства полей, производства металла и обжига керамики. Поставлялся как лес для строительства судов и жилищ, так и дрова для приготовления пищи и выпаривания соли (в Японии залежи каменной соли отсутствуют). К тому же в отличие, скажем, от населения Камчатки, Аляски или Океании японские рыбаки мало использовали морские ресурсы (кость морских животных, китовый ус, раковины) для производства средств производства и полностью зависели в этом отношении от суши, в основном — от горных районов (кость оленя для крючков, лианы вьющихся растений, конопля и др. — для лесок и сетей).

Раскопки поселений Яёй демонстрируют хорошо развитое производство предметов быта из дерева. Особенно богатый материал дали раскопки в Торо, где находки хорошо сохранились: над древним поселением в течение двух тысячелетий находились рисовые поля, в результате чего возник эффект «мореного дуба».

Деревянная утварь обитателей Торо включала в себя самые разнообразные предметы — от долбленых лодок до ткацкого станка. Сельскохозяйственный инвентарь состоял из лопат, грабель и мотыг многих разновидностей, имевших ясно выраженное специализированное назначение. В ходу были деревянные ступки и пестики для дробления риса. Обнаружены также ложки, черпаки, чашки, палочки для добывания огня. Считается, что эти деревянные предметы, для производства которых требовались металлические инструменты (большинство из них сделаны из дуба), не были изготовлены в самом Торо, т. е. его обитатели уже были вовлечены (хотя бы частично) в отношения натурального товарообмена.

Как видно на материалах раскопок других поселений Яёй, разделение труда затрагивало не только производство деревянных орудий, но и производство металла (здесь профессионализация наиболее заметна) и — в некоторых случаях — каменных орудий труда и керамики, что указывает на окончание периода полного самообеспечения общин, появление прибавочного продукта и разрушение социальной однородности. А это, в свою очередь, вело к возникновению более сложных общественных отношений и (в перспективе) — к становлению протогосударственных образований. Именно в Центральной Японии, где культура Яёй достигла максимального развития, произошло в дальнейшем формирование раннеяпонской государственности.


Роль переселенцев в формировании культуры Яёй

В отличие от культуры Дзё̄мон, прослеживающейся практически на всей территории Японского архипелага, культура Яёй не распространилась на Окинаву, юг Кю̄сю̄, север Хонсю̄ и Хоккайдо̄, где основу хозяйственной деятельности продолжали составлять собирательство, охота и рыболовство.

Относительно Хоккайдо̄ и севера Хонсю̄ объяснение этому, видимо, следует искать в том, что тамошний климат не благоприятен для рисоводства, а рыбные ресурсы (особенно лососевых) были настолько богаты, что не стимулировали перехода к интенсивным и производительным способам хозяйствования. Кроме того, заселенность этой части архипелага в период Дзё̄мон была выше: поэтому весь культурный комплекс Яёй и его носители неизбежно должны были столкнуться там с большим сопротивлением и с более мощной культурной инерцией, чем в районах, расположенных южнее.

Что касается Окинавы и южного Кю̄сю̄, то этот вопрос остается в исторической науке открытым. Можно предположить, что быстрый переход к производящему хозяйству, наблюдавшийся на основной территории Японии, был возможен только в условиях значительного притока переселенцев. Обретя землю на севере Кю̄сю̄, на Хонсю̄ и на Сикоку, они лишились стимула к дальнейшему движению (юг Кю̄сю̄ в силу горного рельефа неудобен для возделывания риса). Без воздействия со стороны переселенцев Япония, возможно, еще в течение длительного времени была бы землей рыболовов, охотников и собирателей — пример населения севера и юга архипелага свидетельствует в пользу такого предположения. Так, земледельческий уклад начал формироваться на Рюкю лишь в XII в., а айны, обитавшие на севере Хонсю̄ и вытесненные затем на Хоккайдо̄, продолжили традиции каменного века практически до начала XX столетия. Можно сказать, что становление культуры Яёй было непосредственно связано с мощным потоком переселенцев с юга Корейского п-ова, которые оседали прежде всего на севере Кю̄сю̄.

Причины, приведшие их в движение, остаются не вполне ясными. В настоящее время наибольшее распространение получила точка зрения, связывающая переселение с двумя факторами: природным и социальным. Наступившее похолодание климата привело в движение население северных районов Азии, начавших перемещаться к югу. Это в свою очередь вызвало политическую нестабильность в Китае, а затем и на Корейском п-ове. В результате вплоть до начала IV в. н. э. там продолжалась череда войн и беспорядков, приводивших к бегству населения. Среди этих переселенцев были представители племен тунгусского происхождения, принадлежавшего к алтайской языковой семье (их язык был близким родственником корейского), которые и проникли на территорию Японского архипелага.

Проанализировав множество различных демографических и антропологических данных, известный исследователь ранней Японии Ханихара Кадзуо пришел к удивительному выводу, что число переселенцев с начала периода Яёй (III в. до н. э.) до VIII в. составило около 1,2 млн. чел. (при общей численности населения на конец VIII в. около 6 млн. чел.). Хотя эта цифра вызывает сильные сомнения у многих специалистов, большинство ученых все-таки сходятся во мнении, что количество переселенцев в любом случае было достаточным для того, чтобы вызвать кардинальные изменения в хозяйственном укладе, языке и культуре вообще.


Изменения в антропологическом типе

Массовая миграция с материка привела к тому, что население Японских о-вов периода Яёй перестало принадлежать к единому антропологическому типу. В самом общем виде можно говорить о сосуществовании тогда «человека Дзё̄мон» и «человека Яёй», причем ареал распространения второго (имевшего антропологические признаки обитателей северной Азии) имел тенденцию к расширению; от северного Кю̄сю̄ и южной оконечности Хонсю̄ — к центральной Японии. Антропологический тип «человека Дзё̄мон» сохранил преобладание в северо-восточной Японии (Хоккайдо̄, северная половина Хонсю̄), на юге Кю̄сю̄ и на Рюкю. Это подтверждается и данными исторической генетики.

Между двумя типами имелись существенные отличия: «человек Яёй» был выше, имел более вытянутую форму черепа. Ноздри у него были расставлены шире, нос более приплюснут. В связи с переходом на крахмалосодержащую пищу (рис, сладкий батат, просо, чумиза, гречиха) у «человека Яёй» стало больше гнилых зубов, а сама форма зубов была характерна для обитателей Северной Азии.

Однако при оперировании антропологическими материалами следует проявлять осторожность. Количество найденных костных останков не так велико, чтобы можно было с уверенностью говорить о количественных закономерностях, а методики интерпретации антропологических и историко-генетических результатов все еще находятся в стадии становления.


Рост социальных конфликтов

Поселения, основанные пришельцами, отличались от тех, что ранее существовали на территории Японских о-вов. Их размеры были значительно большими, чем в период Дзё̄мон (в среднем — вдвое, или 25 и 50 чел.). Кроме того тогда возникали и «супер-поселения». Так, население Карако (префектура Нара) и Икэгами (столичный округ О̄сака) оценивается в 1300–1600 и 700 чел. соответственно. Впрочем, и в этих «агломерациях древности» основным типом жилища по-прежнему оставалась полуземлянка.

Судя по всему, массовое переселение с Корейского п-ова не вызвало поначалу сколько-нибудь существенных вооруженных конфликтов с местным населением. Причина, по-видимому, заключалась в том, что переселенцы стремились к освоению прежде всего малозаселенных земель в юго-западной Японии, которые не представляли большого интереса для аборигенов.

Постепенно пришельцы и их потомки вовлекали местных жителей в свою систему общественных и хозяйственных связей. После окончательного перехода значительной части населения архипелага к оседлому образу жизни и производящему типу хозяйства, основанному на земледелии (в средним и позднем Яёй), появилась тенденция к росту социального напряжения. Возникшее в то время чувство собственности на землю и сопутствовавшие ему территориальные конфликты привели к тому, что поселения стали окружаться рвом с водой и обноситься изгородью.

Переход к производящему типу хозяйства сопровождался ростом населения вплоть до появления его относительной избыточности (в результате меньшей зависимости от случайностей, драматически влиявших на жизнь охотников и собирателей, улучшения питания, возрастания продолжительности жизни), увеличением давления на окружающую среду и развитием межобщинных конфликтов в результате борьбы за контроль над землей и источниками воды, чего не наблюдалось ранее, когда жизнь населения не была столь привязана к определенной территории.

Анализ погребений практически на всей территории распространения культуры Яёй показывает стремительное нарастание случаев насильственной смерти во второй половине этого периода. Это, а также появление укрепленных поселений, свидетельствует о высокой социальной конфликтности в то время.


Эволюция религиозных ритуалов

Погребения Яёй, точно так же, как и в предыдущий период, не были единообразными. Как правило, все они располагались неподалеку от поселений. Зафиксированы погребения как без гробов, так и в деревянных, керамических и каменных гробах. На севере Кю̄сю̄ существовал обычай сооружать поверх могилы насыпь из камней. В Центральной Японии (район современных городов Нара-Киото-О̄сака) могилу окружали рвом с водой. Этот тип погребения мог быть весьма масштабным. В Ками (г. О̄сака) имеется коллективное погребение (23 костяка) прямоугольной формы, длина которого составляет 26 м (известны и индивидуальные захоронения подобного образца). Вместе с захоронениями в северной части Кю̄сю̄ они образуют прототип курганных погребений периода Кофун.

В районе Канто̄ и на северо-востоке в середине периода Яёй практиковались повторные захоронение: после того, как плоть истлевала, кости омывали и помещали их в керамический сосуд, Хотя к концу периода Яёй от этого способа захоронения отказались в пользу устройства могил, окруженных рвом с водой, сама идея повторного захоронения еще долгое время сохраняла свое значение (погребения знати в период Кофун, т. н. могари, когда между временным и постоянным захоронением могло проходить несколько лет).

Погребальный инвентарь в период Яёй показывает заметную тенденцию социальной дифференциации. В Сугу и Микумо (префектура Фукуока) встречаются погребения как с весьма богатым инвентарем (бронзовое оружие, бронзовые зеркала, украшения, китайские монеты), так и с почти полным отсутствием такового. Богатые погребения, однако, пока еще не отделены территориально и располагаются на общем кладбище. Но к концу Яёй по всей западной Японии появляются и личные погребения, расположенные отдельно, вне общего кладбища, что свидетельствует об окончательной утрате общиной социальной однородности.

В период Яёй исчезли или проявили тенденцию к быстрому сокращению атрибуты ритуалов, игравших заметную роль в религиозной жизни людей Дзё̄мон: до̄гу, каменные палицы (сэкибо̄), вырывание и подпиливание зубов. Вместо этого сложились два четко выраженных ритуальных комплекса, имевших своими центрами северный Кю̄сю̄ и район Кинки (совр. столичные округа Киото и О̄сака, префектуры Сига, Хё̄го, Нара, Вакаяма, Миэ) на Хонсю̄. Для первого из них характерны бронзовые ритуальные широколезвийные мечи, для второго — бронзовые колокола (до̄таку).

В настоящее время найдено около 500 до̄таку. Размеры их варьируются в пределах от 20 до 130 см. При этом с течением времени наблюдается увеличение их размеров и превращение из культового музыкального инструмента в предмет ритуала, лишенный музыкальной функции. Многие колокола украшены изображениями животных, сценами охоты.

Находки последнего времени демонстрируют, что культурное районирование по признаку мечи-до̄таку приводит к определенным упрощениям. Так, на северном Кю̄сю̄ зафиксированы находки колоколов, а бронзовое ритуальное оружие — в районах Кинки, Тю̄гоку (совр. префектуры Окаяма, Хиросима, Ямагути, Симанэ, Тоттори) и Сикоку. Существуют и места параллельного бытования колоколов и бронзовых мечей. В настоящее время многие историки считают, что применительно к началу периода Яёй культурно-типологическая характеристика регионов только по наличию в них бронзовых колоколов или же мечей не представляется возможной. Она начинает «работать» лишь в позднем Яёй, когда отдельные регионы уже совершили свой ритуальный выбор. Новые данные показывают сложность реального процесса становления культуры, демонстрируя, что всякая культурная закономерность имеет скорее статистический, нежели чем абсолютный характер.

Археологические открытия последних лет заставляют также предположить, что, помимо Кинки и северного Кю̄сю̄, существовал и третий крупный центр культуры Яёй — Идзумо (префектура Симанэ), — отличительными чертами которого были сосуществование бронзовых мечей, до̄таку и копий, а также высокоразвитая культура выращивания риса. По всей вероятности, население Идзумо имело особенно тесные связи с континентом и в значительной степени было образовано переселенцами.

Обстоятельства находок заставляют предположить, что, по всей вероятности, как мечи, так и колокола, в обычное время хранились закопанными в земле и были предъявляемы общине только во время обрядового действа. Эта модель ритуального поведения впоследствии была унаследована религией синто: храмовая святыня синтоистского храма (синтай) может быть предъявлена верующим лишь во время исполнения ритуала; в обычное же время она покоится за плотно закрытыми дверями синтоистского храма. Есть храмы, в которых синтай не может быть показан вообще.

К сожалению, мы не располагаем сколько-нибудь надежными источниками для реконструкции ритуалов, в которых употреблялись бронзовые мечи и колокола. Наши знания об однотипных обществах, находящихся на той же ступени развития, позволяют сделать вывод лишь самого общего характера: эти ритуальные предметы были призваны обеспечить единство общины и защитить ее от влияния «злых сил».

Еще одним предметом ритуального назначения были бронзовые зеркала. На севере Кю̄сю̄ их находят в погребениях, в районе Кинки они использовались во время ритуалов. При этом зеркала местного производства в отличие от зеркал, ввезенных из Китая, хранились закопанными в землю. Начиная с позднего Яёй, на севере Кю̄сю̄ зеркала местного производства стали также употребляться не только в качестве погребального инвентаря, но и во время отправления ритуалов, призванных обеспечить благополучие живых. Бронзовое зеркало, уже в качестве храмовой синтоистской святыни, продолжает сохранять ритуальное значение и по ей день. Достаточно сказать, что оно является одной из регалий императорского рода.

***

Несмотря на то, что многие вопросы, касающиеся как антропологического состава населения Японского архипелага периода Яёй, так и особенностей хозяйственной и общественной жизни, не могут считаться вполне выясненными, в культуре Яёй просматривается ряд признаков, ставших впоследствии основополагающими для японской культуры.

Преемственность будущей японской культурно-исторической традиции по отношению к периоду Яёй прослеживается по меньшей мере по следующим параметрам:

1. Формирование хозяйственного комплекса, основанного на сочетании трех основных укладов: заливного рисоводства (равнины); рыболовства (побережье); охоты, собирательства, богарного земледелия, лесного промысла (горы).

2. Возникновение трех главных хозяйственно-культурных зон по оси север-юг (Хоккайдо̄, Хонсю̄ и север Кю̄сю̄, юг Кю̄сю̄ и Окинава).

3. Возникновение четырех главных центров культуры: северный Кю̄сю̄, центр Хонсю̄ (Кинки), равнина Канто̄, Идзумо.

4. Формирование некоторых общих принципов религиозной практики (сокрытие сакральных предметов), определение части предметов как священных (зеркало, меч).

5. Утверждение Китая и Кореи в роли культурных доноров. Поэтому культура Яёй может считаться одним из элементов, из которых в дальнейшем сложилась японская культура, и в пределах этих параметров вполне может быть определена как праяпонская.

Часть 2 ФОРМИРОВАНИЕ ЯПОНСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ


Наши знания о конкретных процессах, сопровождавших становление государственности, весьма ограниченны ввиду почти полного отсутствия письменных свидетельств. Поэтому о ранних этапах формирования государственности приходится судить прежде всего по археологическим данным, далеко не всегда поддающимся однозначной интерпретации.

Если оценивать в самом общем виде экономические предпосылки формирования государственности, то оно стало возможным на основе стремительного роста прибавочного продукта благодаря более широкому применению усовершенствованных железных орудий и — на этой основе — лучшей обработке земли и организации масштабных ирригационных работ.

Глава 1 КУРГАННЫЙ ПЕРИОД (КОФУН)


Период Кофун в общеархеологической типологии соответствует железному веку. Он получил свое название от масштабных погребальных сооружений (курганов-кофун), которые в большом количестве строились в Японии в III–VII вв. В них хоронили государей Ямато (самоназвание раннеяпонского государства), которых в силу исторической традиции часто именуют «императорами», местных правителей и родовую знать.

В отличие от периодов Дзё̄мон и Яёй, исследование которых началось сравнительно недавно, первые попытки изучения таких заметных объектов, как курганы, были сделаны еще в конце XVII века. К настоящему времени открыто более 10 тыс. курганов, однако раскопаны далеко не все из них. Это объясняется, во-первых, их большим количеством, и, во-вторых, нежеланием императорского дома открыть ученым доступ к считающимся захоронениями правящего рода самым большим курганам в районе равнины Нара из-за боязни «потревожить» души предков. На самом деле соотнесение определенного кургана с конкретным правителем было закреплено по политическим соображениям в период Мэйдзи, во второй половине XIX в., и в подавляющем большинстве случаев имеет гипотетический характер.


Типология японских курганов

Хронологические рамки периода Кофун

Первые сооружения курганного типа (функю̄бо) появились в III в. на севере Кю̄сю̄. Обычно они возводились на холме или возвышенности, имели квадратную форму и были окружены рвом. В ранних курганах захоронения осуществлялись в деревянных гробах при почти полном отсутствии погребального инвентаря. Поэтому, если исходить не из чисто археологических, а из социальных критериев, то началом периода Кофун правильнее считать не III, а IV в., когда стали строиться огромные «царские» курганы на равнине Нара.

Хотя строительство курганов продолжалось и в VII в., их размеры тогда резко уменьшились, и уже не они одни определяли лицо» эпохи. Поэтому верхнюю границу периода логичнее отнести к рубежу VI–VII вв., а для удобства принять за нее 592 г., когда в долине р. Асука (центр Хонсю̄) начали возводиться дворцы правителей Ямато.


Устройство японских курганов

Сооружение курганов свидетельствует о развитом культе предков, типичном для этой стадии развития общества. Хотя идея строительства погребальных сооружений курганного типа пыла, возможно, заимствована из Китая (об этом свидетельствуют ориентация ранних курганов по оси север-юг, сооружение насыпи с тремя ступенями-платформами, употребление в погребальной камере специфических красителей) или Кореи, японские курганы имели характерные черты, отражавшие особенности местной культуры.

Термин «кофун» обозначает не просто «курган», а целую систему погребения, которая эволюционировала во времени. Имеются «круглые» и «квадратные» курганы, а также различные их модификации, но наиболее специфическим, «японским» типом кургана считается «квадратно-круглый» (дзэмпо̄ ко̄эн фун) или же — как его вариант — «квадратно-квадратный» (дзэмпо̄ ко̄хо̄ фун) (обобщенное название в англоязычной терминологии — keyhole lumuli, т. е. «курган в виде замочной скважины»). Все наиболее масштабные курганы имеют именно такую форму, что, возможно, свидетельствует о ее престижности.

Курган императора О̄дзин в О̄сака (план)

Данный тип курганов впервые появился в районе, прилегающем к равнине Нара (т. н. район Кинай, включавший в себя провинции Ямато, Ямасиро, Кавати, Идзуми, Сэццу) в конце III-начале IV вв., а затем получил распространение и в других частях Японии, что говорит о вовлечении новых территорий в политическую и культурную орбиту Ямато.

Наибольшее развитие культура Кофун получила на равнине Нара (33 из 36 крупнейших курганов с периметром более 200 м расположены в современной префектуре Нара и в районе О̄сака). К ее ареалу можно отнести территорию от северной части о-ва Кю̄сю̄ до современного города Сэндай на севере Хонсю̄. Курганы встречаются и далее к северу, но число их невелико, размеры незначительны, а погребальный инвентарь беден. Таким образом, культура Кофун занимала еще меньшую территорию, нежели Яёй.

Образованные каменными плитами погребальные камеры этого периода получили название татэана сэкисицу («каменная камера с вертикальным отверстием»), поскольку гроб загружался них через отверстие сверху. Гробы выдалбливали из бревен японского кедра (ко̄я маки, Sciadopitus verticulata) длиною от 4 до 8 м. С течением времени деревянные гробы были потеснены каменными; в конце периода использовались и керамические гробы. В некоторых погребениях гроб не помещали в камеру, а хоронили прямо на вершине холма.

Погребальный инвентарь включал в себя короны (считаете что они изготовлялись в Корее), бронзовые зеркала (китайского, а впоследствии и местного производства), металлическое (в большинстве случаев железное, частично — бронзовое) оружие (кинжалы, мечи, алебарды, наконечники стрел), доспехи, колчаны, орудия труда (железные ножи, топоры, пилы, серпы, гарпуны, крючки), бусы, магатама (имевшие ритуальное назначение пластины в форме запятой, выполненные из полудрагоценных камней), браслеты из яшмы и нефрита. В конце IV в. в погребениях стали появляться и яшмовые имитации кинжалов и топоров.


Магатама

На склонах кургана возводилась изгородь из камней и устанавливались глиняные скульптуры — ханива (букв, «глиняный круг»), изображавшие дома, утварь, музыкальные инструменты (японскую «цитру» — кото, использовавшуюся при отправлении различных обрядов), людей, животных. Ханива могли быть — выполнены и в виде сосудов.

Ханива выполняли магическую функцию — по всей вероятности, они были призваны охранять могилы предков от проникновения злых духов. Технология их изготовления, а также типологические черты говорят о непосредственной преемственности ханива по отношению к керамике Яёй. Сама же идея оформления погребения с помощью глиняных фигур была, возможно, подсказана китайскими образцами, наиболее и известным из которых является гробница Цинь Шихуана.

Производство ханива было массовым. Так, для уже упоминавшегося кургана Нинтоку их было изготовлено около 20 тыс. штук. В более скромных погребениях, достигавших 20 м в диаметре, находят до 200 экз. ханива.


Погребальный ритуал

Мифологическо-летописный свод «Нихон сёки» (720 г.) приводит следующую легенду, касающуюся происхождения ханива. В правление императора» Суйнин (традиционно датируется 29 г. до н. э.-70 г. н. э.), когда умер его дядя, приближенные государя были похоронены живьем возле гробницы. В течение нескольких дней, пока они были еще живы, они оглашали окрестности своими воплями. После смерти они стали добычей собак и ворон. Суйнин счел этот древний обычай негуманным. Поэтому, когда через 5 лет скончалась его супруга, место предназначенных в жертву людей заняли их глиняные заменители — ханива.

Эта легенда, по всей вероятности, не имеет ничего общего с действительностью; во всяком случае, ей нет никаких археологических подтверждений.

Ханива. Правитель в короне

Процедура похорон в кургане включала в себя по крайней мере два ясно выраженных этапа:

1) Могари (временное захоронение). После смерти правителя или же другого лица высокого статуса сооружалось специальное помещение (могари-но мия — «временный погребальный дворец»), в которое помещались останки усопшего, которые могли находиться там весьма долго — до нескольких лет. В это время строилось постоянное место успокоения — курган, — а в могари-но мия проводились различные ритуалы, призванные умиротворить душу покойного и обеспечить переход магических потенций усопшего к его преемнику.

2) Постоянное захоронение в кургане.

Вместе с усилением китайского влияния и иерархическим упорядочением государственной жизни усилилась регламентация и единообразие погребального обряда. Начиная с VI в., умершему правителю, как и в Китае, стало присваивается посмертное имя (сначала — японского типа, а начиная с периода Хэйан — китайского). Одновременно стали использоваться гробы китайского образца, а проведение могари было запрещено (за исключением самого правителя и принцев крови).


Эволюция японских курганов

В среднем Кофун, т. е. начиная приблизительно с V в., курганы начали строить уже на равнинах. Часто их окружали рвом (иногда двумя или тремя) с водой. В наиболее богатых захоронениях устраивали дополнительные курганы (байтё̄), предназначенные для помещения туда погребального инвентаря.

В то время на территории Центральной Японии утвердился культ оружия. Бронзовые и железные мечи, доспехи, боевые кони стали одним из наиболее часто встречающихся компонентов погребального инвентаря, что было связано с частыми военными конфликтами между отдельными территориальными образованиями, всегда сопровождающими процесс становления государственности.

Так, в захоронении Арияма, приписываемом «императору» О̄дзин, было найдено более 3 тыс. металлических мечей и других образцов погребальной утвари. При этом возросло количество предметов, изготовленных на континенте: золотые ушные украшения, керамика континентального типа суэ (имела пепельный цвет, изготовлялась на гончарном круге, обжиг проводился в гончарной печи) стали вытеснять каменную утварь местного происхождения и бронзовые зеркала. В районе равнины Нара стали исчезать и ханива. Появилась погребальная камера нового типа («каменная камера с боковым входом» — ёкоана сэкисицу), обеспечивающая (доступ туда через боковой вход. Это позволяло совершать захоронения в таком типе погребального сооружения несколько раз, Я го и делалось в позднекурганном периоде.

В позднем Кофун, т. е. в VI–VII вв., курганы уменьшились в размерах, но их количество возросло, поскольку они стали использоваться более широким кругом правящей элиты. Появились целые курганные «кладбища» — некоторые холмы были буквально покрыты «круглыми курганами» коридорного типа, имеющими в диаметре около 15 м. Присутствие в крупных скоплениях погребений курганов разных форм и размеров, отличавшихся по составу погребального инвентаря, свидетельствует о далеко зашедшем процессе социальной и имущественной дифференциации.

Погребальный инвентарь включал в себя разнообразные предметы ежедневного обихода, отражавших различия в социальном положение и профессиональных занятиях (мечи, кузнечные принадлежности). Кроме того, обнаружены украшения и керамические сосуды как континентального (суэ), так и местного (хадзи — бытовые сосуды, изготовленные без применения гончарного круга) типа с остатками пищи, предназначавшиеся, по всей вероятности, для обеспечения существования покойного в ином мире.

В конструкции и оформлении курганов имелись заметные региональные различия. Так, на севере Кю̄сю̄ ханива были вытеснены фигурами из местного туфа, а стены камеры украшались росписью. В Восточной Японии продолжалось производство ханива, к тому времени почти прекратившееся в Центральной Японии. Именно там выразительность и разнообразие ханива достигли наибольшего расцвета.

Самым известным погребением с росписью считается курган Такамацудзука (префектура Нара), датируемый VII в. Его диаметр оставляет 18 м, высота — 5 м. Росписи Такамацудзука имеют прямые параллели с росписями корейских курганов. На потолке погребальной камеры изображено звездное небо. На восточной стене помещено изображение солнца и синего дракона, окруженными четырьмя мужскими фигурами с одной стороны и четырьмя женскими — с другой. Западную стену украшают луна и белый тигр, также окруженные восемью фигурами мужчин и женщин. На северной стене изображен гибрид змеи с черепахой. Роспись южной стороны, видимо, должна была изображать птицу Феникс (яп. судзаку, кит. чжуняо — «красный сокол») — одного из представителей животно-мифологического мира, соотносимого в китайской традиции со сторонами света. Погребальный инвентарь этого кургана был почти полностью разграблен.

Несмотря на региональные отличия в типах курганов и содержащейся в них погребальной утвари, принципиальное единообразие погребальных сооружений на значительной территории свидетельствует о быстроте распространения культурной информации по всей территории государства Ямато. Механизмы ее передачи на данный момент не вполне ясны. Ключ к ответу на этот вопрос следует, видимо, искать в высокой плотности населения, условиях расселения, готовности населения к усвоению новой информации, в особенностях властных отношений.

***

Образование курганного культурного комплекса сопровождалось вытеснением из Центральной Японии культуры бронзовых колоколов до̄таку. Существует основанное на данных мифологическо-летописных сводов традиционное мнение, что это произошло в результате завоевания этого района племенами, пришедшими с севера Кю̄сю̄. Антропологические исследования последнего времени показали, что для периода Кофун действительно характерно распространение «человека Яёй» (т. е. переселенцев с Корейского п-ова и их потомков) вплоть до равнины Нара. Правда, в связи с этим вряд ли можно говорить о «завоевании» как о военном походе: скорее, имело место довольно медленное и постепенное продвижение, Однако, в любом случае, распространение «курганной культуры» происходило при прямом участии переселенцев и их потомков.


Перемены в обществе периода Кофун

Появление курганов свидетельствовало о важных переменах в обществе. Строительство огромных сооружений было невозможно без развития значительной социальной дифференциации, усиления контроля над населением и появления государственных (протогосударственных) структур. Кроме того, оно должно было быть обеспечено достаточным количеством прибавочного продукта.


Интенсификация хозяйства

В период Кофун климат Японских о-вов претерпел неблагоприятные изменения. Возросло количество осадков и произошло некоторое похолодание, что отодвинуло к югу ареал распространения заливного рисоводства и вынудило общество адаптироваться к несколько ухудшившимся условиям земледелия за счет ведения более интенсивного и эффективного хозяйства.

Интенсификация проходила по двум основным направлениям. Во-первых, стали широко применяться металлические орудия труда, которые стали вытеснять деревянные. В значительной степени это было достигнуто за счет импорта из Китая и Кореи железных слитков, которые, похоже, использовались также в качестве денежного эквивалента. Во-вторых, началось массовое строительство ирригационных сооружений, что потребовало кооперации не только на деревенском, но и на региональном уровне и, соответственно, привело к возникновению более сложной общественной организации и структур управления.

В результате значительно увеличилась площадь обрабатываемой земли, возросло количество населения, которое могло прокормиться с нее, усилилась централизация общественной жизни. Свидетельством высокой концентрации власти и ресурсов являются хранилища, найденные в Хо̄эндзака (неподалеку от О̄сака): им могло храниться около 4,5 тыс. т риса.

Сооружение погребальных курганов открыло не слишком продолжительную в истории Японии эпоху своеобразной гигантомании, когда нарождавшаяся государственность пыталась утвердить себя при помощи возведения огромных сооружений, для чего местные вожди (и прежде всего правящий род) проводили мобилизации населения, оказавшегося к тому времени под их контролем, Этот период увлечения грандиозными проектами (в частности, государственным строительством огромных буддийских храмов) постепенно завершился с перенесением столицы в Хэйан в 794 г.

Стройки периода Кофун действительно могут поразить воображение. Самые большие из ныне известных курганов имеют более 200 м в диаметре, а периметр погребального сооружения «императора Нинтоку» составляет 486 м. Расчеты показывают, что для возведения последнего были проделаны земляные работы общим объемом 1405866 куб. м. Для перевозки такого объема грунта требуется 562347 ездок 5-тонного грузовика. Если допустить, что переноска земли осуществлялась на расстояние 250 м, и один человек был в состоянии перенести 1 куб. м грунта за день, то для выполнения этого объема работ потребовалось бы около 1406000 человеко-дней. Другими словами, если ежедневно на постройке кургана трудилась 1 тыс. чел., его сооружение заняло бы приблизительно 4 года.

Курган императора Нинтоку в О̄сака

Вдобавок, на поверхности курганов часто устраивали насыпь из мелких камней и гальки, а само погребальное сооружение окружали рвом с водой (вокруг «кургана Нинтоку» таких рвов было, выкопано три). Археологический эксперимент, проведенный при реконструкции кургана Госикидзука (периметр — 194 м, построен на рубеже IV-V вв., расположен в современном г. Ко̄бэ), показал, что там для сооружения такой насыпи понадобилось 2233500 камней общим весом в 2784 т.


Поселения периода Кофун

Поселения периода Кофун демонстрируют рост социальной дифференциации. В период Яёй все люди из одной общины жили на одной территории, окруженной рвом с водой. В курганный период, однако, выделились «управляющие», которые устраивали отдельно стоявшие от основного поселения обнесенные изгородью усадьбы — точно так же, как и курганы, вынесенные за пределы кладбищ для простолюдинов. Жилища последних также подразделялись на несколько типов по размеру и конструкции (наземные, полуземлянки), которым, по всей вероятности, соответствовали и разные типы захоронений (могилы различной площади и с разным похоронным инвентарем).

Площадь поселений периода Кофун значительно увеличилась. Так, одно из наиболее крупных поселений времени Яёй Карако-Каги занимало 22 тыс, кв. м, а площадь поселения курганной эпохи Макимуку, расположенного на территории той же префектуры Нара, достигла 1 кв. км.

Раскопки, проводимые в районе О̄сака-Нара-Киото, демонстрируют наличие там развитого и высокоспециализированного типа хозяйства: поселений земледельцев, гончаров, рыбаков, солеваров, кузнецов. Это, в свою очередь, предполагает наличие развитых торговых связей. Так, упомянутое поселение Макимуку, по всей вероятности, стояло на пересечении торговых путей, о чем свидетельствует большое количество керамики, завезенной из других регионов (около 15 %).


Сведения о «стране» Яматай

Китайская династическая хроника «Вэй-чжи», охватывающая период 220–265 гг., несмотря на краткость ее сообщения о «людях Ва» (японцах), дает весьма красочное (хотя, видимо, и не всегда достоверное) описание ситуации и нравов на архипелаге в то время. Так, в ней говорится, что «люди Ва» живут на отличающихся теплым климатом гористых островах, где они занимаются возделыванием риса, конопли и тутового дерева, а также используют железные орудия, хотя и не в большом количестве. В «земле Ва» насчитывается более 30 «стран», в которых «люди высокие» имеют по 4–5 жен, люди более низкого положения — 2–3; одни люди считаются подданными других. В этих «странах» собираются налоги, а также устроены «рынки», где производится обмен товарами под надзором властей. Особо выделяется одна из этих «стран» — Яматай, — которая главенствует над остальными и даже имеет там своих наместников, дабы держать их «в страхе и ужасе».

Данные о политической истории Ва, сообщаемые «Вэй-чжи», гласят, что после периода длительных войн между государствами, управлявшихся мужчинами, престол заняла девственница по имени Химико (Пимико), которая обладала магическими способностями и не показывалась людям на глаза. У нее был младший брат, который выступал в качестве медиума, помогая ей тем самым в делах управления. В 248 г. Химико умерла и была похоронена в огромном кургане.

***

Местоположение государства Яматай и соотнесение правительницы Химико с историческими фигурами, упоминаемыми в японских летописных источниках более позднего времени, остается предметом постоянной научной и околонаучной дискуссии. И если единственным приемлемым кандидатом «на роль» Химико является Дзингӯ (поскольку японские письменные источники сообщают только об одной женщине-правительнице), то с локализацией Яматай дело обстоит сложнее. В разное время историки помещали его то на севере Кю̄сю̄, то на равнине Нара. В настоящее время более признана вторая точка зрения, поскольку к III в., как свидетельствуют археологические данные, север Кю̄сю̄ в определенной мере утратил свою роль технологического и культурного донора, и распространение «кругло-квадратных» курганов шло именно из района Кинай в направлении Кю̄сю̄, а не наоборот.

Тем не менее, север Кю̄сю̄ продолжал играть значительную роль в культурной, хозяйственной и политической жизни благодаря частым контактам с материковой цивилизацией, высокому культурно-технологическому уровню населения, наличию там месторождений железосодержащего песка.

Глава 2 ГОСУДАРСТВО ЯМАТО


Письменные источники

В период Кофун на Японском архипелаге начала распространяться письменность. Поэтому изучение этого и последующих периодов возможно на основании не только археологических данных, но и сведений письменных источников, доля которых в общеисторическом источниковедческом корпусе по мере приближения к концу периода Кофун заметно возрастает.


Свод «Кодзики»

Первым из полностью дошедших до нас сочинений государственно-исторического характера является «Кодзики» («Записи о делах древности», 712 г.). Этот памятник еще в полной мере нес на себе печать дописьменной культуры и фактически представлял собой фиксацию текстов, уже сложившихся в устной традиции.

В предисловии к «Кодзики» сообщалось, что после кровопролитной междоусобицы «годов Дзинсин» трон занял Тэмму, и возникла необходимость пересмотра уже сложившихся представлений о роли тех или иных знатных родов в «истории». Составитель «Кодзики» Оно-но Ясумаро приводил слова государя:

«До нашего слуха дошло, что императорские летописи и исконные сказания, кои находятся во владении различных родов, расходятся с правдой и истиной, и к ним примешалось множество лжи и искажений… Посему нам угодно, чтобы были составлены и записаны императорские летописи, распознаны и проверены старинные сказания, устранены заблуждения и установлена истина, и чтобы она была поведана грядущему потомству».

Во исполнение этого повеления сказитель Хиэда-но Арэ выучил наизусть бытовавшие мифы и предания, а затем Оно-но Ясумаро записал их с его слов на китайском литературном языке — вэнъяне.

«Кодзики» состоит из трех свитков. Первый из них представляет собой рассказ о последовательном появлении на свет божеств (и их потомков в мире людей) и их деяниях. Затем, во втором и третьем свитках, следует описание правлений «императоров» (тэнно̄, сумэрамикото; перевод этих терминов как «император» условен), включающее в себя генеалогию и деяния как их самих, так и основных царедворцев. Таким образом, история государства персонифицировалась в истории правящего, а также других могущественных родов.

Обилие генеалогической информации, содержащейся в «Кодзики», свидетельствует о том, что японцев того времени более всего заботил счет по поколениям, а не по годам. Хронология первых правителей носит в памятнике полулегендарный характер. Только с середины VI в. немногочисленные датировки «Кодзики» начинают более корректно соотноситься с данными корейских и китайских источников и второго японского мифологическо-летописного свода «Нихон сёки» (720 г.).

Ко времени составления «Кодзики» уже существовала достаточно развитая «историческая» традиция (существовавшая как в устной, так и в письменной форме). Разумеется, это не была «история» в современном смысле слова: под «историей» тогда понималось «бывшее», имевшее отношение к происхождению того или иного знатного рода. И чем более древним оно было, тем более прочными виделись позиции его представителей в настоящем. Следствием такой ценностной ориентации стало стремление государства монополизировать контроль над прошлым, т. е. миром предков.

Повествование «Кодзики» имело ясно выраженную идеологическую направленность: оно было призвано обосновать легитимность правящей династии (как прямых потомков богини солнца Аматэрасу), а также обоснованность высокого общественного положения других влиятельных родов (поскольку их божественные предки играли ту или иную роль в обустройстве земли Японии в мифологические времена). Иными словами, задача состояла в том, чтобы создать такую модель прошлого, которая подтверждала бы справедливость социального настоящего.

Свод «Кодзики» был первым, но далеко не последним сочинением такого рода. Идеологическая ценность прошлого вела к тотальному господству «исторического» сознания. Практически все нарративные (повествовательные) прозаические тексты той эпохи можно квалифицировать как исторические, т. е. основанные на хронологической последовательности изложения. Всякий объект описания рассматривался во временном аспекте, а те явления, которые в историческом свете отразить было невозможно, не становились, как правило, объектом изображения. Показательно, что VII-VIII вв. не оставили ни одного сколько-нибудь крупного памятника религиозно-философской мысли.

Свод «Кодзики» является одним из наиболее знаменитых памятников японской истории и культуры. Однако в древней и средневековой Японии он практически не был известен. Его повторное открытие было связано с деятельностью ученых школы национального учения» (кокугаку) XVII-XVIII вв., которые стали его первыми комментаторами. Таким образом, непосредственное влияние «Кодзики» на последующую раннесредневековую культурную традицию оказалось в лучшем случае ограниченным.

Точного ответа на вопрос о причинах такой культурной «забывчивости» не существует. Возможно, свод «Кодзики» был родовой эзотерической (тайной) хроникой правящего дома. Однако более вероятно то, что его содержание слабо учитывало реальное соотношение сил внутри правящих кругов в начале VIII в. и не отражало возросшего влияния тех родов, которые возвысились сравнительно недавно. Так, род Фудзивара, отпочковавшийся от синтоистского жреческого рода Накатоми, к началу VIII в. приобрел значительное влияние при дворе, однако «Кодзики» обходит его вниманием. Не было в «Кодзики» и никаких сведений относительно иммигрантских родов, а также буддизма, который в момент составления «Кодзики» уже стал выполнять роль составной части государственной идеологии.

По-видимому, ценностные установки составителей «Кодзики» были продиктованы той частью правящей элиты, которая в наибольшей степени была заинтересована в максимальной консервации протогосударственных идеологических и социальных структур. Не случайно поэтому, что факт составления «Кодзики» не нашел никакого отражения в основном историческом источнике VIII в. — хронике «Сёку нихонги», — а уже в 720 г., всего через 8 лет после «Кодзики», под руководством принца Тонэри был составлен другой генеалогическо-летописный свод — «Нихон сёки».


Свод «Нихон сёки»

Несмотря на сходство целей создания обоих памятников (создание «автобиографии» государства), между «Кодзики» и «Нихон сёки» имелись существенные отличия, которые объясняют, почему они были созданы с таким небольшим разрывом во времени.

По сравнению с «Кодзики» (3 свитка) содержание «Нихон сёки» (30 свитков) было намного богаче: в нем приводилось несколько вариантов одних и тех же мифов, преданий и сообщений, деяния правителей характеризовались значительно подробнее, а повествование было доведено до 697 г. (в «Кодзики» оно обрывается правлением Суйко — 628 г.).

В настоящее время исследователями выделяется по меньшей мере 7 типов источников, которые послужили основой для составления «Нихон сёки»: 1) предания правящего дома (мифы, имена правителей, генеалогия, важнейшие события правлений); 2) аналогичные сведения, касающиеся других влиятельных родов; 3) местные предания; 4) погодные записи правящего дома, которые, вероятно, стали вестись начиная с правления Суйко; 5) личные записи придворных, касавшиеся тех или иных событий; 6) храмовые буддийские хроники; 7) корейские и китайские источники.

Если представить себе количество информации, сообщаемой хрониками, в виде пирамиды, то в «Кодзики» она будет иметь основанием далекое прошлое (описание последних по времени правлений представляет собой лишь генеалогическое древо правящего дома), а в «Нихон сёки» — наиболее близкие по времени к авторам свода события. Их описание имеет явную тенденцию к детализации и к охвату более широкого круга явлений, а хронология описываемого становится все более строгой и регулярной.

В отличие от «Кодзики», в «Нихон сёки» отражено возвышение рода Фудзивара и придается большее значение служилой знати. Кроме того, одним из основных объектов описания в «Нихон сёки» является процесс распространения буддизма, а также «реформы Тайка», начатые в середине VII в. и призванные поставить Японию в один ряд с другими, «цивилизованными» государствами Дальнего Востока (прежде всего — с Китаем).

Наконец, «Кодзики» не является памятником государственной мысли в собственном смысле этого слова — речь в нем идет лишь об «императорском» дворе, в то время как в «Нихон сёки» регулярно употребляется термин «Япония» (Ямато или Япония — Нихон), что свидетельствует об овладении китайской государственно-политической терминологией. Об этом же свидетельствуют включенные в него многочисленные скрытые цитаты из китайских философско-литературных произведений.

Как показали исследования японских ученых, составители «Нихон сёки» активно использовали 100-томный труд Оуян Сюня «Ивэнь-лэйдзюй» («Изборник изящной словесности», 642 г.), представляющий собой свод литературных образцов, употреблявшихся в произведениях до-танского времени. Поэтому скрытое цитирование в «Нихон сёки» того или иного китайского источника отнюдь не означает, что составители были знакомы с ним непосредственно.

Кроме того, составители «Нихон сёки» использовали (правда, в гораздо меньшем объеме) китайские хроники («Вэй-чжи», «Хань-шу», «Хоухань-шу»), приводя содержащуюся в них информацию о Китае в качестве относящейся к самой Японии. Видимо, они стремились таким образом показать сопоставимость японского строя жизни с китайским, поставить их в одну «весовую категорию», а также заполнить хронологические пустоты, возникавшие из-за отсутствия или недостатка реальной исторической информации.

Надо иметь в виду, что соответствие местного, японского творчества континентальным (прежде всего, китайским) образцам служило в то время важным параметром, по которому оценивалось «качество» летописания. С этой точки зрения свод «Нихон сёки» представлялся современникам гораздо более ценным, чем «Кодзики», поскольку находится к ним намного ближе.

Все это подтверждает предположение о том, что свод «Кодзики» слабо учитывал реалии современного общества, соотношение сил внутри правящей элиты, что, видимо, и послужило основанием для составления «Нихон сёки». В результате «Кодзики», по всей видимости, превратился в забракованную культурой версию прошлого, а «Нихон сёки», напротив, заложил основы официального летописания, а его мифологическая часть стала основным вариантом письменно зафиксированного канона «государственного» синтоизма.

Поэтому, если «Кодзики» в качестве памятника исторической мысли стоит особняком, то «Нихон сёки» принято рассматривать к качестве первой из «шести национальных историй» (риккокуси), т. е. череды официальных хроник японского государства. К их числу относятся также «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.), «Нихон ко̄ки» («Поздние анналы Японии», охватывает период 792–833 гг.), «Секу нихон ко̄ки» («Продолжение поздних анналов Японии», 833–850 гг.), «Нихон Монтоку тэнно̄ дзицуроку» («Истинные записи об императоре Японии Монтоку», 450–857 гг.), «Нихон сандай дзицуроку» («Истинные записи о трех императорах Японии», 858–887 гг.).

Несмотря на то, что составители «Нихон сёки» находились под непосредственным влиянием китайской исторической традиции, они сохраняли критическое отношение к ней, что проявилось в существенных идеологических отличиях. Важнейшим из них было неприятие японцами идеи «мандата Неба» (т. е. возможности смены правящей династии) — основной концепции конфуцианской государственно-политической мысли. Целью китайских династических хроник, составлявшихся после смены династии, было обоснование исторической целесообразности такой смены, а «Нихон сёки» была составлена как обоснование прямой линии наследования правящего рода богине Аматэрасу, что подчеркивало принципиальную невозможность смены династии, которой приписывался атрибут вечного существования. Поэтому «Нихон сёки» имеет начало (рассказ о начале мира), но фактически не имеет конца — какого-либо подведения итогов.

Какова же надежность сообщаемой «Нихон сёки» исторической информации? В самом общем виде на этот вопрос можно ответить так: этот памятник представляет собой модель прошлого, каким оно виделось из VIII века, и потому он может быть квалифицирован как сочетание отчета о событиях, имевших место в действительности, и представлений о том, какими эти события могли (должны были) быть. В целом, достоверность сообщений «Нихон сёки» может служить предметом обсуждения только начиная приблизительно со второй половины V в. До этого вся хронология носит легендарный характер и может рассматриваться по преимуществу как материал для реконструкции исторического сознания начала VIII в.


Социально-политическое устройство

Эпиграфические источники

К сожалению, надежные письменные данные относительно формирования японской государственности в V в. практически отсутствуют. Данные китайских и корейских хроник не полны и не точны; свидетельства японских мифологическо-летописных сводов также заслуживают доверия далеко не всегда и потому могут считаться скорее источником по реконструкции картины мира и менталитета японцев VIII в., чем по восстановлению реальных исторических событий. Тем больший интерес представляют немногочисленные имеющиеся в нашем распоряжении эпиграфические источники.

Одним из самых информативных из них является «меч из Инарияма». Этот меч, изготовленный в Южном Китае, с надписью из 115 иероглифов был обнаружен в 1978 г. при раскопках кургана Сакитама-Инарияма неподалеку от Токио (префектура Сайтама). Надпись, в языке которой обнаруживается немало кореизмов и, датируемая (согласно 60-летнему циклу) 471 или 531 г., вначале перечисляет восемь колен предков по мужской линии некоего Вовакэ-но Оми. Затем говорится следующее:

«Из поколения в поколение до сегодняшнего семья Вовакэ-но Оми служила в качестве главы меченосцев. Когда великий государь (о̄кими, буквально «великий ван») Вакатакэру (речь идет о Юряку, согласно «Нихон сёки» правил в 456–479 гг. — Ред.) пребывал во дворце Сики, Вовакэ-но Оми помогал ему управлять Поднебесной. Ввиду этого приказано изготовить этот острый стократно закаленный меч и записать истоки его службы, начиная с предков».

По всей вероятности, Вовакэ-но Оми был послан государем на восток для обеспечения там порядка, а сам меч можно рассматривать как разновидность инвеституры, знака вступления в должность. Как видно из данной записи, к V в. существовавшее в Японии государственное образование обладало уже достаточно развитой и продолжительной традицией, проявлявшейся, в частности, в преемственности полномочий, передававшихся от отца к сыну. Его границы охватывали (или вернее должны были охватывать) территорию по меньшей мере от равнины Канто̄ на севере до Кю̄сю̄ на юге (меч с аналогичной, но не до конца расшифрованной записью с упоминанием титула правителя о̄кими, был обнаружен также в префектуре Кумамото), хотя вряд ли можно говорить о полном доминировании Ямато на этой территории.


Зарождение сословной структуры

Меч из Инарияма свидетельствует о том, что к концу V — началу VI в. элементом государственно-управленческой организации, охватывавшей всю территорию государства Ямато, были некие кровнородственные образования. Из более поздних источников известно, что они носили название «удзи», и им (или же их главам) правителем присваивались наследственные титулы (кабанэ), которые, по всей вероятности, свидетельствовали о месте, которое занимал данный род в структуре отношений правящего рода с «подданными». В надписи из Инарияма упоминается один из таких кабанэ — оми. В другом эпиграфическом памятнике V в. — надписи 443 г. из 48 иероглифов на бронзовом зеркале, хранящемся ныне в синтоистском храме Суда Хатиман (префектура Вакаяма) — упоминается имя Кавати-но Атаи, где Кавати — родовое имя, а Атаи — кабанэ. Множество упоминаний о кабанэ имеется и в «Нихон сёки».

Судя по всему, главными из кабанэ были о̄оми («великий оми») и о̄мурадзи («великий мурадзи»), которые даровались только лицам особо приближенным к государю (в V в. наибольшим авторитетом при дворе пользовались роды Хэгури, О̄томо, Мононобэ).

Кроме кабанэ, указывавших на роль глав рода в структуре управления, существовал и другой общественный маркер, имевший общее название бэ. Это были наследственные социальные группы, образованные по роду занятий. Судя по всему, первые бэ (они назывались томо-но бэ) появились по крайней мере в начале V в. Они занимались охраной дворца, доставляли воду, выступали в качестве кладовщиков. Впоследствии, по мере развития территориальной экспансии Ямато, группы томо-но бэ были созданы и на периферии государства.

Главам томо-но бэ присваивался наследственный титул томо-но мияцуко. Специальные группы бэ — насиро и косиро — были созданы для обслуживания потребностей супруги государя и престолонаследника. Многие группы бэ были образованы высококвалифицированной рабочей силой и занимались выплавкой металла, проектированием и строительством курганов и ирригационных систем, разведением лошадей и т. д., а их главы постепенно стали занимать высокое положение при дворе (например, Мононобэ — род профессиональных занятий неизвестен; О̄томобэ — производители оружия; Имибэ — жрецы). Многие профессиональные группы были образованы выходцами с материка: вовлеченность Ямато в вооруженные конфликты на Корейском п-ове не только отвечала гегемонистским устремлениям правящей элиты, но и способствовала притоку высококвалифицированных ремесленников, управленцев, строителей из Пэкче.


Перемещения политического центра Ямато

Как Уже говорилось, центр формирования японской государственности располагался на равнине Нара. Это отразилось и в локализации крупных курганов. В Сики, на юго-востоке этой равнины, у подножия горы Мива, расположены 6 крупных «царских» курганов, датируемых рубежом III–IV вв. Гора Мива считалась в синтоизме одной из самых священных, а ее культ относится к числу наиболее древних. Она неоднократно фигурирует в «Кодзики» и «Нихон сёки», а наиболее популярные предания, связанные с ней, относятся к правлению Судзин (предполагается, что один из курганов этой группы принадлежит ему). Весьма вероятно, что подобная группа курганов была призвана обозначать идею преемственности власти.

То же самое можно сказать и о другой группе «царских» курганов в Саки (северо-западная окраина нынешнего города Нара). В то время главным храмом Ямато стал, видимо, Исоноками, который славился воинскими культами и особенно своей сокровищницей с запасами оружия (управлялась родом Мононобэ). До сих пор в Исоноками хранится древний церемониальный железный меч (поскольку его клинок имеет по три «отростка» с каждой стороны, он называется «семилезвийным» — ситисито̄), на котором выгравирована надпись из 61 иероглифа (дешифрованы не все из них), утверждающая, что он был изготовлен в Пэкче в 369 г. и был подарен правителю Ямато (в «Нихон сёки» имеется запись, то такой меч был подарен Дзингӯ). Это является еще одним свидетельством существования тесных связей между двором Ямато и государствами Корейского п-ова. В то время Ямато поддерживало союзнические отношения с Пэкче, поддерживая его в перманентном противостоянии с другими корейскими государствами — Когурё и Силла).

В V в. место захоронений правителей Ямато вновь было перенесено. Теперь оно располагалось в районах северного Идзуми и южного Кавати. Именно в то время там были построены самые масштабные курганы в японской истории (в том числе «курган Нинтоку», площадь которого составляет около 60 га). Погребальный инвентарь этого периода содержал больше, чем прежде, железных предметов и, в особенности, оружия и меньше — бронзовых зеркал и магатама. В одном из курганов, расположенных рядом с погребением, приписываемом О̄дзин, было обнаружено /7 железных мечей, 62 железных наконечника стрел, 203 железных серпа и множество других изделий из железа. Это свидетельствует как о возрастании фактора военной силы в делах страны, так и о значении, которое правящая элита придавала контролю над важнейшим «стратегическим» товаром — железом.

В разное время было выдвинуто по крайней мере четыре гипотезы относительно причин переноса места царских захоронений в район Идзуми-Кавати.

1. В то время случилось нашествие кочевого «народа наездников» (киба миндзоку), якобы пришедших с континента через Корейский п-ов и основавших новое государство. Эта гипотеза, выдвинутая в 1948 г, до сих пор не нашла сколько-нибудь веских подтверждений.

2. Власть царей Ямато распространилась из района Нара до Кавати. В результате в V в. сложилась федерация, объединявшая в себе территории Идзуми и Кавати, правители которых были связаны кровнородственными отношениями, в связи с чем царские захоронения попеременно производились в этих районах.

3. Участившиеся контакты с Кореей и укрепление связей с периферией Ямато потребовали переноса центра государственной жизни ближе к морю, к морскому порту Нанива. Важность моря и морских коммуникаций для правителей V в. косвенно подтверждается также тем, что в летописях, повествующих об этом времени, большое место уделяется божествам храма Сумиёси, тесно связанных с морскими культами.

4. Произошла смена династий. Новую династию основал О̄дзин (трад. 270–310), и к ней принадлежали также Ритю̄, Ингё̄, Ю̄ряку, Сэйнэй и Нинкэн.

Последняя версия, поддержанная многими известными специалистами, считалась до последнего времени наиболее авторитетной. Однако, как показали работы историка Вада Ацуму, перенос мест захоронений отнюдь не означал, что переносилось и месторасположение дворцов соответствующих правителей, подавляющее большинство которых (за исключением Нинтоку и Хандзэй) продолжали располагаться в долине Нара, т. е. в собственно Ямато (каждый правитель строил для себя новый дворец, что, вероятно, было связано с ритуалом восшествия на престол, которому придавался смысл всеобщего обновления и возрождения). Таки образом, если смена династии и имела место (тогда или позднее) то об этом нельзя судить только по местоположению погребальных курганов.

В V в. строительство квадратно-круглых курганов велось не только в центре Ямато, но и на периферии — например, в Кэн (префектура Гумма). Курганы там возводились и в IV столетии, но курганы V в. заметно увеличились в размерах (одновременно количество их уменьшилось), превратившись в уменьшенные копии курганов района Кавати-Идзуми. Это свидетельствует о тесной связи центра и периферии. В настоящее время распространено мнение, что строительство квадратно-круглых курганов было своего рода привилегией, даруемой тем местным правителям, которые признавали власть Ямато.

***

Относительно «политической истории» этого периода мы наверняка можем утверждать только одно: между наиболее мощными территориальными и кровнородственными объединениями происходила ожесточенная борьба за власть. Об этом, в частности, свидетельствует сюжет из «Нихон сёки», описывающий правление Бурэцу.

Бурэцу характеризуется «Нихон сёки» как отвратительный правитель:

«Став взрослым, он увлекся наказаниями преступников и законами о наказаниях. Он стал хорошо разбираться в уложениях…И он сотворил много зла — ни одного хорошего поступка за ним не числится. Народ в стране боялся и трепетал».

Трудно сказать, насколько это решительное высказывание соответствует действительности (вряд ли в начале VI в. речь могла идти о каких-то законодательных уложениях). Скорее всего, настоящее «преступление» Бурэцу состояло в другом: он не оставил престолонаследника, в результате чего на трон взошел Кэйтай — представитель боковой линии правящего рода, обосновавшейся вне пределов равнины Нара. Его дворец Иварэ и приписываемый ему погребальный курган были расположены на юго-западе равнины Нара, у подножия горы Мива, т. е. там же, где находился двор Ямато в начале своего существования. В качестве причин обратного переноса дворца из района Нанива обычно называют боязнь вторжения Силла и близость Иварэ к владениям усиливавшегося клана Сога.


Внешняя политика Ямато

Перенос сакрального центра государства совпал с началом проведения им активной внешней политики: еще во второй половине IV в. был заключен военный союз с Пэкче для борьбы с другим государством Корейского п-ова — Когурё, которое поддерживала китайская династия Северная Вэй. К началу V в. на Корейском п-ове оформилось противостояние двух блоков: Когурё и Силла с одной стороны, и Пэкче вместе с Ямато — с другой. При этом первый союз ориентировался на северокитайские династии, а второй — на южно-китайские.

В 421–478 гг. двор Ямато отправил 10 миссий к правителям династии южная Сун. «Нихон сёки» ничего не сообщает об этих посольствах — сведения о них содержатся только в китайской летописи «Сун-шу». Ее составители сообщают о прибытии посольств с данью, которые были отправлены «пятью ванами» Ямато. Поскольку в хронике не приводится японских имен этих правителей, то их идентификация всегда была предметом дискуссии. В настоящее время считается, что посольства Ямато в южносунский Китай относятся к правлениям О̄дзин (или Ритю̄), Хандзэй, Ингё̄, Анко̄ и Ю̄ряку.

Пэкче часто просило Ямато о военной помощи, и, согласно письменным источникам, часто ее получала. Поэтому зависимость Пэкче от Ямато была весьма велика (члены королевской фамилии Пэкче, включая престолонаследников, содержались при дворе Ямато в качестве заложников), и Ямато считало Пэкче своим вассалом. Запись «Сун-шу» от 478 г. утверждает, что правитель Ямато (вероятно, это был Ю̄ряку) якобы просил у южносунского императора Шунь-ди назначить его правителем Пэкче, но получил лишь титул верховного главнокомандующего.

Вплоть до начала VII в. государство Ямато оказывало большое влияние на баланс военно-политических сил в этом регионе. Некоторые государственные образования на Корейском п-ове (напр., Мимана, кор. Имна) временами находились с Японией в вассальных отношениях и регулярно присылали посольства с данью. Хотя достоверность японских письменных источников, трактующих события этого времени, остается весьма проблематичной, повышенное внимание, уделяемое ими событиям в Корее и взаимоотношениям двора Ямато с государствами Корейского п-ова (иногда создается впечатление, что мы имеем дело скорее с историей Кореи, а не Японии), служит, вкупе с археологическими данными, свидетельством вовлеченности Японии в происходившие там события.

Сведения относительно гегемонистских амбиций Ямато, содержащиеся в японских летописях, частично подтверждаются данными корейских письменных источников. Наиболее достоверным из них принято считать датируемую 414 г. погребальную стелу, воздвигнутую в память вана (правителя) Когурё по имени Квангэтхо. В состоящей из 1800 иероглифов надписи на этой стеле сообщается, в частности, о победе над войсками Ва (Ямато), которые вторглись в Когурё в 399 г.

Наиболее раннее упоминание в «Нихон сёки» относительно военной активности Ямато на Корейском п-ове относится к правлению императрицы Дзингӯ. Замыслив завоевать заморские земли «на Западе», она молит:

«Следуя наставлению богов Неба, богов Земли и обретая опору в душах государей-предков, я собираюсь переплыть синее море и сама завоевать Запад. И вот, сейчас я опущу голову в воду морскую. Если дано мне получить знак о благоприятном исходе, то — волосы мои, сами собой разделитесь надвое!»

Волосы ее, разумеется, сами собой разделяются надвое — решение принято. О легендарном походе Дзингӯ в Корею сообщается, что «бог ветра вызвал ветер, а бог моря вызвал волны, и все большие рыбы морские стали помогать ладье». После того, как при виде войска Ямато ван Силла добровольно покорился («отныне и впредь я тебе буду служить до тех пор, пока существуют Небо и Земля, и стану твоим конюшим»), а правители двух других государств полуострова — Когурё и Пэкче — также обещали на вечные времена приносить дань Ямато.

Похоже, что на V в. пришлась кульминация военно-политического влияния Ямато на Дальнем Востоке. Правители VI в. (из которых самыми значительными были Кэйтай и Киммэй) терпели на Корейском п-ове одно поражение за другим. В результате через несколько месяцев после смерти Кэйтай была потеряна Мимана (кор. Имна, Кая). Ее территория была аннексирована Силла.

В утере Имна непосредственным образом сказались внутренние неурядицы в Ямато. Дело в том, что военная экспедиция, посланная в Корею в 527 г. для защиты интересов Ямато от усиливавшегося Силла, столкнулась с прямым неповиновением Иваи, местного правителя, который контролировал северную часть Кю̄сю̄, откуда войска должны были отправиться в Корею. «Нихон сёки» сообщает, что Иваи был подкуплен Силла и отказался пропустить войска. Поэтому вместо того, чтобы «усмирять» Силла, поиска Ямато вступили в сражение с Иваи. В результате Иваи был убит, но экспедицию пришлось отложить.

***

Чтобы загладить вину отца, сын Иваи преподнес Кэйтай миякэ — землю с крестьянами, которые отныне должны были находиться в наследственном владении правителей Ямато. Ранее такие владения располагались только на равнине Нара.

Приобретение миякэ на Кю̄сю̄ знаменовало собой начало нового этапа консолидации власти, когда экономическое присутствие правящего дома, обеспеченное военной силой, распространилось на отдаленные регионы. Запись в «Нихон сёки» от 535 г. приводит список 26-ти вновь учрежденных миякэ, расположенных в самых разных частях страны. Особое внимание уделялось при этом Кю̄сю̄ как главному оплоту политики Ямато на Корейском п-ове.

Непосредственное управление отдаленными миякэ было возложено на куни-но мияцуко — управителей соответствующих земель. Куни-но мияцуко принадлежали к местной знати — зачастую центральная власть не назначала их, а лишь подтверждала их традиционные полномочия. Однако в тех случаях, когда имелось несколько претендентов на эту должность из среды местной знати, двор активно использовал эту ситуацию для создания или расширения своих владений: он выступал в качестве арбитра в обмен на территориальные приобретения.

Подобная политика подтверждения уже существовавших традиционных властных полномочий проводилась двором и по отношению к более мелким территориальным объединениям (агата) и их предводителям (агата-нуси). Вместе с куни-но мияцуко они являлись реальными партнерами центральной власти по управлению страной.

В VI в. правители Ямато еще не оставляли намерения контролировать события на Корейском п-ове с помощью прямого военного вмешательства. Однако все в большей мере курс правящей элиты обращался в сторону строительства внутренней государственной инфраструктуры. Одним из средств, способных обеспечить стабильность власти и культурную гомогенность со второй половины VI в. стал считаться буддизм.


Распространение буддизма

Буддизм был одной из составляющих культурного потока, направленного в Ямато с континента. Однако ни в Корее, ни в Китае буддизм не сыграл столь выдающейся исторической роли, как в Японии.

Первые достоверные сведения о проникновении буддизма в Японию датируются V веком — именно к тому времени относятся 5 бронзовых зеркал с буддийскими изображениями, обнаруженные в курганных захоронениях. Однако, по всей вероятности, эти зеркала были помещены в погребениях в качестве сокровищ и вряд ли могут свидетельствовать об осмысленном отправлении буддийского культа. Состояние японского общества и культуры еще не позволяли буддизму сколько-нибудь прочно утвердиться на территории Ямато. Но по мере того, как Ямато утрачивало черты родоплеменного союза, возникали предпосылки для распространения буддизма, и в VI в. это вероучение стало приобретать там популярность прежде всего в силу социальных и идеологических обстоятельств.


Соперничество между буддизмом и синтоизмом

Причины быстрого распространения буддизма в Ямато невозможно понять вне контекста его взаимоотношений с традиционной японской религией — синтоизмом.

Хотя наши знания о раннем синтоизме ограничиваются археологическими данными, а также свидетельствами более поздних письменных источников (прежде всего, «Кодзики» и «Нихон сёки»), очевидно, что в V-VI вв. верования местного населения не имели унифицированного характера. Не существовало еще ни самого термина «синто̄» (букв, «путь богов»), ни сколько-нибудь оформленного вероучения; поэтому употребление понятия «синто̄» по отношению к тому времени носит условный характер.

В самом общем виде синтоистские верования можно подразделить на культ предков (каждое родовое объединение поклонялось своему мифологическому первопредку — удзигами) и культ ландшафтных божеств (каждая гора, роща, река и т. д. имели свое божество-покровителя). Далеко не все ландшафтные и родовые божества (а значит и роды, им поклонявшиеся) были включены в систему официальных сакральных генеалогий, и многие роды были не удовлетворены тем, какое место занимали в пантеоне их родовые божества. Иными словами, на этом этапе развития государственности синтоизм служил идеологической основой местнических, центробежных тенденций. Поэтому раннеяпонское государство не могло найти в нем идеологической опоры, что предопределило его повышенный интерес к буддизму.

В распространении буддизма в первую очередь была заинтересована служилая знать, значительную часть которой составляли иммигранты. Эта социальная группа не находила себе места в традиционной структуре родоплеменной аристократии, Последняя выводила свое происхождение от наиболее древней и влиятельной группы синтоистского пантеона — «небесных божеств» (ама-цу ками; божества космогонического цикла, которые родились и действовали на небе), что в фактически предотвращало проникновение новых элементов в ее ряды. Буддизм же, выдвигавший идею равенства перед Буддой и личной ответственности человека за свои деяния (именно поэтому он и смог стать одной из «мировыми религий»), создавал принципиально лучшие возможности для включения пришельцев в состав правящего класса.

Объективно в принятии буддизма был заинтересован и правящий род. Относительная монотеистичность буддизма и наличие в нем концепции чакравартина (добродетельного монарха, покровительствующего буддизму) позволяли правящему дому Ямато упрочить свою легитимность и противостоять центробежным тенденциям среди местной знати.

Вместе с тем, даже самые ревностные покровители буддизма из правящего дома не могли полностью игнорировать местную религиозную традицию. Отсюда вытекала их непоследовательность, половинчатость в проведении «пробуддийской» политики.

Предание «Нихон сёки» о принятии буддизма хорошо иллюстрирует существовавшую в то время расстановку социальных сил. В нем повествуется о том, как ван (правитель) Пэкче по имени Сонмён преподнес в 552 г. правителю Ямато Киммэй позолоченную статую Будды и другие предметы буддийского культа. Кроме того, посланец вана огласил послание Сонмёна, в котором, в частности, утверждалось, что вознесение молитв Будде обладает огромной магической силой («то, о чем молишься и чего желаешь, — достигается, как задумано, и исполняется без изъятия»).

«Выслушав до конца, государь Киммэй заплакал от радости и объявил свою волю посланцу: „Со времен давних и до дней нынешних Мы не слышали о таком удивительном Законе, как Закон Будды. Но Мы сами решить не можем". Поэтому государь спросил у каждого из министров: „Ослепителен облик Будды, преподнесенного нам соседней страной на западе. Такого у нас еще не было. Следует почитать его или нет?" Сога-но О̄оми Инамэ-но Сукунэ сказал: „Все соседние страны на западе почитают его. И разве только одна страна — страна Урожайной Осени Ямато — может отвергать его?" Мононобэ-но Мурадзи Окоси и Накатоми-но Мурадзи Камако совместно обратились к государю: „Правители, пребывавшие в Поднебесной нашей страны, во все времена весной, летом, осенью и зимой почитали 180 богов в святилищах Неба и Земли. Если же теперь станем заново почитать бога соседних стран, то боги нашей страны могут разгневаться". Государь сказал: „Пусть статуя Будды будет дана желающему ее — Инамэ-но Сукунэ — и пусть он попробует почитать ее"».

В этом сюжете участвуют правитель Киммэй, а также представители трех наиболее влиятельных родов того времени: Сога, Мононобэ и Накатоми. Киммэй, как мы видим, не принял однозначного решения и, по существу, позволил каждому из знатных родов сделать свой выбор. Мононобэ и Накатоми выступили против принятия буддизма, ибо вели свою родословную от божеств синтоистского пантеона: Накатоми (жреческий род) — Амэ-но Коянэ-но Микото, Мононобэ — от Ниги Хаяхи-но Микото. Что касается Сога, то они возводили свое происхождение к военачальнику Такэути-но Сукунэ, известного своими походами против «восточных варваров», т. е. личности вполне исторической и не включенной в «табель о рангах» официального синтоизма. Именно этим было, по-видимому, вызвано желание Сога принять буддизм: за счет этого они пытались поднять престиж своего рода.

Вскоре после того, как Сога стали почитать Будду, в стране начались эпидемии. Накатоми и Мононобэ объявили причиной несчастья присутствие в Ямато чужеземного бога и сбросили в канал Нанива статую Будды из родового храма Сога. Однако потомки Сога-но О̄оми продолжали поклоняться Будде, что свидетельствовало о существования долговременной основы для обращения к буддизму. В 584 г. Сога-но Умако выстроил с восточной стороны своего дома буддийский храм, поместил туда статую будды Мироку (Майтрейя) и поселил туда трех монахинь, предки которых переселились с материка. Тогда же Сиба Датито (потомок иммигрантов) обнаружил в пище, приготовленной для проведения торжественной службы, мощи Будды. Вера Умако и его сподвижников еще более укрепилась, и Умако воздвиг новый храм. Составители «Нихон сёки» придавали этим событиям настолько большое значение, что в хронике появилась такая запись: «Закон Будды ведет начало в Ямато с этих пор».


Разделение жреческих и распорядительных функций

Борьба между Сога с одной стороны и Накатоми и Мононобэ — с другой продолжалась и в дальнейшем. После смерти «императора» Ёмэй (587 г.) Сога-но Умако хотел поставить царем принца О̄э, который был сыном Бидацу от сестры Умако. Мононобэ-но Мория противопоставил ему сына Бидацу от другой жены — царевича Анахобэ. Из-за этого в 587 г. произошла битва между дружинами Сога и Мононобэ, закончившаяся победой Сога. С тех пор положение Сога еще более упрочилось, и они фактически контролировали правящий род до середины VII в.

Механизмом такого контроля являлось целенаправленное укреплений родственных связей: дочери рода Сога выдавались замуж за представителей правящего рода, а дети, родившиеся от этих браков, впоследствии становились правителями. «Император» же фактически был верховным жрецом синто̄. Таким образом, сложилось характерное для дальнейшей истории Японии разделение жреческих (царский род) и распорядительных (род, который поставлял правящему дому невест — сначала Сога, впоследствии — Фудзивара) функций.

В период доминирования Сога заметно активизировалось строительство буддийских храмов. В целом, согласно материалам раскопок и сведениям письменных источников, за период до правления Тэнти (668–671) их было построено 58. Почти все они размещались в непосредственной близости от резиденций правителей, и можно считать, что распространение буддизма непосредственно зависело от политики центральной власти.

Социальные мотивы обращения правителей Ямато к буддизму переплетались с личными. Вообще, все «личное» (богатство, индивидуальная судьба) «обеспечивалось» буддизмом с его принципом индивидуальной ответственности, в то время, как за «коллективное» во многих случаях по-прежнему отвечали божества синто̄. Так, в случае болезни правителя обращались к буддийскому ритуалу, в то время, как эпидемии по-прежнему оставались «в ведении» синтоистских божеств, «отвечавших» за коллективное благополучие. В ведении синтоизма оставались также все природные явления (землетрясения, засухи, наводнения и т. п.), на которые, как считалось, не распространялось могущество будд и бодхисаттв.

Правда, современные понятия «коллективное» и «индивидуальное» не вполне пригодны для описания реалий того времени. Скажем, «государство» в современном понимании, безусловно, является надындивидуальным образованием. Но в древней Японии государство персонифицировалось в правителе, и потому некоторые термины (микадо, кокка) означали одновременно как «государство», так и собственно правителя.

Как раз эта неразделенность заключала в себе возможность использования в качестве официальной государственной идеологии как буддизма, так и синтоизма. Характерно, что при этом буддизм воспринимался прежде всего как магический инструментарий для обеспечения целостности государства. Как показала дальнейшая история Японии, именно «примитивный» синтоизм сумел стать основой японской культурно-идеологической системы, в то время, как все иноземные учения служили лишь поставщиками отдельных ее элементов, которые, будучи включены в нее, радикально меняли свой первоначальный смысл.

***

В период Кофун в Японии произошли важнейшие общественные и культурные перемены. Появилась значительная социальная и имущественная дифференциация, выделился непроизводительный слой управляющих, развилась высокая степень отчуждения труда (трудовая повинность и налоги). Разрозненные общины времени Яёй были объединены под властью правителей Ямато, обосновавшихся в районе Кинай. Это стало возможным ввиду опережающего технологического развития этого региона (прежде всего, благодаря активным контактам с континентом): возросшей продуктивности хозяйства благодаря прогрессу ремесла и агротехники, более широкому применению металлического оружия и, орудий труда. Все это позволяет говорить о том, что в конце периода Кофун в Японии сформировалось раннегосударственное образование.

Глава 3 ПЕРИОД АСУКА (592–710)


После воцарения Суйко в 592 г. резиденции правителей Ямато стали (за некоторыми исключениями) располагаться в бассейне реки Асука. Поэтому весь последующий период вплоть до переезда двора в первую по-настоящему постоянную столицу Нара (710 год) называется периодом Асука.

Конец VI-начало VIII вв. — важный период в процессе становления японской государственности. Именно с конца VI в. он проходил особенно быстро, и уже к концу VII в. в Японии сформировалось довольно сильное государство централизованного типа, получившее окончательное завершение в VIII в. — «золотом веке» древнеяпонской государственности. Этот процесс сопровождался проведением масштабных реформ, вызванных кризисным состоянием общества и политической системы.

Кризис тех лет в самом общем виде может быть определен как конфликт между прежним устройством общества, основанном почти исключительно на кровнородственной организации и потребностями развивавшейся государственности, требовавшей преодолеть эти рамки за счет усиления территориальных принципов управления. Неудивительно, что период Асука был временем непрерывного политического противоборства, в основе которого лежали различные интересы наиболее влиятельных родов.


Внешнеполитическая ситуация

На период Асука пришлись важные изменения в ситуации на Дальнем Востоке, которые оказали самое непосредственное влияние на положение Ямато.


Отношения с Китаем

Период создания централизованного государства в Японии совпал с эпохой завершения объединительного процесса в Китае и установления там централизованной империи с крепкой верховной властью. Эпохи Суй (581–618) и особенно Тан (618–907) без преувеличения можно считать временем наибольшего культурно-политического воздействия Китая на японское общество за всю историю китайско-японских отношений. Для этого же периода характерны и интенсивные экономические контакты между двумя странами.

Первое японское посольство ко двору династии Суй, объединившей Китай в 589 г., было отправлено через 19 лет после ее провозглашения и через 98 лет после последней японской миссии в Китай (в 502 г. Ямато отправило посольство ко вновь провозглашенной династии Лян, 502–557). Такой перерыв в отношениях обуславливался как внутренними причинами, так и внешнеполитическим положением (политическая нестабильность в самом Китае, где в VI в. существовало несколько династий, потеря Ямато Мимана, продолжение междоусобиц на Корейском п-ове в VI в., слабое участие Китая в делах Корейского п-ова и т. д.).

За первым посольством 600 г. последовали и другие. Уже в 607 г. в Китай было отправлено посольство во главе с Оно-но Имоко, а в 608 г. из суйского Китая прибыло ответное посольство. Всего в период правления династии Суй из Японии в Китай было отправлено 4 посольства, имевшие целью установление прочных политических связей с суйским двором, а также получение различной информации, касавшейся организации чиновничьего аппарата, землепользования, налогообложения, образования.

Последнее посольство в суйский Китай отбыло в 614 г., после чего непосредственные контакты с Китаем были прерваны на 16 лет. Причинами этого стали крах династии Суй, провозглашение новой, танской династии и необходимость убедиться в жизнеспособности последней (как то было и в случае с династией Суй).

В 630 г. из Японии отправилось первое посольство уже в танский Китай. До конца VII столетия туда было направлено 6 посольств (в 630, 653, 654, 659, 665, 669 гг.), причем посольство 665 года, по всей видимости, сопровождало возвращавшееся танское посольство. Следующее по времени посольство в Китай было отправлено только в 702 г.

Помимо дипломатических контактов развивались и культурные связи. В 608 г. Ямато отправило в суйский Китай 8 «студентов». После прихода к власти в Китае династии Тан такая практика еще больше расширилась. С 653 по 700 г. по меньшей мере 38 чел. («студенты» и буддийские монахи) отправились в танский Китай (10 из них не добрались до цели или умерли в пути). Тогда же в корейское государство Силла с теми же целями отправилось 10 чел., что косвенно свидетельствует о произошедшей в VII в. дипломатической и культурной переориентации Ямато с государств Корейского п-ова на Китай.


Политика на Корейском п-ове

Тем не менее вовлеченность Ямато в дела Корейского п-ова оставалась весьма высокой. Так, с конца 90-х годов VI в. японцы готовили поход против государства Силла, но в 598 г. Силла прислало дань, и поход не состоялся. В 600 г. в Силла все же была отправлена 10-тысячная японская армия, в результате чего Силла уступило Ямато ряд территорий и обязалось платить ежегодную дань.

В VII в. Япония поддерживала с государствами Корейского п-ова (Пэкче, Силла и Когурё) регулярные связи, особенно с Пэкче и Силла. Пэкче традиционно рассматривалось японцами как союзное государство. Так, в 660 г., после разгрома объединенными силами Тан и Силла, Пэкче а вслед за ним и Когурё, обратились за помощью к Ямато, которое отправило на Корейский п-ов экспедиционный корпус. В ходе военных действий на континенте японские войска одержали ряд побед на суше, но поражение японского флота в устье реки Пэккан (663 г.) поставило экспедиционный корпус в тяжелое положение, и его пришлось отозвать обратно в Ямато.

В 668 г. участь Пэкче постигла и Когурё, павшее под ударами объединенной танско-силланской армии. Далее события на Корейском п-ове развивались следующим образом. В 670 г. Силла, опасаясь, что после разгрома Когурё настанет его очередь, подняло восстание против танского владычества в Корее и поддержало действия когурёских повстанцев. В результате 6-летней войны в 676 г. танские войска были изгнаны, а Корейский п-ов был объединен под эгидой Силла, что принципиальным образом изменило ситуацию в этом регионе.

Поначалу, когда Силла было заинтересовано в поддержке Ямато в своем противостоянии с Китаем, обмен посольствами между двумя государствами был частым и регулярным (в период правления Тэмму посольства из Силла прибывали ежегодно). Однако со временем отношения Ямато с Силла стали портиться. Об этом, в частности, говорит постоянно уменьшавшееся количество силланских посольств в Ямато: при Дзито̄ (686–697) посольства из Силла стали прибывать раз в 2 года, а в начале VIII в. — еще реже. Это было связано как с изменением баланса сил на Дальнем Востоке и с улучшением силланско-китайских отношений, так и с недовольством силланских правителей политикой Ямато, рассматривавших Силла в качестве вассального государства.

Тем не менее, контакты с Силла (до прекращения отношений в 779 г.) были более частыми, чем с Китаем. В 668–779 гг. Силла посылало посольства в Японию 38 раз, а Япония в Силла — 25 раз.

Ситуация на континенте заставляла японскую элиту опасаться возможного вторжения в Ямато китайских или силланских войск и побуждала ее к консолидации вокруг политического центра. После поражения на Корейском п-ове стало понятно, что в изменившихся условиях Ямато не способно соперничать с танским Китаем, не проведя коренных внутренних реформ.


Реформы государственного устройства

Осознание неспособности отстоять свои интересы на Корейском п-ове было лишь одной из причин начала крупномасштабных преобразований в Ямато. Другие причины проведения реформ заключались в следующем.

1) Необходимость консолидации правящей элиты для распространения ее власти на всю территорию, подвластную Ямато.

2) Потребность правящего рода преодолеть одностороннюю ориентацию на поддержку со стороны клана Сога, лишавшую его многих потенциальных сторонников (так, например, были уничтожены Мононобэ и принижен род Накатоми).

3) Привлекательность для японской элиты «китайской модели» централизованного государства, поскольку именно Китай воспринимался как источник цивилизации и культуры на всем Дальнем Востоке.

4) Желание продемонстрировать Китаю, что в Ямато идет становление «цивилизованного» (с точки зрения китайской политической науки) государства, и таким образом включить Ямато в рамки китаецентричного цивилизационного и геополитического порядка.

Таким образом, реформы были подготовлены всем ходом исторического развития и стали следствием осознанного выбора верхов японского общества, обусловленного как геополитическими факторами, так и конкретно-исторической внутренней ситуацией.

***

Каркас социально-политической системы в V-VI вв. образовывала структура, известная как «система удзи-кабанэ». Первоначально ее рамками были охвачены лишь наиболее влиятельные роды, однако с течением времени на политическую авансцену стали выдвигаться и средние и мелкие (среди которых было немало родов переселенцев с материка). Их представители стали занимать административные посты в формировавшемся государственном аппарате (прежде всего в районах, непосредственно прилегавших к месторасположению дворца правителя).

Положение царского рода было в то время, по всей видимости, довольно прочным. Оно определялось как экономическими привилегиями в виде обширных земельных владений, так и религиозным авторитетом царской власти. Император был наделен чрезвычайно важными магическими функциями: молить богов о богатом урожае, о дожде, участвовать в осеннем празднике урожая (нии-намэ сай) и т. д. При этом прерогатива правящего рода предоставлять главного жреца религиозной системы, впоследствии названной синтоизмом, никем не подвергалась сомнению.


Падение влияния рода Сога

Политическую историю первой половины VII в. в значительной степени продолжала определять динамика взаимоотношений между правящим родом и родом Сога. Кроме тесных родственных отношений с правящим домом, возвышению Сога способствовало то, что им удалось поставить под свой контроль переселенцев «новой волны» с Корейского п-ова и из Китая, число которых особенно возросло во второй половине V — первой половине VI вв. Среди них было немало ремесленников и образованных людей. Последние активно участвовали в строительстве государственного аппарата (в частности, в формировании налоговой системы) в Ямато. Поселения этих иммигрантов (наиболее мощным был род Ямато-но Ая, что буквально означает «ханьцы (т. е. китайцы) Ямато», были сосредоточены в долине реки Асука, в непосредственной близости от владений Сога и дворцов правителей Ямато.

Главной линией политического соперничества в период Асука была борьба за то, кому из возможных кандидатов предстоит взойти на трон. Поэтому история периода Асука была насыщена заговорами и дворцовыми интригами.

Начало периода было ознаменовано тем, что в 592 г. был убит правитель Сусюн. Он пал жертвой заговора, вдохновителем которого был его дядя Сога-но Умако, а непосредственным исполнителем — Ямато-но Ая-но Атаи Кома. В обход всех традиций, согласно которым погребению должен был предшествовать длительный подготовительный период, Сусюн был похоронен уже на следующий день, а на престол взошла его родная сестра Суйко. Однако фактически властные функции в то время принадлежали ее племяннику Сё̄току-тайси Сога-но Умако.

Когда после кончины Суйко в 628 г. встал вопрос о престолонаследнике, то Сога-но Эмиси (сын Умако) поддержал принца Тамура, который и занял престол («император Дзёмэй»). Среди его сыновей были принцы Нака-но О̄э и О̄ама (впоследствии — «император Тэмму»), После смерти Дзёмэй в 641 г. трон заняла одна из его жен — Ко̄гёку (вторично заняла его под именем Саймэй). При этом Сога-но Ирука (сыну Эмиси) удалось устранить основного кандидата на трон — сына Сё̄току-тайси принца Ямасиро-но О̄э. Тогда соперники сочли, что претензии Сога-но Ирука чересчур велики, и в 645 г. Нака-но О̄э убил его прямо на глазах у Ко̄гёку. Ко̄гёку отреклась от престола, и ее место занял младший брат Нака-но О̄э (император Ко̄току). Именно при Ко̄току началось проведение реформ, известных как «реформы Тайка» (букв, «великие перемены»).

После убийства Ирука род Сога потерял свои позиции. Позднее, в правление Тэмму, он стал называться Исикава — по имени одного из предков рода.


Формирование чиновничества

Одним из проявлений процесса становления государственности в период Асука был рост чиновничьего аппарата и его постоянные реорганизации. Если раньше знать получала титулы в зависимости либо от степени родства с царским домом (приближенности к нему), либо от должностных функций, то в 603 г., согласно данным «Нихон сёки», в целях упорядочения аппарата управления была введена «система 12 рангов».

Высшими рангами были «большая и малая добродетель» (дайтоку, сё̄току). Остальные 10 рангов именовались по пяти конфуцианским добродетелям: большая и малая доброта (дайдзин, сёдзин); большой и малый ритуал (дайрай, сё̄рай); большая и малая вера (дайсин, сё̄син); большая и малая справедливость (дайги, сё̄ги); большая и малая мудрость (дайти, сё̄ти). При разработке системы рангов был учтен опыт ранжирования чиновничества в корейских государствах (в Пэкче и Когурё).

Однако, несмотря на введение чиновничьих рангов, наследственные титулы кабанэ не были ликвидированы и продолжали существовать в качестве параллельной иерархической системы. При этом кабанэ указывали на происхождение рода-удзи и в результате превратились в часть родового имени, тогда как ранги предоставлялись индивидуально. В этом можно усмотреть попытку соединить свойственное китайским воззрениям на государственную службу индивидуальное начало с началом коллективным, доминировавшим до тех пор в Ямато.

Основное функциональное различие между кабанэ и новыми рангами проявлялось в том, что кабанэ первоначально обычно давался одному (старшему) члену имевшей на это право семейной группы, субклана или клана. Далее он передавался строго по наследству по принципу первородства и с санкции даровавшего его вождя. По всей видимости, глава клана, пожалованный таким титулом, как бы распространял кабанэ на всех членов своей группы. Ранг же присваивался сугубо индивидуально. Это дало правящему роду возможность подбирать для государственных нужд способных и преданных людей. При пожаловании ранга кабанэ мог не приниматься в расчет, а, следовательно, происхождение человека не обязательно влияло на высоту присвоенного ранга.

Сё̄току-тайси

Первая попытка ранжирования чиновников не отличалась систематичностью. Ранги присваивались не всем сотрудникам государственного аппарата, а отдельным лицам, которые выполняли особые поручения государства (такие, как участие в дипломатических миссиях, в военных акциях на Корейском п-ове или в сооружении статуи Будды). На формальную основу присвоение рангов было поставлено только во второй половине VII в., когда был создан новый административный аппарат.

В дальнейшем ранговая система подвергалась неоднократным пересмотрам в сторону расширения сферы ее применения и большей детализации указываемого ею социального статуса. В течение второй половины VII в. было проведено 4 реформы чиновничьих рангов (в 647 г. была введена система из 13 степеней, в 649 году — из 19, в 664 г. — из 26, в 685 г. — из 48 степеней), пока в 701 г. не была установлена классическая (по примеру китайской) система ранжирования из 30 степеней, объединенных в 9 категорий. В отличие от первых чиновничьих рангов 603 г., ранги, введенные впоследствии, были категориями внутригосударственной градации, т. е. рангами в полном смысле этого слова.


«Наставления из 17 статей»

Другим важным событием государственной жизни начала VII в., о котором сообщается в «Нихон сёки», было создание принцем Сё̄току (Сё̄току-тайси) «Наставлений из 17 статей» (604 г.), в которых были сформулированы некоторые самые общие принципы, на которых должна была строиться жизнь государства.

Так, согласно «Наставлениям», правитель рассматривался как единоличный суверен (ст. 12), представители родоплеменной аристократии — как чиновники, «народ» же должен был беспрекословно выполнять волю государя. Основой государственного порядка был провозглашен «общегосударственный ритуал» (ст. 4).

В документе была отчетливо выражена идея абсолютной власти монарха, что не соответствовало реальному положению правителей Ямато в начале VII в., а некоторые формулировки предполагали наличие хорошо отлаженной бюрократической системы, которой в начале VII в. еще не существовало. Это породило среди исследователей сомнения в подлинности «Наставлений». Однако, скорее всего, «Наставления» представляли собой некую программу, осуществление которой должно было обеспечить благоденствие государству Ямато.


Реформы Тайка

После воцарения Ко̄току в Ямато по китайскому образцу был впервые введен девиз правления (нэнго̄) — «Тайка» («Великие перемены»), который должен был указать на основное направление деятельности нового правителя. Первым годом Тайка стал 645 год. В 646 г. был провозглашен указ о реформах (кайсин-но тё̄), состоявший из 4 пунктов.

1. Упразднялись частные владения и частнозависимые категории населения и вводилась система государственной собственности на землю; упразднялись титулы (кабанэ) оми, мурадзи и т. д. Высшие сановники получали дворы в кормление в виде натуральной ренты-налога с определенного количества дворов, средние и мелкие чиновники получали полотно и шелк.

2. Вводилась новая административно-территориальная система: столица, столичный район (Кинай), провинции (куни), уезды (гун), деревни (ри). Кроме того, были учреждены «конюшенные дворы» и почтовые станции с лошадьми (последние в дальнейшем стали частью дорожной инфраструктуры, которая заметно облегчала связь между центром и периферией).

3. Вводилась надельная система землепользования, а в качестве подготовительных мероприятий для ее осуществления предусматривалось составление подворного реестра и росписи налогов.

4. Устанавливалась троякая система налогов: зерновой (2 снопа и 2 связки с 1 тан /около 0,12 га/); смешанная подать, вносившаяся тканями или ватой; трудовая повинность.

Таким образом, реформы Тайка были направлены на создание крепкой государственной организации, основанной на территориальных принципах. При этом практически все пункты кайсин-но тё̄ имели соответствия в китайской системе управления. Основными движущими силами реформ Тайка стали:

— представители царского рода: принц Нака-но О̄э (будущий император Тэнти, 668–671), ставший вдохновителем реформ, и принц Кару (будущий император Ко̄току, 645–654), во время правления которого начали осуществляться первые преобразования;

— представители местных (японских) крупных кланов, утративших былое величие по вине дома Сога (например, Накатоми-но Каматари);

— представители иммигрантских родов, обеспечивающих приток образованных кадров для государственного строительства (к их числу можно отнести, например, ученого Такамуко-но Куромаро и китайского буддийского монаха Мин);

— представители местных (японских) средних и мелких (в основном провинциальных) родов, которые по тем или иным причинам (в том числе и силу заинтересованности в стабильной центральной власти) стали сторонниками преобразований.

***

Проблема подлинности указа о проведении реформ до сих пор остается дискуссионной. Ряд дословных совпадений в тексте указа 646 г. с соответствующими местами более поздних документов, обозначение уездов как «гун» (в то время как данные эпиграфики моккан доказывают, что в ходу был термин «коори»), неверное определение границ столичного района Кинай (столица в 646 г. находилась в Нанива, а в документе описывался явно другой район) и некоторые другие особенности текста позволяют усомниться в том, что указ (в той форме, в какой он представлен в «Нихон сёки») был действительно написан в 646 г. Однако, по мнению современных исследователей, это не ставит под сомнение сам факт проведения на протяжении второй половины VII в. реформ, основные направления которых были изложены в этом документе.


Введение надельной системы

Первым шагом реформаторов по осуществлению поставленных целей было составление подворного реестра и налоговой росписи. По данным «Нихон сёки», подворные реестры составлялись в 646, 652, 670 и 689 гг.

Следующим за составлением реестров и росписей предприятием стало наделение землей казенно-обязанного населения. Для этого были четко установлены единицы измерения площади (поле длиной в 30 шагов и шириной в 12 шагов считалось за один тан; 10 тан равнялись одному тё̄), которые до этого времени, по всей видимости, не были унифицированы. К сожалению, о норме надела во второй половине VII в. ничего не известно (упоминается лишь, что его размер зависел от количества земли и числа населения в конкретном районе).

По такой схеме наделялись землей крестьяне. Кроме того, в конце VII в. были определены привилегированные земли и доходы с дворов, жалуемые знати в качестве компенсации за земли, объявленные государственной собственностью, а также чиновникам — за службу. Так, в указе 691 г. сообщалось о землях, жалуемых в соответствии с рангом (их площадь составляла в зависимости от ранга от 1/4 до 4 тё̄). В тексте «Нихон сёки» встречаются и другие упоминания о земельных пожалованиях, размер которых непременно увязывался с рангом. Однако подобная практика во второй половине VII в. еще не была регулярной. Окончательно система привилегированных владений (должностные земли, ранговые земли и «земли за заслуги») сформировалась только в VIII в.

Наиболее типичной формой служебных пожалований для второй половины VII в., кроме натуральных выдач, оставался доход с определенного количества дворов, приписанных данному лицу, учреждению, храму и т. д. Дворы в кормление (дзикифу) получали ранговые служащие, принцы, ученые-конфуцианцы, буддийские храмы и монахи. При этом такие дворы оставались в ведении местных властей.

Проводя политику подобных пожалований, правительство старалось не допустить превращения кормлений в наследственные частные владения, о чем, в частности, свидетельствуют указ о пересмотре и изменении списков дворов в кормление, пожалованных буддийским храмам (679 г.), и указ об аннулировании пожалованных в кормление дворов и требование вернуть их государству (682 г.).


Организация аппарата управления

Важнейшей областью деятельности реформаторов было создание центрального аппарата управления. В 645 г. были учреждены должности трех министров: левого (садайдзин), правого (удайдзин) и внутреннего — найдайдзин (должность главного министра — дадзё̄ дайдзин — была введена в 671 г.). Однако сами министерства были созданы только в 649 г. В окончательном виде новый правительственный аппарат состоял из 8 министерств: церемоний (сикибусё̄), по делам знати и государственного церемониала (дзибусё̄), народных дел (мимбусё̄), военных дел (хё̄бусё̄), наказаний (гебусё̄), казны (о̄курасё̄), центральных дел (накацукасасё̄), двора (кунайсё̄).

Кроме указанных выше учреждений, в «Нихон сёки» упоминается совет по делам небесных и земных божеств (дзингикан), которому подчинялись все синтоистские храмы в провинциях.

В «Нихон сёки» упоминаются также должности помощников министров (гёситайфу и нагон). С 696 г. эта должность стала называться дайнагон. Эти помощники вместе с главным, левым и правым министрами образовывали большой государственный совет (дадзё̄кан), который упоминается в «Нихон сёки» с 686 г.

Так как осуществить реформы на местах можно было только через местную администрацию, то к ее созданию приступили немедленно. В 646 г. в качестве столичных были выделены «внутренние провинции» (Кинай). В них были назначены управители уездов, устроены заставы, почтовые дворы, сторожевые пункты и т. д. Именно в провинциях Кинай реформы проводились наиболее последовательно.

Особое внимание реформаторы уделяли чиновничеству как сословию, ответственному за проведение государственной политики в центре и на местах. Однако в процессе реформ пришлось отойти от концепции чиновничества, свободного от кровнородственных связей и служащего исключительно государству (двору). Хотя наследственную службу отменили еще в 646 г., а на местах вместо старых наследственных глав территорий предполагалось назначить новых управителей, подчинявшихся непосредственно центральной власти, сделать это оказалось не так-то легко. Правительству приходилось пользоваться услугами старой знати, так как людей, обладавших навыками в управлении и сведущих в области китайской политической науки, едва хватало для заполнения основных постов в центральном аппарате. Местные органы управления (начиная с уезда и ниже) фактически находились в руках местной знати.

С похожими проблемами правительство столкнулось и при формировании сословия чиновников, для пополнения рядов которого в 670 г. была открыта столичная школа чиновников (в ней обучалось около 400 чел.), а в 701 г. — провинциальные школы, В указах 673, 676, 682 и 690 гг. устанавливались критерии, в соответствии с которыми производилось назначение на должности.

В выработке таких критериев во второй половине VII в. явно прослеживаются два этапа. На первом (указы 673 и 676 гг.) при назначении на чиновничьи должности отдавалось предпочтение тем кандидатам, которые имели определенные способности к выполнению служебных обязанностей (например, для всех кандидатов был установлен своеобразный испытательный срок, в течение которого они выполняли различные мелкие служебные поручения). На втором этапе (указы 682 и 690 гг.) идея государственной службы, первоначально основанная на представлениях китайской политической науки, начала приобретать традиционные японские черты. Теперь назначение на должность того или иного лица в первую очередь зависело от заслуг рода, из которого он происходил. И хотя одним из критериев продолжали оставаться личные качества кандидата, отмечалось, что даже если претендент на должность «деятелен и способен», но его происхождение не выяснено, то рекомендовать его кандидатуру не следует.

Таким образом, чужеродная для японцев идея приоритета способностей при назначении на посты все более уступала место собственно японским представлениям, вытекавшим из реалий родовых отношений.


Реформа системы удзи-кабанэ

Поскольку в Японии были глубоко укоренены традиции кровнородственной организации общества, одного введения заимствованной из Китая системы рангов было явно недостаточно для создания эффективной системы управления. Бытовавшая параллельно система удзи-кабанэ также нуждалась в реформировании.

В 682 г. был издан указ об упорядочивании удзи. Членам удзи предлагалось выделить старшего. Слишком разветвленные и многочисленные роды должны были разделиться. Включать в клановые списки посторонних лиц запрещалось, а кандидатуры глав родов подлежали утверждению властей. Таким образом, удзи узаконивались в качестве социальной категории, а их вожди стали управлять ими от имени центральной власти.

Продолжением такой политики стала реформа титулов-кабанэ. Формально старые титулы были сохранены, но в 684 г. при Тэмму была введена новая шкала кабанэ. Многочисленные и не отличавшиеся строгой иерархичностью кабанэ были сведены всего к восьми («якуса-но кабанэ»), которые образовали последовательность от высшего к низшему: махито, асоми, сукунэ, имики, мити-но си, оми, мурадзи, инаги. Высшие кабанэ новой системы — махито и асоми — до реформы не существовали. Новыми были и титулы мити-но си и имики. Другие, некогда наиболее важные кабанэ, например, оми и мурадзи, оказались в нижних графах новой шкалы.

***

Проведенная Тэмму реформа титулов была в значительной степени связана не только с усилиями по усовершенствованию системы управления, но и с обстоятельствами прихода к власти этого императора. Дело в том, что во время правления Тэмму оформилось ядро «новой» знати, которая выдвинулась благодаря личной преданности императору во время «смуты года дзинсин» (именуемой так по названию соответствующего года 60-летнего цикла), когда после смерти императора Тэнти в 672 г. в Японии разгорелась кровопролитная междоусобная война.

В 671 г. император Тэнти заболел и предложил престол своему младшему брату, наследному принцу О̄ама. Поскольку сын Тэнти, принц О̄томо, бывший главным министром, также претендовал на престол, О̄ама, опасаясь за свою жизнь, отклонил предложение и удалился в буддийский монастырь.

После смерти Тэнти принц О̄томо взошел на престол под именем Ко̄бун. Тем временем к принцу О̄ама стали стекаться сторонники. Образовались два враждующих лагеря, и вскоре между государем Ко̄бун и принцем О̄ама вспыхнула война, получившая название «смута года дзинсин». Междоусобица продолжалась около месяца. В решающей битве Ко̄бун потерпел поражение и покончил жизнь самоубийством, а принц О̄ама взошел на престол под именем Тэмму.

Победу Тэмму обеспечила поддержка тех сил, которые были недовольны ущемлением своих наследственных прав в результате «реформ Тайка». В первую очередь к ним относилась провинциальная знать, лишившаяся многих своих привилегий, а также старая родоплеменная аристократия. Вместе с тем, на О̄ама сделали ставку и представители новой «служилой знати», которые не могли похвастаться своей родовитостью. Его победа позволила выходцам из сравнительно молодых кланов получить высшие титулы и возвыситься над представителями старых аристократических родов. В дальнейшем все роды, отличившиеся во время событий 672 г., были пожалованы высокими титулами кабанэ и получили доступ в среднее звено аристократии, а кланы, которые не поддержали будущего императора, не жаловались новыми званиями, а лишь сохранили свои старые титулы.

Благодаря тому, что Тэмму умело использовал противоречия внутри правящей элиты, ему удалось укрепить свои позиции и продолжить политику реформ, направленных на создание централизованного государства. Однако преодолеть давление традиций аристократического общества так и не удалось. Хотя формально не устанавливалось никакой зависимости между иерархией титулов и чиновничьими рангами, со временем такая зависимость проявлялась все сильнее. Так, большинство лиц, получивших высокие чиновничьи ранги (с 1-го по 5-й) в VIII в., были потомками людей, которым были пожалованы высшие кабанэ (махито, асоми, сукунэ) во время правления Тэмму. В результате новая шкала титулов соединилась с системой чиновничьих рангов, где присвоение того или иного ранга и звания было обусловлено прежде всего происхождением.


Военная реформа

Реформаторские начинания Тэмму коснулись и армии. Он начал процесс создания регулярных вооруженных сил. Задача эта была тем более актуальной, что в это время правящая элита Ямато постоянно опасалась военного вторжения Танской империи.

В то время ядро японских вооруженных сил, наряду с императорской гвардией, составляли клановые отряды, которые возглавляли предводители преданных императору родов. Приток отрядов сравнительно молодых кланов, вышедших на политическую арену после «смуты года дзинсин», укрепил военную мощь страны. Однако армия нуждалась в реформировании ее чисто клановой организации, показавшей свою неэффективность во время военных действий на Корейском п-ове.

В 675 г. было создано военное министерство, которое взяло на себя всю организацию государственного военного дела и оборонное строительство. Еще более важный шаг в проведении военной реформы был сделан в 689 г., когда была введена воинская повинность. Согласно указу, ее должен был исполнять каждый] четвертый мужчина в крестьянской семье. Централизованный набор рекрутов, впервые введенный в конце VII в., стал одной из важнейших составляющих структуры будущих государственных; вооруженных сил, окончательно оформившихся в VIII в.


Столица Фудзивара

Во время правления Дзито̄ удалось завершить еще одно важное начинание Тэмму. Речь идет о строительстве новой столицы Фудзивара (которую было бы правильнее назвать дворцовым комплексом, поскольку за время своего существования она не успела развиться в полномасштабный город). Месторасположение Фудзивара было выбрано еще при Тэмму. Оно находилось к югу от будущей столицы Нара, чуть севернее от Асука, где размещались резиденции предыдущих императоров. Судя по всему, предполагалось, что в соответствии с программными требованиями указа 646 г. Фудзивара станет первой постоянной резиденцией государей Ямато.

Строительство Фудзивара было вызвано прежде всего управленческими нуждами. Ранее родоплеменная аристократия жила в своих усадьбах, разбросанных по всему району Кинай. Вместе постройкой столицы вся политическая элита (а это было приблизительно 120 чел., обладавших рангом от 5-го и выше), оказалась собранной в одном месте. В Фудзивара, согласно оценкам, могло проживать от 30 до 50 тыс. чел. (чиновники, их семьи и слуги, персонал дворца).

Обычно считается, что образцом для прямоугольной планировки Фудзивара послужила современная строителям столица танского Китая — Чанъань. Впрочем, существует и другая точка зрения: моделью для Фудзивара была столица китайских императоров северовэйской династии — Лоян (ось север-юг соотносится с осью восток-запад как 3:2, а не как 1:1; государев дворец располагался в центральной, а не в северной части города).

Сам же дворцовый комплекс имел форму квадрата площадью приблизительно 1 кв. км. Свободный доступ в него через любые из двенадцати (по 3 с каждой стороны) ворот был дозволен только высшей аристократии (чиновникам 5-го ранга и выше). Остальные чиновники могли использовать только те ворота и только в то время, которые им были предписаны. Ворота носили названия родов, известных своей службой и преданностью (Тадзихияматобэ, Тиисакобэ, Такэрубэ и др.). По всей вероятности, каждый род был ответственен за поддержание порядка в своем секторе.

Хотя Фудзивара прослужила столицей не так уж долго — всего 16 лет, — она успела послужить резиденцией для трех правителей: Дзито̄ (часть правления), Момму и Гэммэй (часть правления). Можно сказать, что ее строительство знаменовало собой важный психологический перелом: резиденция правителей Ямато постепенно переставала быть кочующей с места на место.

Важнейшим итогом реформ второй половины VII в. было формирование в Японии качественно иной государственной структуры, которая в определенной степени сумела преодолеть аристократические традиции прежнего социального устройства. Правда, реформы не всегда были последовательными и даже таили в себе серьезные противоречия (например, признание привилегированного положения кланов и одновременное отстаивание монопольного статуса чиновничества в сфере управления). Тем не менее, реформаторская деятельность создала условия для появления кодекса законов «Тайхо рицурё̄» и к созданию на его основе государства централизованного типа («государства, основанного на законах» — «рицурё̄ кокка»).

Часть 3 «ГОСУДАРСТВО РИЦУР̄Ё̄»

Глава 1 ЯПОНИЯ ПЕРИОДА НАРА (710–794)


«Периодом Нара» называется время, когда столицей Японии был город Нара (710–784). Кроме того к нему обычно приплюсовывают еще 10 лет (784–794), в течение которых двор находился в Нагаока. Это вполне оправдано, поскольку тот отрезок времени по всем своим социально-экономическим и культурным параметрам был продолжением предшествующего периода.

В более широком плане период Нара можно рассматривать как время продолжения начатых в VII в. реформ, ставивших своей целью превращение Ямато в «цивилизованное» по дальневосточным меркам государство. Поэтому в Японии период, включающий в себя вторую половину VII в., когда начали проводиться в жизнь реформы Тайка, период Нара, а также начало периода Хэйан, принято называть «периодом государства, опирающегося на законы» («рицурё̄ кокка»). Действительно, именно тогда японцы планомерно пытались воплотить в жизнь политический идеал централизованного государства, все стороны функционирования которого должны были определяться однозначно заданными правилами, или законами. Интересно, что составленные в VIII в. законодательные своды формально продолжали действовать в Японии вплоть до периода Мэйдзи (вторая половина XIX в.), а все более новые законы рассматривались (во всяком случае теоретически) лишь как дополнение к ним.

Период Нара (и период «государства рицурё̄» в целом) можно определить как время формирования высокоцентрализованного государства по китайскому (танскому) образцу (прямое корейское влияние в то время практически сошло на нет). Желание походить на Китай и быть равным ему проявлялось во всех областях государственной жизни: официальной идеологии, структуре чиновничества, административном делении, надельной системе землепользования, письменной культуре, архитектуре, масштабных строительных проектах и т. д. Однако местные политические и культурные традиции с самого начала вносили заметные коррективы во все мероприятия центральной власти. В результате сформировалось общество, разительно отличавшиеся от китайского. Реформаторы явно недооценили степень культурных, социальных и экономических отличий Японии от Китая, и в конце периода Нара уже стал хорошо заметен процесс упадка центральной власти, не сумевшей справиться с местничеством.


Письменные источники

Период Нара является первым в истории Японии, для которого существует довольно обширная и разносторонняя источниковедческая база: материалы официальной хроники «Сёку нихонги» дополняются данными законодательных сводов, описаний провинций Японии «Фудоки», эпиграфики, различными документами текущего делопроизводства, хрониками буддийских храмов, поэтическими антологиями.


Хроника «Сёку нихонги»

Поскольку мифологическое обоснование легитимности правящей династии было к тому времени более или менее закончено, на смену мифологическо-летописным сводам в период Нара пришли погодные хроники. Наиболее значительным примером такого рода была «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.). Она состояла из 40 свитков и охватывала период 697–791 гг. Хроника составлялась в три этапа. Окончательный вид ей придали Фудзивара Цугицуна и Сугано Мамити.

Общим свойством мифологическо-летописных сводов и хроник является то, что они были рассчитаны не на современников событий, а на их потомков. Именно в их сознании должна была сложиться модель прошлого, которую конструировали составители хроник. Однако хроники отличались от более ранних памятников существенными особенностями.

Если «Кодзики» и «Нихон сёки» оказали серьезное влияние на все жанры словесности (поэзию, прозу и историографию), то непосредственное влияние «Сёку нихонги» ограничивалось, по преимуществу, собственно исторической мыслью, которая окончательно выделилась в качестве самостоятельного жанра словесности. В «Сёку нихонги» уже не встречаются яркие («художественные») описания характеров и поступков — она целиком построена на сухом хронологическом изложении. Намного меньше в ней и прямых заимствований из китайских произведений.

В «Сёку нихонги» хронология (с точностью до дня) сделалась основным принципом построения текста. Если раньше отдельные сообщения тяготели к сюжетной законченности, и под одной датой редко сообщались разнохарактерные сведения, то теперь в отчете за день стала помещаться самая разнообразная информация. Событие в «Сёку нихонги» предстает не как законченная данность, а как процесс.

Таким образом, была окончательно осознана связь истории со временем, причем «плотность» наполнения хроники событиями значительно возросла. И это неудивительно, ибо, в отличие от более ранних памятников, записи «Сёку нихонги» велись одновременно с происходившими событиями, а не фиксировали давно прошедшее.

Совершенствовалась и «технология» летописания. Для составления «Нихон сёки» потребовалось 39 лет, а для «Сёку нихонги» — только 6. Первичные данные предоставлялись государственными учреждениями (т. е. чиновниками, за плечами которых было более или менее единообразное образование). Это минимизировало использование разнородных источников (что свойственно более ранней традиции) и вносило определенный вклад в формирование специфической чиновничьей культуры, контуры которой все более не совпадали с культурой народной.

Детализация описания сопровождалась сокращением пространства, охватываемого повествованием. Для того, чтобы попасть на страницы хроники, как правило, нужно было обладать рангом не ниже пятого (или же совершить что-нибудь действительно выходящее за рамки привычного).

Главными объектами описания хронистов по-прежнему остались правитель и его непосредственное окружение (в котором к концу периода на первый план выдвинулась северная ветвь рода Фудзивара). Последовательное применение получили девизы правления, в соответствии с которыми и осуществлялись датировки. У каждого отрезка времени мог быть только один «хозяин», и им считался сам государь. Если в его правление происходили какие-либо важные события, то именно он имел право на провозглашение нового девиза даже во время своего неоконченного правления. Такое понимание предполагало также, что после кончины императора новая эра правления могла начаться лишь с наступлением следующего после его смерти года.

При этом, если раньше императоры описывались в качестве активно действующих фигур, в связи с чем повествование охватывало обширную территорию, то теперь они (и их ближайшее окружение) изображались по преимуществу в сакральном центре — дворце, — где осуществляли свои властные функции путем провозглашения указов. Например, если в «Нихон сёки» описано, как правительница VII в. Саймэй сама вместе с наследным принцем отправилась в Киби и Иё, чтобы готовить военную экспедицию на Корейский п-ов (для восстановления режима Пэкче), то в 60-х годах VIII в. аналогичный поход против Силла готовился с помощью чиновничьего аппарата, и ни о каких личных «инспекциях» императора Дзюннин не могло идти и речи.

Важнейшее значение в жизнеописаниях императоров занимали генеалогические записи, которые предшествовали изложению событий, случившихся в их правление, нарушая тем самым хронологический порядок изложения. Столь подчеркнутая роль генеалогической информации представляет собой характерную особенность японских хроник и не была свойственна их китайским прототипам.

Вообще, следует отметить, что, заимствовав многие формальные особенности ведения хроник, японцы сознательно отвергли важнейшие особенности китайского исторического мышления. Если китайские хроники в конце каждого правления обычно давали более или менее сбалансированную оценку деятельности каждого императора, то японские ограничивались перечислением его достоинств или вообще отказывались от такой оценки. Причина заключалась в том, что в китайские хронисты основывались на концепции «мандата Неба», предполагавшей возможность смены неправедного правителя или династии — идее, отвергнутой на самых ранних этапах становления японской исторической и политической мысли. В Японии император (и вся династия) был выведен из сферы действия этических оценок, оставаясь сакральной фигурой.

Стимулы к составлению хроник в Китае и Японии также были различны. В Китае хроники составлялись при получении «мандата Неба» новой династией, Япония же смены династий не знала. Составление «Нихон сёки» имело своей целью доказать легитимность правящей династии, создать общегосударственную идеологию, а также было следствием желания выглядеть «цивилизованным» государством в глазах Китая и Кореи. Что касается «Сёку нихонги», то время ее создания отличалось относительной политической стабильностью. К тому времени уже сформировалась одна из доминант японского менталитета — установка на преемственность, в связи с чем основной идеологической задачей «Сёку нихонги» было формирование такого образа прошлого, который бы эту установку подтверждал. При этом достоверность сообщаемой «Сёку нихонги» исторической информации следует признать весьма высокой. В ней отсутствуют систематические искажения, и она нередко подтверждается археологическими данными.


Законодательные своды

Объектом описания как законодательных, так и исторических текстов является государство. Совпадает и субъект описания — в обоих случаях им также является само государство (т. е. эти тексты возникают не спонтанно, а по прямому государеву указу). Тем не менее, законодательные и исторические тексты разнятся в своих подходах и задачах. Если законодательные тексты можно уподобить «автопортрету» государства, то исторические — его «автобиографии». Законодательство можно назвать элементом, объединявшим различные культуры Дальнего Востока (японское законодательство строилось в соответствии с китайским, а в Корее этого времени танские законы применялись в неизмененном виде), а исторические сочинения, посвященные отечественной истории, в большей степени выражали специфику национального, становясь инструментом государственной самоидентификации.

В VIII в. деятельность государства и функционирование общества подчинялись двум законодательным сводам — сначала «Тайхо̄ рицурё̄» (701 г.), потом — «Еро̄ рицурё̄» (составлен в 718 г., введен в действие в 757 г.; «Тайхо̄» и «Еро̄» обозначают соответствующие годам обнародования сводов девизы правлений). Текст первого дошел до нас с существенными пробелами, сохранность второго — намного лучше. Как показывает текстологический анализ, их отличия друг от друга не особенно велики.

Каждый из сводов состоит из двух основных разделов — «рицу» и «рё̄». «Рицу» (кит. «люй») представляет собой «уголовный кодекс», а «рё̄» (кит. «лин») — установления относительно государственно-бюрократического устройства и системы землепользования («гражданский кодекс»). Такая структура повторяет строение китайских законодательств. Однако необходимо учитывать, что в Китае идеологический комплекс государственного управления обеспечивался двумя главными компонентами: законодательством сводами и «ли» (яп. «рэй») — распространенной на все общество системой конфуцианских ритуалов, составлявших нерасторжимое единство с законодательством. Более того, «ли» обладали более высоким культурным статусом. В Японии же ритуалы «ли» были частично инкорпорированы в тексты законодательных сводов и не имели самостоятельного значения.

Статьи уголовного права (рицу) почти полностью утеряны, а сохранившиеся однозначно свидетельствуют о том, что они были заимствованы из танского законодательства в почти неизменном виде. Что касается «гражданских» статей (рё̄), то их сохранность намного выше. Это наводит на мысль о неравнозначной ценности рицу и рё̄ в нарской Японии. Если функционирование бюрократического аппарата действительно строилось в значительной степени в соответствии с китайскими образцами (хотя и с многочисленными изменениями), то применение китайского уголовного законодательства столкнулось со значительными трудностями, ибо вступило в конфронтацию с некодифицированными нормами обычного права. Видимо, уже тогда японцы отдавали предпочтение социальным формам контроля — надзор за исполнением правил социального поведения осуществлялся прежде всего самим обществом, а не развитой пенитенциарной системой. Реальное применение рицу также имело ряд особенностей, смягчавших предписанные законом наказания: показательно, что начиная с 810 г. вплоть до установления военного сёгунского режима двор заменял смертную казнь пожизненным заключением (отчасти это, возможно, объяснялось страхом перед местью духа покойного). Таким образом, законы рицу в нарской Японии были, скорее, неким эталоном, нежели реальным инструментом регулирования социальных отношений.

Что касается рё̄, то и здесь видны попытки японских законников приспособить китайские установления к местным условиям. Ревизия танского «гражданского кодекса» проходила по следующим основным направлениям:

1) Законом не определялся порядок престолонаследия; оно осуществлялось на основании обычного (некодифицированного) права.

2) Определяющая роль синтоизма в структуре официальной идеологии была закреплена созданием самостоятельного органа — палаты небесных и земных божеств (дзингикан), которая не имела над собой вышестоящего органа.

3) В отличие от Китая, в японском законодательстве присутствовал специальный раздел, посвященный правилам поведения буддийских монахов («Со̄нирё̄» — «Законы, о монахах и монахинях»), что свидетельствует о большей роли буддизма в государственной жизни Японии (хотя в Китае имелись законы, регулировавшие деятельность буддийской церкви и даосских отшельников, они не входили в основное законодательство).

4) Возможности занятия высоких должностей лицами незнатного происхождения были в Японии намного ниже; конкурсные экзамены на занятие чиновничьей должности, идея которых была заимствована из Китая, не имели сколько-нибудь существенного значения (определяющим было происхождение кандидата).

5) Контроль за делами на местах (на уровне уездов) в Японии фактически находился в руках местной знати; в отличие от Китая, где управители провинций и уездов назначались из центра, в Японии центр назначал только управителей провинций.

6) В отличие от танского Китая, земельные наделы в Японии выделялись не только мужчинам, но и, женщинам (в Китае их получали только вдовы, в том числе наложницы). Японские женщины обладали также правом наследования. Вообще, в японском обществе положение женщины было выше, чем в китайском. Это подтверждается как значительным числом женщин на японском престоле в VIII в., так и часто практиковавшейся матрилокальностью (муж поселялся в доме жены). В аристократических и чиновничьих кругах рождение в семье девочки зачастую приветствовалось, поскольку создавало потенциальную возможность удачно выдать ее замуж и таким образом поднять собственный социальный престиж.

8) В отличие от единообразного (вне зависимости от места проживания) налогообложения в Китае ремесленными продуктами (каждый человек должен был платить налог тканями), в японском законодательстве для многих регионов были указаны специфические местные продукты (в основном — морского промысла), которые должны были доставляться непосредственно ко двору. При этом единицей налогообложения выступал не отдельный человек, а вся община.

В целом можно сказать, что модификация, которой подверглось в Японии танское законодательство, помимо того, что она отражала местные особенности, свидетельствовала о сохранении там элементов родовых отношений в устройстве общества и организации управления.

Для того, чтобы законодательные своды не вступали в острое противоречие с жизнью, их постоянно корректировали, не внося при этом исправлений в основной текст. Изменения производились в форме издания дополнений к законодательству (кяку) и руководств по его применению (сики), которые затем собирались в отдельные сборники. Кроме того, в IX в. появились систематизированные комментарии к законодательным сводам (вернее, только к «гражданскому кодексу» — «Рё̄-но гигэ», 833 г., и «Рё̄-но сю̄гэ», 859–877 гг.).

***

Летопись «Сёку нихонги» и законодательные своды являются наиболее важными письменными источниками по истории и культуре VIII в. Однако, помимо них существует немало других свидетельств, которые привлекаются историками для уточнения, реконструкций и сопоставительного анализа.


Документы Сё̄со̄ин

Около 10 тыс документов на бумаге из хранилища Сё̄со̄ин в крупнейшем буддийском храме Нара — То̄дайдзи — представляют собой плод деятельности высокоорганизованного административного аппарата. Управление по переписке сутр (сякё̄сё) было организовано примерно в 736 г. при дворце Комё̄ (супруги императора Сё̄му), но превратилось потом в одно из подразделений храма То̄дайдзи. Вплоть до конца периода Нара в нем производилась не только копирование буддийских сутр, но и составление документов, имевших отношение к функционированию храмового комплекса в его взаимоотношениях с другими государственными учреждениями.

Сё̄со̄ин — сокровищница храмового комплекса То̄дайдзи

Поскольку многие из этих текстов написаны на обороте документов, уже использованных в других ведомствах (что свидетельствует как о ценности бумаги в то время, так и о политически неангажированном характере этого источника), то документы Сё̄со̄ин предоставляют дополнительную возможность для реконструкций в области исторической демографии (подворные списки), системы налогообложения, устройства бюрократической машины и т. д.


«Фудоки»

Основным объектом описания официальной хроники «Сёку нихонги» был император и его непосредственное окружение (двор). Однако для лучшего управления страной требовалась «инвентаризация» всего того, что находилось в ее пределах. Для решения этой задачи в 713 г. был провозглашен указ о составлении «Фудоки» («Описаний земель и обычаев»). Описание провинций Харима и Хитати было завершено в 715 г., Идзумо — в 733 г., Бунго и Бидзэн — еще позже. Данные по остальным провинциям до нас не дошли. Полностью сохранился только текст «Идзумо-фудоки».

В «Фудоки» характеризовались географические особенности провинций и входивших в них уездов, отмечалось наличие полезных ископаемых, животных, растений, пригодных для землепашества земель. В них широко представлены местные мифы и предания, дающие возможность судить о бытовании представлений и верований, отличных от тех, что были зарегистрированы придворной традицией («Кодзики», «Нихон сёки», «Сёку нихонги»). Данные «Фудоки» свидетельствуют о значительном культурном многообразии, свойственном древней Японии.


Моккан

Важным источником, проливающим свет на особенности историко-культурного развития Японии в VII–VIII вв., являются эпиграфические материалы. С этой точки зрения большое значение имело открытие в 1961 г. не слишком известного ранее типа текстов (до тех пор его корпус ограничивался приблизительно 350 образцами, находящихся в хранилище Сё̄со̄ин в Нара), зафиксированных на деревянных табличках (букв, «деревянных письменах» — моккан). Такая табличка представляет собой дощечку 10–25 см в длину и 2–3 см в ширину. Размеры дощечки зависели от длины сообщения (сообщений, переходящих с одной таблички на другую, не зафиксировано).

Данный тип эпиграфики был известен в Китае и Корее, древнем Китае подобные таблички изготавливали не из дерева, а из бамбука. В отличие от Японии, они имели стандартный размер в 30 или 45 см, и их было принято сшивать (т. е. они могли вмещать любой объем информации). В Корее количество находок моккан невелико, но считается, что этот вид эпиграфики был заимствован японцами именно оттуда.

К настоящему времени обнаружено приблизительно 200 тыс. табличек, причем количество мест находок составляет около 250. Только при раскопках усадьбы принца Нагая (влиятельного царедворца в правление Сё̄му, 724–749) в Нара в 1988 г. их было найдено около 50 тыс. Самые ранние таблички датируются второй четвертью VII в. Наибольшее количество находок концентрируется в Фудзивара (служила резиденцией правителей Ямато в 694–710 Годах) и Нара, но они встречаются и на периферии государства.

Широкое использование моккан определялось такими свойствами дерева, как его относительная легкость и прочность (что делало возможным транспортировку табличек на большие расстояния), а также возможностью их повторного использования (прежняя запись соскабливалась и наносилась новая).

Большинство из найденных моккан так или иначе связаны с функционированием государственного аппарата (переписка между центральными ведомствами, между центром и местными органами власти — управлениями провинций, уездов, почтовыми дворами). Интересно, что моккан пересылались только по государственной административной вертикали — обмена информацией между чиновниками на уровне уездов или провинций не зафиксировано. По-видимому, государство не регулировало непосредственно вопросы управления на уровне уезда.

К настоящему времени известны несколько типов сообщений на моккан. В наиболее общем виде их можно подразделить на 3 типа: сообщения, учебные тексты, товарные бирки. Последние были наиболее массовой разновидностью моккан. Эти бирки, на которых указывался вид продукции, ее количество, отправитель и получатель, прикреплялись к грузу, который отправлялся в вышестоящие инстанции (либо владельцу поместья) в качестве налога. Кроме того, ими маркировали уже полученные налоговые поступления при их сортировке и направлении на склады.

Моккан, которые принято квалифицировать как «сообщения», включают в себя:

1) Распоряжения вышестоящих ведомств (основной массив — вызовы чиновников к месту службы государственными органами, т.e. «повестки»: например, распоряжение писцам прибыть в определенное место для копирования сутры). После того, как моккан доходил до адресата и написанное в нем распоряжение выполняюсь, эти моккан выбрасывали (оригинал сообщения мог изготавливаться на бумаге и храниться в архиве).

2) Донесения от нижестоящего ведомства (чиновника) вышестоящему (главным образом, о прибытии чиновника к месту службы или крестьянина — для несения трудовой повинности, а также о доставке груза).

3) Запросы одного ведомства другому о доставке какого-либо груза.

4) Послания, сопровождавшие отправку груза в ответ на запрос.

5) Послания, удостоверяющие получение груза.

6) Разрешения на провоз груза через ворота дворца Нара или через какой-либо другой пункт проверки (заставу).

7) Удостоверения о прохождении груза через ворота дворца Нара или же другой пункт проверки (заставу).

8) Выставлявшиеся на дорогах объявления о розыске вора или пропаже домашнего скота.

Таким образом, подавляющее большинство этого вида моккан также было связано с перемещением грузов или людей.

Кроме того, встречаются тексты, использовавшиеся в процессе обучения (выдержки из произведений китайских философов, «домашние задания» по иероглифике).

Моккан представляют собой особую ценность, поскольку они не предназначались для длительного публичного использования (наиболее типичные места их находок — древние помойки, водосточные канавы) и потому не подвергались целенаправленному редактированию, подчиненному определенным идеологическим задачам.

Массовые находки моккан заставили пересмотреть прежние оценки относительно степени зрелости японской культуры VII–VIII вв. Выяснилось, что она была в значительной мере письменной, а государственное управление уже в то время осуществлял относительно широкий слой грамотных чиновников. Это, в свою очередь, позволяет сделать вывод о том, что письменные памятники VIII в. возникли не на пустом месте, а представляли собой результат определенного развития письменной традиции.

***

Очевидно, что массовый обмен письменной информацией в делах управления мог быть обеспечен только при организации соответствующей системы обучения, И действительно, в Японии появились школы чиновников: столичная — в 670 г. (около 450 учеников), провинциальные — в 701 г. (с числом учеников от 24 до 60). Кроме того, существовали школы медицины и астрологии (общее число учеников — около 110). С учетом того, что какое-то количество буддийских монахов получало образование при монастырях, такая система образования была достаточна для нужд государственного аппарата и для приобщения японцев к достижениям континентальной цивилизации и культуры; последнее в значительной степени обеспечивалось (особенно, начиная с VIII в.) с помощью письменных каналов информации (ввоза книг, их переписывания и изучения).

Однако несмотря на довольно широкое распространение письменности и заимствованный из Китая пиетет перед грамотностью, идея о том, что мудрость и знания сами по себе могут послужить основанием для занятия высокого общественного положения, в Японии широкого распространения не получила. Японское общество оказалось намного более иерархичным, чем китайское, и система конкурсных экзаменов на занятие чиновничьей должности никогда не имела там серьезного значения, ибо главным всегда оставалось происхождение человека.


Государственное устройство

К VIII в. стратегический выбор модели управления по китайскому образцу был совершен. Была достигнута и относительная эффективность работы государственного аппарата, о чем свидетельствует успешное претворение в жизнь ряда грандиозных проектов (строительство Нара, храма То̄дайдзи, сети дорог и т. д.).


Высшие государственные органы

Согласно законодательным сводам, во главе государства стоял император, который обладал верховными правами в области административного управления, назначения и продвижения чиновников, ведения внешних сношений и управления войском. Непосредственно императору подчинялись 3 высших государственных учреждения — большой государственный совет (дадзё̄кан), совет по делам небесных и земных божеств (дзингикан) и палата цензоров (дандзё̄тай), основной функцией которых было проведение в жизнь указов императоров.

Главным административным органом был дадзё̄кан (не имел соответствия среди высших государственных учреждений в танском Китае). Он обладал огромными полномочиями, что серьезно ограничивало власть правящего рода.

Внутри дадзё̄кан существовал высший совет по решению государственных задач (гисэйкан), куда входили только представители старых аристократических родов, обосновавшихся в пяти центральных провинциях столичного района Кинай (Ямато, Ямасиро, Сэццу, Кавати и Идзуми).

Назначение в дадзё̄кан было фактической монополией 21 рода, происходивших из Кинай и известных еще с «дореформенного» времени. К их числу относились: Фудзивара (ветвь Накатоми), Тадзихи, Абэ, Ки, Исоноками (бывш. Мононобэ), О̄томо, Косэ, Исикава (бывш. Сога), Татибана, Накатоми, Фунъя, Авата, Такамуко, Симоцукэно, О̄но, Агатаинукаи, Оно, Хиками, Киби, Югэмикиё, Саэки.

Особое положение среди высших государственных учреждений было у дзигинкан. Фактически это было учреждение, выведенное из подчинения дадзё̄кан. Формально во главе дзингикан стоял чиновник младшего 4-го ранга, а самом деле его возглавлял сам император, являвшийся первосвященником (именно в этом, видимо, кроется причина столь высокого положения дзингикан в системе высших государственных учреждений). Основными функциями дзингикан были: проведение храмовых (синтоистских) служб, религиозных празднеств и различных синтоистских (прежде всего общегосударственного масштаба) церемоний и т. д.

Еще одним высшим государственным учреждением являлась дандзё̄тай (палата цензоров). Основной ее функцией было следить за соблюдением законодательных норм в столице и на местах. Палата цензоров осуществляла инспекционные проверки провинциальных и уездных управ и расследовала различные нарушения закона. Глава палаты цензоров имел право прямого доклада императору, минуя дадзё̄кан (в реальности это право осуществлялось очень редко). Согласно закону, деятельность дандзё̄тай не была подотчетна дадзё̄кан, хотя фактически именно дадзё̄кан санкционировал деятельность палаты цензоров и получал всю итоговую документацию.


Вооруженные силы

Несмотря на значительное число политических кризисов, связанных, в основном, с порядком наследования, положение в стране в целом оставалось довольно устойчивым. Косвенным свидетельством этого может служить как отсутствие крепостных стен в Нара, так и устройство японской армии. Если в Китае она подчинялась непосредственно центральным властям и концентрировалась в районе столицы, то в Японии основные воинские части были распределены по всей стране и находились в подчинении у управителей провинций.

Японская армия состояла из гундан и эфу (провинциальных и столичных частей). Каждый крестьянский двор направлял в гундан одного вооруженного пехотинца и обеспечивал его пропитанием. Часть рекрутов отправлялась на службу в столицу (срок службы составлял 1 год), часть — на Кю̄сю̄ для охраны границы (на 3 года). Остальные рекруты оставались в местах проживания, где проводилась их воинская подготовка, принимавшая форму кратковременных сборов. В качестве офицеров назначались представители местной знати (в Китае все офицеры назначались из центра). Общее руководство гундан было возложено на управителей провинций, т. е. на провинциальном уровне гражданские и военные функции администрации не были разведены.

Что касается воинов, сосредоточенных в столице, то их общее число составляло 5290 чел. (2600 чел. состояли в охране различных ключевых объектов дворца и столицы, а остальные 2690 были телохранителями императора и его семьи). При этом в столичном войске многие должности были наследственными (например, охрана тех или иных ворот дворца). Такая военная организация сложилась еще во времена, предшествовавшие реформам Тайка.

В целом, японская армия периода Нара, создававшаяся прежде всего для борьбы с внешней опасностью, не прославила себя громкими победами. Единственным серьезным испытанием для нее стала борьба с эмиси (обобщенное название племен, обитавших на северо-востоке Хонсю̄; в средневековье известны как эдзо, а в новое время — как айны), которая развивалась не особенно успешно. Во всяком случае, в начале IX в. продвижение японцев на север Хонсю̄ прекратилось (здесь, безусловно, сказалось и отсутствие экономической мотивации для расширения территории).


Развитие системы коммуникаций

Одной из основных задач «государства рицурё̄» было обеспечение надежного контроля центральной власти над всей территорией страны. В первую очередь это относилось к распоряжениям двора — они должны были непременно и в разумные сроки доходить до периферии государства и приниматься там к исполнению.

Для осуществления надежной связи между центром и периферией были предприняты гигантские усилия по созданию сети дорог. В VIII в. в стране было сооружено 7 «государственных дорог» (кандо̄), соединявших столицу Нара с основными регионами: То̄кайдо̄ (проходила вдоль берега Тихого океана от столицы через провинцию Хитати до провинции Муцу, соединяясь с дорогой То̄сандо̄); То̄сандо̄ (проходила по центру о-ва Хонсю̄ от столицы до провинций Муцу и Дэва); Хокурикудо̄ (проходила вдоль побережья Японского моря от столицы до провинции Этиго); Санъиндо̄ (проходила вдоль побережья Японского моря от столицы до провинции Нагато); Санъёдо̄ (проходила по побережью Хонсю̄, обращенному в сторону Внутреннего Японского моря, от столицы до провинции Нагато); Нанкайдо̄ (проходила от столицы до Авадзи и затем по берегу о-ва Сикоку, обращенному в сторону Внутреннего Японского моря с ответвлениями во все 4 расположенные там провинции); Сайкайдо̄ (проходила по провинциям о-ва Кю̄сю̄).

Все дороги подразделялись на «большие», «средние» и «малые». Статус «большой» имела только Санъёдо̄ — поскольку через о-в Кю̄сю̄ пролегал путь на материк, а также по военно-стратегическим соображениям (в VIII в. Япония постоянно опасалась вторжения из Силла и Китая и сама тоже еще окончательно не отказалась от планов по «умиротворению» Силла). Статус «средних дорог» был присвоен То̄кайдо̄ и То̄сандо̄ (ввиду военной экспансии Японии на север Хонсю̄ эти направления были признаны стратегически важными). Остальные дороги считались «малыми».

На государственных дорогах располагались управления провинций (около 60). От них были проложены дороги к управлениям уездов (около 600). На дорогах были устроены почтовые дворы, обеспечивавшие государевых гонцов ночлегом и лошадьми. В зависимости от статуса дороги на них содержалось от 5 до 20 лошадей. Как правило, почтовые дворы находились на расстоянии приблизительно 16 км друг от друга (их общее число составляло чуть более 400).

Аэрофотосъемки и археологические исследования недавнего времени показали, что дороги того времени были прямыми и широкими (дорога Нанива-Нара — 18 м, Фудзивара-Нара — 23 м, Нара-управления провинции-управления уездов — 6-13 м). Это свидетельствует о том, что они появились не стихийно, а в результате планомерной деятельности государства (частичное исключение составляли существовавшие издавна дороги внутри уездов, которые затем были спрямлены и соединены в единую сеть с вновь построенными).

Судя по всему, планомерное строительство дорожной сети было начато не из-за возникновения экономической потребности в ней, а именно для нужд государственного управления. Дороги использовались для доставки налогов, которые собирались в натуральной форме, для передачи на места распоряжений центральных властей и отчетов местных властей в столицу, для транспортировки людей и грузов при проведении общественных работ (строительства столицы, буддийских храмов, ирригационных сооружений), для перемещения войск. Землемерные работы, связанные с надельным землепользованием и проведением административных границ между провинциями, также имели точкой отсчета именно государственные дороги.

Созданная дорожно-транспортная система была весьма эффективной. В VIII в. расстояние между Нара и Кю̄сю̄ покрывалось гонцами за 4–5 дней, а между столицей и северо-восточными районами Хонсю̄ — за 7–8 дней. Позднее, по мере эрозии государственных институтов в период Хэйан, в начале IX в. этот срок увеличился до 6-12 дней в первом случае и до 13 дней — во втором. Это произошло из-за сокращения числа почтовых дворов и ухудшения качества самих дорог.

***

При создании общегосударственной системы сообщения водные коммуникации были почти полностью проигнорированы (это касается как рек, так и моря). Хотя и существовали расположенные на реках лодочные станции, число их было крайне невелико. Таким образом, в этой сфере в Японии осуществлялась типичная стратегия чисто сухопутного земледельческого государства. Характерно, что и японская столица располагалась не на морском побережье, а в глубине материковой части страны.


Город Нара

В японской исторической литературе для обозначения столицы VIII в. используются два термина — Нара и Хэйдзё̄. Первый фиксируется в поэтической антологии «Манъё̄сю̄» (вторая половина VIII в.) и происходит от названия равнины, на которой был расположен город (Нара, видимо, означает «плоский, ровный, мирный, спокойный»). Однако в официальных документах того времени более употребительным был топоним Хэйдзё̄, который состоит из двух иероглифов: «плоский» и «замок, столица». Следует заметить, что сочетанием тех же самых иероглифов обозначалась и столица царства Северное Вэй в Китае.

Нара находилась в 18 км к северу от прежней столицы Фудзивара. Причины, по которым двор покинул свою прежнюю резиденцию, не вполне ясны. Наиболее распространенным объяснением является то, что новая столица лучше соответствовала традиционным китайским принципам расположения построек «среди ветров и потоков» (яп. фӯсуй, кит. фэншуй), согласно которым, как достоверно известно, выбиралось месторасположение более поздних императорских резиденций (Нагаока и Хэйан). В самом деле, в полном соответствии с китайскими требованиями к востоку от Нара протекала река, на юге находился пруд, а за ним простираюсь равнина; на западе город окаймляла широкая дорога, на севере возвышались горы, переходившие в холмы, непосредственно окружавшие столицу с трех сторон.

Существует также предположение, что перенос столицы мог быть обусловлен ритуальными мотивами, связанными с жестоким голодом и эпидемиями, поразившими страну в годы правления Момму: в связи с этим правителю, якобы, требовалось сменить место своего обитания для избавления от скверны. Выдвигаются и вполне рациональные объяснения: например, выгодное расположение Нара в точке пересечения транспортных путей, или недостаточные размеры Фудзивара для размещения быстро разраставшегося государственного аппарата. Последнее объяснение представляется малоубедительным, так как издержки по переносу столицы заведомо превосходили любые трудозатраты по ее расширению. Так или иначе, Нара стал единственным «настоящим» городом своего времени (после переезда двора в новую столицу прежняя — Фудзивара — пришла в запустение, многие постройки в ней были разобраны и использованы при возведении Нара).


Градостроительные особенности

Весь период Нара отмечен сильным китайским влиянием. Оно проявлялось и в архитектурном облике города. С самого начала столица застраивалась по плану, который имел много общего со столицей танского Китая — городом Чанъань. Нара представляла собой прямоугольник размерами 4,8 на 4,3 км. Более походившая на огромную площадь главная магистраль города шириною в 67,5 м — Судзаку («Красный сокол», «Феникс») — разделяла Нара на правую и левую половины (западную и восточную). По обе ее стороны были выкопаны каналы шириной 7 м. С севера на юг город пересекали 9 улиц (бо), а с запада на восток — 10 (дзё̄), образовывавших, таким образом, 72 квадратных квартала площадью 1800 сяку (553 кв. м) каждый. Несколько позже на северо-востоке были построены еще 12 кварталов («внешняя столица» — «гэкё̄»), а на северо-западе — 3 «полуквартала».

Между Нара и Чанъанью имелись, однако, и существенные отличия. Дворец государя и административные постройки, организованные в Нара в единый архитектурный комплекс, занимали 4 квартала в северной части столицы, а в Чанъани дворец и министерства располагались обособленно. Не в пример китайской столице Нара не имела крепостных стен. Только дворцовый комплекс (точно так же, как и в Фудзивара) был обнесен довольно толстой, (210–270 см) глинобитной стеной высотою около 5 м.

Еще одним отличием от Чанъани был строительный материал: в Японии при возведении зданий камень и кирпич не использовались. Весь город, включая дворцовый комплекс и буддийские храмы (в 720 г. их насчитывалось 46), строился из дерева, что делало его весьма уязвимым для огня (но более безопасным в случае землетрясения). Учитывая сравнительную недолговечность дерева как строительного материала, можно смело утверждать, что ни одно из зданий того времени не дошло до нас в неизменном виде, а бронзовые статуи, бережно сохраняемые в многочисленных буддийских храмах Нара, гораздо старше тех построек, внутри которых они находятся.

Статуя Большого Будды (Дайбуцу). Храмовый комплекс То̄дайдзи в Нара. VIII в.

В Нара не было синтоистских святилищ. Это было связано с тем, что синтоистские божества обладали магической силой только в месте своего первоначального обитания. Вместе с тем, в столице располагалось множество буддийских храмов, крупнейшими из которых были Сайдайдзи, То̄сё̄дайдзи и Якусидзи (в западной части столицы) и Ко̄фукудзи, Ганго̄дзи и Дайандзи (в восточной части). Однако самым грандиозным храмовым комплексом (причем не только этого времени, но и во всей японской истории) был То̄дайдзи, расположенный на самом северо-востоке столицы.

Строительство То̄дайдзи осуществлялось как на средства двора, так и на пожертвования. В храмовой хронике То̄дайдзи («То̄дайдзи ёроку», начало XII в.) указывается, что на возведение храма были собраны пожертвования от 51590 чел., а на отливку статуи Будды — от 372075 чел. Строительство храма, занимавшего площадь около 90 га, действительно потребовало гигантских усилий. Достаточно сказать, что размеры «золотого павильона» («кондо̄»), ныне самого большого в мире деревянного сооружения (сохранился в пропорции 2:3 по отношению к первоначальному строению), составляют: длина — 57 м, ширина — 50 м и высота — 49 м. На выплавку же 16-метровой статуи Будды пошло около 400 т меди. Работа по сооружению статуи началась в 747 г. и была окончательно завершена в 755 г.

Возведение в короткий срок грандиозного по тем временам города потребовало мобилизации огромных людских ресурсов. Если в V-VI вв. основным видом общественных работ было строительство курганов, то в начале VIII в. все силы страны были направлены на возведение столицы.

Перепад высот на территории Нара составлял в то время 14 м. В ходе строительства было срыто около 400 тыс. куб. м холмов и засыпано 800 тыс. куб. м низин. Расчеты показывают, что только для этого потребовалось около 1 млн. человеко-дней. Для возведения же дворцового комплекса, строительство которого заняло приблизительно 2 года, было необходимо использовать 3 тыс, работников ежедневно, а объем трудозатрат во время строительных работ в остальной части столицы оценивается как в 20 раз больший. Так же, как и в Фудзивара, при строительстве Нара был прорыт специальный канал длиной в 3 км и шириной в 10 м, который использовался для доставки строительных материалов, а в дальнейшем для доставки товаров на рынки.

Всего в городе имелось 2 рынка. Они находились под непосредственным контролем правительства, устанавливавшего фиксированные цены, и торговали на них как купцы, так и само государство. Поступали товары и от управлений провинциями и крупных буддийских храмов. Кроме продовольствия (риса, рыбы, овощей, соли, водорослей, молока и др.), на рынках можно было приобрести письменные принадлежности, буддийские сутры, одежду, посуду, украшения и т. д.

Кроме того, в Нара стекались подати со всей страны. Из табличек-моккан, найденных в усадьбе принца Нагая, нам известно что из дальней восточной провинции ему доставляли лиловый (цвет аристократии) краситель для его одеяний; морскую капусту — из уезда Сима провинции Сима; рис — из Кудара в Сэццу; сушеное мясо — из О̄хара в Идзумо; одежду — с о-вов Оки, овощи — из соседней провинции Ямасиро. Документы показывают, что в усадьбу принца продукты и товары доставлялись по крайней мере из 19 провинций.


Население Нара

В столице и ее ближайших пригородах про-живало по разным оценкам от 100 до 200 тыс. чел.: 7-10 тыс. чиновников с семьями (35–40 тыс. чел.), ремесленники, дворовые люди, монахи, крестьяне. Помимо них, город наводняли приезжие из провинции — чиновники, а также крестьяне, прибывшие сюда для работы на стройках (для этого каждые 50 дворов были обязаны предоставить в порядке трудовой повинности двух мужчин, менявшихся каждые 3 года) и для охраны столицы (сроком на 1 год). Кроме того, в столице находилось немало людей без определенного рода занятий — в основном, бывшие крестьяне, бежавшие от налогового гнета в столицу, где время от времени осуществлялись широкомасштабные благотворительные мероприятия (в 773 г., например, пособия были выданы почти 20 тыс. чел.).

На территории собственно дворца проживал сам император, его старшая жена, довольно многочисленные младшие жены и женский «обслуживающий персонал», поставляемый семьями управителей уездов, а также влиятельными родами (удзи) из района Кинай. Кроме того, в столице находились члены императорской фамилии (братья и сестры императора и их дети), а также около 150 семей высшей аристократии (5-го ранга и выше). Количество чиновников 6-8-го рангов оценивается приблизительно в 600 чел., чиновников без ранга — в 6 тыс. Все они являлись на службу в свои ведомства, расположенные на территории дворцового комплекса, занимавшего площадь 120 га.

Земля для возведения жилых построек выделялась в зависимости от ранга и занимаемой должности. Владения высшей аристократии находились в непосредственной близости от дворца и занимали площадь в 4 тё̄ (1 тё̄ равнялся приблизительно 16 тыс. кв. м). Обладателям 4-5-го рангов предоставлялись участки размером в 1 тё̄, 6-го ранга — 1/2 и т. д. Простые же горожане получали участок в 1 /16 или 1 /32 тё̄. Причем, чем меньше были участки, тем на большем удалении от дворца они располагались.

Средняя семья низкорангового чиновника насчитывала примерно 10 чел. На участках, где они проживали, обычно стояли 2–3 строения с соломенной крышей и земляным полом. Правительство призывало горожан покрывать крыши своих домов черепицей, красить столбы киноварью, а стены — белить, однако это не имело видимых результатов. Даже в усадьбе принца Нагая подавляющее большинство строений черепицей крыто не было.


Особенности социальной структуры

В VIII в. все население Японии, составлявшее около 6 млн. чел., подразделялось на две главные категории: рё̄мин («добрый люд») и сэммин («подлый люд»). К рё̄мин относились: ки (чиновники 1-3-го рангов), цуки (чиновники 4-го и 5-го рангов), остальные чиновники (6-8-й ранги), бякутё̄ (свободные общинники), синабэ и дзакко (ремесленники, находившиеся в непосредственной зависимости от двора). В категорию сэммин входили кладбищенские сторожа, преступники и их семьи, превращенные в государственных рабов, частнозависимые и частные рабы.


Структура чиновничества

Чиновничество в Японии (как и в Китае) разделялось на столичное (найкан) и провинциальное (гайкан). Внутренняя структура столичного служилого сословия в Японии VIII в. оформлялась при помощи рангов. Ранговая шкала состояла из 30 градаций, сведенных в 9 ранговых категорий (ви, совр. и). Все 9 рангов дробились на старший и младший; ранги с 4-го по 9-й подразделялись еще на верхнюю и нижнюю ступени: например, 3-й старший ранг; 4-й старший ранг верхней ступени; 4-й младший ранг нижней ступени.

Для провинциального чиновничества существовала своя собственная система рангов (гэи) из 20 ступеней, сведенных в 5 ранговых категорий. Кроме того, была предусмотрена отдельная система градации для принцев. Для них имелись 4 класса (хон), принадлежность к которым непосредственно зависела от степени родства с императорским родом. Придворное же чиновничество подразделялось следующим образом:

Ки («благородные»). К этой категории относились высшие чиновники 1-3-го рангов. В основном это были представители самых могущественных кланов, а доступ в эту категорию переселенцам из Китая и государств Корейского п-ова был практически невозможен (единственным исключением в VIII в. был Кудара-но Коникиси Кэйфуку, дослужившийся до 3-го младшего ранга).

Чиновники 4-го ранга занимали промежуточное положение между ки и цуки. Они не имели привилегий чинов 3-го ранга и выше, но могли занимать высшие государственные должности и входить в состав гисэйкан, что было недоступно чинам 5-го ранга.

Цуки (чиновники 5-го ранга) занимали большую часть придворных должностей. 5-й ранг был минимальным для получения должности при дворе и был своеобразным «стартовым рангом» для успешной придворной карьеры чиновника.

Чиновники 6-8-го рангов составляли низшее звено служилого сословия. Именно эта категория чиновничества более всего соответствовала китайским представлениям о государственной бюрократии, так как значительная их часть добивалась своего положения за счет способностей и профессиональных знаний, а не по причине родства с могущественными кланами.

Обладатели 9-го (начального) ранга, по всей видимости, еще не считались полноправными чиновниками. Время пребывания в 9-м ранге расценивалось как своеобразный испытательный срок для лица, начинавшего служебное продвижение.


Привилегии чиновников

В соответствии с их рангами, чиновники получали экономические льготы и правовые преимущества. Они сводились к правам на получение определенного количества «ранговых полей» (идэн), дворов в кормление (дзикифу), рангового жалования (ироку), сезонного жалования (кироку), которое выдавалось дважды в год во 2-ю и 8-ю луну, и к праву иметь определенное количество личных слуг (сидзин).


Экономические льготы, дифференцированные по рангам
Ранг или класс царевича Размер идэн, тё̄ Размер дзикифу, ко Количество сидзин, чел.
1-й класс 80 800 100
2-й класс 60 600 80
3-й класс 50 400 60
4-й класс 40 300 40
1-й старший ранг 80 300 (600) 100
1-й младший ранг 74 260 (500) 100
2-й старший ранг 60 200 (350) 80
2-й младший ранг 54 170(300) 80
3-й старший ранг 40 130(250) 60
3-й младший ранг 34 100(200) 60
4-й старший ранг 24 (100) 40
4-й младший ранг 20 (80) 40
5-й старший ранг 12 25
5-й старший ранг 8 20
(В скобках дан размер кормовых пожалований по указу 706 г.)

Размер сезонного жалования (кироку)
Ранг или класс царевича Шелковая материя, хики Вата, дзюн Холст, тан Мотыги, штук
1-й класс 30 30 100 140
2-й класс 20 20 60 100
3-й класс 14 14 42 80
4-й класс 8 8 22 30
1-й ранг 30 30 100 140
2-й ранг 20 20 60 100
3-й старший ранг 14 14 42 80
3-й младший ранг 12 12 36 60
4-й старший ранг 8 8 22 30
4-й младший ранг 7 7 18 30
5-й старший ранг 5 5 12 20
5-й младший ранг 4 4 12 20
6-й старший ранг 3 3 5 15
6-й младший ранг 3 3 4 15
7-й ранг 2 2 4 15
8-й старший ранг 1 1 3 15
8-й младший ранг 1 1 3 10
9-й старший ранг 1 1 3 10
9-й младший ранг 1 1 3 5

Размер рангового жалования (ироку)
Ранг Шёлковая материя, хики Вата, дзюн Тонкий холст, тан Грубый холст, дзё̄
4-й старший 10 10 50 360
4-й младший 8 8 43 300
5-й старший 6 6 36 240
5-й младший 4 4 29 180

(В таблицах использованы следующие меры площади, длины и веса: 1 тё̄ — около 0,992 га; хики = 5 дзё̄ 2 сяку (около 19,7 м); дзюн = 2 кин (около 1,2 кг); тан 0,5 хики; ко — «двор»).


Кроме экономических льгот, дифференцированных по рангам существовали и экономические привилегии на получение определенного количества полей (сикибундэн), дворов в кормление и количества слуг в зависимости от должности.


Должностные экономические привилегии
Должность Размер сикибундэн, тё̄ Размер кормового пожалования, ко Кол-во слуг
Главный государственный министр(дадзё̄ дайдзин) 40 3000 300
Левый государственный министр (садайдзин) 30 2000 200
Правый государственный министр (удайдзин) 30 2000 200
Старший государственный советник (дайнагон) 20 800 100
Средний государственный советник (тю̄нагон) 200 30
Государственный советник (санги) 80
(Должность тю̄нагон была учреждена в 705 г., а санги — в 731 г.)

Правовые привилегии, дифференцированные по рангам, заключались, во-первых, в праве на соискание должности соответствующего ранга в административном аппарате, во-вторых, в праве на постройку гробниц определенного размера, в-третьих, в праве на пользование привилегиями в случае совершения конкретным чиновником уголовного преступления и, наконец, в праве предоставления чиновникам (обычно 1-5-го рангов) рангов своим сыновьям и внукам.

Последняя разновидность рангов называлась «теневыми рангами» (онъи). Сущность системы «теневых рангов» заключалась в следующем. Чиновники 1-5-го рангов, в зависимости от высоты своего собственного ранга и заслуг перед государством, могли — отбрасывать тень своего положения» на своих сыновей и внуков и предоставлять им ранги без всякой аттестации и «проверки заслуг». Такая система способствовала аристократизации придворного чиновничества и заметно ограничивала проникновение в среду придворного чиновничества представителей провинциальных и неяпонских родов.


«Теневые ранги»
Ранг отца Ранг сына от жены (тякуси) Ранг сына от наложницы (сёси) Ранг внука от жены (тякусон) Ранг внука от наложницы (сёсон)
1-й ранг 5-й младш. нижней ступени 6-й старш. верхней ступени 6-й старш. верхней ступени 6-й старш. нижней ступени
2-й ранг 6-й старш. нижней ступени 6-й младш. верхней ступени 6-й младш. верхней ступени 6-й младш. нижней ступени
3-й ранг 6-й младш. верхней ступени 6-й младш. нижней ступени 6-й младш. нижней ступени 7-й старш. верхней ступени
4-й старший ранг 7-й старш. нижней ступени 7-й младш. верхней ступени
4-й младший ранг 7-й младш. верхней ступени 7-й младш. нижней ступени
5-й старший ранг 8-й старш. нижней ступени 8-й младш. верхней ступени
5-й младший ранг 8-й младш. верхней ступени 8-й младш. нижней ступени

Наконец, еще одной специфической привилегией представителей аристократии столичного района, обладавших чиновными рангами, было владение родовыми буддийскими храмами (удзи-дэра).


Провинциальное чиновничество

Почти все представители столичной знати несколько раз в течение жизни командировались на несколько лет на должности управителей провинций, помощников управителей провинций, провинциальных инспекторов и т. д. Служба в провинции (известны случаи, когда назначенный в провинцию чиновник оставался в столице и был лишь номинальным главой провинциальной управы) давала столичной знати дополнительные возможности для обогащения за счет обработки пустовавших земель и отчуждения большей части прибавочного продукта крестьян.

К местной знати (т. е. знати тех местностей, которые находились за пределами столичного района) относились управители уездов и другие уездные чиновники и их родственники.

В отличие от управителей провинций, сроки службы которых были фиксированы законом (6 лет, хотя фактически срок мог составлять 2–3 года), управители уездов в большинстве случаев назначались пожизненно из числа потомков бывших куни-но мияцуко (представителей местной уездной знати, управлявших до реформ VII в. теми же территориями).

Хотя социальное положение уездных чиновников было значительно ниже, чем провинциальных, они тоже получали соответствующие их положению экономические льготы и различные привилегии. В отличие от провинциальных чиновников, их уездные коллеги не получали сезонное жалование (кироку), зато размер должностных наделов уездной администрации был больше, чем у провинциальной. Кроме того управители уездов и их помощники владели рабами, на которых также выдавался надел.


Должностные наделы местной администрации (в тё̄)
Должность Провинция Уезд
Управитель 1,6–2,6 6
Помощник управителя 2–2,2 4
Остальные чиновники 1 — 1,6 2

Как и столичное чиновничество, местная знать получала ряд правовых привилегий:

1) Право на уменьшение наказания за совершенное преступление (хотя и не столь значительное, как это было бы в аналогичном случае с чиновниками столичного района).

2) Право на обучение сыновей и других родственников управителей уездов в провинциальных школах (кокугаку), что давало впоследствии теоретическую возможность для поступления в столичную школу чиновников (дайгаку), а после ее окончания получить столичный чиновничий ранг.

3) Право родственников управителей уездов служить в дворцовой охране (первоначально эта служба была повинностью, но со временем, благодаря выгодности положения охранников, получавших сезонное жалование и ранги, она стала привилегией).

4) Право поставлять во дворец придворных дам (унэмэ), обязанностью которых было прислуживать императору во время обеда во дворце императрицы. Так как унэмэ обычно становились женами столичных аристократов, то это давало возможность управителям уездов и их помощникам породниться с наиболее знатными родами.

Положение уездных чиновников во многом зависело от управителей провинций. В их компетенцию входило:

— назначение управителей уездов и их помощников;

— проведение ежегодных инспекционных поездок с целью определения результатов деятельности уездной администрации и «исправления недочетов», которые возникли вследствие «нарушения законов»;

— оценка деятельности уездных чиновников в соответствии с результатами инспекционной поездки. Низкая оценка их деятельности могла повлечь за собой отстранение от службы, однако в большинстве случаев уездные чиновники имели хорошие отношения с провинциальными властями и сохраняли свое положение даже после отрицательной аттестации;

— рекомендация родственников уездных чиновников в провинциальные школы, их аттестация в конце учебного года по результатам экзаменов, рекомендация их в дворцовую охрану, а также отбор претенденток в унэмэ.

Согласно законодательному своду «Тайхо̄рё̄», существовало два способа назначения уездной администрации: назначение из центра на основании личных способностей и профессиональная пригодности и назначение из среды прежних куни-но мияцуко. Позднее именно эта, последняя, система получила наибольшее распространение, и назначение на должности управителей уездов стало носить наследственный характер (система фудай).

Правда, система фудай не могла полностью гарантировать сыну, что он унаследует пост своего отца. Очень часто в число претендентов на весьма выгодную должность управителя уезда включались и представители боковых ветвей, а также дальние родственники.

С 712 г. провинциальная администрация с санкции центральной власти стала активно вмешиваться в процесс назначения уездной администрации, получив право как назначения, так и смещения уездных чинов. В итоге начало складываться положение, когда связь провинция-уезд оказывалась гораздо прочнее, чем связь центр-уезд, что делало власть на местах плохо управляемой из центра.

По мере усиления внутренних противоречий в структуре управления, государство пыталось найти выход из сложившейся ситуации. В 749 г. был издан указ, согласно которому устанавливалась система наследственного назначения на должность управителя уезда потомков только одной или двух семей кланов-фудай. Однако этот указ не всегда выполнялся, и борьба разных семей внутри фудай за пост управителя уезда продолжалась.

***

Уже в конце VIII в. стало очевидно, что рекомендации китайской политической науки по созданию высокоцентрализованного государства были в Японии практически неосуществимы — слишком глубоко укоренились там традиционные формы управления. Государственное устройство Японии в VIII в. не стало полной копией китайского. Новое централизованное государство базировалось не на профессионально пригодном чиновничестве, а на родовой аристократии, сохранившей за собой большинство ключевых постов в центральном аппарате управления, и местной знати, состоявшей из потомков бывших глав общин, которые получали должности в местной администрации.


Положение крестьян

Самой многочисленной группой населения (около 90 %) было крестьянство). Согласно бытовавшим представлениям, оно считалось «основой государства»:

В «Народ — это основа государства. Если основа прочна, то вся страна пребывает в спокойствии. Что до основы жизни народа, то самое важное — это земледелие и шелководство» («Сёку нихонги»).

Кодекс «Тайхо̄рё̄» определял правовой и экономический статус крестьян. Однако, сопоставляя данные кодекса с материалами других источников (например, «Сёку нихонги»), можно увидеть, что некоторые относившиеся к крестьянам положения закона реально не действовали, и действительные условия жизни подавляющего большинства населения Японии были хуже тех, которые фиксировались в законодательных памятниках.

Согласно «Тайхо̄рё̄», крестьянину в среднем полагалось 2 тан земли, но в тех районах, где земли было мало, размеры наделов уменьшались. Положение закона о предоставлении земли как можно ближе к месту жительства и сплошным массивом тоже соблюдалось далеко не всегда (часто землю давали в соседнем уезде или провинции, причем раздробленными участками).

Выдача надела производилась не сразу по наступлении права на надел, а в надельный год (один раз в 6 лет). При этом формальности, предшествовавшие выдаче надела, растягивались на 2–3 года. Поэтому в лучшем случае крестьянин получал землю в 9-10-летнем возрасте, а в худшем — в 15-16-летнем.

Достаточно обременительными были налоговые обязанности крестьян. Существовало 3 вида налогов. Зерновой (со) взимался с единицы земельной площади и составлял около 3 % урожая. Другой вид натурального налога (тё̄) взимался тканями и другими изделиями домашнего ремесла, а также морепродуктами, металлами, продуктами горнодобычи и т. д. в объеме, строго установленном сначала для каждого двора, а позднее — для взрослых мужчин. Заменительная натуроплата (ё̄) взималась со взрослых мужчин, которые не отрабатывали трудовую повинность. Эти средства расходовались на строительные работы и оплату принудительных отработок на строительстве. Налог ё̄ уплачивался тканями, однако его размер (в отличие от размера зернового налога, который в течении VIII в. был изменен всего один раз — в 706 г.) постоянно менялся. Так, по данным «Тайхо̄рё̄», он составлял 2,6 дзё̄ холста, указом 706 г. его размер был установлен в 1,3 дзё̄, а в 717 г. он увеличился до 1,4 дзё̄. Кроме этого, налог ё̄ можно было уплачивать рисом, солью и другими продуктами.

Отработочная повинность (буяку) выполнялась в пользу правительства как в столице, так и в провинциях. Она применялась на строительстве ирригационных систем, дорог, столицы и т. п. И столицу крестьяне отправлялись пешком, под охраной солдат, имея с собой запас продуктов на дорогу. Отработка длилась до 70 дней в году, в течении которых выдавались продукты питания (на каждого работавшего в день приходилось 0,144 л неочищенного риса). В дождливые дни, когда работа не велась, а также в случае болезни, паек уменьшался вдвое. Крестьяне работали от зари захода солнца, без выходных дней; только в 2 летних месяца жаркое время дня предоставлялся 2-часовой перерыв.

Воинская повинность была связана с охраной границ и выполнением полицейских функций (настоящие полицейские управы появились только в 816 г.). По «Тайхо̄рё̄», на военную службу одновременно призывалась 1/4 всех взрослых крестьян, по «Ёро̄рё̄» — 1/3. Учения проводились в 10 смен по 10 дней, поэтому каждый воин был занят на них 36 дней в году. Кроме того, воинов могли использовать на строительных работах.

Одной из причин тяжелого положения крестьян были так называемые рисовые займы (суйко). Зерно выдавалось со складов при провинциальных управах под 50 % годовых, если это была государственная ссуда, или под 100 % — в случае частной ссуды. В 737 г. частная ссуда была официально упразднена. Основной причиной такого решения стал экономический кризис, наступивший вследствие эпидемии черной оспы в 735–737 гг. Условия жизни крестьян в то время были настолько тяжелыми, что правительство было вынуждено пойти на отмену частной рисовой ссуды, выдававшейся под грабительский процент.

Тяжесть положения крестьян приводила к нарастанию социального протеста среди основной массы населения страны. Основными формами такого протеста в VIII в. стало бегство.


Синабэ и дзакко

Незначительную долю населения (около 1 %) составляли две группы ремесленников: инабэ и дзакко (последних иногда называли томобэ).

Формально ремесленники относились к категории «доброго люда» (рё̄мин), но фактически были полусвободными, стоявшими между категориями рё̄мин и сэммин. Ремесло считалось менее достойным занятием, чем земледелие, и это понижало их социальный статус, который, впрочем, был, несомненно, выше, чем статус рабов (нухи). Так, ремесленникам дзакко разрешалось заключать браки с представителями категории рё̄мин, а синабэ по своему статусу были приравнены к ко̄мин (букв, «люди императора»).

Профессиональные занятия синабэ и дзакко
Синабэ Дзакко
музыканты кузнецы
гончары изготовители нагрудных панцирей
красильщики изготовители колчанов
производители бумаги изготовители луков
поставщики продуктов изготовители конских уздечек
поставщики соколов для охоты изготовители шатров для полководцев
аптекари изготовители кожаных щитов
виноделы изготовители оперения для стрел
садоводы мастера-шлифовальщики щитов
водоносы изготовители музыкальных инструментов

Из таблицы видно, что синабэ в основном были заняты в сфере «мирных» ремесел, тогда как дзакко имели непосредственное отношение к «военному производству». Кроме того, синабэ и дзакко входили в персонал государственных учреждений в качестве мелких служащих. Поэтому некоторые японские исследователи относят синабэ и дзакко вместе с дворцовыми слугами-тонэри и мелкими чиновниками к низшему звену бюрократического аппарата VIII в.

Ремесленники обеих групп не были оторваны от сельского хозяйства. В соответствии с надельной системой синабэ и дзакко получали землю — главный источник своего существования. Как государственные служащие, они освобождались от налогов, податей и трудовой повинности, а в качестве государственной повинности они должны были участвовать в работах (в основном это было производство ремесленных изделий), предписанных соответствующим государственным хозяйственным управлением.

Синабэ были официально упразднены в 759 г., а ремесленники, входившие в эту социальную группу, обрели статус податного населения.


Сэммин

Эта социальная группа (от 3 до 10 % населения) включала в себя рабов различных категорий. Кодекс «Тайхо̄рё̄» предусматривал две основные категории рабов — государственных и частных, — причем каждая из них, в свою очередь, делилась на группы (всего их было 5):

Рё̄ко — рабы, находившиеся в подчинении управления усыпальниц (сёрё̄си) ведомства церемоний (сикибусё̄). Их основной повинностью было сооружение императорских усыпальниц и уход за ними. Из всех пяти групп сэммин их социальный статус был самым высоким.

Канко — государственные слуги. По своему положению эта группа сэммин также была близка к рё̄мин. Основные занятия — сельское хозяйство и различные работы по обслуживанию нужд императорского двора.

Каннухи (кунухи) — государственные рабы. Обслуживали чиновников различных управлений и широко использовались на сельскохозяйственных работах и в ремесленном производстве.

Кэнин — домашние рабы, принадлежавшие представителям центральной и местной аристократии, а также храмам.

Синухи — личные рабы, которые находились в полном подчинении своему хозяину. По социальному статусу синухи приравнивались к личному имуществу и скоту. Ими можно было торговать, а также разрешалось дарить их и передавать по наследству.


Эволюция надельной системы землепользования

В подражание тому, как это было сделано в Китае, вся земля в Японии была объявлена государственной собственностью. Правда, при использовании китайских (северовэйских, суйских и танских) законов о надельном землепользовании в них были внесены заметные изменения, учитывавшие японские социальные и экономические условия. В целом, отличия сводились к следующему:

— японские крестьяне получали наделы лишь во временное пользование, тогда как в Китае часть надела давалась в вечное владение;

— в Японии чиновники получали ранговые земли, что не предусматривалось танским кодексом;

— в Японии существовали привилегированные земли, даваемые за заслуги аристократам и чиновникам: право пользования ими было наследственным — от одного поколения до вечного пользования, — тогда как в Китае они все представляли собой вечную частную собственность;

— в Японии передел наделов происходил раз в 6 лет, а в Китае (по крайней мере закон предписывал это) — ежегодно.

— в Японии наравне со свободными одинаковые с ними наделы получали государственные дворы и государственные рабы, а также частные рабы всех категорий — в размере 1/3 от надела свободных, в то время как в Китае наделяли лишь казенных крестьян и монахов;

— в Японии свободным мужчинам предоставлялось по 2 тана (около 0,24 га) пахотной земли, а женщинам — 2/3 этого количества (около 0,16 га), тогда как в Китае мужчина получал 1 цин (около 6,14 га) земли, а овдовевшие жены и наложницы — по 30 му (около 1,85 га). Надел в Китае исчислялся с учетом сословия, занятия, возраста (с 18 лет) и здоровья наделяемого, а в Японии — в зависимости от пола и возраста (с 6 лет).


Категории земель

Согласно кодексу «Тайхо̄рё̄», все земли делились на пахотные, огородные и усадебные, горы и леса. Пахотные земли представляли собой, главным образом, ранее разработанные заливные рисовые поля — бывшие общинные, царские и частные. Теперь все эти земли были включены в государственный фонд надельного землепользования.

Все поля государственного земельного фонда подразделялись па находившиеся в государственной собственности (ко̄дэн) и закрепленные в частное пользование (сидэн). В частности, все земли, передававшиеся в пользование различным категориям населения, относились к частным, государственные же поля находились, например, в ведении управителей провинций и могли сдаваться в аренду, или, по мере необходимости, переходить в разряд личных.

Категории земель в Японии в VIII — начале IX вв.
Поля, находившиеся в личном пользовании (сидэн) «Государственные поля» (ко̄дэн)
Ранговые поля Поля буддийских храмов
Наградные поля Поля синтоистских святилищ
Жалованные императором поля (сидэн) Поля, предоставленные государственным рабам
Поля, предоставленные крестьянам в качестве подушного надела Казенные поля
Поля центральной администрации Поля, предоставленные почтовым станциям
Поля уездной администрации Земли, предоставленные унэмэ
Земли, используемые для содержания дворцовой охраны
Поднятая новь

Административное деление

Введение надельной системы означало формальное отрицание старой родовой общины, как основной экономической единицы. Согласно кодексу «Тайхо̄рё̄», теперь такой единицей должен был стать крестьянский двор (ко).

В соответствии с потребностями надельной системы были проведены новые административные границы. 50 крестьянских дворов образовывали село (ри или сато), возглавляемое старостой. Село должно было стать как новой экономической, так и административно-территориальной единицей. В связи с этим функции старосты сводились к следующему: «поощрять» земледелие и шелководство; «побуждать» всех членов села к уплате налогов и выполнению повинностей; «предотвращать» нарушение законов; «наблюдать» за жителями дворов, входивших в состав данного села.

В результате целенаправленной государственной политики, крестьянские дворы, являвшиеся коллективами родственников, оказались в составе новых административных образований (село, уезд, провинция). Кроме них, в документах VIII в. упоминаются еще и регионы (до̄), учрежденные, по всей видимости, по образцу китайских «дао» (в Китае их было первоначально 10). Японские до̄ включали в себя от 6 до 16 провинций. Всего в Японии их имелось 7: То̄кай (16 провинций), То̄сан (8 провинций), Хокурику (7 провинций), Санъё̄ (8 провинций), Санъин (8 провинций), Нанкай (6 провинций) и Сайкай (9 провинций).

Со временем самый нижний (ниже уезда) уровень местного управления подвергся изменениям. Еще кодекс «Тайхо̄рё̄» допускал, что крестьянские дворы могли быть различного размера (например, вследствие выделения из состава двора людей, которые создавали новый двор, из-за миграции и т. д.). Это приводило к образованию «малых дворов» (бо̄ко) и «больших дворов» (го̄ко) (2–3 «малых двора» составляли один «большой двор»).

Кроме того, имелось еще одно не упоминавшееся в законодательных сводах территориальное объединение — го̄ («крупное село»), объединяющее в своем составе 2–3 села. Так, согласно подворному реестру уезда Кацусика провинции Симофуса, «крупное село» О̄сима (О̄сима го̄) состояло из 3 сел (ри), 50 «больших дворов» (го̄ко), 130 «малых дворов» (бо̄ко). Общее количество населения О̄сима го̄ составляло 1191 чел.

Изменения на нижнем уровне административной структуры повлекли за собой и изменения в системе контроля над надельной землей. Если раньше (по кодексу «Тайхо̄рё̄») надельной землей распоряжался глава двора, то теперь ей стал распоряжаться глава «большого двора», распределявший затем наделы между «малыми дворами».

Таким образом, в результате сознательной государственной политики система местного управления все более уподоблялась той, которая существовала в Танском Китае.


Местное управление в VIII в. (Китай и Япония)
Территориальная единица Китай Япония
Регион Дао До̄
Провинция Чжоу Коку
Уезд Сянь Коори (гун)
Крупное село Сян Го̄
Село Ли Ри (сато)
Пятидворка Вао Хо
Двор Ху Го̄ко, бо̄ко

Формы эксплуатации

Создание централизованного государства, естественно, требовало определенных расходов в различных областях. Главными из них были расходы на содержание императорского двора, войска (в том числе «полиции»), государственных храмов (буддийских и синтоистских), административного аппарата. Значительных средств требовали также отправка и прием посольств, сооружение и содержание сети «государственных дорог» (кандо̄), почтовых и лодочных станций и т. д.

Разумеется, по мере строительства централизованного государства, подобные расходы постепенно увеличивались, что требовало дополнительных ассигнований и, как следствие, увеличения источников доходов.

Основными источниками государственных доходов в VIII в. были налоговые поступления от трех видов основных налогов (со-тё̄-ё̄), доходы по процентам от рисовых ссуд, арендная плата за сдачу в аренду государственных земель.

Порядок взимания земельного налога принципиально отличался от принятого в Китае, где налог исчислялся подушно, а не с выделенной каждому двору земельной площади. Размер этого налога в Японии был весьма невелик (около 3 % урожая), что косвенно свидетельствует о том, что значительная часть населения по-прежнему оставалась связана с непроизводящим типом хозяйства (рыболовство, охота и собирательство).

С предоставленных крестьянам усадебных участков, на которых они были обязаны разводить тутовые и лаковые деревья, взималась подать (тё̄), которая первоначально исчислялась в соответствии с общим количеством податного населения в данном дворе, а в последствии бралась только с мужчин. Основным ее видом были продукты ткачества: шелк, шелковая пряжа, шелковая вата, полотно. В отличие от земельного налога, который почти полностью поступал в распоряжение местных властей, основная часть этого вида подати доставлялась в столицу (причем силами самих крестьян).

При разработке системы налогообложения учитывалось многообразие природно-хозяйственных условий в различных частях страны: подать разрешалось вносить солью, железом, продуктами морского промысла и собирательства. Эти же продукты разрешалось вносить вместо несения трудовой повинности.

Провинции северо-востока Японии вообще не подлежали налогообложению, т. е. входили в состав Японии чисто номинально (обитатели этих провинций в отношениях с центром ограничивались в лучшем случае данническими отношениями). Следует также отметить, что среди населения пяти центральных провинций (Кинай) далеко не все население облагалось налогом (в связи с предоставляемыми обитателям этого региона привилегиями). Так, по оценке японского историка Савада Гоити, в Первой половине VIII в. налоги платило только 23,5 % населения провинций Кинай, а во второй половине VIII в. — несколько более 22 %.

По-видимому, основной формой эксплуатации являлась трудовая повинность. Ее содержание определялось нуждами государства в строительстве дорог, административных учреждений (в столице и вне ее), буддийских храмов, а также потребностью всего общества в ремонте и строительстве оросительных сооружений.

Сроки трудовой повинности, точнее сказать их верхний предел, в Китае и Японии различались. Так, в Китае общий срок трудовой повинности не должен был превышать 50 дней в году, прием исключения не допускались; в Японии же различные ее виды обычно не должны были превышать 70 дней в году, однако, как показывает опыт строительства Нара, в случае необходимости государство проводило мобилизацию населения и на более длительный период.

Увеличение срока повинности практиковались и в других случаях. Максимальный срок службы в домах аристократов был установлен законом в 200 дней в году, однако не единичны случаи, когда в он достигал 300 и более дней.

Таким образом, целенаправленная деятельность по строительству централизованного государства в период Нара привела к тому, что в Японии значение трудовой повинности в ряду форм эксплуатации населения было значительно большим, чем в Китае. Только за счет широчайшего применения внеэкономического принуждения можно было обеспечить выполнение грандиозных, государственных проектов, таких как строительство столицы, буддийских храмов, разветвленной сети дорог. Поскольку все эти проекты не были связаны с непосредственными потребностями населения и не обеспечивались достаточным количеством прибавочного продукта, то с ослаблением административного давления и эпоху Хэйан поддерживать их оказалось невозможным.


Введение денежного обращения

То, что основной формой эксплуатации населения была трудовая повинность, косвенно подтверждается и в целом неудачным опытом введения денежного обращения в нарской Японии.

Первые серебряные и медные японские монеты достоинством в 1 мон были отчеканены в 708 г. Поскольку Япония в то время обладала одним-единственным месторождением серебра на о-ве Цусима, выпуск серебряных монет вскоре был прекращен, и основной денежной единицей стали медные монеты.

В 711 г. 1 мон был приравнен к 6 сё̄ риса (1 сё соответствовал в то время 0,72 л), 5 мон — к одной штуке полотна размером приблизительно 4 м на 70 см. Если учесть, что мобилизованным для несения трудовой повинности выдавали 2 сё риса в день (многим же, не занятым на тяжелых работах — по 1 сё), то можно сказать, что 0,5 мон приблизительно соответствовал ежедневному прожиточному минимуму того времени.

Стоимость 1 мон в продуктовом эквиваленте
Продукт 739 г. 758 г. 762 г. 770 г.
Баклажан, го̄ 6 0,1–0,5
Горчичное семя, го̄ I 0,3
Красная водоросль, го̄ 5 5-2,6 2,5–3,3 0,2
Фасоль, го̄ 2,5 2 1,2
Соя, го̄ 1,7 1,6 од
Пшеница, го̄ 2,5 1

Стоимость 1 сё риса в деньгах
Продукт 758 г. 762 г. 763 г. 764 г.
Неочищенный рис 6 -9,2 мон 10 мон
Очищенный рис 6,5-11,1 мон
Клейкий рис 7 мон 8,8-12,3 мон 14 мон 20 мон

Из таблиц видно, что реальная стоимость денег постепенно уменьшалась. Большую роль в этом сыграла и бесконтрольно осуществлявшаяся эмиссия. В 708–958 гг. было проведено 12 выпусков монет, при этом временами им устанавливалась цена в 10 раз выше старых при ухудшавшемся качестве (при эмиссии 958 г. только новые деньги были признаны «правильными», а старыми накоплениями пользоваться запретили, т. е. фактически была проведена денежная конфискация).

Политика государства по введению денежного обращения вылилась в целый ряд конкретных решений:

1) Начиная с 711 г. сезонное жалование (кироку) чиновникам, наряду с материей, мотыгами и рисом, частично выплачивалось деньгами.

2) В случае накопления определенных денежных сумм и предоставления их государству данному лицу давалось повышение в ранге. Правда, это положение касалось только лиц младшего 6-го ранга и ниже. Относительно же более высокопоставленных лиц (старшего 6-го ранга и выше) требовался специальный указ императора, разрешавший такое повышение.

3) Некоторые виды натурального налога (тё̄ и ё̄) разрешалось заменять деньгами.

4) Разрешалась сдача внаем за деньги земельных участков.

5) Допускалась выплата денежного довольствия работникам, которые были заняты на строительстве объектов государственного значения— буддийских храмов, административных зданий, дорог и т. д.

6) Начиная с 713 г. местным властям предписывалось разрешать богатым крестьянам торговлю рисом на дорогах.

7) Были установлены «твердые цены» на основные продукты, что должно было стимулировать денежный оборот, а главное, поставить торговлю под жесткий государственный контроль. С этой же целью допускалось предоставление рангов торговцам.

Однако все меры по стимулированию денежного обращения в целом окончились безрезультатно. Основная часть населения архипелага осталась вне сферы распространения товарно-денежных отношений — господствующим был натуральный продуктообмен.

Исходя из основных мероприятий в рамках осуществления денежной политики, можно сделать вывод, что японское государство того времени было заинтересовано прежде всего в «вертикальной» циркуляции денег: оно осуществляло ими выплаты чиновникам или работникам, а потом получало их обратно в виде налогов и вновь использовало их в тех же целях. Иными словами, идея, что деньги могут применяться в отношениях между независимыми производителями (агентами рынка), в то время еще не получила распространения. Это, разумеется, было не случайно, ибо само государство являлось основным заказчиком работ и услуг, за которые оно же и расплачивалось.


Распространение частного землевладения

Стремясь увеличить доходы от налоговых поступлений и арендной платы государство начало поощрять обработку новых, ранее не разрабатывавшихся или заброшенных земель.

В 715 г. появился указ о поощрении подъема нови, а в 722 г. было принято решение поднять 1 млн. тё̄ пустошей с целью «поощрения земледелия и увеличения сбора урожая».

Разработка новых земель требовала больших затрат труда и немалых средств, что было под силу лишь состоятельным лицам и храмам. Поэтому для активизации процесса государство в 723 г. в законодательном порядке объявило поднятую новь владением лица, ее разработавшего. В самом указе говорилось, что лица, которые «создадут новую ирригационную систему», получат такие земли во «владение в течение трех поколений» (сам освоитель, его сын и внук); те же, кто обработал новые земли, «используя старую ирригационную систему», получат их во «владение в течение всей своей жизни».

Знать прекрасно понимала, что освоение целинных земель открывало дорогу к оформлению частного владения (сперва на протяжении 1–3 поколений, а потом и наследственного), и потому изыскивала любые возможности для участия в нем. Для этого использовали безземельных или беглых (чаще всего, от непосильного бремени отработок) крестьян, а разработанные поля сдавали затем в аренду. Отдельная же крестьянская семья была не в состоянии поднимать целину без содействия общины, а последняя, в свою очередь, не располагала возможностью оказать такую помощь.

Чтобы еще больше стимулировать подъем пустошей, в 743 г. вышел указ, упразднявший закон «три поколения — одна жизнь» и вводивший принцип «вечного частного владения освоенной целиной». Важное значение имело то, что разрешение на освоение земли стали выдавать не правительственные учреждения, а управители провинций. Это ускорило формирование частного землевладения, поскольку позволило столичной знати и крупным храмам создавать земельные владения в провинции.

Кроме того, указ устанавливал пределы допустимых владений для простого народа и знати (в чем видится явная попытка ограничить захват целинных земель знатью).

В итоге реализация земельного законодательства способствовала углублению пропасти между знатью и крестьянами. На практике японская знать в VIII в., опираясь на гарантии закона (либо обходя его), существенно укрепила свою экономическую базу и в полной мере смогла использовать возможности увеличения своей земельной собственности.


Разрешенный размер частных земельных владений (по указу 743 г.)
Класс царевича, ранг или должность чиновника, другое состояние Максимальный размер частного владения, тё̄
1-й класс, 1-й ранг 500
2-й класс, 2-й ранг 400
3-й и 4-й класс, 3-й ранг 300
4-й ранг 200
5-й ранг 100
6-й — 8-й ранг 50
начальный (т. е. 9-й) ранг 10
Управитель большого уезда (тайрё̄) 30
Управители среднего и малого уездов, а также помощник управителя большого уезда (серё̄) 30
Старший инспектор уездного управления (сюсё̄) 10
Старший счетовод уездного управления (сютё̄) 10
Крестьянин 10

Понимая опасность для надельной системы, которую таил в себе рост частной собственности на землю, государство пыталось если не упразднить практику создания частных наследственных владений (это, по-видимому, было уже невозможно), то хотя бы ее ограничить. В 765 г. был издан указ, в котором знати запрещаюсь использовать в своих частных владениях принудительный крестьянский труд, так как это отвлекало крестьян от обработки собственных наделов и, следовательно, затрудняло уплату ими налогов, что приводило к сокращению государственных доходов.

Однако, несмотря на все попытки ограничения частных владений, процесс их образования, а также создания на их основе вотчин (сё̄эн), было уже невозможно остановить. Так, запрет на использование крестьянского труда в частных владениях был отменен уже в 772 г., а последующие указы (784, 797 и 801 гг.), изданные с целью пресечь захват неосвоенных земель и превращение их в частную собственность, не дали заметных результатов.


Формирование государственной идеологии

Формирование японской государственности сопровождалось процессом создания официальной идеологии. Основными источниками, питавшими идеологические построения японского государства в период Нара, были традиционная японская религия синто̄ (синтоизм) и импортированные с континента буддизм, конфуцианство и связанные с последним китайские общественно-политические концепции. В результате японская официальная идеология представляла собой сложный конгломерат идей и представлений как местного, так и иноземного происхождения.


Синтоизм

В период Нара в основном была достигнута стабилизация японской политической системы. Несмотря на многочисленные придворные интриги, эффективность работы государственного и репрессивного аппаратов в VIII в. не вызывает сомнений.

Процесс упрочения позиций правящего рода в его ритуально-магической функции привел к повышению статуса его прародительницы — богини солнца Аматэрасу («светящая с неба» или «освещающая небо»), в связи с чем вся солярная семантика приобрела особое значение. Достаточно сказать, что престолонаследник именовался «сыном солнца, сияющего высоко» (такатэрасу хи-но мико), а сам акт восшествия на престол описывался как «наследование небесному солнцу» (амацу хицуги).

Храм Исэ

К тому времени место синтоизма в системе государственной идеологии было кодифицировано. В законодательных сводах и в мифологическо-летописных памятниках «Кодзики» и «Нихон сёки» был зафиксирован список общегосударственных синтоистских ритуалов и правила их проведения. Аматэрасу прочно заняла место главного божества синтоистского пантеона, существенно повысился и статус ее святилища в Исэ.

В частности, была выработана система, при которой в качестве жрицы (сайгу) в Исэ назначалась незамужняя принцесса из правящего рода, и раз в 20 лет проводилась перестройка самого храма (благодаря этому архитектура этого сооружения дошла до нас в практически неизменном виде). Окончательно были кодифицированы и ритуалы, связанные с восхождением государя на престол. Следует, однако, иметь в виду, что роль императора как первосвященника государственного синтоизма во многом определялась силой неписаных обычаев, ибо в японском законодательстве отсутствовало систематизированное изложение статуса императора, его прав и обязанностей.


Буддизм

Если до Тэмму правители Японии обращались к буддизму лишь спорадически, то начиная с его правления можно говорить о постоянно возрастающей роли буддизма в жизни двора. Учащаются сообщения о пожаловании буддийским храмам земельных наделов и крестьянских дворов, при дворе неоднократно проводятся буддийские церемонии. Тэмму даже издал указ, согласно которому «во всех домах всех провинций» надлежало иметь буддийский алтарь и сутры. Буддийский ритуал кремации постепенно стал вытеснять синтоистский обычай предания земле, Государыня Дзито̄ (690–697) была первой из японских монархов, чье тело было кремировано.

Государственное покровительство буддизму продолжилось и в период Нара. В Фудзивара имелось 4 «государственных храма» (квалифицировались как «большие») — Дайандзи, Якусидзи, Хо̄ко̄дзи (ранее был известен как Асука-дэра или же Ганго̄дзи) и Кавара-дэра (Гуфукудзи). Первые три из них были перенесены в новую столицу Нара, а место Кавара-дэра занял также перенесенный из прежней столицы родовой буддийский храм (удзидэра) рода Фудзивара — Ко̄фукудзи, который занимал огромную территорию и которому, как и трем другим, была пожалована тысяча крестьянских дворов. Кроме того, несколько других влиятельных родов также решили переехать в Нара вместе со своими храмами. Точно известно, что среди них были род Ки (храм Кинодэра или Рэндзё̄дзи) и Кадзураки (храм Кадзураки-дэра). Были и кланы, которые строили свои родовые буддийские храмы в Нара впервые в своей истории (например, Сугавара и Саэки). О количестве буддийских храмов в Нара всего через 10 лет после переезда туда двора можно судить по тому, что за день до смерти Фудзивара-но Фухито (720 г.) был издан указ, предписывавший провести службу в 48 столичных храмах во избавление его от недуга.

В официальном летописании VIII в. подчеркивалась функция буддизма как охранителя государства. В «Сёку нихонги» приводится более двух десятков государевых указов, превозносивших магические свойства буддийской молитвы, которая способна устранить угрозы государю в случае заговоров и мятежей. Принятие монашества отрекшимися от престола (Сё̄му) и даже действующими государями (Ко̄кэн) и погребальный ритуал трупосожжения уже ни кого не вызывали удивления.

Правители VIII в. уделяли повышенное внимание строительству буддийских храмов не только в столице, но и в провинции. Особенно активно занимался этим Сё̄му, который называл себя «рабом Трех Сокровищ» (т. е. Будды, дхармы и общины; часто под последним термином понимается буддийское вероучение). Именно в его правление началось строительство «провинциальных храмов» (кокубундзи) в каждой из приблизительно 60 провинций. Молитвы в этих храмах были призваны обеспечить безопасность государства. Идея создания такой религиозной структуры была подсказана китайским опытом — в каждой провинции там имелся буддийский «государственный храм».

Особой популярностью среди правящей элиты и духовенства, вовлеченного в орбиту государственной жизни, пользовались сутры, обещающие процветание и благоденствие тем странам, в которых монарх почитает Будду. Таким образом, мифологическое (синтоистское) обоснование легитимности правящей династии подкреплялось буддийской доктриной. «Тремя сутрами, оберегающими страну» считались «Сутра золотого блеска», (яп. «Конко̄мё̄кё̄»), «Сутра праведных правителей» («Нинно̄кё̄») и «Сутра лотоса» («Хоккэкё̄»).

Наряду с поощрением буддизма государство стремилось установить над ним тотальный контроль. Всеми делами буддийской общины в масштабе страны ведал ее глава со̄дзу, или дайсо̄дзу (некто вроде «патриарха») — монах, назначавшийся двором и ответственный перед ним.

Согласно одному из разделов законодательных сводов, посвященному монахам («Со̄нирё̄»), им запрещалось проповедовать вне пределов храмов, они должны были проходить церемонию посвящения только в храмах, утвержденных для этой цели властями, и т. д. Наказания, предусмотренные за эти нарушения, были внесены в сам текст «Со̄нирё̄», т. е. этот раздел законодательства обладал полной законченностью, сочетая в себе функции «гражданского» и «уголовного» кодексов — рё̄ и рицу.

Для духовенства была также введена специальная 13-ступенчатая шкала рангов. Таким образом, государство делало все, чтобы превратить его в некоторое подобие чиновничьего аппарата и не допустить превращения в социальную группу с самостоятельными интересами — в какой бы области они не проявлялись.

Кульминацией усилий Сё̄му и его наследников по приданию буддизму статуса государственной религии стало строительство гигантского храма То̄дайдзи («Великий храм Востока»). Со второй половины VIII в. То̄дайдзи стал не только центром религиозной жизни, но и местом проведения важнейших государственных церемоний, не имевших непосредственного отношения к религии. Так, именно там неоднократно проходила церемония присвоения рангов чиновникам.

Обращаясь к буддизму, как к защитнику государя и государства, японские правители окружали себя монахами, которые приобретали на них все большее влияние. Не случайно поэтому, что сделанная в VIII в, (и последняя в японской истории) попытка свержения правящего рода была предпринята именно монахом — До̄кё̄. Правда, после падения последнего буддийские монахи в определенной степени утеряли свои позиции при дворе. Наметилась даже повторная «синтоистская волна», сопровождавшаяся серьезным переосмыслением всего комплекса официальной идеологии. Однако политические перипетии уже не могли оказать на развитие японского буддизма решающего влияния.

Относительно VIII в. (в особенности его конца) можно говорить о начале складывания самостоятельной буддийской традиции, в некоторой степени независимой от функционирования государственного аппарата. Крупные храмы, получившие в собственность землю, теперь уже могли вести самостоятельное существование. В этих храмах (например, То̄дайдзи, Дайтокудзи, Ганго̄дзи) начали вести храмовые хроники, т. е. буддизм как бы приобрел самостоятельную, отдельную от государства (хотя, конечно, связанную с ним) историю. В нерасчлененном на религиозные течения буддизме VII в. стали складываться зачатки будущих религиозных школ, которыми быль столь богат средневековый японский буддизм.

В доктринальном отношении японский буддизм VIII в. еще очень сильно зависел от Китая. Большинство знаменитых японских монахов того времени либо родились в Китае, либо обучались там. Так, прошли в Китае курс обучения До̄дзи, который после 17 лет (701–718), проведенных в Китае, основал в Нара крупнейший храм Дайандзи и занимал должность рисси, т. е. ответственного за соблюдение монахами заповедей, и Гэмбо̄, проведший в Китае 20 лет (716–736). Последний привез в Японию 5 тыс. свитков сутр и шастр, занимал должность патриарха (со̄дзу), вылечил тяжелобольную мать императора Сё̄му и сыграл ключевую роль в строительстве провинциальных храмов кокубундзи. Среди китайских монахов наибольшей известностью пользовался Гандзин, прибывший в Японию в 754 г. на посольском корабле вместе с японскими монахами, возвращавшимися из Китая. Его целью было передать японцам «ортодоксальные» правила посвящения в монашеский сан. Ему удалось неоднократно провести этот ритуал в крупнейших храмах (в том числе именно он постриг в монахи императоров Сё̄му, Ко̄мё̄ и Ко̄кэн), что, кстати, вызвало негодование местного монашества, недовольного его вмешательством в уже сложившуюся практику.

На рубеже периодов Нара и Хэйан появились и первые литературные памятники, объектом описания которых были буддийские ценности и святые.

Первым из них был сборник буддийских преданий, легенд и житий «Нихон рё̄ики» (полное название «Нихонкоку гэмпо̄ дзэнъаку рё̄ики» — «Записи о чудесах дивных воздаяния прижизненного за добрые и злые дела, случившиеся в стране Японии»), составленный монахом храма Якусидзи по имени Кё̄кай. Истории «Нихон рё̄ики» были призваны убедить в истинности и всеобщности кармического воздаяния, возбудить универсальную и активную сострадательность. Этот сборник приобрел довольно широкую читательскую аудиторию, использовался в качестве материала для подготовки проповедей и внес большой вклад в формировании того типа личности, который мы можем назвать «буддийским».


Конфуцианство

Конфуцианство представляет собой мощный идеологический комплекс, в котором высшей ценностью предстает государство как таковое. Основой государства в конфуцианском понимании являются семейные отношения — обязанности / права иерархического порядка, которые исполняют и которыми наделены члены семьи. При этом упорядоченность внутрисемейных отношений мыслится как гарантия стабильности внутригосударственного порядка. Составной частью государственного конфуцианства является религиозный культ самого Конфуция и отправление ритуалов в его честь. Тем не менее, идеология конфуцианства является продуктом весьма развитого рационалистического сознания.

В нарской Японии усвоение конфуцианских ценностей шло через школы чиновников. Стандартными текстами, которыми пользовались в них, были «Луньюй» и «Сяоцзы» — записи последователей Конфуция о нем самом и его учениках. Кроме того, в школьном обучении широко использовался сборник образцов классической китайской прозы и поэзии «Вэньсюань» Сяо Туна (составлен при южной династии Лян), материалы которого использовались в экзаменационных работах, и, конечно, «Сэндзимон» («Сочинение в тысячу иероглифов») — мнемонический текст из тысячи ни разу не повторяющихся знаков, использовавшийся в процессе обучения во всех странах с иероглифической письменностью.

Что касается богатейшей китайской философской традиции (даже канонической — скажем, «Пятикнижия»), то она явно не пользовалась особым успехом. Поскольку в деле обеспечения текстами роль государства, закупавшего книги во время посольств в Китай, была очень значительна, можно предположить, что в определенной мере это было следствием целенаправленного отбора источников письменной информации.

В целом же, японское общество и государство мало походили на китайские, а картина мира, выработанная ими, отличалась большим своеобразием. Это не могло не накладывать глубокого отпечатка на степень овладения конфуцианскими текстами и характер их интерпретации.


Китайская общественно-политическая мысль

Несмотря на потенциальную возможность комплексного усвоения японцами китайской картины мира, этого не произошло. В японской мысли того времени практически не представлены такие основополагающие китайские концепции как дуализм небо-земля или дао. В социологических построениях отсутствовал акцент на наказаниях, характерный для Китая (неравнозначность рицу и рё̄ в японском законодательстве), целиком была проигнорирована идея «мандата Неба», а связанные с системой конкурсных экзаменов на чиновничью должность возможности вертикальной мобильности были практически полностью заблокированы кровнородственной структурой японского общества.

К основным отличиям, определившим особенности японской государственности в сопоставлении с китайской, можно отнести меньшую территорию и население, островное положение, относительную безопасность от внешних угроз (нашествия кочевников всегда оставались для Китая одной из основных проблем), родо-племенной характер японского общества, особенности традиционной японской картины мира, основанной на синтоизме.

Поскольку сам Китай не прилагал серьезных усилий для вовлечения Японии в орбиту своего идеологического (да и политического) влияния, проникновение китайского миропонимания происходило либо случайным образом, либо за счет осознанного отбора из богатейшего китайского опыта государственного строительства того, что более всего вписывалось в привычные представления и социальные структуры.

Избирательный характер японских идейных заимствований проявился, в частности, в том, как была воспринята нарским двором система ритуала «ли» — существеннейший для Китая компонент политического, идеологического и культурного устройства.

Пронизывавшая все общественное устройство система «ли» включала в себя 5 основных элементов: 1) «цзили» (яп. «китирэй», букв, «ритуалы счастья») — ритуалы и церемонии, связанные с поклонением предкам; 2) «сюнли» (яп. «кё̄рэй», букв, «ритуалы несчастья») — похороны; 3) «цзяли» (яп. «карэй», букв, «обряды радости») — ритуалы совершеннолетия и бракосочетания, т. е. обряды жизненного цикла; 4) «биньли» (яп. «хинрэй», букв, «гостевые ритуалы») — дипломатические отношения; 5) «цзюньли» (яп. «гунрэй») — военные и связанные с войной церемонии, а также практические руководства (вооружение, подготовка войска, маневры).

Считалось, что отправление вышеуказанных ритуалов и церемоний способно обеспечить гармоничное состояние как самого государства, так и всех его элементов. Законы при этом играли подчиненную роль средства для поддержания ритуала (а значит и общества в целом) в должном и дееспособном состоянии.

Получается, что именно «ли» (а отнюдь не законодательство) было основным элементом китайской государственной идеологии, дававшим теоретические обоснования природы государства, целей его существования, легитимности правителя. И если императору было дано право фактического пересмотра законодательства в форме указов, то в отношении «ли» он был обязан точно так же. как и все его подданные, следовать правилам отправления домашнего и государственного ритуала, которые в своей письменной форме существовали отдельно от законодательных сводов и не вносились в их текст. Китайский император обладал не только огромными правами, но и обязанностями. Считаясь «сыном Неба», он был обязан поклоняться Небу в силу своих родственных связей с ним, предстательствуя перед ним от имени всего населения Поднебесной — единой семьи. Если же он по каким-то причинам не справлялся со своими обязанностями, то он (или же вся династия в целом) терял «мандат Неба» и подлежал устранению — идея, которая в Японии принята никогда не была.

Что касается общего соотношения «законов» и «ритуала» в Японии, то там отсутствовали независимые и обладавшие самостоятельным значением установления относительно «ли», а отдельные положения, попадавшие в Китае в сферу компетенции «ли», в Японии были включены в тексты самих законодательных сводов. Таким образом, правила ритуалов «ли» считались в Японии лишь одной из частей законодательства.

Хотя первое упоминание о ритуале (в китайском понимании этого термина) как основе государственности встречается еще в начале VII в. в «Уложении» Сё̄току-тайси (что, видимо, было прямым следствием приглашения знатоков «Пятикнижия» из Пэкче в правления Кэйтай и Дзёмэй), и японский придворный церемониал содержал многие легко узнаваемые внешние детали китайского придворного обихода (одежда, китайские названия построек дворцового комплекса и т. п.), вряд ли можно утверждать, что китайский ритуал был воспринят как системообразующее начало.

Из всех пяти разделов «ли» японцев, судя по всему, раньше всего заинтересовали похоронные ритуалы, т. е. именно та часть обрядовой практики, которая уже была значимым элементом деятельности раннеяпонского государства (строительство курганов). Но, несмотря на определенное влияние китайского погребального ритуала, нашедшего, в частности, свое выражение в регламентировавшем похоронные процедуры указе 646 г., в исторической перспективе утвердилась все-таки буддийская обрядовая практика трупосожжения.

Чрезвычайно показательны различия между Японией и Китаем в подходах и к определению такого фундаментального вопроса, как статус правителя. Скажем, законы (рё̄) в Китае регламентировали одежду правителя и точно определяли местонахождение китайского императора при проведении придворных церемоний. Ничего этого в Японии не наблюдалось. Фигура японского императора вообще была фактически выведена за пределы любых письменных законодательных установлений. Не был определен даже. такой важнейший для функционирования государства вопрос, как порядок престолонаследия (он был законодательно установлен только в XIX в.).

Разумеется, жизнь японского тэнно̄ была строго регламентирована. Однако эти регламентации существовали в устной форме: все, что относилось к статусу сакрального правителя, определению его ритуальных и церемониальных действий, не подпадало под компетенцию письменной культуры и существовало в форме обычного права.

В письменной же форме, т. е. в мифологическо-летописных сводах «Кодзики» и «Нихон сёки», обосновывалась сакральность всей династии, несменяемость ее (но не отдельного правителя). Таким образом, точно так же, как ритуалы «ли» были выведены в Китае за пределы законодательства, основной «программный документ» японского государственного устройства — синтоистский миф — обладал совершенно отдельным и особым статусом.

Прецедентный характер мифа определял многие особенности функционирования не только правящего дома, но и всех других влиятельных родов, японского государства и общества вообще. Яркий пример тому представляют собой генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» («Вновь составленные родовые списки», 815 г.). при составлении которых основным первичным источником служил мифологический рассказ. Все влиятельные роды (числом 1182), обитавшие в Кинай, были классифицированы в зависимости от типа предка, к которому они возводили свое происхождение (потомки императоров, потомки небесных божеств, потомки детей и внуков небесных божеств, потомки земных божеств, потомки иммигрантов). Одной из главных целей «Синсэн сёдзироку» было желание ограничить влияние в придворной жизни потомков иммигрантов, служилой знати вообще и периферийной аристократии. В исторической перспективе это привело к полной замкнутости правящего класса (родоплеменной аристократии).

Таким образом, заимствование китайских общественных установлений было в значительной степени формальным, не носило системообразующего характера и не подрывало основ традиционного социального порядка.


Политическая история периода Нара

Борьба вокруг престолонаследия

В самом верхнем эшелоне власти в VIII веке происходили постоянные попытки передела властных полномочий. Борьба шла не столько непосредственно за материальные ресурсы (главными из которых в то время были земли с приданными крестьянами и налоговые поступления), сколько за место в политической иерархии, которое обеспечивало к ним доступ. Из-за отсутствия определенного законом порядка престолонаследия (что, разумеется, не было простой случайностью) попытки утвердить свое влияние обычно принимали форму борьбы за то, чтобы утвердить па престоле своего ставленника.

При реально существовавшей полигамии круг претендентов на трон был весьма широк. Согласно законодательству VIII в. в пего попадало несколько десятков человек с формально одинаковыми правами, что создавало неограниченные возможности для возникновения конфликтных ситуаций. К тому же после оттеснения Сога с политической арены и ликвидации их монополии на «поставку» невест для правящего дома на эту роль стали претендовать сразу несколько родов. Наконец, реформы Тэмму, направленные на укрепление центральной власти, временно разбалансировали привычные социальные механизмы, что проявилось и в борьбе за японский трон. Может быть, наиболее курьезным примером было занятие трона Гэммэй после смерти ее сына Момму, что было вопиющим нарушением любых прецедентов престолонаследия.

В указе (сэммё̄), провозглашенном при вступлении Гэммэй на трон, в частности, говорилось:

«Изрек государь [Момму], сын наш: „Тело наше нынче устало, и желаем мы отдых получить, и болезнь побороть. На посту же нашем, унаследованном от солнца небесного, должно владыке пребывать и править. Посему мы его уступаем"».

Для того, чтобы решение Гэммэй о принятии титула императрицы не выглядело беспочвенным, она ссылалась на волю императора Тэнти:

«И вот законы те, что установлены и назначены государем, сыном Ямато, о коем молвят с трепетом, правившим Поднебесной из дворца Афуми-но О̄цу [Тэнти], — законы, что вместе с Солнцем-Луной далеко длятся, законы вечные, неизменные, кои принять и исполнять надлежит, все мы приняли и с трепетом службу несли» (пер. Л.М.Ермаковой).

Судя по всему, Тэнти, к которому апеллировала Гэммэй (и о ноле которого нам на самом деле ничего не известно), провозгласил (или якобы провозгласил) такой порядок престолонаследия, при котором сам государь (или же императорский дом в целом) выбирал себе преемника без участия каких-либо других лиц. В дальнейшем это установление Тэнти неоднократно упоминалось при вступлении новых правителей на престол. Интересно, что очень часто выбор падал на женщин — по-видимому, в качестве компромиссного решения в условиях относительного баланса сил внутри правящего рода.

Одновременно в качестве меры защиты от внутридинастических коллизий был выработан механизм отречения от престола в пользу предварительно назначенного преемника. Так, Дзито̄ отреклась в пользу Момму, внука Тэмму; Гэммэй — в пользу Гэнсё̄, своей незамужней дочери (такая передача властных полномочий не имела прецедента); Гэнсё̄ — в пользу Сё̄му (сына Момму); Сё̄му — в пользу своей дочери Ко̄кэн; Ко̄кэн — в пользу Дзюннин.


Возвышение рода Фудзивара

В начале VIII в. начала складываться система политического доминирования рода Фудзивара, который постепенно стал в решающей степени определять динамику придворной политической жизни. Представители этого рода почти постоянно играли ведущую роль и в практических делах управления, и при составлении важнейших документов «программного» свойства (законодательные своды, хроника «Сёку нихонги»).

Социальные механизмы контроля Фудзивара над государственным аппаратом и действиями императора не вполне понятны. Похоже, однако, что в своей основе они были теми же, что и при Сога во второй половине VI — первой половине VII вв.: этот род стал новым «поставщиком» невест для правящего дома, т. е. привел в действие традиционную систему родства, при которой дядя по материнской линии обладал значительным влиянием на своего внука.

Сам род Фудзивара был далеко не един: внутри него самого также существовали группировки, каждая из которых отстаивала свои интересы.

Фамилия Фудзивара была пожалована Накатоми-но Каматари в 669 г. императором Тэнти, вместе с которым (в то время — принц Нака-но О̄э) он осуществил ранее переворот, направленный на устранение рода Сога из политической жизни.

Сын Каматари — Фухито, правый министр, участвовал в составлении обоих законодательных сводов и выдал замуж за императоров Момму и Сё̄му двух своих дочерей. Четверо сыновей Фухито также заняли высокие должности при дворе (все они обладали рангами выше четвертого), разрушив, таким образом, сложившийся там баланс сил. Сыновья Фухито основали четыре основных «дома» рода Фудзивара: «южный», «северный», «церемониальный» («сикикэ») и «столичный», что в дальнейшем стало основой для внутриродовой конкуренции.

Поначалу потомки Фухито действовали согласно: они обвинили в подготовке заговора принца Нагая (сына Момму и дочери Фухито), занимавшего пост левого министра, и вынудили его и всю его семью совершить самоубийство (в 729 г.), избавившись таким образом от его детей в качестве конкурентов в борьбе за престол. Но в 737 г. все четверо братьев (все они были членами высшего государственного совета — дадзё̄кан) умерли во время эпидемии оспы, и тогда ведущее положение при дворе занял представитель другого рода — Татибана-но Мороэ (при нем членом дадзё̄кан был только один представитель рода Фудзивара).

В результате придворных интриг, предпринятых Татибана-но Мороэ, Киби-но Макиби и монахом Гэмбо̄, внук Фухито по имени Хироцугу в 738 г. был отправлен служить на Кю̄сю̄, где в 740 г. поднял мятеж. Через 2 месяца Хироцугу был разбит мобилизованной со всех провинций 17-тысячной армией, попал в плен и был казнен. После этого возглавлявшийся им один из домов Фудзивара («сикикэ») пришел в упадок, и на некоторое время позиции рода Фудзивара при дворе ослабли.

Затем на первый план выдвинулся «южный дом» («нанкэ»). Его представитель, Фудзивара-но Накамаро, внук Фухито, приобрел определенное влияние в последние годы правления Сё̄му, но особенно усилился в правление Ко̄кэн (которую фактически контролировала ее мать и его тетка Ко̄мё̄, бывшая супругой Сё̄му) и при Дзюннин (был его зятем). После раскрытия направленного непосредственно против него заговора 757 г., возглавляемого Татибана-но Нарамаро (сыном Мороэ и дочери Фудзивара-но Фухито) и его ближайшими сподвижниками принцем Фунадо и О̄томо-но Комаро, Накамаро фактически стал диктатором, чеканил собственную монету, собирал налоги от собственного имени, занял обычно остававшийся вакантным пост главного министра (дайдзё̄ дайдзин). В соответствии с китайской традицией табуирования прижизненных имен императоров он даже принял имя Эми-но Осикацу, присвоив себе, таким образом, привилегии монарха. Однако затем он вошел в конфликт с монахом До̄кё̄.


История До̄кё̄

Будучи выходцем из захудалого провинциального рода Югэ, До̄кё̄ прошел путь от простого монаха до всемогущего властителя страны. Выдвижение До̄кё̄ было тем более удивительным, что социальная структура японского общества VIII в. жестко детерминировала судьбу человека. При присвоении придворных рангов и распределении государственных должностей принадлежность к тому или иному роду играла определяющую роль.

До̄кё̄ оказался исключением. Свою роль в этом сыграли как его личные качества (согласно утверждениям современных графологов, До̄кё̄ обладал «сильным и самоуверенным характером»), так и то, что он избрал для себя путь монаха. Буддийское духовенство представляло собой, пожалуй, единственную социальную группу, дававшую в Японии того времени простор для вертикальной социальной мобильности.

До̄кё̄ появился в штате придворных монахов в начале 50-х годов, когда престол занимал император Дзюннин — ставленник Фудзивара-но Накамаро. Монахи того времени не только обучались китайской грамоте, что было необходимо для чтения священных буддийских текстов, переведенных в Китае с санскрита, но и владели многими другими полезными навыками, в частности врачеванием. За До̄кё̄ утвердилась слава умелого целителя. Видимо, поэтому его направили в 761 г. к занемогшей экс-императрице Ко̄кэн.

Ныне уже трудно судить, чем именно До̄кё̄ завоевал расположение императрицы. Может быть, она выбрала его своим духовным пастырем? Или, как утверждает сборник буддийских легенд «Нихон рё̄ики», «До̄кё̄ из рода Югэ делил с императрицей одну подушку и управлял Поднебесной»?

Так или иначе, после встречи с До̄кё̄ намерения Ко̄кэн резко изменились. «Сёку нихонги» лапидарно отмечает, что «между экс-императрицей-Ко̄кэн и императором Дзюннин обнаружились разногласия, после чего Ко̄кэн удалилась в храм Хокодзи». Спустя какое-то время она публично объявила, что принимает монашество, оставляя малые дела управления Дзюннин, а крупными отныне станет заниматься сама. Политическая борьба, продолжавшаяся в течение двух лет, окончилась сражением, победу в котором одержали войска Ко̄кэн. Накамаро был убит, а Дзюннин — сослан и вскоре скончался при таинственных обстоятельствах.

После этого Ко̄кэн вторично взошла на трон (на сей раз под именем Сё̄току). Императрица-монахиня пожелала иметь министра-монаха и даровала До̄кё̄ не предусмотренный никакими законами титулы дайдзё̄ дайдзин-дзэндзи («великий министр-монах») и хоо («повелитель дхармы»).

В правление Сё̄току-До̄кё̄ было проведено множество мероприятий, направленных на дальнейшее распространение буддизма в стране. Назовем лишь одно из них, наиболее впечатляющее по своему размаху. Для ритуального очищения от скверны, вызванной мятежом Фудзивара Накамаро, был вырезан 1 млн. (!) деревянных моделей пагод.

А в 766 г. произошло чудо: в храме Сумидэра были обнаружены мощи Будды. Сё̄току признала это за знак одобрения деятельности До̄кё̄ и пожаловала ему новый титул — «император Закона Будды».

Однако тщеславие До̄кё̄ все еще не было удовлетворено — он посчитал, что должен стать настоящим императором. Для этого им была использована глубоко укоренившаяся вера в предсказания.

В 769 г. в столице Нара стало известно, что синтоистский бог Хатиман из храма Уса на Кю̄сю̄ пожелал, чтобы До̄кё̄ стал императором, обещая стране в этом случае мир и спокойствие. Единственный раз за все правление Сё̄току чары До̄кё̄ оказались бессильны, ибо императрице было явлено «встречное» видение: она должна отправить некоего Вакэ-но Киёмаро на Кю̄сю̄, чтобы он узнал истинную волю бога. Киёмаро вернулся от оракула с таким ответом:

«Со времени начала нашего государства и до дней наших определено, кому быть государем, а кому — подданным. И не случалось еще, чтобы подданный стал государем. Трон солнца небесного должен наследоваться императорским домом. Неправедный же да будет изгнан».

За такой ответ До̄кё̄ сослал Киёмаро, однако уже не возобновлял своих претензий на престол.

Влияние До̄кё̄ на императрицу было столь прочным, что и после случившегося он сохранил свои позиции. Однако после смерти Ко̄кэн, последовавшей в 770 г., новый император Ко̄нин изгнал До̄кё̄ из столицы в храм Симоцукэ, где он и скончался 2 года спустя. Возмущение, вызванное До̄кё̄, было столь велико, что Ко̄нин счел за благо изменить прежний девиз правления, не дожидаясь конца года, что считалось совершенно недопустимым с точки зрения «нормальной» императорской этики.

Действия До̄кё̄ навлекли гонения не только на него самого и его партию — при дворе вообще усилились антибуддийские (а имеете с ними и антииностранные) настроения. Прекратилась государственная помощь буддийским храмам, был ужесточен контроль над пострижением в монахи. Так потерпела крах попытка построения буддийской теократии. Правящая элита Японии осознала, что наилучшим гарантом ее наследственных привилегий был синтоизм с его развитым культом предков, из которого логически проистекало подчеркнуто уважительное отношение к истории и традиции вообще.

Что касается рода Фудзивара, то даже смерть Накамаро уже не могла остановить их все возрастающее влияние.


Правление Камму

Последние годы периода Нара и начало Хэйан падают на правление Камму (781–806), старшего сына императора Ко̄нин и Такано-но Ниигаса, происходившей из корейского иммигрантского рода потомков королевской семьи Пэкче. Вероятно, если бы не поддержка его тестя Фудзивара-но Момокава и удачно сложившиеся обстоятельства, Камму вряд ли стал бы наследным принцем и императором.

Камму был деятельным правителем, осуществившим целый ряд преобразований, направленных на укрепление императорской власти. В отличие от предшествующих государей ему удалось достичь определенной независимости в проводимой им политике. Посты главного и левого министров он оставил вакантными и пытался по возможности самостоятельно решать стоящие перед страной (двором) проблемы.

Деятельность Камму затронула все сферы государственной жизни и была посвящена корректировке системы «государства рицурё̄» в надежде остановить ее эрозию.

Во-первых, он провел реформу провинциальной администрации. Была введена должность кагэюси — специальных провинциальных инспекторов, которые должны были наладить сбор и обеспечить сохранность натурального налога и его доставку в столицу. Это было непростой задачей, поскольку в то время связи между центром и провинциями были уже заметно ослаблены.

Во-вторых, срок перераспределения земельных наделов был увеличен до 12 лет. Согласно закону «Тайхо̄рё̄», это следовало делать каждые 6 лет, но в реальной жизни осуществлять это было сложно. Кроме того, Камму реформировал военную организацию, введя систему кондэй, упразднившую рекрутский набор. Теперь армия стала формироваться избирательно из сыновей знатных домов (такой порядок службы в армии просуществовал до 1873 г.) При введении новой системы в 792 г. каждая провинция могла представить не более 60 кондэй; таким образом, вся армия государства составляла, видимо, около 3 тыс. чел.

В сфере религии Камму предпринял меры для отделения буддийской церкви от государственной политики, поддерживал формирование новых буддийских направлений в противовес «нанто рокусю̄» («шести буддийским школам Нара»), покровительствовал религиозным деятелям Сайтё̄ и Кӯкай.

Среди дел Камму наиболее известны перенос столицы (сначала в Нагаока, потом — в Хэйан) и походы против эмиси. Перенос столицы из Нара был, вероятно, вызван осознанием общего кризиса всего государства, обострившегося в последние годы. Это и развал надельной системы землепользования, и беспрерывные придворные интриги, и чрезмерное вмешательство буддийских монастырей и монахов в светские дела. Кроме того, все японские правители в эпоху Нара были прямыми потомками Тэмму и Дзито̄. Камму же был по отцовской линии потомком Тэнти, сын которого потерпел поражении во время «смуты года дзинсин» (672 г.). Поэтому, возможно, здесь сработала китайская политико-историческая логика, согласно которой новая династия (хотя в строгом смысле слова говорить о «новой» династии было бы неправомерным) непременно перебиралась в новую столицу.

Перенос дворца в Нагаока (к северо-западу от Нара) был осуществлен в 784 г., однако из-за убийства в следующем году Фудзивара-но Танэцугу и неожиданной смерти сосланного из-за причастности к этому заговору принца Савара полномасштабные строительные работы были приостановлены. В 794 г. двор был перенесен в провинцию Ямасиро, где и началось строительство новой столицы — Хэйанкё̄ («столица мира и спокойствия»). Одной из центральных фигур, осуществлявших этот проект, был Вакэ-но Киёмаро, сыгравший выдающуюся роль в устранении монаха До̄кё̄ из придворно-политической жизни. Хэйан (позднее переименованный в Киото) оставался официальной резиденцией японских императоров вплоть до 1868 г., когда двор переехал в Токио. Таким образом, период «кочевого двора» был окончательно завершен: новое строительство для разбухавших государственных структур требовало слишком много времени и средств.

Что касается серии походов против эмиси, то здесь Камму продолжил деятельность своего отца по расширению границ государства на северо-восток. В 789, 794 и 801 гг. он осуществил 3 военных похода. Поначалу его ждал полный провал. Известно, что в сражениях с военачальником эмиси Атэруи в 789 г. было потеряно более тысячи человек. Однако в 801 г. правительственным войскам все-таки удалось продвинуться довольно далеко вглубь провинции Муцу. Саканоуэ-но Тамурамаро, который возглавлял эту экспедицию, довел свое войско до реки Китаками и установил там новые пограничные посты. За это Камму пожаловал ему титул — сэйи тайсё̄гун — «главный военачальник по усмирению варваров». Но это был последний успех как для Камму, так и для следующих правителей, на долгое время оставивших идею покорения северных племен.

***

В отличие от столицы Фудзивара, территория которой после переезда двора в Нара была практически сразу занята рисовыми полями, в Нара этот процесс занял несколько больше времени. Уже после перемещения в Нагаока (784 г.) в 792 г. для охраны «старого дворца» в Нара были посланы стражники. В 809 г., в правление Сага, там была построена резиденция для бывшего императора Хэйдзэй. А в 810 г. был даже издан указ о возвращении столицы в Нара, который, правда, не был претворен в жизнь. И только после смерти Хэйдзэй в 824 г. Нара окончательно потеряла всякое государственное значение, и в IX-X вв. почти вся ее территория превратилась в обрабатываемые поля.

Глава 2 НАРСКАЯ ЯПОНИЯ И ВНЕШНИЙ МИР

Специфика исторического пути Японии не может быть понята без учета ее отношений с внешним миром. При этом внешнее по отношению к японскому государству пространство следует подразделить по крайней мере на две основных зоны: заморские государства и неподвластные японскому императору племена, обнявшие на самом архипелаге.


Взаимоотношения с материковыми государствами

Все связи Японии с материком осуществлялись по морю. Потому возникает естественный вопрос: чем было море для японской культуры и цивилизации?

С одной стороны, море отъединяет одну культуру от другой, а с другой — предоставляет широкие возможности для коммуникации. Применительно к Японии исторический парадокс заключается в том, что морские коммуникации полноценно использовались только в одном направлении: с материка — в Японию.

Это тем более удивительно, что значительная часть населения Японии была образована выходцами с материка, которые сумели в свое время преодолеть водный барьер. Тем не менее, остается фактом неумение (а скорее — нежелание) японцев строить корабли, приспособленные для плавания в открытом море. Вплоть до начала массовых контактов с европейцами в XIX в. японцы не выучились (не хотели выучиться!) серьезному мореплаванию, а их «суда» представляли собой, как правило, долбленки, сделанные из одного бревна, размером которого и диктовался размер судна, предназначенного, по преимуществу, для плавания лишь в прибрежных водах.


Предпосылки перехода к самоизоляции

Очевидно, что до середины VII в. путешествие по морю не представляло особой проблемы: очень тесные связи военно-политического свойства с государствами Корейского п-ова, где Ямато имело свои интересы, обусловливали посылку туда многочисленных эмиссаров и крупных контингентов войск. Так, японский экспедиционный корпус 663 г. составлял 27 тыс. чел.

Однако в результате серии поражений японская армия была вынуждена вернуться на архипелаг, после чего Ямато отказалось от проведения активной внешней политики и сосредоточилось на обустройстве внутренней жизни. От моря стали ждать неприятностей: японские правители боялись вторжения со стороны Силла и танского Китая и строили крепости на юго-западе страны. Японское государство как бы начало отгораживаться от моря, воспринимая его как свою государственную границу. Пожалуй, именно в тогда был сделан окончательный выбор в пользу интенсивного пути хозяйствования, который сопровождался постепенным нарастанием интровертности японской культуры. И хотя расширение территории Ямато в северо-восточном направлении продолжалось вплоть до IX в., пролив, отделяющий Хонсю̄ от Хоккайдо̄, фактически не был преодолен.

По-видимому, сложившийся в Японии хозяйственно-культурный комплекс способствовал угасанию заинтересованности во внешнем мире: цикл воспроизводства носил замкнутый и самодостаточный характер, и территория архипелага располагала всем необходимым для его поддержания. Главную роль здесь, по-видимому, сыграло почти полное отсутствие в Японии скотоводства и почти неизбежно сопутствовавшего ему комплекса территориальной экспансии, вызванного потребностью в пастбищах. Напротив, богатейшие, неисчерпаемые для того времени морские ресурсы и основанное на интенсивных методах хозяйствования заливное рисоводство располагали к тщательному освоению прежде всего ближнего пространства.

Объективные предпосылки изоляционизма дополнились и чисто историческими факторами. Нараставшая в VII–VIII вв. мирная экспансия иноземной культуры подтачивала идеологическую основу существования японского общества — культ предков, освященный синтоизмом. Может быть, наиболее зримое выражение этот процесс нашел в неудавшейся попытке смены правящей династии, предпринятой буддийским монахом До̄кё̄.

К тому же выходцы из Кореи и Китая попытались ревизовать синтоистский миф, составляя генеалогические списки, согласно которым иммигранты возводили свое происхождение к синтоистским божествам. Увидев в этом угрозу собственному положению, японская родоплеменная аристократия во главе с родом Фудзивара предприняла усилия, чтобы не допустить посторонних в свою «касту». В итоге, ее социальная политика оказалась ориентирована на предотвращение социальной мобильности, что теоретически могло полностью заблокировать дальнейшее развитие общества.

Однако этого не произошло, ибо образование, наука и техника фактически не вошли в формировавшуюся концепцию национальной культуры. Поэтому особых препятствий для заимствования континентальных достижений в этих областях в Японии не возникало.


Отношения с Китаем

Отказавшись от решения военно-политических задач на Корейском п-ове, японское государство не потеряло интереса к культурному взаимодействию с материком. Правда, если раньше наибольший интерес вызывали государства Корейского п-ова (в особенности Пэкче), то теперь взоры японцев обратились непосредственно к Китаю, который сделался основным источником культурной информации — как в области науки и техники, так и в сфере государственного строительства.

После распада Пэкче и Когурё беженцы из этих стран составили наибольшую часть иммигрантов с материка. Однако японское государство использовало их как носителей знаний не столько о Корее, сколько о Китае. Конечно, этому способствовало осознание неоспоримого факта военного превосходства Китая — так, государство Силла, объединившее Корейский п-ов, находилось в очень сильной зависимости от Танской империи (его правитель — ван — получал инвеституру при дворе китайского «сына Неба», а престолонаследник должен был находиться в Китае в качестве заложника).

Япония, находясь зависимости от Китая, как источника культурной информации, не приняла практики инвеституры (получения от танского императора печати, удостоверявшей легитимность японского правителя) и оставалась, таким образом, независимым государством. Танской империи пришлось смириться с этим, но отношение к Японии в Китае было намного более прохладным, чем к другим близлежащим странам. Известно, что во время новогодней церемонии 753 г., когда в Чанъани оказались посольства сразу четырех стран, японское посольство было поставлено на последнее место (Силла — на первое). Это вызвало сильное недовольство японского посла, заявившего:

«Несмотря на то, что Силла издавна приносит дань Японии, его поставили выше. Это не сообразуется с естественным порядком вещей».

В 600–614 гг., в правление Суйко, Ямато успело отправить 4 миссии к суйскому двору. Помимо решения чисто дипломатических проблем, целью посольств было углубленное знакомство японцев с буддизмом. Хроника «Суй-шу» сообщает относительно второго посольства 607 г.:

«Прознав о том, что бодхисаттва-сын Неба страны западного моря [т. е. китайский император — Ред.] покровительствует Закону Будды, [посольство Ямато] явилось ко Двору вместе с несколькими десятками послушников, чтобы они изучали Закон Будды».

Таким образом, одной из основных целей контактов с Китаем уже в то время было получение знаний.

Япония продолжала посылать посольства в Китай и в период династии Тан. В 630–894 гг. было назначено 19 посольств, однако в силу различных обстоятельств реально были осуществлены не все из них. Были отменены миссии 746 (10-я), 761 (13-я), 762 (14-я) и 894 гг. (19-я). Кроме того, 12-е посольство 759 г. предназначалось для встречи и сопровождения предыдущего (отмененного) 14-го посольства, целью которого были проводы танского посла; 5-е (665 г.) и 16-е посольства были отправлены с теми же чисто церемониальными целями.

Таким образом, всего в танский Китай было направлено 12 полноценных посольств. Обычно их возглавляли чиновники 4-го ранга (т. е. более высокого, чем послы в Силла и Бохай, имевшие 5-6-й ранги). Тем не менее, высшая японская аристократия в состав посольств не включалась, что свидетельствует об ограниченности ставившихся перед миссиями политических и дипломатических задач.

Время пребывание посольств в Китае было довольно продолжительным (обычно около 3–4 лет), поскольку в их задачу входило не только церемониальное посещение «сына Неба» и принесение дани, но и сбор различной информации, необходимой для государственного строительства в самой Японии. Первое в VIII в. посольство 702 г., отправленное после 33-летнего перерыва, вызванного кризисом на Корейском п-ове, задержалось в Китае на целых 7 лет, а буддийские монахи проводили в Китае от 10 до 20 лет.

Первые посольства к танскому двору в VII в. состояли из одного или двух кораблей (по 120–160 чел. на каждом). В VIII в. отправлялось уже обычно 4 корабля. Наиболее многочисленное посольство было послано в 838 г. — более 600 чел. Обычно в состав посольств входили собственно дипломаты, специалисты (врачи, астрологи, фармацевты, ремесленники), знатоки китайской письменной традиции и монахи, а также экипажи кораблей, составлявшие до 40 % общей численности миссии.

Не слишком большое число японцев, посещавших Китай по официальным каналам (в среднем 30–40 чел. за год), позволяет сделать заключение, что основным средством приобретения необходимых знаний и навыков были книги, на приобретение которых посольствам выделялись специальные средства, и которые после возвращения на родину изучались, переписывались и распространялись под прямым патронажем (и, одновременно, контролем) государственных структур.

Необходимо заметить, что укоренившееся мнение об открытости Танской империи верно лишь с определенными оговорками. без особого разрешения танские власти не позволяли иностранцам ни ввозить товары, ни вести свободную торговлю. Эти ограничения распространялись и на книги. Так что далеко не всегда японцы могли приобрести именно те книги, которые хотели. В случае же направления в Китай посольств для этого предоставлялись намного более благоприятные возможности.

Китайские книги воспринимались в Японии в качестве «продукта стратегического назначения». Они хранились в «библиотечном управлении» (тосёрё̄) и без специального распоряжения императора не могли быть выданы даже принцам крови.

По интенсивности контактов с Китаем Япония заметно уступала Силла. Последнее обменивалось посольствами с Китаем до 3–4 раз в год, а Япония — приблизительно один раз в 20 лет. Многие силланцы делали успешную чиновничью карьеру в Китае, в то время среди японцев таким опытом обладал только Абэ-но Накамаро. Тем не менее, информированность японцев относительно всех аспектов китайской государственной жизни не уступала знаниям силланцев.

Почти полное отсутствие у Китая интереса к Японии создавало условия для избирательного отношения к получаемой информации. С 632 по 778 г. в Японию из Китая было направлено 8 миссий, причем 5 из них пришлись на 664–671 гг., что было связано с проблемами передела сфер влияния, возникшими после объединения Кореи. После того, как на Корейском п-ове установилась определенная стабильность, следующее посольство прибыло в Японию только через 90 лет — в 761 г. При этом следует иметь в виду, что большинство посольств было отправлено не от имени танского императора, а от военной администрации Китая в Корее. Только о миссиях 632 и 778 гг. достоверно известно, что они возглавлялись императорскими послами, да и то это были чиновники всего-навсего 7-го ранга, что, впрочем, соответствовало правилам назначения посольств к «варварам».


Дипломатические связи с Силла

Кроме посольств в танский Китай, значительную роль в приобщении японцев к дальневосточной цивилизации играли посольства государства Силла (всего в Японию их было отправлено 31). Непосредственно после того, как Силла объединило под своей властью Корейский п-ов, его отношения с Японией складывались благоприятно. При этом Япония рассматривала Силла в качестве вассального государства.

В начале обмена посольствами Силла, заинтересованное в поддержке Ямато в противостоянии с Китаем, присылало посольства ко двору Тэмму почти каждый год. Однако после возникновения государства Бохай у их северных границ силланские правители сочли за благо замириться с Танской империей, и их недовольство гегемонистскими претензиями Ямато стало возрастать. В правление Дзито̄ силланские посольства приезжали уже приблизительно раз в 2 года, а при Момму — раз в 3 года. В связи с известием о приеме японским двором бохайских послов в 727 г., Силла не отправляло свои миссии уже 5 лет (с 726 до 732 г.).

Во время посольства 732 г. силланский посол просил о сокращении количества посольств в Японию, но та потребовала регулярного принесения дани раз в 3 года. Вероятно, согласие на это не было получено, и после отъезда силланского посла Япония стала готовиться к войне.

Следующее силланское посольство все-таки прибыло в Японию ровно через 3 года — в 735 г. Но силланский посол неожиданно объявил, что целью его миссии было уведомление японцев о переименовании его страны, что было равносильно провозглашению суверенитета. После этого японо-силланские отношения оказались окончательно подорваны: японский двор не признал переименования и отправил посла обратно. Японское посольство в Силла, отправленное в следующем году, также было выслано. В связи с этим в высших придворных кругах Японии даже высказывалось мнение о необходимости направить в Силла карательный корпус.

Следующее посольство Силла в Японию датируется 752 г. Оно возглавлялось принцем и было чрезвычайно представительным (более 700 чел.). В послании правителя говорилось, что нынешний ван Силла глубоко сожалеет о действиях и словах прежнего. Однако обида на Силла была столь глубока, что, воспользовавшись внутренними беспорядками в Китае в конце 50-х годов VIII века, подорвавшими баланс сил на Дальнем Востоке, Япония вновь подготовила план покорения Силла. Предполагалось отправить экспедиционный корпус на 394 кораблях в составе 47 тыс. пехотинцев и 17360 матросов. Осуществлению этого плана помешало отстранение от власти главного его архитектора Фудзивара-но Накамаро.

После признания Силла Китаем силланско-японские официальные отношения стали постепенно сходить на нет и после 779 г. фактически прекратились.


Отношения с государством Бохай

Еще одной страной, с которой на протяжении VIII в. Япония поддерживала достаточно регулярные связи, было государство Бохай, возникшее в конце VII в. (прекратило свое существование после завоевания киданями в 926 г.). Бохайская царствующая династия была основана выходцем из Когурё Тэ Чоёном. Подавляющую часть населения составляли мохэ (общее название группы тунгусских племен). В состав Бохай входили Ляодун, северная часть Корейского п-ова и юг Приморья.

Поскольку территория Бохай занимала, в частности, большую часть Когурё и граничила с Силла и Тан, это государство имело постоянные конфликты с ними. Япония также рассматривала Бохай как свое вассальное государство. Первое бохайское посольство в Японию прибыло в 727 г. и было принято государем Сё̄му. Всего же за все время существования этого государства в Японию было направлено 34 миссии (они особенно участились с начала IX века).

Поначалу Бохай пыталось превратить Японию в своего военно-дипломатического союзника, однако со второй половины VIII в. р контактах двух стран стали превалировать церемониальные и торгово-обменные цели. Бохайские посольства преподносили японскому двору меха, женьшень, мед, а японские — продукты ткачества и лаковые изделия.

Из Японии, начиная с 728 г., в Бохай было отправлено 13 миссий (т. е. приблизительно столько же, сколько и в Китай), последняя из которых датируется 811 г. Япония использовала бохайские посольства и свои посольства в Бохай для получения информации о событиях на Корейском п-ове и в Китае, а также для отработки маршрута в Китай через территорию этого государства (не было осуществлено) в связи с враждебными отношениями с Силла.

***

Бохай оставалось единственным государством, с которым Япония продолжала поддерживать посольские контакты вплоть до его крушения в 922 г. При этом следует отметить, что эти контакты были односторонними — посольства посылало только Бохайское государство. Последний официальный контакт с Силла датируется 779 г., с Танской империей — в 838 г. После смерти Сё̄току, когда после череды императоров-потомков Тэмму воцарилась линия, ведущая свое происхождение от Тэнти, Япония умерила свои «имперские амбиции» на международной арене и все больше стала придерживаться «изоляционистского» курса, обусловленного как ее географическим положением и типом хозяйственной адаптации, так и конкретными историческими обстоятельствами, которые обусловили быстрое выпадение Японии из системы международных отношений на Дальнем Востоке.

Прежде всего, исчезло ощущение угрозы, исходящей с материка. И Танская империя, и Силла были озабочены прежде всего своими внутриполитическими проблемами. Показательно, что в 792 г., т. е. в самый разгар военных кампаний против эмиси, Япония резко сократила свою армию. Воинская повинность была отменена повсюду за исключением районов непосредственного контакта с эмиси (провинции Муцу, Дэва, о-в Садо) и региона Сайкайдо̄.

Представление Японии о себе, как о местном гегемоне, также утратило свою актуальность. Когда в 918 г. было воссоздано государство Корё (Когурё), покорившее Силла в 935 г. и объединившее таким образом Корейский п-ов, то оно пожелало восстановить официальные контакты с Японией и даже обязалось приносить дань. Однако осознавшая свою самодостаточность Япония это предложение отвергла. Не обменивалась Япония посольствами и с наследницей Тан — Сунской империей. Это, однако, не означало прекращения морской торговли, которая перешла в руки прежде всего китайских и корейских (но не японских) купцов.


Роль личных контактов

Наиболее многочисленные личные контакты японцев с носителями континентальной культуры были связаны не с посольствами, а с мощным потоком переселенцев с Корейского п-ова, вызванным крушением государств Пэкче (663) и Когурё (668), когда Силла удалось объединить Корею. Как свидетельствуют генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» (815), около 1/3 высшей элиты японского общества были недавними выходцами с Корейского п-ова.

Прибывшие из более высокоразвитых государств иммигранты, естественно, представляли собой незаменимые кадры для государственно-культурного строительства. Кроме того, японцы предпринимали активные усилия по привлечению специалистов, в услугах которых они были заинтересованы. Хорошим примером подобных усилий может послужить история переселения китайского монаха по имени Гандзин, которому в сопровождении японских посланцев удалось достичь Японии лишь после пяти попыток, предпринятых в 742–754 гг. (предыдущие были неудачны из-за нападений пиратов и неблагоприятных погодных условий).

Проявляя неоспоримый интерес к материковому опыту (в первую очередь — китайскому), заимствуя в очень значительной степени китайские образцы государственного строительства, японцы педали это прежде всего с помощью письменной информации и — поначалу — в значительной степени руками уже готовых кадров из Китая и Кореи.

***

Оценивая в целом характер связей Японии с внешним миром, следует отметить, что обмен между Японией и материком осуществлялся прежде всего в информационной, а не торговой сфере (товарный обмен ограничивался предметами роскоши). Японцев значительно больше интересовали идеи, know-how, а не готовые к употреблению продукты. При этом их интерес практически исчерпывался Китаем, Кореей и Бохай. Так, первая попытка непосредственно проникнуть на родину буддизма — в Индию — была предпринята лишь во второй половине IX в. сыном императора Хэйдзэй принцем Такаока, который умер в пути.


Ассимиляция народов Японского архипелага

«Внешний мир», о котором говорилось выше, лежал за морем. Но существовал и сухопутный внешний мир. Это были, во-первых, племена юга о-ва Кю̄сю̄ (хаято) и, во-вторых племена эмиси на севере о-ва Хонсю̄.

Хотя хаято и эмиси номинально и проживали на территории, находившейся под «цивилизующим» влиянием японского правителя, приносили ему дань и формально входили в состав податного населения, они (в противоречии с китайской геополитической моделью) считались «варварами». Хаято относились к «южным варварам», а эмиси — к «восточным» (обитатели той части северного Хонсю̄, которая обращена к Тихому океану) и «северным» (побережье Японского моря). Поэтому по отношению к ним и были возможны меры силового воздействия (посылка войск). Особенно настойчиво эта силовая политика проводилась на севере Хонсю̄.


Политика в отношении эмиси

Хотя имперские амбиции правящей элиты нарской Японии подталкивали ее к военной экспансии на северо-восток, с рациональной точки зрения эмиси не представляли для японцев какого-либо интереса. Они не обладали сколько-нибудь важной для японцев культурной информацией, ибо находились на значительно более низкой стадии общественного развития. Земли эмиси также были малопривлекательны для японцев, поскольку не представляли ценности с точки зрения развития на них рисоводства. Тем не менее, в VII–VIII вв. Япония, находившаяся под влиянием китайской геополитической модели, пыталась проводить на севере Хонсю̄ политику ассимиляции местных племен.

Покорение и интеграция эмиси протекали со значительными осложнениями: эмиси не восприняли рисоводство и весь связанный с ним культурный комплекс. Кроме того, эмиси были решительно настроены на защиту своей независимости и весьма неплохо экипированы в военном отношении. Они обладали конницей и даже собственным железоделательным производством.

Ассимиляторская политика Японии по отношению к эмиси сводилась к трем основным направлениям:

1) Масштабное насильственное переселение на север обитателей центральной Японии. Документированное количество таких переселенцев составляет: для первой половины VIII в. — более 1800 дворов, для второй половины — более 19 тыс. дворов. Переселенцы были освобождены от несения трудовой повинности (в связи с невозможностью или малой продуктивностью рисоводства ирригационные сооружения в областях обитания эмиси не возводились), но несли воинскую повинность, поскольку этот регион рассматривался как северная граница Ямато.

2) Дифференцированная политика по отношению к самим эмиси, а именно поощрение тех, кто признавал суверенитет государя Ямато и вооруженное подавление непокорных. «Политика пряника» включала в себя устройство пиров, раздачу подарков, пожалование рангов и государственных наград кунъи вождям. Кроме того, эмиси, признававшие верховенство двора Ямато, были освобождены от налогообложения, но привлекались для строительства крепостей и в качестве пограничных стражей. Вместо принятых в собственно Ямато налогов эмиси доставляли дань (морскую капусту, лошадей, шкуры) в Нара или же местным чиновникам. Эта дань имела скорее не экономическое, а символическое значения и служила выражением покорности.

3) Переселение части эмиси с севера в другие регионы Ямато (исключая внутренние провинции). Пожалуй, эта мера наиболее ясно указывала на планы власти по культурной и экономической ассимиляции эмиси.


Ассимиляция хаято

Политика Ямато по отношению к хаято на юге Кю̄сю̄ характеризовалась в целом тем же комплексом мероприятий, но с одним существенным дополнением: интеграция хаято в общеяпонскую культуру (культуру Ямато) была более полной, что, вероятно, было связано в первую очередь с полноформатным развитием заливного рисоводства в этом регионе. Жестоко подавленные восстания хаято 713 и 720 гг. были фактически последними их выступлениями против японского господства, после чего отношения японцев с обитателями южного Кю̄сю̄ перешли в политическую и экономическую плоскость.

Весьма показательно, что если племена хаято оказались окончательно покоренными уже в начале VIII в., то на севере Хонсю̄ только сёгунат Токугава (XVII-XIX вв.) окончательно «замирил» местное население. До этого на протяжении всего средневековья граница между Японией и не-Японией фактически проходила по реке Коромогава (совр. префектура Иватэ).

***

Восстания на севере Японии, связанные, как правило, с нежеланием участвовать в трудовых мобилизациях и строительных работах, периодически вспыхивали на протяжении всего VIII в., и японцы неоднократно снаряжали против эмиси военные экспедиции. По сообщению источников, наиболее многочисленный экспедиционный корпус насчитывал не много не мало 100 тыс. чел. (!) (что, впрочем, вряд ли следует понимать буквально).

Постепенно активная военная деятельность по покорению севера Хонсю̄ пошла на убыль, что отчетливо проявилось после отмены в 805 г. очередной экспедиции. Двор Ямато фактически оставил попытки насильственной интеграции севера, и объектом его «цивилизаторской» деятельности стали менее удаленные районы. Изменение политики в отношении эмиси вполне вписывалось в общую тенденцию культурной эволюции, характеризовавшуюся нарастанием интровертности. Более полное развитие эта тенденция получила в период Хэйан, характеризовавшийся в целом мирными процессами освоения внутреннего пространства и значительной потерей интереса к внешнему миру.


Ямато и Япония

Крепнущее государственное самосознание Ямато проявлялось во многих областях. Перед правителями Ямато стояла трудная задача: создание «цивилизованного» (по китайским и корейским меркам) государства, т. е. включение Ямато в сложившийся дальневосточный мир на равноправных (как минимум) основаниях при сохранении собственного «лица».

Весьма символичным с этой точки зрения было изменение титула правителя. Если ранее правитель Ямато именовался о̄кими (японское чтение китайских иероглифов «великий ван», что предполагало вассальные отношения с Китаем), то в конце VII в. (вероятно, в правление Тэмму) стал последовательно употребляться китайский астрологический термин тянь хуан (яп. тэнно̄), обозначавший небесного императора или же Полярную звезду. В Японии в соответствии с местными культурными традициями, актуализировавшими в первую очередь генеалогическую семантику, данный термин понимался прежде всего как «сын Неба».

Согласно даосским представлениям, тянь хуан-тэнно̄ пребывал в небесном «фиолетовом дворце» (фиолетовый — цвет, обозначавший наибольшую сакральность), откуда он управлял даосскими мудрецами (чжэньжэнь; яп. чтение махито). Понятие «мудрец» вошло в употребление во второй половине VII в. Так, посмертное японское имя императора Тэмму было Ама-но Нунахара Оки-но Махито, где «Оки» (кит. Инчжоу) — одна из священных даосских островов-гор, где обитали бессмертные. Первый по значимости ранг-кабанэ после реформы Тэмму также назывался «махито», а неотъемлемыми атрибутами верховного правителя считались зеркало и меч — важные предметы даосского ритуала. Таким образом, при формировании японской модели государственности даосским представлениям принадлежала очень значительная роль: двор Ямато представал как зеркальное отражение идеального даосского «небесного» миропорядка. Следует, однако, заметить, что заимствования из Китая были избирательными и не носили систематического характера.

Вместе с давно вошедшим в практику обозначением подведомственной государю территории как «Поднебесная» (что также считалось прерогативой китайского императора) терминологическая пара тэнно̄-Поднебесная должна была указывать на одинаковый статус правителей Ямато и Китая.

Отчетливо отдавая себе отчет в том, что она создает государство, основанное на новых принципах, правящая элита решила также сменить его название. Если до VIII в. японцы называли свою страну Ямато, то в 702 г. мы впервые встречаемся с топонимом «Япония» («Нихон» или «Ниппон», что буквально означает («Присолнечная страна»). Именно так назвал свою страну Авата-но Махито, отправленный послом в танский Китай и произведший там большое впечатление своей образованностью («Махито любит читать канонические книги и исторические сочинения, пишет и толкует, манеры — превосходны»). Танская хроника также отмечала: «Япония — другое название Ямато. Эта страна находится там, где восходит солнце, и потому ей дали название Япония». При этом отмечалось, что топоним Ямато японцам «не нравится».

Меняя название государства, двор Ямато желал подчеркнуть, что отныне Китай имеет дело с обновленной страной, жизнь в которой устроена на «цивилизованный» манер (напомним, что непосредственно перед отправкой японского посольства был введен в действие законодательный свод «Тайхо̄ рицурё̄»). Само новое название — «Присолнечная (т. е. лежащая на востоке) страна» — явно корреспондировало (как своим двухсоставным иероглифическим обозначением, так и принципом названия, исходящим из положения в пространстве) с самоназванием Китая — «Срединная страна» (яп. «Тю̄гоку»), т. е. в акте переименования содержался «интернационализирующий» элемент.

Для китайских пространственных представлений наиболее характерна ориентация по оси север-юг, связанная с северным расположением обиталища обожествленной ипостаси первобытной единой субстанции, расположенной в виде звезды на северном небосклоне (кит. Тай и. яп. Тайицу), откуда и происходит управление Поднебесной. Сам же китайский император должен был повелевать Поднебесной, обратившись лицом к югу.

Что касается древней Японии, то в «Кодзики» и «Нихон сёки» наиболее часто указывалось направление на восток или на запад, т. е. основная горизонтальная ось мира проводилась именно по этой линии, причем восток считался «счастливым» направлением, а запад — «несчастливым» (именно на западе располагалась «страна мертвых» — «ёми-но куни»). В синтоистском ритуале противопоставление восток-запад также имеет первостепенное значение.

Ни в буддизме, ни в китайской религиозно-философской традиции восток не имел того значения, которое он приобрел в Японии. Китайская хроника «Суй-шу» сообщает, что китайский император пришел в страшное негодование, получив послание Суйко, в котором Ямато ассоциировало себя с востоком («Сын Неба страны, где восходит солнце, обращается с посланием к Сыну Неба страны, где солнце заходит»). Обычно в этом эпизоде видят только недовольство уравниванием статуса правителей Китая и Японии, но, возможно, гнев китайского императора был вызван и тем, что данная формулировка игнорировала «срединное» положение Китая в геополитической модели мира, характерной чертой которой было помещение собственной страны (которой в лице государя приписывалась роль носителя абсолютной благодати) в центре Поднебесной.

Кроме того, Япония попыталась «примерить» на себя китайскую геополитическую модель. Поэтому японские хронисты не слишком часто, но все-таки использовали термин «срединная страна» по отношению к Японии. Согласно китайской геополитической модели, «срединная страна», должна была быть окружена «варварскими» странами и народами. Среди них существовало несколько градаций. Сам Китай при этом именовался «великой страной Тан» и попадал в категорию «соседней страны», в то время как Силла и Бохай относились к «дальним соседям», обязанным приносить дань. И те, и другие не находились под благодетельным влиянием государя, но имели возможность «вернуться» к нему. Поэтому переселенцев в Японию именовали «кикадзин», т. е. «вернувшиеся к культурности».

Такая модель вела к возникновению определенных противоречий в японской внешней политике. Так, хотя Танская империя попадала в разряд стран, не подверженных «цивилизующему» влиянию тэнно̄, Япония приносила ей дань. Поэтому акт переименования государства был призван прежде всего подчеркнуть самостоятельность страны и ее независимость от Китая, поскольку те страны, правители которых получали инвеституру при дворе китайского императора, не имели права ни на введение собственного законодательства (скажем, Силла такого законодательства не имело), ни на использование собственных девизов правления (в Японии регулярное применение девизов правления началось с 701 г. — «Тайхо̄» — «Великое сокровище»), ни на несанкционированное изменение названия страны.

Танский двор был вынужден согласиться с переименованием, и, таким образом, Японии удалось закрепить достигнутый еще в VII в. особый статус в отношениях с Китаем — ее послы являлись ко двору китайского императора, но не каждый год, как то были обязаны делать государства Корейского п-ова. Правда, Япония, вероятно, обязалась приносить дань, но не ежегодно, как Силла, а на нерегулярной основе.

Таким образом, вместе с приобретением страной другого названия в начале VIII в. Японией был сделан важный шаг к государственной самоидентификации, что создавало в дальнейшем предпосылки и для самоидентификации этнической.

На практике оба названия — Ямато и Япония (Нихон) — длительное время сосуществовали, и двум иероглифам «ни» и «хон» зачастую приписывалось чтение «Ямато».

***

Японское государство второй половины VII–VIII вв. в современной историографии принято называть «государством, основанном на законах» («рицурё̄ кокка»). Для этого имеются серьезные основания. Провозгласив одной из своих основных целей создание высокоцентрализованного государства, японская правящая элита обратилась к китайскому опыту государственного строительства. Начало этого процесса, как уже говорилось, можно датировать приблизительно серединой VII в., когда были провозглашены указы, нацеленные на создание государственности, отвечающей китайским представлениям (надельное землепользование, строительство постоянной столицы, повсеместное создание сети почтовых дворов и т. д.). При этом основными «программными документами были законодательные своды («Тайхо̄ рицурё̄», 701 г.; «Ёро̄ рицурё̄», 757 г.), в соответствии с которыми должна была быть выстроена вся совокупность внутри- и внешнегосударственных отношений, и которые, с определенными модификациями, были смоделированы по китайскому образцу.

Выполнение заложенной в сводах программы политической централизации сопровождалось осуществлением крупномасштабных проектов, что потребовало колоссального напряжения сил, аккумулировавшихся с помощью внеэкономических средств принуждения (трудовая повинность). Синдром гигантомании, начало которого лежало в «курганном периоде», не был еще изжит. На этом пути поначалу были достигнуты впечатляющие успехи. Так, была воздвигнута столица Нара — колоссальный для того времени город. В Нара был выстроен громадный буддийский храмовый комплекс То̄дайдзи. В каждой из провинций согласно специальному указу был возведен буддийский храм. Страна покрылась сетью дорог с расположенными на них почтовыми дворами. В школах чиновников осуществлялось планомерное и достаточно массовое обучение на основе классических китайских памятников философской, государственной, исторической, литературной мысли. Сама организация чиновничества представляла собой стройную иерархическую систему, скопированную с китайских образцов. Создавались исторические хроники и стихотворные антологии на китайском языке, призванные подчеркнуть высокую степень овладения японцами континентальной культурой. В столичном быту доминировала китайская одежда.

Главным инициатором всех этих проектов было государство и казалось, что центр достиг очень высокой степени управляемости страной. Однако весьма скоро выяснилось, что реальный уровень экономического, политического и культурного состояния общества не соответствовало ни тем образцам, которые описывались в законодательных сводах, ни конкретным планам по их проведению в жизнь. Поэтому «канонический автопортрет государства» (законодательные своды) довольно быстро стал дополняться чертами, отражавшими реальные особенности взаимоотношений н японском обществе.

Первый пересмотр законодательного свода относится уже к 706 г. Хроника «Сёку нихонги» сообщает, что «только один или два закона проводятся в жизнь; полное же осуществление невозможно», довольно наивно возлагая при этом вину на нерадивых чиновников.

Хорошо прослеживаемые по источникам изменения в законотворческой и текущей политике свидетельствуют о достаточно реалистичной оценке ситуации японскими правителями и об отказе от осуществления тех проектов, которые требовали чрезмерных усилий (строительство То̄дайдзи оказалось одним из последних проявлений «синдрома гигантомании»). Вместе с тем, отказ от реализации некоторых планов, возможно, был вызван давлением местных культурно-социальных условий и обстоятельств. Так, можно считать доказанным, что состоявшие из двух основных частей (рицу — «уголовный кодекс» и рё̄ — «гражданский») законодательные своды, реально «работали» только во второй своей, «гражданской», части. Что касается уголовных законов рицу, то они так и не были введены в действие, и общество продолжало жить согласно нормам обычного права. Причина заключалась в изначальной утопичности рицу, т. е. их несоответствии местным японским реалиям.

Дрейф японского государства в сторону более адекватной местным условиям общественной модели проходил по следующим основным направлениям.

Земельные отношения. Основной экономической идеей законодательных сводов была система надельного землепользования с сохранением государственной собственности на землю. Однако с течением времени все большее количество земель переходило в частные руки с правом передачи по наследству: «жалованные» земли (давались за особые заслуги), земли синтоистских храмов и буддийский монастырей, целинные земли (с 743 г.). Начиная с 802 г. передел земель стал осуществляться раз в 12 лет (согласно сводам, время между переделами должно было составлять 6 лет). Все это вело к концентрации пахотной земли в частных руках и к подрыву экономической основы «государства рицурё̄» — государственной собственности на землю. На смену ей приходила система частного поместного землевладения — сё̄эн.

Отношения между центром и периферией. Территориальное деление страны включало в себя около 60 провинций и 600 уездов. В отличие от Китая, чиновники из центра присылались только на должности управителей провинций. Что касается уездов и сел, то на должности управителей и старост всегда назначались только представители местной знати. В дальнейшем, в период Хэйан, вместе с развитием поместного землевладения уезды фактически превратились в вотчины и утратили свое значение в качестве административных единиц. Таким образом, центр практически не был в состоянии осуществлять контрольные функции на местах. Поскольку основная тяжесть сбора первичных сведений о податном населении, налогообложении и т. д. лежала именно на уездах, исторические данные о состоянии государственности после периода Нара (вплоть до сёгуната Токугава) сильно уступают по своей точности, подробности и конкретности тем, которые относятся к VIII в.

Армия. Японским правителям пришлось распроститься с мечтами о сильной армии. В начале VIII в. одна «часть» (гундан) формировалась 3–4 уездами. В результате растущего осознания того, что реальная внешняя угроза отсутствует, рекрутская система была пересмотрена в сторону облегчения, а в 792 г. вообще была почти полностью ликвидирована. В то же самое время личные дружины поместных владельцев имели явную тенденцию к увеличению, что привело в дальнейшем к кровавым междоусобным столкновениям.

Статус правителя. Серьезные изменения произошли и в статусе самого государя («императора», «сына Неба»). Если для VIII в. характерна концепция «сильного» и деятельного правителя (другой вопрос, в какой мере эта концепция была реализована), то в период Хэйан окончательно сложилась политическая система доминирования рода Фудзивара, когда государь продолжал оставаться верховным синтоистским жрецом, но его властные полномочия проявляли постоянную тенденцию к сокращению. При этом подтвердила свою жизнеспособность более ранняя система управления, когда один из влиятельных родов являлся «поставщиком» жен для правителя. Сыновья от этих браков становились императорами, но их действия в значительной степени контролировались их дядьями по материнской линии (так называемый авункулат; в VI–VII вв. такую роль играл род Сога).

Геополитическое положение. После ряда поражений японской экспедиционной армии на Корейском п-ове в середине VII в. Япония постепенно стала отказываться от проведения активной внешней политики, ставившей своей целью вмешательство в дела стран континента. Однако в то время она еще сохраняла живой интерес к поддержанию внешних связей, обусловленный как потребностью в новой информации (приобретении различных знаний, умений, навыков), так и стремлением к «международному признанию».

Продолжался регулярный обмен посольствами с Китаем и Силла, который, однако, по мере нарастания самодостаточности и интровертности культуры был довольно быстро прекращен (в 838 и 779 годах соответственно), Единственным внешнеполитическим партнером Японии на время осталось государство Бохай.

Система образования и конкурсных экзаменов. Формально в Японии была воспринята китайская идея конкурсных экзаменов на занятие чиновничьих должностей. Однако на практике заложенные в ней возможности вертикальной социальной мобильности оказались выхолощенными. Для детей чиновника 6-го ранга и ниже было практически невозможно достичь 5-го ранга — минимального для занятия должности при дворе. Продвижение по служебной лестнице в гораздо большей степени определялось происхождением, чем служебными заслугами. Во многом именно по этой причине в период Хэйан государственные школы чиновников сменило домашнее образование. Таким образом, вся система чиновничьих рангов, целиком заимствованная из Китая, утеряла свой первоначальный смысл.

Дорожная инфраструктура. В VIII в. была создана сеть так называемых государственных дорог (кандо̄), которая соединяла столицу со всеми основными регионами. По сравнению с будущими временами эффективность системы сообщений была очень высокой. Распад дорожной инфраструктуры явился одним из проявлений утери центром значительной части своих полномочий и ослабления его контроля над периферией.

Денежное обращение. Желание походить на Китай выразилось, в частности, в чеканке монеты, впервые выпущенной в обращение в 708 г. Следующий выпуск был осуществлен только в 760 году. До 958 г. зафиксировано еще 10 эмиссий. Несмотря на настойчивые меры государства по активизации денежного оборота (повышение в ранге тех, кто аккумулировал определенные денежные средства; выплата жалованья чиновникам деньгами), в стране продолжал господствовать натуральный обмен. В X в. чеканка собственной монеты в Японии полностью прекратилась.

Буддизм. Первая половина периода Нара прошла под знаком включения буддизма в систему официальной идеологии. Однако с течением времени стало понятно, что только синтоизм с его системой сакральных генеалогий, уходящих своими корнями в традиционную мифологию, способен обеспечить аристократии сохранение привилегированного положения, Поэтому государственная поддержка буддизма сделалась намного слабее, и параллельно произошла повторная актуализация всего синтоистского мифологическо-ритуального комплекса. В начале IX в. произошло окончательное оформление синтоистского пантеона, что способствовало созданию абсолютно закрытых для посторонних элементов властных структур.

Пространство. В начале VIII в. японское государство и культура стремились к расширению своих границ. Это нашло свое выражение и в попытках продвижения на север о-ва Хонсю̄, и в сельскохозяйственном освоении новых земель.

С началом периода Хэйан планы по интеграции этого региона явно отошли на второй план, колонизация была приостановлена, а отношения с обитателями тех мест — племенами эмиси — в основном свелись к принесению теми символической дани. Исторические источники стали описывать по преимуществу пространство столицы и двора, литературные — ограничили свое видение тем пространством, которое физически доступно взгляду. Активное развитие получило моделирование природы, максимально приближенное к дому (садово-парковое искусство).

Время. «Государство рицурё̄» начиналось с письменного оформления политически ангажированной концепции прошлого, имевшей своим формальным прототипом китайское летописание. Однако после того, как осознание непререкаемой легитимности правящего рода прочно вошло в качестве основного элемента в модель государственного устройства, потребность в ведении хроник отпала, и прошлое перестало быть объектом активной государственной политики.

Язык. Если VIII в. можно считать временем почти безраздельного господства китайского письменного языка, то впоследствии сфера его использования стала сокращаться. Весьма симптоматичным было появление в период Хэйан новых классов поэтических и прозаических текстов на японском языке, полностью игнорировавших «государственную» тематику в ее китайском понимании. Подобная японизация общего строя жизни видна и в других областях культуры — живописи, скульптуре, архитектуре, костюме и т. д.

***

Описанные выше тенденции показывают, что японское государство периода Нара (со всеми его атрибутами, включая летописание и законодательство) было в значительной степени продуктом волевой деятельности ограниченного круга социальных реформаторов, а не следствием естественной эволюции японского общества. В связи с этим «оболочка» этого государства и его «содержимое» отличались разительным образом. И на первый взгляд нарская Япония имела все внешние признаки высокоцентрализованного государства «современного» (т. е. китайского) типа, то реальные процессы адаптации и «переваривания» новых для японского общества идей, установлений и институтов привели совсем не к тем результатам, на которые рассчитывали творцы законодательных сводов в VIII в. Они стремились построить империю, напоминающую Китай по своей мощи, размаху и степени централизации. Однако их не слишком далекие потомки оказались в стране, где периферия вела жизнь, вполне независимую от центра, где власть императора была скорее номинальной, чем реальной, и где большинство начинаний VIII в. приобрело не вполне узнаваемый вид.

Глава 3 ПЕРИОД ХЭЙАН (794-1185)


794 г. ознаменовался переносом на новое место императорской резиденции. Строительство новой столицы Хэйанкё̄, по имени которой был назван целый исторический период, ознаменовало собой начало одной из самых ярких эпох японской истории, отмеченной небывалым расцветом культуры и наложившей отпечаток на все дальнейшее развитие страны. Одновременно период Хэйан стал временем эрозии, а затем и полного распада заимствованной из Китая надельной системы землепользования (хандэн) и «государства рицурё̄», несмотря на все попытки центральных властей остановить этот процесс. Именно в период Хэйан в Японии получили распространение частные земельные владения сё̄эн и сложилась основанная на коммендациях система вассальных отношений, весьма напоминавшая существовавшую в Западной Европе. Таким образом, можно сказать, что основным историческим содержанием периода Хэйан было становление в Японии феодального общества.

***

Усиление буддийской церкви не только в культурной и духовной, но и в политической и экономической сферах, и, особенно, события, связанные с монахом До̄кё̄, создавали вполне реальную опасность для императорской власти. Скорее всего, именно этим и было продиктовано решение построить новую столицу, чтобы «физически» уйти из-под влияния буддийских монастырей и провести ряд реформ, укреплявших центральную власть.

Первоначально строительство нового города началось в Нагаока в провинции Ямасиро. Но его неожиданно прекратили и перенесли на несколько километров в сторону, где и заложили город, которому суждено было оставаться императорской резиденцией вплоть до 1869 г. Прекращение строительства города Нагаока, видимо, было вызвано несчастьями, обрушившимися на императорский род и на его ближайших приближенных. Сегодня трудно выяснить все причины принятия решения о возведении новой столицы, но вполне правдоподобно выглядит предположение о том, что это, в частности, было своего рода демонстрацией силы центральной власти.


Город Хэйанкё̄

Строительство новой столицы и императорского дворца шло трудно. Император Камму начал его в 794 г., однако в 805 г. вынужден был его приостановить из-за оскудения казны. К тому же умерла супруга Камму, что было истолковано как следствие проклятия неуспокоенного духа Савара, и занемог наследный принц Ато (будущий император Хэйдзэй). Чтобы умиротворить дух Савара, в 800 г. ему даже был посмертно пожалован титул императора. И все же, несмотря на финансовые проблемы и скверные предзнаменования, город был возведен.

Хэйанкё̄, как и города Фудзивара, Хэйдзё̄ (Нара) и Нагаока, строился по строгим архитектурным канонам эпохи китайской династии Тан. В плане город представлял собой правильный прямоугольник со сторонами 1508 дзё̄, или 4569 м. с востока на запад и 1753 дзё̄, или 5312 м, с севера на юг. Его общая площадь составляла более 24 кв. км. Подобно Нара, город был разделен на две части — восточную и западную — центральным проспектом Судзаку-о̄дзи шириной около 85 м. Каждая половина имела свою систему управления. Южный въезд в город в начале Судзаку-о̄дзи обозначали монументальные ворота — Расё̄мон.

Город никогда не был полностью обнесен стеной. Каждая половина города была разделена проспектами шириной 25–35 м, расположенных под прямым углом. С севера на юг было 9 проспектов, называвшихся Итидзё̄, Нидзё̄ (т. е. 1-й, 2-й) и так до Кудзё̄ (9-й), а с востока на запад шли кё̄гоку о̄дзи (продольные проспекты) — Хигаси-но тоин о̄дзи — проспект Восточный тоин, Ниси-но тоин о̄дзи — проспект Западный тоин, Омия о̄дзи — Дворцовый проспект и Судзаку о̄дзи — проспект Красной птицы (Феникса). Проспекты образовывали районы (бо̄), каждый из которых имел свой номер. В каждой половине города — восточной и западной — было по 34 района. Районы делились на кварталы (тё̄) улицами, которые были уже проспектов (шириной около 12 метров). В каждом районе было 16 кварталов, соответственно имевших номера от 1 до 16.

Квартал-тё̄, площадью 450 кв. м, в свою очередь делился на 32 части, которые назывались хэнуси и также имели собственную нумерацию. Однако идеальная симметрия плана так и не была полностью воплощена в жизнь — возможно, потому, что не нашлось достаточного числа жителей, чтобы заселить такой огромный город. Кроме того, особенности рельефа долины, где расположился Хэйанкё̄, делали западную часть города неудобной и малопривлекательной для обитания, и она развивалась медленнее восточной, которая протянулась до берегов реки Камо уже к концу IX в. В городе было 2 рынка, и первоначально предполагалось иметь лишь 2 буддийских храма. Буддийским храмам из Нара было запрещено перемещаться в новую столицу.

Императорский дворец был расположен в северной части города и занимал площадь 4-х районов, по два с восточной и западной сторон.

Резиденции аристократов располагались в северо-восточной части города недалеко от императорского дворца, площадь их составляла несколько тё̄ (кварталов). Усадьбы включали в себя как жилые постройки, так парки и пруды.

Постепенно город рос, и к концу IX в, его население составляло, вероятно, уже около 100 тыс. чел., из которых примерно 10 тыс. были аристократами, имевшими официальные должности.


Структура хэйанской аристократии

IX век был временем оформления социальной структуры японского государства. Основой социальных отношений являлись генеалогии, которые создавались в рамках императорского мифа.

На рубеже VIII–IX вв. были написаны обращения к императорам Камму и Хэйдзэй «Такахаси-удзи буми» (789 г.), «Когосюи» (807 г.), в которых представители знатных родов, опираясь на хранившиеся у них материалы, доказывали древность и знатность твоего происхождения и права на исполнение определенных Функций: род Такахаси — на подготовку и принесение различных жертвоприношений богам и на обслуживание императорского стола, род Имибэ — на исполнение религиозных ритуалов. Вероятно, таких жалоб-объяснений было много, и вызваны они были, скорее всего, обращением Камму к знатным родам района Кинай с требованием представить документы относительно истории и происхождения их родов.

В 815 г. были созданы «Синсэн сёдзироку» («Вновь составленные родовые списки») — замечательный документ, в котором кодифицировалась иерархия всех знатных родов, представлявшая собой проекцию мифологического пантеона, на вершине которого находилась богиня Аматэрасу — прародительница императорского рода. Всего было зафиксировано 1182 рода. Высшую ступень иерархии занимали потомки царей, потомки богини Аматэрасу. Налицо было создание государственной идеологии, в основе которой лежал «императорский миф» с его сакральной генеалогией.

Роды-удзи сохраняли церемониальные и политические функции, но на первый выдвинулись связи отдельных групп рядовых членов удзи с его главой, которые можно расценить как одну из ранних форм вассальных отношений. Кроме того, обозначились горизонтальные связи между группами равного социального положения. Например, в весьма разветвленном роде Фудзивара к власти допускались представители только определенных ветвей, причем приближенные к дому сэккан (сэкканкэ). Все остальные постепенно отдалялись от основного дома и политически, и генеалогически и в конце концов основывали самостоятельные дома, такие как Кандзюдзи, Канъин, Накамикадо и др. И тем не менее, Фудзивара относятся к тем 12 домам, сохранившим в эпоху Хэйан структуру удзи. Другими такими домами были О̄, Минамото, Томо, Такасина, Татибана, Накатоми, Имибэ, Урабэ, Косидзи, Сугавара и Вакэ.

Определить численность японской аристократии этого периода довольно трудно. Согласно «Энгисики» («Собрание правил, законов эпохи Энги», 927 г.), число людей, получавших официальные должности, составляло примерно 6 тыс. чел. Если к этой цифре добавить членов их семей, то число достигнет нескольких десятков тысяч.

Общая численность населения Японии в начале эпохи Хэйан была немногим более 5,5 млн. чел.


Земельная собственность и земельные отношения

Появление частных земельных владений

Частные земельные владения (сё̄) появились в Японии на рубеже VIII–IX веков.

Термин сё̄ относился только к признаваемым государством частновладельческим правам императорского дома, высшей аристократии и крупных буддистских монастырей и синтоистских храмов. Частные владения низшей аристократии, провинциальной знати назывались сирё̄. Их владельцы должны были платить налоги провинциальным управлениям. Но в конце XI в., налоговые и территориальные иммунитеты были введены и для них.

Судя по всему, надельная система, составлявшая основу «государства рицурё̄», реально функционировала только в районе Кинай. В отдаленных от центра областях ее либо не было совсем, либо местная знать трактовала ее по-своему.

В конце VIII в. усилилось их бегство крестьян с наделов, а губернаторы провинций, монастыри и знатные землевладельцы предлагали им землю и убежище. Налоги и трудовые повинности на государственных землях были так велики, что даже увеличенный до 12 лет срок пересмотра наделов (известно, что в IX в. пересмотр наделов осуществлялся лишь дважды — в 828 и 878–880 годах — и только в районе Кинай) не мог удержать крестьян.

В то время в провинциях появились дого̄ (до — «земля», го̄ — «обладающий властью»), которые, хотя и не могли соперничать ни с монастырями, ни с аристократами размерами земельных владений, были единственной реальной силой в провинции. Они из года в год снабжали крестьян всем необходимым для земледельческого труда и ирригационных работ. В некоторых местностях они были единственными, кто поддерживал порядок. Некоторые дого̄ впоследствии сделались начальниками уездов и сотрудничали с губернаторами — часто ради того, чтобы те закрывали глаза на рост их владений за счет освоения нови. Известны факты, что, когда дого̄ не ладили с губернаторами провинций, они были вынуждены отправляться в столицу и искать патрона в лице какого-нибудь аристократа для того, чтобы обеспечить юридическое признание своих земель. По сути, это были первые факты коммендации, оформления отношений по типу вассальной зависимости.

Надельная система, предполагавшая государственную (в лице императора) собственность на землю, в то же время давала возможность существования кондэн эйнэн сидзай хо̄ — «частного владения вновь освоенными землями». Таким образом, в государстве предполагалось фактическое сосуществование двух форм земельной собственности.


Возникновение «ранних сё̄эн»

В первой половине периода Хэйан возникли крупные владения буддистских монастырей и аристократии — секи сё̄эн («ранние сё̄эн»; сё̄эн — система частного поместного землевладения). Среди них можно выделить два основных вида.

Государство часто жаловало монастырям и храмам лесные массивы. Предполагалось, что лес необходим для строительства и других хозяйственных нужд, однако проследить характер использования подобных земельных участков государство было не в состоянии. Предположительно, именно такой тип сё̄эн и был самым первым, к которому владелец присоединял вновь осваиваемые близлежащие земли.

Второй вид сё̄эн образовался на вновь освоенных землях, которые обрабатывались жителями соседних деревень на условиях их дополнительного наделения землей или арендных отношений, когда рента выплачивалась раз в год либо весной, либо осенью в зависимости от размера полученного урожая.

Земельные владения крупных буддийских храмов были освобождены от налогов, в то время, как с сё̄эн, принадлежавших аристократам, должны были выплачиваться все положенные налоги. Крестьяне, поднимавшие новь, также должны были платить налог государству (во всяком случае, в районах, прочно контролировавшихся центральной властью).

Со временем разница между государственными (кубундэн) и частными (дзё̄дэн) землями исчезла. Обработкой и тех и других руководили «сильные крестьяне» (тато), и они получили общее название фумё̄. Размеры фумё̄ колебались от нескольких тё̄ до нескольких десятков; поэтому тато, обрабатывавших большие участки, называли даймё̄ тато, а маленькие — сё̄мё̄ тато (т. е. «большие» и «малые» тато).

Таким образом, в формах собственности на землю и в земельных отношениях произошли большие изменения. В конце VIII — начале IX вв. появились частные земельные владения и стала оформляться социальная иерархия непосредственных производителей и юридических собственников земли, связанных определенным типом отношений:

1) Тато — крестьянин обрабатывающий землю. Даймё̄ тато могли «нанимать» бедных тато, иметь рабов.

2) Мё̄сю — богатый «уважаемый крестьянин», часто бывший тато, под контролем которого находилось несколько тато, как правило, обрабатывавших то или иное владение, расположенное компактно. Мё̄сю следили за обработкой полей, за сбором урожая и собирали налог.

3) Дого̄ — местный землевладелец, иногда уездный начальник, который, как правило, вынужден был искать покровителя, чтобы обеспечить свои права на владение землей.

4) На верхней ступени — владелец земли, монастырь, столичный аристократ, бывший губернатор, провинциальный управляющий, дого̄.

Примером «раннего сё̄эн» может служить сё̄эн монастыря То̄дайдзи, расположенный на северо-востоке страны, в провинции Этидзэн, Эттю, Этиго. В VIII–IX вв. монастырь был самым крупным земельным собственником, площадь его владения составляла 3460 тё̄ (1 тё̄=1,2 га). Этими владениями управляло дзото̄дай дзиси — «главное государственное ведомство строительства и поддержания монастыря». Основу владения составляли земли впервые освоенные членами монастырской общины. Для обработки земель привлекались крестьяне близлежащих деревень. Иногда, как в провинции Этидзэн, на это нужно было получить разрешение уездного начальника.

Как видно из этого примера, «ранние сё̄эн», хотя и были частными владениями, но в определенной степени продолжали зависеть от центральной и местной властей (То̄дайдзи получил полную самостоятельность по управлению владением только в XII веке). Вероятно, это было одной из причин, почему значительная их часть была заброшена в конце IX-начале X вв. Впрочем, заброшенность многих обрабатываемых земель во второй половине IX— начале X вв. могла быть и результатом тяжелых эпидемий, обрушившихся на страну в 822 и 830 гг.

В целом, можно выделить следующие характерные черты «раннего сё̄эн»:

1) Основным предметом собственности владельца был не получаемый в той или иной форме доход, а непосредственно земля.

2) Как правило, земля в «раннем сё̄эн» располагалась относительно компактно, единым массивом, или участки находились рядом, разделенные лишь межами.

3) Управлял «ранним сё̄эн» его непосредственный владелец, который, как правило, сам жил во владении и участвовал в каждодневных хлопотах. Таким образом, в «раннем сё̄эн» только начинала складываться иерархия отношений. В сё̄эн, являвшихся собственностью монастырей и храмов, для управления существовала специальная администрация.

4) «Ранний сё̄эн» не имел полного налогового иммунитета.


Появление кисин тикэй

Структура сё̄эн динамично развивалась. В начале X в. образовался второй тип сё̄эн, так называемый кисин тикэй — земельное владение, образовавшееся по типу коммендации.

Непосредственными собственниками в таких сё̄эн были представители провинциальных управлений. Это могли быть выходцы из местной знати, получившие должности и соответствующие им земли после реформ Тайка, или люди из столицы, назначенные на те или иные административные должности. В своих владениях они имели всю полноту административной и фискальной власти. Такой мелкий землевладелец назывался рё̄сю (рё̄ — частная земельная собственность).

В результате в провинциях возникли противостоящие силы — с одной стороны, местная знать, занимавшая высокие посты в провинциальных управлениях, а с другой — мелкие собственники земли, не имевшие столь прочных позиций в провинциальной администрации. Поэтому рё̄сю были вынуждены искать покровителей, способных обеспечить защиту их собственности. Рё̄сю коммендировали права собственности знатному аристократу или религиозному учреждению в столице, сохраняя за собой права непосредственного управления владением. Таким образом, в позднем сё̄эн образовалась сложная система иерархии прав.

Наверху пирамиды находились хонкэ — «опекуны, покровители». Как правило, в роли хонкэ выступали в первую очередь представители императорского дома, дома Фудзивара, еще нескольких знатных родов, а также крупные буддийские монастыри и синтоистские храмы. Хонкэ получали часть дохода с комментированных им сё̄эн.

Вторую ступень занимали рё̄сю — «владельцы», сохранявшие права управления владением, за что также получали определенную часть дохода.

На нижней ступени находились сё̄мин — «земледельцы», которые не были однородны по своему составу. Среди них все более набирали силу мё̄сю — «крепкие хозяева», которые были ответственны за сбор налога с определенной группы крестьян.

Поскольку многие мелкие землевладельцы коммендировали права собственности хонкэ, особенность сё̄эн данного типа состояла в том, что он не представлял собой компактного владения и часто располагался в разных районах страны. Так, например, из 402 владений, принадлежавших правящей ветви дома Фудзивара, только 116 находились в центральном районе Кинай, причем значительная их часть появилась на исконных землях дома, видимо еще как сё̄эн первого типа — в результате поднятия нови. Управление подобным хозяйством представляло большие сложности, поэтому был создан мандокоро — своего рода административны совет, в который входили старшие управляющие всех сё̄эн данного знатного дома. За свою деятельность они получали часть дохода с сё̄эн, который собирался именно мандокоро.

Старшие управляющие производственной деятельностью не занимались. Непосредственно управляли хозяйством, видимо, рё̄сю, в подчинении которых находились мё̄сю, отвечавшие за сбор налога, поддержание в порядке ирригационных систем, обеспечение крестьян семенным зерном, если в том возникала необходимость.

* * *

Вторая половина периода Хэйан ознаменовалась развитием земледелия и расширением посевных площадей. В японской историографии долгое время господствовала точка зрения о «средневековой аграрной революции», происходившей в стране в XI–XII вв. Однако эта концепция не подтверждается объективными данными: агротехнические приемы не обнаруживали в то время сколько-нибудь заметного прогресса.

По-видимому, оживление сельскохозяйственного производства было связано с тем, что развитию земледелия в Японии тех лет была присуща цикличность, когда чередовались периоды сокращения посевных площадей в результате засух, эпидемий, а потом расширения, причем, главным образом, за счет восстановления раннее заброшенных участков. В X-XI вв. многие поля были заброшены из-за часто повторявшихся засух (например, в провинции Мино — в 1063, 1065-67, 1077, 1082 гг.), а также войн и эпидемий. Конец XI–XII вв. характеризовались обратным движением, когда началась повторное освоение раннее заброшенных земель.


Политическая история периода Хэйан

Начало нового этапа в развитии страны ознаменовалось не только строительством новой столицы, но и изменениями во всех областях жизни государства.


Борьба рода Фудзивара за политическое господство

Еще в начале VIII в. дом Фудзивара породнился с императорской династией, Так, Фухито, дочь сына первого Фудзивара-но Каматари, стала женой императора Сё̄му и императрицей. Таким образом, сохранился принцип, установленный еще родом Сога, когда в системе дуального правления (императорский+другой знатный род) соправители были связаны между собой родственными узами по материнской линии.

Однако Фудзивара заняли высшие посты в управлении государством не сразу, что было связано с рядом объективных причин. Прежде всего, они должны были выдержать острое соперничество с другими знатными родами (Киёхара, Татибана, Ки и Миёси), которые имели не только прочные позиции при дворе, но и родственные связи с императорским домом. Кроме того, существовали проблемы и внутри дома Фудзивара, в котором было 4 основные ветви, ведущие свое начало от четырех сыновей Фухито. К середине IX в. наиболее сильной и политически и экономически стала северная ветвь (хоккэ). Члены других ветвей либо служили в провинции (как, например, ветвь Фудзивара в провинции Муцу, которая, породнившись со знатными родами эмиси, стала одним из самых сильных родов на северо-востоке страны), либо занимали небольшие должности в столице.

Фудзивара-но Ёсифуса был первым представителем дома, занявшим высокое место в системе государственного управления. Он был женат на дочери императора Сага. В 859 г. Ёсифуса сделался сэссё̄ — регентом при императоре Сэйва, возведенном на трон в возрасте 9 лет. Необходимо отметить, что Ёсифуса стал первым регентом не из императорского дома.

С этого времени власть дома Фудзивара достигла высшей точки. Система дуального правления получила дальнейшее развитие. Теперь соправителем императора всегда был представитель дома Фудзивара, дед или дядя императора по материнской линии. Несмотря на сопротивление дома Татибана, утвердилась система сэссё̄ и кампаку — регентов при, соответственно, несовершеннолетних и взрослых правителях. Был установлен институт сэккан сэйдзи, сохранившийся и после того, как Фудзивара утратили высшую политическую власть — вплоть до середины XIX в. Интересно, что традиция императорского дома брать в жены женщин из дома Фудзивара прервалась только на последнем, нынешнем императоре Акихито.

Апологетический по отношению к Фудзивара литературный памятник «О̄кагами» («Великое зерцало»), написанный в конце XI — начале XII вв., отмечает, что «от основания государства в доме Фудзивара было 30 левых министров, 57 правых министров, 12 министров двора и… 7 кампаку» — красноречивое свидетельство роли Фудзивара в государственном управлении.

Мотоцунэ, племянник Ёсифуса, сменивший его на посту регента при императоре Ё̄дзэй, впервые получил должность кампаку в 885 г. и, как свидетельствует «О̄кагами», «был старшим придворным в течение 27 лет, министром государства — 20 лет и управлял страной около 10 лет». Система укреплялась, однако в ней бывали и сбои, особенно в начале ее существования.

В 887 г. на трон был возведен император Уда, не имевший прямых родственных уз с Фудзивара. Мать Уда была дочерью принца Макано, одного из сыновей императора Камму. Уда, видимо, стремился к большей политической самостоятельности, чем допускал Мотоцунэ, и всячески противостоял ему. Однако Мотоцунэ был талантливым политиком и опытным царедворцем и сумел сохранить свое положение до самой смерти в 891 г.

После этого указа о назначении нового кампаку не последовало. Молодой император правил сам, с помощью таких советников, как Миёси и Сугавара. Противостояние между императором и домом Фудзивара проявилось и в выборе наследника, не связанного прямыми кровными узами с северной ветвью Фудзивара, а также в том что в государственном совете (дадзё̄кан) представители главной ветви Фудзивара занимали менее половины мест.

В 897 г. Уда отрекся от престола в пользу сына. Новый император Дайго, который вступил на престол в возрасте 13 лет и царствовал 34 года, был человеком очень одаренным, уделявшим большое внимание государственным делам. Он стремился управлять, опираясь на государственную систему рицурё̄, пытался всячески ее укреплять, хотя, как стало ясно в дальнейшем, не смог остановить процесс необратимых изменений, приведших ее распаду. Тем не менее, его правление считалось в японской исторической традиции одним из эталонных. По свидетельству «О̄кагами», «когда люди говорят о выдающихся императорах, то в Китае — это Яо и Шунь, а в этой стране (Японии — Ред.) — Энги (т. е. Дайго — Ред.) и Тэнряку (т. е. император Мураками — Ред.)».

Одной из причин, почему правление Дайго считалось «золотым веком», было строгое следование конфуцианским идеалам и соответствующий подбор высших государственных чиновников. Примером такого «достойного» должностного лица считался Миёси Киёюки, который проделал путь от преподавателя литературы в даингаку до должности кампаку. В 914 г. он представил императору Дайго «Меморандум из 12 пунктов», в котором настаивал на распространении образования по всей стране и доказывал, что именно такой подход обеспечит процветание и даст императору замечательных государственных мужей.

Все долгое время своего правления Дайго сумел обходиться без регентов из дома Фудзивара. Впрочем, это не означало, что Фудзивара утратили свои позиции. Так, в первые годы правления Дайго одной из главных фигур в государстве являлся Фудзивара-но Токихира, хотя он и не был сэссё̄ и кампаку. При этом император и его советники часто оказывались не в состоянии противостоять силе и влиянию дома Фудзивара.

О сохранении влиянии Фудзивара свидетельствует судьба Сугавара-но Митидзанэ — одной из самых замечательных личностей эпохи Хэйан. Известно, что его род первоначально занимался изготовлением ханива, а потом стал «сведущ в книжной премудрости». Прадед Митидзанэ был наставником императора Камму, дед — видным ученым-конфуцианцем, организовавшим частную конфуцианскую школу, а отец возглавлял дайгакурё̄ — ведомство образования.

К 32 годам Митидзанэ был уже известным ученым и каллиграфом. Император-поэт Уда, чрезвычайно чтивший ученость, назначил Митидзанэ начальником дворцовых покоев, а вскоре — воспитателем наследника. Одновременно дочь Митидзанэ стала одной из жен императора. В 894 г. Митидзанэ был назначен главой посольства в Китай, но через несколько недель посольство было отменено, поскольку Митидзанэ доказал его нецелесообразность. В 898 г. Митидзанэ занял пост правого министра; до него только один ученый, Киби-но Макиби, занимал подобную должность. В 901 г. Митидзанэ получил 2-й придворный ранг.

Столь быстрая карьера была чревата опасностями, хотя Митидзанэ имел поддержку со стороны императорского дома, а также среди столичных чиновников, многие из которых были выпускниками конфуцианской школы, основанной его дедом Сугавара-но Корэёси. Давнее недовольство слишком быстрой карьерой Митидзанэ, его чрезвычайной близостью к императору привело к тому, что Фудзивара-но Токихира, в то время левый министр, обвинил его в заговоре с целью сместить императора и возвести на трон своего внука. Митидзанэ был лишен высших придворных рангов и назначен дадзайгон-но соти — «главным управителем» Цукуси, — что по сути означало ссылку. Там он и умер через 2 года.

Однако на этом история Митидзанэ не закончилась. На род Фудзивара обрушились различные беды, у императора в 923 г. умер наследник, и при дворе решили, что это гневается дух несправедливо обиженного Сугавара-но Митидзанэ. Ему посмертно вернули 2-й ранг. Но несчастья не прекратились, и тогда Митидзанэ был присвоен 1-й ранг и предоставлена должность дадзё̄ дайдзин (главного министра). В 947 г. в Китано, к северу от Хэйан, было построено синтоистское святилище, куда поместили его труды. В 988 г. он был канонизирован под именем Тэмман-тэндзин — покровителя наук и каллиграфии. Сугавара-но Митидзанэ был первым человеком, удостоенным официального обожествления. В «О̄кагами» по этому поводу говорится:

«Митидзанэ умер живя на Цукуси, но его дух отправился обитать в Китано, где в одну ночь вырос сосновый лес. Это место и есть современный храм Китано, где он является божеством. Храм посещают даже императоры и почитают его. На Цукуси он пребывает в храме Анракудзи, где настоятель и служащие назначаются императорским указом».

И сегодня культ Тэмман-тэндзин — один из популярнейших в Японии.

Из-за истории с Митидзанэ Фудзивара-но Токихира вошел в историю как «жестокий» правитель. Однако при этом он был человеком, достаточно трезво оценивавшим состояние дел в государстве, видевшим причины разрушения финансовой основы центральной власти. Своими указами 897–909 гг. он пытался остановить процесс превращения государственных земель в частные владения. Но он не смог добиться прочных результатов, поскольку даже его родственники всякими способами расширяли собственные владения и добивались иммунитетов.

После смерти Токихира в 909 г. на авансцену японской политики выдвинулся его брат Фудзивара-но Тадахира. В 930 г. он получил должность сэссё̄ при императоре Судзаку. Тем временем государственная система рицурё̄ продолжала разрушаться, в провинциях вспыхивали восстания. Так, в 30-40-х годах X в. произошло несколько выступлений «покоренных эмиси» в провинции Дэва, которые нанесли большой ущерб поселениям Ямато в этом районе. Однако самым крупным было восстание Тайра-но Масакадо, владевшего обширными землями на северо-востоке страны в провинциях Симоса и Хитати.

Тайра-но Масакадо добивался получения должности главы кэ-бииситё̄ («полицейского управления»), но Тадахира отказал ему. Масакадо, обидевшись, ушел в отставку и уехал в свои владения в Канто. В течение нескольких лет он постепенно укреплял свои позиции, и к 940 г. под его контролем находились уже 8 восточных провинций. Тогда Тайра-но Масакадо объявил себя «новым императором» и учредил свой «двор» в местечке Исии в провинция Симоса. Правительственным войскам под руководством Тайра-но Садамори и Фудзивара-но Хидэсада удалось разбить мятежников в 940 г., но тут же на западе страны против центральной власти выступил Фудзивара-но Сумитомо, которому Масакадо обещал пост кампаку в новом правительстве. Сумитомо удалось взять под свой контроль побережье Внутреннего Японского моря и север о-ва Кю̄сю̄. Это восстание было подавлено в следующем, 941 г., после чего император Судзаку лично отправился в храмы Камо для вознесения благодарственных молитв. Кроме того, в храме Энрякудзи были проведены службы в память павших как со стороны правительственных войск, так и со стороны восставших.


Пик политического могущества Фудзивара

Дом Фудзивара достиг расцвета к концу X в., когда во главе его оказался Митинага. Фудзивара стали тогда фактическими правителями страны.

В системе правления сохранялась та же дуальность, при которой соправители были связаны родственными отношениями по материнской линии, но она настолько окрепла, что после императора Уда на трон не был допущен ни один император, чья мать не происходила бы из правящей ветви дома Фудзивара. Поэтому для сохранения своего политического влияния Фудзивара было необходимо, во-первых, иметь дочерей, во-вторых, выдавать их замуж за императоров или наследников и, в-третьих, чтобы эти женщины производили на свет мальчиков — будущих императоров.

Обстоятельства складывались в пользу Митинага. К началу XI века он после серии интриг сделался не только самой влиятельной фигурой при дворе, но и главой дома Фудзивара. Теперь его цель заключалась в получении должности сэссё̄ или кампаку. В 999 г, его старшая дочь Сёси стала женой императора Итидзё̄, и в 1008 г. у нее родился сын — принц Ацухира. Радость Митинага не имела пределов. Придворная дама и писательница Мурасаки Сикибу записала в своем дневнике:

«Митинага навещал ее [государыню] и ночью, и на рассвете… Ребенок еще ничего не понимал, но Митинага это не смущало, он поднимал его на вытянутых руках и забавлялся с ним, услаждая свое сердце. А однажды мальчик вконец забылся, и Митинага пришлось распустить пояс, чтобы высушить одежду на огне за помостом. „Глядите! — радостно восклицал он. — Мальчишка меня обрызгал. Один брызгает, другой сушится — все идет как надо!"»

В 1011 г. после смерти императора Итидзё̄, на трон взошел Сандзё̄, так же, как и предыдущий император, племянник Митинага. Сандзё̄ стал императором уже взрослым человеком, и его отношения с дядей были довольно сложными. Митинага, будучи опытным политиком и царедворцем, избегал конфронтации. Внезапно Сандзё̄ заболел и ослеп. Это дало повод Митинага потребовать его отречения. Трон занял принц Ацухира под именем Го-итидзё̄. И вот, наконец, в 1016 г. Митинага, дед императора, стал сэссё̄. Ему в то время был 51 год.

Теперь Митинага беспокоил вопрос о наследном принце. По договоренности, достигнутой с императором Сандзё̄ при отречении, наследным принцем должен был стать принц Ацуакира, но уже в 1017 г., через несколько месяцев после смерти Сандзё̄, регент вынудил юношу отказаться от прав на престол. По свидетельству «О̄кагами», вокруг Ацуакира была создана «атмосфера одиночества», а потом «Митинага сделал так, что принц соизволил отречься», а наследником стал Ацуёси, внук Митинага. Таким образом, Митинага контролировал главный вопрос средневековой государственной политики — вопрос о престолонаследии.

В 1019 г. Митинага постригся в монахи, что, впрочем, не помешало ему продолжить государственную деятельность. В последние годы жизни он уделял большое внимание строительству храма Ходзё̄дзи, о котором известно, что в нем была «воссоздана вся красота и великолепие Чистой Земли». Источники свидетельствуют, что в мире не было равных по красоте изображений будды Амида.

* * *

Несмотря на то, что Митинага был сэссё̄ немногим более года, а кампаку не был вовсе, именно при нем Фудзивара имели почти абсолютную власть, хотя формально государство продолжало жить по законам рицурё̄, когда абсолютным правителем был император. Уходя из жизни, Митинага оставлял своим наследникам власть в казалось бы стабильном государстве.

Ёримити, сын Митинага, связанный по материнской линии с императорами Гоитидзё̄, Госудзаку и Горэйдзэй, правил страной как сэссё̄ и кампаку в течение 50 лет. Однако, если обстоятельства благоволили к Митинага, то от его сыновей фортуна отвернулась — ни одна из внучек Митинага не смогла родить мальчика. В результате в 1068 г. на престол взошел Госандзё̄ — император, напрямую не связанный по материнской линии с Фудзивара, что в значительной степени подорвало их политические позиции.


Формирование системы инсэй

Император Госандзё̄ стал создателем новой системы правления, которая получила название инсэй — правление отрекшихся императоров, принявших буддистское посвящение. Этот термин был придуман историками только в XIX в. для объяснения этой формы правления.

Само по себе отречение не было новым явлением. Обычай инкё̄ («удаление на покой, уход от дел») был распространен в период Хэйан не только среди императоров, но и среди глав знатных домов. Любопытны такие цифры: в течение всего периода Хэйан на троне было 33 императора, из которых 13 умерли во время правления, 1 был свергнут и 19 отреклись. Большинство из них после отречения приняли буддийское посвящение и получили титул хо̄о̄ — «священный правитель».

Принятие буддийского посвящения получило распространение среди людей высоких рангов, поскольку обеспечивало им определенную свободу действий и одновременно некоторую защиту от «превратностей жизни». Так, императоры Сага, Уда и Энъю̄ и после отречения сохраняли политическое влияние, постепенно брали на себя функции главы императорского дома и создавали собственный административный аппарат для ведения дел.

В самом начале IX в. появился так называемый гоин — «дворец для отрекшегося императора». Еще во время своего правления император выбирал один из дворцов, где он собирался пребывать после отречения, выделялись определенные земельные владения для содержания и назначались люди для ведения дел. Это было знаменательным явлением. Дело в том, что императорский дом, в отличие or других знатных домов, в IX-X вв. не имел собственных земельных владений, поскольку, согласно системе рицурё̄, он являлся верховным собственником всей земли. Появление земель, отводившихся отрекшемуся императору, было первым шагом к формированию земельных владений императорского дома.

Окончательному оформлению экономической самостоятельности императорского дома мешало то, что всеми его делами заведовали представители рода Фудзивара. После отречения в 984 году императора Энъю̄ его административный аппарат стал называться ин-но тё̄, а служащие — инси; ближайшие же к отрекшемуся императору лица носили название кинсин.

Ин-но тё̄ представлял собой слаженный коллектив, состоявший из лиц, долгие годы служивших императору (часто с того времени, когда он был наследным принцем) и, как правило, не имевших родственных связей с правящей ветвью дома Фудзивара. Обычно это были высокообразованные люди, знавшие толк в составлении государственных бумаг и конфуцианской учености.

Госандзё̄, не имевший непосредственных родственных связей с Фудзивара, поскольку его матерью была дочь императора Сандзё̄, имел возможность проявить большую самостоятельность в управлении государством. Это проявилось, в частности, в уменьшении количества представителей правящей ветви Фудзивара в системе управления и в увеличении влияния дома Минамото, а также Фудзивара, не принадлежавших к правящей ветви (сэкканкэ).

Еще более важным было то, что Госандзё̄ создал кироку сё̄эн кэнкэйсё (сокращенно кирокудзё) — «ведомство по исследованию прав на земельные владения». Владельцев сё̄эн обязали заявить о фактах обмена полей, захвата государственных земель и крестьян, о размерах полей, а также о сё̄эн, создание которых не было оформлено документами. Все владельцы должны были представить документы, удостоверявшие их права владения и права на иммунитеты. Владения, созданные после 1045 г., предполагалось ликвидировать.

Мероприятие касалось всех частных владений — и церковных и светских, — причем земли правящей ветви Фудзивара не составляли исключения. В результате многие земли, не подтвержденные документами, были конфискованы в пользу императорского дома. К XII в. собственные владения императорского дома составили более 100 сё̄эн и располагались в 60 провинциях, что делало его крупнейшим землевладельцем. Госандзё̄ увеличил штат ин-но тё̄, и это ведомство стало заниматься делами не только отрекшегося императора, но и других членов императорского дома. По характеру деятельности ин-но тё̄ напоминало мандокоро других знатных домов и первоначально было сосредоточено исключительно на вопросах, связанных с земельными владениями императорского дома.

Необходимо обратить внимание на ин-но кинсин — группу наиболее близких к отрекшемуся императору людей. Она по-прежнему формировалась не по принципу личной преданности — ее состав определялся родственными отношениями по материнской линии. Все кинсин имели собственные сё̄эн, т. е. обладали определенной экономической независимостью. Все кинсин служили провинциальными губернаторами, тем самым обеспечивали интересы отрекшихся императоров в провинции. Последние же стремились продвигать кинсин и назначать их и на столичные должности.

Система инсэй означала новый этап в развитии японского государства. Во-первых произошло оформление самостоятельного императорского дома, подобного по своей структуре другим крупным домам кугэ, с собственной экономической базой и механизмом управления. Во-вторых, ветвь сэкканкэ дома Фудзивара с того времени утратила положение соправителя, хотя и сохранила привилегию выдавать своих женщин за наследников трона и императоров. В-третьих, хотя дуальность верховной власти сохранилась, ее содержание заметно изменилось: главными сделались отношения отец — сын, произошел переход от родственных связей по материнской линии к связям по отцовской.

В 1072 г. император Госандзё̄ отрекся в пользу своего сына Сиракава, который правил страной 57 лет — до 1086 г, как император, а потом — как отрекшийся император. При этом в 1073–1086 гг. он был единовластным правителем страны.


Правление Сиракава

Поначалу отец и сын были соправителями. По-видимому, решение Госандзё̄ править совместно с сыном было вызвано стремлением не допустить восстановления власти Фудзивара. Такая опасность существовала, поскольку мать Сиракава была дочерью Фудзивара-но Ёсинобу, младшего брата Ёримити.

Госандзё̄ пробыл соправителем Сиракава меньше года и умер. Но и после смерти отца Сиракава не дал возможности Фудзивара восстановить их власть: наоборот, он смог существенно усилить политическое влияние и экономическое могущество императорского дома. И хотя Фудзивара продолжали оставаться самым влиятельным и богатым домом среди придворной аристократии и занимать ответственные государственные посты, все активнее стали выдвигаться и другие дома — например, Минамото Мураками. Если в 1027 г. из 24 высших государственных должностей 22 были заняты представителями правящей ветви Фудзивара, то к 1100 году более половины из них находились уже в руках Минамото Мураками, в том числе и такие важные, как кампаку и садайдзин (левый министр).

В 1085 г. умер наследный принц, сын Госандзё̄ от дочери Минамото-но Мотохира. Теперь Сиракава мог передать власть собственному сыну, который в 1086 г. был возведен на трон под именем императора Хорикава; сам же Сиракава стал его соправителем.

Первые 15 лет после отречения Сиракава не был политически активен. В то время кампаку был Фудзивара-но Мородзанэ, который вполне успешно сотрудничал с императором Хорикава. Однако после смерти Мородзанэ, с 1101 г., Сиракава начал открыто вмешиваться в политические дела.

В 1107 г. под именем император Тоба на трон был возведен Мунэхито, сын Хорикава. В 1123 г. Сиракава вынудил Тоба отречься в пользу сына (своего правнука), императора Сутоку. Создалась ситуация, чреватая династическими конфликтами, поскольку власть стали делить между собой сразу 3 человека — Сиракава, Тоба и Сутоку. Положение усугублялось запутанными личными взаимоотношениями. Сутоку, сын императрицы Сёси. родился вскоре после того, как она стала женой Тоба. Она, родная дочь Фудзивара-но Канэдзанэ, была удочерена императором Сиракава, который боготворил ее. Первоначально она должна была стать женой Фудзивара-но Тадамити, но Сиракава неожиданна изменил решение и выдал ее за своего сына Тоба. Некоторые источники (например, «Хо̄гэн моногатари» — «Сказание о годах Хо̄гэн», конец XII-начало XIII в.) свидетельствуют, что Сутоку был сыном Сиракава, и слухом этим полнился двор. Поэтому Тоба был чрезвычайно недоволен, когда Сиракава вынудил его отречься в пользу Сутоку.

Сиракава умер в 1129 г., и императорский дом на 27 лет возглавил Тоба. Так же, как при его деде Сиракава, на троне за это время сменилось 3 императора: Сутоку, Коноэ и Госиракава. Сложные личные отношения, соперничество Тоба и Сутоку, обострившееся после отречения последнего, привели к событиям Хо̄гэн-но ран (смуты годов Хо̄гэн), в которых императорский дом утратил политическую власть, перехваченную новым сословием — буси (воинами).


Смута годов Хо̄гэн

События Хо̄гэн-но ран произошли в 1156 году, сразу после смерти отрекшегося императора Тоба. Причиной их стала, во-первых, вражда между Тоба и Сутоку и, во-вторых, противостояние, возникшее внутри правящей ветви дома Фудзивара (сэкканкэ).

Отрекшийся император Тоба, в целом, продолжал политику твоего деда по укреплению позиций императорского дома, особенно его экономического положения. В ин-но тё̄ он назначал людей из тех же домов, но гораздо больше внимания уделял императорского дома. Если после правления Сиракава осталось очень мало документов, свидетельствующих об образовании императорских сё̄эн, то Тоба, напротив, уделял увеличению земелькой собственности императорского дома большое внимание. Так, Хатидзё̄ин — одно из самых крупных императорских владений, созданных в то время, — состояло из 20 отдельных сё̄эн.

Пока императорский дом укреплялся, правящая ветвь рода Фудзивара пребывала в определенном кризисе. Судя по всему, ее глава Фудзивара-но Тададзанэ не принял факта политического усиления императорского дома при Сиракава, но его попытки восстановить былые позиции своего рода потерпели неудачу, и он покинул столицу и более чем на 10 лет удалился во владение Удзи.

В дальнейшем Тоба помирился с Тададзанэ, и вернул его в Хэйанкё̄. Пока Тададзанэ был не у дел, дом Фудзивара возглавлял его сын Тадамити, но после своего возвращения Тададзанэ стал готовить себе в преемники не Тадамити, а младшего сына Ёринага. Это посеяло семена вражды между братьями.

Одновременно обострился и вопрос о престолонаследии внутри императорского дома. Тоба мечтал передать власть по линии своего младшего сына Коноэ, но тот умер, не оставив наследника. По старшинству наследным принцем должен был стать сын отрекшегося императора Сутоку, внук Тоба, но Тоба и Бифуку Монъин (любимая жена Тоба и мать Коноэ) стремились передать трон приемному сыну принцу Морихито. Однако у Морихито был жив отец, Масахито, и по правилам именно он имел преимущественные права на престол.

В 1155 г. Масахито вступил на трон под именем императора Госиракава, а Морихито был провозглашен наследным принцем. По решению нового императора должность кампаку занял Фудзивара-но Тадамити. Предполагалось, что его младший брат Ёринага станет наставником наследного принца, но он отказался от этого. Таким образом, отрекшийся император Сутоку оказался вторично отставленным от власти своим отцом Тоба, а Тададзанэ и Ёринага также не получили желаемых постов. Их объединило недовольство политикой Тоба, и они задумали «добиться справедливости» силой.

Через несколько дней после смерти отрекшегося императора Тоба в 1156 г. императору Госиракава стало известно, что Тададзанэ и Ёринага собирают войска в своих владениях в Удзи. Тогда император отдал приказ Минамото-но Ёситомо захватить усадьбу Ёринага в столице. На улицах Хэйанкё̄ произошло сражение. В императорском войске отличился Тайра-но Киёмори, получивший за это 4-й придворный ранг и провинцию Харима в управление. Во время сражения Ёринага был ранен и вскоре умер, а Тададзанэ бежал в Нара, уступив таким образом все свои полномочия Тадамити. После победы правительство конфисковало все владения Ёринага. Отрекшийся император Сутоку был сослан в провинцию Сануки, где и умер в 1167 г.

Этими событиями завершился период непосредственного правления императорского дома, после чего началась борьба за власть между Минамото и Тайра.


Формирование военного сословия

Долгое время считалось, что японское государство периода Хэйан не имело сколько-нибудь определенной военной организации. Однако исследования последних лет показывают, что формирование новой социальной группы — военного служилого дворянства, или самураев — началось задолго до второй половины XI века, когда они выдвинулись на общественную авансцену.


Появление «военных» родов

Роды, «специальностью» которых стало военное дело, обозначились довольно рано. В VIII в. потомственными воинами были О̄томо, Саэки, Саканоуэ, а в IX в. — Оно, О̄кура.

К началу IX в. северо-восточная часть о-ва Хонсю̄ оставалась вне контроля государства Ямато. Население этого района в хрониках носило общее название эмиси вне зависимости от этнической принадлежности. В результате военных походов 801 и 811 годов в состав японского государства были включены провинции Муцу и Дэва, где были установлены пограничные посты.

Те эмиси, которые выказали лояльность по отношению к ноной власти, получили должности в провинциальной администрации и были привлечены к охране территории. Войска эмиси представляли собой хорошо организованные боевые кавалерийские отряды, превосходившие дружины Ямато по выездке и боеспособности. В X-XII вв., вплоть до северного похода Минамото-но Ёритомо в 1189 г., наиболее крупные роды, происходившие из эмиси (Абэ, Киёхара), и породнившаяся с ними северная ветвь рода Фудзивара создали практически самостоятельные владения и этих провинциях. И, вероятно, истоки воинского, самурайского искусства, во многом следует искать на северо-востоке.

Вторая половина IX и начало X вв. отмечены постоянными восстаниями на северо-востоке (в 848, 875, 883 и 90-х годах). В целом, конец IX в. был неспокойным временем. Провинциальные чиновники в сообщениях в столицу часто жаловались на бесчинства сюба-но то̄ («конных банд»), которые грабили и убивали население. Известны факты, что они нападали на усадьбы управителей провинций (в 901 г. — в провинции Этидзэн, в 905 г. — в провинция Хида), грабили провинциальные склады, убивали чиновников.

Правительство принимало ответные меры. В IX в. в центральной и северной Японии были созданы посты кэбииси — своего рода военизированной полиции. В период между 889 и 898 гг. в наиболее беспокойный район, провинцию Кодзуса, управителем был назначен принц Такамоти, которому было даровано имя Тайра, записываемое иероглифом «усмирять, успокаивать». В 901 г. был введен закон, расширивший права управителей провинций, согласно которому они могли самостоятельно, не дожидаясь императорского указа, поднять войска для поимки преступников. Были также сняты ограничения на размеры военных отрядов, находившихся в подчинении провинциальных властей. Можно сказать, что на востоке страны региональные особенности получили и некоторое юридическое оформление.

С конца X в. среди «военных» домов на первый план выдвинулись Тайра и Минамото. В период инсэй у отрекшихся императоров служили хокумэн-но буси — дворцовые стражники, которых возглавляли то̄рё̄. Последние выбирались либо из Гэндзи (Минамото), либо из Хэйси (Тайра) — родов, имевших в то время самые крупные и боеспособные военные отряды. И хотя то̄рё̄ не занимали никаких «военных» государственных должностей, они фактически были командующими «официальной» армией, в которую в случае необходимости преобразовывались их отряды.

Кроме того Тайра и Минамото «выказывали почтение» по отношению к таким государственным людям как Фудзивара-но Митинага, за что получали официальные государственные посты и ранги. Многие представители этих домов становились управителями провинций, что способствовало их обогащению и росту их политического влияния.


Организация вооруженных сил

В IX-X вв. в Японии сложилась двуступенчатая система организации вооруженных сил. На постоянной основе существовали два вида военных формирований: столичная гвардия и провинциальные отряды, подчинявшиеся непосредственно управителям-дзурё̄. Таким образом, военная система была как бы «столичной» и «провинциальной».

Поначалу столичные силы состояли из стражи императорского дворца и городских ворот и столичной гвардии. Согласно «Тайхо̄рё̄», последняя должна была формироваться рекрутскими наборами в провинциях, а стража дворца и ворот — из представителей столичной и провинциальной знати. Вероятно, данная система изначально функционировала плохо, и в 792 г. столичную гвардию ликвидировали. Главным военным ведомством в столице стало «полицейское управление» (кэбииситё̄), созданное в начале IX в., а к X в. превратившееся в крупное учреждение, организованное по типу других государственных ведомств и имевшее в своем штате как чиновников, так и воинов. Однако собственно военные отряды «полицейского управления» в X-XI вв. были небольшими, вероятно менее 500 чел.

Кроме «официальных» сил имелись еще и военные отряды аристократических домов (сёка-но хэйси). Их существование не было предусмотрено законодательством, но, видимо, именно они были наиболее боеспособны. В дневниках аристократов того времени встречается много упоминаний о схватках между такими отрядами, происходивших на улицах столицы. Императорский двор время от времени издавал малоэффективные указы, запрещавшие частным лицам пользоваться оружием. Вообще же, в X-XI вв просматриваются тесные связи между «официальными» и «частными» военными отрядами; предположительно, в них даже могли служить одни и те же люди.

Среди столичных жителей — как аристократии, так и ее окружения — было много первоклассных стрелков из лука и людей, искусно владевших мечом. Популярным развлечением тех лет были состязания в стрельбе из лука на скаку — ябусамэ. Аристократы-обладатели высоких рангов сами, как правило, не принимали участия в подобных состязаниях, но охотно обеспечивали своих лучших стрелков «конем и луком».

Провинциальные военные отряды были двух типов: отряды управителей и отряды местных знатных домов. Первые, в, свою очередь, состояли из частей непосредственного подчинения и «воинов провинции», так называемых куни-но цувамонодомо. В непосредственном подчинении находились приближенные к управителю представители провинциальной знати, которых, наверное, можно уже назвать вассалами. Кроме них, в отряды включались чиновники провинциальных управлений (дзайтё̄-но каннин), в обязанности которых входил контроль над изготовлением оружия в данной провинции. Самыми крупными отрядами обладали главы приграничных провинций севера и юга страны, а также побережья Внутреннего Японского моря.

Воинские доспехи периода Хэйан

«Воины провинции», видимо, были связаны с провинциальным управлением длительными отношениями: либо службой в пограничной страже, либо организацией охоты, либо участием в храмовых церемониях.

Что касается военных отрядов местных знатных домов, то их «частный» характер (как и в столице) проявлялся только в источнике содержания их воинов. Для государственные и «частных» военные формирований существовало строгое общее правило: они могли выступить только после получения письменного указа-разрешения императорского двора. Если это правило не выполнялось, то нарушитель объявлялся бунтовщиком, и государство направляло своего представителя для наведения порядка.

Отряды кэбииситё̄ и отряды управителей провинций содержались на налоги, собираемые центральной властью. По мере того как сумма поступавших в столицу налогов уменьшалась, воин переходили служить в отряды то̄рё̄ или служили в двух отрядах одновременно, поскольку то̄рё̄ стабильно обеспечивал своих воинов, а государственное ведомство давало им должность и ранг, определявшие их социальный статус.


Междоусобные войны XI-XII вв.

Военные конфликты периода Хэйан были затяжными и кровопролитными. Оружие, которое использовали японские воины, оставалось практически неизменным: лук, стрелы, меч и копье. Во второй половине XI в. меняется техника ведения боя — все чаще упоминаются факты единоборств, т. е. форма присущая самурайским боям последующих эпох.


Период доминирования Минамото

Вскоре после смерти Фудзивара-но Митинага произошло восстание Тайра-но Тадацунэ. Оно началось в 1028 г. в провинциях Кадзуса и Симоса и по характеру было борьбой между Тадацунэ и Наоката за главенство в кантосской ветви дома Тайра.

Для наведения порядка в Канто̄ двор направил Минамото-но Ёринобу. В 1031 г. Ёринобу вернулся в столицу «с головой Тадацунэ» и его плененными сыновьями. Последним было даровано прощение: вероятно, центральная власть опасалась новых осложнений в Канто̄. Восстание нанесло огромный ущерб району, погибло много мирных жителей, было уничтожено множество полей, и на экономическое восстановление потребовалось долгое время. Одновременно, восстание продемонстрировало политическое и экономическое значение военной силы Тайра и Минамото, хотя пока еще регулируемой центральной властью.

Во второй половине XI в. японское государство потрясли войны на северо-востоке о-ва Хонсю̄.

Война 1051–1062 гг., вошедшая в историю под названием 9-летней, началась в провинции Муцу и так же, как предыдущие конфликты, происходившие в северо-восточной части страны официально интерпретировалась как противостояние «варваров» эмиси и культурного центра.

Поводом к началу военных действий был отказ Абэ-но Ёритоки, главы знатного местного рода, от уплаты налогов центральной власти. Род Абэ управлял несколькими областями в провинции Муцу по меньшей мере на протяжении 100 лет. В его владения входили бассейн р. Китакими и крепость Идзава — территории, покоренные Саканоуэ-но Тамурамаро в IX в. Представители рода Абэ занимали наследственные должности в провинциальном управлении, собирали налоги, поддерживали мир и порядок от имени центральной власти.

Деревянная статуя синтоистского божества Хатиман. Храм То̄дзи в Киото. IX в.

Губернатор провинции Муцу поднял отряды против бунтовщика, однако был разбит. Военные действия продолжались с 1051 по 1062 г. с переменным успехом. Окончательную победу правительственным войскам удалось одержать под руководством Минамото-но Ёриёси, сына Ёринобу, подавившего в 1031 г. восстание Тайра-но Тадацунэ. Ему были предоставлены широкие полномочия непосредственно привлекать провинциальные власти и различные военные отряды провинций без предварительного обращения к императорскому двору. Численность сил Ёриёси была небольшой (1–3 тыс. чел.), но, в отличие от военных действий IX в., столичные воины по мастерству владения луком и стрелами сравнялись с эмиси провинций Муцу и Дэва. На этой войне прославился Ёсииэ, старший сын Ёриёси, которого «варвары» прозвали «сыном Хатиман», бога войны.

Назначение Минамото-но Ёриёси управителем провинции Муцу и военным командующим, показывает, что правительство по-прежнему использовало военные отряды аристократических домов для выполнения государственных задач. Новым, однако, было то, что, в отличие от прежних командующих, ни Ёриёси, ни кто-либо из его ближайшего окружения никогда не служили в дворцовой страже, так что Ёриёси получил высокое назначение в значительной степени благодаря тому, что был известным воином. Новым было и то, что когда Ёриёси за свой успех был награжден должностью управителя провинции Иё (о-в Сикоку), он отказался отправиться к месту нового назначения до тех пор, пока не будут награждены 10 его ближайших сподвижников. Такое поведение было не чем иным, как проявлением нового типа социальных отношений, сложившегося к тому времени в доме Минамото — Ёриёси уже имел определенные обязанности как сюзерен. Это сыграло огромную роль в последующем возвышении рода Минамото.

В 1083–1087 гг. Ёсииэ, сын Ёриёси стал главным действующим лицом следующей, т. н. 3-летней войны, завершившей спор за главенство на северо-востоке. Его противником был тогда род Киёхара. В отличие от всех предыдущих конфликтов Киёхара не нарушили никаких законов центральной власти, продолжали исправно собирать и выплачивать налоги и выражать почтение двору. Поэтому, когда Минамото-но Ёсииэ доложил о победе, двор не только не наградил его, но определил этот конфликт как «личную месть Ёсииэ», лишил его губернаторства в Муцу и заставил выплачивать долги по налогам провинции за все годы войны. Ёсииэ выплатил весь долг только к 1096 г. Борьба между Киёхара и Минамото-но Ёсииэ, как часто бывает в истории, закончилась поражением обеих сторон. В результате спорную местность получила в управление одна из ветвей дома Фудзивара.

Впрочем, несмотря на непризнание двора, Ёсииэ стал знаменитым, уважаемым воином в районе Канто̄. Воины, сражавшиеся под его началом в 3-летней войне, продолжили служить ему и его потомкам. Выросло число его вассалов, увеличились земельные владения, поскольку многие мелкие землевладельцы коммендировали ему свои участки.

Отрекшийся император Сиракава, опасаясь дальнейшего усиления влияния Ёсииэ, в 1091 г. издал специальный указ, запрещавший землевладельцам коммендировать ему земли. Однако в конце концов Ёсииэ получил прощение и даже дозволение входить в личные покои императора. В целом же, история 3-летней войны и последовавших событий показывает, что сила центральной власти в конце XI в. была еще очень значительной.


Возвышение дома Тайра

Положение дома Тайра в XI в. при дворе было не таким прочным, как положение дома Минамото. Однако политическому возвышению Тайра способствовали как политические ошибки Минамото (старший сын Ёсииэ за грубость, допущенную по отношению к императорскому двору, был сослан в провинцию Сануки, откуда через некоторое время бежал в Идзумо, где поднял восстание, подавленное в 1108 г. Тайра-но Масамори), так и услуги, которые Тайра оказывали отрекшимся императорам Сиракава и Тоба. Тайра-но Корэхира еще в X в. получил земли в провинции Исэ, и с тех пор Тайра сделались самым сильным домом в Западной Японии.

Издавна действовавшие во Внутреннем Японском море пираты доставляли большие неприятности не только населению прибрежных районов, но и столице. Морские разбойники грабили суда, нападали на путешественников. В 1129 г. двор издал указ о назначении Тайра-но Тадамори командующим по усмирению пиратов. По-видимому, он действовал не вполне успешно, поскольку в 1135 г. последовал новый указ — обращение ко всем губернаторам прибрежных провинций начать активные боевые действия. На этот раз Тадамори успешно справился с поставленной задачей, и через несколько месяцев в столицу стали поступать сообщения о победах над пиратами. В 1139 г. Тадамори вновь сумел отличиться при усмирении монахов монастыря Ко̄фукудзи, когда они, разгневанные нападением неизвестных на дом настоятеля, отравились походом из Нара в столицу. Однако наибольшую славу дому Тайра принес Тайра-но Киёмори, сын Тадамори.

Происхождение Киёмори окутано тайнами и легендами. Одна из них утверждает, что он был реинкарнацией Дзиэ, патриарха школы Тэндай, умершего в 985 г. Другая, рассказанная в «Хэйкэ моногатари» («Повесть о доме Тайра», начало XIII в.), свидетельствует, что отрекшийся император Сиракава в знак благодарности за оказанную ему услугу пожаловал Тадамори свою наложницу, которая уже носила ребенка. Если бы родилась девочка, Сиракава сам обеспечил бы ее воспитание, но родился мальчик, и отрекшийся император решил, что Тадамори следует усыновить его.

Смута годов Хэйдзи. Фрагмент свитка XIII в.

То ли по причине кровного родства с императорским домом, то ли благодаря высокому положению отца при дворе, Киёмори сделал очень быструю карьеру. В 1146 г. он стал управителем провинции Аки. В должности он показал себя умным и рачительным правителем, построил гавань в Хё̄го, способствовал развитию мореходства и торговли во Внутреннем Японском море, построил дороги на территории провинции.

В 1159 г., когда Тайра-но Киёмори с семьей совершал паломничество, по-видимому, в храмы Кумано, Минамото-но Ёситомо и Фудзивара-но Нобуёри захватили в столице императора Нидзё и отрекшегося императора Госиракава и заставили подать в отставку Фудзивара-но Митинори, который после событий 1156 г. стал главной политической фигурой страны.

Митинори не только был доверенным лицом отрекшихся императоров Тоба и Госиракава, но и имел тесные связи с Киёмори, женив своего сына на его дочери. Таким образом, на одной стороне конфликта, вошедшего в историю под названием Хэйдзи-но ран (смута годов Хэйдзи, 1159–1160 гг.), оказался императорский дом, часть дома Фудзивара и Тайра-но Киёмори, а на другой — Фудзивара-но Нобуёри, потерявший свой пост после возвышения Митинори, и Минамото-но Ёситомо. Последний командовал армией Госиракава во время событий годов Хо̄гэн, однако был награжден только 5-м рангом, в то время как Киёмори — 4-м, да еще и провинцией Харима в управление. Кроме того, Ёситомо потерпел неудачу, пытаясь женить своего сына на одной из дочерей Митинори. Обида объединила Нобуёри и Ёситомо.

Столкновения в столице продолжались около двух месяцев и свершились поражением восставших. Ёситомо и его старшие сыновья погибли. Эти события дали возможность Тайра Киёмори сосредоточить в своих руках огромную власть: как говорилось в «Повести о доме Тайра», «Киёмори сжимал в деснице всю Поднебесную средь четырех морей». В 1167 г. Киёмори занял пост главного министра (дадзё̄ дайдзин), а три его ближайших родственника, в их числе Сигэмори — старший сын и наследник, — получили высшие должности при дворе.

Сигэмори был доверенным лицом отрекшегося императора Госиракава и знаменитым воином. Именно ему было поручено наказать разбойников на востоке о-ва Хонсю̄ и пиратов с о-ва Кю̄сю̄, грабивших суда, перевозивших налоги. Для этого ему были предоставлены политические и военные права в масштабах всего государства.

Назначение Сигэмори дало возможность Киёмори удалится от дел и принять буддийское посвящение. Вероятно, к этому его поудила внезапно постигшая его болезнь. Киёмори переселился в уединенное горное владение дома Тайра в Фукухара близ побережья Внутреннего Японского моря.

Сигэмори попытался использовать полученные военные полномочия, в частности, во время вооруженных походов буддийских монахов на столицу. Так, в 1169 г., когда монахи монастыря Энрякудзи потребовали наказания одного из чиновников провинциального управления Овари, Сигэмори собрал отряд и готов был выступить покарать восставших. Однако двор не допустил применения силы и выполнил требования монастыря. Тогда авторитет буддийской церкви взял верх над военной властью.

Тайра-но Сигэмори

В конце 60-х-начале 70-х годов XI в. дом Тайра сделался одним из самых богатых в государстве. Их экономическое процветание зиждилось на доходах, получаемых с пожалованных провинций и от торговли с Китаем. В то время двор широко использовал практику передачи отдельным аристократам и монастырям провинций в кормление (т. е. передачи права на получение доходов с провинции). Так, в 1170 г. роду Тайра были дарованы 4 провинции; таким образом, он получил право сбора налогов уже с 7 провинций, поскольку раннее уже имел в кормлении 3. Одновременно Киёмори фактически контролировал торговлю с Китаем, доходы от которой делил с отрекшимся императором Госиракава. Известно, что сунские купцы посещали Фукухара, привозили шелк, фарфор и другие товары. Чтобы сохранить благоприятные условия для торговли, Киёмори уделял большое внимание состоянию портов и гаваней во Внутреннем Японском море, особенно в заливе Хаката и на побережье провинций Аки и Бинго.

Дом Тайра использовал политическую власть и экономическое могущество для создания особой системы отношений со своими сторонниками. К сожалению, в источниках сохранилось мало информации о вассалах Тайра в конце периода Хэйан. По некоторым подсчетам, их было 612. Вассалы дома Тайра имелись в 49 провинциях из 69; таким образом, влияние Тайра распространялось почти на все государство.

Вероятно, дом Тайра уже имел какую-то систему управления своими вассалами, большая часть которых была сосредоточена в центральном районе и в Канто̄. В основе отношений лежало обеспечение службой в столице, что для воинов из отдаленного Канто̄ было важно, поскольку давало возможность установить отношения со столичными аристократами, главным образом, с помощью браков, а благодаря этому приобрести должности при дворе, найти патрона, которому можно было бы коммендировать свои земли, а также получить земли в кормление. Конечно, эти социальные связи еще не были такими устойчивыми и разносторонними, как впоследствии у дома Минамото, когда среди воинов сложится строгая иерархия, и каждый будет награждаться за службу должностями, землей и т. п. соответственно своему уровню.

Тайра-но Киёмори «возвысился до самого почетного сана», став главным министром (дадзё̄ дайдзин). При этом его сыновья были министрами, 16 его ближайших родственников получили высшие ранги, 30 — стали придворными, многие — губернаторами провинций или служили в императорской гвардии. Однако главной мечтой Киёмори было сделать свою дочь императрицей и самому стать сэссё̄. Свою политическую власть в государстве Киёмори по-прежнему строил по принципам придворной аристократии: добиваться высших постов в системе управления, выдавая своих дочерей замуж за членов императорского дома и дома Фудзивара.

Чтобы соблюсти сложные правила брачных отношений внутри императорского дома, Киёмори вынудил Госиракава удочерить свою дочь: только после этого становился возможен ее брак с наследником трона. В 1171 г. дочь Киёмори стала императрицей, а в 1178 г. родила сына, будущего императора Антоку. Таким образом, чаяния Киёмори наконец исполнились: он совершенно законно стал самым влиятельным человеком в государстве, сделавшись сэссё̄.


Воина между Минамото и Тайра

В 1177 г. отрекшийся императора Госиракава и Фудзивара-но Наритика возглавили заговор против власти Тайра. Заговорщики собирались в местечке Сисигатани, недалеко от столицы. Киёмори стало известно о заговоре. Во время одного из собраний заговорщики были арестованы, многие казнены или сосланы. В конце 1179 г. вооруженный отряд вошел в Хэйан, арестовал отрекшегося императора и препроводил его в резиденцию в Тоба. Киёмори освободил от государственных постов многих доверенных людей Госиракава, присоединив их земельные владения к своим.

Тем временем недовольство властью Тайра Киёмори росло. «Повесть о доме Тайра» свидетельствует:

«Правитель-инок, не внимая людской хуле, знай творил дела, одно чуднее другого… вносил смуту в управление страной, раздавал должности и чины по своему единоличному усмотрению…. причинял страдания и горе людям… помыкал государственными чиновниками как своими рабами… не заботился о народе…казнил… ссылал… поступал своевольно».

Осенью 1180 г. Минамото-но Ёритомо во главе небольшого вооруженного отряда покинул Идзу и направился к столице. Войско Тайра разбило отряд Ёритомо в местечке Исибаси, но Ёритомо удалось спастись. В государственном указе Ёритомо был объявлен мятежником, сам же он заявлял, что призван принцем Мотихито (сыном Госиракава) наказать Тайра.

За несколько месяцев Ёритомо сумел собрать большую армию, и в битве при Фудзикава нанести поражение Тайра, которые после этого навсегда потеряли контроль над Канто̄. Эти события послужили началом дзисё̄дзюэй-но ран — смуту годов Дзисё̄-Дзюэй (1177–1185 гг.), или гэмпэй гассэн — междоусобную войну Тайра и Минамото.

Примерно тогда же разгорелся конфликт между Киёмори и монастырями Нара, недовольными тем, что Киёмори поддержал их вечных противников — монахов монастыря Энрякудзи — во время очередного выступления против чиновников отрекшегося императора. В результате был сожжен монастырь Ко̄фукудзи в Нара, более 3 тыс. чел. сгорели заживо, а Киёмори приобрел смертельных врагов среди буддийского духовенства.

В 1181–1183 гг. наступил перерыв в боевых действиях между Тайра и Минамото. Весной 1181 г. умер Тайра-но Киёмори. На совете у отрекшегося императора Госиракава, в присутствии нового главы дома Тайра-но Мунэмори, Ёритомо был объявлен мятежником. Во главе армии, которая должна наказать бунтовщика, был поставлен Тайра-но Сигэхира, 5-й сын Киёмори. В свою очередь, Ёритомо также продолжал усиливать свою армию.

В 1181–1182 гг. на страну одновременно обрушились страшный голод и эпидемия чумы. В «Хо̄дзё̄ки» (Камо-но Тё̄мэй, «Записки из кельи», XIII в.) есть упоминание, что погибло по меньшей мере 42300 чел. Особенно сильно пострадали столица и западные районы, где влияние дома Тайра было наибольшим.

К началу 1185 г. Ёритомо вынудил Тайра покинуть столицу. Император Антоку, его мать, и сохранившие ему верность придворные переехали было во дворец Дадзайфу на о-ве Кю̄сю̄, но восстания в этом районе вынудили их перебраться в Ясима на о-ве Сикоку.

Тем временем командующим флотом был назначен Минамото-но Ёсицунэ, сумевший обеспечить быструю и полную победу Гэндзи. На пяти кораблях с отрядом в 1500 чел. он разгромил оборону Ясима. Император Антоку и его окружение бежали. Через месяц после этих событий, усилив свой флот, Ёсицунэ был готов к сражению. Оно состоялось весной 1185 г. у Данноура и закончилось полной победой Минамото. Большинство командующих Тайра либо погибли, либо были взяты в плен; лишь единицам удалось спастись. Тайра-но Токуко с сыном, 7-летним императором Антоку, предпочла броситься в море, чем сдаться в плен.

***

Битва при Данноура как бы поставила точку в политической истории периода Хэйан или, если смотреть шире, в истории «государства рицурё̄». Начался новый этап развития японского государства, сопровождавшийся изменением структуры японского общества, формированием сословия воинов (буси), созданием новой системы управления и новых социальных отношений.


Развитие японского буддизма

Рост влияния буддизма, его стремление полностью охватить духовную сферу, вошли в определенное противоречие с традиционной идеологией японского государства, где местные культы имели глубокие корни, а буддизм пока еще не вошел в комплекс верований основной массы народа. В то же время буддизм осознавался правящими кругами как сила, несущая более высокую культуру. Кроме того, значительная часть высшей части японского общества была выходцами с материка, и буддизм был органичной частью ее мировоззрения. Все это требовало трансформации буддизма, его приспособления к японским условиям. Поэтому появление именно в то время двух выдающихся буддийских проповедников, основателей школ Тэндай и Сингон, вряд ли можно считать случайным.


Появление школы Тэндай

Сайтё̄ (посмертное имя Дэнгё̄-дайси) родился в провинции Оми в доме Мицу, который традиция связывает с потомками китайской династии Поздняя Хань. Свое религиозное образование он начинал в монастыре Дайандзи, где приобрел интерес к церемониям в горных скитах и медитации. В 783 г. Сайтё̄ принял монашество и в 785 г. поселился в хижине у горы Хиэй — поступок, который демонстрировал решимость отойти от «официальной» церкви и следовать путем отшельничества и самосовершенствования.

В дальнейшем Сайтё̄ получил покровительство императора Камму и в 797 г. стал одним из высших иерархов при хэйанском дворе. В 804–805 гг. он посетил Китай, где встречался с патриархами школы Тяньтай, основой религиозной практики которой была медитация. После возвращения Сайтё̄ в Японию император Камму заинтересовался его рассказами о «тайном учении» и приказал переписать привезенные им из Китая сутры и тяньтайские трактаты и разослать их в 7 главных нарских монастырей.

В 805 г. Сайтё̄ обратился к императору с просьбой разрешить основать школу Тэндай и получил на это «высочайшее соизволение». В основе учения школы лежало центральное положение махаяны о всеобщем спасении, о том, что природа Будды присутствует в каждом человеке, и цель жизни состоит в том, чтобы развивать ее до тех пор, пока не наступит полное освобождение от цикла перерождений. Главной в учении стала «Сутра лотоса благого Закона» (санскр. Saddharma-punda-rika-sutra, яп. «Мё̄хо̄ рэн-гэкё̄», ее общепринятое сокращенное название — «Хоккэкё̄», т. е. «Сутра лотоса»).

Монастырь на горе Хиэй стал большим религиозным комплексом, где монахи совершенствовали свои знания и практику. В лучших традициях дальневосточного буддизма Тэндай не отвергала учений других школ. Поклонение Шакья-Муни не исключало обращения к буддам Вайрочана и Амида, к богине Каннон, к другим буддам, бодхисатвам и синтоистским божествам, с которыми они ассоциировались. Видимо, не будет преувеличением сказать, что именно школа Тэндай способствовала широкому проникновению буддизма в народное сознание в конце периода Хэйан.

Однако основателю одной из самых крупных школ японского буддизма не суждено было увидеть полного воплощения своей мечты. Сайтё̄ не дожил до официального принятия его проектов двором. Только через год после его смерти монастырский комплекс, Названный Энрякудзи, получил полную самостоятельность.

Дальнейшее развитие школы Тэндай было связано с именем Эннин, возглавившим ее в 854 г., после чего в ней произошел поворот к «тайному учению», к ритуальной стороне. Помимо заметного вклада в развитие японского буддизма, Эннин получил известность своими дневниками, которые он вел во время своего почти 10-летнего пребывания в Китае, где он учился у монахов храмов горы Утайшань и столичных храмов. Они содержат интереснейшие факты из жизни Китая 30–40 гг. IX в., увиденные глазами японца.


Школа Сингон и рё̄бу синто̄

Основатель второй, не менее известной буддийской школы эпохи Хэйан — школы Сингон — Кӯкай (посмертное имя Ко̄бо̄-дайси), родился в 774 г. на о-ве Сикоку в семье провинциального чиновника, принадлежавшего к роду Саэки. В отличие от Сайтё̄ он получил классическое конфуцианское образование в семье своего дяди, который был наставником принца. Кӯкай отправился в столицу Хэйдзё̄кё̄ (Нара), где учился в даингаку, видимо, готовясь сделать карьеру чиновника, но в дальнейшем решил посвятить себя служению буддизму. Его привлекла Махавайрочана-сутра («Сутра Большого Света», санскр. Mahavairochana sutra, яп. «Дайнитикё̄») — позднее, но важное дополнение к буддийскому канону, которую трудно постичь, а тем более практиковать без наставника. В Японии не было проповедника, способного ввести в учение нового последователя. Поэтому в 804 году вместе с официальным посольством Кӯкай отправился в Китай. Существует не подтвержденное предположение, что он плыл туда на одном корабле с Сайтё̄. Так или иначе, в Китае пути их разошлись, и Кӯкай отправился в Чанъань.

Вероятно, Чанъань, лежавший на Великом шелковом пути, в то время был крупнейшим городом мира, с населением около миллиона человек, с красивейшими храмами различных конфессий — от зороастризма до несториантства. В этом городе Кӯкай стал учеником Хуэйго — 7-го патриарха буддизма. Он не только изучал буддизм, китайскую поэзию, каллиграфию, санскрит, но и интересовался всякими техническими достижениями, которые ему впоследствии удалось внедрить в Японии. На родину Кӯкай привез коллекции свитков по буддизму, литературе, поэзии, живописи, а кроме того, кисти для каллиграфии, чай и семена апельсина. Даже Сайтё̄ скопировал списки привезенных им коллекций.

Кӯкай был удивительной фигурой, по масштабу личности и таланту сопоставимой с гениями итальянского Возрождения. Он писал стихи и литературоведческие трактаты о системе китайского стихосложения, а также лингвистические работы, в которых сопоставлялись китайский язык и санскрит. Кӯкай считается одним из создателей японской азбуки. Известно также и о его участии в руководстве строительством дамб на о-ве Сикоку и в провинции Ямато.

Религиозное наследие Кӯкай включает в себя более 50 трактатов и комментариев к сутрам. Главное место во всех его работах занимало достижение «состояния будды» в земной жизни. Кӯкай не был первым, кто выдвинул это положение: новым было то, что он предлагал практический путь к достижению этого при помощи магических ритуалов.

В 816 г. Кӯкай обратился с прошением о строительстве монастыря на горе Коя, который впоследствии стал центром школы Сингон, а в 823 г. он был назначен настоятелем столичного храма То̄дзи. В 828 г. рядом с храмом Кӯкай открыл школу искусств и наук, в которой должны были обучаться дети всех сословий. Школа просуществовала недолго: в 847 г. после смерти Кӯкай ее продали государству, чтобы на вырученные средства содержать больше монахов.

Кӯкай сыграл исключительную роль в сложном процессе соотнесения синтоистских богов с буддийским пантеоном и приведения к общему знаменателю представлений буддизма и синто относительно института императорской власти. Он нашел возможность соединить обе на первый взгляд несовместимые системы. Теория рё̄бу синто̄ («двоякий путь богов»), утверждающая, что синтоистские божества есть не что иное, как японская ипостась будд и бодхисатв, основывалась на положении «два учения — явное и скрытое», изложенном в одном из трактатов Кӯкай. Подобная трактовка позволила сохранить традиционную идеологическую основу японского государства и одновременно использовать культурные достижения, которые нес буддизм.

***

В конце IX в. на материке происходили бурные события: распад великой Танской империи, наступление смутного времени в Китае. Это, а также постоянные нападения пиратов из Силла, высокие цены фрахта китайских кораблей (собственных крупных морских судов у японцев не было), вероятно, стали немаловажными причинами прекращения официальных контактов японского государства с Китаем. Последнее официальное посольство состоялось в 898 г. Япония на несколько столетий как бы «закрылась», что дало ей возможность «переварить» ту массу культурной информации, которую она уже получила. Конечно, это не означало полного прекращения отношений на «частном уровне». Буддийские монахи по-прежнему совершали паломничества в Китай, но теперь снаряжение сложных, с точки зрения морского перехода, экспедиций полностью ложилось на их плечи, что тоже не способствовало частоте этих путешествий.


Хэйанская культура

Образование

Одним из мероприятий императора Камму было расширение системы образования. Студентам были увеличены «стипендии» — кангакудэн. Камму стремился изменить практику поступления в даингаку исключительно сыновей чиновников высоких рангов, предоставить равные права всем желающим, т. е. заставить работать систему экзаменов, подобную китайской. Подобная реформа была заведомо обречена, поскольку в японском обществе определяющим фактором при поступлении на службу и получении ранга было происхождение, а не знания и способности. Однако именно IX век был отмечен некоторыми исключениями из этого правила.

В основе хэйанского образования лежало изучение конфуцианской классики и китайских исторических сочинений: «Шицзи» («Исторические записки») Сыма Цяня, «Хань Шу» («Летопись династии Хань»), «Вэньсюань» («Литературный изборник»). В результате конфуцианство стало частью официальной идеологии.


Появление японской письменности

Создание в IX в. собственной японской письменности было событием огромного культурного значения. Ранее письменным языком был китайский, однако почти изначально для записи топографических названий, имен богов и правителей, сакральных слов, поэтических произведений китайская иероглифика использовалась фонетически, для выражения звуков японского языка.

Собственная японская письменность была фонетической и слоговой, т. е. совершенно иной, чем идеографическая китайская. Хотя до появления азбуки японские слова записывались китайскими иероглифами, но наличие множества омонимичных чтений разных иероглифических знаков открывало возможности использования нескольких иероглифов для записи одного и того же слова. Было необходимо за каждым слогом закрепить определенный иероглиф, не имеющий при этом смысловой нагрузки, т. е. превратить иероглиф в букву. Для этого использовалась либо сокращенная форма иероглифа, либо его часть. Была составлена слоговая азбука годзю̄он («50 знаков»); букв в ней было 48, однако два знака (и, у) повторили. Полученное письмо было названо кана («заимствованные знаки»). Одним из ее создателей традиционно считается Кӯкай. Появление собственной японской письменности способствовало развитию национальной литературы.


Хэйанская литература

Самой яркой особенностью хэйанского общества X–XI вв. была культура придворных аристократов-кугэ, культура императорского двора, являвшаяся, во многом, плодом влияния китайской цивилизации.

Танский двор был наиболее образованным и блестящим из когда-либо существовавших на Дальнем Востоке. Особенно процветали искусство и поэзия, с которыми был спаян весь быт, обиход и уклад существования. Достаточно назвать такие имена китайских поэтов как Ли Бо, Ду Фу и Бо Цзюйи, творивших при этом дворе. Сюань Цзун, танский император VIII в., считался образцом утонченного эстета. Японцы, познакомившись с этой стороной китайской цивилизации, с жадностью стали усваивать ее и стремились культивировать те же начала у себя на островах. При этом единый литературный язык обеспечивал многостороннее воздействие китайской культуры на Японию.

Однако это не было слепым копированием. К тому времен японская художественная культура сумела создать своеобразный механизм заимствования, при котором иноземная культура как бы заполняла пустующие ниши в собственной. В условиях господства китайских литературных моделей возникали новые формы, своя палитра красок, и развивались эстетические категории, остававшиеся у китайцев на втором плане.

Этапы развития литературы далеко не всегда совпадают с развитием политической истории народа, но в истории Японии оформление национального государства совпало с созданием собственного письменного языка и, как следствие этого, с бурным расцветом литературы.

Если в IX в. японская литература создавалась, в основном, на китайском языке, то в X-XI вв. изобретение собственной письменности способствовало расцвету литературы на родном языке. За первые 100–150 лет на нем было записано несколько сот рассказов, повестей, легенд и дневников, тысячи стихотворений.

Видимо, именно литература этого периода, как ни одно другое искусство, демонстрирует процесс трансформации континентальной культуры. Творцами лучших литературных произведений эпохи стали женщины, наименее связанные с иноземной культурой по образованию и роду службы. Вероятно, этому способствовало и то место, которое занимала женщина в японском обществе. Главной чертой времени был эстетизм — опоэтизированный поступок и претворенное в поэзию действие. Всякое чувство было введено в его рамки, подчинено его законам и требованиям. И именно в женщине концентрировались эстетизм и эмоциональность, ставшие основой духовной жизни.

По крайней мере две японские писательницы X-XI вв. с полным основанием могут быть отнесены к классикам мировой литературы. Это Мурасаки Сикибу и Сэй Сё̄нагон.

Мурасаки, написав «Гэндзи моногатари» («Повесть о Гэндзи», начало XI в.), создала образец японского куртуазного романа, один из самых ранних образцов повествовательного жанра в мировой литературе. По словам русского востоковеда Н.И.Конрада,

«образ Гэндзи, созданный на несколько столетий раньше образа Дон Жуана и в других условиях является по своему столь же обобщенным: в нем целиком воплотилась характерная черта хэйанской аристократии — стремление к наслаждению жизнью, доведенная до крайних пределов».

Жизнь придворной аристократии была, по выражению Мурасаки, жизнью людей, «имеющих досуг». В этой среде возник культ любования природой, наслаждения «очарованием вещей» (моно-но аварэ). Личность с ее желаниями, мечтами, страстями, со всем ее внутренними миром оказалась в центре внимания хэйанской литературы.

«Макура-но со̄си» («Записки у изголовья», 996 г.) Сэй Сё̄нагон открыли в японской литературе новый жанр — дзуйхицу («следуя за кистью»), своего рода эссе. Произведение представляет собой собрание более трехсот прозаических отрывков. Об их содержании лучше всего сказала сама писательница:

«Но больше всего я повествую в моей книге о том любопытном и удивительном, чем богат наш мир, и о людях, которых считаю замечательными. Говорю я здесь и о стихах, веду рассказ о деревьях и травах, птицах и насекомых, свободно, как хочу…».

Никки — «мемуарно-дневниковый жанр», в котором также были созданы замечательные произведения. Автор «Кагэро̄ никки» («Дневника эфемерной жизни», 974 г.), одна из лучших поэтесс эпохи Хэйан Митицуна-но хаха считалась одной из самых красивых женщин своего времени. Собственное имя писательницы не сохранилось, в литературу она вошла как «мать Митицуна», — одного из сыновей Фудзивара-но Канэиэ. Дневник состоит из прозы и более 250 стихотворений. Произведение отличается реалистичностью и глубоким психологизмом.

Расцвет поэзии на японском языке в период Хэйан демонстрировал укрепление национального самосознания японцев в условиях относительной культурной автономии, сложившейся в конце IX в. В повседневную жизнь высшего общества прочно вошли разного рода литературные игры и поэтические состязания, которые устраивались по случаю любования природой (цветением сакуры, полной луной на безоблачном небе, хризантемами или ирисами и т. д.), загородных выездов императора, паломничеств, разных увеселений. Стихи записывали в семейные антологии, на веерах, ширмах.

В 905 г. император Дайго повелел представить ему «старинные, не вошедшие в „Манъёсю" песни». Так началось составление второй в истории японской поэзии величайшей антологии «Кокин вакасю̄» («Собрание старых и новых японских песен», 905 год). Антология состояла из 20 книг и включала в себя 1100 стихотворений. Большинство авторов принадлежали к средней и низшей аристократии, 8 поэтов были членами императорской семьи. Почти сразу после выхода антология была причислена к разряду классики.

Составителем «Кокин вакасю̄» был Ки-но Цураюки, поэт и филолог. В своем предисловии к антологии он писал об эпохе «шести гениев» (роккасэн) японской поэзии: ими были буддийски священник Хэндзё̄, Аривара-но Нарихира, Фунъя-но Ясухидэ, монах Кисэн, Оно-но Комати, О̄томо-но Куронуси. Говоря об их творчестве, Ки-но Цураюки характеризовал его по трем критериям: котоба (слово), сама (форма), кокоро, макото, аварэ («истина, душа»). Задачей поэта он считал достижение единства всех трех элементов. Кроме того, были важны не только образы, вызываемые определенными словами, но и звучание этих слов. Таким образом, хэйанское стихотворение-танка стало важным этапом становления формальных средств японской поэзии.

В X в. буддийское, пессимистичное мировоззрение, основой которого было положение, что «жизнь есть страдание», стало теснить синтоистское, оптимистичное по своей сути. Видимо, частичная переориентация на него изменила представления о времени и пространстве в японской культуре, и, в частности, вызвала к жизни жанр историко-литературных произведении рэкиси моногатари («исторических повествований»). В них изображалась жизнь исторических персонажей из поколения в поколение, причем отправной точкой было изображение частной жизни исторических личностей, а не хронология событий. «О̄кагами» («Великое зерцало», XI в.) и «Эйга моногатари» («Повесть о процветании», XI в.) — первые произведения этого жанра. Они повествовали о событиях эпохи через призму истории дома Фудзивара и жизни Фудзивара-но Митинага, одного из наиболее влиятельных государственных деятелей того времени.

Печаль, грусть, которыми проникнуты основные произведения эпохи — это отсвет общего настроения того времени. С конца X века среди буддийского духовенства, а потом и среди аристократии стала распространяться идея о скором наступлении века «конца Закона». Общая нестабильность в стране способствовала этому. Эсхатологические настроения обусловили и характер набиравшего силу течения японского буддизма — амидаизма. Главным становится мотив «чистой земли», далекого рая. Наиболее яркое воплощение эти идеи получили в архитектуре, в строительстве богато украшенных храмов-мавзолеев, таких, как храм Хо̄дзё̄дзи, построенный Фудзивара-но Митинага, и Бё̄до̄ин — Фудзивара-но Ёримити.


Архитектура

Строительство новой столицы способствовало развитию светской архитектуры. В то время возник стиль синдэн дзукури (букв. «спальный павильон»), определивший светский архитектурный канон на несколько столетий.

Классическим примером данного стиля был императорский дворец Дайри в Хэйанкё̄. Центральное здание комплекса представляло собой прямоугольное в плане помещение, высоко поднятое на прямоугольных столбах. Внутреннее пространство было разделено столбами на основное помещение (моя) и окружающие его по периметру галереи (хисаси) и веранды (суноки). Стационарных перегородок внутри помещения не было. От внешнего мира его отделяли решетчатые двойные съемные панели (ситоми-до), а функции внутренних стен выполняли занавеси (судара), 6-створчатые ширмы (бё̄бу) и переносные занавеси (ситё̄).


Часть храмового ансамбля Бё̄доин

Зданий такого типа в комплексе было несколько, не меньше трех. Основное здание соединялось крытыми переходами (вата-доно) с дополнительными флигелями (тайноя), а они — длинными крытыми коридорами (тю̄монро) с павильонами Цуридоно («павильон для рыбной ловли») и Идзумидоно («павильон над источником»). Перед фасадом главного здания (синдэн), всегда обращенного к югу, находился парадный двор (нантэй), а за ним — сад с прудом и островами. Территория дворцового комплекса с расположенными в северной части служебными помещениями была обнесена глинобитной стеной с несколькими воротами.

Следствием развития религиозного синкретизма стало нарушение материкового архитектурного канона буддийского храмового строительства. На смену открытому простору архитектурных ансамблей периода Нара пришли постройки в уединенных местах, в горах, как например, Энрякудзи, главный монастырь школы Тэндай. Монументальность нарских строений исчезла, и архитектура стала следовать рельефу местности. Используемые материалы, в частности покрытие кровли корой дерева хиноки, сделали буддийские строения похожими на традиционные синтоистские храмы.


Изобразительное искусство

Распространение эзотерического буддизма повлекло за собой изменения в изобразительном искусстве. Можно сказать, что оно стимулировало появление синтоистских скульптурных изображений. Это бог Хатиман, богиня Накацу-химэ, императрица Дзингё в храме Якусидзи в Нара, божество Мацуо в Хэйан и др. Хотя мастера продолжали руководствоваться буддийским каноном, но в их произведениях уже были ярко выражены местные черты.

В горных районах островов Кю̄сю̄ и Хонсю̄ появились первые высеченные скальные рельефы — буддистские божества и охранители местности: например, рогатые демоны близ Усуки (современная префектура Оита). Изменились и алтарные композиции: теперь в центре стали размещать не безмятежные фигуры будд, а многоголовые, многорукие устрашающие божества.

Вместо глины и лака скульпторы начали использовать местные породы дерева (камфарное и кипарисовое). Таким образом, от копирования фактуры бронзовых статуй мастера перешли к работе с местными материалами. Многие статуи этого периода вырезались из цельного ствола вместе с пьедесталом, потом тщательно обрабатывались и окрашивались. Живописное начало проявлялось не только в окраске, но и в обилии атрибутов, характеризующих каждое божество, в сложном сопоставлении объемов, вызывающем игру светотени. Примерами могут служить и многофигурный алтарь То̄дзи, главного храма Сингон в Хэйан, и фигуры патриархов, синтоистских божеств, образы «великих гневных царей всеочищающего огня» и многое другое. Особый эмоциональный эффект достигался всеми составляющими. Шедевром скульптуры этого направления считается статуя Нёйрин Каннон из монастыря Кансиндэн (О̄сака, IX в.).

Однако, пожалуй, самым значительным в буддистском изобразительном искусстве раннехэйанского периода было развитие живописи. Во-первых, это мандалы, живописные символические композиции, в центре которых располагалось главное божество Дайнити Нёрай, а вокруг него в кругах и квадратах — множество других божеств. Чаще всего это были выполненные на щелке свитки, но известны и мандалы, написанные и на стенах монастырей. Часто встречаются иконографические изображения защитников буддизма, предстающие в облике устрашающих демонов.

* * *

Период Хэйан — чрезвычайно важный этап в развитии японского общества. Это время, когда практически во всех областях жизни были созданы собственные модели на основе достижений китайской культуры. В системе власти — это окончательное оформление (а затем разрушение) дуальной системы правления император-Фудзивара, в которой соправители были связаны родственными отношениями по материнской линии, в религии — появление новых, японских форм буддизма, которые органично соединились с местными верованиями. Вероятно, период Хэйан можно назвать временем, когда народ Ямато обрел свое национальное самосознание.

Наконец, период Хэйан — это время национального культурного строительства, эпоха «блестящей столицы», «золотой век» японской культуры. Именно тогда получили развитие самобытные направления в архитектуре и живописи, была создана собственная письменность и выдающаяся значения художественная литература.

Вместе с тем, в периоде Хэйан отсутствовала внутренняя цельность, присущая предыдущей, нарской эпохе. Созидательные тенденции сосуществовали с деструктивными, проявлявшимися, прежде всего, в разрушении принципов «государства рицурё̄». Противоречия между заимствованной из Китая надельной системой и местными особенностями земельных отношений привели к образованию новой, частновладельческой формы земельной собственности (сё̄эн) и к кардинальным переменам в обществе. Целиком импортированная из Китая общественная система не прижилась на японской почве, столкнувшись с традициями родовой организации общества и всем комплексом его хозяйственных и культурных особенностей.

Яркую характеристику периоду Хэйан — блестящей и противоречивой эпохе японской истории — дал русский востоковед Н.И.Конрад:

«Нет ничего более парадоксального в Японии, чем картина культуры этой эпохи: с одной стороны, блестящее развитие цивилизации, высокий уровень просвещения и образованности, роскошь и утонченность быта и обихода, необычайное развитие общественных взаимоотношений, сложный и многообразный политический аппарат, процветание искусства и ни с чем не сравнимый блеск литературы, а с другой — упадок технический и экономический, огрубение нравов, иногда граничащее с одичанием, невежество и воистину бедственное положение народных масс. В эпоху Хэйан рядом стоят: варварство и утонченность, роскошь и убожество, высокая образованность и невежество, прекраснейшие произведения прикладного искусства и примитивнейший предмет обихода, изящный экипаж и непроходимые дороги, блистательный дворец и утлая хижина, один цветущий город распланированный по последнему слову строительной техники, и почти первобытные поселения…».

РАЗДЕЛ II ФЕОДАЛЬНАЯ ЯПОНИЯ

Часть 1 ЯПОНСКОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Употребление термина «средневековье» применительно к японской истории носит условный характер. Это понятие было введено в XV-XVI вв. итальянскими гуманистами для обозначения «темных», по их мнению, веков между «золотым веком» европейской античности и современной им эпохой Возрождения (духа все той же античности). Оно было неразрывно связано с кризисом христианской духовности и начавшимся разрушением римско-католической теократии.

Япония не знала ни античности, ни Возрождения в том смысле, в котором они присутствовали в европейской истории. Вместе с тем, термин «средние века» и там не лишен смысла. Разрушение государства рицурё̄» сопровождалось упадком сформировавшегося в его рамках культурного комплекса, блестящей «хэйанской цивилизации». Конечно, он не был столь драматичен как тот, что последовал за разрушением центров европейской античной культуры в результате нашествий варваров. Тем не менее, перемены были достаточно глубоки для того, чтобы можно было говорить о прерывании культурной традиции.

Исторический перелом, случившийся в XII в., осознавался как современниками, так и последующими поколениями. Это, с одной стороны, порождало попытки воссоздать «правильное» государственное устройство (реставрация Кэмму в XIV в.), а с другой — вызывало стремление сохранить или восстановить единство культурной традиции. В этом смысле мотив «возрождения» не был чужд японскому сознанию, хотя и стоял для него в гораздо более конкретной и практической плоскости, чем для европейского.

Средневековье обычно соотносят с эпохой феодализма. Это вполне применимо и к Японии, но с одним уточнением. Поскольку средневековая Европа не столько наследовала античным империям, сколько возникла на их обломках, период становления там феодальных отношений с полным правом причисляется к раннему средневековью. В Японии же раннефеодальный период, во всяком случае, охватывает эпоху Хэйан. Однако, называть последнюю «средневековьем» было бы нелогично с культурно-исторической точки зрения, поскольку в то время в стране еще не произошло смены правящей и культурной элиты, и общественное развитие носило эволюционный и преемственный характер. Это несовпадение фаз социально-экономического, политического и культурного развития следует иметь в виду, говоря о японском средневековье.

Глава 1 КАМАКУРСКИЙ СЁГУНАТ (1185–1333)


Образование нового политического центра

Одной из определяющих черт нового этапа истории Японии было образование нового политико-административного центра на востоке страны, в районе Канто̄. В конце периода Хэйан Минамото-но Ёриёси, в тогда еще мало кому известной деревушке, построил храм бога войны Хатиман, которого почитали как божество-охранителя рода Минамото. Минамото-но Ёситомо, отец Ёритомо, неподалеку от родового храма, в Камакура, построил свой дворец. Минамото-но Ёритомо в 1180 г. решил там же учредить свою военную ставку (бакуфу). Ёритомо построил новый храм Цуругаока Хатимангӯ, дворец О̄кура и проложил улицы. Его ближайшие соратники также построили свои дворцы неподалеку. Таким образом, в конце XII в. в Японии образовалось сразу 2 политических центра в разных районах страны, что стало определяющей чертой всего исторического периода.


Борьба Минамото-но Ёритомо за власть

Создателем первого в истории Японии сёгуната (бакуфу) считается Минамото-но Ёритомо, но в историографии он называется Минамото-Хо̄дзё̄ бакуфу. Именно Хо̄дзё̄ заложили основы вассальных отношений и основанной на них административной системы. Кроме того, собственно сёгунский род Минамото прервался после смерти 3-го сёгуна Санэтомо (младшего сына Ёритомо), и последующие 6 сёгунов происходили из высших аристократических домов Хэйан.

Судьба Минамото-но Ёритомо весьма типична для своего времени. Отец Ёритомо был женат на дочери Фудзивара-но Суэнори, что приблизило его к императорскому дому, особенно к отрекшемуся императору Тоба. Будущий сё̄гун жил и воспитывался в столице. После гибели отца и братьев в Хэйдзи-но ран в 1160 г. Ёритомо вынужден был бежать, но был пойман и сослан на п-ов Идзу, традиционное место ссылки. В 13 лет мальчик не просто лишился отца, семьи, привычного окружения, но и стал главой дома Минамото, что накладывало большие обязательства. Окружение Ёритомо в Идзу составляли Ито Сукэтика и Ходзё̄ Токимаса, выполнявшие обязанности его телохранителей, его кормилица, прибывшая из столицы и поселившаяся неподалеку в своей родной деревне Хики в Мусаси, и родственники кормилицы Адати-но Моринага и Миёси Ясунобу, ставшие верными спутниками Ёритомо. Кроме того, Ёритомо постоянно получал помощь от родственников своей матери из Ацута.

Минамото-но Ёритомо

Близость к району Канто̄, т. е. к местности, где дом Минамото имел давнюю и прочную поддержку, определила его дальнейшую судьбу Ёритомо. Вероятно, еще одним немаловажным фактором пала его женитьба в 1177 г. на Хо̄дзё̄ Масако, дочери Токимаса. В 1180 г. принц Мотихито обратился к воинам Минамото выступить против Тайра. При поддержке Хо̄дзё̄ Токимаса Ёритомо начал войну, завершившуюся полным разгромом Тайра.

Двойственность, принадлежность к хэйанской аристократии по происхождению и воспитанию, с одной стороны, семейные военные традиции, брачные отношения, с другой, определяли деятельность Минамото-но Ёритомо и весь характер первого бакуфу.


Конфликт внутри дома Минамото

Напряженность в государстве усугублялась конфликтом в доме Минамото. Минамото-но Ёсицунэ был 9-м сыном Ёситомо и единокровным братом Ёритомо. До 15 лет он рос и воспитывался в Курама-дэра, недалеко от Хэйан. Потом так же, как и старший брат, он был вынужден бежать и нашел пристанище на севере страны в провинции Муцу в Хираидзуми у Фудзивара-но Хидэхира (род северных Фудзивара или о̄сю̄ Фудзивара, не был связан родственными узами с Фудзивара сэкканкэ, а имел тесные кровные связи с местными северными родами Абэ и Киёхара).

Ёсицунэ выступил на стороне брата в 1180 г. в его борьбе против Тайра-но Киёмори, и сразу продемонстрировал недюжинный полководческий талант. Именно тактические решения Ёсицунэ позволили разбить большую по численности армию Тайра, и вынудили последних покинуть столицу. После этой блестящей победы Ёсицунэ стал командующим армии Минамото, и его политическое значение в государстве заметно выросло. Он имел успех при дворе: отрекшийся император Госиракава не скрывал своего к нему расположения и назначил его главой кэбииситё̄ («полицейского управления»), не поставив предварительно в известность бакуфу.

Неосторожное согласие Ёсицунэ вызвало недовольство Ёритомо и привело к его замене на должности командующего войсками Минамото другим из братьев, Нориёри. Однако после ряда неудач нового командующего Ёсицунэ вновь получил приказ возглавить войска и блестяще провел сражение при Данноура.

Как ни парадоксально, успех Ёсицунэ разгневал Ёритомо до такой степени, что он даже не допустил брата в Камакура, когда тот собирался доставить туда плененного Тайра-но Мунэмори. Ёсицунэ еще как-то пытался восстановить отношения и направил брату письмо, в котором заверял его в своей преданности и верной службе. Но, как часто бывает, в конфликт вмешалась третья сила, отрекшийся император Госиракава, преследовавший собственные политические интересы. Он приказал Ёсицунэ выступить против «бунтовщика» Ёритомо, спровоцировав, таким образом, открытый конфликт между братьями. В результате, Ёсицунэ был вынужден бежать, скрываться сначала в горах Ёсино, а потом на севере, в провинции Муцу, у своего давнего покровителя. Любопытно, что во время «войны гэмпэй» (между Минамото и Тайра) Фудзивара-но Хидэхира в Муцу удалось сохранить нейтралитет. Однако, вскоре Хидэхира умер, и дом возглавил его сын Ясухира, который под давлением Ёритомо выступил против Ёсицунэ. В 1189 г. в возрасте 30 лет Минамото-но Ёсицунэ покончил с собой.

Блестящий талант и трагическая судьба сделали Ёсицунэ одним из самых популярных героев средневековой Японии. Его жизнь еще долгое время продолжала оставаться источником разнообразных легенд. Так, — например, считалось, что Ёсицунэ после смерти Хидэхира нашел убежище на «северном острове» (Хоккайдо̄), потом переправился на континент и появился в Монголии под именем Чингисхана. В XV в. легенды о Ёсицунэ приняли завершенную форму в «Гикэйки» («Сказании о Ёсицунэ»).

После того, как Фудзивара-но Ясухира привез голову Ёсицунэ, Ёритомо попытался найти повод для начала военных действий против о̄сю̄ Фудзивара и обратился ко двору за получением приказа о наказании «бунтовщиков», укрывавших от розыска Ёсицунэ. Двор такого разрешения не дал. Отрекшийся император Госиракава, тщетно пытавшийся ослабить Ёритомо, воспользовавшись конфликтом между братьями, все еще надеялся достичь своей цели.

В 1189 г. Ёритомо, так и не получив распоряжения двора, выступил против Фудзивара во главе отряда в 1 тыс. всадников. Ёритомо понадобилось меньше месяца, чтобы подавить сопротивление; его отряд вошел в Хираидзуми — столицу владений Фудзивара — и взял в плен Ясухира. Тогда двору ничего не оставалось, как признать правильность действий Ёритомо. Двор издал указ о наказании Фудзивара. Прекрасный город, созданный тремя поколениями северных Фудзивара, был разрушен, а провинции Муцу и Дэва вошли во владения Минамото-но Ёритомо.


Политико-административное устройство сёгуната

Одним из главных требований Минамото-но Ёритомо к отрекшемуся императору Госиракава было предоставление ему права самому назначать дзито̄ — «управляющих земельным владением», и сюго — «военных губернаторов провинции». Учреждение этих двух административных должностей было необходимо, главным образом, для урегулирования связанных с земельными владениями противоречий между хэйанской аристократией и воинами, использовавшими «право сильного» в период «войны гэмпэй». В районах Канто̄ и части Кинай новая должностная система начала работать в 1190–1199 гг.


Установление контроля над земельными владениями

Термин дзито̄ впервые появился в IX веке, но означал вид земельного владения а не должность человека, Однако уже в XI в. в ряде документов, связанных с сё̄эн, рекомендовалось обращаться к дзито̄, чтобы разрешить ту или иную спорную ситуацию. В 60–80 годах XII в. дом Тайра назначал в свои владения дзито̄ из числа преданных вассалов, чтобы поддерживать порядок и следить за сбором налога. Тогда это нововведение касалось исключительно земельных владений Тайра, но с 1185 г. власти бакуфу получили право назначать дзито̄ во все владения как аристократии, так и церкви.

Владельцы сё̄эн вынуждены были согласиться с появлением в их владениях посторонних «контролеров», большей частью воинов Канто̄. В сё̄эн дзито̄:

— собирал налог для владельца сё̄эн;

— имел право судить и наказывать за нетяжкие преступления;

— возглавлял администрацию владения и имел право назначать ее чиновником данной;

— был ответственным за все работы в сё̄эн, строительство и поддержание ирригационных сооружений, дорог и пр.

За это дзито̄ получал наследственное право на владение участком земли в подведомственном ему сё̄эн.

Для бакуфу, обладавшему военной силой, было важно не столько юридическое право на владение землей, сколько установление своего реального контроля в том или ином сё̄эн и, разумеется, на провинциальном уровне. Для этого и понадобилось введение должности сюго, хотя она тоже не была новой. В эпоху Хэйан существовали временные должности о̄рёси и цуйбуси — специальных контролеров или управляющих, которые назначались императором в особых случаях (военных конфликтов, земельных споров и пр.). Как правило, на эти должности выбирались представители местной знати.

Сюго имели следующие обязанности:

— набор воинов провинции для сторожевой службы, и для службы на время военных действий,

— поддержание порядка в провинции и, в случаях необходимости, арест преступников.

На эти должности, в большинстве случаев становившиеся наследственными, назначались наиболее преданные военачальники сёгуна, часто уже занимавшие какие-либо должности в провинциальных управлениях. Такими были главы домов Миура, Тиба, Ояма. Сюго, обладая военной силой, под предлогом преследования преступника вторгались в сё̄эн, присваивали себе земли арестованного, или просто захватывали те или иные участки.

Судя по всему, введение административных должностей дзито̄ и сюго давало возможность бакуфу установить некоторый контроль над землями и людьми, хотя на всем протяжении существования первого сёгуната управление как земельными владениями, так и провинциями сохранялось, по большей части, в руках прежних владельцев.


Формирование вассальных отношений

Гокэнин (вассалы сёгуна) — еще одно введение Ёритомо. В эпоху Хэйан «кэнин» назывались воины (буси, или самурай), служившие аристократическому (кугэ) или военному (букэ) дому. Они подчинялись приказам главы воинского формирования (ро̄до̄ или ро̄дзю̄). Слово гокэнин образовано добавлением уважительной частицы «го» к прежнему названию. Это были воины-буси, находившиеся на службе у Минамото-но Ёритомо и его сыновей. Гокэнин, или, как их еще называли, Камакура-доно гокэнингокэнин камакурского господина») или Канто̄ гокэнин, имели как бы более высокий статус, чем остальные буси. В их обязанности на службе сёгуна входило:

— нести сторожевую службу у императорского дворца;

— осуществлять охрану дворца сёгуна в Камакура;

— охранять границы страны от вторжения чужеземцев;

— исполнять военную службу в случае возникновения войны.

За это сё̄гун, в свою очередь, должен был обеспечить им гоон — охрану незыблемости земельного владения, к которому могли присоединяться дополнительные участки в качестве вознаграждения за службу.


Двойственная структура власти

Хотя Минамото-но Ёритомо стремился утвердить свою власть в рамках политической системы Камакура бакуфу, он не намеревался при этом ликвидировать власть императорского дома. Такая двойственность властных структур была отражением сложных процессов, происходивших в то время в японском обществе.

Успешная кампания против северных Фудзивара (о̄сю̄ сэйбацу) была настолько убедительным доказательством военной мощи Минамото-но Ёритомо, что в 1192 г. последовал императорски указ, даровавший ему титул сэйи тайсёгун. Забегая вперед, необходимо отметить, что Ёритомо уходит в отставку с поста сёгуна в 1195 г. с тем, чтобы получить более высокий пост в общегосударственной иерархии — утайсё̄ (главы внутренней дворцовой стражи). Это показывает, что для Ёритомо было по-прежнему важно вписаться в существовавшую иерархическую систему императорского двора. Так же, как Тайра-но Киёмори, Ёритомо мечтал стать дедушкой императора, и, таким образом, легитимным соправителем в государстве. В 1195 г. ему удалось выдать дочь замуж за императора Готоба. Но мечтам не суждено было сбыться из-за скорой смерти дочери. В 1196 г, Ёритомо вернулся в Камакура. Фоном этих событий стал его конфликт с его старейшим соратником, представителем столичной аристократии Кудзё̄ Кандзанэ, дочь которого также была одной из жен императора. Кудзё̄ Канэдзанэ стал сэссё̄ в 1186 г. Он был сторонником сотрудничества императорского двора и бакуфу, и есть свидетельства, что будто бы именно он способствовал выходу императорского ука о присвоении титула сэйи тайсёгун Ёритомо в 1192 г. Однако 1196 г. политическая карьера Кудзё̄ Канэдзанэ завершилась, он лишился всех титулов и поста главы дома-клана.


Административная система бакуфу

Подобно большей части аристократических семей, дом Минамото имел свою систему управления людьми и землями. Ее элементами были, во-первых, образованное в 1180 г. самурай докоро, помимо исполнения военных и полицейских функций, ведавшее делами вассалов Минамото — гокэнин; во-вторых, юридическое ведомство монтю̄дзё, созданное в 1184 г. и занимавшееся судебными делами; и, в-третьих, мандокоро (или кумондзё), созданное в 1190 г. для решения как политических, так и общеадминистративных вопросов. Постепенно эти ведомства одного дома-клана начали работать в более широких, общегосударственных масштабах. Таким образом к концу XII в. были фактически созданы все главные институты управления бакуфу.

Кроме того, были созданы ведомства в районах, которые необходимо было держать под постоянным контролем. В императорской столице была учреждена должность Кё̄то сюго (своего рода, военный губернатор Киото), в зону деятельности которого входила не только столица, но и западная часть страны. На Кю̄сю̄ был назначен тиндзэй бугё̄. Район, присоединенный после военного похода на север 1189 г. начал управляться с 1195 г. о̄сю̄ со̄бугё̄. На эти должности назначались наиболее верные вассалы Минамото-но Ёритомо. На уровне провинций исполнение распоряжений бакуфу было в руках сюго, в сё̄эн — дзито̄.

Однако при этом общегосударственная система управления рицурё̄, отягощенная институтами эпохи инсэй, также сохранилась. Таким образом, власть двора (кугэ сэйкэн) и власть военного сословия (букэ сэйкэн) продолжали существовать параллельно. Обе сложные разветвленные властные структуры поневоле взаимодействовали, поскольку ни одна из них не была в состоянии полностью взять верх. Это вынужденное взаимодействие было одной из характернейших черт первого сёгуната.


Появление института сиккэн

После смерти Минамото-но Ёритомо в 1199 году Хо̄дзё̄ Токимаса стал регентом (сиккэн, букв, «держатель власти») при Ёрииэ, втором сёгуне. Таким образом, внутри высшей власти бакуфу возник аналог дуальной системы императорского правления. В ней также возникли два соправителя, связанных родственными узами по материнской линии; при этом реальное управление осуществлял сиккэн из дома Хо̄дзё̄, а сё̄гун из дома Минамото обладал лишь представительскими функциями.

То, что в государстве на первый план выдвинулся незнатный провинциальный род военных, было, видимо, второй знаменательной чертой первого сёгуната. С 1200 г. до последних дней Камакурского бакуфу представители дома Хо̄дзё̄ были главной правящей силой. Можно считать, что основателем дома Хо̄дзё̄ был сам Токимаса: хотя «Адзума кагами» («Восточное зерцало», вторая половина XIII в.) возводил начало рода к Тайра-но Садамори, другие источники этого не подтверждают.

Возвышению рода Хо̄дзё̄ в первую очередь способствовала женитьба Минамото-но Ёритомо на дочери Хо̄дзё̄ Токимаса. Когда после смерти Ёритомо сёгуном стал Ёрииэ, он попытался управлять так же, как его отец, но натолкнулся на сопротивление матери и деда. Дело в том, что Ёрииэ был женат на девушке из дома Хики, второго дома верных соратников Ёритомо, и давнее соперничество родов Хо̄дзё̄ и Хики вышло на поверхность.

Дело закончилось уничтожением дома Хики и отстранением и убийством Ёрииэ в 1204 г. Однако борьба на этом не закончились. Хо̄дзё̄ Токимаса попытался сделать новым сёгуном сына второй жены Ёритомо, но этому воспрепятствовали Масако, вдова Ёритомо и ее брат Ёситоки. В результате Токимаса был сослан в Идзу, а сёгуном стал Минамото-но Санэтомо — младший сын Ёритомо. Ёситоки сделался сиккэн. Именно ему удалось укрепить власть бакуфу и покончить на какое-то время с внутренними противоречиями.

Отрекшийся император Готоба был сторонником сотрудничества двух политических центров. Официальной реакции двора на то, что сёгуном стал Санэтомо, не последовало, но его женитьба была воспринята с воодушевлением. Жена Санэтомо была дочерью ближайшего к Готоба придворного, что сразу сделало отношения между сёгуном и отрекшимся императором очень тесными. Готоба даже приглашал буси обучать его боевым искусствам, получил возможность лично (а не через бакуфу) командовать собственными военными отрядами.

Санэтомо тоже вполне удовлетворяло такое тесное единение с императорским двором. В нем гораздо сильнее, чем в отце и брате, проявлялись черты хэйанского аристократа. Он посвятил себя искусствам, особенно поэзии. Кроме того, он придавал значение и получению придворных должностей. В 1218 г. он стал удайдзин — правым министром. Однако радость его была недолгой: в 1219 году во время празднования по этому случаю Санэтомо посетил храм Цуругаока Хатимангӯ, где и был убит. Он не оставил наследников, и поэтому со смертью третьего сёгуна линия Минамото-но Ёритомо прервалась.

За год до гибели Санэтомо, Хо̄дзё̄ Масако и сиккэн Ёситоки были озабочены вопросом выбора сёгунского преемника. Масако, отправившись в паломничество в храмы Кумано, посетила столицу, где заручилась обещанием двора, что следующим сёгуном станет сын Готоба. Сам Готоба в то время усматривал в этом большие перспективы, поскольку он мог бы выступать старшим в императорском доме и по отношению к императору, и по отношению к сёгуну, поскольку все они происходили бы из одного императорского рода. Но со смертью Санэтомо обстоятельства резко изменились, и Готоба взял обратно свое обещание. Тогда сёгуном сделали мальчика из дома Фудзивара, сына Кудзё̄ Митииэ малолетнего Митора, ставшего 4-м сёгуном под именем Ёрицунэ.

Между двумя системами власти возникли родственные связи, сохранившиеся до конца первого сёгуната. Из последующих пяти сёгунов один был из дома Фудзивара, а остальные — из императорского дома. Все они становились сёгунами в детском возрасте, и их меняли, отсылая обратно в Хэйан, как только они достигали 25–30 лет.


Попытка свержения власти бакуфу

К сожалению, в исторических источниках нет никакой информации о том, что про исходило с середины 1219 г. до весны 1221 года, когда Готоба в императорском указе обратился к буси поднять оружие против бакуфу. Можно только предположить, что одной из причин конфликта стал отказ Готоба от своего обещания относительно передачи его сыну поста сёгуна.

«Смута годов Дзё̄кю̄» (Дзё̄кю̄-но ран) оказалась недолгой. На призыв Готоба откликнулась лишь небольшая часть воинов. Войско Камакура было более многочисленным и организованным. Военные действия не продлились и месяца, отряды отрекшегося императора были полностью разбиты. Бакуфу наказало трех отрекшихся императоров, принявших участие в заговоре. Готоба был отправлен в ссылку на о-в Оки, Цутимикадо — в Ава, Дзюнтоку — на о-в Садо. Император Тю̄кё̄, не успевший пробыть на троне и года (1221), должен был отречься. 3 тыс. сё̄эн, принадлежавших участникам заговора, были конфискованы бакуфу.

Поражение имело огромное значение для императорской власти. Система инсэй утратила политическое влияние, отрекшиеся императоры потеряли свои земельные владения, составлявшие значительную часть общей экономической базы императорского дома. Власти Камакура заменили ведомство Кё̄то сюго на представителя бакуфу в столице (рокухара тандай) с правом вмешательства во все решения императорского двора, включая престолонаследие. Правда, власти бакуфу формально сохранили многополюсную систему власти, но политический вес ее частей заметно изменился, сделался неравномерным.


Правление Хо̄дзё̄ Ясутоки

В 1224 г. скончался 2-й сиккэн Хо̄дзё̄, через год умерла Масако, и дом Хо̄дзё̄ возглавил Ясутоки, сын Ёситоки, величайший из регентов Хо̄дзё̄. Китабатакэ Тикафуса, принадлежавший к противникам Хо̄дзё̄, писал в «Дзинно̄ сё̄токи» («История правильной преемственности божественных монархов», 1339):

«Ясутоки управлял государством виртуозно и принял строгие законы… Не только он сам знал свое место, но и все члены его дома, да и все буси в целом, так что не было ни одного среди них, кто занимал бы высокую должность и имел высокий ранг… Благодаря деятельности Ясутоки их власть продолжалась 7 поколений».

Ясутоки создал структуру управления бакуфу, просуществовавшую до конца периода. Именно его правление считалось образцом «правильного». Ясутоки:

— ввел должность рэнсё; этот пост, до того существовавший в его собственном доме, теперь стал частью аппарата управления бакуфу. Так же как и сиккэн, он имел административную, политическую и судебную власть, право подписи всех документов бакуфу. На эту должность всегда назначались представители дома Хо̄дзё̄. Так, первым был дядя Ясутоки Хо̄дзё̄ Токифуса. Однако эта должность периодически бывала вакантна;

— создал в 1125 г. хё̄дзё̄сю̄ — государственный совет для коллегиального решения политических и судебных дел. Первоначально в него входили 11 чел.: сам сиккэн, рэнсё̄ и те, кого сиккэн выбирал из числа высокопоставленных чиновников и крупных вассалов бакуфу.

Впоследствии, количественный состав хё̄дзё̄сю̄ мог изменятся. Он стал совещательным органом при сиккэн и играл роль высшего суда при решении дел, в которых участвовали гокэнин.

— решил проблему верховной власти в бакуфу; в 1226 г. 8-летний Ёрицуне стал 4-м сёгуном.

На первый взгляд, может показаться, что хё̄дзё̄сю̄, созданный Ясутоки, функционально повторял мандокоро. Но если последнее было напрямую связано с титулом «сё̄гун», пусть даже формально присваивавшимся двором, то новое ведомство было исключительно творением бакуфу и инструментом управления сиккэн.

Одной из главных областей деятельности Ясутоки была законодательная. С конца периода Хэйан в государстве существовало как бы 3 юридические системы: кугэхо̄ — законы, использовавшиеся двором для регулирования внутренних отношений и для управления во владениях аристократии; хондзёхо̄ — законы владельцев сё̄эн, действовавшие внутри владении; букэхо̄ — законы, определявшие юридическое положение воинов.

Для незнатного дома Хо̄дзё̄ создание свода законов, основанных на принципе до̄ри («разумности»), позволяло обосновать свое главенствующее положение. Поэтому в 1232 г. был создан судебный кодекс бакуфу «Госэйбай сикимоку» («Список законов определяющих, что хорошо, а что дурно», или, как его еще называют, «Дзё̄эй сикимоку», т. е. «Список законов года Дзё̄эй»).

Автором кодекса был Миёси Ёсицура. Текст был написан по-китайски, предполагалось, что он будет использоваться только высшим судом бакуфу и провинциальными управлениями. Законодательство состояло из 51 статьи и отличалось от предыдущего свода тем, что регулировало отношения только новой социальной группы — воинов, — а также введением более суровых наказаний, расширением прав женщин и усилением отцовской власти.

Преступлениями считались заговор, убийство, пиратство, бандитизм, подлог, оскорбление словом. За любое из перечисленных преступлений буси мог лишится земельного владения. Женщина по законодательству имела равное с мужчиной право наследования. В случае смерти главы дома-клана его место занимала жена, в случае развода, если супруга вела добродетельный образ жизни, муж был обязан вернуть ей владения, которые она имела до замужества. Родительская власть усиливалась: родители имели право выбора наследника (правда, получив согласие бакуфу, но если старший сын умер, то такое согласие не требовалось).

Все эти правила уже бытовали в военной среде, но теперь они получили законодательное оформление. Впоследствии в «Дзё̄эй сикимоку» вносились многочисленные дополнения, но на протяжении всех трех сёгунатов (вплоть до XIX в.) он оставался основой законодательного регулирования жизни воинов-буси.

* * *

После смерти Ясутоки в 1242 г. его место занял его внук Хо̄дзё̄ Цунэтоки, находившийся под большим влиянием сёгуна Кудзё̄ Ёрицунэ. И даже когда сёгуна заменили его малолетним сыном Ёрицугу, политические осложнения в бакуфу не закончились: для сёгуната наступил период нестабильности.

В 1246 г. власти бакуфу настояли на отречении императора Госага. В том же году сиккэн Цунэтоки умер, и его место занял его младший брат Токиёри. В следующем, 1247 г. произошли события, получившие название «Миура-но ран» — «смута дома Миура», — когда за власть схватились Миура и Адати, два дома гокэнин, старейших вассалов Минамото. В результате Миура были разбиты, а ветвь Хо̄дзё̄, к которой принадлежал Токиёри, окрепла, поскольку Адати продолжительное время были связаны с Хо̄дзё̄ брачными узами. Лишь затем, наконец, наступило спокойное время, продолжавшееся до 60-х годов. В 1252 г. Мунэтака, сын отрекшегося императора Госага, стал сёгуном — через 30 лет то, о чем мечтала Хо̄дзё̄ Масако, наконец произошло.


Дальнейшая эволюция системы власти

Даже во время политической нестабильности бакуфу продолжало заниматься законодательной и судебной деятельностью. В 1249 г. был учреждено хикицукэсю̄ — ведомство по расследованию дел с участием гокэнин. В судебных органах бакуфу скопилось множество нерешенных споров по вопросам земельного владения. Новое ведомство ускорило процедуру, причем, как правило, решения принимались в интересах гокэнин. Возглавляли новое ведомство представители дома Хо̄дзё̄. Любопытно, что в 1246 году императорский двор создал свой судебный орган Кё̄то хё̄дзё̄сю̄ для разрешения земельных споров, но, естественно, в интересах аристократии.

Параллельное существование этих судебных органов свидетельствовало о дальнейшем развитии в Японии многополюсной системы власти, ставшей характерной чертой первого бакуфу. Японские историки называют ее «кобу сэйдзи» — «политика аристократии и военных». Основные институты управления фактически дублировались, однако объем власти каждого полюса был разным, и к 60-м годам XIII в. заметно сместился в пользу военных — букэ сэйкэн.

Можно сказать, что расцвет первого сёгуната закончился смертью в 1263 г. 5-го сиккэн Хо̄дзё̄ Токиёри. Тогда же, в 60-е годы начался новый этап в истории Камакура бакуфу. Главные изменения коснулись экономической основы государства — сё̄эн.


Развитие феодальной экономики

В течение всего периода существования Камакура бакуфу экономической основой обоих полюсов власти — кугэ сэйкэн и букэ сэйкэн — оставался сё̄эн. При этом в первой половине XIII века внутри сё̄эн, как и в японском государстве, взаимодействовали две системы управления.


Земельная собственность и земельные отношения

После конфискации земельны владений у участников Дзё̄кю̄-но ран произошел передел земли. Не во всех случаях он был открытым, поскольку бакуфу через короткое время возвратило часть земель бывшим владельцам (как буддийским монастырям, так и аристократам) при условии новой конфискации при малейшим «непослушании».

Как уже упоминалось, в первые годы существования бакуфу в сё̄эн были назначены представители сёгуна — дзито̄. Естественно, между управляющими сё̄эн (рёсю, или рёкэ) и вновь назначенными дзито̄ были неизбежны острые противоречия, и история того времени наполнена конфликтами между дзито̄ и рёсю. Вместе с тем, их мирное сосуществование в каком-либо отдельно взятом сё̄эн тоже не было исключением. И рёсю, и дзито̄ были заинтересованы в получении максимальных доходов, поскольку тогда их собственная доля тоже возрастала. Имея в значительной степени одинаковые интересы, они должны были строить отношения с крестьянами, собирая ежегодные налоги и каким-то образом делить их между собой. К концу XIII в. основными сборщиками налогов стали дзито̄. Они собирали фиксированный налог (в каждом сё̄эн разный) и потом делили его с владельцами сё̄эн.

Ответственными за сбор налога и выполнение повинностей группами крестьянских хозяйств оставались крепкие хозяева-мё̄сю. Поэтому и рёсю, и дзито̄ имели дело, в основном, с мё̄сю, позиции которых в деревенской иерархии все более упрочивались.

В 20-30-х годах XIII в. в государстве 5 раз изменяли название эр правления в надежде выйти из бесконечного цикла засух, голода и эпидемий. Вторая же половина XIII в. ознаменовалась подъемом в земледелии. В Японии начали снимать по 2 урожая в год. В источниках того времени встречаются упоминания о ранней и «межсезонной» посадке риса, т. е., видимо, уже было известно несколько сортов. Шла распашка новых полей, расширилось применение тяглового скота и удобрений, почти повсеместным стало использование железных земледельческих орудий. Землепользование стало более интенсивным, доход с земли увеличился. Рост сельскохозяйственного производства стимулировал развитие торговли, единицей обмена в которой был рис и медная монета.

Интенсификация земледелия, появление и развитие рынков вызвали изменения в структуре сё̄эн. В то время практически во всех владениях выросло количество мё̄сю, увеличилось их благополучие, что изменило положение сельской общины в целом: она стала более экономически защищенной. Дзито̄ и другие представители провинциальной власти были заинтересованы в поддержке со стороны мё̄сю, а те в свою очередь — в военной и политической защите.


Развитие ремесла и торговли

Как в сё̄эн так и на государственных землях находившихся под контролем губернаторов провинций, жили ремесленники, занимавшиеся производством различных товаров. Они строили дома, делали земледельческие орудия, посуду, красили ткани, изготовляли бумагу, зонты и т. д. За это они получали земельные участки (сейчас достоверно не известно, обрабатывали ли они их сами, или получали с этих земель часть урожая).

Размер участков зависел от размеров владения, в котором жил ремесленник, и от его специальности. Сохранился документ 1255 г., согласно которому губернатор провинции Иё (о-в Сикоку) наделил землей ткачей, плотников, красильщика тканей, мастеров по изготовлению зонтов, бумаги, седел, изделий из меди, горшечника. Всего было выделено 52 тё̄ земли. 25 тё̄ из них получили ткачи, 5 тё̄ — плотники, все остальные от 3 до 4,5 тё̄.

Потребности буддийских монастырей и столичной аристократии удовлетворялись поставками из принадлежавших им сё̄эн. Летопись монастыря То̄дайдзи в Нара свидетельствует, что в 1250 г. только из одного своего сё̄эн в провинции Тамба монастырь получил, кроме риса и ячменя, несколько сортов бумаги, ткани, фрукты, овощи, конопляное масло, грибы, сухие специи, лак, ямс, циновки, дрова и еще около десяти видов продуктов и изделий. Можно предположить, что из других своих владений То̄дайдзи получал не менее широкий ассортимент.

В XII в. возникли дза, первые объединения ремесленников. Этим словом (букв, «сидеть») сначала называли место на рынке, где ремесленники одной специальности продавали свои изделия, затем — корпорации, объединявшие ремесленников одной профессии, обладавших монопольным правом на производство и сбыт своей продукции. В то время ремесленник и торговец еще были объединены в одном человеке.

Первые рынки появились рядом с крупными монастырями, и потому получили название мондзэнмати — «квартал перед монастырскими воротами». Рынки существовали и в Хэйанкё̄, самым крупным из них был восточный рынок Сакё̄.

Перевозка риса и других продуктов и изделий велась, главным образом, по водным путям. В местах выгрузки риса, рисовых складов развивались минатомати («портовые города»). Нам известно о существовании портов Ёдо и Кидзу на реке Ё̄до; Оцу, Имадзу и Сакамото — на оз. Бива; и Хё̄го — на побережье Внутреннего Японского моря. Все они были ориентированы на обслуживание огромного, по тем временам, столичного города.

В минатомати базировались тоимару — «перевозчики груза с лодкой», своего рода торговцы, транспортные агенты и доверенные лица владельцев сё̄эн или управителей провинций в одном лице. Первоначально их функция заключалась в доставке в столицу натурального налога, собранного на землях, с владельцем которых они находились в вассальных отношениях. Однако со временем образовался своеобразный рынок услуг тоимару, и они стали обслуживать и владельцев сё̄эн или управителей провинций, чьи владения находились на пути их следования. Постепенно тоимару аккумулировали в своих руках значительный капитал и составили наиболее активную часть торгового населения растущих японских городов.

Кроме торгово-ремесленных корпораций дза существовали объединения поставщиков продуктов. Они были разделены на несколько категорий в зависимости от того, какую часть японского «истеблишмента» тех лет они обслуживали, и от кого получили монопольное право на поставку того или иного продукта. Среди них были поставщики императорского двора (кугонин), синтоистских храмов (синдзин), буддийских монастырей (бо̄дзин), самурайских семей (кодзин). Кугонин были одними из первых, кто начал продавать товар на рынке. Сначала они продавали только излишек, после того как выполняли свою повинность, однако постепенно они становились все более независимыми в своей деятельности.

Ранние японские города (Фудзивара, Нара, Киото, Камакура) создавались как политические и религиозные центры. В XIV в. в большинстве владений и монастырей на перекрестках дорог и водных путей возникли небольшие, до 1000 жителей, поселения нового типа, т. н. фуцука ити. В них 2, 12 и 22 числа каждого месяца места торговали рынки, что и составляло экономическую основу жизни их обитателей.

В период Камакура бакуфу возникло также около 30 сюкубамати — городков, создававшихся вокруг постоялых дворов на дороге То̄кайдо, соединявшей Хэйан и Камакура. Еще одной популярной трассой была Санъё̄до, соединявшая Хэйан и Хакато, где также выросло около 15 сюкубамати.


Распространение денежного обращения

Новой чертой экономической жизни страны в рассматриваемый период было развитие денежных отношений. И знать, и власти бакуфу признали, что монеты были более удобным эквивалентом обмена, чем рис или ткани. После неудачных попыток периода Нара ввести денежное обращение «сверху», оно стало развиваться само по себе, несмотря на чинимые ему препятствия.

Дело в том, что с установлением торговых отношений с сунским Китаем оттуда, наряду с редкими, изысканными товарами для «высшего» общества, в Японию стала ввозится медная монета. Китайцы пытались бороться с этим, и в 1199 г. в Китае был издан указ, запрещавший экспорт монет в Японию, а в 1254 г. количество японских кораблей, которым разрешалось заходить в китайские порты, было ограничено до пяти в год. Однако все было тщетно. Количество вывозившихся в Японию монет только росло.

В результате развития денежного обращения в Японии появилась новая категория населения — ростовщик (касиагэ, или кариагэ). Активно ссужали деньги под процент богатые торговцы, тоимару портовых городов, а также сансо̄ — монахи монастыря)Энрякудзи и некоторых других монастырей. Монахи становились ростовщиками, поскольку получали большие доходы от сё̄эн, а также приношения прихожан в денежном выражении.


Монгольское нашествие

Появление монгольской опасности

В 60-х гг. XIII в. к Японии проявил интерес Хубилай, внук Чингисхана и один из наследников созданной им гигантской евразийской империи. В 1268 г. на о-в Кю̄сю̄ прибыло монгольское посольство с посланием от Хубилая. Тон его был примирительным, а в сопроводительном письме правитель Корё (одного из государств на Корейском п-ове) заверял, что целью монголов было установление мирных отношений с Японией, а не ее покорение. Только несколько месяцев послание Хубилая доставили в Камакура, но, поскольку оно было адресовано «королю Японии», правительство бакуфу переправило его императорскому двору в Киото, где его оставили без ответа. В 1269 и 1271 гг. монголы повторно направляли посольства в Японию, но ответа так и не добились.

Такое поведение японской стороны, по-видимому, было вызвано тем, что японцы были в достаточной степени осведомлены о событиях на материке. Их информаторами были как южносунские купцы, так и многочисленные буддийские монахи, прибывавшие из Китая. На основании имевшихся сведений японцы сочли, что монголы представляли для них угрозу.

Сохранилось распоряжение бакуфу, направленное сюго провинции Сануки на о-ве Сикоку. В нем сообщалось, что монголы задумали злое дело, собираются напасть на Японию, и давалось указание немедленно оповестить об этом всех гокэнин провинции и организовать оборону. Вероятно, подобные распоряжения были разосланы всем сюго на юго-западе страны.


Попытки монгольского вторжения

В 1271 г. в Китае воцарилась новая династия Юань, основателем которой был Хубилай. В 1273 г. под властью Юань оказалось и Корё, которому в 1274 г. было дано распоряжение построить и оснастить флот в 900 кораблей и собрать армию в 5 тыс. чел. Через несколько месяцев совместная монголо-корейская армада вышла в море и двинулась в направлении Японских о-вов. Она атаковала острова Цусима и Ики, которые, несмотря на отчаянное сопротивление, были захвачены и разграблены. Через несколько дней иноземный флот вошел в залив Хаката.

На о-ве Кю̄сю̄ им противостояла сравнительно небольшая по численности армия (по подсчетам современных японских ученых не более 3,5–6 тыс. чел.). Кроме того, японцы впервые столкнулись с регулярной, хорошо вооруженной армией, владевшей различными тактическими приемами. От поражения японцев тогда спас шторм.

Японцы понесли большие потери, но и нападавшие потеряли около 2/3 армии, погибшей не столько в сражениях, сколько во время сильного шторма, уничтожившего большую часть монголо-корейского флота. Тайфун получил название ками кадзэ — «божественный ветер», ниспосланный богами для спасения государства.

Японская кавалерия атакует монголов

Предполагая возможность повторного монгольского нападения, бакуфу предприняло ряд мер для обеспечения безопасности. В 1275 г. всем буси на о-ве Кю̄сю̄ было приказано организоваться в отряды, объединявшие воинов 2-3-х провинций, и нести сторожевую службу по 3 месяца. Бакуфу также отдало приказ гокэнин Канто̄, имевшим владения в юго-западной части государства, отправится в эти владения. По юго-западному побережью были возведены фортификационные сооружения. Каменные стены протяженностью 20 км к востоку и западу от Хаката имели высоту 1,5–2,8 м и ширину основания 1,5–3,4 м и располагались в 50 км от моря. Остатки этих укреплений сохранились и сегодня.

Кроме того, в наиболее стратегически важные провинции были назначены новые сюго — представители дома Хо̄дзё̄. Бакуфу укрепило оборону столицы, направив туда Хо̄дзё̄ Токимори и других известных гокэнин. Всем воинам столичной провинции Ямасиро — гокэнин и не-гокэнин — вменили в обязанность нести сторожевую службу по охране города. План обороны включал в себя также атаку Корё, являвшегося опорной базой империи Юань для нападения на Японию. Наконец, был отдан приказ всем сюго организовать в буддийских и синтоистских храмах провинций специальные службы о защите Японии и поражении ее врагов. Все эти меры усилили власть бакуфу, во главе которого в то время стояли Хо̄дзё̄ Токимунэ и Адати Ясумори.

В 1275 г. в Японию прибыло посольство от императора Юань. Ответ бакуфу на этот раз не заставил себя ждать — все посольство было казнено. Немедленного возмездия за это со стороны монголов не последовало: в то время империя Юань была занята войной с Южной Сун.

К 1279 г. сунская империя пала, ее император был пленен. Теперь для нападения на Японию Юань могли использовать сунский флот. В том же году Хубилай приказал построить 600 кораблей, и совместно с командующими сунской армией разработал план похода на Японию. Согласно ему нападение на Японские о-ва должны были осуществить две флотилии: Восточная, дислоцировавшаяся в Корё, и Южная — в юго-восточном Китае. Восточная располагала 900 кораблями с 10 тыс. корейских и 30 тыс. монгольских воинов. Южная флотилия состояла из 3,5 тыс. боевых кораблей со 100-тысячным сунским войском. Эти цифры, приводящиеся в исторических источниках, вероятнее всего, сильно преувеличены, но даже, если их уменьшить в 10 раз, на Японские о-ва направлялась огромная, сокрушительная сила. По плану флотилии должны были встретиться у о-ва Ики, и совместно начать атаку Японских о-вов.

В 1279 г. Хубилай направил в Японию еще одно посольство с посланием, в котором говорилось, что если японское государство не подчинится его власти, то его ждет судьба Южных Сун. Это посольство было также казнено японцами.

В 1281 г. Восточная флотилия вышла из Коре и направилась к японскому побережью. Она вновь разрушила острова Цусима и Ики и двинулась к Хаката, но воздвигнутые каменные укрепления не позволили армии высадиться, и они захватили о-в Сига. Японцы яростно сопротивлялись, используя небольшие суда. Монголо-корейская флотилия вынуждена была отступить на о-в Ики. Южная флотилия задержалась из-за смерти командующего, поэтому первоначальный план был несколько изменен, теперь встретившись в Хирадо, обе флотилии направились в залив Хаката. Когда они подошли к побережью и готовы были высадиться, разыгрался сильный шторм, который фактически уничтожил юаньский флот. Уцелевшие корабли ушли в Корё, оставив на произвол судьбы частично высадившуюся юаньскую армию. Во втором походе противник потерял около 100 тыс. чел., от 70 до 90 % своих сил. Вновь природа оказались на стороне Японии.

Монголы еще долгое время держали Японию в напряжении. На юго-западе страны, особенно на Кю̄сю̄, все буси продолжали нести обязательную службу, которая заключалась не только в охране границы по 3–4 мес. в год, но и в участии в сооружении и ремонте прибрежных каменных укреплений и в обязательных поставках вооружения (стрел, копий, знамен). Некоторые владельцы сё̄эн отказывались выполнять эти решения бакуфу, и в 1286 г. последовал указ о назначении дзито̄ во все сопротивлявшиеся владения.


Консолидация власти бакуфу

В 1284 г. умер Хо̄дзё̄ Токимунэ, главный организатор отпора монгольским нашествиям. Одним из главных советников нового, 14-летнего сиккэн Садатоки стал Адати Ясумори, его дед с материнской стороны и верный сподвижник Токимунэ.

В условиях сохранения опасности вторжения монголов важной задачей бакуфу было укрепление своей власти на Кю̄сю̄. Поэтому был осуществлен ряд мероприятий:

— чиновникам сё̄эн и мё̄сю, участвовавшим в обороне страны, были пожалованы земли;

— были безвозмездно возвращены земли всем тем, кто продал или заложил свои земельные участки в период активных оборонных мероприятий. Это касалось как светских землевладельцев, так и буддийских и синтоистских храмов;

— для того, чтобы гокэнин не отправлялись решать свои вопросы в Камакура или Киото, на Кю̄сю̄ для решения всех возникавших проблем были назначены специальные представители бакуфу — токусэй-но онцукаи. Вместе с представителями родов О̄томо и Муто, а также Адати Моримунэ, они составили самостоятельное судебное ведомство на Кю̄сю̄.

Кроме того, изданный в 1284 г. закон «Токусэй рэй», аннулировавший сделки по закладу и продаже земли, распространили не только на воинов с Кю̄сю̄, но и на гокэнин по всей территории страны.

Все эти мероприятия, включая и целый ряд новых законов, были инициированы Адати Ясумори, стремившимся укрепить власть бакуфу. Его влияние было значительным, о чем свидетельствует то, что к его роду принадлежали 5 из 16 членов хё̄дзё̄сю̄ и 7 из 13 хикицукэ. Адати, имея тесные связи с Хо̄дзё̄, всегда подчеркивали и свою близость к сёгуну.

Это вызывало раздражение у миутибито — вассалов главной ветви (токусо̄) дома Хо̄дзё̄ во главе с Тайра Ёрицуна. Если сиккэн Токимунэ умело гасил возникавшие противоречия, то после его смерти они разыгрались в полную силу, и в 1285 г. вылились в «восстание морозного месяца» (симоцуки со̄до̄). Тайра Ёрицуна неожиданно напал на Адати Ясумори и его сторонников, заявив что делает это по распоряжению сиккэн. Существует предположение, что поводом для этого конфликта было то, что будто Адати Мунэкагэ, наследник Ясумори, претендовал на место сёгуна, утверждая, что является потомком Минамото-но Ёритомо.

Во время «восстания морозного месяца» погиб сам Ясумори, многие члены его рода и его сторонники; более 50 чел. совершили самоубийства. Многие, сохранив жизнь, потеряли должности, звания, политическое влияние. Отголоски смуты прокатились по всей стране. Так, на Кю̄сю̄ был убит Адати Моримунэ. Но главным следствием конфликта был приход миутибито к власти в бакуфу.

Миутибито отличались от гокэнин, главным образом, тем, что были не только воинами, но и занимались хозяйственной и торговой деятельностью, организуя перевозку и доставку различных товаров. Возглавлял их Тайра Ёрицуна, который был близким вассалом Хо̄дзё̄ Токимунэ, и жена которого была кормилицей Садатоки. Со времен Хо̄дзё̄ Ясутоки к числу миутибито относились такие вассалы Хо̄дзё̄, как Бито̄, Сува, Андо̄, Сэки, Нандзё̄. Позже к ним присоединились Сога, Сибуя, Удзи, Кудо̄ и др., которые управляли землями Хо̄дзё̄, а также владениями, где представители Хо̄дзё̄ выполняли функции сюго.

Придя к власти, Тайра Ёрицуна продолжал решать те же задачи, что и Адати Ясумори: укрепление власти бакуфу после отражения монгольской опасности. Однако Ёрицуна удержался на верху менее 10 лет. В 1293 г., пытаясь сделать своего сына Сукэмунэ сёгуном, он был убит вместе с сотней своих сторонников по распоряжению сиккэн Хо̄дзё̄ Садатоки.

Сиккэн стремился концентрировать власть бакуфу в доме Хо̄дзё̄, назначая на посты сюго и дзито̄, представителей своего рода. Сосредоточив в своих руках власть, Садатоки в 1293 г. издал новый закон «Токусэй рэй», аннулировавший все сделки гокэнин по продаже и закладу земель, а в 1294 г. выпустил указ, отменивший все награждения и наказания для участников «восстания морозного месяца».


Экономические последствия монгольского нашествия

Мероприятия по обороне Японских о-вов 70-80-х годов XIII в. способствовали развитию экономики страны. Содержание изданных Хо̄дзё̄ «Токусэй рэй» 1284 и 1293 гг., косвенно указывает на значительную экономическую роль торговцев и ростовщиков, покупавших и принимавших в заклад землю у гокэнин, поскольку главным содержанием этих законов была защита экономического положения воинского сословия.

Еще одним следствием монгольской опасности была активизация японских пиратов (вако̄), что было косвенно связано с привлечением буси прибрежных районов к морской службе. Оказавшись не у дел после отражения монгольского нашествия, японские мореходы не вернулись к сухопутной жизни. Двухпалубные, остойчивые, снабженные компасом японские корабли, изготовленные специально для борьбы с монголами, стали появляться у восточного побережья Китая, у берегов Филиппин и Индонезии.

Японские пираты не ограничивались грабежом, но, фактически, осуществляли значительный объем внешнеторговой деятельности. Именно с их помощью Япония в то время вывозила рис в страны Юго-Восточной Азии, и ввозила из Китая медную монету, ткани, фарфор.

Важным следствием борьбы с монголами было нарушение экономического равновесия между двумя частями страны — юго-западом и северо-востоком. Средства, вложенные в оборону южных районов, экономически усилили местные военные дома, а оказавшиеся в их распоряжении военные силы увеличили их могущество. Кроме того, рост пиратской торговли способствовал усилению и обогащению торгово-ремесленного сословия и местных сюго.

* * *

Период Хэйан был ознаменован «закрытием» (хотя и неполным) Японии от внешнего мира. Тогда в японском обществе шел процесс переосмысления культурных заимствований и создания основ национальной культуры. В противоположность ему период первого бакуфу — время не только более открытого для внешних воздействий общества, но и первой в японской истории общегосударственной опасности иноземного нашествия. В результате японское государство снова стало активным субъектом военно-политических и экономических отношений на Дальнем Востоке.


Углубление религиозного синкретизма

К концу эпохи Хэйан буддизм занял ведущие позиции в религиозной жизни Японии. Хэйанские школы Сингон и Тэндай с их разработанным сложным ритуалом отвечали вкусам и религиозным запросам аристократии. Другим уровнем распространения буддизма была магическая практика, которая была понятна простому народу, поскольку ассоциировалась с анимистическими представлениями национальных религиозных верований. По стране бродили многочисленные хидзири — святые, не похожие ни на монахов, ни на мирян, в повседневной жизни не соблюдавшие буддийских заповедей, выступавшие в роли прорицателей, заклинателей, колдунов.

В той или иной форме к концу XII в. буддизм укоренился в самых широких слоях японского общества. Анализ светской литературы эпохи показывает, что она насыщена буддийскими идеями. И если теологическая аргументация буддийских доктрин была доступна исключительно ученым монахам, то концепция кармы — совокупности добрых и злых деяний, накопление которых обуславливает характер следующего рождения, — была хорошо известна и понятна значительной части японского общества.

Предопределенность, обусловленная кармой, неизбежность страданий в следующей жизни создавали чувство безысходности. Именно это настроение было одним из определяющих условий возникновения новых школ японского буддизма. В начале эпохи Камакура наиболее плодотворными казались две идеи: представление о том, что мир вступил в эпоху «конца Закона» (маппо̄) и теория «изначального просветления» (хонгаку).

В буддизме есть учение о «трех эрах», по которому потечет жизнь «Закона», т. е. учения Шакьямуни, после его «вхождения в нирвану». Первая эра, продолжающаяся 500 лет, время «истинного Закона» (сёбо̄) есть время торжества истинной веры. Вторая эпоха продолжительностью в 1000 лет — время «подобия Закона" (дзо̄бо̄), когда вера еще сохраняется в людях, но уже только внешне, формально, не одушевляя их дела и поступки. Последняя эра — «конца Закона» (маппо̄), когда в мире не остается даже подобия истинного учения, наступала по некоторым подсчетам в 1052 г., в 7-м году Эйсё̄. Подтверждением того, что мир вступил именно в эту последнюю эпоху, посчитали катастрофический пожар в монастыре Хасэдэра школы Сингон. Однако в этом пожаре усмотрели еще одно знамение: сгорели все священные изображения, кроме маленькой фигурки будды Амитабха (яп. Амида), Это чудо возвещало людям, что с ними остается Амитабха — Светоносный властитель Чистой земли, рая; будда, давший великий обет ввести в свою обитель всех людей (хонган).


Распространение амидаизма

В Японии об этом учении было известно еще в X в. знали, что для того, чтобы открыть себе путь в рай, достаточно многократно повторять имя будды Амида. Но с 1052 г. учение начало набирать силу и достигло наибольшего влияния в XIII в. благодаря двум выдающимся проповедникам: Хо̄нэн и Синран.

Около 1175 г. Хо̄нэн основал школу Чистой земли (дзё̄до сю̄), базировавшуюся на вере «возглашения имени», отказе от монашества, отшельничества, подвижничества, обрядов. Японские исследователи считают, что именно проповедь Хо̄нэн вывела буддийское учение из сферы магии и превратило его в массовую религию. Среди приверженцев Хо̄нэн называли членов императорской фамилии, представителей знатных семей, прославленных воинов, предводителя разбойничьих шаек, «гулящих девок» из Портовых притонов. Если в раннем японском буддизме на первом плане были идеи охраны страны, государства, то сейчас главной целью стало личное духовное спасение.

Укреплением своего положения школа Дзё̄до обязана Синран, ученику Хо̄нэн, который адресовал свою проповедь прежде всего «порочным» (с точки зрения традиционного буддизма) людям с «замутненным сознанием» — самураям, крестьянам. Синран назвал свое учение Истинной школой Чистой земли (дзё̄до синсю̄). В отличие от Хо̄нэн, он утверждал, что для вхождения в Чистую землю не требуется многократного возглашения имени будды — достаточно произнести его один раз. Кроме того, Синран отказался от возведения храмов, разрешил своим последователям есть мясо, вступать в брак.


Школа Нитирэн

Еще одним выдающимся деятелем японского буддизма XII-XIII вв. был Нитирэн. Школа, созданная им, стала известна по имени основателя (Нитирэнсю̄) или по названию символа веры — «Сутре Лотоса» (хоккэсю̄). Нитирэн считал, что именно в ней заключена суть учения Шакьямуни, а молитва «Наму мё̄хо рэнгэ кё̄» («О, Сутра Цветка Лотоса Дивного Закона!») лучше всего отвечает воле Шакьямуни. Главная мысль своего учения Нитирэн выразил в следующих словах:

«Будда явился в этот мир не ради людей своего времени, а ради людей всех трех эр — «правильного Закона», «подобия Закона», «конца Закона»; не ради людей «правильного Закона» и «подобия Закона», а ради людей начала «конца Закона», — таких как я».

Нитирэн как бы вернул буддизму заботу об обществе, государстве и переводил его из мира человечества вообще в мир конкретного народа. Он писал политические трактаты и письма о том, что государство должно перейти на службу буддийской церкви, стать центром буддийского мира, что все бедствия которые переживает страна, включая и угрозу иноземного нашествия, происходят от того, что Будда отвернулся от Японии. За политические высказывания власти бакуфу несколько раз отправляли строптивого проповедника в ссылку.


Распространение дзэн-буддизма

Дзэн (кит. Чань) — единственная школа японского буддизма, возникшая в то время не на японской почве, а привнесенная из Китая. Учение возникло на рубеже V–VI вв. Его основателем считается индийский монах Бодхидхарма, живший в Китае.

Чань — это интуитивистская школа буддийской медитации. После того, как в XII в. были возобновлены контакты с Китаем, вновь участились поездки туда буддийских монахов, прежде всего школы Тэндай. В то время Чань-буддизм был одним из наиболее популярных направлений, привлекавших к себе многих художников и литераторов. В конце XII в. тэндайский монах Эйсай привез новое духовное учение в Японию и с помощью китайских монахов-миссионеров начал широко пропагандировать его среди аристократии и буддийского духовенства.

В Японии дзэн-буддизм разделился на несколько направлений. Самыми популярными стали Риндзай и Со̄то̄, основоположниками которых были Эйсай и До̄гэн. Школа Со̄то̄ нашла для себя благодатную почву в сельской местности, среди небогатых самураев и крестьян, а направление Риндзай получило широкое распространение среди высших слоев воинского сословия. Так, оно нашло себе покровителей в лице Хо̄дзё̄, которые всячески способствовали его распространению. В Камакура было сооружено несколько дзэнских монастырей, самыми известными из которых считаются Энгакудзи и Кэнтё̄дзи.

Поддержка дзэн со стороны Хо̄дзё̄ во многом объяснялась тем, что прежние монастыри Киото были теснейшим образом связаны со столичной аристократией и императорским домом. Сиккэн были не в состоянии контролировать монастыри Кинай, а они (Энрякудзи, Ко̄фукудзи, Нэгоро, Коясан и др.) имели хорошо обученные военные отряды и всегда готовы были выступить на стороне императорского двора.

Впрочем, оказывая поддержку дзэн-буддизму, Хо̄дзё̄ отличались взвешенным отношением к разным буддийским школам, старались не противопоставлять их. Эта веротерпимость наиболее ярко проявилась в период монгольских нашествий и в первые десятилетия после них. Так, Хо̄дзё̄ Садатоки издал законы о поддержании и ремонте храмов (как буддийских, так и синтоистских), находившихся в ведении провинциальных управлений.

Различные направления дзэн-буддизма при всей своей специфике придерживались некоторых общих основных принципов: отрицания книги, письменных источников; передачи истины не через сочинения, а непосредственно от учителя к ученику («от сердца к сердцу»); внеинтеллектуальное прозрение и достижение совершенства Будды. Дзэн не приемлет пессимистического взгляда на мир, как на юдоль страданий, и утверждает позитивное отношение к жизни. Согласно ему, человеческие желания должны не подавляться, а направляться по духовному руслу. Возможно, это также способствовало его популярности в Японии, поскольку соответствовало оптимистической природе тамошних исконных верований.

Согласно учению дзэн самым важным считался духовный груд, выражавшийся не во внешних действиях, а во внутренней работе над собой, которая бы приводила к обретению «пустого сердца», т. е. к достижению такого состояния духа, которое свободно от всего житейского, суетного, что обычно заполняет собой сознание человека. Это не было отрицанием материального бытия: наоборот, бытие — материальное и духовное — считалось реальностью; отрицалось только отождествление жизненного с житейским. Освобождение духа из-под власти житейского приводило к тому, что последователи учения называли «пустотой», т. е. к абсолютной духовной свободе. Именно такая свобода открывала путь к самому главному: к познанию высшей сущности бытия. Сущность эта мыслилась как «природа Будды», но Будды как состояния, как бытия высшего порядка. Она познавалась человеком не где-то вовне, а в самом себе, самоуглублением, Это называлось сатори (просветлением, истинным познанием) и составляло суть буддийского понятия «дхьяна».

Русский исследователь дальневосточного буддизма О.О.Розенберг отмечал, что если школа Сингон дала Японии искусство, то направление дзэн в значительной степени способствовало развитию всех его жанров. В последующую эпоху жестоких междоусобных войн именно дзэнские монастыри стали теми тихими островами, где могла развиваться японская культура.


Развитие синто̄

Распространение разных направлений буддизма не могло не вызвать поиски теоретических основ синто̄. В повседневной жизни противопоставления этих двух религий не было. Какого бы направления буддизма человек ни придерживался, он продолжал почитать свое родовое божество удзигами. Синто̄ оставался основой мировоззрения японца. Без синтоистских обрядов и церемоний невозможно было представить себе функционирование японской государственности, земледельческого цикла, да и просто обыденной жизни людей. Однако в постоянном сосуществовании с хорошо структурированными буддийскими учениями синто̄ была вынуждена искать новые формы выражения. В то время наиболее логичным направлением таких поисков было включение в буддийскую систему миропонимания.

В эпоху Камакура сформировалось одно из направлений синто, так называемое Ватараи синто̄ (или Исэ синто̄). Служителем внешнего святилища Гэку комплекса Исэ (вероятно, Ватараи Юкитада) была написана «Синто̄ гобусё» («Книга в пяти частях о синто̄»), В ней автор, взяв за основу мифы «Кодзики», «Нихон сёки» и «Кудзи хонги», объяснял происхождение святилища и культа Исэ. Опираясь на положения китайских концепций Инь-Ян и Пяти элементов, он выявлял (в рамках) «истинную суть» синтоистских божеств и, применяя конфуцианские положения, определял в качестве главной добродетели правдивость и чистоту, что хорошо соответствовало важной роли обрядов очищения в синтоистском культе. В противоположность буддийской концепции хондзи суйдзяку, согласно которой синтоистские божества-ками являлись аватарами, воплощениями будд, синтоистские служители выдвинули положение, что ками суть «истинные существа», а будды — их «проявленный след». Фактически, это был перевернутый вариант буддийской концепции рё̄бу синто̄ — «двоякого пути богов».

В эпоху Камакура религиозный мир японцев сделался еще более многообразным. Однако при этом взаимодействие составлявших его основу синтоистских и буддийских представлений, стало толь