КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404964 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 172252
Пользователей - 92015
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Зуев-Ордынец: Злая земля (Исторические приключения)

Небольшие исправления и доработанная обложка. Огромное спасибо моему украинскому другу Аркадию!

А книжка очень хорошая. Мне понравилась.
Рекомендую всем кто любит жанры Историческая проза и Исторические приключения.
И вообще Зуев-Ордынцев очень здорово писал. Жаль, что прожил не долго.

P.S. В конце этого месяца я вас еще порадую - сделаю фб2 очень хорошей и раритетной книжки Строковского - в жанре исторической прозы. Сам еще не читал, но мой друг Миша из Днепропетровска, который мне прислал скан, говорит, что просто замечательная вещь!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Лем: Лунариум (Космическая фантастика)

Читал еще в далеком 1983 году, в бумаге. Отличнейшая книга! Просто превосходнейшая!
Рекомендую всем!

P.S. Посмотрел данный фб2 - немножко отформатировано кривовато, но я могу поправить, если хотите, и перезалить.
Не очень люблю (вернее даже - очень не люблю) править чужие файлы, но ради очень хорошей книжки - можно.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Ганин: Королевские клетки (Фанфик)

в общем-то неплохо. хотя вариант Гончаровой мне больше понравился, как-то он логичнее

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Читал давно, в электронке, когда в бумаге еще не было. На тот момент эта серия была, кажется, трилогией. АИ не относится к моим любимым жанрам в фантастике - люблю твердую НФ, КФ и палеонтологическую фантастику (которую в связи с отсутствием такого жанра в стандарте запихивают в исторические приключения), но то как и что писал Конторович лично мне понравилось.
А насчет Звягинцева, то дальше первой книги Одиссея читать все менее и менее интересно. Хотя Звягинцев и родоначальник российской АИ.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Давным давно хотел прочесть данную СИ «от корки до корки» в ее «бумажном варианте... Долго собирал «всю линейку», и собрав «ее большую часть» (за неимением одной) «плюнул» (на ее отсутсвие) и стал вычитывать «шо есть»)

Данная СИ (кто бы что не говорил) является «классикой жанра» и визитной карточкой автора. В ней помимо «мордобития, стрельбы и погонь», прорисована жизнь ГГ, который раз от раза выходит победителем не сколько в силу своей «суперкрутости или всезнайства» (хотя и это отчасти имеет место быть) — а в силу обдуманности (и мотивировки) тех или иных действий... Практически всегда «мы видим» лишь результат (глазами автора), по типу : «...и вот я прицелился, бах! И мессер горит...». Этот «результат» как правило наигран и просто смешон (в глазах мало-мальски разбирающихся «в вопросе»). Здесь же ГГ (словами автора) в первую очередь учит думать... и дает те или иные «варианты поведения» несвойственные другим «героическим персонажам» (собратьев по перу).

Еще один «плюс в копилку автора» — это тщательная прорисовка главных (и со)персонажей... Основными героями «первой трилогии» (что бы не говорили) будут являться (разумеется) «Дядя Саша» и «КотеНак»)) Остальные герои и «лица» дополняют «нарисованный мир» автора.

Так же что итересно — каждая книга это немного разный подход в «переброске ГГ» на фронта 2-МВ.

Конкретно в первой части нас ожидает «классическая заброска сознания» (по типу тов.Корчевского — и именно «а хрен его знает почему и как»). ГГ «мирно доживающий дни» на пенсии внезапно «очухивается» в теле зека «времен драматичного 41-го» года...

Далее читателя ждут: инфильтрация ГГ (в условиях неименуемого расстрела и внезапной попытки побега), работа «на самую прогрессивный срой» (на немцев «проще сказать), акты по вредительству «и подлянам в адрес 3-го рейха» и... игра спецслужб, всяческих «мероприятий (от противоборствующих сторон) и «бег на рывок» и «массовое истребление представителей арийской нации».

Конечно, кому-то и это все может показаться «довольно скучным и стандартным».. но на мой субъективный взгляд некотороые «принципиальные отличия» выделяют конкретно эту СИ от простого рядового боевичка в стиле «всех победЮ». Помимо «одного взгляда» (глазами супергероя) здесь представлена «реакция» служб (обоих сторон + службы «из будуСчего») на похождения главгероя — читать которую весьма интересно, ибо она (реакция) здесь выступает совсем не для «полновесности тома», а в качестве очередного обоснования (ответа или вопроса) очередной загадки данной СИ.

Именно в данной части раскрывается главный соперсонаж данной СИ тов.Марина Барсова (она же «котенок»). В других частях (первой трилогии) она будет появляться эпизодически комментируя то или иное событие (из жизни СИ). И … не знаю как ВАМ, но мне этот персонаж очень «напомнил» Вилору Сокольницкую (персонажа) из СИ Р.Злотникова «Элита элит»...

В общем «не знаю как ВЫ» — а я с удовольствием (наконец) прочел эту часть (на бумаге) примерно за день и... тут же «пошел за второй...»))

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
argon про Гавряев: Контра (Научная Фантастика)

тн

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: -5 ( 0 за, 5 против).
загрузка...

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. VI том (fb2)

- ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. VI том [компиляция] (пер. Татьяна Юрьевна Покидаева, ...) (и.с. Моя большая книга) 10.17 Мб (скачать fb2) - Стивен Кинг

Настройки текста:



Стивен КИНГ Избранные произведения VI том


РАННИЕ РАССКАЗЫ


Вечер у Бога (пьеса)

Господь Бог, оказывается, очень любит земные кинокомедии. И не дай Бог что-то помешает Ему смотреть телевизор…

* * *

ТЕМНАЯ СЦЕНА. Затем прожектор освещает глобус из папье-маше, вращающийся сам по себе в центре темноты. Постепенно сцена светлеет, и мы видим декорации гостиной: мягкое кресло, стоящий рядом стол (на столе стоит открытая бутылка с пивом) и шкаф с телевизором поперек комнаты. Под столом стоит холодильник для пикника, полный пива. Вокруг много пустых бутылок. БОГ чувствует себя довольно неплохо. Слева на сцене дверь.

БОГ — здоровенный парень с белой бородой — сидит в кресле, попеременно то читая книгу («Когда с хорошими людьми случаются плохие вещи»), то смотря телевизор. Ему приходится вытягивать шею, чтобы взглянуть на экран, потому что парящий глобус (который, на самом деле, подвешен на веревке, я полагаю) находится на линии взгляда. По ТВ идет комедия положений. БОГ хихикает вместе со смехом за кадром.)

(В дверь стучат.)

БОГ (громкий, усиленный голос): Заходи! Истинно говорю, она открыта для тебя!

(Дверь открывается. Входит Святой Петр, одетый в шикарное белое одеяние. В руке у него портфель.)

БОГ: Петр! Я думал ты в отпуске!

СВЯТОЙ ПЕТР: Уезжаю через пол часа, и напоследок я решил занести тебе кое-какие бумаги на подпись. Как поживаешь, БОГ?

БОГ: Лучше. Нужно было подумать, прежде чем есть этот чилийский (красный) перец. Он ужасно жжется. Это те письма о пересылке из ада?

СВЯТОЙ ПЕТР: Да, наконец-то. Слава БОГУ. Извини за каламбур.

(Он достает какие-то бумаги из своего портфеля. БОГ изучает их, затем нетерпеливо протягивает руку, в то время как Святой Петр смотрит на парящий глобус. Тот оборачивается, видит, что БОГ ждет и вкладывает ручку в его протянутую руку. БОГ небрежным росчерком ставит свою подпись. После этого Святой Петр отворачивается и снова пристально всматривается в глобус.)

СВЯТОЙ ПЕТР: Хм, значит Земля еще здесь? После всех этих лет.

(БОГ протягивает бумаги назад и смотрит на глобус. В его пристальном взгляде читается некоторое раздражение.)

БОГ: Да, домоправитель — самая забывчивая сука во вселенной.

(Из телевизора раздается ВЗРЫВ СМЕХА. БОГ вытягивает шею, чтобы посмотреть. Слишком поздно.)

БОГ: Черт, это был Алан Элда?

СВЯТОЙ ПЕТР: Все возможно, сэр — если честно, то я не видел.

БОГ: Я тоже.

(Он наклоняется вперед и разбивает парящий глобус в пыль.)

БОГ (весьма удовлетворенно): Вот так. Давно собирался сделать это. Теперь мне видно телевизор.

(СВЯТОЙ ПЕТР печально взирает на останки Земли.)

СВЯТОЙ ПЕТР: Ммм… Я полагаю, это был мир Алана Элды, БОГ.

БОГ: И что? (Хихикает, глядя на экран) Робин Уилльямс! Я ЛЮБЛЮ Робина Уилльямса!

СВЯТОЙ ПЕТР: Я полагаю, что Элда и Уилльямс были там, когда ты… ммм… устроил суд БОЖИЙ, сэр.

БОГ: О, у меня есть все эти видеокассеты. Без проблем. Хочешь пива?

(После того, как СВЯТОЙ ПЕТР берет бутылку, свет на сцене начинает темнеть. Луч прожектора высвечивает останки глобуса.)

СВЯТОЙ ПЕТР: Если честно, она мне как бы нравилась, БОГ — Земля, я имею ввиду.

БОГ: Она была не так уж и плоха. А теперь давай выпьем за твой отпуск!

(При тусклом свете видны только тени, хотя БОГА видно немного лучше, поскольку вокруг его головы мы наблюдаем тусклый нимб. Они чокаются бутылками. Взрыв хохота из телевизора.)

БОГ: Смотри! Это Ричард Прайор! Этот парень убивает меня! Надо полагать, он был…

СВЯТОЙ ПЕТР: Ммммм… дасэр.

БОГ: Дерьмо. (Пауза) Пора мне завязывать с выпивкой. (Пауза) Хотя… Она БЫЛА на линии моего взгляда.

(Свет гаснет полностью, кроме прожектора, который по прежнему освещает то, что осталось от парящего глобуса.)

СВЯТОЙ ПЕТР: Дасэр.

БОГ (бормочет): Мой сын вернулся, не так ли?

СВЯТОЙ ПЕТР: Дасэр, не так давно.

БОГ: Хорошо. Тогда все зашибись.

(ПРОЖЕКТОР ГАСНЕТ.)

(Авторская заметка: ГОЛОС БОГА должен быть настолько громким, насколько это возможно.)

Джонатан и ведьмы

Кровожадная сказочка, надо сказать. Но несмотря на маленький объем успеет вызвать удивление, интерес и улыбку…

* * *

Жил да был на свете мальчик по имени Джонатан. Он был умным, красивым и очень храбрым. Но Джонатан был сыном сапожника.

Однажды его отец сказал: «Джонатан, ты должен отправляться на поиски счастья. Ты уже достаточно взрослый».

Джонатан, будучи умным мальчиком, знал, что лучше попросить короля о работе.

Итак, он отправился в путь.

По дороге он встретил кролика, который на самом деле был замаскированной феей. Испуганное существо, преследуемое охотниками, запрыгнуло прямо в руки Джонатана. Когда охотники добежали до Джонатана, тот оживленно указал направление и закричал: «Туда, туда!»

После того, как охотники исчезли, кролик превратился в фею и сказал: «Ты помог мне. Я исполню три твоих желания. Назови их».

Но Джонатан не смог ничего придумать, так что фея согласилась выполнить их, когда понадобится.

И Джонатан продолжал идти и пришел в королевство без происшествий.

И он пошел к королю и попросился на работу.

Но, как распорядилась удача, король был в очень плохом настроении этим днем. И он выплеснул свое настроение на Джонатана.

— Есть кое-что, что ты можешь сделать. Вон на той горе три ведьмы. Если сможешь убить их, я дам тебе 5000 крон. Если не сможешь, я отрублю твою голову! У тебя есть 20 дней.

Сказав это, он отпустил Джонатана.

«И что мне теперь делать, — подумал Джонатан. — Ну, нужно попробовать».

Затем он вспомнил о трех обещанных ему желаниях и отправился к горе.

* * *

Джонатан находился у горы и собирался пожелать нож, чтобы убить ведьму, когда услышал голос в своем ухе: «Первую ведьму нельзя проткнуть.

Вторую ведьму нельзя проткнуть или задушить.

Третью ведьму нельзя проткнуть, задушить, и она невидима».

С этим познанием Джонатан обернулся вокруг и никого не увидел. Затем он вспомнил о фее и улыбнулся.

Затем он отправился на поиски первой ведьмы.

Наконец он нашел ее. Она была в пещере у подножия горы и выглядела противной каргой.

Он вспомнил слова феи, и прежде чем ведьма сделала с ним что-либо еще помимо мерзкого взгляда, он пожелал, чтобы ведьма была задушена. И надо же! Так и случилось.

Теперь он отправился выше в поисках второй ведьмы. Чуть выше была вторая пещера. Здесь он и нашел вторую ведьму. Он уже собирался пожелать ей задохнуться, когда вспомнил, что ее нельзя задушить. И прежде чем ведьма сделала с ним что-либо еще помимо мерзкого взгляда, он пожелал, чтобы ведьма была раздавлена. И надо же! Так и случилось.

Теперь ему оставалось убить только третью ведьму, и он получит 5000 крон. Но на пути вверх он тщетно пытался придумать как.

Затем у него родился чудесный план.

Итак, он увидел последнюю пещеру. Он подождал снаружи, пока не услышал ведьмины шаги. Затем он подобрал несколько больших камней и загадал желание.

Он загадал, чтобы ведьма стала нормальной женщиной, и надо же! Она стала видимой, и Джонатан забросал ее голову камнями, которые держал в руках.

Джонатан получил свои 5000 крон, и они с отцом жили после этого счастливо.

Для птиц (Птицам)

В Лондоне из-за загрязненной атмосферы стали гибнуть грачи. Обеспокоенные городские власти, дабы не расстраивать туристов, решили выращивать грачей в каком-нибудь месте со схожим климатом, до тех пор, пока проблема загрязнения не будет решена.

* * *

О’кей, это научно-фантастическая шутка.

Похоже на то, что в 1995 или вроде того загрязненная атмосфера Лондона начала убивать всех грачей. И городское правительство очень обеспокоилось, так как грачи вили гнезда на карнизах и в различных трещинах зданий, что было довольно привлекательно. Янки со своими Кодаками, если вы понимаете, о чем я. И поэтому в правительстве задались вопросом: «Что нам теперь делать?»

У них было полно брошюр из мест с климатом, схожим с лондонским, так что они могли выращивать грачей, пока проблема загрязнения не будет окончательно решена. Одним таким местом со схожим климатом, но с более низким коэффициентом атмосферного загрязнения, был город Бангор, штат Мэн. Так что они поместили рекламу в газету с просьбой к разводчикам птиц и поговорили с группой торговцев. В конце концов они наняли одного парня для выращивания грачей за 50000 долларов в год. Они послали орнитолога, как было указанно в договоре, с двумя ударопрочными контейнерами, наполненными грачиными яйцами — в таких контейнерах при перевозке поддерживается постоянная температура и все такое.

Короче, теперь у этого парня новое дело — Северо-Американские Грачиные Фермы, Инк. Он немедленно приступает к выращиванию новых грачей, так что Лондон не превратиться в безграчинный город. Но есть одна вещь, заключающаяся в том, что Лондонский Городской Совет настолько нетерпелив, что шлет тому парню каждый день одну и ту же телеграмму: «Вывелись ли за последнее время новые грачи?»

Замочные скважины

Рассказ, написан в 80-х годах. Представляет собой вступление (две страницы) к не оконченному рассказу. Майкл Бриггз, строитель, приходит к психиатру, доктору Конклину, чтобы поговорить о своем сыне Джереми.

* * *

Первое, моментальное, суждение Конклина заключалось в том, что этот человек, Майкл Бриггз, не был из тех парней, кто обычно прибегают к психиатрической помощи. Он был одет в темные велветовые (обратить внимание) брюки, опрятную голубую рубашку и спортивную куртку, которая подходила и к тому, и к тому. Его волосы были длинными, почти до плеч. Его лицо покрывал загар. Его руки были обветренными, покрытыми струпьями в нескольких местах, и когда он протянул руку через стол для рукопожатия, Конклин почувствовал ее неприятную шершавость.

— Привет, мистер Бриггз.

— Привет, — Бриггз улыбнулся легкой улыбкой, от которой становилось не по себе. Его глаза пробежались по кабинету и остановились на кушетке — такое движение глаз Конклин видел и раньше, но Конклин не ассоциировал его с людьми, которые уже проходили лечение — они знали, что здесь должна быть кушетка. Такие люди, как Бриггз, со своими рабочими руками и загорелым лицом, искали в кабинете самый известный символ профессии — тот, который они видели в фильмах и комиксах.

— Ты рабочий-строитель? — спросил Конклин.

— Да, — Бриггз аккуратно устроился поперек стола.

— Ты хочешь поговорить со мной о своем сыне?

— Да.

— О Джереми.

— Да.

Возникла пауза. Конклин, использовавший тишину как рабочий инструмент, чувствовал себя более комфортно, чем, очевидно, Бриггз. Миссис Адриан, его медсестра и регистраторша, приняла звонок пять дней назад и сказала, что Бриггз говорил, как потерявший рассудок — как человек, едва-едва контролировавший себя, сказала она. Специализацией Конклина не была детская психология и его график работы был заполнен до отказа, но оценка Нэнси Адриан этого человека, напечатанная после общих сведений на формуляре перед ним интриговала его. Майклу Бриггзу было сорок пять, он был рабочим-строителем и жил в Лавинджере, штат Нью-Йорк, городке в сорока милях от Нью-Йорк Сити. Он был вдовцом. Он хотел проконсультироваться с Конклином относительно своего сына, Джереми, которому было семь. Нэнси обещала перезвонить ему к концу дня.

— Скажи ему, чтобы обратился к Милтону Абрамсу в Олбани, — сказал Конклин, плавно передвигая формуляр по столу в ее направлении.

— Могу я посоветовать тебе встретится с ним, прежде чем выносить такое решение? — спросила Нэнси Абрамс (обратить внимание).

Конклин посмотрел на нее, затем откинулся на спинку стула и вытащил портсигар. Каждое утро он наполнял его ровно десятью сто-миллиметровыми «Винстонами» — когда они кончались, он прекращал курить до следующего дня. Это было не настолько хорошо, как бросить курить; и он знал это. Но это максимум, что он мог сделать. Сейчас день подходил к концу — так или иначе, пациентов больше не будет — и он заслужил сигарету. А реакция Нэнси на Бриггза заинтриговала его. Такие предположения не были чем-то необычным, но она высказывала их нечасто… и у нее была хорошая интуиция.

— Зачем? — спросил он, прикуривая сигарету.

— Ну, я предложила ему обратиться к Милтону Абрамсу — он находится недалеко от Бриггза и любит детей — но Бриггз немного знает его — он работал в бригаде, которая строила бассейн в загородном доме Абрамса два года назад. Он сказал, что пойдет к нему, если ты по-прежнему будешь рекомендовать его, после того, как услышишь то, что Бриггз хочет сказать, но вначале он хочет сказать это абсолютно незнакомому человеку и затем принять решение. «Я бы рассказал об этом священнику, будь я католиком» — сказал он.

— Хм.

— Он сказал: «Я просто хочу знать, что происходит с моим ребенком — из-за меня это или нет.» Он говорил это довольно агрессивно, но также и очень, очень напугано.

— Мальчику…

— Семь.

— Хм. И ты хочешь, чтобы я встретился с ним.

Она пожала плечами, затем усмехнулась. Ей было сорок пять, но когда она усмехалась, то выглядела на двадцать.

— Его голос звучал… конкретно. Как будто он намерен рассказать свою историю без утайки. Феномены, а не что-то мимолетное.

— Цитируй мне что угодно, я все равно не подниму твою заработную плату.

Она сморщила носик, затем усмехнулась. Он любил Нэнси Абрамс по своему (обратить внимание) — однажды, перепив, он назвал ее улицей Делла психиатрии и она чуть не ударила его. Но он ценил ее проницательность, и сейчас было одно из ее проявлений, четкое и ясное.

— Он говорил, как человек, который думает, что с его сыном что-то не в порядке в физическом плане. Не смотря на это, он позвонил одному из Нью-Йоркских психиатров. Одному из дорогих Нью-Йорских психиатров. И он был напуган.

— Хорошо. Достаточно, — он затушил окурок, не без сожаления. — Запиши его на следующую неделю, во вторник или в среду, около четырех.

И вот он был здесь, в среду днем — не около четырех, а ровно в 4: 03 — и напротив него сидел мистер Бриггз со своими покрасневшими от работы руками на коленях, осторожным взглядом глядя на Конклина.

Лепрекон

Незаконченный роман, который писался Кингом для сына Оуэна (Оуэн и стал его главным героем). Планировался полноценный роман. Первые страницы Кинг записал в блокнот, и продолжил работу во время путешествия на мотоцикле из Бостона в Бангор. За это время были написаны еще 30 страниц, однако, рукопись потерялась в дороге.

Сохранились только первые 5 страниц, сейчас хранящиеся в частной коллекции.

* * *

Однажды — тогда, когда начинаются все самые лучшие истории — маленький мальчик по имени Оуэн играл снаружи своего большого красного дома. Ему было довольно скучно, потому что его старший брат и старшая сестра, которые всегда знали, чем заняться, были в школе. Его папа работал, а мама спала наверху. Она спросила его, не хотел ли он вздремнуть, но Оуэн не любил дремать. Он считал, что это скучно.

Он немного поиграл с «Людьми Джи. Ай. Джо», а затем пошел во двор и немного покачался на качелях. Он увидел в траве биту для игры в софт-бол своей старшей сестры и захотел, чтобы Крис, большой мальчик, который иногда приходил поиграть с ним, был бы здесь и принял бы пару подач. Но Крис тоже был в школе. Оуэн опять обошел вокруг дома. Он подумывал собрать немного цветов для своей матери. Она очень любила цветы.

Он подошел к фасаду дома и именно тогда увидел Спрингстина в траве. Спрингстин был новым котом его старшей сестры. Оуэну нравились почти все коты, но Спрингстина он не особо любил. Кот был большим и черным, с бездонными зелеными глазами, которые, казалось, видели все. Каждый день Оуэну приходилось проверять, не собирался ли Спрингстин съесть Батлера. Батлер был морской свинкой Оуэна. Когда Спрингстин думал, что рядом никого нет, он запрыгивал на полку, где стояла большая стеклянная клетка Батлера, и устремлял пристальный взгляд своих голодных зеленых глаз через защитный экран на верху клетки. Спрингстин сидел там, низко пригнувшись, и не двигался. Хвост Спрингстина иногда покачивался, и иногда одно из его ушей подрагивало, и это было все. Очень скоро я доберусь до тебя, маленькая грязная морская свинка, казалось, говорил Спрингстин. И когда я доберусь до тебя, я тебя съем! Лучше поверь в это. Если морские свинки умеют молиться, тебе лучше так и сделать!

Всякий раз, когда Оуэн видел кота Спрингстина на полке Батлера, он заставлял его слезть оттуда. Иногда Спрингстин выпускал когти (хотя он знал, что лучше запустить их в Оуэна) и Оуэн представлял себе, что черный кот говорит: «Ты поймал меня на этот раз, ну и что? Подумаешь! Однажды у тебя не получится! И тогда — ням-ням, обед готов!» Оуэн пытался сказать людям, что Спрингстин хочет съесть Батлера, но никто ему не верил.

— Не волнуйся, Оуэн, — говорил папа и уходил, чтобы работать над своим романом, который он писал.

— Не волнуйся, Оуэн, — говорила мама и тоже уходила, чтобы работать над своим романом, который она писала.

— Не волнуйся, Оуэн, — говорил старший брат и уходил, чтобы посмотреть «Людей Завтрашнего Дня» по ТВ.

— Ты просто ненавидишь моего кота! — говорила старшая сестра и уходила, чтобы сыграть «Эстрадного артиста» на пианино.

Но, не смотря на их слова, Оуэн знал, что лучше ему приглядывать за Спрингстином, потому что Спрингстин определенно любил убивать. Хуже того, он любил поиграть с жертвой перед тем, как убить ее. Иногда Оуэн открывал утром дверь и видел мертвую птицу на пороге. Затем он искал еще и находил Спрингстина, который сидел, пригнувшись, на перилах крыльца, кончик его хвоста слегка подрагивал и его большие зеленые глаза смотрели на Оуэна, как бы говоря: Ха! Я поймал еще одну… и ты не смог остановить меня, не так ли? Затем Оуэн просил разрешения похоронить мертвую птицу. Иногда ему помогали его мама или папа.

Так что когда Оуэн увидел Спрингстина в траве газона у парадного входа, низко припавшего к земле с подергивающимся хвостом, он сразу подумал, что, скорее всего, кот играет с каким-нибудь бедным, страдающим маленьким животным. Оуэн забыл о том, что хотел собрать цветов для своей мамы и побежал посмотреть, кого поймал Спрингстин.

Сначала он подумал, что у Спрингстина в лапах никого нет. Затем кот вскочил, и Оуэн услышал тоненький крик из травы. Он увидел что-то зеленое и синее между лап Спрингстина, пронзительно кричащее и пытающееся убежать. И тут Оуэн заметил кое-что еще — немного капель крови на траве.

— Нет! — закричал Оуэн. — Убирайся, Спрингстин!

Кот прижал уши и обернулся на голос Оуэна. Его большие зеленые глаза сверкали. Зелено-синее существо зашевелилось под лапами Спрингстина и вырвалось на свободу. Оно побежало, и Оуэн увидел, что это было человеческое существо, крошечный человечек в зеленой шляпе из листа. Маленький человек обернулся через плечо, и Оуэн увидел, как тот был напуган. Он был не больше тех мышей, которых Спрингстин иногда убивал в их большом темном подвале. У маленького человека на щеке был порез от одного из когтей Спрингстина.

Спрингстин зашипел на Оуэна и Оуэн почти слышал, что хотел сказать ему кот: «Оставь меня в покое, он мой и я заполучу его!»

Затем Спрингстин опять прыгнул за маленьким человеком так быстро, как может только кот — и если у вас есть собственный кот, вы должны знать, что они прыгают очень быстро. Маленький человек попытался увернуться, но у него ничего не получилось, и Оуэн увидел, как на рубашке на спине маленького человека появилась дыра, когда коготь Спрингстина разорвал ее. И, мне печально говорить об этом, он увидел еще кровь и услышал, как кричит от боли маленький человек. Он катался по траве. Его маленький лист улетел. Спрингстин приготовился для очередного прыжка.

— Нет, Спрингстин, нет! — закричал Оуэн. — Плохой кот!

Он схватил Спрингстина. Спрингстин опять зашипел, и его острые как иголки зубы впились в одну из рук Оуэна. Было больнее, чем укол доктора.

— Ой! — закричал Оуэн. Из глаз брызнули слезы. Но он не отпустил Спрингстина. Теперь Спрингстин начал царапать Оуэна, но Оуэн все равно не отпустил его. Он добежал до дороги, держа Спрингстина в руках. Затем он опустил Спрингстина.

— Оставь его в покое, Спрингстин! — сказал Оуэн и, пытаясь придумать самое страшное, что мог, добавил. — Оставь его в покое или я засуну тебя в печку и поджарю тебя, как пиццу!

Спрингстин зашипел, показывая свои зубы. Его хвост мотался из стороны в сторону — теперь не только кончик, а весь целиком.

— Меня не волнует, бешеный ты или нет! — закричал на него Оуэн. Слезы еще текли из его глаз, потому что его руки болели так, словно он засунул их в огонь. Из них текла кровь, из одной от зубов Спрингстина, а из другой — от когтей Спрингстина. — Нельзя убивать людей на нашем газоне, даже если они и маленькие!

Спрингстин опять зашипел и подался назад. Хорошо, говорили его подлые зеленые глаза. Хорошо, на этот раз не получилось. Но в следующий раз… еще увидим! Затем он развернулся и убежал прочь. Оуэн заторопился назад, чтобы посмотреть, все ли в порядке с маленьким человеком.

Сначала он подумал, что маленький человек пропал. Затем он увидел кровь на траве и маленькую шляпу из листа. Маленький человек лежал на боку неподалеку. Причиной того, что Оуэн не заметил его поначалу, было то, что рубашка маленького человека была точно такого же цвета, как трава. Оуэн мягко дотронулся до него пальцем. Он был ужасно напуган от мысли, что маленький человек был мертв. Но когда Оуэн прикоснулся к нему, маленький человек застонал и сел.

— Ты в порядке? — спросил Оуэн.

Парень в траве поморщился и с хлопком закрыл уши руками. Оуэн подумал, что Спрингстин повредил голову маленького парня, так же как и спину, а затем понял, что его голос должен звучать подобно грому для такого маленького человека. Маленький человек в траве был не намного больше, чем большой палец на руке Оуэна. Оуэн внимательнее пригляделся к маленькому парню, которого спас, и увидел, почему не сразу нашел его в траве. Его рубашка была не просто цвета травы; это и была трава. Тщательно сплетенные стебли зеленой травы. Оуэн удивился, почему они не покоричнивели.

Стеклянный пол

Это первый рассказ Стивена Кинга, который ему удалось продать. Хотя, по его собственному утверждению, он был написан не для денег. Он был написан для того, чтобы получше рассмотреть, на что было бы похоже стоять в комнате с зеркальным полом.

* * *

Вартон медленно поднимался по широким ступеням, шляпа в руке, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть Викторианское чудовище, внутри которого умерла его сестра. Это вообще не дом, подумал он, это какой-то мавзолей — огромный, расползающийся мавзолей. Он словно вырастал из холма как гигантская, извращенная поганка, весь в мансардах, фронтонах, выдающихся куполах с пустыми окнами. Крышу, уходящую вниз под восьмидесятиградусным углом, венчал медный флюгер — тусклая фигурка, маленький мальчик с хитрым, злобным взглядом, прикрывающий глаза рукой. Вартон был прямо-таки рад, что он не может видеть.

Затем он оказался на крыльце, и дом как единое целое исчез из поля зрения. Он дернул за старомодный звонок, слушая гулкое эхо. Над дверью было розоватое веерообразное окно, и Вартон едва мог различить дату 1770, высеченную на стекле. Могила, точно, подумал он.

Дверь внезапно открылась. «Да, сэр?» Экономка уставилась на него. Она была старой, ужасно старой. Ее лицо свисало с черепа, как мягкое тесто, и рука над дверной цепочкой была гротескно перекручена артритом.

«Я пришел к Энтони Рейнарду», — сказал Вартон. Он представил, что может даже ощутить сладковатый запах разложения, исходящий от мятого шелка бесформенного черного платья, которое она носила.

«Мистер Рейнард никого не принимает. Он в трауре».

«Меня он примет», — сказал Вартон. «Я Чарльз Вартон. Брат Джаннин».

«О». Ее глаза немного расширились, и вялая дуга ее рта натянулась, обнажая пустынные десны. «Одну минуту». Она исчезла, оставив дверь приоткрытой.

Вартон пристально вглядывался в смутные тени красного дерева, различая мягкие кресла с высокими спинками, роскошные диваны, вытянутые книжные шкафы, причудливые, цветистые стенные панели.

Джаннин, подумал он. Джаннин, Джаннин, Джаннин. Как ты могла жить здесь? Как, черт возьми, ты могла это выдерживать?

Высокая фигура внезапно материализовалась из мрака, покатые плечи, голова наклонена вперед, глаза глубоко запавшие и подавленные.

Энтони Рейнард вытянул руку и убрал дверную цепочку. «Входите, мистер Вартон», — сказал он вымученно.

Вартон вступил в неясную тусклость дома, с любопытством глядя на человека, женившегося на его сестре. Под впадинами его глаз лежали синие круги. Его костюм был измят и висел бесформенно, словно он существенно потерял в весе. Он выглядит усталым, подумал Вартон. Усталым и старым.

«Моя сестра уже похоронена?» — спросил Вартон.

«Да». Он медленно закрыл дверь, заточая Вартона в разлагающемся мраке дома. «Мои глубочайшие соболезнования, сэр. Вартон. Я очень любил вашу сестру». Он сделал неопределенный жест. «Я сожалею».

Он хотел было что-то добавить, но захлопнул рот с резким треском. Затем заговорил снова, явно обойдя то, что чуть не сорвалось с его губ. «Может, присядете? Я уверен, у вас есть вопросы».

«Да, есть». Каким-то образом все выходило быстрее, чем он рассчитывал.

Рейнард вздохнул и кивнул медленно. Он провел его вглубь гостиной и указал на кресло. Вартон погрузился в него, казалось, пожирающее, а не просто служащее сидением. Рейнард сел рядом с камином, роясь в поисках сигарет. Он безмолвно предложил их Вартону, но тот покачал головой.

Он подождал, пока Рейнард зажжет сигарету, затем спросил: «Как именно она умерла? Ваше письмо не много рассказало»

Рейнард задул спичку и бросил в камин. Она приземлилась на угольно черную подставку для дров, резную горгулью, уставившуюся на Вартона жабьими глазами.

«Она упала», — сказал он. «Она вытирала пыль в одной из комнат, под потолком. Мы собирались покрасить, и она сказала, что сперва надо как следует протереть. У нее была лестница. Она соскользнула. Ее шея была сломана». Он сглотнул со щелкающим звуком.

«Она умерла — сразу?»

«Да». Он опустил голову и положил руку на лоб. «Мое сердце разбито».

Горгулья хитро пялилась на него, приземистое туловище и плоская, покрытая сажей голова. Ее рот изогнулся в странную, веселенькую ухмылку, глаза были обращены вовнутрь, словно смеясь над какой-то тайной шуткой. Вартон с усилием оторвал от нее взгляд. «Я хочу увидеть, где это случилось».

Рейнард погасил сигарету, наполовину выкуренную. «Вы не можете».

«Боюсь, я должен», — сказал Вартон холодно. «В конце концов, она же моя…»

«Дело не в этом», — сказал Рейнард. «Комната была отгорожена. Это надо было сделать давным-давно».

«Если надо просто отодрать несколько дверных досок…»

«Вы не понимаете. Комната была полностью отгорожена и заштукатурена. Там нет ничего кроме стены». Каминная подставка для дров настойчиво притягивала взгляд. Проклятая штуковина, чему она ухмыляется?

«Ничего не могу поделать. Я хочу увидеть комнату».

Рейнард внезапно поднялся, возвышаясь над ним. «Невозможно».

Вартон тоже встал. «Мне начинает казаться, что вы там что-то прячете», — сказал он тихо.

«Что вы имеете в виду?»

Вартон покачал головой, слегка оцепенело. Что он имеет в виду? Что Энтони Рейнард, возможно, убил его сестру в этом склепе времен войны за независимость? Что здесь могло быть нечто более зловещее, чем темные углы и отвратительные каминные стойки?

«Не знаю, что я имею в виду», — сказал он медленно. «Но Джаннин была похоронена в ужасной спешке, и вы, черт возьми, ведете себя очень странно».

На мгновение сверкнул гнев, но тут же угас, оставляя только безнадежность и немую печаль. «Оставьте меня», — пробормотал он. «Пожалуйста, оставьте меня в покое, мистер Вартон».

«Не могу. Я должен знать…»

Появилась старая экономка, ее лицо выплыло из темной пещеры холла. «Ужин готов, мистер Рейнард».

«Спасибо, Луиза, но я не голоден. Возможно, мистер Вартон?..» Вартон покачал головой.

«Ну что ж, хорошо. Возможно, мы перекусим позднее».

«Как скажете, сэр». Она повернулась, чтобы уйти. «Луиза?» «Да, сэр?»

«Подойдите на минутку».

Луиза медленно зашаркала в комнату, ее вялый язык мокро шлепнул по губам и исчез. «Сэр?»

«У мистера Вартона, похоже, есть вопросы насчет смерти его сестры. Не расскажете ли вы ему все, что знаете об этом?»

«Да, сэр». В ее глазах блеснуло рвение. «Она вытирала пыль, да. Вытирала пыль в Восточной Комнате. Страшно хотела покрасить ее, да. Мистер Рейнард, он, мне кажется, не очень-то этого хотел, потому что…»

«Переходите к сути, Луиза», — прервал Рейнард нетерпеливо.

«Нет», — сказал Вартон. «Почему он не очень-то этого хотел?»

Луиза с сомнением переводила взгляд с одного на другого.

«Продолжайте», — сказал Рейнард устало. «Он все равно выяснит, не здесь, так в деревне».

«Да, сэр». Опять он увидел этот блеск, обвислая плоть вокруг ее рта жадно сморщилась, когда она приготовилась сообщить драгоценную историю. «Мистер Рейнард не любил, чтобы ходили в Восточную Комнату. Говорил, это опасно».

«Опасно?»

«Пол», — сказала она. «Пол стеклянный. Он зеркальный. Весь пол зеркальный».

Вартон повернулся к Рейнарду, чувствуя, как кровь заливает его лицо. «Вы хотите сказать, что позволили ей подняться на лестницу в комнате со стеклянным полом?»

«У лестницы были резиновые подставки», — начал Рейнард. «Дело не в этом…» «Ты, проклятый дурак», — прошептал Вартон. «Проклятый дурак, убийца!»

«Говорю тебе, причина не в этом!» — внезапно закричал Рейнард. «Я любил твою сестру! Никто не сожалеет сильнее, чем я, что она умерла! Но я предупреждал ее! Богу известно, я предупреждал ее насчет этого пола!»

Вартон смутно осознавал, что Луиза жадно таращится на них, запасая сплетни, как белка орехи. «Отошлите ее отсюда», — произнес он хрипло.

«Да», — сказал Рейнард. «Идите, присмотрите за ужином».

«Да, сэр». Луиза двинулась неохотно в направлении холла, и тени поглотили ее.

«Итак», — сказал Вартон тихо. «Мне кажется, вы должны кое-что объяснить, мистер Рейнард. Все это звучит смешно для меня. Здесь что, даже не было расследования?»

«Нет», — ответил Рейнард. Он неожиданно опустился назад в свое кресло и уставился невидящим взглядом во тьму сводчатого потолка. «Они тут знают о Восточной Комнате».

«И что именно надо о ней знать?» — спросил Вартон упорно.

«Восточная комната — несчастливая», — сказал Рейнард. «Некоторые люди сказали бы даже, что она проклята».

«А теперь послушайте», — сказал Вартон. Его болезненное раздражение и не улегшееся горе поднимались, как пар в чайнике. «От меня не удастся отделаться, Рейнард. Каждое слово, вылетающее из вашего рта, укрепляет мою решимость увидеть эту комнату. Итак, вы согласны на это, или мне надо спуститься в деревню и?..»

«Пожалуйста». Что-то в спокойной безысходности слова заставило Вартона поднять взгляд. Рейнард впервые смотрел прямо ему в глаза, и глаза эти были измученные и изможденные. «Пожалуйста, мистер Вартон. Поверьте моему слову, что ваша сестра умерла естественной смертью, и уезжайте. Я не хочу видеть вашу смерть!» Его голос поднялся до крика. «Я не хочу ничьей смерти!»

Вартон почувствовал, что холодеет. Его взгляд перескакивал с ухмыляющейся каминной горгульи на пыльный, пустоглазый бюст Цицерона в углу, на странный орнамент дверных панелей. И у него внутри раздался голос: Уезжай отсюда. Тысяча живых, но безликих глаз, казалось, уставились на него из темноты, и голос произнес снова: «Уезжай отсюда».

Только на сей раз это был Рейнард.

«Уезжайте отсюда», — повторил он. «Ваша сестра теперь вне забот и вне мести. Даю вам слово…»

«К черту ваше слово!» — сказал Вартон резко. «Я иду к шерифу, Рейнард. И если шериф не поможет мне, пойду к окружному судье. И если судья не поможет…»

«Очень хорошо». Слова прозвучали, как отдаленный бой церковного колокола.

«Идемте».

Рейнард провел его через холл, мимо кухни, пустой столовой с канделябром, ловящим и отражающим последний отблеск дневного света, мимо кладовой, к слепому пятну штукатурки в конце коридора.

Вот оно, подумал он, и внезапно что-то странно зашевелилось в желудке.

«Я…» — начал он невольно.

«Что?» — спросил Рейнард, в его глазах сверкнула надежда.

«Ничего».

Они остановились в конце коридора, в полумраке. Здесь, похоже, не было электрического освещения. На полу Вартон мог видеть еще сырой мастерок, которым Рейнард заделывал дверной проем, и обрывок из «Черной Кошки» По звякнул в его мозгу: «Я замуровал чудовище в могиле…»

Рейнард не глядя протянул ему мастерок. «Делайте, что вы там собирались, Вартон. Я не хочу участвовать в этом. Я умываю руки».

Вартон наблюдал, как он удаляется по коридору, с дурным предчувствием, сжимая и разжимая ручку мастерка. Физиономии Маленького-мальчика-флюгера, каминной горгульи, сморщенной служанки смешались перед ним, все смеющиеся над чем-то, непонятным ему. Уехать отсюда…

Внезапно он атаковал стену с крепким ругательством, кромсая мягкую, свежую штукатурку, пока мастерок не начал царапать по двери Восточной Комнаты. Он отковыривал штукатурку, пока не добрался до дверной ручки. Он повернул ее и дергал, пока вены не выступили на висках.

Штукатурка треснула, раскололась, и, наконец, отделилась. Дверь тяжело распахнулась, сбрасывая штукатурку, как мертвую кожу.

Вартон уставился в мерцающий ртутный пруд.

Казалось, он светился в своим собственным светом в темноте, бесплотный, сказочный. Вартон ступил внутрь, наполовину ожидая, что погрузится в теплую, податливую жидкость.

Но пол был твердым.

Его собственное отражение висело под ним, прикрепленное только за ступни, словно стоящее на голове в разреженном воздухе. У него закружилась голова при виде этого.

Его взгляд медленно двигался по комнате. Лестница все еще была здесь, уходящая в мерцающие глубины зеркала. Комната была высокой. Достаточно высокой, чтобы при падении — он поморщился — разбиться. Она была обставлена пустыми книжными полками, казалось, наклоняющимися над ним на грани равновесия. Это увеличивало странный, искажающий эффект комнаты. Он подошел к лестнице и посмотрел на ее ножки. Они были обшиты резиной, как и говорил Рейнард, и выглядели вполне устойчиво. Но если лестница не скользила, как могла Джаннин упасть?

Он обнаружил, что снова вглядывается в пол. Нет, поправился он. Не в пол. В зеркало; внутрь зеркала…

Он вовсе не стоит на полу, представилось ему. Он балансирует в разреженном воздухе на полпути между идентичными потолком и полом, поддерживаемый только дурацкой мыслью, что он на полу. Это глупо, любому ясно, ведь пол есть, вот он, внизу…

«Прекрати это!» — прикрикнул он на себя внезапно. Он на полу, и ничего там нет кроме безвредного отражения потолка. Это был бы пол, только если бы я стоял на голове, а это не так; это другой я стоит на голове…

Он почувствовал головокружение, и неожиданно тошнота подступила к горлу. Он старался не смотреть в блистающую ртутную пучину зеркала, но не мог.

Дверь… Где была дверь? Он вдруг очень сильно захотел выйти.

Вартон повернулся неуклюже, но вокруг были только дико наклоненные книжные полки, и выступающая лестница, и ужасная бездна под ногами…

«Рейнард!» — закричал он. «Я падаю!»

Рейнард прибежал, с тошнотворным чувством. Это произошло; это снова случилось.

Он остановился на пороге, глядя на сиамских близнецов, уставившихся друг на друга в центре комнаты с двумя потолками, комнаты без пола.

«Луиза», — прохрипел он через сухой ком тошноты в горле.

«Принесите шест».

Луиза, шаркая, вышла из темноты и подала Рейнарду шест с крюком на конце. Он выдвинул его через сияющий ртутный пруд и зацепил распростертое на стекле тело. Медленно подтянул его к двери и вытащил наружу. Посмотрел на искаженное лицо и осторожно закрыл его вытаращенные глаза.

«Мне нужна штукатурка», — сказал он спокойно.

«Да, сэр».

Она повернулась, чтобы уйти, и Рейнард мрачно уставился в глубь комнаты.

Не в первый раз хотелось ему узнать, зеркало ли это вообще.

В комнате маленькая лужица крови виднелась на полу и на потолке, казалось, встречающимися в центре. Кровь, навсегда неподвижно застывшая здесь, и не собирающаяся стекать вниз.

Убийца

Он пришел в себя и обнаружил, что находится на оружейном заводе, возле конвейера с пистолетами. Но кто он? И что здесь делает? Захватив с собой пистолет, он отправился выяснить это…

* * *

Внезапно он проснулся и осознал, что не помнит, кто он или что он делает здесь, на военном заводе. Он не помнил своего имени и того, что он здесь делал. Он не помнил ничего.

Завод был большим, со сборочными конвейерами и клик-клакающим звуком состыковываемых вместе деталей.

Он взял один из собранных пистолетов из коробки, в которую они автоматически упаковывались. Очевидно, он работал за станком, но сейчас тот был остановлен.

Было похоже, что он взял пистолет рефлекторно, не задумываясь. Он медленно пошел в другую часть завода по узкому мостику. Там стоял еще один человек и упаковывал патроны.

«Кто я такой?» — медленно произнес он, запинаясь.

Мужчина продолжал работать. Он не поднял глаз, не подал знака, что услышал.

«Кто я такой? Кто я такой?» — закричал он, но, хотя весь куполообразный завод наполнился его дикими воплями, ничего не изменилось. Люди продолжали работать, не поднимая глаз.

Он с размаху ударил пистолетом по голове упаковщика патронов. Раздался хруст, и упаковщик упал лицом вперед, разбрасывая по полу патроны.

Он поднял один из них. Случилось так, что калибр был верным. Он зарядил еще несколько патронов.

Над ним раздался «щелк-щелк» шагов. «Кто я такой?» — закричал он вверх, не ожидая ответа.

Но мужчина посмотрел вниз и побежал.

Он резко направил пистолет наверх и дважды выстрелил. Мужчина остановился и упал на колени, но перед падением он нажал на красную кнопку на стене.

Завыла сирена, громко и отчетливо.

«Убийца! Убийца! Убийца!» — закричали громкоговорители.

Рабочие не подняли глаз. Они продолжали усиленно трудиться.

Он побежал, пытаясь уйти от сирен, от громкоговорителей. Он увидел дверь и побежал по направлению к ней. Она открылась, там стояло четыре человека в форме. Они выстрелили в него из странного энергетического оружия. Разряды пронеслись рядом с ним. Он выстрелил еще три раза, и один из людей в форме упал, его энергетическое оружие загрохотало по полу.

Он побежал по другому пути, но из другой двери их подходило еще больше. Он дико оглянулся вокруг. Они окружали его со всех сторон! Он должен выбраться отсюда!

Он взбирался все выше и выше, по направлению к верхнему ярусу. Но наверху их было еще больше. Он попался в западню. Он стрелял, пока его пистолет не опустел.

Они приближались спереди, некоторые сверху, некоторые снизу. «Пожалуйста! Не стреляйте! Вы что, не видите — я всего лишь хочу узнать, кто я такой».

Они выстрелили, и энергетические лучи вонзились в него. Все вокруг почернело…

* * *

Они наблюдали, как над ним захлопнулась заслонка, и затем грузовик уехал. «Один из них в любом случае становится убийцей, как сейчас, так и раньше», — сказал охранник.

«Я просто не понимаю этого», — сказал второй, почесывая голову. — «Возьми, например, вот его. Вот что он сказал: «Я просто хочу знать, кто я такой». Вот как было. Почти как человек. Я начинаю думать, что они делают этих роботов слишком хорошими».

Они смотрели, как грузовик для починки роботов исчез за углом.

Ящик

Декстер Стэнли, руководитель кафедры зоологии в одном из восточных университетов Америки, нашел под лестницей в здании своей кафедры большой деревянный ящик с надписью «Арктическая экспедиция 1834 год». Несмотря на то, что с 1834 года прошло почти полтора столетия и ящик покрыт чуть ли не четырех дюймовым слоем пыли. У Декстера постоянно возникает ощущение, что в ящике кто-то шевелится и он собирается вскрыть его…

* * *

Декстер Стэнли был испуган. Не просто испуган; он чувствовал себя так, словно ось, которая привязывает нас к состоянию под названием «здравый ум», испытывала большую нагрузку, чем когда-либо. Останавливаясь перед домом Генри Нортрапа на Норд Кампус Авеню этой августовской ночью, он понимал, что точно сойдет с ума, если не поговорит с кем-нибудь.

Кроме Генри Нортрапа, поговорить было не с кем. Декс Стэнли возглавлял кафедру зоологии и мог бы стать ректором университета, если бы лучше разбирался в академической политике. Его жена умерла двадцать лет назад, и детей у них не было. Все, что осталось от его семьи, находилось на западе Скалистых Гор. Заводить друзей он не умел.

Нортрап являлся исключением. В некотором роде они были похожи. Оба разочаровались в как правило бессмысленной и всегда грязной игре в университетскую политику. Три года назад Нортрап баллотировался на вакантную должность председателя английского отдела. Он проиграл, и одной из причин, несомненно, была его жена, несносная, неприятная женщина. На немногих вечеринках с коктейлями, где Декс присутствовал, и где смешивалась английская и зоологическая братия, постоянно напоминал о себе ее резкий, как рев осла, голос, обращающийся к очередной преподавательской жене: «Зовите меня Билли, дорогая, все так делают».

Декс, спотыкаясь, прошел через лужайку к двери Нортрапа. Был четверг, а его неприятная супруга посещала два занятия в четверг вечером. Следовательно, это был шахматный вечер Декса и Генри. Они вместе играли в шахматы последние восемь лет.

Декс позвонил в колокольчик, прислонившись к двери. Наконец она отворилась, и на пороге возник Нортрап.

— Декс, — вымолвил он. — Я не ждал тебя до…

Декс перебил его, не слушая.

— Вилма, — сказал он. — Она здесь?

— Нет, она уехала пятнадцать минут назад. Я как раз готовлю себе что-нибудь поесть. Декс, ты выглядишь ужасно.

Они вошли в ярко освещенный холл. На свету лицо Декса поражало мертвенной бледностью, морщины казались подчеркнуто глубокими и темными, как расщелины в земле. Дексу был шестьдесят один год, но этой жаркой августовской ночью он выглядел на все девяносто.

— Не удивительно. — Декс вытер рот тыльной стороной ладони.

— Хорошо, в чем же дело?

— Боюсь, я схожу с ума, Генри. Или уже сошел.

— Не хочешь съесть что-нибудь? Вилма оставила холодную ветчину.

— Я бы лучше выпил. Чего-нибудь покрепче.

— Хорошо.

— Два человека мертвы, Генри, — сказал Декс отрывисто. — И меня могут обвинить. Да, наверняка. Но это не я. Это ящик. И я даже не знаю, что там! — Он нервно рассмеялся.

— Мертвы? — переспросил Нортрап. — Что произошло, Декс?

— Уборщик. Не знаю, как его зовут. И Гересон. Он случайно оказался там. На пути этого… что бы это ни было.

Некоторое время Генри изучал лицо Декса. Затем произнес:

— Я принесу нам выпить.

Он вышел. Декс пробрел по гостиной, мимо низкого столика, где уже стояла шахматная доска, выглянул в изящное закругленное окно.

Эта штука в его мозгу, ось, или что-то там еще, уже не была в такой опасности. Спасибо Богу за Генри.

Нортрап вернулся, с двумя стаканчиками, наполненными льдом. Лед из автоматического льдогенератора, подумал Стэнли бессвязно. Вилма «зовите меня просто Билли» Нортрап настаивала на всех современных удобствах… а если Вилма на чем-то настаивала, то с настоящей свирепостью.

Нортрап наполнил оба стакана Катти Сарком. Один он передал Стэнли, который пролил Скотч на пальцы, попав на небольшой порез, заработанный в лаборатории пару дней назад. Он и не осознавал до этого, что его руки трясутся. Стэнли опустошил полстакана, и скотч громыхнул у него в желудке, сперва обжигающий, затем распространяющий устойчивое тепло.

— Сядь, парень, — сказал Нортрап.

Декс сел и снова выпил. Стало существенно лучше. Он взглянул на Нортрапа, спокойно смотрящего поверх своих очков. Декс перевел взгляд за окно, на кровожадный диск луны, висящий над линией горизонта, над университетом, которому полагалось быть оплотом рациональности, мозгом государства. Как можно было соотнести это с сущностью ящика? С теми криками? С кровью?

— Люди мертвы? — спросил Нортрап наконец. — Ты уверен, что они мертвы?

— Да. Тел уже нет. По крайней мере, я так думаю. Даже костей… зубов… но кровь… кровь, ты знаешь…

— Нет, я ничего не знаю. Ты должен начать с начала.

Стэнли налил еще и отставил стакан в сторону.

— Да, конечно, — сказал он. — Да. Это начинается там же, где и заканчивается. С ящика. Уборщик нашел ящик…

Декстер Стэнли приехал в Амберсон Холл, иногда называемый Старым Зоологическим Зданием, в три часа дня. Это был ослепительно жаркий день, и кампус выглядел вялым и безжизненным, не смотря на вращающиеся разбрызгиватели перед студенческими корпусами и Старым Фронтовым общежитием.

Старое Фронтовое появилось еще в начале века, но Амберсон Холл был куда старше. Он был одним из старейших строений университетского кампуса, отметившего свое трехсотлетие два года назад. Это было высокое кирпичное здание, сплошь обвитое плющом, казалось, выскакивающим из земли, как цепкие зеленые руки. Его узкие окна больше походили на бойницы, и Амберсон как будто смотрел, нахмурившись, на более новые постройки, с их стеклянными стенами и изогнутыми, неортодоксальными формами.

Новое зоологическое здание, Катер Холл, было закончено восемь месяцев назад, и процесс перехода, похоже, растягивался еще на восемнадцать. Никто точно не знал, что затем произойдет с Амберсоном. Если вопрос о строительстве нового гимнастического зала решится положительно, Амберсон, видимо, будет снесен.

Он остановился на минуту, наблюдая за двумя юношами, бросающими Фрисби взад и вперед. Между ними бегала собака, угрюмо преследуя вертящийся диск. Внезапно собачонка остановилась и шлепнулась на землю в тени тополя. Вольво со стикером «Долой ядерное оружие» на заднем крыле медленно проехало мимо, направляясь к Высшему Кругу. Больше ничего не двигалось. Неделю назад закончился последний летний курс, и кампус лежал опустевший и тихий, мертвый металл на наковальне лета.

Дексу надо было забрать некоторые бумаги, часть бесконечного процесса переезда из Амберсона в Катер. Старое здание казалось нереально пустым. Звук его шагов отдавался эхом, как во сне, когда он шел мимо закрытых дверей с матовыми стеклянными панелями, мимо досок объявлений с их пожелтевшими записками, к своему офису в конце коридора на первом этаже. В воздухе висел насыщенный запах свежей краски.

Он был почти у своей двери, звеня в кармане ключами, когда уборщик выскочил из Аудитории 6, большого лекционного зала, испугав его.

Он хмыкнул, затем улыбнулся слегка пристыженно, как человек, застигнутый врасплох.

— Ты поймал меня на этот раз, — сказал он уборщику.

Уборщик улыбнулся, крутя гигантское кольцо для ключей, прикрепленное к его поясу.

— Простите, профессор Стэнли. Я надеялся, что это вы. Чарли сказал, вы будете здесь сегодня днем.

— Чарли Гересон еще здесь? — Декс нахмурился. Гересон был аспирантом, пишущим сложную — и, возможно, очень важную — диссертацию о негативном воздействии факторов окружающей среды при долгосрочной миграции животных. Эта работа могла оказать сильное влияние на сельскохозяйственную практику и борьбу с вредителями. Но Гересон проводил почти пятьдесят часов в неделю в гигантской (и устаревшей) подвальной лаборатории. Новый лабораторный комплекс в Катере значительно больше подходил для этих целей, но новые лаборатории будут оборудованы полностью только через два — четыре месяца… в лучшем случае.

— Думаю, он пошел в Клуб за гамбургером, — сказал уборщик. — Это я посоветовал ему передохнуть и съесть что-нибудь. Он здесь с девяти утра. Я сказал, ему стоило б поесть. Человек не может жить одной любовью.

Уборщик улыбнулся, немного неуверенно, и Декс улыбнулся в ответ. Уборщик был прав: Гересон целиком отдавался любимому делу. Декс видел слишком много студенческих эскадронов, просто марширующих мимо, получая свои отметки, чтобы ценить это… и время от времени беспокоиться о здоровье и благополучии Чарли Гересона.

— Я сказал бы ему, если б он не был так занят, — сказал уборщик, опять демонстрируя свою нерешительную улыбку. — И еще я, ну, хотел показать это вам.

— Что показать? — спросил Декс, испытывая легкое нетерпение. Это был вечер шахмат с Генри; он хотел разобраться со всеми делами и еще оставить время для неторопливой трапезы в Хэнкок Хауз.

— Ну, может, это пустяк, — сказал уборщик. — Но… ну, это здание такое старое, и мы постоянно откапываем что-нибудь, вы же знаете?

Декс знал. Это как выезжать из дома, в котором жили поколения. Холли, хорошенькая молодая ассистентка профессора, работающая здесь третий год, нашла полдюжины медных зажимов с маленькими медными шариками на концах. Она понятия не имела, что это были за зажимы, походившие на подпружиненные вилочки. Декс мог рассказать ей. Вскоре после Гражданской Войны эти зажимы использовались, чтобы поддерживать головы белых мышей, оперируемых без анестезии. У юной Холли, с ее образованием Беркли и ярким водопадом золотых волос, это явно вызвало отвращение. «Никаких противников вивисекции в те дни не было, — сказал ей Декс весело. — В здешних краях, по крайней мере». Холли отреагировала бессмысленным взглядом, вероятно, скрывающим отвращение или даже ненависть. Декс снова в это вляпался. У него, определенно, был талант к таким вещам.

Они нашли шестьдесят коробок Американского Зоолога в погребе, и чердак представлял собой лабиринт из старого оборудования и рассыпающихся бумаг. Некоторое снаряжение никто — даже Декстер Стэнли — не мог идентифицировать.

В чулане со старыми клетками в задней части здания профессор Виней обнаружил сложный экспонат с изысканными стеклянными панелями. Теперь он был выставлен в Музее Естествознания в Вашингтоне.

Но находки стали иссякать этим летом, и Декс думал, Амберсон Холл выдал последние свои секреты.

— Что ты нашел? — спросил Декс уборщика.

— Ящик. Он был запрятан под лестницей в подвал. Я не открывал его. Он все равно заколочен.

Декс не верил, что что-то очень интересное могло долго оставаться незамеченным, просто засунутое под лестницу. Десятки тысяч людей каждую неделю поднимались и спускались по ней в течение учебного года. Скорее всего, ящик уборщика набит факультетскими записями двадцатипятилетней давности. Или, еще более прозаично, коробка с географическими картами.

— Думаю, вряд ли -

— Это настоящий ящик, — горячо перебил уборщик. — Я имею в виду, мой отец был плотником, и ящик построен так, как он строил их в двадцатые. А он научился у своего отца.

— Я действительно сомневаюсь -

— И еще, на нем было около четырех дюймов пыли. Я стер часть, и там дата. 1834.

Это все меняло. Стэнли посмотрел на часы и решил, что у него в запасе есть полчаса.

Несмотря на влажную августовскую жару снаружи, гладкий, облицованный кафелем лестничный проход был почти холодным.

Тронутые желтизной круглые лампы над ними отбрасывали тусклый, задумчивый свет. Ступени лестницы когда-то были красными, но теперь они переходили в мертвенно черный посередине, где ноги годами стирали краску слой за слоем. Стояла почти полная тишина.

Уборщик спустился первым и указал под лестницу.

— Здесь, — сказал он.

Декс присоединился к нему, всматриваясь в темную трехгранную полость под широкой лестничной клеткой. Он почувствовал небольшую дрожь отвращения, глядя туда, где уборщик смахнул тонкое покрывало паутины. Он допускал, что человек мог найти здесь что-нибудь постарше послевоенных записей, теперь, когда действительно увидел это место. Но 1834?

— Одну секунду, — сказал уборщик, и моментально исчез. Оставшись в одиночестве, он присел на корточки, пристально вглядываясь. Он не мог различить ничего, кроме сгущающихся теней. Затем уборщик вернулся со здоровенным четырехкамерным фонарем.

— Это поможет.

— Что ты вообще делал здесь? — спросил Декс.

Уборщик усмехнулся.

— Я просто стоял тут, пытаясь решить, отполировать сперва коридор второго этажа или помыть окна в лаборатории. Я никак не мог выбрать и подбросил четвертак. Только он упал и закатился сюда. — Он указал в темную, трехгранную пещеру.

— Наверно, надо было оставить его там, но это был мой единственный четвертак для автомата с кокой. Так что я взял фонарь и смахнул паутину, и, когда я заполз туда, я увидел ящик. Вон, взгляните.

Уборщик направил фонарь в простенок. Взбудораженные пылинки поднялись и закружились лениво в потоке света. Луч ударился в дальнюю стену, образовав яркий круг, коротко поднялся по зигзагообразному низу лестницы, выхватывая древнюю паутину, в которой повисли давно умершие, мумифицированные жучки. Затем свет упал вниз и сконцентрировался на ящике, около пяти футов в длину и двух с половиной в ширину. Он был, возможно, трехфутовой глубины. Как и говорил уборщик, это не была штуковина, сколоченная наспех из бросовых досок. Он был искусно построен из гладкого, темного, тяжелого дерева. Гроб, подумал Декстер тревожно. Он выглядит, как детский гроб.

Темная древесина проступала только сбоку, пятном веерообразной формы. В прочих местах ящик был однообразного, тускло-серого цвета пыли. Здесь, на боку, была выбита какая-то надпись.

Декс прищурился, но не мог прочесть. Он вытащил очки из нагрудного кармана, но все равно не мог. Часть надписи была покрыта пылью — не четыре дюйма, конечно, но все равно необычайно толстый слой. Не желая пачкать брюки, Декс по-утиному пробрался под лестницу, подавляя внезапное, поразительно сильное чувство клаустрофобии. Во рту у него пересохло, появился сухой шерстяной привкус, как от старых варежек. Он подумал о поколениях студентов, снующих вверх и вниз по ступеням, до 1888 года только мужские, затем смешанные толпы, несущие свои книги, и тетради, и анатомические рисунки, с живыми лицами и ясными глазами, каждый убежден, что успешное, захватывающее будущее лежит впереди… а здесь, под их ногами, паук плел свои вечные сети для мух и быстрых жуков, и этот ящик стоял невозмутимо, покрывающийся пылью, ждущий…

Шелковая нить паутины коснулась лба, он сбросил ее, тихо вскрикнув от отвращения, неожиданно съежившись внутри.

— Не очень-то тут мило, да? — спросил уборщик сочувственно, освещая ящик. — Боже, я ненавижу тесные углы.

Декс не ответил. Он добрался до ящика. Посмотрел на высеченные литеры и стер с них пыль. Она поднялась тучей, усиливая этот шерстяной привкус, заставив его сухо закашляться. Пыль магически повисла в луче света, и Декс прочел то, что давно умерший хозяин груза высек на ящике.

КОРАБЛЬ ХОРЛИКСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, гласила верхняя строка. ВИА ДЖУЛИА КАПЕНТЕР, было в средней. И в третьей просто: АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

Ниже кто-то вывел углем, грубыми штрихами: 19 ИЮНЯ, 1834.

АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ, перечитал Декс еще раз. Его сердце тяжело заколотилось.

— Так что вы думаете? — долетел до него голос уборщика.

Декс взялся за край и приподнял его. Тяжело. Когда он опустил его назад с глухим стуком, что-то сдвинулось внутри. Он не услышал, а почувствовал ладонями, будто нечто двигалось там по своей собственной воле. Глупо, конечно. Было какое-то почти неуловимое ощущение, словно что-то не вполне застывшее вяло перемещалось.

АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

Декс чувствовал волнение коллекционера, случайно наткнувшегося на заброшенный шкаф с ценником в двадцать пять долларов в каком-то захолустном комиссионном магазинчике… шкаф, в котором он распознал чиппендель.

— Помоги мне достать его, — позвал он уборщика.

Наклонившись, чтобы не стукаться головами о лестницу, они выволокли ящик наружу и подняли его за дно. Декс все-таки выпачкал брюки, и у него в волосах застряла паутина.

Они отнесли его в старую лабораторию, размером с железнодорожную станцию, и по дороге Декс опять ощутил то движение внутри ящика. По выражению лица уборщика было ясно, что он тоже почувствовал это. Они опустили ящик на один из столов, покрытых огнеупорной пластмассой. Соседний стол занимали беспорядочно наваленные вещи Чарли Гересона — записные книжки, миллиметровка, контурные карты, калькулятор.

Уборщик отступил назад, тяжело дыша, вытирая руки о свою серую рубашку с двойными карманами.

— Тяжелая штука, — сказал он. — Этот ублюдок, должно быть, весит две сотни фунтов. Профессор Стэнли, вы в порядке?

Декс едва слышал его. Он смотрел на противоположную сторону ящика, где виднелась другая надпись: ПАЭЛЛА/САНТЬЯГО/САН-ФРАНЦИСКО/ЧИКАГО/НЬЮ-ЙОРК/ХОРЛИКС.

— Профессор?

— Паэлла, — пробормотал Декс, затем произнес это снова, чуть погромче. Его охватило невероятное волнение, сдерживаемое только мыслью, что это могла быть мистификация. — Паэлла!

— Паэлла, Декс? — повторил Генри Нортрап. В небе взошла луна, отливающая серебром.

— Паэлла — это очень маленький остров к югу от Терра дел Фего. Возможно, самый маленький из когда-либо населяемых человеческой расой. Несколько монолитов островного типа было обнаружено восточнее перед Второй Мировой. Не слишком интересны по сравнению с их старшими братьями, но такие же таинственные. Аборигены Паэллы и Терра дел Фего были людьми каменного века. Христианские миссионеры убили их своей добротой.

— Прошу прощения?

— Там было очень холодно. Летом температура редко поднималась выше сорока пяти. Миссионеры дали им одеяла, частично для того, чтобы они могли согреться, но в основном чтобы прикрыть их греховную наготу. Одеяла кишели блохами, и аборигены обоих островов вымерли от европейских болезней, против которых у них не было иммунитета. В основном от оспы.

Декс выпил. Скотч добавил его щекам немного цвета, но он был чахоточным и неровным — два ярких пятна лежали на скулах, как румяна.

— Но Терра дел Фего — и эта Паэлла — это же не Арктика, Декс. Это Антарктика.

— Не в 1834, — сказал Декс. Он поставил стакан, осторожно, несмотря на свое возбуждение, опустив его на подставку, принесенную Генри. Если Вилма обнаружит круглое пятно на одном из своих совершенных столиков, его друзья жестоко поплатятся за это.

— Термины субарктический, антарктический и Антарктика еще не были изобретены. В те дни существовала только северная Арктика и южная Арктика.

— О’Кей.

— Черт, я сам допустил подобную ошибку. Я не мог понять, почему Сан-Франциско указан, как порт назначения. Затем осознал, что рассчитываю на Панамский канал, который построят примерно через восемьдесят лет.

— Арктическая экспедиция? В 1834? — спросил Генри с сомнением.

— У меня еще не было возможности проверить записи, — сказал Декс, снова поднимая стакан. — Но я знаю из истории, что «Арктические экспедиции» существовали со времен Френсиса Дрейка. Правда, ни одна из них не достигла цели. Они были убеждены, что найдут золото, серебро, сокровища, потерянные цивилизации, Бог знает что еще. Смитсоновский Институт снарядил разведывательную экспедицию на Северный полюс, я думаю, в 1881 или 82. Все они погибли. Группа людей из Исследовательского Клуба отправилась на Южный полюс в 1850. Их корабль был потоплен айсбергом, но трое или четверо выжили. Они оставались в живых, собирая росу со своей одежды и питаясь водорослями, прицепившимися к их лодке, пока их не подобрали. Они лишились зубов. И утверждали, что видели морских чудовищ.

— Что произошло, Декс? — спросил Генри мягко.

Стэнли поднял глаза.

— Мы открыли ящик, — произнес он невыразительно. — Помоги нам Бог, Генри, мы открыли этот ящик.

Он надолго замолчал, перед тем как заговорить вновь.

— Паэлла? — спросил уборщик. — Что это?

— Остров, у берегов Южной Америки, — сказал Декс. — Не бери в голову. Давай откроем его.

Он открыл один из лабораторных шкафчиков и начал рыться в нем в поисках какого-нибудь рычага.

— Бросьте это, — сказал уборщик. Теперь и он выглядел взволнованно. — У меня есть молоток и зубило в чуланчике наверху. Подождите, я принесу.

Он ушел. Ящик стоял на несгораемой поверхности стола, безмолвный и ждущий. «Оно сидит тихо и ждет», — подумал Декс, и вздрогнул. Откуда взялась эта мысль? Из какого-то рассказа? Слова подходили к ситуации, но в них было что-то неприятное. Декс отбросил их. Он умел отбрасывать лишнее. Он был ученым.

Он огляделся по сторонам, просто затем, чтобы не смотреть на ящик. Не считая стола Чарли, в лаборатории царил непривычный порядок — как и во всем университете. Покрытые белым кафелем стены бодро светились под круглыми лампами; сами лампы, казалось, раздваивались, пойманные и утопленные в полированной несгораемой поверхности, как сверхъестественные источники света, мерцающие глубоко под водой. Огромная, старомодная доска объявлений, синевато-серая, господствовала на стене, противоположной раковинам. И шкафы, шкафы повсюду. Можно было легко — пожалуй, слишком легко — увидеть древние, коричневатые тени всех тех зоологических студентов, в белых пальто с зелеными манжетами, с завитыми или напомаженными волосами, делающих вскрытия или пишущих отчеты…

Звук шагов раздался на лестнице, и Декс вздрогнул, вновь вспомнив о ящике, сидящем — да, тихо и выжидающе — под лестницей в течение стольких лет, спустя так много времени после того, как люди, оставившие его там, умерли и обратились в пыль.

«Паэлла», — подумал он, и затем вошел уборщик, с молотком и зубилом.

— Разрешите мне сделать это, профессор? — спросил он, и Декс был готов отказаться, когда увидел его умоляющий, исполненный надежды взгляд.

— Конечно, — сказал он. В конце концов, это же была его находка.

— Может, здесь ничего и нет, кроме кучи камней и растений, таких старых, что они рассыплются, как только вы до них дотронетесь. Но это забавно. Мне просто не терпится.

Декс уклончиво улыбнулся. Он понятия не имел, что в ящике, но сомневался, что это всего лишь растения и образцы камней. Дело было в том неуловимом ощущении движения, когда они перемещали ящик.

— Ну, вперед, — сказал уборщик, и начал загонять зубило под доску быстрыми ударами молотка. Доска слегка приподнялась, обнаруживая двойной ряд гвоздей, абсурдно напомнивших Дексу зубы. Уборщик нажал на рукоятку зубила. Доска приподнялась, с гвоздями, выскакивающими из дерева. Он проделал то же самое с другой стороны, и доска освободилась, брякнувшись на пол. Декс отложил ее в сторону, заметив, что даже гвозди выглядели как-то не так — толще, ровнее на конце, и без этого синевато-стального блеска, отмечающего сложный плавильный процесс.

Уборщик всматривался внутрь ящика через узкую, длинную полосу, которую он открыл.

— Ничего не видно, — сказал он. — Где я оставил свой фонарь?

— Не важно, — сказал Декс. — Продолжай, открой его.

— Хорошо.

Он отодрал вторую доску, затем третью. Всего сверху было прибито шесть или семь. Он принялся за четвертую, протянув руку через уже раскрытое пространство, чтобы установить зубило под доской, когда ящик начал свистеть.

Звук очень походил на тот, который издает закипающий чайник, сказал Декс Генри Нортрапу. Но не веселый свист, а какой-то противный, истерический визг раздраженного ребенка. Внезапно он прервался и сменился низким, хриплым рычанием. Это был негромкий, но примитивный и дикий звук, от которого у Декса стали приподниматься волосы. Уборщик уставился на него, его глаза расширялись… и затем его рука была схвачена. Декс не видел, что схватило ее; его глаза бессознательно застыли на лице человека.

Уборщик закричал, и его крик вонзил нож паники в грудь Декса. Пришла непрошеная мысль: «Я впервые в жизни слышу, как кричит взрослый человек — какую беззаботную жизнь я вел!»

Уборщика, довольно крупного парня, весящего, возможно, двести фунтов, вдруг сильно рвануло в сторону. К ящику.

— Помогите! — закричал он. — О док, помогите, оно достало меня оно кусает меня оно кусает меееееняяяяя…

Декс велел себе броситься вперед и схватить уборщика за свободную руку, но его ноги с тем же успехом могли быть привязаны к полу. Уборщика затянуло в ящик по плечо. Сводящее с ума рычание продолжалось. Ящик откатился назад по столу где-то на фут и замер, остановленный кучей инструментов. Он начал качаться из стороны в сторону. Уборщик кричал и отчаянно дергался прочь от ящика. Край приподнялся над столом и шлепнулся обратно. Часть руки выступила из ящика, и Декс увидел, к своему ужасу, что серый рукав рубашки изжеван, и изорван в клочья, и пропитан кровью. Укусы в виде улыбающихся полукругов врезались в кожу, видневшуюся среди искромсанных кусков ткани.

Затем что-то с невероятной силой рвануло его назад. Существо в ящике стало издавать ворчащие, жадно чавкающие звуки, то и дело прерываемые задыхающимся свистом.

Наконец Декс избавился от паралича и метнулся вперед. Он схватил уборщика за свободную руку и дернул… никакого результата. Все равно что пытаться оттащить человека, пристегнутого наручниками к бамперу грузовика. Уборщик снова закричал — долгий, воющий вопль, перекатывающийся взад и вперед между сверкающими, кафельно-белыми стенами лаборатории. Декс мог видеть золотистый блеск пломб во рту человека. Мог видеть желтый никотиновый след на его языке.

Голова уборщика ударилась о край доски, которую он собирался вытащить, когда эта тварь схватила его. И на этот раз Декс увидел нечто, хотя все произошло с такой смертельной, бешенной скоростью, что потом он не мог адекватно описать это Генри. Нечто высохшее, коричневое и чешуйчатое, как пустынная рептилия, вылетело из ящика — нечто с громадными когтями. Оно разодрало напрягшееся, натянутое горло парня и разорвало яремную вену. Кровь хлынула на стол, собираясь на его гладкой поверхности, ударила струей на белый кафельный пол. На миг в воздухе словно повис кровавый туман.

Декс выронил руку уборщика и шарахнулся назад с выпученными глазами, ладони хлопнулись о щеки. Глаза уборщика дико закатились, упершись в потолок. Его рот распахнулся, затем захлопнулся. Щелчок его зубов был слышен даже сквозь голодное рычание. Его ноги в тяжелых черных рабочих туфлях резко замолотили по полу, выбивая чечетку. Затем он словно потерял ко всему интерес. Его глаза сделались почти кроткими, они восхищенно уставились на круглую лампу над головой, тоже забрызганную кровью. Ноги свободно распластались буквой V. Рубашка выбилась из брюк, обнажив белый, выпуклый живот.

— Он мертв, — прошептал Декс. — О Боже.

Сердце уборщика остановилось. Кровь, вытекающая из глубокой, рваной раны на шее, потеряла напор и просто стекала вниз под действием силы тяжести. Ящик был забрызган и перепачкан кровью. Ворчание, казалось, продолжалось бесконечно. Ящик качнулся туда и обратно, но он слишком прочно зацепился за инструменты, чтобы сдвинуться далеко. Тело уборщика развалилось гротескно, все еще крепко схваченное тем, что там было. Его поясница была прижата к краю стола. Свободная рука свешивалась вниз, волосы обвились вокруг пальцев между первым и вторым суставами. Его большое кольцо для ключей отливало желтизной на свету.

И тут его тело стало медленно покачиваться туда и сюда. Туфли задергались взад и вперед, теперь вальсируя, а не выбивая чечетку. Затем они перестали волочиться по полу. Приподнялись на дюйм… на два… на полфута над полом. Декс осознал, что уборщика затягивает в ящик. Его затылок уперся в доску у дальнего края дыры в крышке ящика. Он застыл в каком-то загадочном созерцании. Его мертвые глаза сверкали. И сквозь дикое ворчание Декс слышал чмокающий, раздирающий звук. И хруст костей.

Декс побежал.

Спотыкаясь, он выскочил за дверь и бросился вверх по лестнице. На полпути он упал, поднялся, хватаясь за ступени, и побежал снова. Он достиг коридора на первом этаже и помчался по нему, мимо закрытых дверей с их матовыми стеклянными панелями, мимо досок объявлений. Его преследовал топот собственных ног. В ушах стоял этот проклятый свист. Он врезался в Чарли Гересона, едва не сбив его с ног, и разлил молочный коктейль, который Чарли пил, на них обоих.

— О Боже, в чем дело? — спросил Чарли, совершенно ошарашенный. Он был невысок, плотного телосложения, одетый в трикотажные брюки и белую футболку. На его носу прочно утвердились очки с толстыми стеклами, имеющие серьезный вид, провозглашающие, что они тут надолго.

— Чарли, — выдохнул Декс, тяжело дыша, — мой мальчик… уборщик… ящик… оно свистит… свистит, когда голодное, и свистит опять, когда сытое… мой мальчик… мы должны… безопасность кампуса… мы… Мы…

— Помедленнее, профессор Стэнли, — сказал Чарли. Он выглядел озабоченным и слегка испуганным. Вы не ожидаете, что на вас набросится пожилой профессор, когда вы спокойно идете по факультету, и на уме у вас нет ничего более агрессивного, чем нанесение на карту дальнейшей миграции песчаных мушек.

— Помедленнее, я не понимаю, о чем вы.

Стэнли, с трудом сознавая, о чем говорит, выложил сокращенную версию случившегося. Чарли Гересон выглядел все более сконфуженным и сомневающимся. Не смотря на свое паническое состояние, Декс начал понимать, что Чарли не верит ни единому его слову. Он подумал, с новой разновидностью ужаса, что сейчас Чарли спросит, не слишком ли много он работает, и тогда Стэнли разразится сумасшедшим взрывом хохота.

Но Чарли сказал лишь:

— Звучит довольно странно, профессор Стэнли.

— Это правда. Мы должны позвать сюда охрану. Мы…

— Нет, не стоит. Кто-то из них наверняка сунет туда руку, во-первых. — Увидев удивленный взгляд Декса, он продолжил. — Если мне трудно поверить в это, то что они подумают?

— Не знаю, — пробормотал Декс. — Я… я не думал об этом…

— Они решат, что вы здорово покутили, и повстречались с Тасманскими чертями вместо розовых слонов, — весело сказал Чарли Гересон, поправляя очки на своем курносом носу. — Кроме того, из сказанного вами следует, что ответственность лежала на зоологическом все это время… примерно сто сорок лет.

— Но… — он сглотнул с щелкающим звуком, готовясь высказать свои наихудшие опасения. — Но оно может выбраться наружу.

— Я в этом сомневаюсь, — сказал Чарли, но продолжать не стал. И Декс отчетливо понял две вещи: что Чарли не поверил ни единому слову, и что он не сможет отговорить Чарли от возвращения туда.

Генри Нортрап посмотрел на часы. Они сидели в кабинете чуть больше часа; Вилмы не будет еще два. Куча времени. В отличие от Чарли Гересона, он не вынес никакого решения насчет истинности рассказанного Дексом. Но он знал Декса дольше, чем юный Гересон, и не верил, что его друг демонстрирует симптомы внезапно развившегося психоза. Что он демонстрировал, так это безумный страх. Страх человека, который чудом избежал ужасной гибели от… ну, просто ужасной гибели.

— Он спустился вниз, Декс?

— Да.

— И ты пошел с ним?

— Да.

Генри чуть отодвинулся.

— Я могу понять, что он не хотел вызывать охрану, пока сам все не проверит. Но ты же знал, что говоришь чистую правду. Почему ты их не вызвал?

— Ты мне веришь? — спросил Декс. Его голос дрожал. — Ты мне веришь, Генри?

Генри ненадолго задумался. История была сумасшедшая, без сомнения. Сама мысль, что существо, достаточно большое и достаточно живое, чтобы убить человека, могло скрываться в этом ящике сто сорок лет, была сумасшедшей. Он не мог поверить в такое. Но это был Декс… и не поверить он тоже не мог.

— Да, — сказал он.

— Я благодарю Бога за это, Генри, — сказал Декс, вновь нащупывая свой стакан.

— Но ты не ответил на мой вопрос. Почему ты не позвонил копам?

— Я подумал… насколько я был способен думать… может, оно не захочет вылезать из ящика на яркий свет. Оно же жило в темноте так долго… ужасно долго… и еще… как ни абсурдно это звучит… я подумал, оно могло прирасти туда. Я думал, он увидит это… увидит ящик… тело уборщика… увидит кровь… и тогда мы вызовем охрану. Понимаешь? — Стэнли посмотрел на него умоляющими глазами.

Да, Генри понимал. Если учесть всю поспешность решения и напряженность ситуации, ход мысли Декса был верен. Кровь. Когда молодой аспирант увидит кровь, он будет счастлив вызвать копов.

— Но это не сработало.

— Нет, — рука Декса пробежалась по редеющим волосам.

— Почему?

— Потому что, когда мы спустились туда, тело исчезло.

— Исчезло?

— Да. И ящик тоже исчез.

Когда Чарли Гересон увидел кровь, его круглое, добродушное лицо сильно побледнело. Глаза, итак увеличенные толстыми стеклами очков, стали еще громаднее. Лабораторный стол был залит кровью. Кровь стекала по одной из его ножек и собиралась на полу. Капли усеивали круглую лампу, белые кафельные стены. Да, здесь было много крови.

Но не было тела. Не было ящика.

У Декса Стэнли отвисла челюсть.

— Что за черт! — прошептал Чарли. Затем Декс заметил кое-что, возможно, только это не позволило ему лишиться рассудка. Он уже чувствовал, как та центральная ось пытается разорваться. Он схватил Чарли за плечо со словами:

— Посмотри на кровь на столе!

— Я уже видел достаточно, — сказал Чарли. Его адамово яблоко поднималось и опускалось, как кабина лифта, когда он старался удержать свой ленч внутри.

— Ради Бога, возьми себя в руки! — сказал Декс резко. — Ты зоолог. Ты видел кровь раньше.

Его голос звучал властно, на данный момент, во всяком случае. Это подействовало. Чарли взял себя в руки, и они подошли ближе. Лужи крови на столе были не такими беспорядочными, как показалось сначала. Каждая имела аккуратную прямую границу с одного края.

— Ящик стоял здесь, — сказал Декс. Он почувствовал себя лучше. Факт, что ящик действительно был здесь, добавил ему уверенности. — Посмотри сюда. — Он указал на пол. Кровь там была смазана в широкий, сужающийся хвост. Он тянулся к месту, где они стояли, в нескольких шагах от двойной двери. Он постепенно бледнел и полностью исчезал на полпути между столом и дверями. Для Декса Стэнли все стало кристально ясно, и его кожа покрылась холодным, липким потом.

Оно выбралось наружу.

Оно вылезло и столкнуло ящик со стола. И затем толкало его… куда? Под лестницу, конечно. Назад под лестницу. Где оно так долго оставалось в безопасности.

— Где… где… — Чарли не мог закончить.

— Под лестницей, — сказал Декс глухо. — Оно вернулось туда, откуда пришло.

— Нет… где тело, — выдавил он наконец.

— Не знаю, — сказал Декс. Но он понимал, что знает. Его мозг просто не хотел признавать правду.

Чарли внезапно повернулся и вышел.

— Куда ты? — крикнул Декс пронзительно, и устремился за ним. Чарли остановился напротив лестницы. Под ней зияла черная трехгранная пещера. Большой четырехкамерный фонарь уборщика все еще лежал на полу. А рядом с ним — окровавленный клочок серой ткани, и ручка, одна из тех, которые прикрепляют к нагрудному карману.

— Не ходи туда, Чарли! Не надо. — Сердце бешено стучало в ушах, пугая его еще сильнее.

— Нет, — сказал Чарли. — Но тело…

Чарли присел, поднял фонарь и посветил под лестницу. Ящик стоял там, у задней стены, совсем как раньше, тихий и выжидающий. Только теперь на нем не было пыли и сверху не хватало трех досок.

Луч света сдвинулся и высветил большие рабочие ботинки уборщика. Чарли дышал часто и отрывисто. Толстая кожа ботинка была жестоко изгрызена и изжевана. Свисали разорванные шнурки.

— Выглядит, будто кто-то пропустил его через сенокосилку, — сказал он хрипло.

— Теперь ты мне веришь? — спросил Декс.

Чарли не ответил. Держась одной рукой за лестницу, он нагнулся подобрать ботинок. Позже, сидя в кабинете у Генри, Декс сказал, что Чарли мог сделать это только по одной причине — чтобы оценить и классифицировать укус твари из ящика. Он все-таки был зоологом, и чертовски хорошим.

— Не надо! — закричал Декс, хватая Чарли за рубашку. Внезапно два золотисто-зеленых глаза сверкнули над ящиком. Они были почти того же цвета, что и совиные, но меньше размером. Раздался резкий, дребезжащий яростный вой. Чарли испуганно отпрянул, ударившись затылком о низ лестницы. Из ящика с реактивной скоростью метнулась тень. Чарли взвыл. Декс услышал треск рвущейся рубашки, очки Чарли брякнулись на пол и откатились. Чарли еще раз попытался отступить назад. Тварь принялась рычать, затем рычание внезапно прекратилось. И Чарли Гересон закричал в агонии.

Декс изо всех сил рванул его за футболку. На мгновение Чарли подался назад, и он уловил мохнатое, корчащееся существо, распластавшееся на груди парня. Существо не с четырьмя, а с шестью ногами, и с плоской пулеобразной головой молодой рыси. Спереди рубашка Чарли Гересона была уже разодрана в клочья, превратившись в кучу креповых полос, свисающих с шеи.

Затем тварь подняла голову, и эти маленькие, желто-зеленые глаза злобно уперлись в Декса. Никогда в жизни, ни во сне, ни наяву, он не видел подобной свирепости. Силы покинули его. Рука на рубашке Чарли на миг ослабила хватку.

Мига было достаточно. Тело Чарли Гересона рухнуло под лестницу с гротескной, мультипликационной скоростью. На мгновение повисла тишина. Затем ворчащие, чмокающие звуки начались опять.

Чарли закричал еще раз, долгий крик ужаса и боли, который внезапно оборвался… как будто что-то заткнуло ему рот.

Или набилось туда.

Декс замолчал. Высоко в небе висела луна. Его третий стакан был наполовину пуст — почти неслыханный феномен, и наступала реакция. Он чувствовал сонливость и смертельную усталость.

— Что ты сделал потом? — спросил Генри. Чего он явно не сделал, так это не пошел в службу охраны. Они не могли выслушать такую историю и затем отпустить его, чтобы он мог пойти и рассказать ее снова своему другу Генри.

— Думаю, я просто кружил там, в абсолютном шоке. Наверно, опять побежал вверх по лестнице, как после… после того, как оно расправилось с уборщиком, только теперь там не было Чарли Гересона, чтобы врезаться в него. Я шел… мили, наверно. Я думал, что сошел с ума. У меня не выходил из головы Райдерский Карьер. Знаешь это место?

— Да, — сказал Генри.

— Я все думал, там должно быть достаточно глубоко. Если… если бы был способ вытащить ящик оттуда… Я все время думал об этом… — он закрыл лицо руками. — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я просто схожу с ума.

— Если история, которую ты рассказал, правда, я могу понять это, — сказал Генри. Он внезапно поднялся. — Пойдем. Я отвезу тебя домой.

— Домой? — Декс взглянул на друга растерянно. — Но…

— Я оставлю Вилме записку, где мы, и потом мы позвоним… Кого ты предпочитаешь, Декс? Охрану кампуса или полицию штата?

— Ты веришь мне, да? Ты веришь мне? Просто скажи, что веришь.

— Да, я тебе верю, — сказал Генри, и это была правда. — Я не знаю, что за существо это может быть и откуда оно, но я тебе верю.

Декс Стэнли разрыдался.

— Прикончи свою выпивку, пока я пишу жене, — Генри, казалось, не замечал его слез. Он даже осклабился слегка. — И ради Бога, давай убираться отсюда, пока она не вернулась.

Декс схватил Генри за рукав.

— Но мы не поедем к Амберсон Холлу! Обещай мне, Генри! Мы будем держаться от него подальше!

— Медведь еще срет в лесу? — спросил Генри Нортрап.

До дома Декса на окраине города было три мили, и к тому моменту, как они добрались, он уже наполовину уснул на пассажирском сидении.

— Полицейские штата, я думаю, — сказал Генри. Слова, казалось, доносятся с большого расстояния. — Пожалуй, Чарли Гересон был прав насчет местных копов. Первый же весело сунет руку в ящик.

— Да. Хорошо. — Сквозь дрейфующую апатию, сменившую шок, Декс ощущал огромную благодарность к другу, который взвалил все на себя с такой готовностью. Но более глубокая часть его сознания верила, что Генри не смог бы сделать этого, если бы видел то, что видел он.

— Только… Главное осторожность…

— Я прослежу за этим, — сказал Генри мрачно, и именно тогда Декс заснул.

Он пробудился на следующее утро, свет августовского солнца выводил яркие узоры на простынях. «Просто сон, — подумал он, с чувством неописуемого облегчения. — Какой-то сумасшедший сон».

Но он чувствовал во рту вкус скотча — скотча и чего-то еще. Он приподнялся, и вспышка боли пронзила голову. Но не такая боль, как с похмелья; даже если вы тип, который может получить похмелье после трех скотчей, а он не мог.

Он сел, и увидел Генри, сидящего в противоположном углу комнаты. Его первая мысль была, что Генри требуется бритва. Вторая, что у Генри появилось что-то в глазах, чего он никогда не видел раньше — что-то, похожее на осколки льда. Смешная мысль пришла Дексу в голову; пронеслась через мозг и исчезла. Снайперский взгляд. У Генри Нортрапа, чья специальность — ранние английские поэты, снайперский взгляд.

— Как ты себя чувствуешь, Декс?

— Немного голова болит. Генри… полиция… что произошло.

— Полиции не было, — сказал Генри спокойно. — Насчет головы, мне очень жаль. Я подмешал один из сонных порошков Вилмы в твой третий стакан. Это пройдет.

— Генри, что ты говоришь?

Генри вынул листок бумаги из нагрудного кармана.

— Вот записка, которую я оставил жене. Она многое объяснит, я думаю. Я забрал ее, когда все было кончено. Рискнул, что она оставит ее на столе, и я выйду из этого сухим.

— Не понимаю, что ты…

Он взял записку из рук Генри и прочел, с расширяющимися глазами.

Дорогая Билли,

Мне только что позвонил Декс Стэнли. Он в истерике. Похоже, влип во что-то с одной из своих аспиранток. Он в Амберсон Холле. Девушка тоже. Ради бога, приезжай быстрее. Не знаю точно, какова ситуация, но может потребоваться присутствие женщины, и, при данных обстоятельствах, медсестра из изолятора вряд ли подойдет. Я знаю, Декс не слишком тебе нравится, но такой скандал может разрушить его карьеру. Пожалуйста, приезжай.

Генри.

— Что ты сделал, во имя всего святого? — спросил Декс хрипло.

Генри взял записку из безвольных пальцев Декса, достал зажигалку и поджег угол. Когда пламя разгорелось, он уронил обугливающийся лист бумаги в пепельницу на подоконнике.

— Я убил Вилму, — сказал он тем же спокойным голосом. — Дин-дон, злая сука мертва.

Декс пытался сказать что-нибудь и не мог. Та центральная ось вновь пыталась разорваться. Внизу лежала пропасть безумия.

— Я убил свою жену, и теперь я отдаю себя в твои руки.

Теперь к Дексу вернулся голос. Он звучал скрипуче, почти визгливо.

— Ящик, — сказал он. — Что ты сделал с ящиком?

— С ним все прекрасно, — сказал Генри. — Ты сам вложил последнюю деталь в головоломку. Ящик на дне Райдерского Карьера.

Декс смотрел Генри в глаза, пытаясь переварить это. Глаза его друга. Снайперские глаза. Ты не можешь срубить собственную королеву, это против правил, подумал он, еле сдерживая рвущийся наружу взрыв прогорклого хохота. Карьер, сказал он. Райдерский Карьер. Его глубина превышала четыреста футов. Он находился примерно в двенадцати милях от университета. Более тридцати лет Декс там не был. В нем утонула дюжина человек, и три года назад город закрыл его.

— Я уложил тебя в постель, — сказал Генри. — Пришлось отнести тебя в твою комнату. Ты вырубился намертво. Скотч, снотворное, шок. Но ты дышал нормально. Сердце билось как следует. Я проверил все эти вещи. Что бы ты не думал, ты должен знать: у меня не было ни малейшего намерения повредить тебе, Декс.

Оставалось пятнадцать минут до того, как кончался последний класс Вилмы, и ей требовалось пятнадцать минут, чтобы приехать домой, и еще пятнадцать, чтобы добраться до Амберсон Холла. Это давало мне сорок пять минут. Я оказался в Амберсоне в десять. Он был не заперт. Этого было достаточно, чтобы устранить последние сомнения.

— Что ты имеешь в виду?

— Кольцо на поясе уборщика. Оно ушло вместе с ним.

Декс вздрогнул.

— Если бы дверь была заперта — прости, Декс, но, если собираешься играть наверняка, ты должен прикрыть все фланги, — оставалось еще достаточно времени, чтобы вернуться домой раньше Вилмы и сжечь записку.

Я спустился вниз по лестнице — и я держался так близко к стене, как только мог, когда спускался туда, поверь мне…

Генри вошел в лабораторию и огляделся. Она была точно такой, какой Декс оставил ее. Он облизал сухие губы и вытер лицо рукой. Сердце глухо стучало в груди. Держи себя в руках, парень. Всему свое время. Не смотри вперед.

Доски, которые уборщик оторвал от ящика, все так же лежали на столе. Соседний стол был завален лабораторными записями Чарли, которые теперь навсегда останутся незаконченными. Генри рассмотрел все это, и затем достал свой собственный фонарик — тот, который он обычно держал в машине, в отделении для перчаток, на крайний случай — из заднего кармана. Если это не подходит под определение крайнего случая, ничто не подойдет.

Он щелчком включил его, пересек лабораторию и вышел за дверь. Свет неловко качнулся в темноте, и затем он навел его на пол. Он не хотел наступить на что-нибудь, на что наступать не стоило. Двигаясь медленно и осторожно, Генри обошел лестницу сбоку и посветил фонариком вниз. Его дыхание замерло, затем возобновилось, более медленное. Внезапно страх и напряжение ушли, он чувствовал только холод. Ящик был здесь, как Декс и говорил. И шариковая ручка уборщика. И его туфли. И очки Чарли Гересона.

Генри медленно перемещал луч с одного артефакта на другой, высвечивая каждый. Затем он посмотрел на часы, выключил фонарик и засунул обратно в карман. У него оставалось полчаса. Нельзя было терять время.

В чулане уборщика наверху он нашел ведра, мощное чистящее средство, тряпки… и перчатки. Никаких следов. Он спустился обратно, как ученик волшебника, в руках тяжелое пластиковое ведро, полное горячей воды, и пенящийся очиститель, тряпки заброшены на плечо. В тишине гулко звучали его шаги. Ему подумал о словах Декса: оно сидит тихо и ждет. И ему все еще было холодно.

Он начал прибирать.

— Она пришла, — сказал Генри. — О да, она пришла. И она была… возбужденная и счастливая.

— Какая? — переспросил Декс.

— Возбужденная, — он повторил. Она скулила и ныла, как она всегда делает, этим резким, неприятным голосом, но это просто по привычке, я думаю. Все эти годы, Декс, единственной моей частью, которую она не могла полностью контролировать, единственной частью, которую она не могла прижать к ногтю, была дружба с тобой. Наши два стакана, пока у нее были занятия. Наши шахматы. Наше… общение.

Декс кивнул. Да, общение было правильным словом. Немного света во тьме одиночества. Это были не просто шахматы или выпивка; это было лицо Генри над доской, голос Генри, рассказывающий, как обстоят дела на факультете, безобидная болтовня, смех над чем-нибудь.

— Итак, она скулила и жаловалась в своем лучшем «просто зовите меня Билли» стиле, но, я думаю, просто по привычке. Она была возбужденной и счастливой, Декс. Потому что она собиралась, наконец, заполучить под свой контроль последнюю… маленькую… часть. — Он посмотрел на Декса спокойно. — Я знал, что она придет, как видишь. Я знал, что она захочет увидеть, в какое дерьмо ты умудрился вляпаться, Декс.

— Они внизу, — сказал Генри Вилме. Вилма была в ярко-желтой блузке без рукавов и зеленых брюках, слишком тесных для нее. — Прямо внизу. — Внезапно он громко рассмеялся.

Голова Вилмы быстро повернулась, и ее узкое лицо омрачилось подозрением.

— Над чем это ты смеешься? — спросила она своим крикливым, дребезжащим голосом. — Твой лучший друг попал в затруднительное положение с девушкой, а ты смеешься?

Нет, он не должен был смеяться. Но он не мог ничего поделать. Оно сидело под лестницей, сидело тихо и поджидало, давай, попробуй сказать этой штуке в ящике звать тебя Билли, Вилма — и еще один смешок вырвался у него, и прогремел по тусклому коридору первого этажа, как глубинная бомба.

— Ну, у этого есть смешная сторона, — сказал он, едва сознавая, о чем говорит. — Подожди, ты увидишь. Ты подумаешь…

Ее глаза, вечно рыщущие и никогда — спокойные, уперлись в его нагрудный карман, куда он засунул резиновые перчатки.

— Это что, перчатки?

Генри начал извергать слова. В то же время он положил руку на костлявые плечи Вилмы и повел ее к лестнице.

— Ну, он перебрал, понимаешь. От него несет, как от винного завода. Не представляю, сколько он выпил. Все тут облевал. Мне пришлось прибраться. Ужас, что тут творилось, Вилма. Я уговорил девушку подождать. Ты ведь поможешь мне, да? Это же Декс, в конце концов.

— Не знаю, — сказала она, когда они начали спускаться по лестнице в подвальную лабораторию. В ее глазах вспыхнуло темное ликование. — Я должна увидеть, какова ситуация. Ты ничего не знаешь, это очевидно. У тебя истерика. В точности то, чего я ожидала.

— Это верно, — сказал Генри. Они достигли основания лестницы. — Это вот тут. Просто подойди вот сюда.

— Но лаборатория там!

— Да… но девушка… — его опять сотрясал смех, сумасшедшие залпы хохота.

— Генри, да что с тобой? — на сей раз кислое презрение смешивалось с чем-то еще — с чем-то, что могло быть страхом.

Это заставило Генри смеяться сильнее. Его смех отдавался эхом и рикошетил, заполняя темный подвал звуком хохота духов и демонов, сыгравших исключительную шутку.

— Девушка, Билли, — выдавил Генри между беспомощными взрывами хохота. — Вот что так смешно, это девушка, девушка заползла под лестницу и не желает выходить, вот что так забавно, а-хе-хе-хахахахаа И на этом темный керосин веселья зажегся в ее глазах; ее губы загнулись вверх, как обугливающаяся бумага, в то, что обитатели ада могли бы назвать улыбкой. И Вилма прошептала:

— Что он ей сделал?

— Ты можешь спросить у нее, — пробормотал Генри, увлекая ее в темную, трехгранную, широко распахнутую пасть. — Я уверен, ты можешь выспросить у нее, никаких проблем, проще простого.

Внезапно он схватил Вилму за заднюю часть шеи и за талию, наклоняя ее вниз, в то время, как он толкал ее в пространство под лестницей.

— Что ты делаешь? — закричала она недовольно. — Генри, что ты делаешь?

— То, что мне следовало сделать давным-давно, — сказал Генри, смеясь. — Давай, иди туда, Вилма. Просто скажи этому звать тебя Билли, ты, сука.

Она пыталась повернуться, пыталась бороться с ним. Одна рука метнулась к его запястью, резанув пикообразными ногтями, но они вонзились лишь в воздух.

— Прекрати это, Генри! — кричала она. — Немедленно перестань! Прекрати эту глупость! Я… я закричу!

— Кричи сколько хочешь, — промычал он, все еще смеясь. Он поднял одну ногу, приставил к центру ее узкого и безрадостного зада и толкнул. — Я помогу тебе, Вилма. Эй, вылезай! Просыпайся, как тебя там! Просыпайся! Здесь твой обед! Ядовитое мясо! Вставай! Просыпайся!

Вилма пронзительно завопила, нечленораздельный звук, выражавший скорее ярость, чем страх.

И тут Генри услышал это.

Сперва тихий свист, который мог бы издавать работающий в одиночестве человек, сам того не сознавая. Затем он вырос, взлетев по шкале до оглушительного воя. И неожиданно опустился вновь, превращаясь в рычание… потом в ноющий хрип. Это был крайне дикий звук. Всю свою женатую жизнь Генри Нортрап провел в страхе перед женой, но по сравнению с существом из ящика Вилма звучала, как расхныкавшийся ребенок. У Генри было время подумать: «Боже святый, может, это действительно Тасманский дьявол… это какой-то дьявол, в любом случае».

Вилма начала кричать опять, но на сей раз мелодия была куда приятней, по крайней мере, для ушей Генри Нортрапа. Это был звук крайнего ужаса, ее блузка сверкала в темноте под лестницей, неясный маяк. Она рванулась наружу, и Генри оттолкнул ее обратно, призвав всю свою силу.

— Генри! — взвыла она. — Генриииии!

Она ринулась снова, теперь головой вперед, как атакующий бык. Генри поймал ее голову обеими руками, чувствуя, как тугая, проволочная шапка ее локонов расплющивается под ладонями. Он толкнул. И затем, через плечо Вилмы, увидел нечто, что могло быть сверкающими золотом глазами маленькой совы. Глаза были бесконечно холодными и полными ненависти. Ноющий звук сделался громче, переходя в крещендо. И когда оно кинулось на Вилму, через ее тело пробежала вибрация, достаточная, чтобы отбросить его назад. Перед ним промелькнуло ее лицо, ее выпученные глаза, и затем она была утащена во тьму. Она закричала еще раз. Только раз.

— Просто скажи этому звать тебя Билли, — прошептал он.

Генри Нортрап испустил долгий, дрожащий вздох.

— Это продолжалось… какое-то время, — произнес он. — Прошло, может быть, минут двадцать, и рычание и… чавкающие звуки… прекратились тоже. И оно начало свистеть. Совсем как ты говорил, Декс. Как какой-то счастливый чайник. Оно свистело минут пять, затем замолчало. Я посветил туда фонариком. Ящик был продвинут вперед немного. Там была… свежая кровь. И сумочка Вилмы, из нее все высыпалось. Но оно забрало обе туфли. Забавно, правда?

Декс не ответил. Комната купалась в солнечном свете. Снаружи пела птица.

— Я закончил уборку в лаборатории, — продолжил Генри наконец. — Это заняло еще сорок минут, и я чуть было не упустил каплю крови на одной из ламп… заметил ее, когда уже выходил. Но когда я закончил, там все блестело. Я вернулся к машине и поехал к английскому отделению. Становилось поздно, но я не чувствовал ни малейшей усталости. На самом деле, Декс, не думаю, чтобы я когда-либо в жизни соображал так ясно. В подвале английского факультета был ящик. Это осенило меня в самом начале твоей истории. Один монстр ассоциировался с другим, я полагаю.

— Что ты имеешь в виду?

— В прошлом году, когда Бэдлингер был в Англии… ты помнишь Бэдлингера?

Декс кивнул. Бэтлингер был тем человеком, который обошел Генри в битве за кресло в Английском отделении… частью из-за того, что жена Бэдлингера — веселая, живая и общительная, а жена Генри — мегера. Была мегерой.

— Он был в Англии в свободный год. Привез назад кучу разных вещей. Среди них — гигантское чучело какого-то животного. Его звали Несси. Для детей. Этот сукин сын купил его для своих детей. Я всегда хотел детей, ты знаешь. Вилма — нет. Говорила, они мешают жить.

Короче, оно приехало в огромном деревянном ящике, и Бэдлингер приволок его в подвал Английского отделения, сказал, что у него в гараже недостаточно места. Но выбрасывать ящик он не хотел, тот мог пригодиться когда-нибудь. Наши уборщики использовали его, как громадную мусорную корзину. Когда он заполнялся, его опрокидывали в грузовик в день вывоза мусора, и потом набивали снова.

Думаю, именно этот ящик, в котором чертов монстр Бэдлингера приехал из Англии, навел меня на мысль. Я начал понимать, как бы можно было избавиться от твоего Тасманского дьявола. И параллельно стал думать кое-о-чем другом, от чего я жаждал избавиться.

У меня, конечно, были ключи. Я вошел и спустился в подвал. Ящик стоял на месте. Это была большая, громоздкая штуковина, но там же я обнаружил тележку. Я вывалил немногочисленный мусор и установил ящик на ней. Втащил тележку вверх по лестнице и покатил ее, через аллею и назад в Амберсон.

— Ты не взял машину?

— Нет, оставил ее на парковке у Английского факультета. Ящик все равно не влез бы в нее.

До Декса стало кое-что доходить. Генри, конечно, приехал на MG — престарелом спортивном автомобильчике, который Вилма всегда звала его игрушкой. И если Генри был на MG, то Вилма должна была приехать на Скауте — джипе с откидным верхом. Куча свободного места, как гласит реклама.

— Я никого не встретил, — продолжал Генри. — В это время года — и ни в какое другое — кампус абсолютно пуст. Все складывалось просто адски безукоризненно. Мне не попалось ни единой пары фар. Я вернулся в Амберсон Холл и спустил Бэдлингеровский ящик вниз. Оставил его на тележке, обращенным открытой стороной под лестницу. Затем поднялся обратно и достал в чулане уборщика длинный шест, который они используют, чтобы открывать и закрывать окна. Теперь эти шесты есть только в старых зданиях. Я спустился назад и приготовился извлечь ящик — твой Паэллский ящик — из-под лестницы. И тут мне стало не по себе. Видишь ли, я понял, что у ящика Бэдлингера нет крышки. Я замечал это и раньше, но лишь теперь осознал это. По-настоящему.

— И что ты сделал?

— Решил рискнуть, — сказал Генри. — Я взял шест и вытянул ящик наружу. Я обращался с ним так бережно, словно он был полон яиц. Нет… словно он был полон банок с нитроглицерином.

Декс выпрямился, уставившись на Генри.

— Что… что…

Генри мрачно взглянул на него.

— Я впервые рассмотрел его как следует, не забывай. Это было ужасно. — Он задумался, затем повторил опять:

— Это было ужасно, Декс. Он был весь забрызган кровью, местами просто пропитан ею. Я подумал о… помнишь те коробочки с сюрпризом, они везде продавались? Нажимаешь на маленький рычаг, и коробка начинает скрежетать и трястись, затем из-под крышки выскакивает бледная зеленая рука, ударяет по рычагу, и крышка с треском захлопывается. Я подумал об этом.

Я вытащил его — о, очень осторожно — и я клялся, что не стану заглядывать внутрь, несмотря ни на что. Но я заглянул, конечно.

Его голос упал беспомощно, словно вдруг утратив всю силу.

— Я увидел Вилму, Декс. Ее лицо.

— Генри, не надо.

— Я увидел ее глаза, они смотрели вверх, прямо на меня. Ее остекленевшие глаза. И я увидел еще кое-что. Что-то белое. Наверное, кость. И что-то черное. Мохнатое. Свернувшееся там. И свистящее. Очень тихий свист. Думаю, оно спало.

Я выдвинул его как можно дальше и просто стоял там, глядя на него, сознавая, что не смогу вести машину, когда позади эта тварь, которая может выскочить в любой момент… выскочить, и приземлиться мне на шею. Поэтому я начал искать что-нибудь — все равно что — чтобы закрыть ящик Бэдлингера.

Я прошел в комнату для животных, и там была пара клеток, достаточно больших для Паэллского ящика, но я не смог найти чертовы ключи. Я поднялся по лестнице, мне по-прежнему ничего не попадалось. Не знаю, как долго я там рыскал, но меня не покидало чувство, что время уходит. Я стал потихоньку сходить с ума. Затем я наткнулся на ту большую лекционную аудиторию, в дальнем конце коридора.

— Аудитория 6?

— Да, думаю, да. Там красили стены. На полу было расстелено большое парусиновое полотно, защищающее от брызг. Я подобрал его, и вернулся к лестнице, и я протолкнул Паэллский ящик внутрь Бэдлингерского. Осторожно!.. ты не поверишь, как осторожно я проделал это, Декс.

Когда меньший ящик оказался внутри большего, Генри ослабил ремни на тележке факультета и взял парусиновое полотно за край. Оно жестко зашелестело в тишине подвала Амберсон Холла. Как и дыхание Генри. А рядом раздавался этот тихий свист. Генри замер, ожидая, что он прекратится, изменится. Этого не произошло. Он так вспотел, что рубашка промокла насквозь, облепила грудь и спину.

Двигаясь осторожно, стараясь не спешить, он обернул полотно вокруг ящика Бэдлингера три раза, затем четыре, затем пять. В тусклом свете, льющемся из лаборатории, Бэдлингерский ящик теперь выглядел мумифицированным. Придерживая шов рукой, он обернул сначала один, потом другой ремень вокруг ящика. Туго затянул их и затем отступил назад, застыв на мгновение. Он взглянул на часы. Было чуть больше часа. Его сердце ритмично билось.

Снова пододвинувшись вперед, с нелепым желанием закурить (он бросил шестнадцать лет назад), он взялся за тележку, наклонил ее назад и медленно потащил вверх по лестнице.

Снаружи, под бесстрастно наблюдающей луной, он взгромоздил все сооружение, тележку и остальное, на заднее сидение автомобиля, о котором привык думать, как о джипе Вилмы — хотя Вилма не заработала и десяти центов с того дня, когда он женился на ней. Он не поднимал ничего тяжелее с тех пор, как студентом работал на транспортную компанию в Вестбруке. В верхней точке подъема копье боли, казалось, пробуравило его поясницу. Несмотря на это, он плавно опустил свой груз на заднее сидение, так нежно, как спящего младенца. Он попробовал поднять верх, но тот не поддавался: ручка тележки выпирала на четыре дюйма дальше, чем нужно. Он ехал с откинутым верхом, и на каждом ухабе или выбоине у него замирало сердце. Уши вслушивались в свист, ожидая, что он взлетит до пронзительного визга и тут же перейдет в гортанный рев бешенства, готовясь к резкому треску полотна, разрываемого зубами и когтями.

И наверху луна, мистический серебряный диск, скользила по небу.

— Я выехал к Райдерскому Карьеру, — продолжил Генри. — Впереди дорогу перегораживала цепь, но я снизил скорость и обогнул ее. Задним ходом я подъехал к самому краю воды. Луна все еще была высоко, и я мог видеть ее отражение, мерцавшее в черной глубине, словно утонувший серебряный доллар. Я долго кружил там, прежде чем смог заставить себя взяться за эту штуку. На самом деле, Декс, там было три тела… останки трех человеческих существ. И я начал задумываться… куда они делись? Я видел лицо Вилмы, но оно выглядело… бог мой, оно выглядело совершенно плоским, как хэллоуинская маска. Как много оно отъело от них, Декс? Как много могло оно съесть? И я начал понимать, что ты подразумевал под этой осью, пытающейся разорваться.

Оно по-прежнему издавало этот свист. Я мог слышать его, слабый и приглушенный, сквозь парусиновое полотно. Я обхватил его и рванул вверх, внезапно осознав: теперь или никогда. Оно поехало наружу… и я думаю, оно подозревало, Декс… потому что, когда тележка начала наклоняться к воде, оно принялось выть и рычать снова… и полотно стало дергаться и выпячиваться… и я рванул опять. Я вложил в это всю свою силу… дернул так, что сам едва не полетел в чертов карьер. И оно рухнуло туда. Раздался всплеск… и оно исчезло. Осталась лишь рябь на воде, затем и она исчезла тоже.

Он замолчал, глядя на свои руки.

— И ты приехал сюда, — сказал Декс.

— Сначала я вернулся в Амберсон Холл. Навел порядок под лестницей. Собрал все Вилмины вещи и засунул обратно в ее сумочку. Подобрал туфлю уборщика и его ручку и очки твоего аспиранта. Сумочка Вилмы все еще на сидении. Я оставил машину на нашей — на моей — подъездной дорожке. По пути я выбросил в реку остальное.

— И что потом? Пришел сюда?

— Да.

— Генри, ну а если бы я проснулся до твоего прихода? Позвонил в полицию?

Генри Нортрап ответил коротко:

— Этого не случилось.

Они уставились друг на друга, Декс со своей кровати, Генри со стула у окна.

Тихо, почти неслышно, Генри произнес:

— Вопрос в том, что будет дальше. Три человека скоро будут объявлены пропавшими. Ничто не связывает всех троих вместе. Нет никаких признаков грязной игры; я позаботился об этом. Ящик Бэдлингера, тележка, малярное полотно — их пропажу, по-видимому, тоже обнаружат. Начнутся поиски. Но вес тележки приведет ящик на дно карьера, и… на самом деле там нет никаких тел, не так ли, Декс?

— Нет, — сказал Декс Стэнли. — Полагаю, нет.

— Но что ты собираешься делать, Декс? Что ты скажешь?

— О, я мог бы рассказать историю, — усмехнулся Декс. — И закончить в психбольнице штата. Возможно, обвиненный в убийстве уборщика и Гересона, если не твоей жены. Неважно, насколько хороша была твоя уборка, судебные полицейские найдут следы крови на полу и стенах лаборатории. Пожалуй, я буду держать рот на замке.

— Спасибо, — сказал Генри. — Спасибо, Декс.

Декс подумал о той неуловимой вещи, которую Генри назвал общением. Проблеск света во тьме. Он подумал об игре в шахматы, возможно, два раза в неделю вместо одного. Возможно, даже три раза в неделю… и, когда партия не закончится к десяти, можно будет продолжать ее до полуночи, если ни у кого из них не будет занятий рано утром. Вместо того, чтобы откладывать доску в сторону (после чего, весьма вероятно, Вилма «совершенно случайно» опрокинула бы фигуры, «вытирая пыль», и игру пришлось бы начинать с самого начала вечером следующего четверга). Он подумал о своем друге, наконец освободившемся от этих Тасманских дьяволов другого сорта, убивающих более медленно, но также верно — через сердечный приступ, удар, рак, повышенное кровяное давление, воющих и свистящих под ухом до самого конца.

И в последнюю очередь он подумал об уборщике, подбрасывающем свой четвертак, и о том, как четвертак падает, и закатывается под лестницу, где очень старый ужас сидит тихо и ждет, покрытый пылью и паутиной, притаившийся… ждет своего удобного случая.

Как там говорил Генри? Все сложилось просто адски безукоризненно.

— Не нужно благодарить меня, Генри, — сказал он.

Генри поднялся.

— Если ты оденешься, — сказал он, — то сможешь подбросить меня до кампуса. Тогда я мог бы вернуться домой на MG и заявить, что Вилма пропала.

Декс обдумал это. Генри приглашал его пересечь почти невидимую линию, отделяющую свидетеля от соучастника. Хочет ли он перейти через нее?

Наконец он свесил ноги с кровати. — Хорошо, Генри.

— Спасибо, Декстер.

Декс медленно расплылся в улыбке. — Все в порядке, — сказал он. — В конце концов, для чего нужны друзья?

Моя маленькая зазубренная гарантия безопасности

Небольшое эссе, в котором Кинг с юмором рассказывает, какие мысли приходят ему в голову, когда он смотрит на ледовый топор марки «DMM Predator».

* * *

Это не та вещь, которая вдохновляет все эти детские стишки. Я смотрю на ледовый топор марки «DMM Predator» («Хищник») и думаю об убийстве. Я беру его из гаража, нахожу кусок деревяшки и загоняю в нее конец кирки, пытаясь не рисовать в своем воображении, как легко этот же самый наконечник проникнет в череп и пронзит мягкое серое вещество под ним. Это доставляет странное удовольствие. Как я думаю, именно поэтому все эти электрошокеры, банки с перцовым газом и метательные звездочки ниндзей, которые можно увидеть в окнах ломбардов, выглядят несерьезно. Этим топором можно нанести серьезные повреждения. По настоящему серьезные повреждения.

На кирке есть зазубрины, возможно для того, чтобы предотвратить выскальзывание из того, во что она была погружена, и когда я рассматриваю отверстия в дереве, я вижу, что они выглядят не как пробоины, как я ожидал, похожие на большие точки, которые рисуют дети, а как ромбовидные таблетки от кашля.

Глядя на эти дыры, я ничего не могу с собой поделать, и представляю себе человеческое тело, усыпанное ими. Я вижу, как топор входит в живот, в горло, в лоб. Я вижу, как он полностью, по свою 11-ю зазубрину, погружается в основание шеи или в глазницу.

О Боже, мне кажется, все американцы больны.

А может, мне так не кажется. Подобно множеству инструментов, которые приходят на ум — молотки, отвертки, дрели, буры и стамески — ледовый топор «Хищник» имеет определенную нездоровую притягательность, красоту с такой степенью жестокости, что более похоже на невроз. Но изучите его и вы увидите, что у топора нет бесполезных частей, начиная с грубо обтесанного черенка с петлей на ремне и кончая страшным верхним концом. Я не совсем уверен в назначении куска металла на нем, который выглядит как открывалка для бутылок Пола Баньяна, но я уверен, что у нее есть определенное предназначение.

Из этого я делаю следующий вывод: на самом деле, когда я держу топор в руках, я чувствую не столько возможность убийства, сколько притягательность смерти. Я чувствую, как он говорит мне об уязвимости человеческой плоти, а еще о гибкости и решительности человеческого разума: лежа на столе, он шепчет: «Если понадоблюсь, ты знаешь, где найти меня».

У меня нет планов заняться скалолазанием; у меня кружится голова, когда я взбираюсь на самый верх стремянки. Но я держу «Хищника» под кроватью. Почему бы и нет? Никогда не знаешь, когда может понадобиться хороший инструмент. Тот, что определяет разницу между жизнью и смертью.

Откровения Беки Полсон

Убираясь в доме, Бэкки Полсон находит пистолет своего своего мужа и любопытства ради заглянула в дуло. И в этот момент поскользнулась и «пустила себе пулю в лоб». Но при этом не умерла. А наступило у нее просветление. И обратился к ней сам Иисус Христос. И дал он ей дельные советы.

* * *

Случившееся было в общем-то просто — во всяком случае в начале. А случилось то, что Ребекка Полсон прострелила себе лоб из пистолета 22-го калибра, принадлежавшего Джо, ее мужу. Произошло это во время ее ежегодной весенней генеральной уборки, которая в этом году (как и почти в каждом году) пришлась на середину июня. В таких делах Бека обычно мешкала.

Она стояла на невысокой стремянке и рылась в хламе на верхней полке стенного шкафа в нижнем коридоре, а полсоновский кот, массивный полосатый Оззи Нельсон, сидел в дверях гостиной и наблюдал за ней. Из-за спины Оззи доносились встревоженные голоса полсоновского большого старого «Зенита», который позже стал чем-то далеко превосходящим обычный телевизор.

Бека стаскивала с полки то одно, то другое — не обнаружится ли что-нибудь, еще годное к употреблению, хотя, правду сказать, не надеялась на это. Четыре-пять вязаных зимних шапочек, все побитые молью и частично распустившиеся. Она бросила их через плечо на пол коридора. Затем том «Ридерс дайджест» от лета 1954 года, предлагающий выжимки из «Безмолвно струись, струись глубоко» и «А вот и Джоггл». От сырости он разбух до размеров манхэттенской телефонной книги. Его тоже — через плечо. А! Зонтик вроде бы исправный…, и картонная коробка с чем-то.

Коробка из-под туфель. То, что внутри, оказалось тяжелым. Когда она наклонила коробку, оно сдвинулось. Она сняла крышку и бросила ее через плечо (чуть было не угодив в Оззи, решившего подойти поближе). Внутри коробки лежал пистолет с длинным стволом и рукояткой под дерево.

— Ой! — сказала она. — Эта пакость!

Она вынула пистолет из коробки, не заметив, что курок взведен, и повернула его, чтобы заглянуть в маленький змеиный глаз дула, полагая, что увидит пулю, если она там.

Она помнила этот пистолет. До последних пяти лет Джо был членом дерриковского «Ордена Лосей». Лет десять назад (а может быть, пятнадцать) Джо под винными парами купил пятнадцать лотерейных билетов Ордена. Бека так разъярилась, что две недели не разрешала ему совать в себя его мужской причиндал. Этот пистолет 22-го калибра для учебной стрельбы был третьим призом лотереи.

Джо некоторое время из него постреливал, вспомнила Бека. Пулял по бутылкам и консервным банкам на заднем дворе, пока она не пожаловалась на грохот.

Тогда он начал уходить с пистолетом в песчаный карьер, в который упиралась их дорога. Она чувствовала, что он уже тогда утратил интерес к этому занятию — но еще некоторое время продолжал стрелять, чтобы она не воображала, будто взяла над ним верх. А потом пистолет исчез. Она думала, Джо его променял на что-нибудь — на зимние покрышки или аккумулятор, — а он тут.

Бека поднесла дуло к самому глазу, заглядывая внутрь, стараясь углядеть пулю. Но видела только темноту. Ну, значит, не заряжен.

«Все равно заставлю его от него избавиться, — думала она, спускаясь со стремянки спиной вперед. — Сегодня вечером. Когда он вернется с почты. «Джо, — скажу я, — пистолет в доме ни к чему, даже если поблизости нет детей и он не заряжен. Ты же из него даже по бутылкам не стреляешь», — вот что я скажу».

Думать так было очень приятно, но подсознание знало, что она, конечно, ничего подобного не скажет. В доме Полсонов дороги выбирал и лошадьми правил почти всегда Джо. Наверное, лучше всего было бы самой от него избавиться — закинуть в пластиковый мешок под остальной хлам с этой полки. И пистолет вместе со всем остальным отправится на свалку, когда Винни Марголис в следующий раз остановится забрать их мусор. Джон не хватится того, о чем давно забыл — крышку коробки покрывал ровный густой слой пыли. То есть не хватится, если у нее достанет ума не напоминать ему о нем.

Бека спустилась с последней ступеньки стремянки. И тут левой ногой наступила на «Ридерс дайджест». Верхняя крышка поехала назад, потому что сгнивший переплет тут же лопнул. Бека зашаталась, сжимая пистолет в одной руке, а другой отчаянно размахивая, чтобы сохранить равновесие. Ее правая ступня опустилась на кучку вязаных шапочек, которые тоже поехали под ней. Падая, Бека поняла, что выглядит как женщина, которая затеяла самоубийство, а не уборку.

«Ну, он не заряжен», — успела подумать она, но пистолет-то был заряжен, а курок взведен. Взведен на протяжении многих лет, будто поджидал ее. Она тяжело плюхнулась на пол, и боек пистолета ударил по пистону. Раздался глухой невпечатляющий хлопок, не громче, чем детская шутиха в жестяной банке, и пуля «винчестер» двадцать второго калибра вошла в мозг Беки Полсон чуть выше левого глаза. Она просверлила черную дырочку, чуть голубоватую по краям, цвета едва распустившихся касатиков.

Ее затылок стукнулся о стену, и в левую бровь из дырочки сползла струйка крови. Пистолет, из дула которого курился светлый дымок, упал к ней на колени. Ее руки секунд пять легонько барабанили по полу, левая нога согнулась, потом рывком распрямилась. Кожаная тапочка слетела со ступни и ударилась о противоположную стену. Глаза Беки оставались открытыми еще полчаса, их зрачки то расширялись, то сужались.

Оззи Нельсон подошел к двери гостиной, мяукнул по адресу Беки и начал умываться.

* * *

Джо заметил пластырь над ее глазом, когда она вечером накрывала ужин. Он пришел домой полтора часа назад, но последнее время словно бы ничего в доме не замечал, поглощенный чем-то своим, бесконечно от нее далеким. Это не тревожило ее так, как когда-то — во всяком случае, он не допекал ее требованиями допустить его мужской причиндал в ее дамкость.

— Что это у тебя с головой? — спросил он, когда она поставила на стол миску фасоли и блюдо с багровыми сосисками.

Она рассеянно потрогала пластырь. Да, действительно, что у нее с головой? Она толком не помнила. В середине дня был какой-то черный провал, будто чернильное пятно. Она помнила, как кормила Джо завтраком и стояла на крыльце, когда он уехал на почту на своем «пикапе» — все это было кристально ясным. Она помнила, как загрузила новую стиральную машину бельем, пока по телевизору гремело «Колесо Фортуны». Это тоже было ясным. Затем начиналось чернильное пятно. Она помнила, как положила цветную стирку и включила холодный цикл. У нее сохранились очень смутные, очень сбивчивые воспоминания, как она поставила в духовку два замороженных обеда «Голодный муж» (Бека Полсон любила поесть), но после — ничего. До той минуты, когда она очнулась на кушетке в гостиной. Оказалось, что она сменила брюки и цветастую блузу на платье и надела туфли на высоких каблуках. И заплела волосы в косы. Что-то давило ее колени и плечи, а лбу было щекотно. Оззи Нельсон! Оззи задними ногами стоял у нее на коленях, а передние лапы положил ей на плечи. Он деловито вылизывал кровь с ее лба и из брови. Она сбросила Оззи на пол и посмотрела на часы. Джо вернется домой через час, а она даже еще не занялась ужином. Она потрогала голову, которая вроде бы побаливала.

* * *

— Бека?

— Что? — Она села на свое место и принялась накладывать себе фасоль.

— Я спросил, что у тебя с головой?

— Посадила шишку, — сказала она…, хотя, когда она спустилась в ванную и погляделась в зеркало, выглядело это не шишкой, выглядело это дыркой. — Просто шишку посадила.

— А! — сказал он, утрачивая интерес, развернул свежий номер «Спорте иллюстрейтид», который пришел утром, и тут же погрузился в сон наяву. В этом сне он медленно скользил ладонями по телу Нэнси Фосс. Этому занятию, как и тем, что вытекали из него, он усердно предавался последние полтора месяца или около того. Бог да благословит почтовые власти Соединенных Штатов за то, что Нэнси Фосс перевели из Фолмута в Хейвен — вот и все, что он мог бы сказать. Потеря для Фолмута — удача для Джо Полсона. Выпадали целые дни, когда он почти не сомневался, что умер и попал на Небеса, а таким резвым причиндал в последний раз был в дни, когда он в девятнадцать лет путешествовал по Западной Германии с армией США. Потребовалось бы куда больше, чем пластырь на лбу жены, чтобы по-настоящему привлечь его внимание.

Бека положила себе три сосиски, поразмыслила и добавила четвертую. Облила сосиски и фасоль кетчупом, а потом все хорошенько перемешала. Результат несколько напоминал последствия столкновения двух мотоциклов на большой скорости. Она налила себе виноградного сока «Кул-Эйд» из кувшина на столе (Джо пил пиво) и тогда кончиками пальцев потрогала пластырь — она то и дело к нему прикасалась, едва его наклеила. Всего лишь прохладная лента. Это-то нормально…, но под ней ощущалась круглая впадина. Дырка. Вот это нормальным не было.

— Просто шишку набила, — пробормотала она опять, будто заклинание. Джо не поднял головы, и Бека принялась за еду.

«Ну, аппетита это мне не испортило, что бы там ни было, — думала она. — Да и что его портит? Еще не было такого случая. Когда по радио объявят, что все эти ракеты запущены и близок конец света, я, наверное, буду есть и есть, пока одна не вдарит по Хейвену».

Она отрезала себе ломоть от каравая домашней выпечки и начала подбирать фасолевую жижицу.

При виде этой…, этой метки у себя на лбу она тогда испугалась, очень испугалась. Нечего себя обманывать, будто это просто метка, вроде синяка. А если кому-то хочется узнать, подумала Бека, так она им объяснит, что увидеть лишнюю дырку у себя в голове — не самое бодрящее зрелище. Как-никак в голове помещается мозг. Ну а что она сделала тогда…

Она попыталась отогнать эту мысль, но было слишком поздно. Слишком поздно, Бека, бубнил голос у нее в голове — совсем такой, какой был у ее покойного отца.

Она тогда уставилась на дырку и смотрела на нее, а потом открыла ящик слева от раковины, порылась в своей убогой косметике руками, которые словно были не ее. Вытащила карандашик для бровей и снова посмотрела в зеркало.

Она подняла руку с карандашиком, повернув его тупым концом к себе, и начала медленно засовывать в дырку на лбу. «Нет! — стонала она про себя. — Прекрати, Бека, ты же не хочешь…»

Но, видимо, что-то в ней хотело, потому что она продолжала. Никакой боли она не чувствовала, а карандашик идеально подходил по ширине. Она протолкнула его на дюйм, затем на два, затем на три. Она смотрела на себя в зеркале, на женщину в цветастом платье, у которой изо лба торчал карандаш. Она протолкнула его на четвертый дюйм.

Карандаша почти не осталось, Бека, будь осторожна, ты же не хочешь, чтобы он провалился туда и стучал, когда ты будешь ворочаться ночью. Будил Джо…

Она истерически захихикала.

Пять дюймов — и тупой кончик карандаша наконец наткнулся на что-то. Оно было твердое, но легонький нажим создал ощущение губчатости. В тот же миг весь мир обрел пронзительную яркость, позеленел, и кружева воспоминаний заплясали в ее сознании — в четыре года она катается на санках в комбинезончике старшего брата, моет классную доску после уроков, «импала» пятьдесят девятого года ее дяди Бена, запах свежескошенного сена…

Она выдернула карандашик из головы, судорожно опоминаясь, в ужасе ожидая, что из дырки хлынет кровь. Но крови не было, и не было следов крови на блестящей поверхности карандашика для бровей. Ни крови, ни…, ни…

Об этом она думать не будет! Она бросила карандашик назад в ящик и одним толчком задвинула ящик. Ее первое желание заклеить дырку вернулось с утроенной силой.

Она открыла зеркальную дверцу аптечки и ухватила жестяную коробочку с пластырями. Коробочка выскользнула из ее дрожащих пальцев и со стуком скатилась в раковину. Бека вскрикнула и тут же приказала себе заткнуть дырку, заткнуть, и все. Заклеить, заставить исчезнуть. Вот что надо было сделать, вот что требовалось. Карандашик для бровей? Ну и что? Забыть — и конец. У нее нет никаких симптомов повреждения мозга, таких, какие она наблюдала в дневных программах и в «Докторе Маркусе Уэбли» — вот что главное. Она совершенно здорова. Ну а карандашик…, забыть, и все тут!

И она забыла — во всяком случае, до этой минуты. Она посмотрела на недоеденный обед и с каким-то оглушенным юмором поняла, что ошиблась относительно своего аппетита — кусок в горло не лез.

Она отнесла свою тарелку к мешку для мусора и соскребла в него объедки, а Оззи беспокойно кружил у ее ног. Джо не оторвался от журнала. В его воображении Нэнси Фосс снова спрашивала его, действительно ли язык у него такой длинный, как кажется.

* * *

Она пробудилась глубокой ночью от какого-то спутанного сна, в котором все часы в доме разговаривали голосом ее отца. Джо рядом с ней распростерся на спине в своих боксерских трусах и храпел.

Ее рука потянулась к пластырю. Дырка не болела, не ныла, но чесалась. Она потерла пластырь, но осторожно, опасаясь новой зеленой вспышки. Однако все обошлось.

Перекатившись на бок, она подумала: «Ты должна сходить к доктору, Бека. Надо, чтобы ею занялись. Не знаю, что ты сделала, но…»

«Нет, — ответила она себе. — Никаких докторов». Она перекатилась на другой бок, думая, что будет часами лежать без сна, задавая себе пугающие вопросы. А вместо того уснула через минуту-другую.

* * *

Утром дырка под пластырем почти не чесалась, и было очень просто не думать о ней. Она приготовила Джо завтрак и проводила его на работу. Кончила мыть посуду и вынесла мусор. Они держали его возле дома в сараюшке, который построил Джо — строеньице немногим больше собачьей конуры. Дверцу приходилось надежно запирать, не то из леса являлись еноты и устраивали кавардак.

Она вошла внутрь, морща нос от вони, и поставила зеленый мешок рядом с остальными. В пятницу или субботу заедет Винни, а тогда она хорошенько проветрит сараюшку. Пятясь из дверцы, она увидела мешок, завязанный не так, как остальные. Из него торчала загнутая ручка, вроде ручки зонтика.

Из любопытства она потянула за нее и действительно вытащила зонтик. Вместе с зонтиком на свет появилось несколько зацепившихся за него побитых молью распускающихся шапочек.

Смутное предупреждение застучало у нее в голове. На мгновение она словно посмотрела сквозь чернильное пятно на то, что скрывалось за ним, на то, что произошло с ней (дно это на дне что-то тяжелое что-то в коробке что-то чего Джо не помнит не} вчера. Но разве она не хочет узнать?

Нет.

Не хочет.

Она хочет забыть.

Она попятилась вон из сараюшки и задвинула засовы руками, которые тряслись только чуть-чуть.

* * *

Неделю спустя (она все еще меняла пластырь каждое утро, но ранка затягивалась — она видела заполняющую ее новую розоватую ткань перед зеркалом в ванной, когда светила в дырку фонариком Джо) Бека узнала то, что половина Хейвена либо знала, либо вычислила — что Джо ее обманывает. Ей сказал Иисус. В последние три дня или около того. Иисус рассказывал ей самые поразительные, ужасные, сокрушающие вещи. Ей от них становилось нехорошо, они лишали ее сна, они лишали ее рассудка…, но разве не были они удивительными? Разве не были правосудными? И разве она перестанет слушать, просто перевернет Иисуса на Его лик, может быть, завизжит на Него, чтобы Он заткнулся? Нет и нет. Во-первых. Он же Спаситель. Во-вторых, вещи, которые ей рассказывал Иисус, вызывали в ней жуткую насильственную потребность узнавать о них.

Бека никак не связывала начало этих божественных откровений с дыркой у нее во лбу. Иисус стоял на полсоновском телевизоре «Зенит», и стоял Он там лет двадцать. А до того, как упокоиться на «Зените», он венчал поочередно два радиоприемника «Ар-си-эй» (Джо Полсон всегда покупал все исключительно американское). Это была чудесная картинка, создававшая трехмерное изображение Иисуса, которую сестра Ребекки прислала ей из Портсмута, где жила. Иисус был облачен в простое белое одеяние, а в руке Он держал пастушеский посох. Поскольку картинка была сотворена (Бека считала «изготовлена» слишком низменным словом для подобия, которое казалось настолько реальным, что в него почти можно было засунуть руку) до появления Битлов и тех перемен, которые они обрушили на мужские прически, Его волосы были не очень длинными и безупречно аккуратными. Христос на телевизоре Беки Полсон зачесывал свои волосы слегка на манер Элвиса Пресли, после того как Пресли расстался с армией. Глаза у него были карие, кроткие и добрые. Позади него в безупречной перспективе уходили вдаль овечки, белоснежные, как белье в телевизионной рекламе мыла. Бека и ее сестра Коринна и ее брат Роланд выросли на овечьей ферме под Глостером, и Бека по личному опыту знала, что овцы ни-ког-да не бывают такими белыми и пушисто-кудрявыми, будто облачка хорошей погоды, опустившиеся на землю. Но, рассуждала она, если Иисус мог претворять воду в вино и воскрешать мертвых, так и подавно был способен, пожелай он того, удалить дерьмо, налипшее на задницы агнцев.

Пару раз Джо пытался убрать изображение с телевизора, и вот теперь ей стало ясно почему. Да уж, будьте уверены. У Джо, конечно, имелись высосанные из пальца оправдания. «Как-то неловко держать Иисуса на телевизоре, когда мы смотрим «Втроем веселее» или «Ангелы Чарли», — говорил он. — Почему бы тебе не поставить его на комод в спальне, Бека? Или…, знаешь что? Почему бы не убрать его на комод до воскресенья, а тогда можешь принести его вниз и поставить на телик, пока будешь смотреть Джимми Суоггарта, и Рекса Хамбарда, и Джерри Фолуэлла (Джерри Фолуэлл — евангелист-проповедник, выступавший по телевидению.)? Голову прозакладываю, Иисусу Джерри Фолуэлл нравится куда больше, чем «Ангелы Чарли».

Она отказалась.

— Когда приходит мой черед на четверговый покер, ребятам это не по вкусу, — сказал он в другой раз. — Никому не хочется, чтобы Иисус Христос смотрел на него, когда он надеется прикупить карту к флэшу или пополнить стрейт.

— Может, им не по себе, потому что они знают, что азартные игры — дело рук Дьявола, — отрезала Бека.

Джо, хорошо игравший в покер, оскорбился.

— Значит, фен для сушки волос — это тоже дело рук Дьявола, как и кольцо с гранатом, которое тебе так нравится, — сказал он. — На какие шиши они куплены? Может, вернешь их, а деньги пожертвуешь Армии Спасения? Погоди, по-моему, чеки у меня в ящике.

После этого она согласилась, чтобы Джо поворачивал Иисуса лицом к стене на вечер одного четверга в месяц, когда его грязные на язык, дующие пиво дружки приходили к ним играть в покер…, но и только.

И вот теперь ей стала ясна истинная причина, почему он хотел избавиться от этого изображения. Конечно, он с самого начала понимал, что изображение это магическое. Ну…, пожалуй, более подходящее слово — «священное», а магия — это для язычников: охотников за головами и католиков и всех вроде них. Ну, да ведь в конечном счете между ними никакой разницы нет, верно? Все это время Джо наверняка чувствовал, что изображение это особое, что через него будет изобличен его грех.

Ну конечно, она должна была догадываться, что кроется за этой его озабоченностью в последнее время, должна была понимать, что есть причина, почему он по ночам больше к ней не лезет. Но, правду сказать, это было облегчением — секс ведь оказался именно таким, как ее предупреждала мать — омерзительным и грубым, иногда болезненным и всегда унизительным. И еще: она ведь иногда ощущала запах духов на его воротничке? Если так, то и этого она не желала замечать, и не замечала бы и дальше, если бы седьмого июля изображение Иисуса на «Зените» не заговорило. Теперь она поняла, что, кроме того, не замечала третьего обстоятельства: примерно тогда же, когда прекратилось лапанье и воротнички запахли духами, старик Чарли Истбрук ушел на пенсию, и на его место с фол-мутской почты перевели женщину по имени Нэнси Фосс. Она догадывалась, что эта Фосс (кого Бека теперь мысленно называла просто «Эта Шлюха») была лет на пять старше ее и Джо, то есть было ей под пятьдесят, но в свои пятьдесят она была худощава, ухоженна и привлекательна. Сама Бека за время брака немного прибавила в весе — со ста двадцати шести фунтов до ста девяноста трех, в основном после того, как Байрон, их единственный птенчик и сын, улетел из гнезда.

Продолжать и дальше не замечать она не могла. Если Эта Шлюха на самом деле получает удовольствие от животного сексуального соития с его хрюканьем, дерганьем и заключительным выбросом липкой дряни, которая слегка попахивала рыбьим жиром, а с виду походила на дешевое средство для мытья посуды, значит, Эта Шлюха сама мало чем отличается от животного, и это, бесспорно, освобождало Беку от неприятной обязанности, пусть исполнять ее приходилось все реже. Но когда изображение Иисуса заговорило и совершенно точно сообщило ей, что происходит, не замечать она уже больше не могла. Она понимала, что надо будет что-то сделать.

Изображение в первый раз заговорило сразу после трех часов в четверг. Через восемь дней после того, как она выстрелила себе в голову, и примерно через четыре дня после того, как ее решимость забыть, что это дырка, а не просто метка, наконец начала оказывать действие. Бека шла в гостиную из кухни с небольшим угощением для себя (половина кофейного рулета и пивная кружка с «Кул-Эйд»), чтобы смотреть «Клинику». Она уже больше не верила, что Люку удастся найти Лору, но у нее не хватало духу полностью отказаться от надежды.

Она нагнулась, чтобы включить «Зенит», и тут Иисус сказал: «Бека, Джо ложится на Эту Шлюху во время каждого обеденного перерыва на почте, а иногда вечером после закрытия. Однажды он до того взъярился, что вставил ей, когда якобы помогал сортировать почту. И знаешь что? Она даже не сказала: «Подожди хотя бы, пока я не разложу срочные отправления».

Бека взвизгнула и пролила «Кул-Эйд» на телик. Просто чудо, подумала она, когда обрела способность думать, что кинескоп не взорвался. Кофейный рулет полетел на ковер.

— И это не все, — сказал ей Иисус. Он прошел через половину картинки — Его одеяние колыхалось у Его лодыжек — и сел на камень, торчавший из земли. Он зажал свой посох между коленями и мрачно посмотрел на нее. — В Хейвене творится много чего. Ты и половине не поверишь!

Бека снова взвизгнула и упала на колени. Одно колено точно впечаталось в рулет, и малиновая начинка брызнула в морду Оззи Нельсона, который пробрался в гостиную посмотреть, что там творится.

— Господь мой! Господь мой! — вопияла Бека. Оззи с шипением удрал на кухню, где забрался под плиту, а с его усов медленно капало липкое варенье. Он оставался там до конца дня.

— Ну, все Подсоны никуда не годились, — сказал Иисус. К Нему приблизилась овечка, и он хлопнул ее Своим посохом с рассеянным раздражением, которое даже в этом ее ошеломленном состоянии напомнило Беке давно покойного отца. Овечка отбежала, чуть-чуть колыхаясь из-за эффекта трехмерности. Она исчезла из картинки — словно бы изогнувшись, когда скрывалась за краем…, ну, да это просто обман зрения, твердо решила Бека. — Ну совсем никуда не годились, — продолжал Иисус. — Дед Джо был блудником чистейшей воды, как ты прекрасно знаешь, Бека. Всю жизнь им его довесок заправлял. А когда он заявился сюда, знаешь, что мы сказали? «Мест нет», — вот, что мы сказали. Иисус наклонился вперед, все еще сжимая Свой посох. «Оправляйся к мистеру Раздвоенное Копыто там внизу, — сказали мы. — Квартиру себе ты найдешь, не сомневайся. Вот только твой новый домохозяин, наверное, сильно тебя поприжмет», — сказали мы.

Тут, против всякого вероятия, Иисус подмигнул ей…, и вот тогда Бека с воплем вылетела из дома.

* * *

Задыхаясь, она остановилась на заднем дворе. Волосы, такого светло-мышиного цвета, который и заметить-то трудно, упали ей на лицо. Сердце у нее в груди колотилось с такой силой, что она перепугалась. Слава Богу, что хоть никто не слышал, как она кричала, и не видел ее. Они с Джо жили в дальнем конце Ниста-роуд, и близкими их соседями были Бродски, полячишки в замызганном трейлере. И до них — добрых полмили. Услышь ее кто-нибудь, так подумал бы, что в доме Джо и Беки Полсонов появилась какая-то свихнутая.

«Так ведь у Полсонов в доме завелась свихнутая. Верно? — подумала она. — Если ты и вправду веришь, что Иисус на картинке начал с тобой разговаривать, значит, ты свихнулась. Папочка избил бы тебя до третьего посинения, чтобы думать такого не смела: до первого посинения за вранье, до второго посинения — за то, что поверила своему же вранью, а до третьего — чтоб не орала. Бека, ты таки свихнулась. Изображения не разговаривают».

— Да…, и это тоже ничего не говорило, — внезапно раздался другой голос. — Этот голос исходил из твоей собственной головы. Не знаю, как это может быть…, откуда ты могла узнать такое… Но было именно так. Может, дело тут в том, что случилось с тобой на прошлой неделе, а может, и нет, но ты сама говорила за Иисуса на картинке. А картинка на самом деле ничего не говорила — ну, как резиновая мышка Топо Джиджо в шоу Эда Салливана.

Но почему-то мысль, что причиной может быть (дырка) то, другое, оказалась страшнее мысли, будто говорило изображение, потому что такое иногда показывали в «Маркусе Уэбли», вроде истории про того типа, у которого в мозгу была опухоль, а он из-за нее надевал нейлоновые чулки своей жены и ее туфли. Нет, ничего подобного она в свои мысли не допустит.

Это же могло быть чудо. Как-никак, а чудеса происходят что ни день. Взять хотя бы Туринскую Плащаницу и исцеления в Лурде. И того мексиканского парня, который нашел Лик Девы Марии, запечатленный на поверхности горячей кукурузной лепешки, или на блинчике с мясом, или на чем-то там еще. А те дети, про которых прокричала одна желтая газетка? Дети, которые плакали каменными слезами. Это все bona fide (достоверно (лат.).) чудеса (детей, плачущих каменными слезами, бесспорно, проглотить было трудновато), возвышающие душу не хуже проповедей Джимми Суогарта. А вот голоса слышат только свихнутые.

«Но случилось-то как раз это. И ты уже давно слышишь голоса, верно? Ты слышала ЕГО голос. Голос Джо. Вот откуда он берется — не от Иисуса, а от Джо, из головы Джо».

— Нет, — всхлипнула Бека, — нет. Никаких голосов у себя в голове я не слышу.

Она стояла у бельевой веревки на жарком заднем) дворе и тупо смотрела на лесок по ту сторону Ниста-роуд, голубовато-серый в солнечном мареве. Она заломила руки перед собой и расплакалась.

— Никаких голосов я у себя в голове не слышу! «Свихнутая, — ответил неумолимый голос ее отца. — Свихнулась от жары. Иди-ка, иди-ка сюда, Бека Бушард, я изобью тебя до третьего посинения за такую свихнутую чушь».

— Никаких голосов у себя в голове я не слышу, — простонала Бека. — Изображение, правда, говорило, хоть под присягой покажу. Я же не чревовещатель.

Бека верила в изображение. Дырка означала опухоль в мозгу. Картинка означала чудо. А чудеса — от Бога. Чудеса происходят не внутри, а снаружи. От чуда можно свихнуться — и Господь свидетель, она чувствует, что вот-вот свихнется, — но это же не значит, что ты уже свихнулась или что у тебя мозга за мозгу зашла. А вот верить, будто ты слышишь чужие мысли…, этому только свихнутые верят!

Бека посмотрела себе на ноги и увидела, что из ее левого колена течет густая кровь. Она снова завопила, кинулась назад в дом вызвать врача, неотложку, ну хоть кого-то. В гостиной она кое-как набирала номер, прижимая трубку к уху, и тут Иисус сказал:

— Это малиновая начинка из твоего кекса, Бека. Почему бы тебе не расслабиться, прежде чем ты доведешь себя до сердечного приступа?

Она посмотрела на телевизор, телефонная трубка со стуком упала на стол. Иисус все еще сидел на камне. Но вроде бы скрестил Свои ноги. Нет, Он на удивление похож на ее отца…, только Он не выглядит угрожающе, будто готов в любую минуту ударить побольнее. Он глядел на нее с каким-то раздраженным терпением.

— Сама проверь, — сказал Иисус.

Она осторожно прикоснулась к колену, готовая сморщиться от боли. И никакой боли не почувствовала. Затем заметила зернышки в красном мазке и немного успокоилась. Она слизнула с пальцев малиновую начинку.

— Кроме того, — сказал Иисус, — выброси из головы, будто слышишь голоса и свихиваешься. Слышишь ты только Меня, и Я могу говорить, с кем хочу и как хочу.

— Потому что ты — Спаситель, — прошептала Бека.

— Верно, — сказал Иисус и посмотрел вниз, ниже него пара салатниц лихо отплясывала в предвкушении, как в них положат приправу «Ранчо Укромной Долины». — И будь добра, выключи это дерьмо, если ничего против не имеешь. Нам не требуется, чтобы эта штука работала. И к тому же от нее у Меня чешутся подошвы.

Бека подошла к телевизору и выключила его.

— Господь мой! — прошептала она.

* * *

Теперь было воскресенье, 10 июля. Джо крепко спал в гамаке на заднем дворе, а Оззи развалился поперек его внушительного живота, будто черно-белый меховой коврик. Спит в гамаке. И, конечно, видит во сне Шлюху, видит, как бросает ее на кучу торговых каталогов и невостребованных почтовых отправлений, а потом — как бы выразились Джо и эти свиньи, его карточные партнеры? — «хорошенько ее обувает».

Занавеску она придерживала левой рукой, потому что в правой сжимала горсть квадратных девятивольтовых батареек. Она купила их накануне в городском скобяном магазине. Тут она отпустила занавесу и отнесла их на кухню, где на холодильнике мастерила кое-что. Иисус объяснил ей, как это собрать. Она сказала Иисусу, что не умеет ничего собирать. Иисус сказал ей, чтобы она не валяла чертову дурочку. Если она может готовить по кулинарным рецептам, то без малейших затруднений соберет это маленькое приспособленьице. Она с восторгом убедилась, что Иисус был совершенно прав. И это оказалось не только легко, но и очень интересно. Во всяком случае, куда интереснее, чем стряпать, что ей не очень-то удавалось. Ее пироги почти всегда оседали, а ее хлеб почти никогда не поднимался. Она начала собирать это приспособление накануне, используя тостер, моторчик от старого миксера и смешную стенку со всякой электроникой, которую отвинтила от старого радиоприемника в сараюшке. Она подумала, что успеет все закончить задолго до того, как Джо проснется и войдет в гостиную в два часа посмотреть бейсбольный матч по телику.

Даже странно, сколько разных идей у нее появилось в последние дни. Некоторые подсказал ей Иисус, а другие вдруг сами ее осеняли.

Швейная машинка, например. Ей всегда хотелось иметь приспособление, позволяющее шить зигзагом. Но Джо сказал, что ей придется подождать, пока он не сможет купить ей новую машинку (то есть, если она знала Джо, то, конечно, купит, двенадцатого числа никакого месяца). И вот ровно четыре дня назад она поняла, что нужно просто снять лапку для пришивания пуговиц и вставить на ее место вторую иглу под углом сорок пять градусов к первой, и она сможет шить зигзагом, сколько ей захочется. Требовалась только отвертка, а даже такая неумеха, как она, с отверткой сладит — и все получилось на славу. Она увидела, что игловодитель довольно скоро покривится из-за добавочного веса, но ведь, когда это случится, она найдет способ все поправить.

И еще «Электролюкс». Это ей подсказал Иисус. Может быть подготавливал ее для Джо. И Иисус же объяснил ей, как использовать сварочный бутановый аппаратик Джо, что значительно облегчило дело. Она побывала в Дерри и купила в магазине игрушек три электронных игры. Едва вернувшись домой, она их вскрыла и извлекла блоки памяти. Следуя указаниям Иисуса, она подсоединила блоки друг к другу и подключила к ним сухие элементы «Эвереди». Иисус подсказал ей, как запрограммировать «Электролюкс» и подключить его к источнику энергии (собственно говоря, она сама уже это сообразила, но из вежливости не стала Его перебивать). Теперь «Электролюкс» самостоятельно пылесосил кухню, гостиную и нижнюю ванную. У него была тенденция застревать под табуретом или в ванной (где он тыкался и тыкался, дурак эдакий, в унитаз, пока она не прибегала повернуть его), и он жутко пугал Оззи, но все равно это было куда лучше, чем таскать тридцатифунтовый пылесос взад и вперед, будто дохлую собаку. У нее появилось куда больше времени для правдивых историй днем по телику, а теперь к ним добавились и правдивые рассказы Иисуса. Однако ее новый, улучшенный «Электролюкс» жрал электроэнергию с огромной быстротой, а иногда запутывался в собственном шнуре. Она подумывала о том, чтобы выбросить сухие элементы и заменить их аккумулятором от мотоцикла. Времени будет достаточно — после того, как будет разрешена проблема Джо и Шлюхи.

Или…, не далее, как вчера ночью. Она лежала в постели без сна еще долго после того, как Джо захрапел рядом с ней, и размышляла о цифрах. Беке (которая в школе не пошла дальше прикладной математики) пришло в голову, что, придав цифрам буквенное значение, можно их разморозить, превратить, так сказать, в сухое желе. Когда они — цифры — становятся буквами, их можно налить в любую формочку. А затем буквы можно опять превратить в цифры — точно так же, как заливаешь растворенное желе в формочки и ставишь в холодильник, чтобы оно застыло и сохранило очертания формочки, когда потом выложишь его на блюдо.

«Таким способом можно вычислить, что угодно, — подумала Бека с восторгом. Она не осознавала, что ее пальцы прижались ко лбу над левым глазом и терли, терли, терли. — Например, вот посмотрите! Можно разом все упорядочить, сказав: ах+bх+с=0. Это каждый раз срабатывает. Ну, как капитан Марвел командует:

«Сезам!» Ну, есть, правда, фактор нуля; нельзя позволить, чтобы «а» означало ноль, или все развалится. Но в остальном…»

Она еще полежала без сна, размышляя над этим, а потом заснула, не подозревая, что заново изобрела квадратное уравнение и многочлены. И понятие фактора.

Идеи. Порядочное их число в последнее время.

* * *

Бека достала сварочный аппаратик Джо и ловко зажгла его простой спичкой. Еще месяц назад она бы рассмеялась, скажи вы ей, что она когда-нибудь будет работать с чем-нибудь таким. Но это оказалось легко. Иисус точно объяснил ей, как приварить проволочки к электронной панели от старого радиоприемника. Совсем как настраивать пылесос, только идея тут была еще лучше.

В течение последних трех дней Иисус сообщил ей еще много всякой всячины, которая зарезала ей сон (а когда она ненадолго засыпала, ей снились кошмары), и она теперь боялась показаться в деревне («Я всегда знаю, когда ты что-нибудь натворишь, Бека, — говорил ей отец, — потому что твое лицо ничего в тайне сохранить не может») и лишилась аппетита. Джо, полностью поглощенный работой, бейсболом и Шлюхой, ничего не замечал…, хотя накануне вечером, когда они вместе смотрели телевизор, он было заметил, что Бека грызет ногти, чего она никогда прежде не делала. Собственно говоря, это был один из многочисленных поводов, из-за которых она его поедом ела. А вот теперь грызла — до самого мяса. Джо Полсон задумался над этим на добрые двенадцать секунд, прежде чем снова обратить взгляд на телевизор «Сони» и погрузиться в мечты о пышных белых грудях Нэнси Фосс.

Вот только некоторые истории из тех, которые нарассказывал ей днем Иисус, которые лишили ее сна и заставили грызть ногти в зрелом возрасте сорока пяти лет.

* * *

В 1973 году Мосс Харлинген, один из карточных приятелей Джо, убил своего отца. Они охотились на оленей в холмах Гринвилла, и все сочли это трагической случайностью. Да только пуля попала в Абеля Харлингена не случайно. Мосс просто залег с ружьем позади упавшего дерева и подождал, пока его отец не перешел вброд ручей примерно ярдах в пятидесяти ниже по склону от того места, где он лежал. И Мосс, спокойно и тщательно прицелившись, прострелил отцу голову. Мосс-то полагал, что убил отца ради его денег. Его (Мосса) фирма «Биг дитч констракшн» должна была уплатить по векселям двум банкам, и оба банка отказали в отсрочке платежа — первый из-за второго, а второй из-за первого. Мосс пошел к Абелю, но Абель отказался ему помочь, хотя вполне мог бы. А потому Мосс застрелил отца и унаследовал много денег, едва следственный судья вынес свой вердикт: смерть в результате несчастного случая. По векселям было уплачено, и Мосс Харлинген искренне верил (если не считать его снов), что совершил убийство из корысти. На самом же деле мотив его был совсем другим. В далеком прошлом, когда Моссу было десять лет, а его младшему брату Эмери — семь, жена Абеля на всю зиму уехала в Род-Айленд. Дядя Мосса скоропостижно скончался, и необходимо было помочь его жене справиться с горем. Пока их мать была в отъезде, в доме Харлингенов в Трое имели место несколько случаев содомии. Содомия прекратилась, когда вернулась мать мальчиков, и ничего подобного больше не происходило. Мосс полностью забыл о происшедшем. Он не помнил, как лежал без сна в темноте, охваченный смертельным ужасом, и не спускал глаз с двери, не появится ли силуэт отца. У него не сохранилось никаких воспоминаний о том, как он лежал, прижимая рот к запястью, а жгучие соленые слезы стыда и ярости выползали из его глаз и скатывались по щекам, пока Абель Харлинген намазывал лярдом свой член, а затем с кряканьем и вздохом вгонял его в заднюю дверь своего сына. Все это произвело на Мосса столь малое впечатление, что он не помнил, как кусал руку, чтобы не закричать, и уж конечно, у него из памяти изгладились судорожные рыдания Эмери в соседней кроватке… «Пожалуйста, не надо, папочка, пожалуйста, не надо меня сегодня, пожалуйста, папочка, не надо». Разумеется, дети забывают очень легко. Однако в подсознании, видимо, что-то затаилось, потому что Мосс Харлинген на самом деле спускал курок, как ему снилось, каждую ночь на протяжении последних тридцати двух лет его жизни, а когда эхо выстрела покатилось по холмам, вернулось и наконец растворилось в величавой тишине лесов штата Мэн, Мосс прошептал: «Не тебя, Эм, не сегодня». А о том, что Иисус рассказал ей это, менее чем через два часа после того, как Мосс заглянул вернуть Джо удочку, Бека даже не подумала.

Элис Кимболл, учительница младших классов хейвенской школы, была лесбиянкой. Иисус сообщил это Беке в пятницу вскоре после того, как эта дама, выглядевшая в зеленом брючном костюме очень импозантно и респектабельно, заехала к ней, собирая деньги на Американское общество по борьбе с раком.

Дарла Гейне, хорошенькая семнадцатилетняя девушка, которая поставляла воскресную газету, прятала пол унции травки под матрасом своей кровати. И, как Иисус сообщил Беке, что меньше чем через пятнадцать минут после того, как Дарла заехала в субботу получить деньги за последние пять недель (три доллара плюс пятьдесят центов чаевых — теперь Бека жалела об этих пятидесяти центах), она и ее мальчик курили травку в постели Дарлы, проделав то, что они называли «горизонтальным трах-трахом». Они проделывали горизонтальный трах-трах и курили травку почти каждый будний день между двумя и тремя часами. Родители Дарлы работали в Дерри в «Изумительной обуви» и домой возвращались много позже четырех.

Хэнк Бак, еще один карточный приятель Джо, работал в бангорском большом супермаркете и до того ненавидел своего босса, что год назад всыпал пол коробки слабительного в его шоколадный коктейль, когда он, босс, послал Хэнка принести ему завтрак из «Макдональдса». Ровно в четверть четвертого босс наложил в штаны, когда нарезал колбасный фарш в кулинарии при супермаркете. Хэнк еле-еле сдерживался до конца рабочего дня, а когда наконец сел в свою машину, то так смеялся, что чуть сам в штаны не наложил. «Он смеялся, — сказал Иисус Беке. — Он смеялся! Ты можешь вообразить подобное?»

И все это было лишь верхушкой айсберга, фигурально выражаясь. Выходило, что Иисус знает что-то неприятное или пугающее про каждого — во всяком случае, про каждого из тех, с кем соприкасалась Века.

Она не могла жить с такими ужасными изобличениями.

Но не знала, сможет ли теперь жить без них. Одно было ясно: она должна СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО. — Ты что-то и делаешь, — сказал Иисус. Он сказал это у нее за спиной с картинки на телевизоре — конечно же, конечно, Он говорил оттуда, а мысль, будто голос исходит изнутри ее головы, что это холодное преображение ее собственных мыслей…, это всего лишь устрашающая иллюзия. — Собственно говоря, Бека, ты уже почти завершила эту часть дела. Только привари вон ту красную проволочку к клемме рядом с длинной штучкой…, нет, не этой, а справа…, вот так. Не так много припоя! Это же как «Брилкрем». Только чуточку — и в самый раз.

Как-то странно слышать, что Иисус Христос говорит про «Брилкрем».

* * *

Джо проснулся в четверть третьего, сбросил Оззи с живота, прошел через газон, вольготно оросил куст сумаха и неторопливо отправился в дом смотреть бейсбольный матч. Открыл холодильник на кухне, скользнул взглядом по обрезкам проволоки на нем и удивился — что еще такое затеяла его жена? — выбросил эту мысль из головы и ухватил бутылку пива. Потом протопал в гостиную.

Бека сидела в качалке и делала вид, будто читает книгу. Ровно за десять минут до того, как вошел Джо, она кончила подсоединять свое приспособленьице к консольному телевизору «Зенит», с точностью выполнив все указания Иисуса.

«Будь очень осторожна, снимая заднюю стенку телевизора, Бека, — сказал ей Иисус. — Там тока побольше, чем на складе замороженных продуктов».

— Я думал, ты его уже включила для меня, — сказал Джо.

— А сам ты включить не можешь? — сказала Бека.

— Да могу, конечно, — сказал Джо, завершая самый последний разговор между ними.

Он нажал кнопку включения, и в него ударил ток с напряжением более двух тысяч вольт. Его глаза выпучились. От шока его рука сжалась так, что бутылка между пальцев лопнула, и коричневатые осколки вонзились в них и в ладонь. Пиво, пенясь, хлынуло на пол.

— ИИИИИИООООООООААРРРРРРУМММММ-МММ! — кричал Джо.

Его лицо начало чернеть. Из волос повалил голубой дым. Его палец был словно прибит к кнопке включения «Зенита». На экране возникло изображение — Джо и Нэнси Фосс трахаются на полу почты среди торговых каталогов, бюллетеней Конгресса и объявлений о книжных лотереях.

— Нет. — завопила Бека, и изображение изменилось. Теперь она увидела, как Мосс Харлинген за поваленной сосной целится из охотничьего ружья. Изображение сменилось, и она увидела, как Дарла Гейне и ее мальчик в спальне Дарлы на втором этаже проделывают горизонтальный трах-трах, а со стены на них пялится Рик Спрингфилд.

Одежда Джо Полсона запылала.

Гостиную заполнил запах кипящего пивного, супа.

Мгновение спустя взорвалась картинка с трехмерным изображением Иисуса.

— НЕТ!!! — взвизгнула Бека, внезапно осознав, что с самого начала и до конца это была она, она, она — только она все обдумала, она читала их мысли — непонятно как, но читала. В голове у нее была дырка и что-то сотворила с ее рассудком, каким-то образом помутила его. Изображение на экране снова изменилось, и она увидела, как она сама спускается со стремянки спиной вперед, держа в руке пистолет 22-го калибра, нацеленный на ее лоб. Выглядела она как женщина, затеявшая самоубийство, а не уборку.

Ее муж чернел прямо у нее на глазах.

Она кинулась к нему, ухватила изрезанную мокрую руку…, и сама получила удар тока. И не могла отлепить свою руку — точно так же, как Братец Кролик, когда дал оплеуху Смоляному Чучелку за нахальство.

Иисусе, о, Иисусе, думала она, пока ток бил в нее, приподнимал на носки.

И у нее в мозгу зазвучал сумасшедший хихикающий голос — голос ее отца: Надул тебя, Бека! Надул, а? Еще как надул!

Задняя стенка телевизора, которую, завершив свою работу, она привинтила на место (на маловероятный случай, что Джо туда заглянет), отлетела назад в ослепительной голубой вспышке. Джо и Бека Полсоны упали на ковер. Джо был уже мертв. А к тому времени, когда тлеющие позади телевизора обои подожгли занавеску, была мертва и Бека.


МИКРОРАССКАЗЫ


Другая сторона тумана

Мог ли Пит Джэйкобс предположить, что зайдя в туман и выйдя с него с другой стороны, он окажется в будущем? Вряд ли. Но какое его ждало удивление, когда он попытался вернуться домой.

* * *

Как только Пит Джэйкобс вышел наружу, туман мгновенно поглотил его дом, и он не видел ничего, кроме белого покрова вокруг себя. Появилось странное чувство, что он — единственный человек на земле.

Внезапно Пит почувствовал головокружение. Его желудок перевернулся. Он почувствовал себя как человек в падающем лифте. Затем все прошло, и он пошел дальше. Туман начал рассеиваться и глаза Пита широко открылись с испугом, трепетом и удивлением.

Он был в самом центре города.

Но до ближайшего города было сорок миль!

Но что за город! Пит никогда не видел ничего подобного.

Красивые здания с высокими шпилями дотягивались прямо до неба. Люди передвигались по движущимся конвейерным лентам.

На угловом камне здания была надпись: 17 апреля 2007. Пит попал в будущее. Но как?

Внезапно Пит испугался. Страшно, ужасно испугался.

Он не принадлежал этому месту. Он не мог здесь остаться. Он побежал за удаляющимся туманом.

Полицейский в странной форме зло окликнул его. Странные автомобили, которые ехали на высоте 6 дюймов (~15 см — прим. переводчика) или около того над землей, едва не задели его. Но Питу повезло. Он вбежал обратно в туман и скоро все помутилось.

Потом опять пришло это чувство. Это странное чувство падения… затем туман начал рассеиваться.

Было похоже, что он дома…

Внезапно раздался оглушительный визг. Обернувшись, он увидел огромного доисторического бронтозавра, тяжело ступающего в его сторону. В его маленьких глазах-бусинках читалось желание убивать.

В ужасе он побежал обратно в туман…

* * *

В следующий раз, когда туман скроет тебя и ты услышишь торопливые шаги, бегущие через белизну… крикни в их сторону.

Это может быть Пит Джэйкобс, пытающийся найти свою сторону Тумана…

Помоги бедному парню.

Незнакомец

На этот раз Келсо Блэк взял большой куш. Копы остались не у дел — 50 тысяч в кармане… можно спокойно уйти на покой. Но Келсо совсем забыл, что у него назначена встреча. И тут в дверь постучали…

* * *

Келсо Блэк рассмеялся.

Он смеялся до тех пор, пока у него не заболели бока и из бутылки с дешевым виски, которую он сжимал в руках, не полилось на пол.

Тупые копы! Это было так просто. И теперь у него в кармане было 50 штук баксов. Охранник был мертв, — но это была его вина! Так уж получилось…

Все еще смеясь Келсо Блэк поднес бутылку к губам. Тогда он и услышал их. Шаги на лестнице, ведущей на чердак, на котором он отсиживался.

Он вытащил свой пистолет. Дверь распахнулась.

На незнакомце было черное пальто и надвинутая на глаза шляпа.

— Привет, привет, — сказал он. — Келсо, я следил за тобой. Ты весьма меня радуешь.

Незнакомец рассмеялся, и волна ужаса захватила Келсо:

— Кто ты?

Человек вновь рассмеялся.

— Ты знаешь меня. Я знаю тебя. Мы заключили договор около часа назад, в тот момент, когда ты застрелил того охранника.

— Убирайся! — голос Блэка переходил на визг. — Убирайся! Убирайся!

— Пришло твое время, Келсо, — мягко сказал незнакомец. — Как-никак, нам предстоит долгий путь.

Незнакомец снял свое пальто и шляпу. Келсо Блэк вгляделся в его Лицо.

Он закричал.

Келсо Блэк кричал и кричал и кричал.

Но незнакомец всего лишь рассмеялся, и в тот же момент в комнате воцарилась тишина. И пустота. Остался лишь сильный запах серы.

Никогда не оглядывайся

Люди ненавидели Джорджа Джэйкобса, ведь пятнадцать лет он очищал их кошельки от денег. И вот, в один прекрасный день, к нему в офис зашла странная женщина.

* * *

Джордж Джэйкобс закрывал свой офис, когда пожилая женщина свободно зашла внутрь.

В эти дни мало кто входил в его дверь. Люди ненавидели его. В течение пятнадцати лет он очищал чужие кошельки от денег. Никто не был способен поймать его на этом. Но вернемся к нашему небольшому рассказу.

У пожилой женщины, вошедшей в офис, был уродливый шрам на левой щеке. Ее одежда была, по большей части, грязными лохмотьями из грубого материала. Джэйкобс считал деньги.

«Вот! Пятьдесят тысяч девятьсот семьдесят три доллара и шестьдесят два цента».

Джэкобс всегда любил точность.

«В самом деле, большие деньги, сказала она. «Жаль, что ты не сможешь их потратить.»

Джэйкобс обернулся.

«Почему… Кто ты такая?» спросил он полуудивленно. «Какое право ты имеешь шпионить за мной?»

Женщина не ответила. Она подняла свою костлявую руку. В его горле вспыхнул огонь, и он закричал. Затем, в последний раз булькнув горлом, Джордж Джэйкобс умер.

* * *

«Интересно знать, кто — или что — могло убить его?» сказал молодой человек.

«Я рад, что его больше нет.» сказал другой.

Ему повезло.

Он не оглянулся.

Отель у конца дороги

Келсо Блэк и Томми Ривьера на огромной скорости удирали от полиции. Копы преследовали их по пятам. Стоило преступникам свернуть на боковую дорогу, как впереди внезапно показался отель. Это всё решает! Ведь полиция никогда не додумается искать их здесь!

* * *

— Быстрее! — сказал Томми Ривьера. — Быстрее!

— Я и так уже еду на 85-ти, — сказал Келсо Блэк.

— Копы прямо за нами, — сказал Ривьера. — Жми под 90.

Он высунулся из окна. Позади удирающей машины пристроилась полицейская, со включенной сиреной и мигалкой.

— Я сворачиваю на боковую дорогу, — буркнул Блэк.

Он повернул руль, и машина съехала на извилистую дорогу, покрытую гравием.

Полицейский в форме почесал свою голову:

— Куда они подевались?

Его напарник нахмурился.

— Я не знаю. Они просто исчезли.

— Смотри, — сказал Блэк. — Впереди свет.

— Это отель, — удивленно сказал Ривьера. — Черт побери, отель! Это же все решает! Полиция никогда не додумается искать нас здесь.

Блэк не щадя покрышек с силой нажал на педаль тормоза. Ривьера дотянулся до заднего сиденья и достал черную сумку. Они вошли внутрь.

Отель выглядел как декорации к началу века.

Ривьера нетерпеливо позвонил в колокольчик. Шаркая ногами, из отеля вышел старик.

— Нам нужна комната, — сказал Блэк.

Мужчина безмолвно уставился на него.

— Комната, — повторил Блэк.

Мужчина развернулся, чтобы уйти назад в свой офис.

— Слушай, старик, — произнес Томми Ривьера. — Я не потерплю этого ни от кого.

Он вытащил свой тридцать-восьмой:

— А теперь ты дашь нам комнату.

Мужчина все еще собирался уходить, но, наконец, произнес:

— Комната 5. В конце коридора.

Он не дал им журнала, чтобы расписаться, поэтому они вошли внутрь. Комната была пустой, если не считать железной двуспальной кровати, разбитого зеркала и грязных обоев.

— Аа, что за убогий притон, — с отвращением сказал Блэк. — Готов поспорить, тараканов здесь хватит, чтобы наполнить пятигаллоновую банку.[1]

Когда Ривьера проснулся на следующее утро, он не смог встать с постели. Он не мог пошевелить ни одним мускулом. Его парализовало. В это же время появился старик. У него была иголка, которую он воткнул в руку Блэка.

— Проснулся, значит, — сказал он. — Ну надо же, вы двое — первое прибавление к моему музею за 25 лет. Но я хорошо вас законсервирую. И вы не умрете. Вы присоединитесь к остальным экспонатам моего живого музея. Отличные экземпляры.

Томми Ривьера не смог даже выразить весь свой ужас.

Проклятая экспедиция

Когда Джимми и Хью прилетели на Венеру, то планета показалась им Раем. Но уже на утро Джимми был мертв…

* * *

— Итак, — сказал Джимми Келлер, глядя на платформу, на которой покоилась ракета посреди пустыни. Одинокий ветер дул через пустыню, и Хью Буллфорд сказал:

— Ага. Пришло время отправляться на Венеру. Зачем? Зачем мы хотим попасть на Венеру?

— Я не знаю, — сказал Келлер. — Я просто не знаю.

Ракета коснулась Венеры. Буллфорд проверил атмосферу и изумленно сказал:

— Да ведь это старая добрая атмосфера Земли! Совершенно пригодная для дыхания.

Они вышли наружу, и настала очередь Келлера удивляться:

— Да здесь как весной на Земле! Все так пышно и зелено и красиво. Это же… Рай!

Они побежали. Фрукты были экзотическими и восхитительными, температура безупречной. Когда пришла ночь, они заснули на улице.

— Я назову это место Садом Эдема, — сказал восторженно Келлер.

Буллфорд уставился на огонь.

— Не нравиться мне это место, Джимми. Здесь все не правильно. Здесь есть что-то… злое.

— Ты космический счастливец, — усмехнулся Келлер. — Выспись, и все пройдет.

На следующее утро Джеймс Келлер был мертв.

На его лице читался такой ужас, что Буллфорд не хотел бы увидеть его снова.

Похоронив Келлера, Буллфорд позвонил на Землю. Ответа он не получил. Рация была мертва. Буллфорд разобрал ее и собрал снова. С ней все было в порядке, но факт оставался фактом: она не работала.

Тревога Буллфорда возросла в два раза. Он выбежал наружу. Пейзаж оставался таким же радостным и счастливым. Но Буллфорд видел в нем зло.

— Ты убил его! — закричал он. — Я знаю это!

Внезапно земля раскрылась и заскользила к нему. Почти в панике он побежал назад к кораблю. Но в него попал кусочек земли…

Он проанализировал землю, и паника захватила его. Венера была живой.

Внезапно корабль накренился и опрокинулся. Буллфорд закричал. Но земля поглотила его, и было похоже, что она облизнулась.

Затем она успокоилась, поджидая следующую жертву…

Спешный звонок

Маленький рассказ о старом докторе, который единственный в своей смене вызвался ехать добровольцем на место аварии…

* * *

Доктор Торп был не в духе. Хотя в тот день он и поработал за двоих, он старел и от него было мало пользы.

Прошёл слух, что в конце года его отправят на пенсию. Доктор Спикермен щёлкнет языком и скажет: «Он был одним из лучших… в своё время. Но теперь…», и замолчит.

Торп дежурил в ночь с 24-го на 25-е.

Канун Рождества. Пока он проходил по больничному коридору, эхо его шагов возвращалось к нему через полутемное пространство. Он невесело рассмеялся. «Счастливого Рождества, доктор Торп. Счастливого, Счастливого Рождества. Вы старый уставший человек и единственное, что вам светит — это ещё один пациент. Ха-ха! А вот и первый счастливчик!»

Он постучался в дверь комнаты 472. Он знал каждое дело. Мозг считывал как с карточки: «Миссис Карл Симмонс. Возраст, 43. Перелом ноги; множественные трещины. Немного повреждён спинной мозг. Упала с лестницы. Поправляется.»

Вздохнув, он мягко постучал.

— Войдите, — пригласила его миссис Симмонс. «Мне не спится, — сообщила она ему. — Я продолжаю думать о моей Кэрол, вышедшей замуж за того бродягу. Охотник за приданым! Я просто не могу…»

Она говорила и говорила, и, хотя доктор Торп улыбался, кивал и соглашался, её голос стал всего лишь приглушенным жужжанием на заднем плане.

— Всё нормально, — сказал он.

— Увидимся завтра.

Он повернулся, чтобы уйти.

— О, Доктор.

— Да?

— Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, — отозвался он без эмоций. — Счастливого Рождества, миссис Симмонс.

Он пошёл дальше по коридору и открыл дверь в соседнюю палату, но прозвучал резкий и оглушительный сигнал срочного вызова. Чрезвычайная ситуация. Сигнал говорил, «Немедленно иди к главному врачу». Он прикрыл дверь и заспешил по коридору. В кабинете главного врача его ввели в курс дела.

Разумеется, в комнате были и другие доктора, но Торп сконцентрировался на главном враче. «Мальчика зажало под машиной, — начал тот. — В момент аварии он был со своими мамой и папой. В них врезался какой-то слепой тупица. Авария несерьёзная, но мальчика зажало под машиной, что привело к разрешению поздней стадии аппендицита, нараставшего в течение некоторого времени».

— О нём нужно позаботиться, но двигать нельзя — это может привести к смерти. Короче говоря, мне нужен доброволец, чтобы заползти в машину и провести операцию — удалить аппендикс мальчика. Есть доброволец?

На десять секунд воцарилась тишина. Затем доктор Торп шагнул вперёд. — Я сделаю это, сказал он. — Пойдемте.

Завывая сиренами, машина скорой помощи пронеслась по улице, пока с визгом тормозов, не остановилась рядом с перевёрнутым автомобилем. Медленно и мучительно Торп вполз в практически развалившуюся машину.

Мальчик был плох, но всё ещё в сознании. Кто-то вручил ему его сумку, и он автоматически взял её.

— У тебя болит животик? — спросил он.

— Да, — ответил малыш. — Здесь. Он указал на место над своим аппендиксом. «Я хочу к маме. Больно… больно».

— Ты скоро будешь со своей мамой, — пообещал он.

Он приступил к работе, и время остановилось. Было тяжело двигаться. Ему пришлось работать, стоя на коленях, согнувшись пополам. На мальчике были одеяла, но он всё равно дрожал. Согнутого в три погибели доктора Торпа, всё время кто-то отвлекал.

— Как он?

— Мальчик всё ещё жив?

— Устали, доктор?

Он дважды порезался о выступающие острия металла, но он даже не обратил на это внимания. Порезы на его руке болезненно пульсировали. Пот стекал по его лбу в глаза, но он боялся смахнуть его.

И он молился. Он молился за мальчика. И за себя. Молился, чтобы у него хватило мужества, чтобы пройти через это испытание, и как-то, каким-то образом он победил.

Мальчик будет жить.

После фанфар, репортеров, рыданий, благодарностей и похвалы, он шёл домой. Смена закончилась. Теперь небо розовело, предвещая великолепно прекрасное Рождественское утро. И, каким-то образом, он больше не был тем же человеком, каким был четыре часа назад. Что-то произошло в той машине… что-то в ранние часы Рождественского утра. Что-то было вымыто из него. Можете назвать это горечью. Можете назвать это иронией.

На морозном воздухе ему вспомнилась мелодия «Тихая Ночь». Но он слышал её… впервые ДЕЙСТВИТЕЛЬНО слышал. Он слышал её смысл. Потом, он остановился и на мгновение всмотрелся в предрассветные небеса, теперь розово-красные. Бог послал своего сына для миллиона испытаний как то, с каким он сам столкнулся тем утром. Внезапно, он стал счастливее, чем когда-либо прежде.

И, когда солнце засияло над горизонтом во всей своей красе, доктор Торп знал смысл Рождества.

НАЧАЛО

Тварь на дне колодца

Маленький Оглторп любил мучить животных. Потом он добрался и до людей. Но со временем и охотник может стать добычей…

* * *

Оглторп Крэйтер был уродливым, маленьким жалким человеком. Он до нежности любил мучить собак и кошек, выдергивать крылья у мух и наблюдать, как извиваются черви в его руках, когда он разрывал их на части. (Это перестало быть забавным, когда он узнал, что черви не чувствуют боли).

Но мать его, по глупости, закрывала глаза на его недостатки и садистские наклонности. Однажды повариха раскрыла дверь почти в истерике, когда Оглторп и мама пришли домой из кино.

— Этот ужасный маленький мальчик натянул веревку поперек лестницы в подвал, и когда я спускалась туда за картошкой, я упала и чуть не убилась на смерть! — закричала она.

— Не верь ей! Не верь ей! Она ненавидит меня! — завопил Оглторп со слезами на глазах. И бедный маленький Оглторп начал рыдать, как будто его маленькое сердце было готово разорваться.

Мама уволила повариху и Оглторп, дорогой маленький Оглторп, отправился в свою комнату втыкать иголки в своего пса, Спотти. Когда мама спросила, от чего кричит Спотти, Оглторп ответил, что ему в лапу попали осколки стекла. Он сказал, что вытащит их. Мама подумала, что дорогой маленький Оглторп был добрым самаритянином.

Однажды, когда Оглторп был в поле в поисках очередных жертв для пыток, он обнаружил глубокий, темный колодец. Он крикнул в низ, в надежде услышать эхо:

— Привет!

Но ему ответил мягкий голос:

— Привет, Оглторп.

Оглторп посмотрел вниз, но ничего не увидел.

— Кто ты? — спросил Оглторп.

— Спускайся, — сказал голос. — И мы здорово повеселимся.

И Оглторп спустился вниз.

Прошел день, а Оглторп не возвращался. Мама позвонила в полицию, и были организованны поиски. Больше месяца они искали дорогого маленького Оглторпа. Они нашли его, когда уже почти сдались, в колодце, мертвого как дверной гвоздь.

Но как же он умер!

Его руки были выдернуты как крылья у мух. Иголки торчали из его глаз, и было еще много ужасного, о чем лучше не говорить.

Когда они накрыли его тело (то, что осталось от него) и унесли его прочь, им казалось, что они слышали смех, доносящийся со дна колодца.

Прыгающий

Рассказ о человеке который уже не первый раз пытается спрыгнуть с крыши здания…

Часть I

Меня зовут Джефф Дэвис. Я живу и работаю в Нью-Йорке. Я полицейский консультант, или проще говоря, я пытаюсь определить, что не так с людьми, пытающимися убить кого-то… или себя.

Роберт Степпс был заядлым прыгуном. Он пытался спрыгнуть уже с шести разных зданий. Он был твёрд в своём намерении, но демонстрировал невероятную способность к побегу. Непризнанный гений.

Он снова ускользнул, и теперь стоял на карнизе высоко над улицей. На пятнадцатом этаже Крайслер Билдинг, если быть точным. Так как я уже имел с ним дело, они привели меня сюда, чтобы я попытался уговорить его спуститься.

Когда я высунулся из окна, через которое он выбрался на карниз, он сдвинулся с места и посмотрел вниз, вниз, вниз. Собиралась взволнованная толпа, но для меня люди выглядели булавочными головками.

Степпс восстановил равновесие, а потом он увидел меня. Он начал болтать без умолку. — Привет, доктор Касл. Вижу, вы пришли увидеть, как я прыгну. Зачем? сказал Роберт. — Зачем вы пришли?

— Почему вы хотите прыгнуть? спросил я. Хотя мы проходили это уже много раз, я отчаянно пытался отвлечь его внимание. Я неоднократно спрашивал его, он признавал, что не знает. Это разочаровывало… в какой-то степени.

В его взгляде появилась озадаченность. Он нахмурился, но решил проигнорировать вопрос. И снова сумасшедший огонёк заплясал в его глазах.

— В этот раз вы меня не получите, — крикнул он, и на бесконечный миг он завис над краем.

Он отпрянул.

— Не сейчас, — сказал он. — Не сейчас, доктор Касл. Но скоро.

Сразу после этого полицейский вызвал меня в комнату, и прошептал: «Мы спускаем трос с тяжёлым железным крюком на конце. Мы надеемся поймать его в ловушку. Но вы должны отвлечь его», сказал он.

— Хорошо.

Не помню, о чём мы говорили, но это была утомительная и напряженная работа. Помню только, что неоднократно говорил ему не прыгать. Я был и физически и морально истощён, когда увидел трос с чугунным крюком, свисающий из окна этажом выше.

Я заговорил быстрее. — Давай заходи, Роберт. На самом деле ты же вовсе не хочешь прыгать, не так ли?

Крюк был почти на месте, и я был уверен, что скоро всё закончится.

Ниже-ниже.

Затем что-то пошло не так!

Степпс повернулся к стене, как только трос вышел из-под контроля. Он закричал, когда трос, теперь полностью неуправляемый, качнулся к нему, и сбил его с карниза.

Часть II

С диким криком он перевалился через край… и вцепился в карниз. Как-то, каким-то образом, он удержался за него. Он подтянулся, но потные пальцы соскользнули, и ему пришлось вцепиться мёртвой хваткой. Он сделал это, и подтянулся. Крюк подъёмного крана уже вернулся. Он обнажил зубы в волчьем оскале.

— Время ещё не пришло, доктор… ещё рано… но уже скоро. Скоро.

— Роберт, сказал я тихо, Ты не хочешь прыгать. Ты не хочешь. Ты это знаешь. Давай заходи, и мы все разойдёмся по домам.

Он дико расхохотался. «Вам это понравится, не так ли, доктор? Вам понравится удовлетворение, которое вы от этого почувствуете». Он уставился на игрушечных людей внизу, смотрящих на нас. «Нет, доктор. Я прыгну. Скоро».

В моём мозгу сформировалась идея, но было всё ещё слишком рано, чтобы с уверенностью сказать, что она сработает. У меня выступил пот, но я не мог его вытереть. Прежде, чем испытать мою идею, я должен был ещё раз попытаться уговорить его вернуться. Я высунулся из окна.

На этот раз я решил попробовать по-другому. Я сделал свой голос как можно более бессердечным. — ОК, приятель. Повеселился и хватит. Теперь иди сюда, дурак. Иди сюда, пока я тебя не столкнул.

— Думаешь, кому-то будет не всё равно, если ты прыгнешь? Я буду рад избавиться от тебя. Прыгнешь? Давай! В нерешительности он посмотрел на меня. — Чего ты боишься, дохляк? Прыгай! Ты прыгнешь? Ты не сможешь. Так что заходи! Я устал на тебя смотреть.

— Я сделаю это, прорычал он. Ровно через пятнадцать секунд.

Он посмотрел на свои часы.

15. 14. 13. 12. 11. 10. 9. 8. 7. 6.

Часть III

5. 4. 3. 2. 1!

Роберт выглянул, и на мгновение повис над бесконечностью. Он втянул себя обратно. «Я подожду. Всего десять минут, доктор. Десять минут, чтобы посмотреть, как вы тут корчитесь».

Пришло время воспользоваться моим планом! Я выскочил на карниз, и начал приближаться к нему.

В первый раз он испугано посмотрел на меня.

— Убирайтесь, говорю вам! Я… Если вы приблизитесь еще на три шага, я спрыгну и моя смерть будет на ваших руках! Я… сделаю это, Доктор.

Я продолжал идти, не осмеливаясь смотреть вниз.

Он начал пятиться от меня, и я был уверен, что делаю всё правильно. Хотя теоретически, любой человек может лишить себя жизни, некоторые действительно могут совершить самоубийство, но Роберт не был одним из них. Потом он достиг края, карниз закончился. Минуту он с вызовом смотрел на меня, а потом начал неудержимо рыдать. Я повёл его внутрь. Это было одним из самых душераздирающих дел о самоубийце-прыгуне, которое я когда-либо вёл… «Дело Прыгуна, Который Не Мог Прыгнуть».


РАССКАЗЫ


К читателю

Давайте поговорим. Давайте поговорим с вами о страхе.

Я пишу эти строки, и я в доме один. За окном моросит холодный февральский дождь. Ночь… Порой, когда ветер завывает вот так, как сегодня, особенно тоскливо, мы теряем над собой всякую власть. Но пока она еще не утеряна, давайте все же поговорим о страхе. Поговорим спокойно и рассудительно о приближении к бездне под названием безумие… о балансировании на самом ее краю.

Меня зовут Стивен Кинг. Я взрослый мужчина. Живу с женой и тремя детьми. Я очень люблю их и верю, что чувство это взаимно. Моя работа — писать, и я очень люблю свою работу. Романы «Кэрри», «Жребий», «Сияние» имели такой успех, что теперь я могу зарабатывать на жизнь исключительно писательским трудом. И меня это очень радует. В настоящее время со здоровьем вроде бы все в порядке. В прошлом году избавился от вредной привычки курить крепкие сигареты без фильтра, которые смолил с восемнадцати лет, и перешел на сигареты с фильтром и низким содержанием никотина. Со временем надеюсь бросить курить совсем. Проживаю с семьей в очень уютном и славном доме рядом с относительно чистым озером в штате Мэн; как-то раз прошлой осенью, проснувшись рано утром, вдруг увидел на заднем дворе оленя. Он стоял рядом с пластиковым столиком для пикников. Живем мы хорошо.

И, однако же, поговорим о страхе. Не станем повышать голоса и наивно вскрикивать. Поговорим спокойно и рассудительно. Поговорим о том моменте, когда добротная ткань вашей жизни вдруг начинает расползаться на куски и перед вами открываются совсем другие картины и вещи.

По ночам, укладываясь спать, я до сих пор привержен одной привычке: прежде чем выключить свет, хочу убедиться, что ноги у меня как следует укрыты одеялом. Я уже давно не ребенок, но… но ни за что не засну, если из-под одеяла торчит хотя бы краешек ступни. Потому что если из-под кровати вдруг вынырнет холодная рука и ухватит меня за щиколотку, я, знаете ли, могу и закричать. Заорать, да так, что мертвые проснутся. Конечно, ничего подобного со мной случиться не может, и все мы прекрасно это понимаем. В рассказах, собранных в этой книге, вы встретитесь с самыми разнообразными ночными чудовищами — вампирами, демонами, тварью, которая живет в чулане, прочими жуткими созданиями. Все они нереальны. И тварь, живущая у меня под кроватью и готовая схватить за ногу, тоже нереальна. Я это знаю. Но твердо знаю также и то, что, если как следует прикрыть одеялом ноги, ей не удастся схватить меня за щиколотку.


Иногда мне приходится выступать перед разными людьми, которые интересуются литературой и писательским трудом. Обычно, когда я уже заканчиваю отвечать на вопросы, кто-то обязательно встает и непременно задает один и тот же вопрос: «Почему вы пишете о таких ужасных и мрачных вещах?»

И я всегда отвечаю одно и то же: Почему вы считаете, что у меня есть выбор?

Писательство — это занятие, которое можно охарактеризовать следующими словами: хватай что можешь.

В глубинах человеческого сознания существуют некие фильтры. Фильтры разных размеров, разной степени проницаемости. Что застряло в моем фильтре, может свободно проскочить через ваш. Что застряло в вашем, запросто проскакивает через мой. Каждый из нас обладает некоей встроенной в организм системой защиты от грязи, которая и накапливается в этих фильтрах. И то, что мы обнаруживаем там, зачастую превращается в некую побочную линию поведения. Бухгалтер вдруг начинает увлекаться фотографией. Астроном коллекционирует монеты. Школьный учитель начинает делать углем наброски надгробных плит. Шлак, осадок, застрявший в фильтре, частицы, отказывающиеся проскакивать через него, зачастую превращаются у человека в манию, некую навязчивую идею. В цивилизованных обществах по негласной договоренности эту манию принято называть «хобби».

Иногда хобби перерастает в занятие всей жизни. Бухгалтер вдруг обнаруживает, что может свободно прокормить семью, делая снимки; учитель становится настоящим экспертом по части надгробий и может даже прочитать на эту тему целый цикл лекций. Но есть на свете профессии, которые начинаются как хобби и остаются хобби на всю жизнь, даже если занимающийся ими человек вдруг видит, что может зарабатывать этим на хлеб. Но поскольку само слово «хобби» звучит мелко и как-то несолидно, мы, опять же по негласной договоренности, начинаем в подобных случаях называть свои занятия «искусством».

Живопись. Скульптура. Сочинение музыки. Пение. Актерское мастерство. Игра на музыкальном инструменте. Литература. По всем этим предметам написано столько книг, что под их грузом может пойти на дно целая флотилия из роскошных лайнеров. И единственное, в чем придерживаются согласия авторы этих книг, заключается в следующем: тот, кто является истинным приверженцем любого из видов искусств, будет заниматься им, даже если не получит за свои труды и старания ни гроша; даже если наградой за все его усилия будут лишь суровая критика и брань; даже под угрозой страданий, лишений, тюрьмы и смерти. Лично мне все это кажется классическим примером поведения под влиянием навязчивой идеи. И проявляться оно может с равным успехом и в занятиях самыми заурядными и обыденными хобби, и в том, что мы так выспренно называем «искусством». Бампер автомобиля какого-нибудь коллекционера оружия может украшать наклейка с надписью: ТЫ ЗАБЕРЕШЬ У МЕНЯ РУЖЬЕ ТОЛЬКО В ТОМ СЛУЧАЕ, ЕСЛИ УДАСТСЯ РАЗЖАТЬ МОИ ХОЛОДЕЮЩИЕ МЕРТВЫЕ ПАЛЬЦЫ. А где-нибудь на окраине Бостона домохозяйки, проявляющие невиданную политическую активность в борьбе с плановой застройкой их района высотными зданиями, часто налепляют на задние стекла своих пикапов наклейки следующего содержания: СКОРЕЕ Я ПОЙДУ В ТЮРЬМУ, ЧЕМ ВАМ УДАСТСЯ ВЫЖИТЬ МОИХ ДЕТЕЙ ИЗ ЭТОГО РАЙОНА. Ну и по аналогии, если завтра на нумизматику вдруг объявят запрет, то астроном-коллекционер вряд ли выбросит свои железные пенни и алюминиевые никели. Нет, он аккуратно сложит монеты в пластиковый пакетик, спрячет где-нибудь на дне бачка в туалете и будет любоваться своими сокровищами по ночам.

Мы несколько отвлеклись от нашего предмета обсуждения — страха. Впрочем, ненамного. Итак, грязь, застрявшая в фильтрах нашего подсознания, и составляет зачастую природу страха. И моя навязчивая идея — это ужасное. Я не написал ни одного рассказа из-за денег, хотя многие из них, перед тем как попали в эту книгу, были опубликованы в журналах, и я ни разу не возвратил присланного мне чека. Возможно, я и страдаю навязчивой идеей, но ведь это еще не безумие. Да, повторяю: я писал их не ради денег. Я писал их просто потому, что они пришли мне в голову. К тому же вдруг выяснилось, что моя навязчивая идея — довольно ходовой товар. А сколько разбросано по разным уголкам света разных безумцев и безумец, которым куда как меньше повезло с навязчивой идеей.

Я не считаю себя великим писателем, но всегда чувствовал, что обречен писать. Итак, каждый день я заново процеживаю через свои фильтры всякие шлаки, перебираю застрявшие в подсознании фрагменты различных наблюдений, воспоминаний и рассуждений, пытаюсь сделать что-то с частицами, не проскочившими через фильтр.

Луи Лямур, сочинитель вестернов, и я… оба мы могли оказаться на берегу какой-нибудь запруды в Колорадо, и нам обоим могла одновременно прийти в голову одна и та же идея. И тогда мы, опять же одновременно, испытали бы неукротимое желание сесть за стол и перенести свои мысли на бумагу. И он написал бы рассказ о подъеме воды в сезон дождей, а я — скорее всего о том, что где-то там, в глубине, прячется под водой ужасного вида тварь. Время от времени выскакивает на поверхность и утаскивает на дно овец… лошадей… человека, наконец. Навязчивой идеей Луи Лямура является история американского Запада; моей же — существа, выползающие из своих укрытий при свете звезд. А потому он сочиняет вестерны, а я — ужастики. И оба мы немного чокнутые.

Занятие любым видом искусств продиктовано навязчивой идеей, а навязчивые идеи опасны. Это как нож, засевший в мозгу. В некоторых случаях — как это было с Диланом Томасом, Россом Локриджем, Хартом Крейном и Сильвией Плат[2] — нож может неудачно повернуться и убить человека.

Искусство — это индивидуальное заболевание, страшно заразное, но далеко не всегда смертельное. Ведь и с настоящим ножом тоже надо обращаться умело, сами знаете. Иначе можно порезаться. И если вы достаточно мудры, то обращаетесь с частицами, засевшими в подсознании, достаточно осторожно — тогда поразившая вас болезнь не приведет к смерти.


Итак, за вопросом ЗАЧЕМ ВЫ ПИШЕТЕ ВСЮ ЭТУ ЕРУНДУ? — неизбежно возникает следующий: ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ ЛЮДЕЙ ЧИТАТЬ ВСЮ ЭТУ ЕРУНДУ? ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ ЕЕ ПРОДАВАТЬСЯ? Сама постановка вопроса подразумевает, что любое произведение из разряда ужастиков, в том числе и литературное, апеллирует к дурному вкусу. Письма, которые я получаю от читателей, часто начинаются со следующих слов: «Полагаю, вы сочтете меня странным, но мне действительно понравился ваш роман». Или: «Возможно, я ненормальный, но буквально упивался каждой страницей «Сияния»…»

Думаю, что я нашел ключ к разгадке на страницах еженедельника «Ньюсвик», в разделе кинокритики. Статья посвящалась фильму ужасов, не очень хорошему, и была в ней такая фраза: «…прекрасный фильм для тех, кто любит, сбавив скорость, поглазеть на автомобильную аварию». Не слишком глубокое высказывание, но если подумать как следует, его вполне можно отнести ко всем фильмам и рассказам ужасов. «Ночь живых мертвецов» с чудовищными сценами каннибализма и матереубийства, безусловно, можно причислить к разряду фильмов, на которые ходят любители сбавить скорость и поглазеть на результаты автокатастрофы. Ну а как насчет той сцены из «Изгоняющего дьявола», где маленькая девочка выблевывает фасолевый суп прямо на рясу священника? Или взять, к примеру, «Дракулу» Брэма Стокера, который является как бы эталоном всех современных романов ужасов, что, собственно, справедливо, поскольку это было первое произведение, где отчетливо прозвучал психофрейдистский подтекст. Там маньяк по имени Ренфелд пожирает мух, пауков, а затем — и птичку. А затем выблевывает эту птичку вместе с перьями и всем прочим. В романе также описано сажание на кол — своего рода ритуальное соитие — молоденькой и красивой ведьмочки и убийство младенца и его матери.

И в великой литературе о сверхъестественном часто можно найти сценки из того же разряда — для любителей сбавить скорость и поглазеть. Убийство Беовульфом[3] матери Гренделя; расчленение страдающего катарактой благодетеля из «Сердца сплетника», после чего убийца (он же автор повествования) прячет куски тела под половицами; сражение хоббита Сэма с пауком Шелобом в финальной части трилогии Толкина[4].

Нет, безусловно, найдутся люди, которые будут яростно возражать и приводить в пример Генри Джеймса[5], который не стал описывать ужасов автомобильной катастрофы в «Повороте винта»; утверждать, что в таких рассказах ужасов Натаниела Готорна[6], как «Молодой Гудмен Браун» и «Черная мантия священника», в отличие от «Дракулы» напрочь отсутствует безвкусица. Это заблуждение. В них все равно показана «автокатастрофа» — правда, тела пострадавших уже успели убрать, но мы видим покореженные обломки и пятна крови на обивке. И в каком-то смысле деликатность описания, отсутствие трагизма, приглушенный и размеренный тон повествования, рациональный подход, превалирующий, к примеру, в «Черной мантии священника», еще ужаснее, нежели откровенное и детальное описание казни в новелле Эдгара По «Колодец и маятник».

Все дело в том — и большинство людей чувствуют это сердцем, — что лишь немногие из нас могут преодолеть неукротимое стремление хоть искоса, хотя бы краешком глаза взглянуть на окруженное полицейскими машинами с мигалками место катастрофы. У граждан постарше — свой способ: утром они первым делом хватаются за газету и первым делом ищут колонку с некрологами, посмотреть, кого удалось пережить. Все мы хотя бы на миг испытываем пронзительное чувство неловкости и беспокойства — узнав, к примеру, что скончался Дэн Блокер, или Фредди Принз[7], или же Дженис Джоплин[8]. Мы испытываем ужас, смешанный с неким оттенком радости, услышав по радио голос Пола Харви, сообщающего нам о какой-то женщине, угодившей под лопасти пропеллера во время сильного дождя на территории маленького загородного аэропорта; или же о мужчине, заживо сварившемся в огромном промышленном смесителе, когда один из рабочих перепутал кнопки на пульте управления. Нет нужды доказывать очевидное — жизнь полна страхов, больших и маленьких, но поскольку малые страхи постичь проще, именно они в первую очередь вселяются в наши дома и наполняют наши души смертельным, леденящим чувством ужаса.

Наш интерес к «карманным» страхам очевиден, но примерно то же можно сказать и об омерзении. Эти два ощущения странным образом переплетаются и порождают чувство вины… вины и неловкости, сходной с той, которую испытывает юноша при первых признаках пробуждения сексуальности…

И не мне убеждать вас отбросить чувство вины и уж тем более — оправдываться за свои рассказы и романы, которые вы прочтете в этой книге. Но между сексом и страхом явно прослеживается весьма любопытная параллель. С наступлением половозрелости и возможности вступать в сексуальные взаимоотношения у нас просыпается и интерес к этим взаимоотношениям. Интерес, если он не связан с половым извращением, обычно направлен на спаривание и продолжение вида. По мере того как мы осознаем конечность всего живого, неизбежность смерти, мы познаем и страх. И в то время как спаривание направлено на самосохранение, все наши страхи происходят из осознания неизбежности конца, так я, во всяком случае, это вижу.

Всем, думаю, известна сказка о семи слепых, которые хватали слона за разные части тела. Один из них принял слона за змею, другой — за огромный пальмовый лист, третьему казалось, что он трогает каменную колонну. И только собравшись вместе, слепые сделали вывод, что это был слон.

Страх — это чувство, которое превращает нас в слепых. Но чего именно мы боимся? Боимся выключить свет, если руки у нас мокрые. Боимся сунуть нож в тостер, чтоб вытащить прилипший кусочек хлеба, предварительно не отключив прибор от сети. Боимся приговора врача после проведения медицинского обследования; боимся, когда самолет вдруг проваливается в воздушную яму. Боимся, что в баке кончится бензин, что на земле вдруг исчезнут чистый воздух, чистая вода и кончится нормальная жизнь. Когда дочь обещает быть дома в одиннадцать вечера, а на часах четверть двенадцатого и в окно барабанит, словно песок, мелкая изморось, смесь снега с дождем, мы сидим и делаем вид, что страшно внимательно смотрим программу с Джонни Карсоном[9], а на деле только и косимся на молчащий телефон и испытываем чувство, которое превращает нас в слепых, постепенно разрушая процесс мышления как таковой.

Младенец — вот кто поистине бесстрашное создание. Но только до того момента, пока рядом вдруг не окажется мать, готовая сунуть ему в рот сосок, когда он, проголодавшись, начнет плакать. Малыш, только начинающий ходить, быстро познает боль, которую может причинить внезапно захлопнувшаяся дверь, горячий душ, противное чувство озноба, сопровождающее круп или корь. Дети быстро обучаются страху; они читают его на лице отца или матери, когда родители, войдя в ванную, застают свое дитя с пузырьком таблеток или же безопасной бритвой в руке.

Страх ослепляет нас, и мы копаемся в своих чувствах с жадным интересом, словно стараемся составить целое из тысячи разрозненных фрагментов, как делали те слепые со слоном.

Мы улавливаем общие очертания. Дети делают это быстрее, столь же быстро забывают, а затем, став взрослыми, учатся вновь. Но общие очертания сохраняются, и большинство из нас рано или поздно осознают это. Очертания сводятся к силуэту тела, прикрытого простыней. Все наши мелкие страхи приплюсовываются к одному большому, все наши страхи — это часть одного огромного страха… рука, нога, палец, ухо… Мы боимся тела, прикрытого простыней. Это наше тело. И основная притягательность литературы ужасов сводится к тому, что на протяжении веков она служила как бы репетицией нашей смерти.

К этому жанру всегда относились несколько пренебрежительно. Достаточно вспомнить, что в течение довольно долгого времени истинными ценителями Эдгара По и Лавкрафта[10] были французы, в душах которых наиболее органично уживаются секс и смерть, чего никак не скажешь о соотечественниках По и Лавкрафта. Американцам было не до того, они строили железные дороги, и По и Лавкрафт умерли нищими. Фантазии Толкина тоже отвергались — лишь через двадцать лет после первых публикаций его книги вдруг стали пользоваться оглушительным успехом. Что касается Курта Воннегута, в чьих произведениях так часто проскальзывает идея «репетиции смерти», то его всегда яростно критиковали, и в этом урагане критики проскальзывали порой даже истерические нотки.

Возможно, это обусловлено тем, что сочинитель ужасов всегда приносит плохие вести. Ты обязательно умрешь, говорит он. Он говорит: «Плюньте вы на Орала Робертса[11], который только и знает, что твердить: «С вами непременно должно случиться что-то хорошее». Потому что с вами столь же непременно должно случиться и самое плохое. Может, то будет рак, или инсульт, или автокатастрофа, не важно, но рано или поздно это все равно случится. И вот он берет вас за руку, крепко сжимает ее в своей, ведет в комнату, заставляет дотронуться до тела, прикрытого простыней… и говорит: «Вот, потрогай здесь… и здесь… и еще здесь».

Безусловно, аспекты смерти и страха не являются исключительной прерогативой сочинителей ужастиков. Многие так называемые писатели «основного потока» тоже обращались к этим темам, и каждый делал это по-своему — от Федора Достоевского в «Преступлении и наказании» и Эдварда Олби[12] в «Кто боится Вирджинии Вулф?» до Росса Макдональда с его приключениями Лью Арчера. Страх всегда был велик. Смерть всегда являлась великим событием. Это две константы, присущие человеку. Но лишь сочинитель ужасов, автор, описывающий сверхъестественное, дает читателю шанс узнать, определить его и тем самым очиститься. Работающие в этом жанре писатели, пусть даже имеющие самое отдаленное представление о значении своего творчества, тем не менее знают, что страх и сверхъестественное служат своего рода фильтром между сознанием и подсознанием. Их сочинения служат как бы остановкой на центральной магистрали человеческой психики, на перекрестке между двумя линиями: голубой линией того, что мы можем усвоить без вреда для своей психики, и красной линией, символизирующей опасность — то, от чего следует избавляться тем или иным способом.

Ведь, читая ужастики, вы же всерьез не верите в написанное. Вы же не верите ни в вампиров, ни в оборотней, ни в грузовики, которые вдруг заводятся сами по себе. Настоящие ужасы, в которые мы верим, — из разряда того, о чем писали Достоевский, Олби и Макдональд. Это ненависть, отчуждение, старение без любви, вступление в непонятный и враждебный мир неуверенной походкой юноши. И мы в своей повседневной реальности часто напоминаем трагедийно-комедийную маску — усмехающуюся снаружи и скорбно опустившую уголки губ внутри. Где-то, безусловно, существует некий центральный пункт переключения, некий трансформатор с проводками, позволяющий соединить эти две маски. И находится он в том самом месте, в том уголке души, куда так хорошо ложатся истории ужасов.

Сочинитель этих историй не слишком отличается от какого-нибудь уэльского «пожирателя» грехов, который, съедая оленя, полагал, что берет тем самым на себя часть грехов животного. Повествование о чудовищах и страхах напоминает корзинку, наполненную разного рода фобиями. И когда вы читаете историю ужасов, то вынимаете один из воображаемых страхов из этой корзинки и заменяете его своим, настоящим — по крайней мере на время.

В начале 50-х киноэкраны Америки захлестнула целая волна фильмов о гигантских насекомых: «Они», «Начало конца», «Смертельный богомол» и так далее. И почти одновременно с этим вдруг выяснилось: гигантские и безобразные мутанты появились в результате ядерных испытаний в Нью-Мексико или на атолловых островах в Тихом океане (примером может также служить относительно свежий фильм «Ужас на пляже для пирушек» по мотивам «Армагеддон под покровом пляжа», где описаны невообразимые ужасы, возникшие после преступного загрязнения местности отходами из ядерных реакторов). И если обобщить все эти фильмы о чудовищных насекомых, возникает довольно целостная картина, некая модель проецирования на экран подспудных страхов, развившихся в американском обществе с момента принятия Манхэттенского проекта[13]. К концу 50-х на экраны вышел цикл фильмов, повествующих о страхах тинейджеров, начиная с таких эпических лент, как «Тинейджеры из космоса» и «Капля», в котором безбородый Стив Макквин[14] сражается с неким желеобразным мутантом, в чем ему помогают юные друзья. В век, когда почти в каждом еженедельнике публикуется статья о возрастании уровня преступности среди несовершеннолетних, эти фильмы отражают беспокойство и тревогу общества, его страх перед зреющим в среде молодежи бунтом. И когда вы видите, как Майкл Лэндон[15] вдруг превращается в волка в фирменном кожаном пиджачке высшей школы, то тут же возникает связь между фантазией на экране и подспудным страхом, который испытываете вы при виде какого-нибудь придурка в автомобиле с усиленным двигателем, с которым встречается ваша дочь. Что же касается самих подростков — я тоже был одним из них и знаю по опыту: монстры, порожденные на американских киностудиях, дают им шанс узреть кого-то еще страшней и безобразней, чем их собственное представление о самих себе. Что такое несколько выскочивших, как всегда не на месте и не ко времени, прыщиков в сравнении с неуклюжим созданием, в которое превращается паренек из фильма «Я был молодым Франкенштейном». Те же фильмы отражают и подспудные ощущения подростков, что их все время пытаются вытеснить на задворки жизни, что взрослые к ним несправедливы, что родители их не понимают. Эти ленты символичны — как, впрочем, и вся фантастика, живописующая ужасы, литературная или снятая на пленку — и наиболее наглядно формулируют паранойю целого поколения. Паранойю, вызванную, вне всякого сомнения, всеми этими статьями, что читают родители. В фильмах городу Элмвилль угрожает некое жуткое, покрытое бородавками чудовище. Детишки знают это, потому что видели летающую тарелку, приземлившуюся на лужайке. В первой серии бородавчатый монстр убивает старика, проезжавшего в грузовике (роль старика блистательно исполняет Элиша Кук-младший). В следующих трех сериях дети пытаются убедить взрослых, что чудовище обретается где-то поблизости. «А ну, валите все вон отсюда, пока я не арестовал вас за нарушение комендантского часа!» — рычит на них шериф Элмвилля как раз перед тем, как монстр появится на Главной улице. В конце смышленым ребятишкам все же удается одолеть чудовище, и вот они отправляются отметить это радостное событие в местную кондитерскую, где сосут леденцы, хрустят шоколадками и танцуют джиттербаг[16] под звуки незабываемой мелодии на титрах.

Подобного рода цикл фильмов предоставляет сразу три возможности для очищения — не столь уж плохо для дешевых, сделанных на живую нитку картин, съемки которых занимают дней десять, не больше. И не случается этого лишь по одной причине — когда писатели, продюсеры и режиссеры хотят, чтобы это случилось. А когда случается, то опять же по одной причине, а именно: при понимании того, что страх, как правило, гнездится в очень тесном пространстве, в той точке, где происходит смычка сознательного и подсознательного, в том месте, где аллегория и образ счастливо и естественно сливаются в единое целое, производя при этом наиболее сильный эффект. Между такими фильмами, как «Я был тинейджером-оборотнем», «Механическим апельсином» Стэнли Кубрика, «Монстром-подростком» и картиной Брайана Де Пальмы «Кэрри», явно прослеживается прямая эволюционная связь по восходящей.

Великие произведения на тему ужасов всегда аллегоричны; иногда аллегория создается преднамеренно, как, к примеру, в «Звероферме» и «1984»[17], иногда возникает случайно — так, к примеру, Джон Рональд Толкин клянется и божится, что, создавая образ Темного Властелина Мордора, вовсе не имел в виду Гитлера в фантастическом обличье, однако, по дружному мнению критиков, добился именно этого эффекта. Подобных примеров можно привести великое множество… возможно, потому, что, по словам Боба Дилана[18], когда у вас много ножей и вилок, ими надо что-нибудь резать.

Работы Эдварда Олби, Стейнбека, Камю, Фолкнера — в них тоже идет речь о страхе и смерти. Иногда об этом повествуется с ужасом, но, как правило, писатели «основного потока» описывают все в более традиционной, реалистической манере. Ведь их произведения вставлены в рамки рационального мира — это истории о том, что «могло случиться в действительности». И пролегают они по той линии движения, что проходит через внешний мир. Есть и другие писатели, такие как Джеймс Джойс, тот же Фолкнер, такие поэты, как Сильвия Плат, Т. С. Элиот и Энн Секстон[19], чьи работы принадлежат миру символизма, среде подсознательного. Их генеральное направление пролегает по линии, ведущей «внутрь», живописующей «внутренние» пейзажи. Сочинитель же ужасов почти всегда находится на некоей промежуточной станции между этими двумя направлениями — по крайней мере в том случае, если он последователен. А если он последователен да к тому же еще и талантлив, то мы, читая его книги, вдруг перестаем понимать, грезим ли или видим эти картины наяву; у нас возникает ощущение, что время то растягивается, то стремительно катится куда-то под откос. Мы начинаем слышать чьи-то голоса, но не можем разобрать слов; сны начинают походить на реальность, а реальность протекает словно во сне.

Это очень странное место, удивительная станция. Там находится страшный и загадочный Дом на Холме, и поезда бегают то в одном, то в другом направлении, и двери вагонов плотно закрыты; там в комнате с желтыми обоями ползает по полу женщина и прижимается щекой к еле заметному жирному отпечатку на половице; там обитают человеко-пауки, угрожавшие Фродо и Сэму, и модель Пикмена, и вендиго, и Норман Бейтс со своей ужасной мамашей. На этой остановке нет места яви и снам, есть только голос писателя, приглушенный и ровный, повествующий о том, что порой добротная с виду ткань вещей вдруг начинает расползаться прямо на глазах — с удручающей быстротой и внезапностью. Он внушает вам, что вы хотите видеть автомобильную аварию, и да, он прав — вам хотелось бы. Замогильный голос в телефонной трубке… какое-то шуршание за стенами старого дома… о нет, вряд ли это крысы, какое-то более крупное существо… чьи-то шаги внизу, в подвале, у лестницы… Он хочет, чтобы вы видели и слышали все это. Более того, он хочет, чтобы вы коснулись рукой тела, прикрытого простыней. И вы тоже хотите этого… Да-да, и не вздумайте отрицать!..


Рассказы ужасов должны, как мне кажется, содержать вполне определенный набор элементов, но этого мало. Я твердо убежден в том, что в них должна быть еще одна штука, пожалуй, самая главная. В них должна быть рассказана история, способная заворожить читателя, слушателя или зрителя. Заворожить, заставить забыть обо всем, увести в мир, которого нет и быть не может. Всю свою жизнь я как писатель был убежден в том, что самое главное в прозе — это история. Что именно она доминирует над всеми аспектами литературного мастерства, что тема, настроение, образы — все это не работает, если история скучна. Но если она захватила вас, все остальное начинает работать. И для меня всегда служили в этом смысле образцом произведения Эдгара Райса Берроуза[20]. Хотя его и нельзя, пожалуй, назвать великим писателем, цену хорошо придуманной истории он прекрасно знал. На первой же странице романа «Забытая временем земля» герой, от лица которого ведется повествование, находит в бутылке рукопись. И все остальное содержание сводится к пересказу этой рукописи. И вот какими словами предваряет автор ее чтение: «Прочтите одну страницу, и вы забудете обо мне».

Берроуз честно выполняет свое обещание — многие даже более одаренные писатели на это не способны.


Даже в самом интеллигентном и терпеливом читателе сидит порок, заставляющий всех, в том числе и замечательных писателей, скрежетать зубами: за исключением трех небольших групп людей никто не читает авторского предисловия. Вот исключения: во-первых, близкие родственники писателя (обычно жена и мать); во-вторых, официальные представители писателя (издательские люди, а также разного рода зануды), для которых главное — это убедиться, не оклеветал ли кого-нибудь писатель во время своих скитаний по бурным волнам литературы. И, наконец, люди, которые тем или иным образом помогали писателю. Эти последние хотят знать, не слишком ли много возомнил о себе писатель и не забыл ли случайно, что не один он приложил руку к данному творению.

Остальные же читатели вполне справедливо полагают, что предисловие автора есть не что иное, как большой обман, многостраничная расцвеченная реклама самого себя, еще более назойливая и оскорбительная, чем вставки с рекламой различных сортов сигарет, на которые натыкаешься в середине книжонок в бумажных обложках. Ведь по большей своей части читатели явились посмотреть представление, а не любоваться режиссером, раскланивающимся в свете рампы. И они снова правы.

Итак, позвольте мне откланяться. Скоро начнется представление. И мы войдем в комнату и прикоснемся рукой к укутанному в простыню телу. Но перед тем как распрощаться, я хотел бы отнять у вас еще две-три минуты. И поблагодарить людей из трех вышеупомянутых групп, а также из еще одной, четвертой. Так что уж потерпите немного, пока я говорю эти свои «спасибо».

Спасибо моей жене Табите, лучшему и самому суровому моему критику. Когда ей нравится моя работа, она прямо так и говорит; когда чувствует, что меня, что называется, занесло, тактично и нежно опускает на землю. Спасибо моим детям, Наоми, Джо и Оуэну, которые с необыкновенным для их возраста пониманием и снисхождением относятся к странным занятиям своего папаши в кабинете внизу. Огромное спасибо моей матери, умершей в 1973 году, которой посвящается эта книга. Она всегда оказывала мне поддержку, всегда находила 40–50 центов, чтобы купить конверт, куда затем вкладывала второй, оплаченный и с ее адресом, чтобы избавить сына от излишних хлопот, когда он соберется ответить ей на письмо. И никто на свете, в том числе даже я сам, не радовался больше мамы, когда я, что называется, наконец прорвался.

Из представителей второй группы мне хотелось бы выразить особую благодарность моему издателю Уильяму Дж. Томпсону из «Даблдей энд компани», который был столь терпелив ко мне, который с таким добродушием и неизменной приветливостью отвечал на мои ежедневные настырные звонки. И который проявил такое внимание и доброту несколько лет тому назад к тогда еще неизвестному молодому писателю и не изменил своего отношения до сих пор.

В третью группу входят люди, впервые опубликовавшие мои работы. Это мистер Роберт Э. У. Лоундес, первым купивший у меня два рассказа; это мистер Дуглас Аллен и мистер Най Уиллден из «Дьюджент паблишинг корпорейшн», купившие целую кучу других рассказов, последовавших за публикациями в «Кавалер» и «Джент», — еще в те добрые старые и неторопливые времена, когда чеки приходили вовремя и помогали избежать неприятности, которую энергонадзор стыдливо называет «временным прекращением обслуживания». Хочу также выразить благодарность Илейн Джейджер, Герберту Шнэллу, Кэролайн Стромберг из «Нью америкен лайбрери»; Джерарду Ван дер Льюну из «Пентхауса» и Гаррису Дейнстфри из «Космополитена». Спасибо вам всем.

И, наконец, последняя группа людей, которых бы мне хотелось поблагодарить. Всех вместе и каждого своего читателя в отдельности, не побоявшихся облегчить свой кошелек и купить хотя бы одну из моих книг. Если подумать как следует, то я прежде всего обязан этим людям. Огромное спасибо.

Итак, на улице по-прежнему темно и моросит дождь. Но нас ждет увлекательная ночь. Потому как я собираюсь показать вам кое-что. А вы сможете потрогать. Это находится совсем неподалеку, в соседней комнате… Вернее, даже ближе, прямо на следующей странице.

Так в путь?..

С. Кинг

Иерусалемов Удел

2 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

До чего же славно было вступить под промозглые, насквозь продуваемые своды Чейпелуэйта — когда после тряски в треклятой карете ноет каждая косточка, а раздувшийся мочевой пузырь требует немедленного облегчения, — и обнаружить у двери на фривольном столике вишневого дерева письмо, надписанное твоими неподражаемыми каракулями! Даже не сомневайся, что я принялся их разбирать, едва позаботился о нуждах тела (в вычурно изукрашенной холодной уборной на первом этаже, где дыхание мое облачком повисало в воздухе).

Счастлив слышать, что легкие твои очистились от застарелых миазмов, и уверяю, что сочувствую твоей моральной дилемме — как следствию излечения. Недужный аболиционист, исцеленный под солнцем Флориды, этого оплота рабства! Тем не менее, Доходяга, прошу тебя как друг, тоже побывавший в долине теней, — позаботься о себе хорошенько и не смей возвращаться в Массачусетс, пока организм тебе не позволит. Что нам толку в твоем тонком уме и ядовитом пере, коли тело твое обратится во прах; и если южные области для тебя благотворны — есть в этом некая высшая справедливость.

Да, особняк и впрямь роскошен — в точности таков, как убеждали меня душеприказчики моего кузена, — хотя и гораздо более зловещ. Стоит он на громадном мысе милях в трех к северу от Фалмута и в девяти милях к северу от Портленда. Позади него — около четырех акров земли, где царит живописнейшее запустение: тут тебе и можжевельники, и дикий виноград, и кустарники, и всевозможные вьюны захлестывают каменные изгороди, отделяющие усадьбу от городских владений. Кошмарные копии греческих статуй слепо пялятся сквозь обломки и мусор с вершины каждого холмика — того и гляди набросятся на одинокого путника, судя по их виду. Вкусы моего кузена Стивена, похоже, варьировались в самом широком диапазоне — от неприемлемого до откровенно кошмарного. Есть тут одна странноватая беседка, почти утонувшая в зарослях алого сумаха, и гротескные солнечные часы посреди того, что в прошлом, верно, было садом. Этакий завершающий сумасшедший штрих.

Но вид из гостиной с лихвой искупает все: глазам моим открывается головокружительное зрелище — скалы у подножия мыса Чейпелуэйт и самой Атлантики! На всю эту красоту выходит гигантское пузатое окно с выступом, а под ним притулился огромный, похожий на жабу секретер. А ведь отличное начало для романа, о котором я так долго (и наверняка занудно) рассказывал.

Сегодня день выдался пасмурным; случается, что и дождик брызнет. Гляжу в окно — мир словно карандашный эскиз: и скалы, древние и истертые, как само Время, и небо, и, конечно же, море, что обрушивается на гранитные клыки внизу со звуком, который не столько шум, сколько вибрация — даже сейчас, водя пером по бумаге, я ощущаю под ногами колыхание волн. И чувство это не то чтобы неприятно.

Знаю, дорогой Доходяга, ты моего пристрастия к уединению не одобряешь, но уверяю тебя — я доволен и счастлив. Со мной Кэлвин, такой же практичный, молчаливый и надежный, как и всегда; уверен, что уже к середине недели мы с ним на пару приведем в порядок наши дела, договоримся о доставке всего необходимого из города — и залучим к себе отряд уборщиц для борьбы с пылью!

На сем заканчиваю — еще столько всего предстоит посмотреть, столько комнат исследовать — и не сомневаюсь, что для моих слабых глаз судьба заготовила с тысячу образчиков самой отвратительной мебели. Еще раз благодарю за письмо, от которого тотчас же повеяло чем-то родным и близким, — и за твои неизменные внимание и заботу.

Передавай привет жене; нежно люблю вас обоих,

Чарльз.

6 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

Ну здесь и местечко!

Не перестаю на него удивляться — равно как и на реакцию обитателей ближайшей деревеньки по поводу моего приезда. Это своеобразное селение носит впечатляющее название Угол Проповедников. Именно здесь Кэлвин договорился о еженедельной доставке съестных припасов. Позаботился он и о второй нашей насущной потребности, а именно: о подвозе достаточного запаса дров на зиму. Однако ж вернулся Кэл с видом весьма удрученным, а когда я полюбопытствовал, что его гнетет, мрачно ответил:

— Они считают вас сумасшедшим, мистер Бун!

Я рассмеялся и предположил, что здешние жители, должно быть, прослышали, как я переболел воспалением мозга после смерти моей Сары — вне всякого сомнения, в ту пору я вел себя как безумный, чему ты безусловный свидетель.

Но Кэл уверял, что никто обо мне ничего не знает, кроме как через моего кузена Стивена, который договаривался о тех же самых услугах, насчет которых теперь распорядился я.

— Эти люди говорят, сэр, что всяк и каждый, кто поселится в Чейпелуэйте, либо сошел с ума, либо на верном пути к тому.

Можешь себе представить мое глубочайшее недоумение. Я осведомился, от кого именно исходит это потрясающее сообщение. Кэл ответил, что его направили к угрюмому и вечно пьяному лесорубу по имени Томпсон: он владеет четырьмястами акрами соснового, березового и елового леса и с помощью своих пяти сыновей заготавливает и продает древесину на фабрики в Портленд и домовладельцам округи.

Когда же Кэл, ведать не ведая о его странных предрассудках, дал Томпсону адрес, по которому следует доставить дрова, означенный Томпсон вытаращился на него, открыв рот, и наконец сказал, что пошлет с грузом сыновей, белым днем и по прибрежной дороге.

Кэлвин, по всей видимости, неправильно истолковал мою озадаченность и, решив, что я огорчен, поспешил добавить, что от лесоруба за версту несло дешевым виски и что он принялся молоть какую-то чушь про заброшенную деревню и родню кузена Стивена — и про червей! Кэлвин закончил деловые переговоры с одним из сыновей Томпсона — как я понял, этот угрюмый мужлан был тоже не слишком трезв и благоухал отнюдь не розами и лилиями. Я так понимаю, с похожей реакцией Кэл столкнулся и в Углу Проповедников, в сельском магазине, побеседовав с хозяином, хотя этот был скорее из породы сплетников.

Меня все это не слишком-то обеспокоило. Все мы знаем: поселян хлебом не корми, дай разнообразить жизнь ароматами скандала да мифа, а бедолага Стивен и его ветвь семейства, надо думать, к тому весьма располагали. Как я объяснял Кэлу, человек, который разбился насмерть, свалившись едва ли не с собственного крыльца, неизбежно вызовет пересуды.

Сам дом не перестает меня изумлять. Двадцать три комнаты, Доходяга! От панелей на верхних этажах и от портретной галереи веет затхлостью, но разрушение их не коснулось. Войдя в спальню моего покойного кузена на верхнем этаже, я слышал, как за стеной возятся крысы — здоровущие, судя по звукам; прямо подумаешь, что это люди ходят. Не хотелось бы мне столкнуться с одной из таких тварей в темноте — да и при свете дня не хотелось бы, чего уж там. Однако ж я не заметил ни нор, ни помета. Странно.

В верхней галерее рядами висят скверные портреты в рамах, что, должно быть, целое состояние стоят. В некоторых прослеживается сходство со Стивеном — таким, как я его запомнил. Надеюсь, я правильно опознал дядю Генри Буна и его жену Джудит; прочие мне незнакомы. Надо думать, один из них — мой печально известный дед Роберт. Но семейная ветвь Стивена мне совсем неизвестна, о чем я искренне жалею. В этих портретах, пусть и не самого лучшего качества, сияет та же добродушная ирония, которой искрились письма Стивена к нам с Сарой, тот же светлый ум. До чего же глупы эти семейные ссоры! Обшаренный ящик письменного стола, несколько резких слов между братьями, которые вот уже три поколения как в могиле, — и ни в чем не повинные потомки безо всякой нужды разлучены друг с другом. Не могу не задуматься о том, как же мне повезло, что вы с Джоном Питти сумели связаться со Стивеном, когда уже казалось, что я отправлюсь вслед за Сарой под своды Врат, и как же досадно, что несчастный случай лишил нас возможности встретиться лицом к лицу. Многое бы отдал, чтобы послушать, как он станет защищать наследное достояние — эти жуткие скульптуры и мебель!

Но полно мне чернить усадьбу. Вкусы Стивена моим не созвучны, что правда, то правда, но под внешним лоском всех этих нововведений и дополнений встречаются подлинные шедевры (изрядное их количество зачехлено в верхних покоях). Это и столы, и кровати, и тяжелые темные витые орнаменты из тикового и красного дерева; многие спальни и парадные комнаты, верхний кабинет и малая гостиная заключают в себе своеобразное мрачное очарование. Богатый сосновый паркет словно лучится внутренним тайным светом. Ощущается во всем этом спокойное достоинство; достоинство — и бремя лет. Пока еще не могу сказать, что внутреннее убранство мне нравится — но почтение вызывает. Любопытно посмотреть, как все станет преображаться вместе со сменой времен года в этом северном климате.

Надо же, как я разошелся-то! Жду ответа, Доходяга, — и поскорее! Пиши, как ты поправляешься, что нового у Питти и остальных. И, умоляю, не совершай ошибки и не пытайся навязывать свои взгляды новым южным знакомым чересчур настойчиво — я так понимаю, кое-кто из них может одними словами не ограничиться, не то что наш велеречивый друг мистер Колхаун.

Твой любящий друг

Чарльз.

16 октября 1850 г.

Дорогой Ричард!

Здравствуй-здравствуй, как живешь-поживаешь? С тех пор как я поселился здесь, в Чейпелуэйте, я частенько о тебе думаю и уже надеялся и письмо от тебя получить — и тут вдруг пишет мне Доходяга и сообщает, что я позабыл оставить свой адрес в клубе! Но будь уверен, я бы в любом случае написал рано или поздно: порою мне кажется, что мои верные и преданные друзья — вот и все, что осталось в мире надежного и здравого. И, Господи милосердный, как же нас раскидало по свету! Ты — в Бостоне, исправно строчишь статьи для «Либерейтора» (кстати, им я тоже свой адрес послал), Хэнсон в очередной раз укатил развлекаться в Англию, будь он неладен, а бедный старина Доходяга лечит легкие в самом что ни на есть логове льва.

У меня тут все относительно неплохо, и будь уверен, Дик, я вышлю тебе подробнейший отчет, как только разберусь с кое-какими докучными событиями — думается, некоторые происшествия здесь, в Чейпелуэйте, и в окрестностях тебя изрядно заинтригуют — с твоим-то цепким умом юриста.

А между тем хочу попросить тебя о небольшом одолжении, если ты не против. Помнишь, на благотворительном обеде у мистера Клэри в поддержку общего дела ты мне представил некоего историка? Кажется, его Бигелоу звали. Как бы то ни было, он упомянул, что собирает разрозненные исторические сведения о той самой области, где я ныне живу: дескать, хобби у него такое. Так вот, моя нижайшая просьба: не свяжешься ли ты с ним и не спросишь ли, не известны ли ему хоть какие-нибудь факты, обрывки фольклора или просто слухи касательно крохотной покинутой деревушки под названием ИЕРУСАЛЕМОВ УДЕЛ близ городишки Угол Проповедников, на реке Ройял? Сама эта речушка является притоком Андроскоггина и воссоединяется с ним примерно одиннадцатью милями выше места впадения реки в море близ Чейпелуэйта. Я буду безмерно тебе благодарен; более того, вопрос этот, по всей видимости, очень важен.

Перечитал письмо; кажется, получилось и впрямь слишком коротко, о чем я искренне жалею. Но будь уверен, вскоре я все объясню, а до тех пор шлю самый теплый привет твоей супруге, обоим замечательным сыновьям и, конечно же, тебе самому.

Твой любящий друг

Чарльз.

16 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

Расскажу тебе одну историю — нам с Кэлом она показалась несколько странной (и даже тревожной); посмотрим, что ты скажешь. По крайней мере она тебя поразвлечет, пока ты там с москитами сражаешься!

Два дня спустя после того, как я отправил тебе свое предыдущее письмо, из Угла прибыла группка из четырех молодых барышень под надзором почтенной матроны устрашающе компетентного вида с именем миссис Клорис — дабы привести дом в порядок и побороться с пылью, от которой я чихал едва ли не на каждом шагу. Они взялись за работу: причем все явно слегка нервничали. Одна трепетная мисс, прибиравшаяся в верхней гостиной, даже взвизгнула, когда я неожиданно вошел в дверь.

Я спросил миссис Клорис, отчего все так (она обметала пыль в прихожей на нижнем этаже: волосы забраны под старый выгоревший платок, весь облик дышит непреклонной решимостью — ты бы ее видел!). Она развернулась ко мне и решительно объявила:

— Им не по душе этот дом, и мне тоже не по душе этот дом, сэр, потому что дурное это место, и так было всегда.

У меня просто челюсть отвисла от неожиданности. А миссис Клорис продолжила, уже мягче:

— Ничего не хочу сказать про Стивена Буна — достойный был джентльмен, что правда, то правда; я приходила к нему прибираться каждый второй четверг все то время, что он здесь прожил; и на его отца, мистера Рандольфа Буна, я тоже работала, до тех пор, пока они с женой не пропали бесследно в одна тысяча восемьсот шестнадцатом году. Мистер Стивен был человек хороший и добрый, вот и вы таким кажетесь, сэр (простите мне мою прямоту, я по-другому говорить не научена), но дом этот — дурное место, и всегда так было, и никто из Бунов не был здесь счастлив с тех самых пор, как ваш дед Роберт и его брат Филип рассорились из-за украденных (здесь она виновато помолчала) вещей в тысяча семьсот восемьдесят девятом году.

Ну и память у этих поселян, а, Доходяга?

А миссис Клорис между тем продолжала:

— Этот дом был построен в несчастье, несчастье обосновалось в нем, полы его запятнаны кровью, — (а как ты, Доходяга, возможно, знаешь, мой дядя Рандольф был каким-то образом причастен к трагическому эпизоду на подвальной лестнице, в результате которого погибла его дочь Марселла; в приступе раскаяния он покончил с собой. Стивен рассказывает об этой беде в одном из своих писем ко мне, в связи с печальным поводом — в день рождения своей покойной сестры), — здесь пропадали люди и приключалось непоправимое.

Я здесь работаю, мистер Бун, а я не слепа и не глуха. Я слышу жуткие звуки в стенах, сэр, воистину жуткие — глухой стук, и грохот, и треск, и один раз — странные причитания, переходящие в хохот. У меня просто кровь застыла в жилах. Темное это место, сэр.

И тут миссис Клорис прикусила язык, как будто испугавшись, что выболтала лишнее.

Что до меня, я даже не знал, обижаться ли или смеяться, изобразить любопытство или прозаичное безразличие. Боюсь, победила ирония.

— А вы как себе это объясняете, миссис Клорис? Никак, призраки цепями гремят?

Но она лишь посмотрела на меня как-то странно.

— Может, и призраки тут есть. Да только не в стенах. Не призраки это стонут и плачут, точно проклятые, и гремят и бродят, спотыкаясь, впотьмах. Это…

— Ну же, миссис Клорис, — подзуживал ее я. — Вы и без того многое сказали. Осталось лишь докончить то, что вы начали!

В лице ее отразилось престранное выражение ужаса, досады, и — я готов в этом поклясться! — благоговейной набожности.

— Некоторые — не умирают, — прошептала она. — Некоторые живут в сумеречной тени между мирами и служат — Ему!

И это было все. Еще несколько минут я забрасывал ее вопросами, но миссис Клорис продолжала упорствовать, и я из нее более ни слова не вытянул. Наконец я отступился — опасаясь, что она, чего доброго, возьмет да и откажется от работы.

На этом первый эпизод закончился, но тем же вечером приключился второй. Кэлвин растопил внизу камин, и я сидел в гостиной, задремывая над свежим номером «Интеллигенсера» и прислушиваясь, как под порывами ветра дождь хлещет по огромному выступающему окну. Столь уютно ощущаешь себя только в такие ночи, когда снаружи — ужас что такое, а внутри — сплошь тепло и покой. Но мгновение спустя в дверях появился взволнованный Кэлвин: ему, похоже, было слегка не по себе.

— Вы не спите, сэр? — спросил он.

— Не то чтобы, — отозвался я. — Что там такое?

— Я тут обнаружил кое-что наверху — думается, вам тоже стоит взглянуть, — отвечал он, с трудом сдерживая возбуждение.

Я встал и пошел за ним. Поднимаясь по широким ступеням, Кэлвин рассказывал:

— Я читал книгу в кабинете наверху — довольно-таки странную, надо признаться, — как вдруг услышал какой-то шум в стене.

— Крысы, — отмахнулся я. — И это все?

Кэлвин остановился на лестничной площадке и очень серьезно воззрился на меня. Лампа в его руке роняла причудливые, крадущиеся тени на темные драпировки и смутно различаемые портреты: сейчас они скорее злобно скалились, нежели улыбались. Снаружи пронзительно взвыл ветер — и снова неохотно попритих.

— Нет, не крысы, — покачал головой Кэл. — Сперва за книжными шкафами послышалось что-то вроде глухого, беспорядочного стука, а затем кошмарное бульканье — просто кошмарное, сэр! И — царапанье, как будто кто-то пытается выбраться наружу… и добраться до меня!

Вообрази мое изумление, Доходяга. Кэлвин — не из тех, кто впадает в истерику и идет на поводу у разыгравшегося воображения. Похоже, здесь и впрямь есть какая-то тайна — и, возможно, неаппетитная.

— А потом что? — полюбопытствовал я. Мы прошли вниз по коридору: из кабинета на пол картинной галереи струился свет. Я опасливо поежился: в ночи вдруг разом стало крайне неуютно.

— Царапанье смолкло. Спустя мгновение топот и шарканье послышались снова, но теперь они удалялись. В какой-то миг наступила недолгая пауза — и клянусь вам, что слышал странный, почти невнятный смех! Я подошел к книжному шкафу и кое-как его сдвинул, полагая, что за ним, быть может, обнаружится перегородка или потайная дверца.

— И что, обнаружилась?

Кэл замешкался на пороге.

— Нет — зато я нашел вот это!

Мы вошли внутрь: в левом шкафу зияла прямоугольная черная дыра. В этом месте книги оказались всего-навсего муляжами: Кэл отыскал небольшой тайник. Я посветил в дыру: ничего. Только густой слой пыли — накопившийся, верно, за много десятилетий.

— Там нашлось вот что, — тихо проговорил Кэл и вручил мне пожелтевший лист бумаги. Это была карта, прорисованная тонкими, как паутинка, штрихами черных чернил: карта города или деревни. Зданий семь, не больше; под одним из них, с четко различимой колокольней, было подписано: «Червь Растлевающий».

В верхнем левом углу — в северо-западном направлении от деревушки — обнаружилась стрелочка. Под ней значилось: «Чейпелуэйт».

— В городе, сэр, кто-то суеверно упомянул покинутую деревню под названием Иерусалемов Удел, — промолвил Кэлвин. — От этого места принято держаться подальше.

— А это что? — полюбопытствовал я, ткнув пальцем в странную надпись под колокольней.

— Не знаю.

Мне тут же вспомнилась миссис Клорис, непреклонная — и вместе с тем напуганная до смерти.

— Червь, значит… — пробормотал я.

— Вам что-то известно, мистер Бун?

— Может быть. было бы любопытно взглянуть на этот городишко завтра — как думаешь, Кэл?

Он кивнул; глаза его вспыхнули. Целый час убили мы на поиски хоть какой-нибудь бреши в стене за обнаруженным тайником; но так ничего и не нашли. Описанные Кэлом шумы тоже больше не повторялись.

В ту ночь никаких новых событий не воспоследовало, и мы благополучно легли спать.

На следующее утро мы с Кэлвином отправились на прогулку через лес. Ночной дождь стих, но небо было пасмурным и хмурым. Кэл поглядывал на меня с некоторым сомнением, и я поспешил его заверить: если я устану или если путь окажется слишком далеким, мне ничто не помешает положить конец этой авантюре. Мы взяли с собой дорожный ланч, превосходный компас «Бакуайт» и, разумеется, причудливую старинную карту Иерусалемова Удела.

День выдался странным и тягостным: все птицы молчали, ни один лесной зверек не шуршал в кустах, пока мы пробирались через густые и мрачные сосновые перелески на юго-восток. Тишину нарушал только звук наших собственных шагов да размеренный плеск валов Атлантического океана о скалы мыса. И всю дорогу нас сопровождал до странности тяжелый запах моря.

Прошли мы не больше двух миль, когда нежданно-негаданно обнаружили заросшую дорогу (такие, если я не ошибаюсь, некогда называли «лежневыми»), что вела в нашем направлении. Мы зашагали по ней — и довольно быстро. Оба по большей части помалкивали. Этот день, с его недвижной, зловещей атмосферой, действовал на нас угнетающе.

Около одиннадцати мы услышали шум бегущей воды. Дорога резко свернула налево — и на другом берегу бурлящей, синевато-серой, под цвет сланца, речушки глазам нашим, точно мираж, открылся Иерусалемов Удел!

Через речушку футов восемь в ширину были перекинуты заросшие мхом мостки. На другой стороне, Доходяга, стояла очаровательная маленькая деревенька — просто-таки само совершенство! Ветра и дожди, понятное дело, не прошли для нее бесследно — и все же сохранилась она на диво хорошо. У крутого обрыва над рекой сгрудилось несколько домов в строгом и вместе с тем величавом стиле, которым по праву славятся пуритане. Еще дальше, вдоль заросшей сорняками главной улицы, выстроились три-четыре торговые лавки и мастерские, а за ними к серому небу вздымался шпиль церкви, обозначенной на карте. Смотрелся он неописуемо зловеще — краска облупилась, крест потускнел и покосился.

— Как подходит к этому городишке его название, — тихо проговорил Кэл рядом со мной.

Мы перешли ручей, вошли в поселение и приступили к осмотру. И вот тут-то, Доходяга, начинается самое необычное — так что готовься!

Мы прошли между домами: воздух здесь словно свинцом налился — тяжкий, вязкий, гнетущий. Дома пришли в упадок — ставни сорваны, крыши просели под тяжестью зимних снегопадов, запыленные окна недобро ухмыляются. Тени неуместных углов и искривленных плоскостей словно бы растекались зловещими лужами.

Первым делом мы вошли в старую прогнившую таверну — отчего-то мы посчитали неловким вторгаться в один из жилых домов, где хозяева их когда-то искали уединения. Ветхая, выскобленная непогодой вывеска над щелястой дверью возвещала, что здесь некогда находился «Постоялый двор и трактир «Кабанья голова»». Дверь, повисшая на одной-единственной петле, адски заскрипела; мы нырнули в полутьму. Затхлый, гнилостный запах повисал в воздухе — я едва сознания не лишился. А сквозь него словно бы пробивался дух еще более густой: тлетворный, могильный смрад, смрад веков и векового распада. Такое зловоние поднимается из разложившихся гробов и оскверненных могил. Я прижал к носу платок; Кэл последовал моему примеру. Мы оглядели залу.

— Господи, сэр… — слабо выдохнул Кэл.

— Тут все осталось нетронутым, — докончил фразу я. И в самом деле так. Столы и стулья стояли на своих местах, точно призрачные часовые на страже: они насквозь пропылились и покоробились из-за резких перепадов температуры, которыми так славится климат Новой Англии, но в остальном прекрасно сохранились. Они словно ждали на протяжении безмолвных, гулких десятилетий, чтобы давным-давно ушедшие вновь переступили порог, заказали пинту пива или чего покрепче, перекинулись в картишки, закурили глиняные трубки. Рядом с правилами трактира висело небольшое квадратное зеркало — причем неразбитое! Ты понимаешь, Доходяга, что это значит? Мальчишки — народ вездесущий, и от природы — неисправимые хулиганы; нет такого «дома с привидениями», в котором не перебили бы всех окон, какие бы уж жуткие слухи ни ходили о его сверхъестественных обитателях; нет такого кладбища, самого что ни на есть мрачного, где бы малолетние негодники не опрокинули хотя бы одного надгробия. Не может того быть, чтобы в Углу Проповедников (а до него от Иерусалемова Удела меньше двух миль) не набралось с десяток озорников. И однако ж стекло и хрусталь (что, верно, обошлись трактирщику в кругленькую сумму) стояли целые и невредимые, равно как и прочие хрупкие вещицы, обнаруженные нами при осмотре. Если кто и причинил какой-то ущерб Иерусалемову Уделу — так только безликая Природа. Вывод напрашивается сам собою: Иерусалемова Удела все сторонятся. Но почему? У меня есть некая догадка, но прежде чем я на нее хотя бы намекну, я должен поведать о пугающем завершении нашего визита.

Мы поднялись в жилые номера: постели застелены, рядом аккуратно поставлены оловянные кувшины для воды. В кухне тоже никто ни к чему не прикасался: все поверхности покрывала многолетняя пыль да в воздухе разливался гнусный, давящий запах тления. Одна только таверна показалась бы антиквару — раем; одна только диковинная кухонная плита на Бостонском аукционе принесла бы немалые деньги.

— Что думаешь, Кэл? — спросил я, когда мы наконец вышли в неверный свет дня.

— Думаю, не к добру это все, мистер Бун, — отозвался он меланхолически. — Чтобы узнать больше, нужно больше увидеть.

Прочие заведения мы осматривать толком не стали. Была там гостиница — на проржавевших гвоздях до сих пор висели истлевшие кожаные сбруи; была мелочная лавка, и склад (внутри и по сей день высились штабеля дубовых и еловых бревен), и кузница.

По пути к церкви, что высилась в центре деревни, мы заглянули в два жилых дома. Оба оказались выдержаны в безупречном пуританском стиле, оба — битком набиты предметами антиквариата, за которые любой коллекционер руку отдал бы, оба — покинуты и насквозь пропитаны той же гнилостной вонью.

Казалось, в деревне не осталось ничего живого, кроме нас. Никакого движения. Глаз не различал ни насекомых, ни птиц, ни даже паутины в углу окна. Только пыль.

Наконец мы дошли до церкви. Мрачное, враждебное, холодное здание нависало над нами. Окна казались черны, ибо внутри царила тьма; вся святость, вся благость давным-давно покинули эти стены. Тут я поручусь. Мы поднялись по ступеням, я взялся за массивную железную дверную скобу. Мы с Кэлом обменялись решительными, угрюмыми взглядами. Я открыл дверь — интересно, когда к ней в последний раз прикасались? Я бы сказал с уверенностью, что моя рука была первой за пятьдесят лет, а может, и дольше. Забитые ржавчиной петли жалобно завизжали. Запах гниения и распада, захлестнувший нас, казался почти осязаемым. Кэл подавил рвотный рефлекс и непроизвольно отвернулся навстречу свежему воздуху.

— Сэр, — вопросил он, — вы уверены, что?..

— Я в полном порядке, — невозмутимо заверил я. Вот только спокойствие это было напускное: чувствовал я себя не лучше, чем сейчас. Я верю, заодно с Моисеем, с Иеровоамом, с Инкризом Мэзером[21] и нашим дорогим Хэнсоном (когда он впадает в философский настрой), что существуют духовно тлетворные места и здания, где даже млеко космоса скисает и прогоркает. Готов поклясться, что эта церковь — как раз такое место.

Мы вошли в длинную прихожую, оснащенную пыльной вешалкой и полкой со сборниками гимнов. Окон там не было. Ничем не примечательное помещение, подумал я и тут услышал, как Кэл резко охнул — и увидел то, что он заметил раньше меня.

Какое непотребство!

Подробно описать оправленную в эффектную раму картину я не дерзну: скажу лишь, что этот гротескный шарж на Мадонну с Младенцем был написан в смачночувственном стиле Рубенса, а на заднем плане резвились и ползали странные, полускрытые в тени твари.

— Боже, — выдохнул я.

— Бога здесь нет, — отозвался Кэлвин, и слова его словно повисли в воздухе. Я открыл дверь, ведущую внутрь храма, — и новая волна ядовитых миазмов захлестнула меня так, что я чуть не лишился чувств.

В мерцающем полусвете полуденного солнца призрачные ряды церковных скамей протянулись до самого алтаря. Над ними воздвиглась высокая дубовая кафедра и тонул в тени притвор, где посверкивал золотой отблеск.

Сдавленно всхлипнув, набожный протестант Кэлвин осенил себя крестным знамением, я последовал его примеру. Ибо золотом поблескивал массивный, тонкой работы крест — но висел он в перевернутом положении — как символ сатанинской мессы.

— Спокойствие, только спокойствие, — услышал я себя словно со стороны. — Спокойствие, Кэлвин. Только спокойствие.

Но тень уже легла мне на сердце: мне было страшно так, как никогда в жизни. Я уже прошел под покровом смерти и думал, что ничего темнее нет и быть не может. Есть, Доходяга. Еще как есть.

Мы прошли через весь неф; эхо наших шагов отражалось от стен и сводов. В пыли оставались наши следы. А на алтаре обнаружились и другие темные «предметы искусства». Не буду, не стану вспоминать о них — никогда, ни за что!

Я решил подняться на саму кафедру.

— Не надо, мистер Бун! — внезапно вскрикнул Кэл. — Мне страшно.

Но я уже стоял наверху. На пюпитре лежала громадная открытая книга — с текстами на латыни и тут же — неразборчивые руны (на мой неискушенный взгляд, не то друидические, не то докельтские письмена). Прилагаю открытку с изображением некоторых из этих символов, перерисованных по памяти.

Я закрыл книгу и вгляделся в название, вытисненное на коже: «De Vermis Mysteriis». Латынь я изрядно подзабыл, но на то, чтобы перевести эти несколько слов, познаний моих вполне хватило: «Мистерии Червя».

Но стоило мне прикоснуться к книге, как и проклятая церковь, и побелевшее, запрокинутое лицо Кэлвина словно поплыли у меня перед глазами. Мне померещилось, будто я слышу негромкие напевные голоса, исполненные жуткого и вместе с тем жадного страха — а за этим звуком еще один, новый, заполнил собою недра земли. Наверняка это была галлюцинация — но в тот же самый миг церковь содрогнулась от шума вполне реального: не могу описать его иначе как колоссальное и кошмарное вращение у меня под ногами. Кафедра завибрировала у меня под пальцами, и на стене задрожал поруганный крест.

Мы переступили порог вместе, Кэл и я, оставив церковь погруженной во тьму, и ни один из нас не дерзнул обернуться, пока мы не пересекли по грубым доскам бурлящий ручей. Не скажу, что мы опорочили те девятнадцать сотен лет, в течение которых человек уходил все выше и дальше от сгорбленного, суеверного дикаря, — и сорвались на бег, но сказать, что мы прогуливались неспешным шагом — значит, бессовестно солгать.

Вот такова моя история. Не вздумай только омрачать свое выздоровление опасениями, что у меня опять мозг воспалился: Кэл засвидетельствует, что все эти записи — чистая правда, вплоть до кошмарного шума (и включая и его тоже).

На сем заканчиваю, добавив лишь, что очень хочу тебя увидеть (зная, что недоумение твое тут же бы и развеялось), и остаюсь твоим другом и почитателем,

Чарльз.

17 октября 1850 г.

Уважаемые господа!

В последнем издании вашего каталога хозяйственных товаров (лето 1850 года) я обнаружил препарат, поименованный как «Крысиная отрава». Мне желательно приобрести одну (1) пятифунтовую банку по оговоренной цене в тридцать центов ($0.30). Стоимость пересылки прилагается. Прошу направить посылку по следующему адресу: Кэлвину Макканну, Чейпелуэйт, Угол Проповедников, округ Камберленд, штат Мэн.

Заранее благодарен за содействие,

Засим остаюсь, ваш покорный слуга

Кэлвин Макканн.

19 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

События принимают пугающий оборот.

Шумы в доме усилились, и я все больше прихожу к выводу, что внутри стен возятся не только крысы. Мы с Кэлвином еще раз внимательно все осмотрели на предмет потайных щелей или лазов — но так ничего и не нашли. Не годимся мы в герои романов миссис Радклифф[22]! Кэл, впрочем, уверяет, будто шум доносится главным образом из подвала, и мы намерены исследовать его завтра. От осознания, что именно там нашла свою гибель злополучная сестра кузена Стивена, на душе отчего-то спокойнее не делается.

Между прочим, портрет ее висит в верхней галерее. Марселла Бун была красива особой, печальной красотой, если, конечно, художник придерживался жизненной правды; мне известно, что замуж она так и не вышла. Порою мне начинает казаться, что миссис Клорис права: дом этот — дурное место. Во всяком случае, всем своим былым обитателям он не приносил ничего, кроме горя.

Однако ж мне есть что рассказать о внушительной миссис Клорис: сегодня я имел с ней вторую беседу, ибо особы более рассудительной, чем она, в Углу Проповедников я до сих пор не встречал. Во второй половине дня я отправился прямиком к ней — после пренеприятной беседы, которую сейчас перескажу.

Дрова должны были доставить сегодня утром; но вот настал и минул полдень, никаких дров так и не привезли, и, выйдя на ежедневную прогулку, я направил стопы свои в сторону города. Я вознамерился навестить Томпсона — того самого лесоруба, с которым договаривался Кэл.

Денек выдался отменный, бодрящий морозцем погожей осени; заходя на двор к Томпсонам (Кэл, который остался дома — покопаться в библиотеке дяди Стивена, снабдил меня точными указаниями насчет дороги), я пребывал в превосходнейшем настроении (впервые за последние дни) и уже готов был милостиво простить Томпсону задержку с дровами.

Двор заполонили сорняки и загромождали обшарпанные строения, явно нуждающиеся в покраске. Слева от сарая жирная свинья, в самый раз для ноябрьского забоя, похрюкивая, валялась в грязи. На замусоренной площадке между домом и надворными службами какая-то женщина в истрепанном клетчатом платье кормила кур из передника. Я поздоровался; она обернулась. Лицо ее было бледным и невыразительным.

Тем страшнее было наблюдать, как в лице этом тупая апатия внезапно сменилась паническим ужасом. Могу лишь предположить, что она приняла меня за Стивена: она сложила пальцы в знак, ограждающий от сглаза, и пронзительно завизжала. Корм для кур разлетелся во все стороны, птицы с кудахтаньем бросились прочь.

Не успел я и слова произнести, как из дома вывалился неуклюжий здоровяк в одном лишь нижнем белье не первой свежести, с винтовкой в одной руке и кувшином — в другой. По красному отблеску в глазах и нетвердой походке я заключил, что передо мной — Томпсон Лесоруб собственной персоной.

— Бун! — взревел он. — Ч-рт раздери твои глаза! — Он выронил кувшин на землю и, в свою очередь, осенил себя знаком против сглаза.

— Дров так и нет, поэтому пришел я, — сообщил я так безмятежно, как только позволяли обстоятельства. — Между тем согласно договоренности с моим слугой…

— Ч-рт раздери вашего слугу, вот что я вам скажу! — Только сейчас я заметил, что, невзирая на всю свою грозную браваду, он сам смертельно напуган. Я всерьез забеспокоился, как бы ему сгоряча не пришло в голову палить в меня из винтовки.

— В качестве жеста вежливости вы могли бы. — осторожно начал я.

— Ч-рт раздери вашу вежливость!

— Что ж, как скажете, — проговорил я, пытаясь сохранить остатки достоинства. — На сем прощаюсь с вами до тех пор, пока вы не научитесь лучше владеть собою. — С этими словами я развернулся и зашагал вниз по дороге к деревне.

— И чтоб духу вашего больше тут не было! — заорал он мне вслед. — Сидите в своем нечистом гнезде — и носа оттуда не кажите! Все вы там прокляты! Прокляты! Прокляты!

Томпсон швырнул в меня камень — и попал в плечо. Уворачиваться я не стал, решив не доставлять ему такого удовольствия.

Так что я отправился к миссис Клорис, вознамерившись хотя бы разгадать тайну враждебности Томпсона. Она — вдова (и вот только не вздумай тут разыгрывать сваху, Доходяга! Она меня лет на пятнадцать старше, а мне-то уже за сорок!), живет одна в прелестном домике на самом берегу океана. Я застал почтенную даму за развешиванием постиранного белья; она мне, по всей видимости, искренне обрадовалась. Я облегченно выдохнул: не то слово, как досадно, когда тебя в силу непонятной причины объявляют изгоем.

— Мистер Бун! — воскликнула она, полуприседая в реверансе. — Если вы насчет стирки, так я с прошлого сентября ничего уже не беру. Я и со своим-то бельем с трудом справляюсь — при моем-то ревматизме!

— Хотел бы я, миссис Клорис, чтобы речь и впрямь шла о стирке! Но нет: я пришел просить о помощи. Мне необходимо знать все, что вы можете рассказать мне про Чейпелуэйт и Иерусалемов Удел, и почему местные жители смотрят на меня с подозрением и страхом!

— Иерусалемов Удел! Так вы о нем знаете!

— Да, — подтвердил я. — Мы с моим слугой побывали там неделю назад.

— Господи! — Женщина побелела как молоко и пошатнулась. Я протянул руку поддержать ее. Глаза ее кошмарно закатились, на миг мне померещилось, что она того и гляди потеряет сознание.

— Миссис Клорис, мне страшно жаль, если я сказал что-то не то.

— Пойдемте в дом, — пригласила она. — Вы должны узнать все. Господи милосердный, опять недобрые дни грядут!

Больше из нее ни слова вытянуть не удалось, пока она не заварила крепкого чая в своей солнечной кухоньке. Налив нам по чашке, она какое-то время задумчиво глядела на океан. Ее глаза и мои неизбежно обращались к выступающему гребню мыса Чейпелуэйт, где над водой вознеслась усадьба. Громадное окно с выступом искрилось в лучах заходящего солнца точно бриллиант. Роскошный был вид — но ощущалось в нем нечто тревожное. Миссис Клорис внезапно обернулась ко мне и исступленно заявила:

— Мистер Бун, вам нужно немедленно уезжать из Чейпелуэйта!

Ее слова поразили меня как удар грома.

— В воздухе ощущается тлетворное дыхание с тех самых пор, как вы поселились в усадьбе. Последняя неделя — с тех пор как вы переступили порог проклятого дома — богата недобрыми приметами и знамениями. Нимб вокруг луны, стаи козодоев, что гнездятся на кладбищах, необычные роды. Вы должны уехать!

— Но, миссис Клорис, вы же не можете не понимать, что все это — только иллюзии. Вы сами это знаете, — как можно мягче проговорил я, едва ко мне вернулся дар речи.

— Барбара Браун родила безглазого младенца — и это, по-вашему, иллюзия? А Клифтон Брокетт обнаружил в лесу за Чейпелуэйтом вытоптанную тропинку пяти футов в ширину, где все пожухло и побелело, — это тоже иллюзия? А вы, вы же побывали в Иерусалемовом Уделе — вы можете сказать, положа руку на сердце, что там и впрямь ничто не живет?

Я не нашелся с ответом: образ страшной церкви вновь замаячил у меня перед глазами.

Миссис Клорис до боли стиснула узловатые пальцы, пытаясь успокоиться.

— Я знаю обо всем об этом только от матери и от бабушки. А вам известна ли история вашей семьи в том, что касается Чейпелуэйта?

— Довольно смутно, — сознался я. — С тысяча семьсот восьмидесятых годов усадьба принадлежала ветви Филипа Буна; его брат Роберт, мой дед, после ссоры из-за украденных бумаг обосновался в Массачусетсе. О линии Филипа мне известно мало сверх того, что злой рок словно нависает над его родом, передается по наследству от отца к сыну и к внукам: Марселла погибла в результате несчастного случая, Стивен расшибся насмерть. Именно таково было желание Стивена: чтобы Чейпелуэйт отошел мне и моей родне, а раскол в семье наконец-то удалось преодолеть.

— Не бывать тому! — прошептала миссис Клорис. — Вы ничего не знаете о причинах той роковой ссоры?

— Роберт Бун рылся в письменном столе брата: его за этим застали.

— Филип Бун был безумен, — отозвалась женщина. — Водил компанию с нечистым. Роберт Бун попытался изъять у него богохульную Библию, написанную на древних языках — на латыни, на друидическом наречии и на других тоже. Адская то книга.

— «De Vermis Mysteriis»?

Миссис Клорис отшатнулась, точно ее ударили.

— Вы и про нее знаете?

— Я ее видел. даже к ней прикасался. — Мне вновь показалось, что моя собеседница вот-вот потеряет сознание. Она зажала рот рукой, точно сдерживая готовый прорваться крик. — Да, в Иерусалемовом Уделе. На кафедре оскверненной и обезображенной церкви.

— Значит, книга все там. все еще там. — Женщина раскачивалась на стуле туда-сюда. — А я-то надеялась, что Господь в мудрости Своей бросил ее в бездны ада.

— А какое отношение имеет Филип Бун к Иерусалемову Уделу?

— Узы крови, — туманно пояснила миссис Клорис. — Печать Зверя была на нем, хотя ходил он в одеждах Агнца. В ночь тридцать первого октября тысяча семьсот восемьдесят девятого года Филип Бун исчез. и все население проклятой деревни с ним вместе.

Ничего больше она не добавила; собственно, ничего больше она и не знала. Она лишь снова и снова заклинала меня уехать, в качестве довода ссылаясь на то, что «кровь призывает кровь», и бормоча что-то вроде: «есть наблюдатели, а есть стражи». С наступлением сумерек хозяйка разволновалась не на шутку, и, чтобы ее задобрить, я пообещал уделить ее пожеланиям самое серьезное внимание.

Я шел домой сквозь сгущающиеся мрачные тени, от былого хорошего настроения ничего не осталось, в голове роились бессчетные вопросы. Кэл встретил меня сообщением, что шум в стенах все нарастает — да я и сам сейчас могу это засвидетельствовать. Я внушаю себе, что это только крысы — но перед глазами у меня стоит перепуганное, серьезное лицо миссис Клорис.

Над морем встала луна — полная, распухшая, кроваво-алого цвета, запятнав океан ядовитыми оттенками и тонами. Мысли мои вновь и вновь обращаются к той церкви, и

(здесь строчка вычеркнута)

Нет, Доходяга, этого тебе видеть незачем. Сплошное безумие. Пожалуй, пора мне спать. Думаю о тебе.

С наилучшими пожеланиями,

Чарльз.

(Далее следуют выдержки из записной книжки Кэлвина Макканна.)

20 октября 1850 г.

Нынче утром взял на себя смелость взломать замок на книжке; проделал все до того, как мистер Бун встал. Все без толку; книга написана шифром. Наверняка несложным. Может, я и шифр расколю так же легко, как замок. Это, конечно же, дневник — почерк до странности похож на руку мистера Буна. Но чья это книга — запрятанная в самый дальний угол библиотеки, с замком на переплете? С виду старая, а там кто знает. Воздух-то между страниц не просачивался, с чего б им испортиться? Позже напишу подробнее, если успею; мистер Бун вознамерился осмотреть подвал. Боюсь, все эти ужасы его слабому здоровью не на пользу. Попытаюсь отговорить его…

Нет, идет.


20 октября 1850 г.

ДОХОДЯГА!

Не могу писать Немогу (так!) пока еще писать об этом Я я я


(Из записной книжки Кэлвина Макканна)

20 октября 1850 г.

Как я и опасался, его здоровье не выдержало.

Господи милосердный, Отче Наш, Сущий на Небесах!

Даже подумать не могу об этом, однако ж он врос в мой мозг, выжжен на нем как ферротипия, этот ужас в подвале!..

Я совсем один; на часах половина девятого; в доме тишина, и все же.

Обнаружил его в обмороке за письменным столом; он все еще спит; однако за эти несколько мгновений как благородно он себя повел — в то время как я застыл на месте словно громом пораженный, не в силах и пальцем пошевелить!

Кожа у него на ощупь как восковая, холодная. Благодарение Господу, лихорадки нет. Я не решаюсь ни переместить его, ни оставить одного и пойти в деревню. А если и пойду, кто согласится вернуться со мной и помочь ему? Кто переступит порог этого проклятого дома?

О, подвал! Твари из подвала, что рыщут у нас в стенах!


22 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

Я снова пришел в себя, хотя и слаб — тридцать шесть часов провалялся без сознания! Снова пришел в себя. что за горькая, жестокая шутка! Никогда я уже не стану самим собою, никогда. Я стоял лицом к лицу с безумием и ужасом, для человека невыразимым. И это еще не конец.

Если бы не Кэл, полагаю, я в ту же минуту расстался бы с жизнью. Он — единственный оплот здравомыслия в этом разгуле сумасшествия.

Ты должен узнать все.

Для похода в подвал мы запаслись свечами: они давали достаточно света — проклятие, более чем достаточно! Кэлвин попытался отговорить меня, ссылаясь на мою недавнюю болезнь и уверяя, что обнаружим мы разве что здоровущих крыс, для которых уже и отраву запасли.

Я, однако ж, остался тверд в своем решении. Кэлвин со вздохом ответил:

— Делайте как знаете, мистер Бун.

Вход в подвал открывается в кухонном полу (Кэл уверяет, что с тех пор надежно заколотил его досками); дверцу нам удалось приподнять лишь с огромным трудом.

Из тьмы поднялась волна невыносимого зловония — вроде того, что насквозь пропитало покинутую деревню на другом берегу реки Ройял. В свете свечи взгляд различал круто уводящую во тьму лестницу. Лестница находилась в ужасном состоянии: в одном месте целой подступени не хватало, на ее месте зияла черная дыра: нетрудно было вообразить себе, как именно злополучная Марселла нашла здесь свою гибель.

— Осторожно, мистер Бун! — предостерег Кэл.

Я заверил, что ни о чем ином и не помышляю, и мы спустились вниз.

Земляной пол и крепкие гранитные стены оказались на удивление сухи. Это место никак не наводило на мысль о крысином прибежище: тут не валялось ничего такого, в чем крысы любят устраивать гнезда, — ни старых коробок, ни выброшенной мебели, ни завалов бумаг. Мы подняли свечи повыше: образовался небольшой круг света, но все равно видно было мало. Пол плавно шел под уклон — по всей видимости, под главной гостиной и столовой, то есть к западу. В этом направлении мы и двинулись. Вокруг царила гробовая тишина. Смрадный запах усиливался; темнота окутывала нас как плотная вата — точно ревнуя к свету, что временно низложил ее после стольких лет единоличного правления.

В дальнем конце гранитные стены сменились отполированным деревом — по-видимому, абсолютно черным, лишенным каких бы то ни было отражательных свойств. Здесь подвал заканчивался; от основного помещения словно бы отходил небольшой альков. Располагался он под таким углом, что осмотреть его не представлялось возможным иначе, как зайдя за угол.

Так мы с Кэлвином и поступили.

Ощущение было такое, словно пред нами восстал прогнивший призрак мрачного прошлого этих мест. В алькове стоял один-единственный стул, а над ним с крюка в крепкой потолочной балке свисала ветхая пеньковая петля.

— Значит, здесь-то он и повесился, — пробормотал Кэлвин. — Боже!

— Да. а позади, у основания лестницы, лежал труп его дочери.

Кэлвин заговорил было; затем вдруг неотрывно уставился на что-то позади меня — и слова превратились в крик.

О, Доходяга, как описать мне зрелище, открывшееся нашим глазам? Как поведать тебе об отвратительных жильцах внутри здешних стен?

Дальняя стена словно опрокинулась в никуда: из темноты злобно скалилось лицо — лицо с глазами эбеново-черными, как река Стикс. Рот раззявлен в беззубой, мучительной ухмылке; желтая, прогнившая рука тянется к нам. Тварь издала кошмарный мяукающий звук — и, спотыкаясь, шагнула вперед. Свет моей свечи упал на нее.

На шее трупа красовался синевато-багровый след от веревки!

А позади задвигалось что-то еще — нечто, что станет мне являться в ночных кошмарах до тех пор, пока все кошмары не закончатся: девушка с мертвенно-бледным, истлевшим лицом и трупной усмешкой — девушка, чья голова болталась под немыслимым углом.

Они пришли за нами, я знаю. Знаю, что они утащили бы нас во тьму и подчинили нас себе, если бы я не швырнул свечу прямехонько в тварь в стене, а следом — стул из-под крюка с петлей.

Далее — все сумбур и тьма. Разум словно шторы задернул. Очнулся я, как и сказал, в своей комнате, и рядом был Кэл.

Если бы я мог, я бы бежал из этого дома кошмаров в одной ночной сорочке. Но — не могу. Я стал марионеткой в драме темной и глубокой. Не спрашивай, откуда я знаю; знаю — и все. Права была миссис Клорис, говоря о том, что кровь призывает кровь; чудовищно права была она, говоря о наблюдателях и стражах. Боюсь, я пробудил Силу, что дремала в сумеречной деревне ‘Салемова Удела вот уже полвека, — Силу, что убила моих предков и удерживает их в богопротивном рабстве как носферату — нежить! Мучают меня и другие страхи, Доходяга, еще более серьезные — но я вижу лишь часть. Если бы я только знал. если бы знал все!

Чарльз.

ПОСТСКРИПТУМ. Разумеется, я пишу это лишь для себя; от Угла Проповедников мы отрезаны. Письма не отправить: я не дерзну нести заразу туда, а Кэлвин ни за что меня не оставит. Может статься, если будет на то милость Господа, эти записи как-нибудь да попадут в твои руки.

Ч.

(Из записной книжки Кэлвина Макканна)

23 октября 1850 г.

Сегодня ему лучше; мы недолго поговорили о привидениях в подвале; сошлись на том, что это не галлюцинации и не порождения эктоплазмы, они — вполне реальны. Не подозревает ли мистер Бун, как и я, что они ушли? Может, и так; шумы стихли; однако ж зловещая атмосфера не рассеялась, все словно затянуто темной пеленой. Мы — словно в центре бури, и затишье — обманчиво…

Нашел в верхней спальне, в нижнем ящике старого бюро с выдвижной крышкой пачку бумаг. Кое-какие счета и письма заставляют меня предположить, что эта комната принадлежала Роберту Буну. Однако ж самый интересный документ — это короткие наброски на оборотной стороне рекламы касторовых шляп. Сверху написано:

Блаженны кроткие[23].

А ниже — на первый взгляд полная абракадабра.

бкадехнекмохксе

eлмжонрыарстаид

Я так понимаю, это ключ к зашифрованной, запертой на замок книге в библиотеке. Код этот довольно прост: он использовался еще в Войне за независимость и назывался «Изгородь». Стоит убрать «пустые» символы — и получается следующее:

б а е н к о к е л ж н ы р т и

Читайте вверх-вниз, а не по горизонтали — и получите исходную цитату из заповедей блаженства.

Но прежде чем я покажу это мистеру Буну, мне необходимо ознакомиться с содержанием книги…


24 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

Удивительное дело — Кэл, который обычно держит рот на замке до тех пор, пока не будет абсолютно уверен в своей правоте (редкое и достойное восхищения качество!), обнаружил дневник моего деда Роберта. Документ был зашифрован, но Кэл сам разгадал код. Он скромно уверяет, что по чистой случайности, но я подозреваю, что здесь уместнее сослаться на усердие и упорство.

Как бы то ни было, что за мрачный свет проливает этот дневник на здешние тайны!

Первая запись датирована 1 июня 1789 года, последняя — 27 октября 1789 года: за четыре дня до катастрофического исчезновения, о котором упоминала миссис Клорис. Это — повесть о нарастающем наваждении, — нет, о безумии! — с ужасающей ясностью излагающая, как именно связаны между собою мой двоюродный дед Филип, деревушка Иерусалемов Удел и книга, что ныне находится в оскверненной церкви.

Сама деревня, согласно Роберту Буну, старше и Чейпелуэйта (усадьба построена в 1782 году), и Угла Проповедников (он датируется 1741 годом и в те времена назывался Привал Проповедников). Ее основала в 1710 году отколовшаяся группа пуритан — секта во главе с суровым религиозным фанатиком с именем Джеймс Бун. Как вздрогнул я при виде этого имени! То, что этот Бун связан с моим семейством, сомневаться не приходится. Миссис Клорис была совершенно права в своем суеверном убеждении, что семейная связь — родная кровь — в этом деле играет ключевую роль; в ужасе вспоминаю, что ответила она, когда я спросил, какое отношение имеет Филип к ‘Салемову Уделу. «Узы крови», — сказала она, и боюсь, что так оно и есть.

Деревушка превратилась в процветающую общину, разросшуюся вокруг церкви, где Бун проповедовал — или, точнее сказать, царил единовластно. Мой дед намекает, что тот еще и имел сношения со всеми местными дамами, убедив их, что таковы Божья воля и Божий замысел. В результате поселение превратилось в нечто из ряда вон выходящее. Подобная аномалия могла возникнуть только в те своеобразные времена обособленности, когда вера в ведьм и вера в Непорочное Зачатие существовали бок о бок — кровосмесительная, вырождающаяся, насквозь религиозная деревушка во главе с полубезумным священником, для которого Священным Писанием являлись одновременно Библия и зловещая книга де Гуджа «Обители демонов»; община, где регулярно проводился обряд экзорцизма; гнездо инцеста, сумасшествия и физических пороков, что столь часто являются следствием этого греха. Подозреваю (и, по всей видимости, Роберт Бун тоже так считал), что один из внебрачных отпрысков Буна уехал (или был увезен) из Иерусалемова Удела искать свою долю на юге — вот так была основана наша фамилия. Я знаю из наших собственных семейных хроник, что династия Бунов предположительно возникла в той части Массачусетса, что не так давно стала суверенным штатом Мэн. Мой прадед Кеннет Бун разбогател на торговле мехами — в те времена пушной промысел процветал. На его деньги, умноженные временем и разумными капиталовложениями, и была построена эта фамильная усадьба — много лет спустя после его смерти, в 1763 году. Чейпелуэйт воздвигли его сыновья, Филип и Роберт. «Кровь призывает кровь», — говорила миссис Клорис. Может ли быть, что Кеннет, рожденный от Джеймса Буна, бежал от безумия отца и отцовской деревни, — лишь для того, чтобы его сыновья, сами того не ведая, возвели родовое поместье Бунов менее чем в двух милях от того места, где род берет свое начало? Если это правда, то воистину некая гигантская незримая Рука направляет нас!

Согласно дневнику Роберта, в 1789 году Джеймс Бун был уже глубоким старцем — что и неудивительно. Если предположить, что на момент основания деревни ему было двадцать пять, то теперь ему исполнилось сто четыре года — почтенный возраст, что и говорить! Далее следуют дословные выдержки из дневника Роберта Буна:


«4 августа 1789 г.

Сегодня я впервые повстречался с человеком, который оказывает на моего брата столь нездоровое влияние; должен признать, этот Бун и впрямь обладает странным обаянием, что меня преизрядно тревожит. Он оказался глубоким старцем — седобород, расхаживает в черной рясе, что мне показалось не вполне пристойным. Еще больше возмущает то, что он окружает себя женщинами, как султан — гаремом; Ф. уверяет, что он по сию пору живчик, хотя ему по меньшей мере за восемьдесят. В самой деревне я побывал только раз — и больше я туда ни ногой; на тамошних безмолвных улицах царит страх пред старцем на проповеднической кафедре: боюсь также, что там родня сходится с родней — слишком многие лица кажутся знакомыми. Куда бы я ни посмотрел — предо мной встает образ старца. и все такие бледные, изнуренные, тусклые — как если бы ни искры жизни в них не осталось. Я видел безглазых и безносых детей, видел женщин, что рыдают и бормочут что-то невнятное, и ни с того ни с сего тычут пальцем в небо, и коверкают Писание, перемежая священные тексты рассуждениями о демонах.

Ф. хотел, чтобы я остался на службу, но от одной только мысли об этом зловещем старце на кафедре перед паствой вырождающейся деревни мне сделалось нехорошо, и я отговорился.»


В предыдущей и последующей записях говорится о том, что Филип все больше подпадал под обаяние Джеймса Буна. 1 сентября 1789 года Филип принял крещение в церкви Буна. Роберт пишет: «Я вне себя от изумления и ужаса — мой брат меняется у меня на глазах; теперь он даже внешне походит на проклятого старца».

Первое упоминание о книге датируется 23 июля. В дневнике Роберта о ней говорится вскользь: «Нынче вечером Ф. вернулся из малой деревни, как мне показалось, изрядно возбужденным. Но мне так и не удалось вытянуть из него ни слова до самой ночи; лишь когда пришло время ложиться спать, он признался, что Бун спрашивал про книгу под названием «Мистерии Червя». Чтобы доставить удовольствие Ф., я пообещал послать запрос в «Джоунз энд Гудфеллоу». Ф., чуть ли не заискивая, осыпал меня благодарностями».

В примечании от 12 августа говорилось: «Получил сегодня два письма. одно от «Джоунз энд Гудфеллоу» из Бостона. У них есть сведения о томе, интересующем Ф. Во всей стране сохранилось только пять экземпляров. Письмо довольно холодное; это странно. Я Генри Гудфеллоу не первый год знаю».


«13 августа.

Ф. безумно разволновался из-за письма от Гудфеллоу; отказывается объяснять почему. Говорит лишь, что Буну жизненно необходимо раздобыть один из экземпляров. В толк не возьму зачем; судя по названию, это всего-то навсего безобидное пособие по садоводству.

Очень тревожусь насчет Филипа: с каждым днем он ведет себя все более странно. Я уже жалею, что мы вернулись в Чейпелуэйт. Лето стоит жаркое, гнетущее, исполненное недобрых предвестий.»


Сверх этого гнусный фолиант упоминается в дневника Роберта лишь дважды (он, по всей видимости, не осознавал его значимости, даже в самом конце). Из записи от 4 сентября:


«Я попросил Гудфеллоу выступить посредником от имени Филипа в вопросе приобретения книги, вопреки собственному здравому смыслу. Что толку протестовать? Допустим, я откажусь — или у него нет собственных денег? В обмен я взял с Филипа слово отказаться от этого отвратительного крещения. но он так возбужден, его просто-таки лихорадит. я ему не доверяю. Я в полном замешательстве; я не знаю, что делать.»


И наконец, 16 сентября.

«Сегодня доставили книгу — с письмом от Гудфеллоу, в котором он отказывается принимать от меня заказы в дальнейшем. Ф. неописуемо разволновался: чуть у меня из рук посылку не выхватил. Текст написан на скверной латыни, а также и руническим алфавитом, которого я не понимаю. Том кажется теплым на ощупь и вибрирует у меня в руках, словно в нем заключена великая власть. Я напомнил Ф. о его обещании отречься, но он лишь рассмеялся отвратительным, безумным смехом и помахал книгой у меня перед носом, восклицая снова и снова: «Она у нас! Она у нас! Червь! Секрет Червя!» Теперь он убежал — я так понимаю, к своему сумасшедшему благодетелю; сегодня я его больше не видел.»


О самой книге больше не говорится ни слова, но я сделал ряд довольно-таки правдоподобных выводов. Во-первых, эта книга, как и говорила миссис Клорис, послужила причиной ссоры между Робертом и Филипом; во-вторых, в ней заключено нечестивое заклинание, вероятно, друидического происхождения (многие из друидических кровавых ритуалов были записаны римлянами — завоевателями Британии, из любви к науке; и многие из этих адских «поваренных книг» ныне являются запрещенной литературой); в-третьих, Бун и Филип вознамерились воспользоваться фолиантом в своих собственных целях. Возможно, они хотели как лучше (согласно своим собственным искаженным представлениям), — но мне в это не верится. Я полагаю, они задолго до того предались безликим силам, что существуют за гранью Вселенной и, возможно, даже вне ткани Времени. Последние записи в дневнике Роберта Буна отчасти подтверждают мои предположения; позволю им говорить самим за себя:


«26 октября 1789 г.

В Углу Проповедников нынче смута и ропот; кузнец Фроли схватил меня за плечо и пожелал знать, «чего там затевают ваш брат и этот безумный Антихрист». Гуди Рэндалл уверяет, что в небесах явлены Знаменья: грядет великое Бедствие. На свет появился двухголовый теленок.

Что до меня, уж и не знаю, что там грядет: вероятно, брат мой того и гляди сойдет с ума. Чуть не за одну ночь голова его поседела, выпученные глаза налиты кровью, отрадный свет здравомыслия в них словно бы погас навеки. Он ухмыляется, шепчет что-то себе под нос и, в силу одному ему известной причины, зачастил в наш подвал — там он обычно и обретается, если только не в Иерусалемовом Уделе.

К дому слетаются козодои и копошатся в траве; хор их голосов из тумана сливается с гулом моря в какой-то нездешний Зов, исключающий самую мысль о сне».


«27 октября 1789 г.

Нынче вечером, когда Ф. отправился в Иерусалемов Удел, я последовал за ним — на некотором расстоянии, стараясь остаться незамеченным. Треклятые козодои в лесах так и роятся, отовсюду звенит их нездешний заупокойный речитатив. Переходить мост я не дерзнул: деревня погружена во тьму, одна только церковь подсвечена призрачным алым заревом, и высокие, заостренные окна — точно очи Преисподней. Многоголосая дьявольская литания нарастала и затухала, срываясь то на хохот, то на рыдания. Сама земля словно бы вспухала и постанывала у меня под ногами, изнывая под тяжким Бременем, и я бежал прочь — потрясенный, исполненный ужаса; я спешил сквозь рассеченный тенями лес, и в ушах у меня гремели жуткие, пронзительные вопли козодоев.

Надвигается развязка, доселе непредвиденная. Страшусь закрыть глаза и оказаться во власти снов, но и бодрствовать невыносимо — в преддверии безумных ужасов. Ночь полнится жуткими звуками; боюсь, что. И однако ж меня снова влечет туда с неодолимой силой — дабы наблюдать и видеть все своими глазами. Сдается мне, это Филип зовет меня, и старец тоже.

Птицы проклят проклят проклят».

На этом дневник Роберта Буна обрывается.

Как ты наверняка заметил, Доходяга, ближе к завершению Роберт утверждает, что его словно бы позвал Филип. Мои окончательные выводы подсказаны этими строками, рассказами миссис Клорис и прочих, но более всего — теми жуткими видениями в подвале, фигурами живых мертвецов. Наша кровь отмечена печатью злой судьбы. На нас лежит проклятие, похоронить которое не дано; оно живет чудовищной призрачной жизнью и в этом доме, и в этом городке. Но цикл вновь близится к завершению. Я — последний из рода Бунов. Боюсь, некая сила об этом знает, и я — своего рода связующее звено в адской игре вне понимания, вне здравого смысла. До зловещей годовщины — Дня всех святых — еще неделя начиная с сегодняшнего дня.

Что мне предпринять? Ах, если бы ты был здесь и мог помочь мне советом! Если бы ты только был здесь!

Я должен узнать все; я должен вернуться в зачумленную деревню. И да поможет мне Господь!

Чарльз.

(Из записной книжки Кэлвина Макканна)

25 октября 1850 г.

Мистер Бун проспал почти целый день. В исхудавшем лице — ни кровинки. Боюсь, рецидив мозговой горячки неизбежен.

Доливая воды в графин, я заприметил два неотосланных письма к мистеру Грансону во Флориду. Мистер Бун собирается вернуться в Иерусалемов Удел; это его убьет, если я не сумею ему помешать. Успею ли я втайне от него сходить в Угол Проповедников и нанять коляску? В том мой долг; но что, если он проснется? Вдруг я вернусь — и его уже не застану?

В стенах опять раздаются шумы. Благодарение Господу, он все еще спит! Боюсь даже задумываться, что все это значит.


Позже

Принес ему ужин на подносе. Он собирается со временем встать, и невзирая на все его отговорки, знаю я, что он затевает; однако ж в Угол Проповедников я схожу. У меня остались снотворные препараты, прописанные ему во время предыдущей болезни; добавил ему одно из снадобий в чай — он ничего не заметил. Теперь снова спит.

Мне страшно оставить его наедине с Тварями, что копошатся за стенами, но позволить ему провести хоть один лишний день в пределах этих стен — еще страшнее. Запер дверь снаружи.

Дай мне Бог застать его по-прежнему мирно спящим, когда я вернусь с коляской!


Еще позже

Меня забросали камнями! Забросали камнями, как кусачего бешеного пса! Злодеи, изверги! И они называют себя людьми! Мы здесь пленники.

Птицы — козодои то есть — сбиваются в стаи.


26 октября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

Сумерки уже сгущаются; я только что проснулся — почитай что сутки проспал. И хотя Кэл ни словом о том не обмолвился, подозреваю, что он, угадав мои намерения, подсыпал снотворного мне в чай. Кэлвин — друг верный и преданный, он хочет мне только добра — так что я сделаю вид, будто ничего не заметил.

Однако ж в своем намерении я тверд. Завтра — решающий день. Я спокоен, непоколебим; хотя и ощущаю, что меня слегка лихорадит. Если это и впрямь возвращается мозговая горячка, должно все закончить завтра. Наверное, лучше бы даже нынче ночью, однако даже адское пламя не заставило бы меня войти в проклятую деревню в сумраке.

Если это последнее, что я пишу, — да благословит и да сохранит тебя Господь, Доходяга.

Чарльз.

Постскриптум. Птицы подняли крик, жуткое шарканье зазвучало снова. Кэл думает, я ничего не слышу — и ошибается.

Ч.

(Из записной книжки Кэлвина Макканна)

27 октября 1850 г.

5 часов утра.

Переубедить его невозможно. Хорошо же. Я пойду с ним.


4 ноября 1850 г.

Дорогой мой Доходяга!

Я слаб, но в ясном сознании. Не вполне уверен, какой сегодня день, однако ж закат и прилив подтверждают, что календарь не лжет. Я сижу за рабочим столом — на этом же самом месте я сидел, когда впервые писал тебе из Чейпелуэйта, — гляжу на темное море, где быстро гаснут последние блики света. Ничего больше я уже не увижу. Эта ночь — моя; я оставляю ее и ухожу в неведомые тени.

Как же оно плещет о скалы, это море! Швыряет в меркнущее небо облака пены, что разворачиваются полотнищами стягов; от натиска волн пол дрожит у меня под ногами. В оконном стекле вижу свое отражение — мертвенно-бледное, ни дать ни взять вампир. С 27 октября у меня ни крошки во рту не было; да я бы и глотка воды не выпил, если бы Кэлвин в тот же день не поставил у моей кровати графин.

О, Кэл! Доходяга, его больше нет. Он погиб вместо меня, вместо того несчастного с руками-палочками и черепом вместо лица, отражение которого я вижу в потемневшем окне. И однако ж, возможно, ему повезло больше; ибо его не мучают сны, как меня — последние несколько дней; эти извращенные фантомы, затаившиеся в кошмарных коридорах бреда. Вот и руки трясутся; всю страницу чернилами забрызгал.

Я уже собирался незаметно выскользнуть из дома (и радовался собственной изобретательности), — и тут передо мной предстал Кэлвин. Я загодя сказал Кэлу, что надумал-таки уезжать, и попросил его сходить в Тандрелл, городок в десяти милях от усадьбы, где мы еще не стали притчей во языцех, и нанять двуколку. Он согласился и ушел по дороге вдоль моря; я проводил его взглядом. Как только Кэл скрылся из виду, я по-быстрому собрался, надел пальто и шарф (подмораживало; в утреннем пронизывающем ветре ощущалось первое касание надвигающейся зимы). Я подумал, не взять ли ружье, и тут же рассмеялся над собою. На что сдалось ружье в таких делах?

Я вышел через кладовку, ненадолго замешкался — полюбоваться напоследок морем и небом, надышаться свежим воздухом вместо трупной вони, что мне предстоит вдохнуть очень скоро; налюбоваться чайкой, что кружит под облаками, ища пропитания.

Я развернулся — передо мной стоял Кэлвин Макканн.

— Один вы не пойдете, — отрезал он. Таким мрачным я его в жизни не видел.

— Но, Кэлвин… — начал было я.

— Нет, ни слова! Мы пойдем вместе и сделаем, что должно, или я силой верну вас в дом. Вы неважно себя чувствуете. Один вы не пойдете.

Невозможно описать всю противоречивую гамму чувств, захлестнувших меня: смятение, и досада, и признательность, но паче всего — любовь.

Молча, не говоря ни слова, мы прошли мимо беседки и солнечных часов, по заросшей сорняками обочине — и углубились в лес. Вокруг царила гробовая тишина — ни птица не пропоет, ни сверчок не застрекочет. Мир словно накрыла пелена безмолвия. В воздухе разливался вездесущий запах соли да слабый привкус древесного дыма. В лесах буйствовало геральдическое многоцветье красок, в котором, как мне показалось, преобладал багрянец.

Вскорости запах соли исчез, сменился иным, более зловещим — той самой гнилостью, о которой я говорил. Когда мы дошли до мостков через речку Ройял, я уже ждал, что Кэл снова станет уговаривать меня повернуть назад — но он не стал. Он замешкался, поглядел на мрачный шпиль, словно насмехающийся над синим небом, перевел взгляд на меня. И мы пошли дальше.

Мы быстро (хотя и содрогаясь от страха) зашагали к церкви Джеймса Буна. Дверь по-прежнему стояла распахнута настежь, со времен нашего предыдущего прихода, тьма внутри алчно щерилась на нас. Мы поднялись по ступеням; в сердце моем взыграла дерзость; дрожащая рука легла на ручку двери — и потянула ее на себя. Тлетворный запах в помещении заметно усилился.

Мы шагнули в полутемную прихожую и, не задерживаясь, прошли в храм.

Там царил хаос.

Здесь еще недавно бушевало нечто неописуемое, производя грандиозные разрушения. Церковные скамьи опрокинуло и расшвыряло в разные стороны, словно бирюльки. Поруганный крест валялся у восточной стены, рваная дыра в штукатурке над ним свидетельствовала о том, с какой силой он был брошен. Лампады вырваны из креплений, едкий запах ворвани смешивался с гнусной вонью, пропитавшей город. А через главный неф, точно отвратительная дорожка для выхода невесты, протянулся след из черного гноя вперемешку со зловещими кровавыми разводами. Мы проследили его до кафедры — только она и осталась нетронутой посреди всеобщего беспорядка. Поверх нее, глядя на нас остекленевшими глазами из-за кощунственной Книги, лежала туша ягненка.

— Боже, — прошептал Кэлвин.

Стараясь не наступать на липкую слизнь, мы подошли ближе. Звук наших шагов эхом отдавался от стен — словно бы преображаясь в громовые раскаты хохота.

Мы вместе поднялись в притвор. Ягненок не был ни разодран, ни объеден; скорее, его сдавливали до тех пор, пока не лопнули кровеносные сосуды. Кровь густо растеклась зловонными лужами и по пюпитру, и по его основанию. однако же на книге алая жидкость становилась прозрачной, так что неразборчивые руны читались сквозь нее как сквозь цветное стекло!

— Так ли надо к ней прикасаться? — не дрогнув, осведомился Кэл.

— Да. Я должен ее взять.

— И что вы намерены делать?

— То, что следовало сделать шестьдесят лет назад. Я ее уничтожу.

Мы стащили с книги тушу ягненка: она рухнула на пол со смачным глухим стуком. Залитые кровью страницы словно ожили, засветились изнутри алым заревом.

В ушах у меня зазвенело и загудело; казалось, от самих стен исходит монотонный речитатив. Лицо Кэла исказилось: надо думать, он слышал то же самое. Пол под ногами задрожал, как если бы дух этой церкви явился к нам защищать свои владения. Ткань привычных и здравых пространства и времени искривилась и затрещала; церковь заполонили призраки, замерцали адские отсветы вечного хладного огня. Мне померещилось, будто я вижу Джеймса Буна: отвратительный уродец скакал и прыгал вокруг распростертой на полу женщины, — тут же стоял мой двоюродный дед Филип, служитель в черной рясе с капюшоном, держа в руках нож и чашу.

— Deum vobiscum magna vermis…

Слова содрогались и корчились на странице перед моими глазами, напоенные жертвенной кровью — желанной добычей твари, что рыщет за пределами звезд.

Слепая, выродившаяся паства раскачивалась взад-вперед в бездумном, демоническом славословии; в уродливых лицах отражалось алчное, невыразимое предвкушение.

Латынь сменилась наречием более древним — древним уже тогда, когда Египет был юн, а пирамиды — еще не построены, древним, когда Земля еще повисала в пространстве бесформенным кипящим сгустком газа:

— Гюйаджин вардар Йогсоггот! Верминис! Гюйаджин! Гюйаджин! Гюйаджин!

Кафедра затрещала, раскололась, приподнялась над полом.

Кэлвин пронзительно закричал, заслонил рукою лицо. Притвор задрожал крупной зловещей дрожью, заходил ходуном, точно попавшее в шторм судно. Я схватил книгу, стараясь держать ее на некотором расстоянии; она дышала жаром солнца, того и гляди ослепит и испепелит меня.

— Бегите! — завопил Кэлвин. — Бегите!

Но я прирос к месту; чуждое присутствие наполняло меня, как древний сосуд, прождавший многие годы — нет, несколько поколений!

— Гюйаджин вардар! — возопил я. — О Безымянный, слуга Йогсоггота! Червь из-за грани Вселенной! Пожиратель Звезд! Ослепляющий Время! Верминис! Грядет Час Исполнения и Время Раскола! Верминис! Альйах! Альйах! Гюйаджин!

Кэлвин толкнул меня, я пошатнулся; церковь завращалась у меня перед глазами, я рухнул на пол и ударился головой о край перевернутой скамьи. В мозгу полыхнуло алое пламя — и в сознании неожиданно прояснилось.

Я нашарил запасенные загодя серные спички.

Все заполнил подземный грохот. Посыпалась штукатурка. Проржавевший колокол на колокольне принялся сдавленно вызванивать дьявольскую какофонию в такт нарастающему гулу.

Вспыхнула спичка. Я поднес ее к книге — в тот самый момент, как кафедра взорвалась, с треском разлетелась на щепки. Под ней зияла громадная черная утроба. Кэл, размахивая руками, балансировал на самом краю; лицо его исказилось в бессловесном крике, что звучит у меня в ушах по сию пору.

А в следующий миг из провала выплеснулась гора серой пульсирующей плоти. Кошмарной волной всколыхнулся смрад. Наружу неодолимо хлынула вязкая, пузырчатая, студенистая масса, чудовищная громада, исторгнутая, казалось, из самых недр Земли. И однако ж в миг леденящего прозрения, людям неведомого, я понял, что это — лишь одно-единственное кольцо, один сегмент кошмарного безглазого червя, что много лет таился в темных пустотах под проклятой церковью!

Книга загорелась, запылала у меня в руках; Тварь беззвучно завопила, нависая надо мной. Удар вскользь пришелся по Кэлвину — его отшвырнуло через всю церковь точно куклу со сломанной шеей.

Тварь осела — втянулась обратно, остался лишь громадный, развороченный провал в обрамлении черной слизи; пронзительный, мяукающий звук постепенно угасал, поглощался колоссальными расстояниями — и наконец смолк совсем.

Я опустил взгляд. Книга обратилась в пепел.

Я захохотал, затем завыл, как раненый зверь.

Последние остатки рассудка меня покинули. Висок сочился кровью. Сидя на полу, я вопил и бормотал нечто нечленораздельное в этой полутьме, а Кэлвин, недвижно распростертый в дальнем углу, глядел на меня остекленевшим, исполненным ужаса взглядом.

Понятия не имею, как долго я пробыл в этом состоянии. Словами такого не расскажешь. Но когда ко мне вновь вернулась способность мыслить и действовать, вокруг меня уже пролегли длинные тени и сгустились сумерки. Краем глаза я заметил какое-то движение — движение в проломе в полу притвора. Из-под расколотых половиц на ощупь просунулась чья-то рука.

Сумасшедший хохот застрял у меня в горле. Истерика сменилась обескровленным оцепенением.

С жуткой, мстительной неспешностью из тьмы поднялась изломанная фигура, полуистлевший череп уставился на меня. По лишенному плоти лбу ползали жуки. Истлевшая ряса липла к раскосым впадинам прогнивших ключиц. Жили лишь глаза: красные, безумные провалы с ненавистью взирали на меня, и читалось в них не только помешательство — но бессмысленность прозябания на нехоженых пустошах за гранью Вселенной.

Оно пришло забрать меня вниз, во тьму.

С пронзительным криком я обратился в бегство — бросив тело моего верного друга в этом кошмарном месте. Я мчался сломя голову, пока воздух не взбурлил магмой в моих легких и в мозгу. Мчался, пока не оказался вновь в этом оскверненном, одержимом злыми силами доме и в своей комнате, где и рухнул без чувств и пролежал как мертвый вплоть до сегодняшнего дня. Мчался что есть духу, ибо даже в своем невменяемом состоянии разглядел в этих жалких останках ожившего трупа — семейное сходство. Но не с Филипом и не с Робертом, чьи портреты висят в верхней галерее. Этот прогнивший лик принадлежал Джеймсу Буну, Стражу Червя!

Он живет и по сей день — где-то в извилистых, бессветных подземных ходах под Иерусалемовым Уделом и Чейпелуэйтом; жива и Тварь. Спалив книгу, я помешал замыслам Твари; но есть ведь и другие списки.

Однако ж я стою у врат, и я — последний из рода Бунов. Во имя всего человечества я должен умереть. и навсегда разорвать связь.

Я ухожу в море, Доходяга. Мое путешествие, как и моя история, закончилось. Да хранит тебя Бог, да дарует тебе мир и благодать.

Чарльз.
* * *

Эта необычная подборка бумаг со временем попала в руки мистеру Эверетту Грансону, которому и была адресована. По всей видимости, в результате нового приступа мозговой горячки (а злополучный Чарльз Бун уже один раз переболел ею сразу после смерти жены в 1848 году) бедняга лишился рассудка и убил своего спутника и преданного друга, мистера Кэлвина Макканна.

Записи в дневнике мистера Макканна — это не более чем прелюбопытная подделка, вне всякого сомнения, состряпанная Чарльзом Буном в доказательство своих собственных параноидальных галлюцинаций.

Чарльз Бун заблуждался по меньшей мере дважды. Во-первых, когда деревушку Иерусалемов Удел «открыли заново» (я, разумеется, использую эти слова исключительно как исторический термин), на полу в притворе, пусть и прогнившем, не обнаружилось никаких следов взрыва или серьезных повреждений. И хотя старые скамьи и впрямь были опрокинуты, а некоторые окна — выбиты, это все можно списать на вандализм окрестных жителей за многие годы. Среди старожилов Угла Проповедников и Тандрелла действительно ходят вздорные слухи насчет Иерусалемова Удела (возможно, именно эта безобидная народная легенда в свое время и направила мысли Чарльза Буна в нездоровое русло), но никакого отношения к делу они не имеют.

Во-вторых, Чарльз Бун — не последний в роду. У его деда, Роберта Буна, было по меньшей мере двое внебрачных детей. Один умер во младенчестве. Второй принял имя Буна и обосновался в городе Сентрал-Фоллз, штат Род-Айленд. Я — последний из потомков этой боковой ветви Бунов; троюродный брат Чарльза Буна в третьем поколении. Эти бумаги находятся в моем ведении вот уже десять лет. Я решил их опубликовать в связи со своим переездом в Чейпелуэйт, родовое поместье Бунов. Надеюсь, что читатель посочувствует обманутой, заблуждающейся душе бедного Чарльза. Насколько я могу судить, он был прав лишь в одном: усадьба и в самом деле остро нуждается в услугах экстерминатора.

Судя по звукам, в стенах кишмя кишат крупные крысы.

Подписано:

Джеймс Роберт Бун.
2 октября 1971 г.

Ночная смена

Два часа дня. Пятница.

Холл сидел на скамейке у лифта — единственное место на третьем этаже, где работяга может спокойно перекурить, — как вдруг появился Уорвик. Нельзя сказать, чтоб Холл пришел в восторг при виде Уорвика. Прораб не должен был появиться раньше трех — того часа, когда на фабрику заступает новая смена. Он должен сидеть у себя в конторке, в подвальном помещении, и попивать кофеек из кофейника, что стоит у него на столе. Возможно, кофе оказался слишком горячим.

Июнь в Гейтс-Фоллз выдался на удивление жарким, термометр, висевший у лифта, однажды зафиксировал невероятную для здешних краев температуру — 94 градуса по Фаренгейту в три часа ночи. Одному Богу ведомо, какой ад подстерегает работягу, заступившего на смену с трех до одиннадцати.

Холл работал на неуклюжей и капризной трепальной машине, произведенной некоей уже не существующей фирмой в 1934 году в Кливленде. Он работал здесь с апреля, а это означало, что платили ему по минимуму, 1,78 доллара в час. Но Холл считал, что это вполне нормально. Ему хватало. Ни жены, ни постоянной девушки, ни алиментов. Он по натуре своей был кочевником и за последние три года сменил немало мест и занятий — от Беркли (студент колледжа) до Лейк-Тахо (кондуктор автобуса); от Гэлвстона (портовый грузчик) до Майами (повар в закусочной); от Уилинга (водитель такси и мойщик посуды) до Гейтс-Фоллз в штате Мэн, где теперь работал трепальщиком и вовсе не собирался расставаться с этим последним местом. По крайней мере до тех пор, пока не выпадет снег. Он был одинок, и ему особенно нравилась смена с одиннадцати до семи, когда напряжение в этой гигантской, непрерывно работающей мельнице спадало, не говоря уже о температуре воздуха.

Единственное, что здесь удручало, так это крысы.

Третий этаж являл собой довольно длинное и пустое помещение, освещенное гудящими флюоресцентными лампами. Здесь в отличие от остальных этажей фабрики было относительно тихо и пусто. Это если говорить о людях. Зато крысы так и кишели. Единственным механизмом на третьем этаже была его трепальная машина, вся остальная часть помещения использовалась под хранение девяностофунтовых мешков с волокном, которое машина Холла должна была сортировать своими длинными зубьями. Мешки, напоминавшие сосиски, были уложены длинными рядами; некоторые из них (особенно с лоскутьями мельтона[24] и какими-то совсем непонятными тряпицами, на которые не было спроса) валялись тут годами и стали серыми от пыли и грязи. Самое подходящее место для гнезд, где селились крысы — огромные пузатые создания со злобными глазками и серыми шкурками, в которых так и кишели вши, блохи и прочие паразиты.

Холл взял в привычку собирать целый арсенал пустых жестянок из-под безалкогольных напитков — он выуживал их из мусорного бака во время обеденного перерыва. И швырял банками в крыс, когда работы было немного, а потом собирал их по всему помещению, к полному своему удовольствию. И вот за этим занятием его застал мистер Прораб. Поднялся по лестнице вместо лифта, сукин он сын. Даром что все называли его шпиком.

— Чем это ты занят, а, Холл?

— Крысами, — ответил Холл, сознавая, что объяснение звучит абсурдно, поскольку крысы тут же попрятались в свои норки. — Швыряю в них банками, когда высовываются.

Уорвик нехотя кивнул в знак приветствия. Крупный мясистый мужчина с короткой стрижкой. Рукава рубашки закатаны, узел галстука приспущен. Затем он сощурил глаза и взглянул на Холла уже попристальней.

— Мы платим тебе не за то, чтоб ты швырялся банками в крыс, мистер. Даже если потом будешь их подбирать.

— Но Гарри не присылает заказ вот уже минут двадцать, — начал оправдываться Холл, а про себя подумал:

Ну чего ты приперся сюда, вместо того чтоб спокойно сидеть и пить кофе? — А что прикажете прогонять через эту машину, если заказа нет?

Уорвик кивнул — с таким видом, словно эта тема больше его не интересовала.

— Поднимусь-ка я, пожалуй, и погляжу, чем там занят Висконский, — сказал он. — Ставлю пять против одного, что читает журнальчик, пока сырье накапливается в барабанах.

Холл промолчал.

Тут вдруг Уорвик указал пальцем:

— Вот она, смотри-ка! А ну задай этой твари перцу!

Холл запустил в крысу жестянкой из-под «Нихай»[25], которую держал наготове. Бросок был молниеносным и точным. Крыса, сидевшая на одном из мешков и не спускавшая с них злобного взгляда темных глазок, слетела вниз, издав жалобный писк. Уорвик расхохотался, закинув голову. А Холл пошел подбирать банку.

— Вообще-то я к тебе не за этим приходил, — сказал Уорвик.

— За чем же?

— На следующей неделе праздник, Четвертое июля. — Холл кивнул. — Фабрика будет закрыта с понедельника по субботу. Каникулы для рабочих со стажем не меньше года, отпуск за свой счет для работяг со стажем меньше года. Подработать не желаешь?

Холл пожал плечами:

— А чего делать-то?

— Мы хотим очистить полуподвальный этаж. Вот уж лет двенадцать, как там никто не наводил порядка. Да там сам черт ногу сломит. Надо бы поработать шлангом.

— Кто-то из городского комитета желает войти в совет директоров?

Уорвик злобно сощурился:

— Так хочешь или нет? Два бакса в час, четвертого — двойная плата. Потом переведем туда ночную смену, там прохладнее.

Холл быстро подсчитал в уме. Возможно, ему удастся сколотить семьдесят пять баксов за вычетом налогов. Такие деньги на дороге не валяются. К тому же отпуск у него за свой счет.

— Ладно.

— Тогда зайдешь в понедельник в красильный цех и запишешься, о’кей?

Холл смотрел ему вслед. Не дойдя до лестницы, Уорвик вдруг обернулся и взглянул на него:

— Ты вроде бы в колледже учился, верно?

Холл кивнул.

— О’кей, мальчик из колледжа, буду иметь тебя в виду.

И он ушел. Холл сел и закурил следующую сигарету, держа в другой руке банку от содовой и зорко озираясь по сторонам. Можно представить, что творится в этом полуподвале, точнее, подвале, потому как он располагался одним уровнем ниже красильной. Сырость, темнотища, полно пауков, гниющих тряпок, вонь от реки и… крысы. А может, даже и летучие мыши, авиаторы семейства грызунов. Гадость!..

Холл с силой запустил банкой в мешок, затем улыбнулся краешками губ, заслышав доносившийся сверху голос Уорвика, тот отчитывал Гарри Висконского.

О’кей, мальчик из колледжа, буду иметь тебя в виду.

Но улыбка тут же слетела с губ, и он затушил окурок. Через несколько минут Висконский начнет подавать через воздуходувку нейлоновое сырье, так что пора приниматься за работу. Спустя некоторое время крысы вылезли из своих убежищ и расселись на мешках, заполнивших длинный цех. И принялись наблюдать за его действиями немигающими черными глазками. Словно суд присяжных…


Одиннадцать вечера. Понедельник.

В помещении собралось человек тридцать шесть, когда наконец вошел Уорвик в старых потрепанных джинсах, заправленных в высокие резиновые сапоги. Холл слушал Гарри Висконского — невероятно толстого, невероятно ленивого и невероятно мрачного парня.

— Да там черт знает что творится, — говорил Висконский, когда вошел прораб. — Погоди, сам увидишь. Уйдем домой черные, словно ночь в Персии, даже еще черней.

— О’кей, ребята! — сказал Уорвик. — Мы повесили там шестьдесят лампочек, чтоб было светло и видно, чего вы делаете. Ты, ты и ты, — обратился он к группе мужчин, привалившихся спинами к сушилкам, — пойдете и подключите шланги к главному водозаборнику, что у лестничной клетки. Затем развернете шланги и протянете вниз. На каждого придется ярдов по восемьдесят, так что работы всем хватит. И не вздумайте валять дурака и поливать друг дружку водой, иначе ваш приятель имеет шанс отправиться в госпиталь. Струя жутко сильная, прямо с ног валит.

— Кто-нибудь обязательно пострадает, — выдал мрачный прогноз Висконский. — Погодите, сами увидите.

— Теперь вы, ребята. — Уорвик указал на группу, в которой находились Холл и Висконский. — Сегодня вы у нас работаете мусорщиками. Разобьетесь на пары. На каждую пару — по одному электрокару. Там полно разного хлама, старой мебели, мешков с тряпьем, сломанных станков, чего только нет… Будете свозить все это и складывать у вентиляционной шахты, что на западном конце. Есть кто-нибудь, кто не умеет управлять электрокаром?

Руки никто не поднял. Электрокар представлял собой маленькую вагонетку на батарейках, напоминавшую мусоровоз в миниатюре. От них после долгого использования начинало тошнотворно вонять, и вонь эта напоминала Холлу запах сгоревшей электропроводки.

— О’кей, — сказал Уорвик. — Мы поделили подвал на сектора. К четвергу надо бы управиться. В пятницу будем вывозить мусор. Вопросы есть?

Вопросов не было. Холл вглядывался в лицо прораба, и у него вдруг возникло предчувствие, что с этим человеком непременно должно случиться что-то ужасное. Мысль доставляла удовольствие. Ему никогда не нравился Уорвик.

— Ну и прекрасно! — сказал Уорвик. — Тогда за дело.


Два часа ночи. Вторник.

Холл устал, и ему до смерти надоело слушать непрестанное нытье и жалобы Висконского. Он уже подумывал: а не врезать ли ему как следует? Но потом отверг эту мысль. Нет, не пойдет. Это только даст Висконскому лишний повод для нытья.

Холл знал, что работа предстоит не сахар, но такого ада не ожидал. Больше всего доставала вонища. Запах гнили с реки смешивался с вонью разлагающихся тряпок, отсыревшей кирпичной кладки и гниющих останков какой-то растительности. В дальнем углу, с которого они начали, Холл обнаружил целую колонию гигантских белых мухоморов, проросших через растрескавшийся бетонный пол. Он случайно дотронулся до одного рукой, вытаскивая из груды мусора проржавевшее колесо от трепальной машины. Гриб показался странно теплым и разбухшим на ощупь, словно кожа человека, страдающего водянкой.

Даже шестьдесят лампочек не смогли до конца разогнать сгустившуюся здесь тьму; их свет лишь разбавил ее немного, заставил отступить и забиться в углы и отбрасывал желтоватое мерцание на весь этот кошмар. Вообще-то помещение больше всего походило на неф давным-давно заброшенной церкви: высокий сводчатый потолок; обломки каких-то машин, напоминающие останки мамонта; сырые стены, покрытые пятнами желтой плесени. А из шлангов били струи воды, создавая мрачный музыкальный фон всей этой картине; далее вода с журчанием сбегала в полузабитые канализационные трубы и уже оттуда попадала в реку.

И крысы, целые полчища крыс! Они были похожи на гномов. Бог их знает, чем они тут питались. Переворачивая бесчисленные доски и мешки, люди обнаруживали под ними огромные гнезда, сделанные из обрывков газет, с отвращением наблюдали, как крысята разбегались по щелкам и норкам, а глаза у этих существ были огромны и слепы от постоянно царившей здесь тьмы.

— Ладно, перекур, — сказал Висконский. Он почему-то задыхался, и Холл никак не мог понять, чем это вызвано — ведь парень практически просачковал всю ночь. Однако перекурить было действительно пора, к тому же они находились в углу, где их никто не видел.

— Давай. — Он привалился спиной к электрокару и закурил.

— Не стоило позволять Уорвику вовлекать нас во все это дерьмо… — жалобно протянул Висконский. — Эта работа не для белого человека. Правда, тут на днях он застукал меня на мусорке. А я как раз присел по большому. Ну и взбеленился же он, чуть не убил, ей-богу!

Холл не ответил. Он размышлял об Уорвике и крысах. Странно, но ему казалось, что между ними существует некая непонятная связь. Крысы, так долго жившие в этом подвале, похоже, напрочь забыли о существовании человека — слишком уж нагло себя вели и совсем ничего не боялись. Одна из них присела на задние лапы и торчала столбиком — ну точь-в-точь белка. А когда Холл занес ногу, чтобы дать ей пинка, прыгнула и вцепилась зубами в кожаный ботинок. Их были сотни, возможно, тысячи… Интересно, сколько же разных страшных болезней они переносят через сточные воды, подумал он. И этот Уорвик. Было в нем что-то такое…

— Мне просто бабки нужны, — продолжал тем временем Висконский. — Но ей-богу, приятель, эта работенка не для белого человека! А уж крысы… — Он опасливо огляделся по сторонам. — У них такие морды, прямо кажется, чего-то соображают. А ты никогда не задумывался над тем, что было бы, если б мы вдруг стали маленькими, а они превратились в больших, здоровенных таких…

— Да заткнись ты! — огрызнулся Холл.

Висконский вздрогнул и обиженно уставился на него.

— Я… это… ну извини, приятель. Просто я подумал… — Он умолк, а затем после паузы заметил: — Господи, ну и вонища же тут! Нет, такая работа не для белого человека! — В эту секунду на край вагонетки вскарабкался паук и пополз у него по руке. Висконский, брезгливо ойкнув, стряхнул его на пол.

— Ладно, идем, — сказал Холл и затушил сигарету. — Чем раньше начнем, тем быстрее закончим.

— Как же, как же, дожидайся!.. — с самым несчастным видом пробормотал Висконский.

* * *

Четыре часа утра. Вторник.

Время ленча.

Холл и Висконский присоединились к группе из трех-четырех работяг и ели сандвичи, держа их грязными руками — такими грязными, что их, казалось, нельзя было отмыть и специальным промышленным детергентом. Холл жевал и косился в угол, где за стеклянной перегородкой сидел в своей конторке прораб. Уорвик пил кофе и с жадностью пожирал холодные гамбургеры.

— А Рей Апсон домой пошел, — заметил Чарли Броуч.

— С какой такой радости? Сблеванул, что ли? — спросил кто-то из работяг. — Я тут и сам едва не блеванул.

— Нет. Да Рей коровью лепешку сожрет, глазом не моргнув. Нет. Его крыса цапнула.

— Что, правда, что ли?

— Ага. — Броуч сокрушенно покачал головой. — Я с ним в паре работал. И такой твари сроду не видывал! Как выскочит вдруг из дырки в старом мешке! Здоровенная, ну что твоя кошка! Цап его за руку и ну жевать!..

— Гос-с-поди… — пробормотал один из рабочих и позеленел.

— Ага, — кивнул Броуч. — И тут Рей как заорет, ну точно баба какая. Но я его не осуждаю, нет. Столько кровищи человек потерял, ну что твоя свинья. И что ты думаешь, эта тварь его отпустила? Ничего подобного, сэр! Мне пришлось раза три-четыре врезать ей доской, прежде чем она отвалилась. А Рей, так он чуть не рехнулся. И давай ее топтать! И топтал, и топтал, пока не осталась одна шкурка. Гаже этого в жизни своей ничего не видывал! Ну, потом Уорвик перевязал ему руку и отправил домой. Сказал, чтоб завтра обязательно сходил к врачу.

— Здоровая, видно, была тварь… — заметил кто-то.

Словно услышав эти последние слова, Уорвик встал из-за стола, потянулся и, подойдя к двери клетушки, крикнул:

— Пора за дело, ребятишки!

Рабочие неспешно поднимались на ноги, жуя на ходу, стряхивая крошки с одежды, допивая из банок, похрустывая конфетами. Затем стали спускаться по лестнице, громко стуча каблуками по железным ступеням.

Проходя мимо Холла, Уорвик хлопнул его по плечу:

— Как дела, мальчик из колледжа? — И прошел мимо, не дожидаясь ответа.

— Ладно, идем, — сказал Холл Висконскому, который завязывал шнурки на ботинке. И они спустились вниз.


Семь утра. Вторник.

Холл и Висконский выходили вместе; такое впечатление, подумал Холл, что этот псих теперь от меня никогда не отвяжется. Висконский так перепачкался, что выглядел почти комично — широкая лунообразная физиономия измазана, словно у мальчишки, которого только что отметелила городская шпана.

В толпе рабочих, выходивших из дверей, не было слышно обычных грубоватых шуток. Никто не выдергивал у напарника рубашку из-за пояса, никто не подшучивал по поводу того, что постельку жены Тони наверняка согревал в его отсутствие кто-то другой. Полная тишина, перебиваемая лишь смачным харканьем и звуками плевков на грязный пол.

— Хочешь подвезу? — нерешительно предложил Висконский.

— Спасибо.

Проезжая по Милл-стрит, а затем по мосту, они молчали. Обменялись лишь парой слов, когда Висконский высадил его у дома.

Холл прямиком направился в душ, по-прежнему размышляя об Уорвике. Он пытался понять, что же такое было в этом мистере Прорабе, странно притягивающее его, заставлявшее думать, что между ними существует какая-то связь.

Не успев коснуться щекой подушки, он тут же уснул. Но спал беспокойно и плохо, и ему снились крысы.


Час ночи. Среда.

Да за лошадьми ухаживать и то проще.

Они не могли войти в помещение до тех пор, пока мусорщики не закончат вывоз разного хлама из одной из секций. Да и после приходилось часто останавливаться и ждать, пока не очистят от мусора новый участок, что давало время для перекура. Холл поливал из шланга, Висконский был занят тем, что носился взад-вперед, разматывая все новые витки резиновой змеи. Включал и выключал воду, убирал препятствия на ее пути.

Уорвик просто выходил из себя — работа шла слишком медленно. Если и дальше так пойдет, до четверга им ни за что не управиться.

Теперь они трудились над разборкой целой горы хлама, по большей части состоявшей из офисной мебели образца девятнадцатого века, беспорядочно сваленной в одном углу, — разбитые столы и секретеры, заплесневевшие гроссбухи, горы бумаг, стулья со сломанными спинками — настоящий рай для крыс. Целыми десятками с писком разбегались эти твари и прятались по углам и норам, пронизывающим груды хлама; и после того как двоих ребят укусили, остальные отказались работать до тех пор, пока Уорвик не послал кого-то наверх принести тяжелые прорезиненные перчатки типа тех, что используют в красильной при работе с кислотой.

Холл с Висконским ждали, держа наготове шланги, когда белобрысый парень с толстой шеей по имени Кармишель вдруг стал изрыгать проклятия и пятиться назад, хлопая себя по груди руками в перчатках.

Огромная крыса с серой шерстью и жуткими сверкающими глазами впилась ему в рубашку и повисла на ней, повизгивая и лягая Кармишеля в живот задними лапами. В конце концов Кармишелю удалось прикончить ее ударом кулака, но в рубашке осталась большая дыра, и над одним из сосков виднелась тонкая полоска крови. Перекошенное гневом лицо парня побледнело. Он отвернулся, и его вырвало.

Холл направил струю из шланга на крысу. Сразу было видно, что она старая, потому как двигалась медленно, а из пасти до сих пор торчал клок ткани, вырванный из рубашки Кармишеля. Ревущая струя отбросила ее к стенке, где она безжизненно распласталась на полу.

Подошел Уорвик, на губах его играла странная напряженная улыбка. Похлопал Холла по плечу:

— Куда как забавнее, чем швырять банками в этих маленьких сволочей, верно, мальчик из колледжа?

— Ничего себе маленьких, — проворчал Висконский. — Да в ней добрый фут, никак не меньше!

— Лейте туда, — сказал Уорвик и указал на груду хлама. — А вы, ребята, отойдите в сторонку.

— С удовольствием, — буркнул один из работяг.

Кармишель подскочил к Уорвику, бледное его лицо искажала злобная гримаса.

— Я требую компенсации! Я собираюсь по…

— Ладно, ладно, само собой, — с улыбкой сказал Уорвик. — Не кипятись, приятель. Остынь маленько и отойди, иначе тебя собьют струей.

Холл нацелился и направил струю из шланга на кучу. Струя была настолько мощной, что перевернула старый письменный стол, а два стула разлетелись в щепки. Крысы были повсюду, разбегались в разные стороны. Таких здоровенных тварей Холл еще не видел. Он слышал, как люди вскрикивают от отвращения и ужаса при виде того, как удирают эти создания с огромными глазами и гладкими лоснящимися телами. Он заметил одну — она была размером со здорового шестинедельного щенка. И продолжал поливать до тех пор, пока в поле зрения не осталось ни одной крысы. Затем выключил воду.

— О’кей! — крикнул Уорвик. — Теперь давайте разгребать.

— Я сюда в крысоловы не нанимался! — возмущенно воскликнул Кай Иппестон.

На прошлой неделе Холл перемолвился с ним парой слов. Это был молоденький парнишка в испачканной сажей бейсбольной кепке и грязной футболке.

— Ты, что ли, Иппестон? — вкрадчиво и почти ласково осведомился Уорвик.

Иппестон немного растерялся, однако все же шагнул вперед.

— Да, я. Хватит с меня этих крыс. Я нанялся убирать помещение, а не подцепить тут какую-нибудь холеру, бешенство или другую заразу. Так что, может, лучше вы меня вычеркните.

В группе остальных рабочих послышался одобрительный ропот. Висконский покосился на Холла, но тот преувеличенно внимательно разглядывал наконечник шланга. Отверстие прямо как у револьвера 45-го калибра, запросто может отбросить человека футов на двадцать, если не больше.

— Так ты что, хочешь сказать, что выходишь из игры, я правильно понял, Кай?

— Подумываю об этом, — ответил Иппестон.

Уорвик кивнул:

— О’кей. Я насильно никого не держу. Можешь проваливать и ты, и остальные, кто хочет. Но здесь вам не профсоюзная забегаловка, никогда не была! Хочешь уйти — проваливай, но обратно тебе путь заказан. Я об этом самолично позабочусь, уж будь уверен.

— Не слишком ли круто, а, Уорвик?.. — пробормотал Холл.

Уорвик резко развернулся к нему:

— Ты что-то сказал, мальчик из колледжа?

— Да нет, это я так. — Холл взирал на него с почтением. — Просто откашлялся, мистер Уорвик.

Уорвик ухмыльнулся:

— Может, тебе тоже что-то не нравится?

Холл промолчал.

— Ладно, ребятишки, тогда за дело! — рявкнул Уорвик.

И они снова принялись за работу.


Два часа ночи. Четверг.

Холл и Висконский были заняты вывозом мусора. Гора его у западной вентиляционной шахты достигла гигантских размеров и, несмотря на все их усилия, казалось, никак не уменьшалась.

— С днем Четвертого июля! — сказал Висконский, когда они прервались на перекур. Они работали у северной стены — самой дальней от лестницы. Свет почти не проникал сюда, а из-за странностей акустики голоса других рабочих звучали еле слышно, словно они находились в нескольких милях от них.

— Благодарствуйте, — кивнул Холл и затянулся сигаретой. — Что-то сегодня и крыс почти не видать.

— Да. Остальные то же самое говорят, — сказал Висконский.

— Может, поумнели твари, вот и попрятались.

Они стояли в самом дальнем конце извилистого, зигзагообразного прохода, образовавшегося между нагромождениями древних гроссбухов, каких-то счетов, заплесневелых мешков с тряпками и двумя громадными ткацкими станками старого образца.

— Тьфу!.. — фыркнул Висконский и сплюнул на пол. — Этот Уорвик…

— А как ты думаешь, куда попрятались все крысы? — спросил Холл таким тоном, словно разговаривал сам с собой. — Не в стены же… — Он взглянул на отсыревшую и осыпавшуюся кирпичную кладку.

— Да они б потонули все до единой. Тут от реки такая сырость, просто жуть!

Внезапно сверху на них спикировало что-то черное, трепещущее. Висконский, взвизгнув, пригнулся и закрыл голову руками.

— Летучая мышь, — заметил Холл, провожая тварь глазами. Висконский выпрямился.

— Мышь! Летучая мышь! — взвыл он. — С чего это вдруг летучей мыши оказаться в подвале? Они живут на деревьях, под крышами, в…

— Ну и здорова, — одобрительно заметил Холл. — А может, это никакая не летучая мышь, а просто крыса с крылышками, а?

— Господи! — простонал Висконский. — Но как она…

— Сюда попала, да? Может, тем самым путем, каким крысы выбрались отсюда.

— Эй, что там у вас? — донесся откуда-то из глубины помещения голос Уорвика. — Вы где, ребята?

— Ишь распсиховался, — тихо заметил Холл, и глаза его странно блеснули в темноте.

— Ты, что ли, мальчик из колледжа? — крикнул Уорвик, подходя поближе.

— Все о’кей! — крикнул в ответ Холл. — Просто подбородок ободрал.

Висконский взглянул на Холла:

— Ты зачем это сказал?

— Вот, глянь-ка. — Холл опустился на колени и чиркнул спичкой. Посреди сырого растрескавшегося бетонного пола был виден квадрат. — А ну постучи.

Висконский постучал.

— Дерево…

Холл кивнул.

— Это крышка люка. Я тут поблизости еще несколько таких видел. Сдается мне, под нами есть еще этаж…

— О Господи! — с омерзением и тоской пробормотал Висконский.

* * *

Три тридцать утра. Четверг.

Они находились в северо-восточном углу помещения. По пятам за ними шли Иппестон и Броуч со шлангом, из которого под большим напором била вода. Внезапно Холл остановился и ткнул пальцем в пол.

— Ну вот, так и знал, что мы на нее наткнемся.

В пол была вделана квадратная деревянная дверца люка с ржавой ручкой-кольцом в центре.

Холл подошел к Иппестону и сказал:

— Давай выруби-ка на минутку! — Когда мощный поток превратился в тоненькую струйку, Холл поднял голову и заорал что было сил: — Эй! Эй, Уорвик! А ну поди-ка сюда!

Расплескивая сапогами воду, подошел Уорвик. Насмешливо и жестко взглянул на Холла:

— Что, шнурок развязался, мальчик из колледжа?

— Поглядите, — сказал Холл. И пнул дверцу люка ногой. — Тут, внизу, еще один подвал.

— Ну и что с того? — сказал Уорвик. — Подумаешь, великое дело. И потом, сейчас не перерыв, маль…

— Вот там и живут твои крысы, — перебил его Холл. — Там и размножаются. А чуть раньше мы с Висконским видели летучую мышь.

Подошли еще несколько рабочих, уставились на дверцу в полу.

— Лично мне плевать, — огрызнулся Уорвик. — Наша задача — очистить подвал, а не…

— Тут нужны специалисты, настоящие экстерминаторы. Человек двадцать, не меньше, — заметил Холл. — Я понимаю, начальству это влетит в копеечку. Плохи наши дела.

Кто-то из рабочих засмеялся:

— Как же, дожидайся, раскошелятся они!

Уорвик взглянул на Холла с таким видом, точно то была букашка под микроскопом.

— А ты, я смотрю, штучка… — пробурчал он. — Ты чего, всерьез считаешь, меня должно волновать, сколько там под нами крыс, а?

— Вчера и сегодня днем я ходил в библиотеку, — сказал Холл. — Кстати, премного благодарен за то, что вы напомнили, что я учился в колледже. И прочитал там отчеты городской топографической службы, Уорвик. Оказывается, такая служба была основана еще в 1911 году. Задолго до того, как эта паршивая фабричонка разрослась настолько, что заехала в запретную зону. И знаете, что я выяснил?

Глаза Уорвика стали ледяными.

— Вали отсюда, мальчик из колледжа. Ты уволен.

— Я выяснил, — продолжал Холл как ни в чем не бывало, словно не слышал этих его слов, — что в Гейтс-Фоллз до сих пор действует закон о санитарных нормах и паразитах. Могу повторить по буквам: «п-а-р-а-з-и-т-а-х», на тот случай, если кто не расслышал или же не понял. И под этими самыми паразитами подразумеваются разные животные, переносчики заразных заболеваний. Летучие мыши, скунсы, бродячие собаки и… крысы. Особенно крысы! В каких-то двух параграфах крысы упоминаются четырнадцать раз, мистер Прораб. И вы должны иметь в виду, что как только вышибете меня отсюда, я первым делом отправлюсь к городскому уполномоченному и постараюсь как можно толковее изложить ему ситуацию, которая тут у нас наблюдается.

Он сделал паузу, вглядываясь в перекошенное гневом лицо Уорвика.

— И у меня есть все основания полагать, между нами, конечно, что этот самый уполномоченный тут же пришлет комиссию и эту вашу лавочку закроют. И не до субботы, как вы полагали, мистер Прораб, а раз и навсегда. И еще мне кажется, я очень хорошо представляю, что скажет ваш начальник, узнав обо всем этом. Надеюсь, у вас имеется страховка на случай безработицы, а, мистер Уорвик?

Уорвик сжал руки в кулаки.

— Ах ты, сопляк паршивый! Да я тебя… — Тут он глянул вниз, на дверцу, и на лице его неожиданно возникла улыбка. — Можешь считать, что ты уволен, мальчик из колледжа.

— Я надеялся, вы меня правильно поймете.

Уорвик кивнул. На лице его сохранялась все та же странная усмешка.

— Уж больно ты умен, как я погляжу, Холл… А что, если тебе спуститься туда и посмотреть самому? А потом, как человек образованный, проинформируешь нас, выскажешь свое ученое мнение. Ты и Висконский.

— Нет! — взвизгнул Висконский. — Только не я… Я…

Уорвик поднял на него глаза:

— Ты что?

Висконский тут же заткнулся.

— Что ж, прекрасно! — весело сказал Холл. — Нам понадобятся три фонаря. Вроде бы видел в конторе целую кучу таких штуковин, по шесть батареек в каждой. Или я ошибаюсь?

— Хочешь пригласить кого-то еще? — вкрадчиво спросил Уорвик. — Почему нет, конечно! Набирай команду.

— Вас, — коротко и тихо сказал Холл. И на лице его возникло какое-то странное выражение. — В конце концов, должен там быть хотя бы один представитель от администрации или нет? А то, не дай Бог, мы с Висконским чего-нибудь не углядим…

Кто-то из рабочих — кажется, то был Иппестон — громко расхохотался.

Уорвик покосился на рабочих. Большинство из них смотрели в пол. Затем ткнул пальцем в Броуча.

— Ты, Броуч. Ступай в контору и притащи три фонарика. Скажешь сторожу, это я велел.

— Но меня-то зачем впутывать во все это дело? — взмолился Висконский, обращаясь к Холлу. — Ты же знаешь, как я ненавижу этих тварей и…

— Я здесь ни при чем, — ответил Холл и взглянул на Уорвика.

Уорвик ответил ему пристальным взглядом. Двое мужчин стояли молча, и ни один из них не опускал глаз.


Четыре часа утра. Четверг.

Вернулся Броуч с фонариками. Протянул один Холлу, другой — Висконскому и третий — Уорвику.

— Иппестон! Дай Висконскому шланг!

Иппестон повиновался. Наконечник брезентового шланга еле заметно дрожал в руках поляка.

— Так и быть, — сказал Висконскому Уорвик. — Пойдешь в середине. Если будут крысы, задашь им перцу!

Как же, как же, подумал Холл. Даже если там и будут крысы, Уорвик их просто не заметит. И Висконский тоже не заметит, после того как обнаружит в своем конверте с зарплатой лишнюю десятку.

Уорвик кивнул двум рабочим:

— Давайте поднимайте!

Один из парней наклонился и дернул за кольцо. Секунду-другую Холлу казалось, что крышка ни за что не поддастся, но она вдруг приподнялась со странным скрипучим звуком. Второй рабочий сунул под нее руку, чтоб помочь напарнику, и тут же с криком отдернул ее. По руке ползли громадные слепые жуки.

Первый рабочий поднатужился и, крякнув, откинул крышку люка. Внутри было черно — от какой-то необычной плесени или грибка, которого Холлу никогда не доводилось видеть прежде. Из темноты выползали жуки и разбегались по полу. Рабочие с хрустом давили их.

— Эй, поглядите-ка, — пробормотал Холл.

Изнутри к крышке крепился ржавый замок. Теперь он был сломан.

— С чего это он там оказался? — буркнул Уорвик. — Замку полагается быть сверху. Кому и зачем это…

— О, на то может быть масса причин, — заметил Холл. — Возможно, чтобы с наружной стороны его никто не мог открыть, по крайней мере тогда, когда замок был новым… А может, чтоб снизу никто не мог пробраться сюда…

— Да, но кто его запер? — спросил Висконский.

— Вот именно — кто! — Холл насмешливо взглянул на Уорвика. — Загадка…

— Слушайте… — прошептал Броуч.

— О Господи! — взвыл Висконский. — Я туда не пойду, ни за что не пойду!

Снизу доносились тихие, но вполне различимые звуки — шорох и топот тысячи лапок, а также крысиное попискивание.

— Может, лягушки… — сказал Уорвик.

Холл громко расхохотался.

Уорвик посветил вниз фонариком. Луч света выхватил из тьмы прогнившие деревянные ступеньки, спускающиеся к каменному полу. Крыс видно не было.

— Эта лестница нас не выдержит, — решительно заявил Уорвик.

Броуч шагнул к люку и без долгих слов встал на первую ступеньку. Она скрипнула, но устояла.

— Я что, просил тебя? — рявкнул Уорвик.

— Тебя здесь не было, когда крыса укусила Рея, — тихо ответил Броуч.

— Ладно, пошли, — сказал Холл.

Уорвик бросил последний насмешливый взгляд на столпившихся у люка мужчин, затем подошел к краю вместе с Холлом. Висконский нехотя присоединился к ним и встал в середине. Спускались они по одному. Сначала Холл, затем Висконский, и замыкал шествие Уорвик. Свет от фонариков танцевал по неровному, в кривых впадинах и горбах, полу. Шланг тащился по ступенькам за Висконским, напоминая вялую неуклюжую змею.

Добравшись до дна, Уорвик посветил фонариком по сторонам. Луч осветил несколько полусгнивших ящиков, какие-то бочки. Просочившаяся из реки вода собралась в грязные лужи и доходила до щиколоток.

Они медленно двинулись в сторону от лестницы, то и дело оскальзываясь в жидкой грязи. Внезапно Холл остановился и осветил фонариком огромный деревянный ящик с буквами.

— «Элиас Варни, — прочитал он. — 1841»… Разве фабрика тогда уже была?

— Нет, — ответил Уорвик. — Ее построили только в 1897-м. А зачем тебе?

Холл не ответил. Они снова двинулись вперед. Похоже, этот второй подвал оказался куда больше, чем можно было предположить. Вонь усилилась — запах гниения, сырости, разложения… И единственным звуком было еле слышное журчание воды.

— А это еще что такое? — спросил Холл, направив луч света на бетонный выступ длиной фута в два, под острым углом перегородивший дорогу. За ним плотно сгустилась тьма, и еще Холлу показалось, что оттуда доносится еле слышный вкрадчивый шорох.

Уорвик уставился на выступ.

— Это… Да нет, просто быть не может…

— Внешняя стена фабрики, верно? А там, за ней…

— Лично я топаю обратно, — сказал Уорвик и резко развернулся.

Холл грубо ухватил его за воротник:

— Никуда вы не пойдете, мистер Прораб.

Уорвик взглянул на него, в темноте хищно блеснули зубы.

— Да ты совсем рехнулся, мальчик из колледжа! Вы только послушайте его! Окончательно крыша поехала.

— Нечего морочить людям голову, приятель. Давай двигай вперед!

— Холл… — жалобно простонал Висконский.

— А ну, дай сюда! — Холл выхватил у него шланг. Отпустил воротник Уорвика и ткнул наконечником шланга ему в висок. Висконский, шустро развернувшись, рванул к выходу. Холл не обратил на это внимания. — После вас, мистер Прораб, после вас…

Уорвик нехотя шагнул вперед и дошел до того места, где начиналась внешняя стена фабрики. Холл посветил за угол, и его охватило сладострастное чувство восторга, смешанного с омерзением. Его опасения оправдались. Там было полно крыс, настороженно притихших тварей. Они столпились, сгрудились там. Они налезали друг на друга — целые полчища. Тысячи глаз кровожадно взирали на них. У стен их было особенно много — высота этого живого клубка доходила человеку до подбородка.

Секунду спустя Уорвик тоже увидел их и сразу же остановился.

— Да их и правда тут полно, мальчик из колледжа… — Голос звучал спокойно, но он явно изо всех сил сдерживался, стараясь не дать страху прорваться наружу.

— Да, — сказал Холл. — Идем дальше.

Они двинулись дальше, шланг волочился следом. Холл обернулся всего лишь раз и успел заметить, что крысы уже перекрыли образовавшийся за ними проход и впились зубами в толстую брезентовую ткань шланга. Одна подняла голову, и Холлу показалось, что тварь ухмыляется. Только теперь он заметил, что тут обитают и летучие мыши. Они гнездились где-то наверху, под застрехами, — огромные, размером с грача или ворону.

— Смотри! — сказал Уорвик и посветил фонариком футов на шесть перед собой.

Там лежал скелет, позеленевший от плесени, и скалил зубы, словно насмехаясь над ними. Холл различил также локтевую кость, одну тазобедренную кость, несколько ребер.

— Пошли, — пробормотал Холл и вдруг почувствовал, как в груди у него нарастает некое темное и безумное чувство, готовое вырваться наружу, затопить разум, лишить подвижности… Нет, нельзя! Ты должен сломаться раньше, мистер Прораб! Господи, помоги же мне!

Они молча прошли мимо костей. Крысы их не трогали, держались на почтительном расстоянии. Правда, впереди Холл все же различил одну, тварь перебежала им дорогу. Тело ее было скрыто в тени, но он успел заметить голый розовый хвост толщиной с телефонный кабель.

Впереди пол круто поднимался вверх, за ним чернела какая-то яма. Холл слышал доносившийся оттуда неумолчный шорох и возню. Странные звуки… Похоже, их производило существо, никогда прежде не виданное человеком. И вдруг Холлу показалось, что он наконец-то увидит то, что подсознательно искал все эти годы, проведенные в бесцельных метаниях по стране.

Все новые крысы появлялись в помещении, ползли на животах, напирали сзади, словно подстегивая их.

— Глянь-ка… — нарочито спокойным тоном произнес Уорвик.

Холл глянул. С крысами здесь явно что-то произошло. Некая жуткая мутация, после которой при дневном свете им было ни за что не выжить — сама природа воспротивилась бы этому. Но здесь, под землей, у природы было совсем другое, пугающее обличье.

Не крысы, а настоящие гиганты, некоторые достигали трех футов в длину. При этом задние лапы у них отсутствовали, и они были слепы, как кроты, как их крылатые собратья. Однако, несмотря на все это, они с холодящим душу упорством продолжали ползти по полу.

Уорвик обернулся и взглянул на Холла. Потом, собрав всю волю в кулак, выдавил улыбку:

— Пожалуй, нам не стоит идти дальше, Холл. Сам видишь, что тут творится…

— Мне кажется, тебе все же стоит разобраться с этими крысами, — сказал Холл.

Тут Уорвик утратил над собой контроль.

— Пожалуйста… — протянул он. — Пожалуйста, прошу тебя, не надо!

Холл улыбнулся:

— Нет, пошли.

Уорвик глянул через плечо.

— Они жрут шланг. Так и вгрызаются в него. И если испортят, нам уже отсюда не выбраться.

— Знаю. И все равно — вперед!

— Да ты совсем спятил. — В эту секунду через сапог Уорвика переползла крыса, и он вскрикнул. Холл улыбнулся и взмахнул фонариком. Крысы обступили их со всех сторон, ближайшие находились в каком-то футе…

Уорвик зашагал дальше. Крысы отпрянули.

Дойдя до возвышения, они поднялись на него и глянули вниз. Уорвик — первым, и Холл увидел, что лицо у него побелело как полотно. По подбородку сбегала струйка слюны.

— О Боже… Господи Иисусе!..

И Уорвик развернулся, чтобы бежать.

Но тут Холл крутанул колесико крана, и из шланга под огромным напором ударила толстая струя воды. Прямо Уорвику в грудь. Она сбила его с ног, опрокинула, и он исчез. Из темноты, где плескалась вода, донесся протяжный крик. Затем топот лап.

— Холл! — Стоны, возня. А затем — жуткий пронзительный писк, заполнивший, казалось, все пространство вокруг.

— ХОЛЛ, РАДИ БОГА!..

Затем — треск чего-то влажного, рвущегося на части. Еще один вскрик, уже слабее. Какая-то возня, шорох. Потом Холл совершенно отчетливо различил хруст, который издают ломающиеся кости.

Безногая крыса, ведомая, очевидно, неким чудовищным локатором, набросилась на него, впилась зубами в ногу. Тело было дряблым и теплым. Почти автоматическим жестом Холл направил струю на нее, сшиб с ноги, отбросил в сторону. Давление, под которым подавалась вода, заметно ослабело.

Холл приблизился к краю выступа и глянул вниз.

Тело гигантской крысы заполнило собой весь водосток, все зловонное пространство. Сплошная пульсирующая серая масса, безглазая и абсолютно безногая. Вот в нее ударил луч света, и масса издала ужасающий вой, напоминавший мяуканье. Ага, их королева, подумал Холл. Их magna mater[26]… Огромное чудовищное создание, которому нет названия, способное в один прекрасный день породить еще и крылатое потомство. Останки Уорвика выглядели в сравнении с ней просто карликовыми… Но может, то была лишь иллюзия. Шок… Еще бы, увидеть крысу величиной с доброго теленка…

— Прощай, Уорвик, — сказал Холл.

Крыса ревниво приникла к телу мистера Прораба, впилась клыками в вяло мотающуюся руку.

Холл развернулся и торопливо зашагал к лестнице, отпугивая крыс водой из шланга. Струя ее с каждой секундой становилась все слабей. Некоторым из тварей удавалось прорваться, и они, подпрыгивая, норовили вцепиться в ноги над ботинками. Одна, особенно проворная и злобная, впилась зубами ему в бедро и стала рвать толстую ткань вельветовых джинсов. Холл сжал ладонь в кулак и одним ударом отбросил ее в сторону.

Он прошел уже три четверти пути, как вдруг темноту заполнило хлопанье громадных крыльев. Поднял голову — и гигантская летучая тварь хлестнула его по лицу.

Летучие мыши-мутанты хвостов не потеряли. Один из них, упругий и мощный, обвился вокруг шеи Холла и стал сжиматься все туже и туже, в то время как острые зубы выискивали мягкое и наиболее уязвимое местечко под горлом. Тварь хлопала своими мембранообразными крыльями, цеплялась за лохмотья, в которые превратилась рубашка Холла, не давала уйти…

Холл слепо приподнял в руке наконечник шланга и ударил им по мягкому податливому телу. Бил и бил — до тех пор, пока оно не отвалилось и не захрустело под его ногами. Он кричал, но не слышал собственного голоса. А крысы потоком карабкались по его ногам.

Он бросился бежать, спотыкаясь и подвывая, и нескольких удалось стряхнуть. Другие уже впивались в живот и грудь. Одна из тварей, пробежав по плечу, сунула подвижный мокрый нос прямо в ушную раковину.

На вторую летучую мышь Холл налетел сам, с разбега. Секунду она, попискивая, неподвижно сидела у него на голове, затем вдруг вырвала клок кожи вместе с волосами.

Холл почувствовал, как все тело его становится неуклюжим и вялым. Уши закладывало от писка и воя крыс. Он попытался сделать еще один рывок, споткнулся о мохнатые тела, упал на колени. И вдруг захохотал — визгливо, громко, истерически.


Пять утра. Четверг.

— Надо бы все же спуститься и посмотреть, чего там у них, — робко и неуверенно предложил Броуч.

— Только не я, — прошептал Висконский. — Не я…

— Ладно, ладно, не ты, толстопузый, — презрительно пробормотал Иппестон.

— Пошли, ребята, — сказал Броген, подтаскивая еще один шланг. — Я, Иппестон, Дэнджерфилд, Недо! А ты, Стивенсон, сбегай в контору и притащи еще фонарики.

Иппестон задумчиво всматривался в темноту колодца.

— Может, они перекур там устроили, — сказал он. — Подумаешь, делов-то, несколько паршивых крыс…

Вернулся Стивенсон с фонариками; и через несколько минут они начали спускаться.

Ночной прибой

После того как парень умер и запах горелой плоти растаял в воздухе, все мы снова пошли на пляж. Кори тащил с собой радио — эдакую огромную, с чемодан, дуру на транзисторах, которая питалась от сорока батареек и имела встроенный магнитофон. Нельзя сказать, чтоб звук был очень чистым, но уж громким он точно был, это будьте уверены. Кори считался вполне обеспеченным парнем до того, как случилась эта история с А6, но теперь такого рода вещи значения уже не имели. Даже его здоровенная радиомагнитола превратилась в забавный, но ничего не стоящий хлам, не более того. Остались всего лишь две радиостанции, которые мы могли ловить. Одна, Дабл-ю-кей-ди-эм в Портсмуте, принадлежала какому-то неотесанному диджею из глубинки, свихнувшемуся на религиозной почве. Он ставил пластинку Перри Комо, затем читал молитву, потом рыдал, потом ставил другую запись, Джонни Рея, читал один из псалмов (подвывая, словно Джеймс Дин[27] в фильме «К востоку от рая»), затем принимался орать или рыдать. Короче говоря, сплошные сопли. Как-то раз он вдруг надтреснутым глуховатым голосом запел «Вяжите снопы», отчего Нидлз и я буквально впали в истерику.

Радиоволна в Массачусетсе — куда как лучше, но ловить ее можно было только по ночам. Владела ею шайка каких-то ребятишек. Думаю, они захватили оборудование Дабл-ю-а-кей-оу или Дабл-ю-ви-зет — после того как все сбежали или умерли. Они транслировали только сумасшедшие позывные типа «Вдоуп», или «Кант», или «ВА6», словом, всякую муть. Нет, не подумайте, это было действительно смешно — просто со смеху можно было лопнуть. Вот эту самую радиостанцию мы и слушали, возвращаясь на пляж. Мы с Сюзи держались за руки; Келли и Джоан зашли дальше, а Нидлз, так тот вообще пребывал в полной эйфории. Кори то и дело блевал, прижимая к животу свое радио. «Стоунз»[28] пели «Энджи».

— Ты меня любишь? — спросила Сюзи. — Это все, что я хочу знать. Любишь или нет? — Сюзи все время надо было в чем-то уверять. А я был у нее кем-то вроде плюшевого медвежонка.

— Нет, — ответил я. Она была склонна к полноте и, если б прожила долго, чего ей, думаю, не светило, превратилась бы в жирную матрону с дряблой обвисшей плотью. К тому же ее совершенно развезло.

— Падаль ты, вот кто, — сказала она и поднесла руку к лицу. Примерно с полчаса назад взошел месяц, и ее длинные наманикюренные ногти поблескивали в слабом сиянии.

— У тебя чего, опять глаза на мокром месте?

— Заткнись! — В голосе звучали слезливые нотки.

Мы перебрались через песчаный гребень, и я остановился. Я всегда останавливаюсь здесь. До А6 тут находился городской пляж. Туристы, любители пикников, сопливые ребятишки и толстые пожилые матроны с обожженными солнцем локтями. Обертки от конфет и палочки от фруктового мороженого, воткнутые в песок; все эти красивые люди, нежащиеся на разноцветных полотенцах; и целый букет запахов, в котором к вони выхлопных газов с автостоянки примешивался аромат масла «Коппертоун»[29] и морских водорослей.

Теперь тут была одна лишь серая грязь, и весь мусор как рукой смело. Океан поглотил его, поглотил все одним махом, как, к примеру, вы съедаете пригоршню воздушной кукурузы. И не было на Земле людей, чтоб прийти сюда и намусорить вновь. Только мы, а какой от нас мусор?.. К тому же мы страшно любили этот пляж. Настолько, что… Ну разве мы только что не принесли ему жертву?.. Даже Сюзи, эта маленькая сучка Сюзи, с жирной задницей и пупком, похожим на ежевику, любила его.

Песок совсем белый, он весь испещрен мелкими дюнами. А граница отмечена лишь линией прилива — спутавшимися клубками водорослей, прядями ламинарий, обломками каких-то деревяшек, прибитых к берегу. Луна расцветила песок серповидными чернильными тенями и складками. Ярдах в пятидесяти от купальни вздымалась покинутая всеми спасательная башня — белая и скелетообразная, похожая на указующий перст скелета.

И прибой, ночной прибой вздымал клочья пены, разбиваясь о волнорезы, и кругом, на сколько хватал глаз, были одни лишь устремившиеся в атаку волны. Возможно, вода, которую они несли с собой, еще вчера ночью находилась где-нибудь на полпути к Англии.

— «Энджи» в исполнении «Стоунз», — пояснил надтреснутый голос из радиоприемника. — Выкопал для вас настоящий хит, пусть товар лежалый, но зато звучит. Прямиком с кладбища, где нам всем лежать… Впрочем, что это я? Говорит Бобби. Сегодня должен был работать Фред, но Фред подцепил грипп. Весь распух, бедолага…

Сюзи хихикнула, хотя слезы на ресницах еще не просохли. Я прибавил шагу, хотел догнать ее и утешить.

— Подождите! — крикнул Кори. — Берни! Эй, Берни, подожди меня!

Парень из радио начал читать какие-то неприличные лимерики[30], затем на их фоне прорезался голос девушки — она спрашивала, куда он поставил пиво. Диджей что-то ей ответил, но в этот момент мы уже оказались на пляже. Я обернулся посмотреть, что делает Кори. Он съезжал с дюны на заднице — вполне в его манере — и выглядел при этом так нелепо, что мне стало его жаль.

— Побегаешь со мной? — спросил я Сюзи.

— Зачем это?

Я шлепнул ее по попке. Она взвизгнула.

— Да просто так. Потому что хочется побегать.

И мы побежали. Она тут же отстала, засопела, как лошадь, и стала орать, чтоб я ее подождал, но я забыл о ней и обо всем на свете. Ветер свистел в ушах и вздымал волосы, воздух свежо и остро пах солью. Прибой гремел. Волны походили на черное стекло, украшенное пеной. Я скинул резиновые шлепанцы и помчался по песку босиком, не обращая внимания на острые осколки раковин. Кровь так и кипела в жилах.

А потом оказался под навесом, где уже сидел Нидлз, а рядом, держась за руки и глядя на воду, стояли Келли с Джоан. Я перекувырнулся через голову и почувствовал, как с рубашки по спине сыплется песок. И подкатился прямо к ногам Келли. Он упал сверху и начал тыкать меня лицом в песок, а Джоан дико хохотала.

Потом мы встали и, усмехаясь, смотрели друг на друга. Сюзи перешла с бега на медленный шаг и тащилась к нам. Кори почти догнал ее.

— Да, здорово горело, — пробормотал Келли.

— Ты считаешь, он и вправду приехал из самого Нью-Йорка? Или соврал? — спросила Джоан.

— Не знаю… — Я не думал, что это имело какое-либо значение.

Мы нашли его сидящим за рулем огромного «линкольна», в полубессознательном состоянии и в бреду. Голова распухла и походила на футбольный мяч; шея была ровной и толстой, точно сарделька. Словом, отъездился парень. И мы отволокли его к лодочной станции и там подожгли. Он успел сказать, что звать его Элвин Сэкхейм, и еще он все время звал бабушку. А потом вдруг принял за бабушку Сюзи, отчего та вдруг страшно развеселилась, Бог ее знает почему. Сюзи вообще любит поржать по любому, даже самому неподходящему поводу.

Вообще-то Кори первому пришла в голову мысль сжечь его. Но начиналось все как шутка. Еще в колледже он начитался разных книжонок о колдовстве и черной магии и вот, стоя рядом с «линкольном» Элвина Сэкхейма и хитро поглядывая на нас в темноте, вдруг заговорил о том, что если мы принесем жертву темным силам, то, может, они, эти темные силы, защитят нас от А6.

Естественно, никто из нас по-настоящему не верил во всю эту лабуду, но… Слово за слово — и разговор начал принимать все более серьезный и конкретный оборот. Это было нечто новое, неиспытанное, и мы наконец решились. Привязали его к смотровой вышке — стоит кинуть монету в специальное наблюдательное устройство, и в ясный день видно далеко-далеко, до самого маяка в Портленде. Привязали своими ремнями и отправились собирать топливо — сухие ветки, обломки деревяшек, принесенные морем. И были так довольны и возбуждены, словно детишки, играющие в прятки. А пока мы занимались всем этим, Элвин Сэкхейм висел на ремнях и все звал свою бабушку. У Сюзи горели глаза, и дышала она часто-часто. Похоже, завелась. А когда мы с ней оказались в лощине между двумя дюнами, вдруг прижалась ко мне и поцеловала. Губы у нее были густо намазаны помадой — такое впечатление, будто целуешь жирную тарелку.

Я оттолкнул ее, и она тут же надулась.

Затем мы вернулись и сложили сухие ветки и палочки у ног Элвина Сэкхейма. Получилась куча высотой до груди. Нидлз щелкнул зажигалкой «Зиппо», огонь тут же занялся. Перед тем как волосы у него вспыхнули, парень вдруг страшно закричал. А уж воняло от него… ну прямо как от поросенка, зажаренного по китайскому рецепту.

— Сигаретки не найдется, Берни? — осведомился Нидлз.

— Да вон там, позади тебя, этих сигарет коробок пятьдесят.

— Идти неохота…

Я дал ему сигарету и сел. Мы с Сюзи повстречали Нидлза в Портленде. Он сидел на обочине тротуара, напротив здания Государственного театра, и наигрывал песенки Лидбелли[31] на большой гибсоновской гитаре, которую умудрился стибрить неизвестно где. Звуки гулким эхом разносились по Конгресс-стрит, словно играл он не на улице, а в концертном зале.

Тут перед нами возникла запыхавшаяся Сюзи.

— Ты подлец, Берни, вот кто!

— Да перестань, Сью! Смени пластинку. От этой ее стороны просто воняет.

— Сволочь, придурок, сукин сын! Дерьмо собачье!

— Пошла вон, — сказал я. — Иначе фингал под глазом схлопочешь, Сюзи. Ты ж меня знаешь.

Тут она снова зарыдала. Ох, уж что-что, а рыдать наша Сюзи была мастер! Подошел Кори, попытался обнять ее. Она ударила его локтем в пах, и тогда он харкнул ей в физиономию.

— Убью, скотина! — Она набросилась на него, вереща и рыдая, размахивая руками, словно лопастями пропеллера. Кори попятился, едва не упал, потом развернулся — и ну деру! Сюзи бросилась вдогонку, выкрикивая проклятия и истерически рыдая. Нидлз откинул голову и расхохотался. К шуму прибоя примешивались тихие звуки радио Кори.

Келли и Джоан отошли в сторонку. Я смутно различал их силуэты, бредущие в обнимку у самой кромки воды. Ну прямо картинка в витрине какого-нибудь рекламного агентства, а не парочка! «Посетите прекрасную Сент-Лорку!» Да, все правильно. Похоже, у них серьезно.

— Берни?

— Чего? — Я сидел и курил и думал о Нидлзе, который, откинув крышечку с зажигалки «Зиппо», крутанул колесико, щелкнул кремнем и выбил из нее огонь — ну в точности пещерный человек.

— Я его подцепил, — сказал Нидлз.

— Да? — Я поднял на него глаза. — Ты уверен?

— Ясное дело, уверен. Голова разламывается. Желудок ноет. Писать — и то больно.

— Да, может, это просто какой-нибудь гонконгский грипп. У Сюзи был такой. Не приведи Господи. Бедняжка уже собиралась копыта откинуть и просила Библию. — Я засмеялся.

Произошло это, когда мы еще учились в университете, примерно за неделю до того, как заведение закрылось навсегда, и за месяц до того, как на грузовиках стали вывозить тела и хоронить их в братских могилах.

— Вот, погляди. — Он чиркнул спичкой и поднес ее к подбородку. Я увидел небольшие треугольные пятна, чуть припухшие. Первый признак А6, вне всякого сомнения.

— О’кей, — сказал я.

— Нет, я чувствую себя не так уж плохо, — заметил он. — Ну, во всяком случае, что касается разных там мыслей. Ты ведь тоже… Ты ведь тоже много думаешь об этом, Берни. Я знаю.

— Ничего я не думаю, ложь.

— Думаешь, еще как думаешь! Как тот парень сегодня. И о нем тоже думаешь. Вообще-то, если поразмыслить хорошенько, может, мы и сделали для него доброе дело. Сдается мне, он так и не понял, что с ним происходит.

— Да нет, понял.

Нидлз пожал плечами и отвернулся.

— Ладно. Не важно.

Мы курили и следили за тем, как набегают и отбегают волны. И горькая реальность вернулась, и все стало очевидно и определенно раз и навсегда. Уже конец августа, через пару недель повеет холодом, и осень тихо и незаметно вступит в свои права. Самое время убраться куда-нибудь. Спрятаться, укрыться. Зима… Возможно, к Рождеству все мы помрем. В чьем-нибудь чужом доме, в гостиной, с дорогим приемником Кори на книжном шкафу, битком набитом номерами «Ридерс дайджест». А бледное зимнее солнце, просачиваясь сквозь оконные рамы, будет отбрасывать на ковер прямоугольные желтоватые пятна…

Видение было настолько реальным, что я содрогнулся. Нет, никто не должен думать о зиме в августе. Прямо мурашки по коже.

Нидлз усмехнулся:

— Ну вот, все-таки думаешь.

Что я мог на это ответить? Ничего. Встал и сказал:

— Пойдем поищем Сюзи.

— Может, мы вообще последние люди на Земле, Берни. Когда-нибудь думал об этом? — В слабом мертвенном свете луны он уже выглядел почти покойником. Под глазами круги, бледные неподвижные пальцы напоминают карандаши.

Я подошел к воде и стал всматриваться в даль. Ничего, лишь неустанно двигающиеся валы, увенчанные мелкими завитками пены. Звук прибоя, разбивающегося о волнорезы, был здесь особенно громким. Казалось, рев этот поглотил все вокруг. Впечатление такое, словно оказался в эпицентре грозы. Я закрыл глаза и стоял, слегка раскачиваясь. Песок под босыми ступнями был холодным, серым и плотным. Словно мы последние люди на Земле… Ну и что с того? Прибою все равно. Он будет греметь до тех пор, пока светит луна, регулирующая приливы и отливы.

Сюзи и Кори были на пляже. Сюзи уселась на него верхом и притворялась, будто объезжает дикого мустанга, то и дело норовящего сунуть морду в кипящую воду прибоя. Кори весело фыркал, ржал и плескался. Оба промокли до нитки. Я подошел и ударом ноги сшиб ее на землю. Кори ускакал на всех четырех, вздымая тучи брызг и подвывая.

— Ненавижу! — яростно выкрикнула Сюзи. Рот ее растянулся в горестной гримасе и напоминал вход в игрушечный домик. Когда я был маленьким, мама водила нас в парк Гаррисона, где стоял деревянный игрушечный домик в виде клоунской физиономии. И входить в него надо было через рот.

— Перестань, Сюзи, не надо! Давай поднимайся, дружок! — Я протянул ей руку.

Она нерешительно приняла ее и встала. На блузку и кожу налип сырой песок.

— Тебе не следовало толкать меня, Берни. Никогда не…

— Идем. — О, она ничуть не походила на автомат-проигрыватель в ресторане. В нее не надо было бросать двадцатицентовик, она и без того никогда не затыкалась.

Мы пошли по пляжу к главному торговому павильону. Человек, некогда державший это заведение, жил в небольшой квартирке наверху. Там имелась постель. Вообще-то постели она не заслуживала, но Нидлз, пожалуй, прав. Какая, к чертям, разница? Какие теперь, к дьяволу, правила и счеты?..

Сбоку от здания находилась лестница, ведущая на второй этаж, и я, поднимаясь по ней, на секунду остановился — заглянуть в разбитую витрину, поглазеть на пыльные товары, которые никто не потрудился украсть. Горы футболок с надписью «Пляж Ансон» на груди, а также с картинкой — голубое небо и волны; тускло мерцающие браслеты, от которых на второй день на запястье остается зеленое пятно; яркие пластиковые клипсы; мячики; поздравительные открытки, выпачканные в грязи; грубо раскрашенные гипсовые мадонны; пластиковая блевотина (Ну прямо как настоящая! Попробуй подсунь жене!); хлопушки, сделанные к празднику Четвертого июля, но так и не дождавшиеся своего часа; пляжные полотенца с изображением соблазнительной девицы в бикини, стоящей среди целого леса названий знаменитых курортов; вымпелы (сувенир из Ансона, пляж и парк); воздушные шары, купальники. Имелся там и бар, вывеска перед входом в него гласила: ОТВЕДАЙТЕ НАШЕ ФИРМЕННОЕ БЛЮДО — ПИРОГ С МОЛЛЮСКАМИ.

Еще студентом я частенько бывал на пляже Ансона. Было это лет за семь до нашествия А6, и тогда я встречался с девушкой по имени Морин. Крупная такая была девица и носила купальник в розовую клеточку. Я еще дразнил ее, говорил, что в нем она похожа на скатерть. Мы разгуливали по деревянному настилу у павильона босиком, и доски были горячими, а под ступнями хрустел песок. Кстати, мы с ней так и не попробовали пирога с моллюсками.

— Куда это ты пялишься?

— Никуда. Идем.


Ночью мне снились страшные сны об Элвине Сэкхейме, и я несколько раз просыпался мокрым от пота. Он сидел за рулем блестящего желтого «линкольна» и говорил о своей бабушке. Распухшая почерневшая голова, обугленный скелет. И от него несло горелым мясом. Он говорил и говорил, но я не разбирал ни слова. И, задыхаясь, проснулся снова.

Сюзи лежала у меня поперек ног — бледная бесформенная туша. На часах было 3.50, но, присмотревшись, я понял, что они остановились. На улице было еще темно. Прибой продолжал греметь, разбиваясь о берег. Стало быть, теперь где-то около 4.15. Скоро начнет светать. Я выбрался из постели и подошел к двери. Морской бриз приятно холодил потное тело. И вопреки всему мне страшно не хотелось умирать.

Покопавшись в углу, нашел банку пива. Там, у стены, стояли три или четыре ящика «Бада». Пиво было теплое, так как электричество отключилось. Но я в отличие от некоторых ничего не имею против теплого пива. Подумаешь, дело какое, только пены побольше, и все. Пиво — оно и есть пиво. Я вышел на лестницу, сел, дернул за колечко и стал пить.

Итак, что называется, приехали. Вся человеческая раса стерта с лица Земли, и не от атомного взрыва, биологического оружия, массового загрязнения среды или еще чего, столь же значительного. Нет, вовсе нет. Просто от гриппа. Хорошо бы установить огромный памятник в честь этого события. Ну, скажем, где-нибудь в Бонневилль-Солт-Флэтс. Эдакий куб из бронзы, представляете? Каждая сторона длиной в три мили. А сбоку громадными буквами — чтоб было видно издалека, а то вдруг какие-нибудь инопланетяне захотят приземлиться — выбита надпись: ПРОСТО ОТ ГРИППА.

Я отшвырнул пустую банку. Она с глухим звяканьем покатилась по бетонной дорожке, огибающей дом. Навес на пляже чернел треугольником на фоне более светлого песка. Интересно, проснулся ли Нидлз? Проснусь ли я сам в следующий раз?..

— Берни?

Она стояла в дверях. На ней была одна из моих рубашек. Я просто ненавижу такие штуки. Вечно потная, как хрюшка.

— Я тебе разонравилась, верно, Берни?

Я не ответил. Прошли времена, когда я порой чувствовал себя виноватым. И она… она заслуживала меня не больше, чем я ее.

— Можно с тобой посидеть?

— Боюсь, что места на двоих не хватит.

Она, тихо всхлипнув, стала отступать в глубину комнаты.

— А Нидлз подхватил А6, — сказал я.

Она остановилась и взглянула на меня. Лицо ее оставалось странно неподвижным.

— Шутишь, Берни?

Я закурил сигарету.

— Он… Только не он! Этого просто не может быть!

— Да, у него был А2. Гонконгский грипп. Как у тебя, у меня, у Кори, Келли и Джоан.

— Но это значит…

— Да. Иммунитета нет.

— Понятно. Тогда все мы тоже можем заболеть.

— Может, он наврал, что у него был А2. Чтоб мы взяли его с собой, — сказал я.

На лице ее отразилось облегчение.

— Ну конечно, так оно и есть! Я бы на его месте тоже наврала. Кому охота остаться одному… — Затем, помолчав, она нерешительно спросила: — Ложиться еще будешь?

— Пока нет.

Она ушла. Мне незачем было говорить ей, что А2 вовсе не является гарантией против А6. Она и без того знала. Просто запрещала себе думать об этом. Я сидел и смотрел на волны. Ну и хороши! Много лет тому назад Ансон был единственным приличным местом в штате для серфинга. Маяк в Портленде вырисовывался на фоне неба темным неровным горбом. Мне даже показалось, я различаю вышку, где находился наблюдательный пост, но, возможно, то был лишь плод моего воображения. Иногда Келли брал Джоан туда. Впрочем, не думаю, чтобы сегодня ночью они были там.

Я спрятал лицо в ладонях и начал крепко сжимать их, ощущая прикосновение кожи, плотную и неровную ее поверхность. Вот так же и все вокруг сжималось, сокращалось с непостижимой быстротой… В этом-то и заключалась основная подлость, и лично я не видел в смерти никакого достоинства.

А волны все поднимались, поднимались, поднимались из глубины моря. И не было им конца. Прозрачные, глубокие… Мы приезжали сюда летом, Морин и я. Летом после школы, летом перед поступлением в колледж, перед тем, как А6 надвинулся из Юго-Восточной Азии и накрыл всю Землю черным саваном. Летом, в июле, мы ели здесь пиццу и слушали ее радио, и я мазал ей спину лосьоном, а она мазала спину мне, и воздух был горячим, песок таким ярким… а солнце горело на небе, точно расплавленное стеклышко.

Я — дверь отверстая

Мы с Ричардом сидели на крыльце, любовались песчаными дюнами и Мексиканским заливом за ними. Дым сигары Ричарда лениво клубился, держа комаров на почтительном расстоянии. Океан на горизонте отдавал прохладной зеленью, а небо над ним было глубокого синего цвета. Красиво, что и говорить.

— Так ты, значит, дверь, — задумчиво повторил Ричард. — Ты уверен, что это тебе не приснилось? Что ты действительно убил того мальчишку?

— Не приснилось. И я его не убивал, говорю же. Это все они. Я лишь дверь.

Ричард вздохнул.

— Ты его похоронил?

— Да.

— Место помнишь?

— Да.

Я достал сигарету из кармана рубашки. Перебинтованные руки слушались плохо. И чесались немилосердно.

— Если захочешь посмотреть, придется брать твой пескоход. Это, — я кивнул на свою инвалидную коляску, — по песку не ездит.

У Ричарда был багги для передвижения по дюнам — переделанный «фольксваген-жук» 1959 года с полуметровыми колесами. Он собирал на нем плавник — деревянные обломки, вынесенные волнами на берег. С тех пор как Ричард продал свое агентство недвижимости в Мэриленде, он жил тут, на косе Каролина, — делал из плавника скульптуры и по безбожной цене загонял их туристам.

Он пыхнул сигарой и посмотрел на залив.

— Да уж. Расскажи все сначала.

Я вздохнул и попытался закурить. Ричард отобрал у меня спички и зажег сигарету. Я сделал две глубокие затяжки. Пальцы нестерпимо чесались.

— Хорошо, — кивнул я. — Вчера, часов в семь вечера, я был на пляже, смотрел на залив, курил, как сейчас, и тут…

— Нет, начни сначала.

— Сначала?

— Расскажи о полете.

Я покачал головой:

— Ричард, ну сколько можно? Ничего нового…

Испещренное глубокими морщинами лицо Ричарда было загадочным, как его скульптуры.

— Может, ты вспомнишь что-то еще, — сказал он. — Сейчас точно вспомнишь.

— Ты серьезно?

— Конечно. А когда закончишь, поищем могилу.

— Могила… — повторил я. Пустое, гулкое слово — темное, темнее даже того безбрежного пространства, которое мы с Кори пересекли пять лет назад. Тьма, тьма, тьма.

Мои новые глаза под повязками слепо таращились в темень стягивавших их бинтов. Они ужасно чесались.


На орбиту нас с Кори зашвырнула ракета «Сатурн-16». Кто-то из комментаторов окрестил ее Ракетой-Небоскребом. Здоровенная была дура, ничего не скажешь. Рядом с ней первые «Сатурны» казались детскими игрушками. Стартовую площадку пришлось заглубить на шестьдесят метров — иначе сдуло бы в океан половину мыса Кеннеди.

Мы сделали оборот вокруг Земли, проверили все системы, потом включили разгонный блок. Направление — Венера. На Земле остался сенат, в котором шла драка по поводу ассигнований на исследование космоса, и группа людей из НАСА, молившихся, чтобы мы нашли хоть что-то полезное. Что угодно.

— Не важно что, — каждый раз говорил после пары стаканов Дон Ловинджер, штатный умник проекта «Зевс». — В вашем распоряжении куча приборов, пять роскошных телекамер и маленький, но крутой телескоп с хреновой тучей всяких там фильтров и линз. Найдите золото, найдите платину. А еще лучше — найдите каких-нибудь милых, туповатых синих человечков, чтобы мы их изучали, ощущая свое превосходство. Хоть что-нибудь! Да хоть призрак Пиноккио — уже дело.

Мы с Кори, разумеется, горели желанием сделать все, что в наших силах. Но космическая программа никак не шла. Начиная с Бормана, Андерса и Ловелла, облетевших в 1968 году Луну и увидевших пустынный зловещий мир, похожий на грязный песчаный пляж, и заканчивая Маркэном и Джексом, которые опустились на поверхность Марса одиннадцать лет спустя — лишь для того, чтобы обнаружить мерзлую пустыню и пару полудохлых лишайников, — исследование космоса оказалось поистине грандиозным (и очень дорогостоящим) провалом. Были и потери: Педерсон и Ледерер, навеки застрявшие на орбите вокруг Солнца из-за отказа всех систем во время предпоследнего полета программы «Аполлон». Джон Дэвис, маленькую орбитальную обсерваторию которого прошил метеорит, использовавший свою редкую, один к миллиону, вероятность. Нет, эту программу вряд ли кто-то назвал бы удачной. На самом деле Венера оставалась последним шансом швырнуть миру в лицо сакраментальное «Мы же вам говорили!».

Шел шестнадцатый день полета — мы ели консервы, играли в карты, успели простудиться и выздороветь — с технической точки зрения все было тип-топ. На третий день у нас накрылся конденсатор влаги, мы перешли на запасной — и все, практически никаких проблем до самого возвращения на Землю. Мы наблюдали, как Венера в иллюминаторе вырастала от яркой точки до белесого хрустального шара, обменивались шутками с ЦУПом, слушали записи Вагнера и «битлов», контролировали результаты экспериментов: от измерения солнечного ветра до навигации в глубоком космосе. Нам пришлось дважды микроскопически корректировать курс, а на девятый день полета Кори выбрался в открытый космос и пинал УНА, пока она не соизволила раскрыться. Больше ничего из ряда вон выходящего.

— УНА? — переспросил Ричард. — Что это?

— Неудачный эксперимент. Так мы в НАСА называли Узконаправленную Антенну — она передавала число «Пи» высокочастотными импульсами всем, кто захотел бы услышать.

Я потер руки об штаны, но это не помогло. Наоборот, стало хуже.

— Идея та же, что и с радиотелескопом в Западной Виргинии — читал, наверное, — она «слушает» звезды. Только мы, вместо приема, передавали сигнал на Юпитер, Сатурн, Уран. Если там и была какая-то разумная жизнь, то как раз в это время она крепко дрыхла.

— В космос выходил только Кори?

— Да. И если он занес внутрь какую-то межзвездную чуму, телеметрия этого не показала.

— И все же…

— Уже не важно, — бросил я раздраженно. — Важно, что происходит здесь и сейчас. Ричард, вчера они убили мальчонку. Зрелище было не из приятных — как и ощущения. Его голова… она взорвалась. Как если бы кто-то выскреб из черепа его мозги и положил вместо них гранату.

— Продолжай.

Я усмехнулся:

— Что еще рассказать? Мы перешли на околопланетную орбиту с сильным эксцентриситетом, от трехсот двадцати до семидесяти шести миль — и это только на первом витке, дальше апогей стал еще больше, а перигей уменьшился. Можно было сделать не больше четырех витков, мы пошли на максимум. Отлично рассмотрели планету, сделали около шести сотен снимков и собрали бог знает сколько видеоматериалов.

Облачный покров Венеры состоял — в равных частях — из метана, аммиака, пыли и разного летающего дерьма. Вся планета была похожа на Большой Каньон в аэродинамической трубе. Кори посчитал, что у поверхности скорость ветра достигает шестисот миль в час. Посланный вниз зонд бибикал всю дорогу, пока не издал громкий треск и не замолк навсегда. Мы не видели растительности, вообще никаких признаков жизни. Спектроскоп выявил жалкие крохи ценных минералов. Вот вам и Венера. И все бы ничего — только она меня пугала. Мы словно вращались вокруг дома с привидениями в окружении темного вакуума. Я знаю, как это ненаучно звучит, но у меня кишки сводило от страха, пока мы не убрались оттуда. Думаю, если бы двигатель не сработал, я бы перерезал себе глотку. Ничего общего с Луной — та просто пустынная и кажется стерильной. Но то, что мы видели на Венере, не похоже ни на что из того, с чем мы раньше сталкивались. Может, тут дело в облачном покрове, не знаю. Венера похожа на объеденный до кости череп.

На обратном пути мы узнали, что сенат проголосовал за двукратное сокращение бюджета космических программ. Кори сказал что-то вроде: «Арти, похоже, мы снова займемся запуском спутников». А я был почти рад. Может, нам и впрямь не место в космосе.

И вот двенадцать дней спустя Кори был мертв, а я стал калекой. Проблемы начались при сходе с земной орбиты. Парашют сработал нештатно. И смех и грех: мы больше месяца провели в космосе, забрались дальше, чем кто-либо за всю историю человечества, а все пошло прахом из-за того, что какой-то болван торопился на перерыв и перепутал стропы.

Приземление было жестким. Пилот одного из вертолетов потом рассказывал, что мы летели к земле, как гигантский ребенок, за которым тянулась плацента. При ударе я потерял сознание. Потом я узнал, что, когда меня подняли на борт «Портленда», команда даже не успела скатать красную дорожку, по которой мы должны были пройти. Я был весь в крови. Я был краснее, чем дорожка, по которой меня тащили в лазарет…

Два года я провел в военном госпитале в Бетесде. Мне дали орден, много денег и инвалидную коляску. На следующий год я переехал сюда. Люблю смотреть на взлетающие ракеты.

— Я знаю, — сказал Ричард. — Покажи свои руки.

— Нет, — резко ответил я. — Не могу их выпустить. Я же сказал.

— Прошло пять лет. Почему сейчас, Артур? Ты можешь объяснить?

— Я не знаю. Не знаю! Может, это такой инкубационный период. И кто вообще сказал, что я подцепил эту дрянь именно там? Я ведь мог заразиться и в Форт-Лодердейле, и даже на этом самом крыльце, почем мне знать?

Ричард вздохнул и окинул взглядом далекие волны, залитые краснотой заходящего солнца.

— Я очень стараюсь… Артур, мне не хотелось бы думать, что ты сходишь с ума.

— Если очень припрет, я покажу тебе руки, — с трудом выдавил я. — Но только если очень.

Ричард встал и оперся на трость. Он казался старым и немощным.

— Я приведу багги. Съездим, поищем могилу парнишки.

— Спасибо, Ричард.

Он побрел к разбитой грунтовой дороге, что вела к его хижине. Со своего крыльца я видел только ее крышу, остальное заслоняла Большая Дюна, протянувшаяся через всю косу. Небо над океаном приобрело противный фиолетовый оттенок, и откуда-то издалека донесся глухой рокот грозы.

Я не знал, как звали того мальчика, но часто видел, что он бродит по пляжу с ситом под мышкой. Дочерна загорелый, он носил только выцветшие джинсовые шорты. На другом конце косы расположен общественный пляж, и там, просеивая песок, предприимчивый молодой человек в удачный день может набрать до пяти долларов в мелких монетках. Иногда я махал ему рукой, и он отвечал мне тем же — два незнакомца, объединенные братством постоянных жителей этого побережья, в противоположность крикливым, швыряющимся деньгами туристам, приезжающим на своих «кадиллаках». Я так думаю, он жил в соседней деревеньке, состоявшей из нескольких домов и почты, в полумиле от моей хижины.

Когда он в тот день появился на пляже, я уже где-то с час неподвижно сидел на крыльце и смотрел. К тому моменту я уже снял повязки — пальцы чесались нестерпимо, но зуд немного утихал, если я позволял им смотреть их глазами.

Это чувство ни с чем не сравнимо: я был для них как приоткрытый портал, как окно в мир, который они ненавидели и которого боялись. Но хуже всего было то, что я тоже в этом участвовал. Представьте, что ваше сознание переместили в тело мухи и что муха смотрит на ваше лицо своей тысячей глаз. Так вы, может, поймете, почему я держал свои руки замотанными, даже если никто не мог их увидеть.

Это началось в Майами. У меня там было дело, встреча с неким Крессвеллом, следователем ВМС. Каждый год он проводит очередную проверку — какое-то время я имел доступ к самым важным секретам нашей космической программы. Не знаю, какие признаки сотрудничества с врагом он ищет — бегающие глаза или алую букву на лбу… И зачем мне продаваться? Пенсия у меня просто роскошная, почти неприлично большая.

Мы сидели с ним на балконе в его гостиничном номере, тянули коктейли и рассуждали о будущем американской космической программы. Приблизительно в четвертом часу мои пальцы начали чесаться. Как-то вдруг. Без всякого перехода, будто кто-то щелкнул выключателем. Я сказал об этом Крессвеллу.

— Ты никак влез в ядовитый плющ на этом своем поганом островке? — осклабился тот.

— На Каролине растут только карликовые пальмы, — ответил я. — Может, это семилетняя чесотка.

Я посмотрел на свои руки. Обычные, нормальные руки. Только чешутся.

Чуть позже я подписал все ту же стандартную форму («Я чистосердечно клянусь, что не получал, не передавал и не публиковал информации, которая могла бы…») и поехал домой. У меня старенький «форд», переделанный под ручное управление. Я люблю эту машинку — она дает мне ощущение независимости.

Дорога от Майами неблизкая, и к тому времени как я свернул с шоссе номер 1 на дорогу к косе, руки почти свели меня с ума. Зуд был неимоверный. Если у вас когда-нибудь заживал глубокий порез или шов после хирургической операции, вы можете меня понять. Под моей кожей словно копошилось нечто живое.

Солнце почти село, и мне пришлось рассматривать руки при свете ламп приборной доски. Кончики пальцев покраснели — чуть выше подушечек, там, где у гитаристов образуются мозоли, появились маленькие, четко очерченные кружки. Пятна также появились между первым и вторым суставами каждого пальца и на коже у костяшек. Пальцами правой руки я коснулся своих губ — и тут же с отвращением отдернул руку. Ком душного, мохнатого ужаса подкатил к горлу. Пятнышки были горячими, воспаленными, а плоть под ними казалась мягкой, как подгнившее яблоко.

Всю оставшуюся дорогу до дома я пытался убедить себя, что мне действительно где-то попался ядовитый плющ. Но на задворках сознания уже шевельнулась паршивая мыслишка. Была у меня тетка, которая десять последних лет прожила в изоляции от внешнего мира, в маленькой комнатке на втором этаже. Мать носила ей еду, но говорить об этом не полагалось, даже имя ее было под запретом. Позже я узнал, что у нее была болезнь Хансена — проказа.

Добравшись до дома, я первым делом позвонил доктору Фландерсу. Трубку взял секретарь.

— Доктор Фландерс уехал на рыбалку, но если у вас что-то срочное, доктор Болленджер может…

— Когда он вернется?

— Самое позднее завтра к обеду. Вас это устро…

— Конечно.

Я медленно положил трубку, потом позвонил Ричарду. Прослушал с дюжину долгих гудков, прежде чем дать отбой. Потом я какое-то время просто сидел в растерянности. Зуд усилился. Казалось, он исходил откуда-то из глубины плоти. Я подкатился к книжным полкам и вытащил потертую медицинскую энциклопедию. Описания были до идиотизма расплывчатыми: мои симптомы могли означать что угодно — или не означать ничего. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Я слышал, как тикает старый судовой хронометр в другом конце комнаты. Слышал, как очень далеко реактивный лайнер заходил на посадку в аэропорт Майами. И еще — тихий шелест собственного дыхания.

Я по-прежнему смотрел в книгу.

И вдруг я понял. Осознание того, что происходит, буквально обрушилось на меня. Мои глаза были закрыты, но я все еще продолжал видеть. То есть я видел нечто размытое и чудовищное, искаженный четырехмерный образ книги, но соответствие было несомненным.

И я был не единственным, кто это видел.

С замирающим сердцем я открыл глаза. Ужасное ощущение ослабло, но не исчезло. Я видел книгу, видел строки и иллюстрации своими собственными глазами, и в то же время видел их под другим углом, другими глазами. Вернее, не книгу, а странный, чужеродный предмет невероятной формы и, возможно, опасный.

Я медленно поднял руки к лицу, наблюдая, как зловещее новое зрение превращает мою гостиную в комнату страха.

Из груди вырвался крик.

Из щелок на кончиках пальцев на меня таращились глаза. В этот самый момент они раздвигали плоть, упрямо протискиваясь на поверхность.

Но кричал я не из-за этого. Взглянув на собственное лицо, я увидел чудовище.


Багги перевалил через дюну и подкатил к моему крыльцу. Мотор пыхтел и кашлял. Я спустился с крыльца по пандусу, и Ричард помог мне влезть в машину.

— Ну что, Артур, — сказал он, — ты капитан. Указывай курс.

Я показал на участок пляжа, видневшийся между дюнами. Ричард кивнул. Задние колеса выбросили в воздух кучу песка, и мы поехали. Обычно я подкалываю Ричарда насчет его вождения, но сегодня мне было не до того. Слишком многое отвлекало — мысли, ощущения: им не нравилась темнота, они старались выглянуть наружу, сквозь повязки, хотели, чтобы я убрал бинты.

Багги ревел, переваливая через крупные дюны, и подпрыгивал на тех, что помельче. Слева от нас солнце отдавало последний багровый салют. Над морем громоздились мрачнеющие тучи, засверкали первые молнии.

— Бери правее, — сказал я. — Вон к тому шалашу.

Ричард остановил багги у полусгнившего шалаша, подняв песчаный фонтан. Он заглянул в багажник и достал лопату. Увидев ее, я поморщился.

— Где? — ровным голосом спросил Ричард.

Я указал место.

Ричард выбрался из машины, постоял секунду и вонзил лопату в песок. Копал он, казалось, целую вечность. Выброшенный из ямы песок становился все более влажным. Гроза приближалась, облака темнели и поднимались выше. Вода залива стала багровой в лучах заката и в тени нависших туч.

Задолго до того как Ричард перестал копать, я уже понял, что мальчика там нет. Они его перепрятали. Вчера вечером я не замотал руки, они могли видеть и — действовать. Если они воспользовались мной, чтобы убить мальчика, то могли, используя мое тело, перенести его, когда я спал.

— Тут никого нет, Артур. — Ричард закинул грязную лопату в багажник и устало сел в машину. Приближающаяся гроза отбрасывала странные серповидные блики. Ветер царапал песком ржавые бока багги. Пальцы зудели.

— Они — то есть я — его перенесли, — сказал я. — Они берут верх, Ричард. Они открывают дверь. По чуть-чуть, но открывают. Сотни раз в день я вдруг с удивлением осознаю, что стою перед совершенно обычными предметами — совком, фотографией, консервной банкой, — и не понимаю, как я там оказался. Мои руки протянуты вперед, чтобы они разглядели этот предмет… и я тоже вижу его, их глазами… этот невозможный, непотребный образ, изломанный и перекрученный гротеск…

— Артур, — сказал Ричард, — Артур, пожалуйста, не надо. — Он смотрел на меня с сочувствием. — Ты говоришь, что стоял. Что ты перенес тело мальчика. Артур, ты не можешь ходить! Ты парализован ниже пояса. Твои ноги мертвы.

Я коснулся приборной доски багги.

— Эта штука тоже мертва. Но ты, сев в нее, можешь заставить ее двигаться. Можешь заставить ее убивать. Она не способна остановиться, даже если бы захотела. — В моем голосе послышались истерические нотки. — Я же дверь, как ты не понимаешь?! Они убили мальчика, Ричард! Они перенесли тело!

— Наверное, тебе стоит поговорить с врачами, — тихо сказал он. — Поехали домой…

— Узнай! Спроси про мальчика! Выясни…

— Ты же сказал, что тебе не известно, как его звали.

— Он скорее всего жил в деревне. Она небольшая. Спроси…

— Когда я ходил за машиной, то позвонил Мод Харрингтон. У нее самый длинный нос во всем штате, и она постоянно сует его в чужие дела. Я спросил, слышала ли она о пропавшем на днях мальчике. Она ответила, что нет.

— Но он местный. Он живет где-то неподалеку.

Ричард потянулся к ключу зажигания, но я его остановил. Он обернулся ко мне, и я принялся разматывать повязки.

Над заливом грохотал гром.


Я не пошел к врачу и не перезвонил Ричарду. Три недели подряд я бинтовал руки перед выходом из дома. Три недели подряд я просто слепо надеялся, что все пройдет само собой. Никакой логики в этом не было, признаю. Будь я полноценным человеком, которому не нужна вместо ног инвалидная коляска, который ведет нормальную, полноценную жизнь, я бы пошел к доку Фландерсу или к Ричарду. Я бы, наверное, пошел и сейчас, если бы не воспоминания о тетке, упрятанной от посторонних глаз, почти заключенной — о тетке, которую заживо поедала собственная предательская плоть. Поэтому я отчаянно хранил молчание и молился о том, чтобы проснуться однажды утром и понять: все это было лишь страшным сном.

Но мало-помалу я начал ощущать их. Их. Чужое, чуждое сознание. Я даже не задумывался, откуда они взялись или как выглядят. Это некое сообщество, коллективный разум. Я был их дверью, их окном в наш мир. Они пускали меня в свои мысли — ровно настолько, чтобы я смог ощутить их ужас и отвращение, чтобы осознать: наш мир очень сильно отличался от привычного им. Но они все равно смотрели. Их плоть внедрилась в мою. Я начал понимать, что они используют меня, даже управляют мной.

Когда тот мальчишка проходил мимо, привычно махнув мне рукой, я подумывал о том, чтобы позвонить Крессвеллу по служебному номеру. Ричард был прав в одном: я действительно подцепил эту заразу где-то в далеком космосе или на странной венерианской орбите. ВМС будет меня изучать, но там не станут воспринимать меня как чудовище. Мне не придется просыпаться в скрипучей темноте и сдерживать крик, потому что они смотрят, смотрят, смотрят.

Мои руки протянулись в сторону мальчика, и я понял, что забыл их забинтовать. В сгущающихся сумерках я видел глаза, громадные, выпученные, с желтыми кошачьими радужками. Однажды я ткнул в один глаз кончиком карандаша, и руку тотчас пронзила страшная боль. Глаз, казалось, таращился на меня с такой глубокой ненавистью, что физическая боль отошла на второй план. Больше я так не делал.

А теперь глаза смотрели на мальчика. Я почувствовал, как мое сознание словно отбросило в сторону. Я уже не управлял своим телом. Дверь распахнулась. Я несся к мальчику по песку, нелепо подволакивая ноги, словно это были протезы. Мои собственные глаза, кажется, закрылись, и происходящее я наблюдал при помощи их зрения — отвратительный молочный океан, пурпурное небо над ним. Позади осталась покосившаяся, уродливая хижина, которая могла быть и скелетом неизвестного плотоядного чудища. Передо мной стояло невозможное, отвратительное существо, дышащее и движущееся, и оно несло устройство из дерева и проволоки, переплетенной под невозможными прямыми углами.

Что он подумал, этот несчастный, безымянный мальчишка с ситом под мышкой и карманами, набитыми странной смесью песка и брошенных туристами монет, когда увидел меня, бредущего по песку с простертыми руками, подобно слепому дирижеру, командующему оркестром безумцев? Что он подумал, когда увидел отблеск последнего луча заката на моих руках — красных, сверкающих гроздью глаз? Что он подумал, когда эти руки вдруг взметнулись в воздух в нелепом жесте, за мгновение до того, как его голова взорвалась?

Я знаю только то, о чем думал сам.

Я думал, что заглянул за край Вселенной и увидел адский пламень.

Ветер трепал свободные концы бинтов, как праздничные ленты. Закатные лучи еще пятнали края облаков кровавыми бликами, но дюны уже погрузились в сумрак. Небо над нами бурлило и кипело грозой.

— Только пообещай мне, Ричард, — сказал я, перекрикивая ветер. — Если ты увидишь, что я веду себя… угрожающе, — беги. Ты все понял?

— Да.

Ветер теребил расстегнутый ворот его рубашки. В сумерках глаза Ричарда казались просто темными впадинами на спокойном, уверенном лице.

Я снял последние бинты.

Я смотрел на Ричарда — и они смотрели на Ричарда. Я видел лицо, которое знал уже пять лет, лицо дорогого мне человека. Они видели искаженный, живой монолит.

— Ты видишь их, — хрипло сказал я. — Теперь ты их видишь.

Он невольно отпрянул. Его лицо исказила гримаса ужаса и неверия. Грянула молния. По небу прокатился грохот, а воды океана стали чернее Стикса.

— Артур…

Какой он, оказывается, омерзительный! Как я мог жить по соседству с ним, разговаривать с ним?! Это же не живое существо, это какая-то… инфекция! Это…

— Беги, Ричард! Беги!

И он побежал. Громадными, нелепыми скачками. Он стал силуэтом на фоне сверкающего неба. Мои руки взлетели вверх в каком-то сложном, странном движении, направив пальцы к единственному знакомому и понятному в этом кошмарном мире объекту — к небу, к тучам.

И небо ответило. Колоссальный, иссиня-белый разряд ударил в Ричарда и просто поглотил его. Последнее, что я помню, — электрическая вонь озона и горелого мяса.

Очнулся я, мирно сидя на своем крыльце. Буря закончилась, ветерок нес приятную прохладу. На небе виднелся тонкий молодой серп. Песок на пляже был девственно ровным — ни следа Ричарда и его багги.

Я посмотрел на свои руки. Глаза были открыты, но казались тусклыми и безжизненными. Они утомились. Они спали.

Теперь я отлично знал, что нужно сделать. Прежде чем дверь откроется еще раз, ее нужно закрыть. Навсегда. Я уже начал замечать признаки перерождения самих рук. Пальцы постепенно укорачивались и… менялись.

В гостиной у меня был устроен небольшой камин, который я растапливал зябкой и сырой флоридской зимой. Я спешно разжег огонь — кто знает, когда они решат проснуться?

Когда огонь достаточно разгорелся, я добрался до бака с керосином и намочил обе руки. Они мгновенно проснулись и буквально взревели от боли. Я еле-еле сумел вернуться обратно в комнату, к огню.

Но я все же довел дело до конца.


Это случилось семь лет назад. Я все еще живу здесь, смотрю, как взлетают ракеты. В последнее время запуски проводят чаще — нынешняя администрация уделяет много внимания космосу. Поговаривают о новых пилотируемых полетах к Венере.

Я узнал имя того мальчика — не бог весть какое утешение, конечно. Как я и думал, он жил в деревне, но его мать тогда решила, что он остался в городе, у друзей, поэтому его не хватились до следующего понедельника.

Ричард… Все и так считали его странным типом. Решили, что он вернулся в Мэриленд или закрутил роман с какой-нибудь женщиной.

Ко мне все привыкли, но большинство видит во мне такого же эксцентричного чудака. В конце концов, много вы видели бывших астронавтов, которые закидывали бы Вашингтон письмами о том, что деньги на исследование космоса следовало бы потратить с большей пользой где-то на Земле?

Я научился обращаться с протезами, и довольно неплохо. Первые пару лет они, конечно, доставляли массу неудобств, но человек способен приспособиться к чему угодно. Я бреюсь при помощи крюков и даже завязываю шнурки. Не думаю, что возникнут особые трудности с тем, чтобы вставить в рот дуло ружья и нажать на спусковой крючок. Понимаете, три недели назад все началось снова.

Теперь у меня на груди идеальный круг из двенадцати золотых глаз.

«Мясорубка»

Офицер полиции Хантон добрался до фабрики-прачечной как раз в тот момент, когда от нее отъезжала машина «скорой» — медленно, без воя сирены и мигалок. Дурной знак. Внутри, в конторе, толпились люди, многие плакали. В самой же прачечной не было ни души, а в самом дальнем конце помещения все еще работали огромные автоматические стиральные машины. Хантону это очень не понравилось. Толпа должна быть на месте происшествия, а не в офисе. Так уж повелось — животное под названием «человек» испытывало врожденное стремление любоваться останками. Стало быть, дела очень плохи. И Хантон почувствовал, как защемило у него в животе; так случалось всегда, когда инцидент бывал серьезным. Очень серьезным. И даже четырнадцать лет службы, связанной с уборкой человеческих останков с мостовых и улиц, а также с тротуаров возле очень высоких зданий, не смогли отучить желудок Хантона от этой скверной привычки. Точно в нем гнездился какой-то маленький дьяволенок.

Мужчина в белой рубашке увидел Хантона и нерешительно двинулся ему навстречу. Бык, а не парень, с головой, глубоко ушедшей в плечи, с носом и щеками, покрытыми мелкой сетью полопавшихся сосудов — то ли от высокого кровяного давления, то ли от слишком частого общения с бутылкой. Он попытался сформулировать какую-то мысль, но обе попытки оказались неудачными, и Хантон, перебив его, спросил:

— Вы владелец? Мистер Гартли?

— Нет… Нет, я Стэннер, прораб. Господи, это же просто…

Хантон достал блокнот.

— Пожалуйста, покажите, где это произошло. И расскажите, как именно.

Казалось, Стэннер побледнел еще больше — красноватые пятна на носу и щеках стали ярче и походили теперь на родимые.

— А я… э-э… должен?

Хантон приподнял брови.

— Боюсь, что да. Мне звонили и сказали, что все очень серьезно.

— Серьезно… — Похоже, Стэннер старался справиться с приступом тошноты — кадык так и заходил вверх и вниз, словно игрушечная обезьянка на палочке. — Погибла миссис Фраули. Господи, какой ужас! И Билла Гартли, как назло, не было…

— А как именно это случилось?

— Пойдемте… покажу, — сказал Стэннер.

И повел Хантона вдоль ряда ручных прессов, аппарата для складывания рубашек, а потом остановился возле стиральной машины. И поднес дрожащую руку ко лбу.

— Дальше сами, офицер. Я не могу… снова смотреть на это. У меня от этого… Просто не могу, и все. Вы уж извините.

Хантон прошел вперед, испытывая легкое чувство презрения к этому человеку. Содержат какую-то фабричку с жалким изношенным оборудованием, увиливают от налогов, пропускают горячий пар по всем этим трубам, работают с вредными химическими веществами без должной защиты, и в результате, рано или поздно, несчастный случай. Кто-нибудь ранен. Или умирает. А они, видите ли, не могут на это смотреть. Не могут…

И тут Хантон увидел.

Машина все еще работала. Никто так и не потрудился выключить ее. При ближайшем рассмотрении она оказалась ему знакома: полуавтомат для сушки и глаженья белья фирмы «Хадли-Уотсон», модель номер шесть. Вот такое длинное и нескладное название. Люди, работающие в этом пару и сырости, придумали ей лучшее имя: «Мясорубка»…

Секунду-другую Хантон смотрел на все это точно завороженный, затем с ним случилось то, чего еще не случалось на протяжении четырнадцати лет безупречной службы в полиции, — он поднес трясущуюся руку ко рту, и его вырвало.


— Ты почему почти ничего не ел? — спросил Джексон.

Женщины ушли в дом, гремели там тарелками и болтали с детьми, а Джон Хантон и Марк Джексон остались сидеть в саду, в шезлонгах, возле дымящегося ароматного барбекю. Хантон улыбнулся краешками губ. Он не съел ни крошки.

— День выдался тяжелый, — ответил он. — Хуже еще не бывало.

— Автокатастрофа?

— Нет. Несчастный случай на производстве.

— Много крови?

Хантон ответил не сразу. Лицо его исказила страдальческая гримаса. Он достал пиво из стоявшего рядом дорожного холодильника, открыл бутылку и не отрываясь выпил половину.

— Полагаю, у вас в колледже профессура не слишком знакома с фабриками-прачечными?

Джексон хмыкнул:

— Отчего же, лично я очень даже знаком. Как-то студентом ишачил все лето, подрабатывая в прачечной.

— Тогда тебе должна быть известна машина под названием «полуавтомат для скоростного глаженья и сушки»?

Джексон кивнул:

— Конечно. Через нее прогоняют мокрое белье, в основном простыни и скатерти. Большая, длинная такая машина.

— Совершенно верно, — сказал Хантон. — И вот в нее угодила женщина по имени Адель Фраули. В прачечной под названием «Блю риббон»[32]. Ее туда затянуло.

Джексон побелел.

— Но… этого просто не могло случиться, Джонни. Технически невозможно. Там имеется предохранительное устройство, рычаг безопасности. Если женщина, подающая белье на сушку, вдруг нечаянно сунет туда руку, оно тут же срабатывает и выключает машину. По крайней мере так было на моей памяти.

— На этот счет и закон существует, — кивнул Хантон. — И тем не менее несчастье произошло.

Хантон устало закрыл глаза, и в темноте перед его мысленным взором снова возникла скоростная сушилка «Хадли-Уотсон», модель номер шесть. Длинная, прямоугольной формы коробка размером тридцать на шесть футов. С того конца, где осуществляется подача белья, непрерывной лентой ползет полотно, над ним, под небольшим углом, предохранительный рычаг. Полотняная лента конвейера с размещенными на нем сырыми и измятыми простынями приводится в движение шестнадцатью огромными вращающимися цилиндрами, которые и составляют основу машины. Сначала белье проходит над восемью цилиндрами сверху, потом — под восемью снизу, сжимаясь между ними, точно тоненький ломтик ветчины между двумя кусочками разогретого хлеба. Температура пара в цилиндрах может достигать 300 градусов по Фаренгейту — это максимум. Давление на ткань, разложенную на ленте конвейера, составляет около 200 фунтов на каждый квадратный фут белья — таким образом оно не только сушится, но и разглаживается до самой последней мелкой складочки.

И вот неким непонятным образом туда затянуло миссис Фраули. Стальные детали, а также цилиндры с асбестовым покрытием были красными, точно свежеокрашенный амбар, а пар, поднимавшийся от машины, тошнотворно попахивал кровью. Обрывки белой блузки и синих джинсов миссис Фраули, даже клочки бюстгальтера и трусиков выбросило из машины на дальнем ее конце, футах в тридцати; более крупные клочья ткани, забрызганные кровью, были с чудовищной аккуратностью разглажены и сложены автоматом. Но даже это еще не самое худшее…

— Машина пыталась сложить и разгладить все, — глухо произнес Хантон, чувствуя во рту горьковатый привкус. — Но ведь человек… это тебе не простынка, Марк. И то, что осталось от нее — Подобно Стэннеру, незадачливому прорабу, он никак не мог закончить фразы. — Короче, ее выносили оттуда в корзине… — тихо добавил он.

Джексон присвистнул:

— Ну и кому теперь намылят шею? Хозяину прачечной или государственной инспекционной службе?

— Пока не знаю, — ответил Хантон. Чудовищная картина все еще стояла перед глазами. Машина-«мясорубка», постукивая, шипя и посвистывая, гнала себе ленту конвейера, с бортов, выкрашенных зеленой краской, стекали потоки крови, и еще этот запах, жуткий запах пригорелой плоти… — Все зависит от того, кто дал добро на этот долбаный рычаг безопасности, а также от конкретных обстоятельств происшествия.

— Ну а если виноват управляющий, выпутаться они смогут, ты как считаешь?

Хантон мрачно усмехнулся:

— Женщина умерла, Марк. Если Гартли и Стэннер экономили на технике безопасности, на текущем ремонте и поддержании этой гладилки в нормальном состоянии, им светит тюрьма. И не важно, кто из их дружков сидит в городском совете. Все равно не поможет.

— А ты считаешь, они экономили?

Хантон вспомнил помещение «Блю риббон» — плохо освещенное, с мокрыми и скользкими полами, старым изношенным оборудованием.

— Полагаю, что да, — тихо ответил он.

Они поднялись и направились к дому.

— Держи меня в курсе дела, Джонни, — сказал Джексон. — Все же любопытно, как будут дальше развиваться события.


Но Хантон заблуждался относительно машины-«мясорубки». Ей, фигурально выражаясь, удалось выйти сухой из воды.

Гладилку-полуавтомат осматривали шесть независимых государственных экспертов, деталь за деталью. И все они сошлись во мнении, что механизм абсолютно исправен. Предварительное следствие вынесло вердикт: смерть в результате несчастного случая.

После слушаний совершенно потрясенный Хантон припер, что называется, к стенке одного из инспекторов, Роджера Мартина. Этот Мартин был та еще штучка. Словно высокий бокал, воды в котором не больше, чем в низеньком, — слишком уж толстое двойное дно. Хантон задавал ему вопросы, а он поигрывал шариковой ручкой.

— Ничего? С этой машиной абсолютно все нормально?

— Абсолютно, — ответил Мартин. — Ну, естественно, вся загвоздка, вся суть, так сказать, дела сводилась к рычагу безопасности. Его проверили самым тщательным образом, и выяснилось, что он находится в прекрасном рабочем состоянии. Вы же сами слышали свидетельские показания миссис Джиллиан. Должно быть, миссис Фраули слишком далеко засунула руку. Правда, этого никто не видел, все были заняты работой. Она закричала. Ладонь уже исчезла из виду, через секунду машина затянула всю руку до плеча. Женщина пыталась высвободить ее, вместо того чтобы просто отключить машину. Дело ясное, паника. Правда, одна из работниц, миссис Кин, утверждает, что пыталась выключить, но, очевидно, от волнения перепутала кнопки и было уже слишком поздно…

— Тогда, выходит, всему причиной этот злосчастный рычаг! Он просто не мог быть исправен, — решительно заявил Хантон. — Ну разве что только в том случае, если она положила руку не под него, а сверху…

— Такого просто быть не может. Над этим самым рычагом заслонка из нержавеющей стали. И сам рычаг был абсолютно исправен. И подключен к мотору. Стоит ему опуститься — и мотор в тот же миг отключается.

— Тогда как же такое могло произойти, скажите на милость?

— Понятия не имею. Мы с коллегами пришли к выводу, что погибнуть миссис Фраули могла только в одном случае. А именно: если бы свалилась на конвейер сверху. Но ведь когда все это произошло, она стояла на полу, причем обеими ногами. И сей факт подтверждает целая дюжина свидетелей.

— Стало быть, вы описываете нечто невероятное, чего никак не могло произойти в действительности, — сказал Хантон.

— Нет, отчего же… Просто мы не совсем понимаем, как это произошло… — Тут Мартин умолк, затем после паузы добавил: — Я вам вот что скажу, Хантон, раз уж вы принимаете все это так близко к сердцу. Только никому больше ни слова. Все равно все буду отрицать… Знаете, не понравилась мне эта машина. Она… Короче, мне почему-то показалось, что она над нами смеется. За последние лет пять мне пришлось проверить больше дюжины таких гладилок. Некоторые из них пребывали в столь прискорбном состоянии, что я бы и собаку без поводка к ним не подпустил. Но законы штата смотрят на такие вещи довольно снисходительно… И потом, эти гладилки были всего лишь машинами. Но эта… эта прямо привидение какое-то. Не знаю почему, но ощущение возникло именно такое. И если б удалось придраться хоть к чему-нибудь, найти хотя бы одну мелкую неисправность, я бы тут же приказал закрыть ее. Похоже на безумие, верно?

— Знаете, и я то же самое чувствовал, — сознался Хантон.

— Позвольте рассказать об одном случае в Милтоне, — сказал инспектор Мартин. Снял очки и начал протирать их краешком жилета. — Было это года два тому назад. Какие-то ребята вынесли на задний двор старый холодильник. Потом нам позвонила женщина и сказала, что в него попала ее собачка. Дверца захлопнулась, и животное задохнулось. Мы уведомили о происшествии полицию. Они отправили туда своего человека. Славный, видно, был парень, очень жалел ту собачонку. Погрузил ее в пикап прямо вместе с холодильником и на следующее утро вывез на городскую свалку. А в тот же день, чуть попозже, звонит другая женщина, что жила по соседству, и заявляет о пропаже сына.

— О Господи… — пробормотал Хантон.

— Холодильник находился на свалке, и в нем нашли ребенка. Мертвого. Такой чудесный был мальчуган. Тихий, послушный, если верить матери. Она утверждала, что сынишка не имел привычки садиться в машину к незнакомым людям или играть в пустых холодильниках. Однако же в этот почему-то залез… И мы списали на несчастный случай. Думаете, этим дело и кончилось?

— Думаю, да, — сказал Хантон.

— Так вот, ничего подобного. На следующий день работник свалки пошел к этому злосчастному холодильнику снять с него дверцу. Так предписывает распоряжение городских властей за номером 58, о порядке содержания предметов на городских свалках. — Мартин бросил на собеседника многозначительный взгляд. — Так вот, работник нашел внутри шесть мертвых птичек. Чайки, воробьи, одна малиновка. И еще сказал, что, когда выгребал их оттуда, дверца вдруг захлопнулась сама по себе и прищемила ему руку. Бедняга так и взвыл от боли. И сдается мне, что машина-«мясорубка» из «Блю риббон» — того же сорта штучка. И мне это страшно не нравится, Хантон.

Они стояли и молча смотрели друг на друга в опустевшем вестибюле здания городского суда, в шести кварталах от того места, где гладильная машина-полуавтомат фирмы «Хадли-Уотсон», модель номер шесть, пыхтя парами и постукивая, трудилась над выстиранным бельем.


Прошла неделя, и несчастный случай в прачечной стал постепенно забываться — его вытеснила из головы Хантона рутинная полицейская работа. И вспомнил он о нем, лишь когда они вместе с женой зашли к Марку Джексону сыграть партию в вист и выпить пива.

Джексон приветствовал его со словами:

— Послушай, Джонни, а тебе никогда не приходило в голову, что в ту машину в прачечной могли вселиться злые духи?

— Что? — растерянно заморгал Хантон.

— Ну та скоростная гладилка из «Блю риббон». Тут явно прослеживается какая-то связь.

— Какая еще связь? — насторожился Хантон.

Джексон протянул ему номер вечерней газеты и ткнул пальцем в заметку, напечатанную на второй странице. В ней говорилось, что в прачечной «Блю риббон» произошел несчастный случай. Гладильная машина-полуавтомат обварила паром шестерых женщин, работавших на подаче белья. Инцидент произошел в 15.45 и приписывался внезапному подъему давления пара в котельной. Одну из работниц, миссис Аннет Джиллиан, отправили в городскую больницу с ожогами второй степени.

— Странное совпадение… — пробормотал Хантон, и в памяти вдруг всплыли слова инспектора Мартина, столь зловеще прозвучавшие в пустом помещении суда: не машина, а прямо привидение какое-то. И тут же вспомнился рассказ о собачке, мальчике и птичках, погибших в старом холодильнике.

В тот вечер он играл в карты из рук вон скверно.


Миссис Джиллиан полулежала, привалившись спиной к подушкам, и читала «Тайны экрана», когда к ней в палату зашел Хантон. Одна рука у женщины была забинтована полностью, часть шеи закрывал марлевый тампон. В палате на четыре койки у нее была всего одна соседка, молоденькая женщина с бледным лицом. Она крепко спала.

Завидев синюю форму, миссис Джиллиан сперва растерялась, затем выдавила робкую улыбку:

— Если вы к миссис Черников, то она сейчас спит, зайдите попозже. Ей только что дали лекарство и…

— Нет, я к вам, миссис Джиллиан. — Улыбка на лице женщины тут же увяла. — Я здесь, так сказать, неофициально. Просто любопытно знать, что произошло с вами в прачечной. — Он протянул руку. — Джон Хантон.

Жест и слова были выбраны безошибочно. Лицо миссис Джиллиан так и расцвело в улыбке, и она робко ответила на рукопожатие необожженной рукой.

— Всегда рада помочь полиции, мистер Хантон. Спрашивайте… О Господи, а я уж испугалась, подумала, мой Энди опять чего в школе натворил.

— Расскажите подробно, как все произошло.

— Ну, мы прогоняли через гладилку простыни, и вдруг она как пыхнет паром! Так мне, во всяком случае, показалось. Я уже собиралась домой, думала, вот приду, выгуляю собачек, а тут вдруг «бах!», точно бомба какая взорвалась. И пар кругом, один пар, и такой шипящий звук… просто ужасно. — Уголки губ, растянутые в улыбке, жалобно задрожали. — Такое впечатление, словно эта гладилка дышит… как дракон. И наша Альберта — ну Альберта Кин — вдруг как закричит: «Взрыв, взрыв!» — и все сразу забегали, закричали, а Джинни Джейсон начала верещать, что ее обварило. И я тоже побежала и вдруг упала. Просто не поняла тогда, что и меня сильно обожгло. Слава Богу, еще так обошлось, могло быть куда как хуже. Горячий пар, под триста градусов…

— В газете писали, что была повреждена линия подачи пара. Что это означает?

— Ну, трубы, что проходят над головой, они подают пар в такой гибкий шланг, а уже оттуда он поступает в машину. Джо, то есть мистер Стэннер, сказал, что, должно быть, из котла произошел выброс. Давление поднялось, вот линия и не выдержала.

Хантон не знал, о чем спрашивать дальше. И уже собрался было уходить, как вдруг женщина нехотя добавила:

— Прежде такого с машиной никогда не случалось. Только последнее время. То пар, то этот ужасный, просто жуткий случай с миссис Фраули, Господь, да упокой ее душу. Ну и всякие другие мелкие происшествия. То вдруг платье у Эсси попало в приводную цепь. Тоже могло кончиться плохо, но она молодец, сообразила: тут же скинула его. То вдруг болт какой отвалится или еще чего. И Херб Даймент, это наш мастер по ремонту, так он с ней прямо замучился! То вдруг простыня застрянет между цилиндрами. Джордж говорит, это все потому, что в стиральные машины кладут слишком много отбеливателя, но ведь прежде такого никогда не случалось. И теперь наши девочки просто боятся на ней работать. Эсси говорит, что там застряли кусочки Адель Фраули и что работать на ней — просто кощунство, что-то вроде того… Ну, будто бы на этой машине лежит проклятие. С тех самых пор, как Шерри порезала руку о скобу.

— Шерри? — переспросил Хантон.

— Да, Шерри Квелетт. Хорошенькая такая девочка, пришла к нам после школы. И работница старательная, только немного неуклюжая. Ну знаете, как это бывает с совсем молоденькими девушками.

— Так она палец порезала? Что было?

— Да ничего особенного. У машины имеются такие скобы, придерживают ленту конвейера. И Шерри как раз возилась с этими скобами, хотела немного ослабить натяжение, потому как мы собирались загрузить плотную толстую ткань. Ну и, наверное, размечталась о каком-нибудь парне. Порезала палец. Глубоко так, прямо все кругом было в крови. — На лице миссис Джиллиан вдруг возникло растерянное выражение. — А потом… как раз после этого случая… и стали выпадать болты. А потом, примерно через неделю… несчастье с Адель. Словно машина попробовала вкус крови и он ей понравился. Вообще-то женщинам вечно лезет в голову разная чепуха, верно, офицер Хинтон?

— Хантон… — рассеянно поправил ее Джон, глядя пустым взором в потолок.


По иронии судьбы он в тот же день повстречался с Марком Джексоном — в маленькой прачечной-автомате, что находилась неподалеку от их домов, и именно там между полицейским и профессором английской литературы состоялась прелюбопытнейшая беседа.

Они сидели рядом в пластиковых креслах, а их одежда вертелась за стеклами в барабанах стиральных машин, которые приводились в действие брошенной в щель монетой. На коленях у Джексона лежал томик избранных произведений Милтона, но он совершенно забыл о великом поэте и внимал Хантону, который поведал ему о происшествии с миссис Джиллиан.

Наконец Хантон закончил, и Джексон сказал:

— Помнишь, я говорил тебе, а не может так быть, что эта машина-«мясорубка» заколдована? Конечно, то была лишь шутка… но только наполовину. И сейчас мне хочется задать тот же вопрос.

— Да нет, — пробурчал Хантон. — Глупости все это…

Джексон наблюдал за тем, как крутится за стеклянным окошком белье.

— Заколдована — это плохое слово. Не совсем точное. Скорее всего в нее вселились злые духи. На свете существует немало способов вселить демонов куда угодно. И ровно столько же — изгнать их оттуда. Ну, взять хотя бы «Золотой сук» Фрейзера, там описано немало подобных примеров. В сказках о друидах, в ацтекском фольклоре — тоже. Есть и более древние упоминания о подобных случаях, еще со времен Египта. И практически все они объединены хотя бы одним общим и обязательным условием. Для того чтобы вселить демона в неодушевленный предмет, нужна кровь девственницы. — Он покосился на Хантона. — Миссис Джиллиан сказала, все неприятности начались после того, как эта самая Шерри Квелетт поранила руку, верно?

— Да будет тебе, — сказал Хантон.

— Но, согласись, эта девушка вполне отвечает условиям, — улыбнулся Джексон.

— Прямо сейчас все брошу, поеду к ней и спрошу, — сказал Хантон и тоже улыбнулся краешками губ. — Так и вижу эту картину… «Здравствуйте, мисс Квелетт. Офицер полиции Джон Хантон. Я тут провожу одно небольшое расследование, выясняю, не вселились ли в гладильную машину демоны. И хотел бы знать, девственница вы или нет?» Как считаешь, успею я сказать Сандре с детишками «прощайте», перед тем как меня упекут в психушку, а?

— Готов поспорить, ты все равно примерно тем и кончишь, — заметил Джексон, но уже без улыбки. — Я серьезно, Джонни. Эта машина чертовски меня пугает, хоть я ни разу и не видел ее.

— Кстати, — заметил Хантон, — а ты не мог бы рассказать об остальных обязательных условиях?

Джексон пожал плечами.

— Ну, прямо так, с ходу, пожалуй, не смогу. Надо посидеть за книжками. Взять, к примеру, колдовские зелья. У англосаксов их изготавливали из грязи, взятой с могилы, или из глаза жабы. В европейских снадобьях часто фигурирует «рука славы», или, проще говоря, рука мертвеца. Или же один из галлюциногенов, используемых на ведьминских шабашах. Обычно это белладонна или же производное псилоцибина. Могут быть и другие.

— И ты считаешь, что все это могло попасть в гладильный автомат «Блю риббон»? Господи, Марк, да я руку готов дать на отсечение, что здесь, в радиусе пятисот миль, нет ни одного стебелька белладонны! Или же ты думаешь, что кто-то оторвал руку какому-нибудь дядюшке Фредди и сунул ее в эту треклятую гладилку?

— «Если семьсот обезьян засадить на семьсот лет за печатание на пишущей машинке…»

— Знаю, знаю. «Одна из них непременно напишет собрание сочинений Шекспира», — мрачно закончил за него Хантон. — Иди ты к дьяволу, Марк! Нет, лучше дойди до аптеки на той стороне улицы и наменяй там еще двадцатицентовиков для стиральной машины.


Джордж Стэннер потерял в «мясорубке» руку, и этому сопутствовали самые странные обстоятельства.

В понедельник в семь часов утра в прачечной не было никого, если не считать Стэннера и Херба Даймента, мастера по ремонту оборудования. Дважды в год они проводили профилактические работы — смазывали подшипники «мясорубки», перед тем как открыть фабрику-прачечную в обычное время, в 7.30. Даймент находился у дальнего ее конца, смазывал четыре вспомогательных подшипника и размышлял о том, какие неприятные ощущения вызывает у него в последнее время общение с этим механизмом, как вдруг «мясорубка»… ожила.

Он как раз приподнял четыре полотняные ленты на выходе, чтоб добраться до мотора, находившегося под ними, как вдруг ленты дрогнули и поползли у него в руках, сдирая кожу с ладоней и затягивая его внутрь.

За секунду до того, как руки его оказались бы втянутыми в машину, он резким рывком освободился.

— Какого черта! — завопил он. — Вырубите эту гребаную хреновину!

И тут Джордж Стэннер закричал.

Это был жуткий, леденящий душу крик, вернее, даже вой, разом наполнивший все помещение, эхом отдававшийся от металлических ликов стиральных автоматов, от усмехающихся пастей паровых прессов, от пустых глазниц огромных сушилок. Стэннер широко втянул раскрытым ртом воздух и снова закричал:

— О Господи Иисусе! Меня затянуло! ЗАТЯНУЛО…

Тут из-под барабанов повалил пар. Колесики стучали и вертелись, казалось, что помещение и механизмы вдруг прорвало криком и потайная жизнь, доселе крывшаяся в них, вдруг вырвалась наружу.

Даймент опрометью бросился к тому месту, где только что находился Стэннер.

Первый барабан уже зловеще окрасился кровью. Даймент тихо застонал, горло у него перехватило. А «мясорубка» завывала, стучала, шипела.

Непосвященному свидетелю происшествия могло бы показаться, что Стэннер просто стоит над машиной, склонившись под несколько странным углом. Но даже непосвященный свидетель непременно заметил бы затем, что лицо его побелело как мел, глаза выкачены из орбит, а рот перекошен в протяжном болезненном крике. Рука уже исчезла под рычагом безопасности и первым барабаном, рукав рубашки был оторван полностью, до самого плеча, а верхняя часть руки как-то неестественно искривилась, и из нее хлестала кровь.

— Выключи! — прохрипел Стэннер. И тут хрустнула и сломалась плечевая кость.

Даймент ударил ладонью по кнопке.

«Мясорубка» продолжала стучать, рычать и вертеться.

Не веря своим глазам, Даймент бил и бил по этой кнопке. Безрезультатно… Кожа на руке Стэннера натянулась и стала странно блестящей. Вот сейчас она не выдержит, порвется — ведь барабаны продолжали вертеться. При этом, как ни странно, Стэннер не терял сознания и продолжал кричать. И Дайменту почему-то вспомнилась сценка из мультфильма, где на человека наезжает паровой каток и раскатывает его в тоненький листик.

— Предохранитель!.. — взвыл Стэннер. Голова его клонилась все ниже, машина неумолимо затягивала человека в свою утробу.

Даймент развернулся и кинулся в бойлерную. Крики Стэннера подгоняли его, точно злые духи. В воздухе стоял смешанный запах крови и пара.

Слева на стене находились три тяжелых серых шкафа с пробками от всей электросистемы прачечной. Даймент начал распахивать дверцы — одну за одной — и выдергивать подряд все длинные керамические цилиндры, отбрасывая их через плечо. Сперва вырубился верхний свет, затем — воздушный компрессор. Затем и сам бойлер — с тихим умирающим завыванием.

А «мясорубка» все продолжала вертеться. Крики Стэннера превратились в булькающие, захлебывающиеся стоны.

Тут на глаза Дайменту попал пожарный топорик, висевший на стене в застекленном шкафу. Тихо причитая, он схватил его и выбежал из бойлерной. Руку Стэннера сжевало уже до плеча. Еще секунда — и голова и неуклюже изогнутая шея будут раздавлены.

— Не получается! — пробормотал Даймент, размахивая топориком. — Господи, Джордж, что ж это такое!.. Я не могу, не могу!

Машина несколько умерила прыть. Лента выплюнула остатки рукава, куски мяса, палец Стэннера… Тот снова взвыл — дико, протяжно, — и Даймент, взмахнув топориком, почти вслепую ударил им один раз. И еще раз. И еще.

Стэннер отвалился в сторону и медленно осел на пол. Он был без сознания. Лицо синюшное, из обрубка возле самого плеча потоком хлещет кровь… Машина со всхлипом втянула все, что от него осталось, в себя и… заглохла.

Рыдающий в голос Даймент выдернул из брюк ремень и начал сооружать из него «шину».


Хантон говорил по телефону с инспектором Роджером Мартином. Джексон краем глаза наблюдал за ним, терпеливо катая по полу мячик — ради удовольствия трехлетней Пэтти Хантон.

— Он выдернул все пробки?.. — переспросил Хантон. — Но ведь с выдернутыми пробками электричество отключается, разве нет?.. И гладилку отключил?.. Так, так, хорошо. Замечательно. Что?.. Нет, не официально. — Хантон нахмурился, покосился на Джексона. — Все вспоминается тот холодильник, Роджер… Да, я тоже. Ладно, пока! — Он повесил трубку и обернулся к Джексону: — Пришла пора познакомиться с нашей девушкой, Марк.


У нее была собственная квартира. Судя по робости, с какой она держалась, и готовности, с которой впустила их, едва Хантон показал полицейский значок, поселилась девушка здесь недавно. Затем она неловко пристроилась на краешке кресла напротив, в тщательно обставленной гостиной, напоминавшей картинку на открытке.

— Я офицер полиции Хантон, а это мой помощник, мистер Джексон. Я по поводу того случая в прачечной. — Он ощущал некоторую неловкость в присутствии этой хорошенькой и застенчивой темноволосой девушки.

— Ужасно, просто ужасно… — пробормотала Шерри Квелетт. — Вообще-то это первое место, где я пока работала. Мистер Гартли, он доводится мне дядей. И мне нравилась моя работа, потому что я смогла переехать в отдельную квартиру, принимать друзей… Но теперь… мне кажется, это место, «Блю риббон»… нехорошее.

— Комиссия по технике безопасности закрыла гладилку на то время, пока проводится расследование, — сказал Хантон. — Вы об этом знаете?

— Конечно. — Она беспокойно заерзала в кресле. — Просто ума не приложу, что теперь делать…

— Мисс Квелетт, — перебил ее Джексон, — у вас ведь тоже были проблемы с этой гладильной машиной, или я ошибаюсь? Вы вроде бы поранили руку о скобу, верно?

— Да, порезала палец. — Тут вдруг лицо ее помрачнело. — Но это было только начало… — Она подняла на него печальные глаза. — С тех пор мне иногда кажется, что все остальные девушки меня вдруг разлюбили… словно я… в чем-то провинилась.

— Я вынужден задать вам очень трудный вопрос, мисс Квелетт, — медленно начал Джексон. — Вопрос, который вам наверняка не понравится. Он носит очень личный характер, и может показаться, что не имеет отношения к теме, но это не так, уверяю вас. Не бойтесь, можете отвечать смело, мы не записываем нашу беседу.

Теперь лицо ее отражало испуг.

— Я… с-сделала что-то не так?..

Джексон улыбнулся и покачал головой, она сразу же расслабилась. Господи, какое счастье, что я здесь с Марком, подумал Хантон.

— Я бы еще добавил: ответ на этот вопрос может помочь вам сохранить эту славную квартирку, вернуться на работу и сделать так, что дела на фабрике-прачечной снова пойдут хорошо, как прежде.

— Ради этого я готова ответить на любой ваш вопрос, — сказала она.

— Шерри, вы девственница?

Похоже, она была совершенно потрясена, даже шокирована. Словно священник, к которому пришла на исповедь, вдруг отвесил ей пощечину. Затем подняла голову и обвела глазами комнату с таким видом, словно никак не могла поверить, могли ли они думать иначе.

А затем просто и коротко сказала:

— Я берегу себя для будущего мужа.

Хантон и Джексон молча переглянулись, и в какую-то долю секунды первый вдруг всем сердцем почувствовал, что все правда, что так оно и есть, что дьявол действительно вселился в неодушевленный металл, во все эти крючки, винтики и скобы «мясорубки» и превратил ее в нечто, живущее своей собственной, отдельной жизнью.

— Спасибо, — тихо сказал Джексон.


— Ну, что теперь? — мрачно осведомился Хантон уже в машине. — Будем искать священника, чтоб изгнать демонов?

Джексон насмешливо фыркнул:

— Даже если и найдешь такого священника, дело кончится тем, что он даст тебе читать кучу разных трактатов, а сам тем временем будет названивать в психушку. Мы должны справиться своими силами, Джонни.

— А справимся?

— Возможно. Проблема заключается в следующем. Мы знаем, что в машину вселилось нечто. А вот что именно — неизвестно… — Тут Хантон отчего-то весь похолодел, словно до него дотронулась бесплотная леденящая рука смерти. — Ведь демонов страшно много. Имеем ли мы дело с Бубастисом[33] или Паном[34]? Или же с Баалом[35]? Или с христианским божеством, воплощением адских сил, под именем Сатана?.. Мы не знаем. Если б знать, кто подпустил этого демона и с какой целью, было бы проще. Но, похоже, он попал туда случайно.

Джексон пригладил ладонью волосы.

— Кровь девственницы, да, это понятно… Но сам этот факт еще ни о чем не говорит. Мы должны точно знать, с кем имеем дело.

— Зачем? — тупо спросил Хантон. — Почему бы не собрать разных снадобий и не попробовать изгнать их?

Лицо Джексона словно окаменело.

— Это не игра в грабителей и полицейских, Джонни! Ради Бога, даже не думай! Ритуал изгнания дьявола — страшно опасная штука. Все равно что контролировать ядерную реакцию, чтобы тебе было понятнее. Мы можем ошибиться. И тогда погибнем. Пока что демон засел в этой машине. Но дай ему шанс, и он…

— Может вырваться наружу?

— Да он только об этом и мечтает… — мрачно протянул Джексон. — Ему нравится убивать.


Когда на следующий вечер Джексон заехал к нему, Хантон уговорил жену сходить с детьми в кино. Гостиная оказалась в полном их распоряжении, уже это несколько успокаивало. Хантону до сих пор с трудом верилось в то, что он оказался втянутым в такую странную затею.

— Я отменил занятия, — сказал Джексон, — и весь день просидел за разными жуткими книжками. Ты даже вообразить себе не можешь, до чего страшные вещи там описаны. Выписал штук тридцать способов, объясняющих, как вызвать демонов, и ввел их в компьютер. И тот выдал результат — наличие общих обязательных элементов. Их оказалось на удивление мало.

Он показал Хантону список, в котором значились: кровь девственницы, земля с могилы, «рука славы», кровь летучей мыши, мох, собранный ночью, лошадиное копыто, глаз жабы.

Были и другие элементы, но они считались не главными.

— Лошадиное копыто… — задумчиво протянул Хантон. — Странно.

— Очень часто встречается. Вообще-то…

— А возможна ли… э-э… не слишком жесткая трактовка этих формул? — перебил его Хантон.

— К примеру, может ли лишайник, собранный ночью, заменить мох, да?

— Да.

— Что ж, вполне возможно, — ответил Джексон. — Магическая формула зачастую звучит весьма двусмысленно и допускает целый ряд отклонений. Черная магия всегда предоставляла простор для полета творческой мысли.

— Что, если заменить лошадиное копыто клеем марки «Джель-О»? — предположил Хантон. — Очень популярная на производстве штука. Сам видел банку такого клея в тот день, когда погибла эта несчастная миссис Фраули. Стояла под платформой, на которой закреплена гладилка. Ведь желатин делают из лошадиных копыт.

Джексон кивнул.

— Что еще?

— Кровь летучей мыши… Так, помещение там просторное. Множество всяких неосвещенных закоулков и подсобок. А потому вероятность обитания летучих мышей в «Блю риббон» довольно высока, хотя администрация вряд ли признается в этом. Одна из таких тварей могла свободно залететь в «мясорубку».

Джексон откинул голову на спинку кресла и протер покрасневшие от усталости глаза.

— Да, вроде бы сходится… все сходится.

— Правда?

— Да. Ну, «руку славы», как мне кажется, можно благополучно исключить. Никто не подкидывал руку мертвеца в гладилку вплоть до гибели миссис Фраули, а то, что в наших краях не растет белладонна, так это определенно.

— Земля с могилы?

— А ты как думаешь?

— Вообще-то здесь просматривается некая связь, — пробормотал Хантон. — Ближайшее кладбище «Плезант хилл» находится в пяти милях от «Блю риббон».

— О’кей, — кивнул Джексон. — Я попросил девушку, работавшую на компьютере — бедняжка, она была уверена, что я готовлюсь к Хэллоуину, — поделить все эти элементы из списка на первичные и вторичные. Во всех возможных комбинациях. Затем выбросил дюжины две, которые выглядели совершенно абсурдными. А все остальные распределились на вполне четкие категории. И элементы, о которых мы только что толковали, вписываются в одну из комбинаций. Я имею в виду один из способов изгнания.

— И каков же он?

— О, очень прост. В Южной Америке существуют центры, исповедующие различные мистические верования. Имеют подразделения на Карибах. Обряды по виду сходные. В книгах, которые я просмотрел, их божества рассматриваются как некие злые духи, обитающие в лесу, ну, типа тех, которых африканцы называют Саддат, или Оно-Которое-Не-Имеет-Имени. И вот это самое «оно» вылетит у нас из машины пулей, и глазом моргнуть не успеешь.

— Да, но как мы это сделаем?

— Нужна лишь капелька святой воды да крошка облатки, которую используют при причастии. Ну и заодно прочитаем им вслух из книги Левита[36]. Самая настоящая христианская белая магия.

— Может, от этого только хуже станет?

— С чего бы это? Не вижу причин, — задумчиво заметил Джексон. — К тому же, должен сознаться, меня несколько беспокоит отсутствие в нашем списке «руки славы». Это очень мощный элемент черной магии.

— Святой водой не побороть, да?

— Да. Демон, вызванный «рукой славы», способен сожрать на завтрак целую кипу Библий! С ним мы можем нарваться на большие неприятности. Вообще лучше всего разобрать эту дьявольскую машину на части, и все дела.

— А ты совершенно уверен, что…

— Нет. Не совсем. И, однако же, доля уверенности существует. Все вроде бы сходится.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше, — ответил Джексон. — Как мы туда попадем? Выбьем стекло?

Хантон улыбнулся, полез в карман, вытащил оттуда ключик и помахал им перед носом Джексона.

— Где раздобыл? У Гартли?

— Нет, — ответил Хантон. — У инспектора службы технадзора Мартина.

— Он знает, что мы затеяли?

— Кажется, подозревает. Пару недель назад рассказал мне одну любопытную историю.

— О «мясорубке»?

— Нет, — ответил Хантон. — О холодильнике. Ладно, идем.


Адель Фраули была мертва; лежала в гробу, сшитая из кусочков терпеливыми и старательными служащими морга. Но часть ее души могла остаться в машине, и если б это было действительно так, то сейчас эта душа должна была бы исходить криком. Она должна была знать, должна предупредить их. Миссис Фраули страдала несварением желудка и для того, чтобы избавиться от этого заурядного недуга, принимала весьма заурядное лекарство — таблетки под названием «Гель Е-Z», коробочку с которыми можно было приобрести в любой аптеке за семьдесят девять центов. Правда, сбоку на коробочке значилось противопоказание: людям, страдающим глаукомой, принимать «Гель Е-Z» нельзя, поскольку содержащиеся в нем активные ингредиенты могли привести к ухудшению состояния. Но, к несчастью, Адель Фраули не обратила внимания на эту надпись. И ей следовало бы помнить, что незадолго до того, как Шерри Квелетт порезала палец, она, Адель, случайно уронила в машину полный коробок этих таблеток. Теперь же она была мертва и ведать не ведала о том, что активным ингредиентом, снимавшим боли в желудке, являлось химическое производное белладонны, растения, известного во многих европейских странах под названием «рука славы».

Внезапно в полной тишине фабрики-прачечной «Блю риббон» раздался зловещий булькающий звук. Летучая мышь, словно безумная, метнулась к своему убежищу — щели между проводами над сушилкой, куда тут же забилась и прикрыла мордочку широкими крыльями.

Звук походил на короткий смешок.

И тут вдруг «мясорубка» со скрежетом заработала — лента конвейера побежала в темноту, выступы и зубчики, сцепляясь друг с другом, завертелись, тяжелые цилиндры с форсунками для пара начали вращаться.

Она их ждала.


Хантон въехал на автостоянку в самом начале первого — луна скрылась за чередой медленно ползущих по небу темных туч. Он одновременно выключил фары и ударил по тормозам — так резко, что Джексон едва не стукнулся лбом о ветровое стекло.

Затем выключил зажигание, и тут оба они услышали мерное постукивание.

— Это «мясорубка», — тихо произнес Хантон. — Да, она. Завелась сама по себе и работает посреди ночи.

Какое-то время они сидели молча, чувствуя, как в души их медленно и неумолимо закрадывается страх.

Наконец Хантон сказал:

— Ладно, идем. За дело.

Они выбрались из машины и подошли к зданию — стук «мясорубки» стал громче. Вставляя ключ в замочную скважину, Хантон вдруг подумал, что машина издает звуки, свойственные живому существу. Словно дышит, жадными горячими глотками хватая воздух, словно разговаривает сама с собой свистящим насмешливым полушепотом.

— А знаешь, мне почему-то вдруг стало приятно, что рядом со мной полицейский, — сказал Джексон. И перевесил коричневую сумку с одного плеча на другое. В сумке находилась небольшая баночка из-под джема, наполненная святой водой, и гидеоновская Библия[37].

Они вошли внутрь, и Хантон, нажав на выключатель у двери, включил свет. Под потолком замигала и загорелась холодным голубоватым огнем флюоресцентная лампа. В ту же секунду «мясорубка» затихла.

Над цилиндрами висела пелена пара. Она поджидала их, затаившись в зловещем молчании.

— Господи, до чего ж уродливая штуковина, — прошептал Джексон.

— Идем, — сказал Хантон. — Пока она окончательно не распсиховалась.

Они приблизились к «мясорубке». Рычаг безопасности был опущен.

Хантон вытянул руку.

— Ближе не стоит, Марк. Давай сюда банку и говори, что делать.

— Но…

— Не спорь!

Джексон протянул ему сумку. Хантон поставил ее на стол для белья перед машиной, затем дал Джексону Библию.

— Я начну читать, — сказал Джексон. — А ты, когда дам знак, побрызгаешь на машину святой водой. И скажешь: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа вон отсюда, ты, нечистая сила». Понял?

— Да.

— А потом, когда дам второй знак, разломишь облатку и снова повторишь заклинание.

— А как мы узнаем, подействовало или нет?

— Узнаем. Тварь, засевшая там, повыбьет все стекла, когда будет выбираться наружу. И если с первого раза не получится, будем повторять еще и еще.

— Знаешь, мне чертовски страшно… — пробормотал Хантон.

— Честно сказать, мне тоже.

— Если мы ошиблись насчет этой самой «руки славы»…

— Не ошиблись, — сказал Джексон. — Ну, с Богом!

И он начал читать. Голос наполнил пустое помещение и гулким эхом отдавался от стен.

— «Не сотворяйте себе кумиров и изваяний, и столбов не ставьте у себя, и камней с изображениями не кладите в земле вашей, чтобы кланяться перед ними; ибо Я Господь Бог ваш…» — Слова его падали в тишину, словно камни, и Хантону вдруг стало холодно, страшно холодно. «Мясорубка» оставалась нема и неподвижна под мертвенным сиянием флюоресцентной лампы, и ему вдруг показалось, что она ухмыляется. — «…И будете прогонять врагов ваших, и падут они перед вами от меча»[38]. — Тут Джексон поднял от Библии бледное лицо и кивнул.

Хантон побрызгал святой водой на подающий механизм конвейера.

И тут машина издала пронзительный мучительный крик. Из тех мест, куда попали капли воды, повалил пар и завился в воздухе тонкими красноватыми нитями. «Мясорубка» дрогнула и ожила.

— Получилось! — воскликнул Джексон, стараясь перекричать нарастающий грохот. — Она завелась!

И он принялся читать снова, громким голосом, перекрывая лязг и шум. Затем опять кивнул Хантону, и тот побрызгал еще. А затем внезапно его пронзил леденящий душу ужас, и он с беспощадной ясностью осознал, вернее, почувствовал, что произошла страшная ошибка, что машина приняла их вызов и что она… сильнее.

Джексон читал все громче и громче, он уже почти кричал.

Из мотора вдруг начали вылетать искры; воздух вокруг наполнился запахом озона, к которому примешивался медный привкус крови. Теперь уже главный мотор дымился. «Мясорубка» вертелась с безумной скоростью — стоило хотя бы кончиком пальца дотронуться до центральной ленты, и все тело в течение доли секунды оказалось бы втянутым в этот бешено мчавшийся конвейер, а еще секунд через пять превратилось бы в сплющенную окровавленную тряпку. Бетонный пол под ногами дрожал.

Затем вдруг главный подшипник выплюнул волну пурпурного света, в холодном воздухе запахло грозой. Но «мясорубка» продолжала работать, лента мчалась все быстрей и быстрей, винтики и зубчики вращались с такой скоростью, что различить их было уже невозможно и все перед глазами сливалось в сплошной серый поток, который затем начал таять, менять очертания.

Хантон, стоявший словно в гипнозе, вздрогнул и отступил на шаг.

— Бежим отсюда! — крикнул он, перекрывая весь этот оглушительный, невыносимый грохот.

— Но у нас почти получилось! — крикнул в ответ Джексон. — Почему…

Тут вдруг раздался жуткий, совершенно неописуемый треск, и в бетонном полу образовалась трещина. И побежала к их ногам, угрожающе расширяясь на ходу. Кругом взлетали и рассыпались в пыль куски старого цемента.

Джексон взглянул на «мясорубку» и вскрикнул.

Машина пыталась оторваться от пола, напоминая при этом динозавра, старающегося отодрать прилипшие к смоляной луже лапы. Вообще-то ее уже нельзя было больше назвать машиной или гладилкой. Она меняла очертания, острые углы исчезали, таяли на глазах. Вот откуда-то сорвался кабель под напряжением 550 вольт и упал, расплескивая голубые искры на крутящиеся валы, которые тут же сжевали его. Секунду на них смотрели два огненных шара — словно гигантские глаза, в которых сквозил неутолимый голод.

С треском лопнул еще один трос. И «мясорубка», освободившись от всех оков и пут, качнулась и двинулась на них, злобно и плотоядно ворча; рычаг безопасности отскочил и завис в воздухе, и Хантон видел перед собой громадную, широко раскрытую и дышащую паром ненасытную пасть.

Они развернулись и бросились прочь, но тут под ногами у них расползлась еще одна трещина. А за спиной слышался вой и топот, который может издавать только вырвавшийся на волю дикий зверь. Хантон перепрыгнул через трещину, но Джексон споткнулся и упал навзничь.

Хантон остановился и развернулся, собираясь помочь товарищу, но тут на него пала огромная аморфная тень, и все лампы померкли.

Тень стояла над Джексоном, который, лежа на спине, смотрел на нее, и на лице его отражался невыразимый ужас. Ужас жертвы перед закланием. Хантон же успел только заметить нечто черное, невероятной высоты и ширины, нависшее над ними, уставившееся двумя электрическими глазами размером с футбольный мяч каждый. И с разверстой пастью, в которой двигался серый брезентовый язык.

И он побежал. За спиной прозвучал пронзительный крик Джексона и тут же оборвался.


Роджер Мартин, заслышав пронзительные звонки в дверь, выбрался наконец из постели, все еще пребывая в полудремотном состоянии. Но когда в прихожую ворвался Хантон, он тут же вернулся к реальности, словно его резко и грубо ударили по лицу.

Вид Хантона был страшен — глаза вылезали из орбит, и он, не находя слов, впился ногтями в халат Мартина. На щеке виднелся кровоточащий порез, все лицо перепачкано какой-то серой пылью.

А волосы… волосы стали совершенно белыми.

— Помогите… ради Бога, помогите! — Хоть и с трудом, но он все же обрел дар речи. — Марк погиб. Джексон погиб…

— Присядьте, — сказал Мартин. — Нет, идемте, лучше я отведу вас в гостиную.

Хантон, пошатываясь и подвывая тоненько, словно раненый пес, побрел за ним.

Мартин налил ему унции две «Джима Бима»[39], и Хантону пришлось держать стакан обеими руками, чтоб протолкнуть жидкость в горло. Затем стакан упал на ковер, а руки, точно неприкаянные души, снова взметнулись вверх и потянулись к отворотам халата.

— «Мясорубка»… она убила Марка Джексона! Она… она… о Боже, может вырваться наружу! Мы не должны ей позволить! Мы не можем… не должны… о-о-о!.. — И тут он завыл протяжно и дико, словно раненый зверь.

Мартин пытался дать ему выпить еще, но Хантон оттолкнул руку со стаканом.

— Нам надо сжечь эту тварь! — крикнул он. — Спалить, прежде чем она успеет выбраться. О, что будет, если она окажется на воле! О Господи, что, если она уже… — Тут глаза его странно расширились, закатились, и он, потеряв сознание, рухнул на ковер, точно мертвый.

Миссис Мартин стояла в дверях, подняв воротник халата и прижимая его к горлу.

— Кто это, Родж? Он что, сошел с ума? Мне показалось… — Она содрогнулась.

— Нет, не думаю, что он сошел с ума. — Только теперь она заметила, что лицо мужа искажает самый неприкрытый страх. — Господи, остается лишь надеяться, что они быстро приедут…

И Мартин бросился к телефону. Схватил трубку и вдруг замер.

С той стороны, откуда прибежал Хантон, на дом надвигался какой-то непонятный шум. Он усиливался, становился все громче и отчетливей, и в нем уже можно было различить лязг и постукивание. Окно в гостиной было полуоткрыто, и в него ворвался порыв ночного ветра. Мартин уловил запах озона… или крови?

Он стоял, опустив руку на бесполезный теперь телефон, а звуки становились все громче, и в них улавливалось шипение и фырканье, словно по улицам города катил гигантский плюющийся паром утюг. И комнату наполнил запах крови.

Рука бессильно выронила телефонную трубку. Аппарат все равно не работал.

Бука

— Я пришел сюда, потому что мне нужно высказаться, — произнес человек, сидевший на кушетке в кабинете доктора Харпера.

Это был Лестер Биллингс из Уотербери, штат Коннектикут. В его медицинской карте, заполненной сестрой Виккерс, было записано, что ему двадцать восемь лет, он работает на фабрике в Нью-Йорке, разведен, отец троих детей. Все трое умерли.

— Я не могу исповедоваться, поскольку я не католик. К юристу обращаться бесполезно, я не нарушал Уголовного кодекса. Я просто убил своих детей. Одного за другим. Всех до одного.

Доктор Харпер включил магнитофон на запись.

Биллингс лежал на кушетке — напряженный, прямой, как доска. Человек, готовый к неизбежному унижению. Руки сложены на груди, как у мертвеца. Он рассматривал панели белого подвесного потолка, словно там разыгрывались какие-то сцены и картины.

— Вы хотите сказать, что действительно их убили, или…

— Нет. — Раздраженный взмах руки. — Но ответственность на мне. Денни — в шестьдесят седьмом. Ширл — в семьдесят первом. И Энди — в этом году. Вот о чем я хочу вам рассказать.

Доктор Харпер промолчал. Биллингс выглядел осунувшимся и казался старым. Он начал лысеть, кожа была землистого цвета. Глаза выдавали близкое и регулярное «общение» с виски.

— Они убиты, понимаете? Но никто мне не верит. Если меня поймут, все будет хорошо.

— Почему?

— Потому что… — Биллингс замолчал и приподнялся на локтях, осматривая комнату. Его глаза превратились в узкие щелочки. — Что это?

— Где?

— Та дверь.

— Это стенной шкаф, — ответил доктор Харпер. — Там висит мой плащ и стоят галоши.

— Откройте. Я хочу убедиться.

Доктор Харпер молча встал, подошел к дверце и открыл ее. Внутри висел коричневый плащ и болтались несколько пустых вешалок. На полу стояла пара блестящих галош. В одну из них была плотно забита страница «Нью-Йорк таймс». Больше ничего.

— Все нормально? — спросил доктор Харпер.

— Все нормально. — Биллингс повернулся и принял первоначальную позу.

— Вы сказали, — напомнил доктор Харпер, вернувшись в свое кресло, — если удастся доказать, что дети были убиты, все будет хорошо. Как это понимать?

— Меня посадят, — мгновенно ответил Биллингс. — Дадут пожизненное. А в тюрьме все камеры просматриваются. Все камеры.

Он улыбнулся пустоте.

— Как были убиты ваши дети?

— Не пытайтесь меня допрашивать! — Биллингс развернулся и посмотрел на Харпера с нескрываемой злобой. — Я сам все расскажу, не волнуйтесь. Я не из этих ваших слюнявых придурков-наполеонов или ребят, заявляющих: «Я подсел на героин, потому что мама меня не любила». Знаю, вы мне не поверите. И наплевать. Не важно. Я должен все рассказать.

— Хорошо. — Доктор Харпер достал свою курительную трубку.

— Я женился на Рите в шестьдесят пятом. Мне был двадцать один год, ей — восемнадцать. Она ждала ребенка. Денни. — Его губы на мгновение искривила резиновая, пугающая улыбка. — Мне пришлось бросить колледж и устроиться на работу, но я не жалел об этом. Я любил их обоих. Мы были счастливы.

Рита снова забеременела вскоре после рождения Денни, и в декабре шестьдесят шестого появилась Ширл. Летом 1969 года у нас родился Энди, а Денни к тому времени уже не было на свете. Появление Энди было случайностью. Рита так сказала. Сказала, что контрацептив себя не оправдал. Но я в это не верю. Простая случайность, как же. Понимаете, дети привязывают мужчину. Женщины этим пользуются, особенно если мужчина умнее их. Вы согласны?

Харпер неопределенно хмыкнул.

— Ну, не важно. Я все равно его любил. — В этой фразе слышалась чуть ли не мстительность, словно он любил ребенка назло жене.

— Кто убил детей? — спросил Харпер.

— Бука! — выпалил Лестер Биллингс. — Их всех убил Бука. Вышел из чулана и убил. — Он повернулся к доктору и ухмыльнулся: — Вы думаете, я сбрендил, да? У вас это на лице написано. Но мне плевать. Я хочу лишь рассказать вам все и свалить отсюда.

— Слушаю вас, — ответил Харпер.

— Все началось, когда Денни было почти два года, а Ширл только родилась. Он завел привычку реветь, как только Рита уложит его в кроватку. У нас было две спальни, колыбелька Ширл стояла в нашей комнате. Сначала я думал, что Денни плачет из-за того, что ему перестали давать в кроватку бутылку с соской. Но детям нельзя давать спуску, их нельзя баловать. Начнешь с ними церемониться — и все. Подложат тебе свинью — обрюхатят какую-нибудь девку или ширяться начнут. Или станут слюнтяями. Можете себе представить, просыпаетесь вы утром и вдруг понимаете, что ваш ребенок — ваш сын — слюнтяй? Прошло какое-то время, он продолжал плакать, и я решил укладывать его сам. Если он не успокаивался, я давал ему затрещину. Потом Рита сказала, что он постоянно повторяет: «Свет, свет». Я такого не слышал. Вообще дети в таком возрасте только лопочут, кто их поймет. Мать, разве что. Рита хотела повесить ночник, какого-нибудь пластмассового Микки-Мауса или Супермена, который втыкается прямо в розетку. Я ей не разрешил. Если парень не преодолеет страх темноты в детстве, то будет всю жизнь бояться. В общем, он умер на следующий год, летом. В ту ночь я положил его в кроватку, и он тут же завелся. Я разобрал его лепет. «Бука, — говорил мой сын. — Папа, там Бука». Я выключил свет, вышел в нашу комнату и спросил Риту, с чего ей вздумалось учить детей таким словам. У меня руки чесались ей врезать, но я сдержался. Она сказала, что не учила его этому. Я обозвал ее лживой тварью. Поймите, у меня ведь тоже выдалось тяжелое лето. Работы не было, мне пришлось устроиться грузчиком на склад «Кока-Колы», домой я приходил смертельно усталый. Ширл по ночам просыпалась и плакала, Рита вставала ее укачивать. Честно скажу, иногда я был готов выкинуть их обеих в окно. Господи, как же эти дети иной раз доводят! Просто убить хочется! Так вот, разбудила она меня в три утра, строго по расписанию. Я сходил в туалет, как лунатик, почти не просыпаясь, потом Рита спросила, посмотрел ли я, как там Денни. Я сказал, чтобы она сама им занялась, завалился спать и уже почти заснул, когда она закричала. Я вскочил и зашел к Денни. Он лежал на спине, мертвый. Белый как мел, кроме тех мест, в которых собралась… сгустилась кровь — затылок, икры, бедра, ж… ягодицы. Глаза у него были открыты. Вот ужас, скажу я вам… Широко раскрытые, стеклянные, как глаза у оленьих голов, что висят у охотников над каминами. Как у убитых косоглазых детей на снимках из Вьетнама. Американский ребенок не должен так выглядеть. Мертвый, на спине, в подгузниках и резиновых трусиках — последние несколько недель он снова начал писать в штаны. Кошмар, я любил этого чертенка.

Биллингс медленно покачал головой, потом на его лице вновь появилась странная, неестественная улыбка.

— Рита так рыдала. Она даже пыталась взять Денни на руки и баюкать, но я не разрешил. Полиция не любит, когда кто-то трогает улики. Уж я-то знаю…

— Тогда вы и поняли, что это Бука? — тихо спросил Харпер.

— Нет, нет. Не тогда. Но кое-что я заметил. Сразу не придал значения, но в память как-то врезалось.

— Что именно?

— Дверь чулана была открыта. Чуть-чуть, щелочка в палец шириной. Но я, понимаете, точно помню, что закрыл ее. Там у нас лежали пакеты из химчистки. Если ребенок до них доберется — кранты. Наденет на голову и задохнется. Вы знали об этом?

— Да. Что было дальше?

Биллингс пожал плечами:

— Мы его похоронили.

Он отрешенно посмотрел на свои руки, бросавшие землю на три крошечных гробика.

— А расследование проводилось?

— Конечно. — В глазах Биллингса промелькнул сардонический блеск. — Прислали какого-то деревенского хмыря с горы со стетоскопом, саквояжем, полным мятных леденцов, и дипломом какого-то коровье-бараньего колледжа. Младенческая смерть, сказал он! Вы когда-нибудь слышали такую чушь? Мальчишке было три года!

— Синдром внезапной детской смерти чаще всего отмечается в первый год жизни ребенка, — осторожно произнес Харпер, — но такой диагноз встречается в свидетельствах о смерти детей до пяти лет…

— Полная хрень! — яростно рявкнул Биллингс.

Харпер вновь раскурил трубку. Биллингс продолжил:

— Через месяц после похорон мы устроили Ширл в комнате Денни. Рита, правда, вцепилась в нее, возражала, но последнее слово осталось за мной. Конечно, мне было неприятно. Господи, мне нравилось, что малышка спала с нами. Но не стоит слишком усердствовать с опекой, так можно и жизнь ребенку искалечить. В детстве, когда мы бывали на море, моя мать себе голос срывала. «Не отходи далеко! Туда не ходи! Осторожнее в воде! Ты ел только час назад! Не кувыркайся!» Даже велела остерегаться акул, представляете? И чем это обернулось? Я к воде и близко подойти не могу. Честное слово. Как только подхожу к пляжу, у меня начинаются колики. Однажды, когда Денни еще был жив, Рита уговорила меня поехать всей семьей в Сейвин-Рок. Меня там всего трясло. Так что я знаю: нельзя чересчур опекать детей. И себя жалеть тоже не надо. Жизнь продолжается. Ширл переселилась в кроватку Денни. Его старый матрас мы, конечно, выкинули. Я не хотел, чтобы моя малышка подцепила заразу. Прошел примерно год. И как-то раз укладываю я Ширл в кроватку, а она как завоет, закричит: «Бука, папа, там Бука, Бука!» Меня словно током дернуло. Точь-в-точь как Денни. Я сразу вспомнил о приоткрытой двери чулана в ту ночь, о той маленькой щелочке. Я хотел взять девочку на ночь к нам.

— И взяли?

— Нет. — Биллингс снова посмотрел на свои руки, и лицо его исказилось. — Как я мог сказать Рите, что был не прав? Мне следовало быть сильным. Она всегда была размазней… Вспомнить хотя бы, как легко она легла со мной в постель, когда мы еще не были женаты.

— Но и вы легли с ней в постель не менее легко, — заметил Харпер.

Биллингс замер и медленно повернулся к Харперу: — Умника из себя строите?

— Нет, что вы, — ответил Харпер.

— Тогда дайте мне рассказать все, как я хочу, — резко бросил Биллингс. — Я пришел к вам, чтобы снять груз с души. Я не собираюсь рассказывать о своей интимной жизни, как бы вы этого ни ждали. У нас с Ритой с сексом все было в порядке, без всякой грязи. Я знаю, многим нравится об этом разглагольствовать, но я не из таких.

— Хорошо, — кивнул Харпер.

— Хорошо, — с нажимом отозвался Биллингс. Он, казалось, потерял нить разговора и постоянно косился на плотно закрытую дверцу стенного шкафа.

— Мне открыть его? — спросил Харпер.

— Нет! — поспешно ответил Биллингс и нервно хохотнул. — Зачем мне пялиться на ваши галоши?…Бука забрал и ее. — Биллингс потер лоб, словно освежая воспоминания. — Где-то через месяц. Но до этого кое-что произошло. Однажды ночью я услышал шум. Когда она закричала, я быстро открыл дверь — в коридоре горел свет, — и… она сидела и ревела в кроватке, и… что-то шевельнулось. Там, в темноте, у чулана. Что-то скользнуло туда.

— А дверь чулана была открыта?

— Едва заметно. Чуть-чуть. — Биллингс облизнул губы. — Ширл не унималась, все кричала про Буку. И еще что-то, вроде «зверь». Правда, она выговаривала только «вель». У всех детей бывают проблемы с буквой «р». Рита тоже прибежала и спросила, что случилось. Я сказал, что ребенка напугали тени на потолке от раскачивающихся деревьев на улице.

— Двель? — спросил Харпер.

— Что?

— Двель… дверь. Может, она пыталась сказать «дверь»? — Может, — отозвался Биллингс. — Может, и так. Но не думаю. Я думаю, она сказала «зверь». — Он снова стал поглядывать на дверцу шкафа. — Зверь, плохой зверь. — Он почти шептал.

— Вы заглянули в чулан?

— Д-да. — Биллингс так сильно сжал руки на груди, что на всех костяшках проявились белые полумесяцы.

— И что там было? Увидели что-нибудь необыч…

— Ничего я не увидел! — внезапно закричал Биллингс.

И тут его прорвало, слова полились из него, словно кто-то вытащил черную пробку из дна его души:

— Когда она умерла, я нашел ее, всю черную. Всю черную. Она проглотила собственный язык и стала черная, как негры на ярмарке, и… она смотрела на меня. Ее глаза, пустые, как у чучел животных, блестящие, страшные, словно стеклянные шарики, и они говорили: «Оно добралось до меня, папа, ты дал ему убить меня, ты убил меня, ты помог меня убить…»

Поток слов иссяк. По его щеке скатилась единственная слеза, крупная и безмолвная.

— Это была судорога. У детей такое случается. Неправильный сигнал из мозга. В Хартфордской больнице сделали вскрытие и сказали, что из-за судороги язык перекрыл ей дыхание. А мне пришлось возвращаться домой одному, потому что Риту оставили в больнице под капельницей с успокоительным. Она совсем обезумела. И мне пришлось возвращаться в тот дом в одиночестве, и я знал, что у детей просто так судорог не бывает, нечего все валить на мозг. Можно напугать до судорог. И мне пришлось возвращаться в дом, где оставалось это. — Он перешел на шепот: — Я спал на диване. С включенным светом…

— Что-то произошло?

— Мне приснился сон, — сказал Биллингс. — Я попал в темную комнату, и там было что-то, что я… я не мог рассмотреть… что-то в чулане. Оно издавало звук — вроде чавканья. Вспомнились комиксы, что я читал в детстве. Кажется, «Байки из склепа». Господи! Там был парень, Грэм Инглс, так он мог изобразить самую кошмарную тварь этого мира — и кое-что из других миров. В одном рассказе женщина утопила своего мужа. Привязала к ногам бетонные блоки и сбросила в затопленный карьер. А он вернулся. Весь в гнили, зеленый, рыбы у него глаза выели, в волосах тина. Он вернулся и убил ее. И я, проснувшись посреди ночи, почувствовал, будто нечто склонилось надо мной. Нечто с длинными, звериными когтями…

Доктор Харпер взглянул на цифровые часы, врезанные в крышку его стола. Лестер Биллингс говорил уже почти полчаса.

— Когда ваша жена вернулась домой, каким было ее отношение к вам?

— Она по-прежнему любила меня, — с гордостью сказал Биллингс. — По-прежнему слушалась меня. Жена должна знать свое место в семье, верно? От всей этой эмансипации одни проблемы. Главное для человека — знать свое место в жизни. Свое… свою…

— Пристань?

— Точно! — Биллингс щелкнул пальцами. — Точно сказано. И жена должна подчиняться мужу. Ну да, первые четыре-пять месяцев после похорон она была бледная, как тень, бродила по дому, не пела, не смотрела телевизор, не смеялась. Но я знал, что она оправится. К младенцам не так сильно прикипаешь — через какое-то время, чтобы вспомнить, как они выглядели, приходится брать фотографию с комода. Она хотела еще ребенка, — добавил он мрачно. — Я говорил, что это плохая идея. То есть не вообще, а в то время. Я сказал ей, что нам нужно выдержать паузу, чтобы пережить случившееся и научиться радоваться друг другу. Раньше у нас такой возможности не было. Если мы хотели пойти, например, в кино, требовалось искать няню. Нечего было и думать о том, чтобы выбраться в город на бейсбол, если ее предки не согласятся забрать детей на ночь — моя-то мамаша с нами вообще дел иметь не хотела. Она говорила, что Рита — бродяжка, обычная панельная подружка. Мама их всех панельными подружками называла. Представляете? Она как-то усадила меня и принялась рассказывать про всякие болезни, которые можно подхватить, если пойти к б… к проститутке. Как на твоем хре… на твоем пенисе появляется маленький прыщик, и на следующий день, глядишь, уже почернел и отвалился. Она даже на свадьбу не пришла.

Биллингс задумчиво побарабанил пальцами по груди.

— Ритин гинеколог продал ей такую штуку, ВМС называется, внутриматочная спираль. Реально работает, доктор сказал. Она просто вставляется в женскую… туда, в общем, и все. Яйцеклетка не оплодотворяется. Вы даже и не узнаете, что там что-то есть. — Он невесело улыбнулся, глядя в потолок. — И впрямь не поймешь, есть там что-то или нет. И вот через год — она уже снова беременна.

— Стопроцентной гарантии контрацепция не дает, — сказал Харпер. — Таблетки эффективны только в девяноста восьми процентах случаев из ста. Спираль тоже не обеспечивает полной защиты. Ее может вытолкнуть спазм, сильный менструальный поток или, в крайне редких случаях, мочеиспускание.

— Ну да. А еще ее можно просто достать.

— Тоже правда.

— И что дальше? Она начинает вязать малюсенькие носочки, поет в ванной комнате и банками ест соленые огурцы. Сидит у меня на коленях и болтает о том, что это, наверное, воля Провидения. Блин.

— Ребенок родился на следующий год после смерти Ширл?

— Да, в декабре. Назвали мальчика Эндрю Лестер Биллингс. Я к нему даже не прикасался сначала. Сказал, раз уж она облажалась, пусть теперь сама разбирается. Я понимаю, как это звучит, но вспомните, что мне довелось пережить. Но знаете, потом он меня покорил. Единственный из всего потомства он был похож на меня. Денни был копией матери, Ширл не походила ни на кого, кроме, может, моей бабушки Энн. А Энди был — вылитый я. Я начал играть с ним, возвращаясь с работы. Он хватал меня за палец и гулил. Всего девять недель от роду — а пацан уже улыбается своему папаше, представляете? А в один прекрасный вечер я уже выхожу из аптеки с очередной игрушкой для его колыбельки. Я! Человек, у которого принцип — ничего не дарить ребенку, пока тот не сможет сказать «спасибо», потому что маленькие дети не ценят подарков. И вот купил я ему эту вертящуюся музыкальную хрень и в ту же минуту ощутил, как сильно его люблю. Тогда у меня уже была другая работа, весьма неплохая. Я продавал сверла фирмы «Клюэтт и сыновья». Зарабатывал приличные деньги, и когда Энди исполнился годик, мы переехали в Уотербери. Старый дом хранил слишком много плохих воспоминаний.

— И там было слишком много чуланов.

— Тот год был лучшим для нас. Я бы отдал все пальцы правой руки, чтобы его вернуть. Да, война во Вьетнаме все еще продолжалась, хиппи по-прежнему бегали голышом, и ниггеры качали права, но нас это не касалось. Мы жили на тихой улице с милыми соседями. Мы были счастливы. Я спросил Риту, не боится ли она. Мол, беда не приходит одна, вдруг дьявол тоже троицу любит, и все такое… Она ответила, что мы — другое. Что Энди особенный. Сказала, что Господь его защитит. В последний год что-то изменилось. Дом… сделался другим. Я даже стал оставлять ботинки в прихожей, потому что мне не хотелось открывать встроенный шкаф. Я все думал: а что, если оно там? Что, если оно уже изготовилось и прыгнет на меня, как только я открою дверцу? Мне стали мерещиться чавкающие звуки, словно в шкафу ворочалось что-то черно-зеленое и склизкое. Рита волновалась, не переутомляюсь ли я на работе, я начал на ней срываться, кричать — все, как прежде. Каждое утро, отправляясь на работу, я до рези в животе боялся оставлять их одних, но все же радовался, что ухожу. Прости меня, Господи, я радовался, что ушел. Мне стало казаться, что оно на какое-то время потеряло нас из-за переезда. Хлюпало ночами по улицам, искало нас, может, ползало по канализации. Вынюхивало, где мы. И вот, через год, нашло. Оно вернулось. Ему нужны были Энди и я. Мне стало казаться, что чем больше думаешь о чем-то, тем реальнее оно становится. Может, все чудовища, которых мы боялись в детстве, Франкенштейн, Мумия и всякие оборотни, может, они были реальными, достаточно реальными, чтобы убить детей, которых потом находили мертвыми на дне оврага, которые тонули в озерах… или которых вообще не находили. Может…

— Мистер Биллингс, ваш рассказ… Вы решили не продолжать?

Лестер Биллингс долго не произносил ни слова — цифровые часы натикали две минуты. Потом он выпалил:

— Энди умер в феврале. Риты тогда не было дома. Ей позвонил отец. Ее мать попала в аварию в первый же день нового года, и врачи сказали, что она вряд ли выживет. Рита уехала тем же вечером. Ее мать не умерла, но пробыла в критическом состоянии достаточно долго, два месяца. Я нанял очень хорошую женщину, днем она сидела с Энди. Ночью мы были вдвоем. И двери чуланов продолжали открываться.

Биллингс облизнул пересохшие губы.

— Ребенок спал в одной комнате со мной. Забавно даже: когда ему исполнилось два года, Рита спросила, не хочу ли я укладывать его в отдельной комнате. Доктор Спок или кто-то еще из этих шарлатанов писал, что детям вредно спать с родителями. Вроде как у них какие-то травмы на почве секса образуются и все такое. Но мы никогда не занимались ничем таким, пока ребенок не засыпал. И я не хотел переселять его. Я боялся. После Денни и Ширл.

— Но вы его все-таки переселили? — спросил доктор Харпер.

— Да. — Биллингс улыбнулся диковатой, больной улыбкой. — Переселил.

Снова пауза. Биллингс пытался заставить себя говорить.

— Мне пришлось! — выпалил он наконец. — Мне пришлось! Все было нормально, пока Рита была в доме, но дальше все покатилось. Сначала… — Он поднял взгляд на Харпера и ощерился в дикой улыбке: — Ну, вы же не верите. Я знаю, что вы думаете: «Еще одна забавная история болезни». Я знаю. Но вас там не было, вшивый вы мозгоправ. Однажды ночью все двери в доме распахнулись настежь. Утром я увидел, что от входной двери к шкафу с зимней одеждой тянется влажный след из земли и слизи. Оно вышло на улицу? Вошло в дом? Понятия не имею. Ради всего святого, откуда мне знать! Все пластинки поцарапаны и вымазаны слизью, зеркала разбиты. И звуки… эти звуки…

Он взъерошил волосы пятерней.

— Просыпаешься в три часа ночи, всматриваешься в темноту и сначала думаешь: «Это просто часы». Но в глубине души ты понимаешь, что это медленно ползет. Такой мокрый, сосущий звук, какой иногда раздается из слива раковины. Или легкий треск, словно кто-то провел когтями по железной решетке. И ты закрываешь глаза с мыслью — если один только звук так пугает, то каково это увидеть?! И ты не перестаешь прислушиваться: вдруг этот звук на мгновение стихнет, а потом раздастся смех, прямо над твоим лицом, и ты ощутишь дыхание с запахом гнилой капусты, а потом и хватку на горле.

Биллингс побледнел и заметно дрожал.

— Поэтому я оставил его в другой комнате. Я знал, что оно придет за ним, потому что он слабее. Так и случилось. В первую же ночь он начал кричать. Когда я наконец набрался смелости его проведать, Энди стоял в кроватке и верещал: «Папа, там Бука… Бука. Хатю к папе, к папе».

Биллингс перешел на тонкий, детский голосок. Его глаза словно заполнили лицо целиком, он даже, казалось, уменьшился в размерах.

— Но я не смог, — продолжал он ломающимся дискантом, — я не смог. Через час Энди опять закричал. Отвратительный, булькающий крик. Я понял, что действительно любил его, поскольку помчался туда… я даже не включил свет, я бежал, бежал, бежал, о Господи, оно схватило Энди; оно трясло его, дергало, как собака треплет старую тряпку. Я видел эти кошмарные покатые плечи и голову огородного пугала, я чувствовал запах… запах мыши, издохшей в пустой бутылке. Я слышал… — Он замолк, а потом его голос снова стал прежним, взрослым. — Я слышал, как сломалась шея моего сына. — Теперь его голос был спокойным и мертвым. — Она хрустнула, как хрустит лед деревенского пруда под коньками катающихся.

— И что потом?

— Я сбежал, — сказал Биллингс все тем же холодным, безжизненным тоном. — Пошел в круглосуточное кафе и выпил шесть чашек кофе. Потом вернулся домой. Уже светало. Я вызвал полицию, даже не поднимаясь в детскую. Энди лежал на полу и смотрел на меня, обвиняя. Из его уха вытекло немного крови. Одна капелька. И дверь чулана была приоткрыта. Чуть-чуть.

Он замолчал. Харпер посмотрел на часы. Прошло пятьдесят минут.

— Запишитесь на прием у сестры, — сказал он. — Лучше сразу на несколько приемов. Вторник и четверг вас устроят?

— Я хотел лишь рассказать свою историю, — ответил Биллингс. — Снять груз с души. Я ведь соврал полиции. Сказал, что Энди, наверно, пытался вылезти ночью из кроватки, и… они клюнули. Случайная смерть, обычное дело. Но Рита поняла. Рита наконец… поняла. — Он прикрыл глаза рукой и заплакал.

— Мистер Биллингс, нам нужно о многом поговорить, — произнес доктор Харпер после короткой паузы. — Думаю, мне удастся избавить вас от чувства вины хотя бы частично, но для начала вам нужно этого захотеть.

— Вы что думаете, я против?! — выкрикнул Биллингс.

Харпер увидел его красные, мокрые, несчастные глаза.

— Увидим, — тихо ответил он. — Вторник и четверг. Согласны?

После долгой паузы Биллингс пробурчал:

— Чертов мозголом. Ладно. Согласен.

— Запишитесь на прием у сестры, мистер Биллингс. Удачного вам дня.

Биллингс горько усмехнулся и быстро вышел из кабинета.

За стойкой медсестры никого не было. На столике стояла небольшая табличка: «Скоро вернусь».

Биллингс развернулся и пошел обратно в кабинет.

— Доктор, сестры нет на…

Комната была пуста.

Но дверь стенного шкафа была приоткрыта. Чуть-чуть.

— Как мило, — послышался голос из шкафа. — Как мило.

Голос был глухой, словно с трудом пробивался сквозь слой гнилой морской тины.

Биллингс замер как вкопанный, не в силах шевельнуться. Дверь шкафа распахнулась, и Биллингс тут же почувствовал, что обмочился.

— Как мило, — повторил Бука, выбираясь из шкафа. В его полуразложившейся когтистой руке все еще была зажата маска с лицом доктора Харпера.

Серая дрянь

Всю неделю бюро прогнозов предсказывало снегопад и сильный северный ветер, и вот в четверг он докатился до нас и, разбушевавшись не на шутку, не выказывал ни малейшего намерения утихомириться. Снегу к четырем дня навалило дюймов на восемь. Человек пять-шесть постоянных посетителей укрылись в надежном месте, лавке Генри под названием «Ночная сова», которая в этом районе Бангора являлась единственным заведением, работающим круглосуточно.

Нельзя сказать, что Генри делал хороший бизнес — по большей части он сводился к продаже студентам из колледжа вина и пива, — однако ему удавалось сводить концы с концами, и еще это было место, где мы, старые перечники, живущие на пенсии и пособия, могли собраться и поболтать о том, кто недавно помер, что мир, похоже, катится в пропасть, ну и так далее в том же духе.

В тот день за прилавком стоял сам Генри, а Билл Пелхем, Берти Коннорс, Карл Литлфилд и я столпились возле печки. За окном, на Огайо-стрит, не было видно ни единого автомобиля, одни лишь снегоочистители с трудом пробивали себе дорогу. Ветер с воем вздымал снежную пыль и швырял в стекло.

У Генри за весь день побывали всего лишь три покупателя — это если считать слепого Эдди. Эдди было под семьдесят, и сказать, что он совершенно ослеп, было бы неправильно. Просто он то и дело налетал на разные предметы. Он заходил в «Ночную сову» раза два в неделю и воровал буханку хлеба. Совал ее под пиджак и выходил из лавки, так и говоря всем своим видом: Ну что, сукины дети, видали, как я снова вас обдурил?

Как-то Берти спросил Генри, отчего тот не положит конец всему этому безобразию.

— Сейчас объясню, — сказал Генри. — Несколько лет назад ВВС США понадобилось двадцать миллионов долларов, чтоб построить какую-то новую модель самолета. Дело кончилось тем, что вбухали они в нее целых семьдесят пять миллионов, а когда стали испытывать эту хреновину, оказалось, что летать она не может. Случилось это, если точно, десять лет назад, когда мы со слепым Эдди были куда как моложе, и я, дурак, проголосовал за женщину, которая проталкивала этот проект в конгрессе. А Эдди голосовал против. Вот с тех пор я и покупаю ему хлеб.

Похоже, до Берти не совсем дошло это его объяснение, но вопросов он больше задавать не стал, а просто отсел в сторонку обдумать услышанное.

Внезапно дверь распахнулась, впустив в помещение волну холодного серого воздуха, и в лавку, сбивая снег с ботинок, вошел мальчик. Через секунду я узнал его. Это был сын Ричи Гринейдина, и выглядел он так, словно лягушку проглотил. Кадык ходил ходуном, а лицо было цвета старой линялой клеенки.

— Мистер Пармели, — обратился он к Генри, возбужденно вытаращив круглые испуганные глаза, — вы должны пойти со мной! Взять ему пива и пойти. Сам я туда один ни за что не пойду! Мне страшно…

— Погоди-ка, остынь маленько, дружок, — сказал Генри, снимая белый фартук и выходя из-за прилавка. — Что случилось? Папаша опять запил, да?

Я понял, почему он так сказал: старины Ричи что-то не было видно последнее время. Обычно он заходил в лавку каждый день — купить ящик самого дешевого пива. Крупный толстый мужчина с ляжками, точно окорока, и ветчинообразными лапищами. Ричи всегда испытывал слабость к пиву, но когда работал на лесопилке в Клифтоне, лишнего себе, что называется, не позволял. Потом там что-то случилось — то ли сортировочная машина сломалась и не так загрузили доски, то ли сам Ричи оплошал. Короче, его уволили в ту же секунду, но при этом компания почему-то должна была выплачивать ему компенсацию. Короче говоря, дело темное: то ли он украл, то ли у него украли. И с тех пор он уже не работал, опустился и страшно разжирел. Последнее время видно его не было, но в лавку каждый вечер заходил его сын купить папаше ящик пива. Славный такой паренек. Генри продавал ему пиво только потому, что знал: мальчик не для себя берет, а выполняет поручение отца.

— Запил он уже давно, — говорил мальчик, — но не в том беда. Это… это… о Господи, это просто ужасно!

Генри увидел, что паренек, того и гляди, разрыдается, и торопливо спросил:

— Подменишь меня на минутку, Карл?

— Конечно.

— А ты, Тимми, заходи в подсобку, расскажешь мне, что к чему.

И с этими словами он увел мальчика, а Карл зашел за прилавок и уселся на табурет Генри. Какое-то время никто не произносил ни слова. Из подсобки доносились приглушенные голоса — низкий неторопливый басок Генри и высокий и нервный быстрый лепет Тимми Гринейдина. Затем вдруг мальчик заплакал, и Билл Пелхем, услышав это, откашлялся и стал набивать трубку.

— Месяца два, как Ричи не видел… — заметил я.

Билл усмехнулся:

— Невелика потеря.

— Он был тут… э-э… где-то в конце октября, — сказал Карл. — Как раз перед Хэллоуином[40]. Купил ящик пива «Шлитц». Жуть до чего разжирел, страшно было смотреть.

Исчерпав тему, мы умолкли. Мальчик продолжал плакать, на улице по-прежнему завывал и бесновался ветер, а по радио сообщили, что к утру выпадет еще шесть дюймов снега. Стояла середина января, и я вдруг подумал: интересно, видел ли кто Ричи с октября, не считая сына, разумеется?

Потом мы еще немного поболтали о том о сем, и тут наконец вышел Генри с мальчиком. Паренек был без пальто, Генри же, напротив, напялил свое. Похоже, Тимми немного успокоился и держался с таким видом, словно самое худшее позади, однако глаза у него были красные, и когда кто-то смотрел на него, он тут же принимался рассматривать половицы.

Генри же выглядел не на шутку взволнованным.

— Я тут подумал, пусть Тимми поднимется наверх и моя половина угостит его чем-нибудь вкусненьким, ну, скажем, тостом с сыром. А я собираюсь проведать Ричи. Может, кто из вас пойдет со мной? Тимми говорит, что папаша требует пива. Передал мне деньги. — Тут он попытался выдавить улыбку, но ничего не вышло, и он оставил свои попытки.

— Отчего нет? — отозвался Берти. — Какое пиво он хочет? Пойду принесу.

— Возьми «Харроу сьюприм», — сказал Генри. — Там, в подсобке, есть несколько початых ящиков.

Я тоже поднялся. Стало быть, идем мы с Берти. Карла в такие, как сегодня, ненастные дни всегда донимал артрит, а от Билла Пелхема так вообще никакого проку — правая рука у него не действует.

Берти вынес из подсобки четыре упаковки «Харроу» по шесть банок в каждой. Я уложил их в коробку, а Генри тем временем отвел мальчика наверх, на второй этаж, где находилась его квартира.

Уладив вопрос со своей половиной, он спустился к нам, потом глянул через плечо — убедиться, что дверь наверх плотно закрыта. Тут Билли не выдержал:

— Ну что там? Толстяк Ричи отдубасил своего сынишку, да?

— Нет, — ответил Генри. — Сам пока не пойму, в чем тут дело. Послушать Тимми, так это просто безумие какое-то!.. Впрочем, сейчас покажу кое-что. Деньги, которыми Тимми расплатился за пиво…

И он выудил из кармана четыре купюры по доллару каждая, стараясь держать их за уголки кончиками пальцев. В чем я его лично не виню. Банкноты были испачканы какой-то серой слизью, типа той гадости, что иногда видишь на подпортившихся или сгнивших продуктах. Он выложил их на прилавок, криво улыбнулся и сказал Карлу:

— Проследи за тем, чтоб никто не трогал… Пусть даже у паренька и разыгралось воображение, все равно трогать лучше не надо.

И он, обойдя мясной прилавок, направился к раковине и стал мыть руки.

Я поднялся, надел горохового цвета пальто, шарф, застегнулся на все пуговицы. Ехать на машине смысла не было — Ричи снимал квартиру на Керв-стрит, которая, с одной стороны, находилась поблизости, с другой — в таком трущобном местечке, куда снегоочистители заезжают в последнюю очередь.

Выходя, мы услышали, как Билли Пелхем крикнул нам вслед:

— Смотрите, ребятишки, поаккуратнее там!

Генри лишь кивнул, затем поставил ящик с пивом на маленькую тележку, что держал у дверей, и мы двинулись в путь.

Режущий ледяной ветер ударил в лицо, и я тут же натянул шарф повыше и прикрыл им уши. Берти, на ходу надевая перчатки, на секунду замешкался в дверях. Лицо его искажала болезненная гримаса, и я понял, что он сейчас чувствует. Хорошо быть молодым, раскатывать весь день на лыжах или этих чертовых жужжалках-снегокатах, но когда тебе перевалило за семьдесят и мотор изрядно поизносился, этот жгучий северо-восточный ветер леденит не только конечности, но и сердце и душу.

— Не хотелось бы пугать вас, ребятишки, — сказал Генри со странной кривой ухмылкой омерзения, которая, казалось, так и прилипла к его губам, — но я все равно должен показать вам это. И еще пересказать вкратце по дороге, что говорил мне мальчик. Потому как хочу, чтоб вы знали.

И он вынул из кармана пальто здоровенную пушку 45-го калибра, которую всегда держал заряженной и под рукой — точнее, под прилавком. Не знаю, где он ее раздобыл, но знаю, что однажды очень здорово пуганул ею одного мелкого рэкетира. Паренек, едва завидев эту хреновину, тут же развернулся и драпанул к двери.

Вообще наш Генри тот еще орешек. Как-то мне довелось стать свидетелем его разборки с каким-то студентом из колледжа, пытавшимся всучить ему вместо наличных весьма подозрительный чек. Этот юный жулик тут же с позором ретировался, причем у меня создалось впечатление, что из лавки он рванул прямиком в сортир.

Ладно. Я говорю вам все это только для того, чтоб вы поняли: наш Генри не робкого десятка. И что теперь он хотел, чтоб мы с Берти настроились на серьезный лад. Что мы и сделали.

Итак, мы двинулись в путь, сгибаясь под порывами ветра, точно посудомойки над раковинами. Генри, толкая перед собой тележку, пересказывал то, что услышал от мальчика. Ветер уносил слова, едва они успевали сорваться с его губ, но в целом мы расслышали почти все — даже больше, чем хотелось бы. И я, следует признаться, был чертовски рад тому обстоятельству, что Генри прихватил свою игрушку.

Парнишка утверждал, что виной всему пиво — ну как это бывает, когда вдруг попадется банка несвежего. Просроченного, вонючего или зеленоватого оттенка — точь-в-точь как пятна мочи на трусах какого-нибудь ирландца. Помню, как-то один тип поведал мне, что достаточно всего одной крохотной дырочки, чтоб в банку попали бактерии, а уж от них, этих тварей, начинают потом твориться разные жуткие вещи. Дырочка может быть такой малюсенькой, что и капли пива из нее не выльется, но бактерии запросто могут пробраться. Им самое главное — это влезть в банку, а уж пиво — самая лучшая среда и пища для этих подлых козявок.

Как бы там ни было, но мальчик рассказал, что однажды вечером, в октябре, Ричи притащил домой ящик «Голден лайт» и уселся пить его, пока он, Тимми, делал уроки.

Тимми уже собирался лечь спать, когда вдруг услышал голос отца:

— Господи Иисусе, тут что-то не так…

И Тимми спросил:

— В чем дело, папа?

— Пиво, — ответил отец. — Господи, ну и дрянь же на вкус! Хуже в жизни не пробовал!

Большинство из вас наверняка удивятся, зачем понадобилось Ричи пить это пиво, если уж оно было столь противным на вкус. Но ведь вы, мои дорогие, никогда не видели, как Ричи Гринейдин расправляется с пивом. Как-то я заскочил в забегаловку к Уолли и собственными глазами видел, как Ричи выиграл пари. Поспорил с каким-то парнем, что может выпить двадцать два бокала пива за минуту. Никто из местных спорить с ним не стал, но какой-то заезжий торгаш из Монпелье выложил на стол двадцатку, и Ричи его уделал. Выпил все двадцать два бокала, и в запасе у него оставалось еще секунд семь. Хоть и выходил потом оттуда на бровях. Так что, полагаю, Ричи успел выпить не одну банку, прежде чем сообразил, что с пивом что-то не так.

— Ой, сейчас, кажись, сблюю… — пробормотал он. — Надо же, дрянь какая!..

Но когда до него дошло, было уже поздно. Мальчик сказал, что понюхал банку. Воняло так, словно в нее успело заползти некое существо и сдохнуть. На ободке крышки виднелась какая-то серая слизь.

Два дня спустя мальчик пришел из школы и увидел, что папаша сидит перед телевизором и смотрит какой-то слезливый дамский сериал. И все шторы на окнах опущены.

— Что случилось? — спросил Тимми. Он знал, что раньше девяти вечера отец обычно не появлялся.

— Ничего, телик смотрю, — ответил Ричи. — Что-то неохота сегодня выходить на улицу.

Тимми включил свет над раковиной, и тут вдруг Ричи как на него заорет:

— А ну выключи этот гребаный свет сию же секунду!

Тимми повиновался и даже не поинтересовался у отца, как же теперь ему делать уроки в темноте. Когда Ричи пребывает в таком настроении, лучше его не трогать.

— И сбегай притащи мне ящик пива! — сказал Ричи. — Деньги на столе.

Когда мальчик вернулся, отец по-прежнему сидел в темноте, хотя на улице к этому времени уже почти совсем стемнело. И телевизор был выключен. У Тимми прямо мурашки по спине поползли. Да и с кем бы этого не случилось! В квартире полная тьма, а папаша торчит себе в углу как пень.

И вот он выставил банки на стол, зная, что Ричи не любит, когда пиво слишком холодное, а потом, подойдя к отцу поближе, вдруг уловил странный запах гнили, типа того, что порой исходит от сыра, пролежавшего на прилавке добрую неделю. Впрочем, надо сказать, Тимми не слишком удивился. Папашу никак нельзя было назвать чистюлей. Он промолчал, прошел в свою комнату, закрыл дверь и принялся за уроки, а через некоторое время услышал, что телевизор снова включили и что Ричи с хлопком вскрыл первую банку.

Так продолжалось недели две или около того. Мальчик вставал утром, шел в школу, а когда возвращался домой, заставал отца перед телевизором, а деньги на пиво — на столе.

В квартире воняло все сильней и сильней. Ричи не поднимал штор на окнах, а где-то в середине ноября вдруг запретил Тимми делать уроки дома, сказал, что ему мешает свет, выбивающийся из-под двери. И Тимми стал ходить делать уроки к товарищу, что жил в квартале от него, не забывая, впрочем, принести папаше перед этим очередной ящик пива.

Затем как-то однажды Тимми пришел из школы — было четыре часа дня, но на улице уже почти совсем стемнело, — и тут Ричи вдруг говорит:

— Зажги свет.

Мальчик включил лампу над раковиной и только тут заметил, что папаша с головы до ног укутан в одеяло.

— Погляди, — сказал Ричи и высунул из-под одеяла руку. Только то была вовсе не рука… Что-то серое, так сказал мальчик Генри. Что-то серое и совсем не похожее на руку. Просто серый обрубок

Ну и, естественно, Тимми Гринейдин страшно перепугался и спросил:

— Пап, что это с тобой, а?..

А Ричи ему и отвечает:

— Понятия не имею. Но ничего не болит… Даже, знаешь, приятно как-то.

Ну и тогда Тимми ему говорит:

— Давай я сбегаю за доктором Вестфейлом.

И тут все одеяло как задрожит, точно под ним находилось какое-то трясущееся желе. А Ричи как заорет:

— Даже и думать не смей! Если позовешь, я до тебя дотронусь, и с тобой будет то же самое. — И с этими словами на секунду отбросил одеяло с лица…

В этот момент я сообразил, что мы стоим на углу Харлоу и Керв-стрит и что замерз я, как никогда в жизни — прямо всего так и колотило. Похоже, градусник, вывешенный у входа в лавку Генри, все же врал. И потом, человеку трудно поверить в такие вещи… И все же эти странные вещи иногда случаются…

Когда-то знавал я одного парня по имени Джордж Келсо, он служил в Бангоре, в Администрации общественных работ. Лет пятнадцать занимался тем, что ремонтировал водопроводные трубы, электрические кабели и прочие подобные штуки. А затем в один прекрасный день вдруг уволился, хотя до пенсии ему оставалось года два, не больше. И Фрэнк Холдеман, один его знакомый, рассказывал, что однажды Джордж спустился в канализационный люк — с обычными своими шутками и прибаутками, — а когда минут через пятнадцать вылез оттуда, волосы у него стали белыми как лунь, а глаза так просто вылезали из орбит, словно ему довелось заглянуть в ад. Оттуда он прямиком отправился в контору, взял расчет, а затем зашел в первый попавшийся по дороге бар и стал пить. И года два спустя алкоголь его доконал. Фрэнки много раз пытался поговорить с ним об этом, и вот однажды Джордж, будучи пьяным в стельку, раскололся. Развернулся на табурете лицом к Фрэнку Холдеману и спросил, видел ли тот когда-нибудь паука величиной со здоровущую собаченцию и чтоб сидел этот паучище в паутине, битком набитой котятами, запутавшимися в ее шелковых нитях. Ну что мог ответить на это Фрэнки? Ничего. Я вовсе не утверждаю, что то, что рассказал ему Джордж, было правдой. Просто хочу сказать: попадаются еще на свете кое-какие штуки, при одном взгляде на которые любой нормальный человек может запросто свихнуться.

Итак, мы с добрую минуту стояли на углу улицы — и это несмотря на то, что ветер продолжал бесноваться.

— Так что же он увидел? — спросил Берти.

— Сказал, что то был его отец, это он разглядел, — ответил Генри, — но все его лицо было покрыто серой слизью или еще какой дрянью… и что все черты сливались и походили на какое-то месиво. И что клочья одежды торчали из тела, словно кто вплавил их ему в кожу…

— Святый Боже… — пробормотал Берти.

— Потом Ричи снова укрылся одеялом и начал орать, чтоб мальчишка выключил свет.

— Он был похож на плесень, — сказал я.

— Да, — кивнул Генри, — вроде того.

— Ты гляди, держи пушку наготове, — заметил Берти.

— А ты как думаешь… — пробормотал в ответ Генри. И мы двинулись по Керв-стрит.

Дом, в котором жил Ричи Гринейдин, находился почти на самой вершине холма. Эдакое чудище в викторианском стиле, выстроенное неким бумажным магнатом в начале века. Почти все дома такого рода впоследствии реконструировали и превратили в доходные, квартиры сдавались внаем. Немного отдышавшись, Берти сообщил нам, что живет Ричи на третьем этаже и что окна его квартиры находятся аккурат вон под тем фронтоном, что выдается вперед, точно бровь над глазом. А я, воспользовавшись случаем, спросил Генри, что же было с мальчиком дальше.

Примерно на третьей неделе ноября Тимми, вернувшись домой из школы, обнаружил, что отец уже не ограничивается простым опусканием штор. Он собрал все имевшиеся в доме одеяла и покрывала, завесил ими окна да еще плотно прибил гвоздями к рамам. И воняло в квартире еще сильней, а запах был такой сладковатый. Так пахнут пораженные гнилью фрукты.

Через неделю после этого Ричи стал заставлять сына подогревать ему пиво на плите. Слыхали о чем-либо подобном? И потом, представьте себя на месте ребенка, отец которого превращается в… э-э… нечто непонятное прямо у него на глазах да еще заставляет разогревать пиво! А потом мальчик слушает, как он пьет его — с эдаким тошнотворным хлюпаньем и причмокиванием, с каким старики едят свою похлебку. Вы только представьте…

Так продолжалось вплоть до сегодняшнего дня, когда мальчика отпустили из школы пораньше из-за снежной бури.

— Тимми сказал, что отправился прямиком домой, — продолжил повествование Генри. — Света в подъезде не было, паренек утверждает, что отец, должно быть, выбрался ночью на площадку и специально разбил лампочку. Так что Тимми пришлось пробираться к двери на ощупь. И вдруг он услышал за дверью какой-то странный шорох и возню. И тут в голову ему пришло, что ведь он и понятия не имеет о том, чем занимается Ричи в его отсутствие. На протяжении почти целого месяца он видел его только сидящим в кресле, а ведь человек должен и спать ложиться, и в ванную заходить хотя бы время от времени.

В дверь был врезан глазок, а изнутри находилась маленькая круглая задвижка, которой можно было бы его закрыть, но, поселившись в этом доме, они ни разу ею не пользовались. И вот паренек тихонько подкрался к двери и… посмотрел в глазок.

К этому времени мы уже подошли к лестнице у входа, и дом нависал над нами всем своим огромным безобразным ликом с двумя темными окнами на третьем этаже вместо глазниц. Я специально взглянул еще раз — убедиться, что в окнах черно, как в колодце. Так бывает, когда их завешивают одеялами или же закрашивают темной краской стекла.

— С минуту глаза мальчика привыкали к темноте. А затем вдруг он увидел громадный серый обрубок, вовсе не похожий на человека. Обрубок полз по полу, оставляя за собой серый слизистый след. А потом вдруг протянул нечто серое змееобразное — кажется, то была рука — и вырвал из стены доску. И вытащил кошку… — И тут Генри на секунду умолк. Берти похлопывал рукой об руку, на улице было чертовски холодно, но ни один из нас не спешил подниматься к входной двери. — Дохлую кошку, — уточнил Генри, — уже давно разложившуюся. Мальчик сказал, что ее всю раздуло… и что по ней ползали такие мелкие белые…

— Хватит! Ради Бога, замолчи! — не выдержал Берти.

— А потом отец стал ее жрать.

Я попытался сглотнуть ставший поперек горла ком.

— Ну и тогда Тимми оторвался от глазка, — тихо закончил Генри, — и бросился бежать.

— Думаю, мне там делать нечего, — сказал Берти. — Вы как хотите, а я не пойду.

Генри молчал, лишь переводил взгляд с Берти на меня.

— Думаю, пойти все же придется, — сказал я. — Тем более что у нас пиво для Ричи.

Берти не произнес ни слова. И вот мы поднялись по ступенькам и вошли в подъезд. И я тут же учуял запах.

Известно ли вам, как пахнет летом на заводе, где изготовляют сидр? Нет, запах яблок присутствует там всегда, но осенью он еще ничего, потому как яблоки свежие и пахнут остро — так, что шибает в нос. А вот летом запах совсем другой, жутко противный. Примерно так же пахло и здесь, только, наверное, еще противнее.

Холл внизу освещала всего лишь одна лампочка, желтоватая и тусклая, заключенная в плафон из стекла «с изморозью». Она отбрасывала лишь слабое мутноватое мерцание. Лестница, ведущая наверх, тонула в тени.

Генри остановил тележку, снял с нее ящик с пивом, я же тем временем пытался нашарить выключатель у лестницы — зажечь свет на втором этаже. Но и там лампочка тоже была разбита.

Берти нервно передернулся и предложил:

— Давай я потащу пиво. А ты держи свою пушку наготове.

Спорить с ним Генри не стал. Протянул ему ящик, и мы начали подниматься по лестнице. Генри — впереди, за ним — я, и замыкал шествие Берти с ящиком. Ко времени, когда мы добрались до площадки второго этажа, вонь там стояла просто нестерпимая. Пахло гнилыми забродившими яблоками и чем-то еще более страшным.

Одно время, живя в Ливенте, я держал пса по кличке Рекс. Славная была собаченция, но не шибко умная, особенно в том, что касалось правил дорожного движения. И вот как-то раз днем, когда я был на работе, Рекса сбила машина. Бедняга заполз под дом и там помер. О Господи, ну и вонища же началась! И мне пришлось выуживать его оттуда с помощью длинного шеста. Тут пахло примерно тем же — падалью, гнилью, плесенью и сыростью свежераскопанной могилы.

До сих пор я все же надеялся, что это какой-то дурацкий розыгрыш, но, похоже, заблуждался.

— Я одному удивляюсь, Генри, как только соседи могут терпеть такое, — заметил я.

— Какие еще соседи… — проворчал Генри и снова улыбнулся странной натянутой улыбкой.

Я огляделся по сторонам и только тут заметил, что на лестничной площадке пыльно и грязно, а все три двери в квартиры, выходящие на нее, закрыты и заперты.

— Интересно, кто же здесь домовладелец? — спросил Берти и поставил ящик на стойку перил, чтобы отдышаться. — Гето, что ли?.. Странно, что он их еще отсюда не вышвырнул.

— Да какой дурак станет сюда подниматься, чтоб вышвырнуть? — заметил Генри. — Может, ты?

Берти промолчал.

Наконец мы преодолели последний лестничный пролет, который оказался еще круче и уже предыдущего.

Мне показалось, что здесь гораздо теплее. Словно где-то находился мощный радиатор, излучая тепло и тихонько побулькивая. Вонь стояла просто невыносимая, и я почувствовал, что желудок вот-вот вывернет наизнанку.

Площадка третьего этажа оказалась совсем крохотной, на нее выходила всего одна дверь — с глазком в середине.

Тут Берти вдруг тихонько ахнул и прошептал:

— Глядите-ка, ребята, мы во что-то вляпались!..

Я глянул под ноги и увидел на полу лужицы какой-то серой слизистой дряни. Похоже, перед дверью некогда лежал коврик. Впечатление было такое, словно эта серая гадость сожрала его.

Генри осторожно приблизился к двери, мы шли следом за ним. Не знаю, как Берти, но лично меня всего так и трясло от отвращения. Но Генри, похоже, ничуть не дрейфил. Напротив, приготовился, достал свою пушку и постучал в дверь кончиком рукоятки.

— Ричи! — окликнул он, и в голосе его не было страха, хотя лицо побледнело как мел. — Это Генри Пармели из «Ночной совы». Я тут тебе пиво приволок…

С минуту за дверью царила полная тишина, затем послышался голос:

— А где Тимми? Где мой мальчик?

Лично меня чуть инфаркт не хватил. Голос совершенно не походил на человеческий. Какой-то странный, низкий и булькающий, словно произносились эти слова с полным ртом каши.

— Он у меня в лавке, — ответил Генри. — Хоть поест паренек нормально. Он же у тебя отощал, словно бродячая кошка, Ричи…

За дверью снова настало молчание. Затем послышались ужасные хлюпающие звуки, точно человек в резиновых сапогах шагал по вязкой грязи. А потом тот же голос, но уже близко, у самой двери, произнес:

— Открой дверь и протолкни ящик в коридор. Только сперва сорви колечки с крышек, мне самому не справиться.

— Сию минуту, — ответил Генри. — Ну а сам-то ты как, а, Ричи?

— Не твоя забота, — ответил голос, и в нем отчетливо читалось нетерпение. — Давай сюда пиво и проваливай!

— Что, ни одной дохлой киски больше не осталось, а, приятель? — спросил Генри. И я заметил, что «кольт» он держит уже иначе — нацелившись в дверь и положив палец на спусковой крючок.

И вдруг меня, что называется, осенило. Как, должно быть, осенило Генри, когда мальчик рассказывал ему эту историю. Я кое-что вспомнил, и показалось, что запах гниения и падали усилился. А вспомнил я вот что: за последние три недели в городе пропали две молоденькие девушки и еще какой-то старый пьянчужка из Армии спасения. Все они выходили на улицу с наступлением темноты, и больше их никто не видел.

— Давай сюда пиво! Иначе я сейчас выйду и заберу сам! — сказал голос.

— Думаю, тебе лучше самому забрать, — произнес в ответ Генри и прицелился.

А потом долго, очень долго вообще ничего не происходило. И я уже начал подумывать, что этим и кончится. Затем вдруг дверь резко распахнулась — так резко и с таким грохотом, что мне показалось: она вот-вот сорвется с петель. И из нее вышел Ричи.

Ровно через секунду, всего одну секунду, мы с Берти слетели вниз по лестнице, точно школьники, перепрыгивая сразу через четыре, а то и пять ступенек, и вылетели из двери в снежную круговерть, оскальзываясь и спотыкаясь на бегу.

Спускаясь, мы слышали, как Генри выстрелил три раза подряд. Выстрелы прогремели оглушительно, точно разрывы гранат, и эхо еще долго перекатывалось громом в коридорах и на лестничных площадках этого пустого, проклятого Богом дома.

Того, что я успел увидеть за эту секунду, ну от силы две, хватит мне на всю оставшуюся жизнь. Это была гигантская волна какой-то серой слизи, лишь отдаленно напоминавшая своими очертаниями человека. Волна надвигалась на нас, оставляя за собой блестящий слизистый след.

Но это еще не самое страшное. Глаза этого… существа, они были плоскими, желтыми и совершенно дикими, в них не проглядывало и искорки человеческой души. Точнее говоря, глаз было не два, а четыре, и все они находились где-то в центре этой туши, и между каждой парой глаз пролегала белая волокнистая линия с просвечивающей через нее пульсирующей розоватой плотью, что напоминало распоротое брюхо борова.

Это создание, эта тварь делилась… Делилась на две половины.

Мы с Берти добрались до лавки, не обменявшись по дороге ни единым словом. Не знаю, что творилось у него в голове, зато прекрасно помню, что пришло на ум мне. Таблица умножения, да. Дважды два — четыре, четырежды два — восемь, восемью два — шестнадцать… Шестнадцать умножить на два…

Мы вернулись. Карл и Билл Пелхем так и бросились к нам и стали задавать разные вопросы. Мы не отвечали на них, ни Берти, ни я, просто развернулись к окну и смотрели сквозь стекла, затянутые пеленой снега. Смотрели, не идет ли Генри. Продолжая заниматься умножением на два, я уже дошел до 32 768 — такого количества этих тварей вполне хватило бы, чтоб уничтожить все человечество, — а мы все сидели в тепле за пивом и ждали, кто из них явится первым. И до сих пор ждем.

Я от души надеюсь, что это будет Генри. Нет, правда, надеюсь.

Поле боя

— Мистер Реншоу!

Голос портье догнал его на полпути к лифту. Нетерпеливо обернувшись, Реншоу переложил из одной руки в другую сумку, которую брал с собой в полет. В кармане пиджака деловито хрустнул конверт, плотно набитый двадцатками и пятидесятками. Он хорошо поработал, и вознаграждение было превосходным — даже после того как Организация удержала за посредничество пятнадцать процентов. Теперь все, чего он хотел, — это принять горячий душ, выпить джин с тоником и лечь спать.

— Что там такое?

— Посылка, сэр. Распишитесь, пожалуйста.

Поставив подпись, Реншоу задумчиво посмотрел на прямоугольную коробку. На клейкой этикетке угловатым почерком с наклоном влево были написаны его имя и адрес. Почерк показался ему смутно знакомым. Он потряс посылку, стоявшую на отделанной под мрамор стойке, — внутри что-то тихо звякнуло.

— Хотите, чтобы это принесли вам позже, мистер Реншоу?

— Нет, я заберу сам. — Каждая из сторон посылки достигала примерно полуметра, держать ее под мышкой было довольно неудобно. Положив коробку на покрытый шикарным ковром пол лифта, Реншоу повернул свой ключ в специальной скважине для пентхауса, находившейся выше ряда обычных кнопок. Кабина бесшумно и плавно тронулась с места. Закрыв глаза, Реншоу принялся прокручивать последнее задание на темном экране своего сознания.

Сначала, как обычно, был звонок от Кэла Бейтса: «Ты свободен, Джонни?»

Он был свободен два раза в год, минимальный гонорар — десять тысяч долларов. Он был очень хорошим и надежным специалистом, но за что заказчики действительно не жалели денег — так это за его безупречный талант хищника. Его, ястреба в человеческом обличье, генетика и окружающая среда создали для того, чтобы превосходно выполнять две функции: убивать и выживать.

После звонка Бейтса в почтовом ящике Реншоу появился темно-желтый конверт — имя, адрес, фотография. Зафиксировав все это в памяти, он сжег конверт вместе с содержимым, а пепел выбросил в мусоропровод.

На сей раз на снимке было бледное лицо бизнесмена из Майами по имени Ганс Моррис, основателя и владельца «Моррис той компани»[41]. Кому-то он помешал, и этот кто-то обратился в Организацию. Организация в лице Кэла Бейтса переговорила с Джоном Реншоу. Бабах! На похороны просим являться без цветов.

Двери лифта распахнулись, Реншоу подобрал посылку и вышел из кабинки, затем отпер дверь своего номера. В это время дня, в начале четвертого, просторная гостиная была залита светом апрельского солнца. Реншоу на миг застыл, радуясь его сиянию, затем положил коробку на стоявший возле двери журнальный столик, бросил на него конверт с деньгами, ослабил галстук и прошел к террасе.

Толкнув раздвижную стеклянную дверь, он вышел на воздух. Было холодно, ветер насквозь продувал его тонкое пальто. Тем не менее Реншоу немного задержался на террасе, окидывая город взглядом, каким полководец смотрит на завоеванную им страну. По улицам, словно жуки, медленно ползли автомобили. Вдали, почти растворившись в золотистом предвечернем сиянии, сверкал Бэйбридж[42], похожий на плод воображения сумасшедшего художника. На востоке за небоскребами в центре города едва проглядывали грязные доходные дома, покрытые лесом стальных телевизионных антенн. Нет, здесь, наверху, жить все-таки лучше. Лучше, чем там, в трущобах.

Вернувшись в помещение, он задвинул дверь и направился в ванную, чтобы понежиться под горячим душем.

Когда через сорок минут он сел за стол, чтобы с бокалом в руке изучить полученную коробку, тень доползла до середины темно-красного ковра. Лучшая часть дня уже закончилась.

Бомба.

Конечно, ее в посылке не было, но следовало вести себя так, словно она там находилась. Именно поэтому одни остаются в живых и без труда зарабатывают себе на хлеб с маслом, а другие отправляются на небеса, на тамошнюю гигантскую биржу труда.

Если это все же бомба, то без часового механизма. Никаких звуков, только бесстрастное и таинственное молчание. Правда, для наших дней более типичны пластиковые бомбы, а они обладают не столь ярким темпераментом, как часовые пружины «Уэстклокс»[43] или Биг-Бена.

Реншоу взглянул на почтовый штемпель: «Майами, 15 апреля». Отправлено пять дней назад. Значит, тут действительно нет часового механизма, иначе бы уже давно произошел взрыв, например, в сейфе отеля.

Майами. Точно! И этот угловатый почерк с наклоном влево. На столе бледного бизнесмена в рамке стояла фотография, на которой была изображена старая карга в платке — еще бледнее самого Ганса Морриса. Внизу шла корявая подпись: «С наилучшими пожеланиями от девушки с первоклассными идеями. Мама».

И что же это за первоклассная идея, мама? Набор «Убей себя сам»?

Сложив на груди руки и не двигаясь, он с предельным вниманием рассматривал пакет. Посторонние вопросы типа того, откуда эта девушка с первоклассными идеями могла узнать… нет, узнала его адрес, Реншоу сейчас не занимали. На них позже ответит Кэл Бейтс. Сейчас это не важно.

Проворно и как бы чуть рассеянно он вытащил из бумажника маленький целлулоидный календарь и ловко вставил его под шпагат, которым была стянута коричневая бумага, затем передвинул под кусок клейкой ленты, закреплявшей один из клапанов упаковки. Клапан сразу высвободился.

Реншоу немного подождал, затем наклонился и принюхался. Картон, бумага, шпагат. Больше ничего. Обойдя вокруг коробки, он с легкостью опустился на корточки и повторил процесс. Сумерки запустили в помещение свои серые призрачные пальцы.

Выбившись из-под шпагата, один из клапанов открывал взору темно-зеленую коробку. Металлическую коробку с крышкой на петлях. Найдя перочинный нож, Реншоу разрезал бечевку. Она сразу отвалилась, а несколько осторожных движений кончиком ножа полностью обнажили коробку.

На ней имелись черные клейма, а спереди белыми трафаретными буквами было выведено: «ВЬЕТНАМСКИЙ СУНДУЧОК АМЕРИКАНСКОГО РЯДОВОГО ДЖО». И чуть ниже: «20 пехотинцев, 10 вертолетов, 2 автоматчика, 2 гранатометчика, 2 медика, 4 джипа». Еще ниже располагалась переводная картинка с изображением флага. И совсем внизу, в углу, было написано: ««Моррис той компани», Майами, штат Флорида».

Реншоу потянулся было к коробке, но тут же отдернул руку. В сундучке что-то зашевелилось.

Реншоу медленно встал и, пятясь, двинулся в сторону кухни и коридора. Затем включил свет.

«Вьетнамский сундучок» раскачивался, коричневая бумага шуршала. Внезапно он опрокинулся и с тихим стуком шлепнулся на ковер. Крышка на петлях приоткрылась сантиметров на пять.

Из сундучка начали появляться крошечные пехотинцы ростом примерно четыре с половиной сантиметра. Реншоу смотрел на них не мигая. Его сознание даже не пыталось оценивать то, что он видел, — сейчас его занимала лишь реальная угроза.

Солдаты были в полевой форме, в касках и с ранцами. С плеч свисали крошечные карабины. Двое из них, быстро оглядев комнату, увидели Реншоу. Злобно сверкнули маленькие глаза — размером не больше булавочной головки.

Пять, десять, двенадцать, наконец все двадцать. Один взмахнул рукой, отдавая команду остальным. Все выстроились вдоль щели, образовавшейся после падения, и начали толкать крышку. Щель стала расширяться.

Сняв с кушетки большую подушку, Реншоу двинулся к сундучку. Командир оглянулся и взмахнул рукой. Остальные быстро обернулись и сняли с плеч карабины. Раздались тихие, отчетливые хлопки, и Реншоу внезапно почувствовал что-то вроде пчелиных укусов.

Он швырнул в солдатиков подушкой. Она попала в цель, разметав их в разные стороны, но задела и коробку, которая в результате полностью раскрылась. Оттуда, жужжа, как стрекозы, вылетели миниатюрные вертолеты, окрашенные, по правилам маскировки, под цвет зеленых джунглей.

Ушей Реншоу достигло негромкое «пах-пах!», и из открытых дверей вертолетов вылетели крошечные языки дульного пламени. В его живот, правую руку и в шею словно вонзились иглы. Реншоу схватил рукой один из вертолетов — и внезапно ощутил острую боль в пальцах; брызнула кровь. Вращающиеся лопасти изрубили их до костей, образовав по диагонали багровые полосы, похожие на нарукавные нашивки. Остальные отлетели в сторону и стали виться вокруг, словно слепни. Подбитый вертолет упал на ковер и застыл в неподвижности.

Мучительная боль в ноге заставила Реншоу вскрикнуть. Один из пехотинцев стоял у него на ботинке и колол штыком в лодыжку. Солдатик с крошечным лицом смотрел на него снизу вверх, пыхтя и ухмыляясь.

Реншоу дернул ногой, маленькое тельце перелетело через комнату и ударилось о стену. Крови не было, образовалось лишь клейкое розовое пятно.

Раздался тихий кашляющий звук, и бедро Реншоу пронзила дикая боль. Из сундучка показался гранатометчик. Из дула гранатомета лениво поднималось кольцо дыма. Посмотрев на свою ногу, Реншоу увидел на брюках почерневшую дымящуюся дыру размером с четвертак. Края ее были обуглены.

Маленький мерзавец меня подстрелил!

Развернувшись, он через коридор побежал в спальню. Деловито жужжа, один из вертолетов пролетел мимо его щеки. Короткая автоматная очередь — и вертолет метнулся прочь.

Под подушкой лежал «магнум» 44-го калибра — достаточно мощный, чтобы проделать в любой мишени дыру величиной с два кулака. Держа пистолет обеими руками, Реншоу повернулся. Он отчетливо понимал, что ему придется стрелять по летающей мишени размером не больше электрической лампочки.

В этот момент к нему с жужжанием подлетели сразу два вертолета. Сидя на кровати, он выстрелил, и один из вертолетов разлетелся на куски. Уже два, подумал Реншоу. Он навел мушку на второй… нажал на спусковой крючок…

Вертолет рванулся в сторону. Черт побери, он увернулся!

В следующий миг вертолет стремительно налетел на него, спускаясь по почти отвесной дуге, передний и задний пропеллеры вертелись с неимоверной скоростью. Заметив в открытом отсеке автоматчика, стрелявшего короткими смертоносными очередями, Реншоу бросился на пол и откатился в сторону.

Глаза, этот мерзавец целил мне в глаза!

Он прижался спиной к дальней стене, держа пистолет на уровне груди. Но вертолет уже отступал. На мгновение он завис, словно размышляя о превосходящей огневой мощи противника, и исчез, ретировавшись в гостиную.

Реншоу встал, наступил на раненую ногу и поморщился от боли. Кровь текла ручьем. А почему бы и нет? — мрачно подумал он. Не каждый получает прямое попадание из гранатомета и остается при этом в живых.

Значит, мамочка с первоклассными идеями? Похоже, именно так и даже чуточку больше.

Он стащил с подушки наволочку и перевязал ногу, затем снял с комода зеркало для бритья и подошел к двери в коридор. Опустившись на колени, выставил зеркало на ковер и заглянул в него.

Будь я проклят, они разбивают лагерь возле сундучка!

Миниатюрные солдаты бегали туда-сюда, проворно устанавливая палатки. Вокруг деловито разъезжали пятисантиметровые джипы. Врач хлопотал над солдатом, которого лягнул Реншоу. Оставшиеся восемь вертолетов охраняли территорию сверху, барражируя на высоте кофейного столика.

Внезапно они заметили зеркальце, и трое пехотинцев, опустившись на колено, начали стрелять. Через несколько секунд зеркальце разлетелось на четыре части. Что ж, ладно, ладно.

Вернувшись к комоду, Реншоу снял с него тяжелую шкатулку красного дерева для разной мелочи, которую Линда подарила ему на Рождество. Взвесив ее в руке, он кивнул, направился к двери и сделал мощный бросок, словно подающий в бейсболе. Описав дугу, коробка попала точно в цель, сметая маленьких солдат, словно кегли. Один из джипов дважды перевернулся вокруг своей оси. Выдвинувшись к двери в гостиную, Реншоу прицелился в распростертого солдата и показал ему, где раки зимуют.

Некоторые из оставшихся все же пришли в себя. Одни, как на стрельбище, вели огонь с колена, другие попрятались, а кое-кто отступил в сундучок.

«Пчелы» снова начали жалить Реншоу в ноги и грудь, но выше они не поднимались. Возможно, просто не могли. Впрочем, это не имело значения — он не собирался отступать. Все шло как надо.

В следующий раз он промахнулся — черт возьми, какие же они маленькие! — но очередной выстрел разнес солдатика на части.

Вертолеты снова яростно набросились на Реншоу. Теперь крошечные пули жалили его в лицо, повыше и пониже глаз. Он подстрелил сначала один вертолет, затем второй. Серебристые вспышки боли не позволяли ему как следует все рассмотреть.

Оставшиеся шесть вертолетов разделились на два звена и отступили. Лицо Реншоу было мокрым от крови, и он вытер его рукавом. Собравшись снова открыть огонь, он вдруг остановился. Отступившие в сундучок солдаты что-то выкатывали оттуда. Что-то, напоминающее…

Ослепительная желтая вспышка — и из стены слева от Реншоу дождем полетели куски дерева и штукатурки.

Ракетная установка!

Он выстрелил по ней, промахнулся, резко развернулся и побежал в ванную комнату, находившуюся в дальнем конце коридора. Захлопнув за собой дверь, он запер ее на замок. Из зеркала на него изумленно и испуганно смотрел разгоряченный боем индеец, из крошечных ранок — отверстий размером не больше перечных зерен — текла красная краска. С одной щеки свисал неровный лоскут кожи, на шее виднелась глубокая борозда.

Я проигрываю!

Он провел дрожащей рукой по волосам. От входной двери он отрезан. От телефона и второго аппарата на кухне тоже. И к тому же у них есть проклятая ракетная установка — прямым попаданием ему запросто оторвет голову.

Черт побери, этой штуковины даже не было в списке на коробке!

Сделав глубокий вдох, Реншоу резко выдохнул, когда от двери с треском отлетел здоровенный, размером с кулак, кусок обгоревшего дерева. Вокруг рваных краев отверстия на миг вспыхнули крошечные языки пламени. При следующем выстреле Реншоу успел заметить ослепительную вспышку. В помещение влетели новые куски дерева, рассыпавшись на коврике пылающими щепками. Реншоу затоптал огонь, но тут через образовавшееся отверстие с яростным жужжанием влетели два вертолета. Миниатюрные автоматные пули впились ему в грудь.

Взвыв от ярости, он голыми руками свалил один из вертолетов на пол — на ладони тут же появился частокол глубоких порезов. Повинуясь внезапному озарению, он схватил тяжелое банное полотенце и швырнул им во второй вертолет. Машина упала, распростершись на полу, и Реншоу тут же ее растоптал. Изо рта у него вырывалось хриплое бульканье. Горячая и жгучая кровь заливала глаз, и он поспешно вытер ее рукой.

Вот так, черт подери! Вот так. Это за ставит их призадуматься.

И в самом деле, они как будто призадумались. Минут пятнадцать никакого движения не наблюдалось. Присев на край ванны, Реншоу лихорадочно думал. Из этого тупика должен быть какой-то выход. Обязательно должен быть. Если бы можно было как-то обойти их с фланга…

Обернувшись, он посмотрел на маленькое окошко над ванной. Такой способ есть. Ну конечно, есть!

Его взгляд упал на баллончик с жидкостью для зажигалок, который стоял на аптечке. Он было потянулся к нему, но тут услышал шорох.

Реншоу резко развернулся, поднял свой «магнум»… но это был всего лишь подсунутый под дверь маленький клочок бумаги. Даже для них, мрачно подумал Реншоу, эта щель слишком узкая.

Крошечными буквами на клочке бумаги было написано всего одно слово: «Сдавайся!»

Мрачно улыбнувшись, Реншоу положил баллончик в нагрудный карман. Поблизости валялся изжеванный огрызок карандаша. Нацарапав на бумаге ответ, он просунул ее обратно: «ЧЕРТА С ДВА!»

На это сразу последовал шквал ракетных залпов, и Реншоу отступил назад. По дуге влетая сквозь дыру в двери, ракеты взрывались на голубых плитках чуть выше вешалки для полотенец, превращая элегантную стену в миниатюрное подобие лунного пейзажа. Реншоу прикрыл рукой глаза — горячим ливнем шрапнели на него летела штукатурка. На рубашке появились горящие дыры, спину словно посыпали перцем.

Когда обстрел закончился, Реншоу взобрался на ванну и распахнул окно. Сверху на него смотрели холодные звезды. За небольшим окошком находился очень узкий карниз, но раздумывать об этом сейчас было некогда.

Он высунулся в окно, и холодный ветерок хлестнул по истерзанному лицу и шее. Опершись на руки, посмотрел прямо вниз: он находился над пропастью в сорок этажей. Отсюда, из пентхауса, улица напоминала колею игрушечной железной дороги. Яркие мигающие огни города вызывающе сверкали внизу, словно рассыпанные драгоценности.

С обманчивой легкостью тренированного гимнаста Реншоу оперся коленями о нижний край окна. Если крошечный, размером с осу, вертолет пролетит через дыру в двери, одного выстрела в задницу будет достаточно, чтобы он с криком полетел прямо вниз.

К счастью, ничего подобного не произошло.

Извернувшись, Реншоу вытянул из окна одну ногу и ухватился за верхний край рамы. Мгновение спустя он уже стоял на карнизе.

Стараясь не думать о жуткой пропасти, разверзшейся под ним, о том, что случится, если вертолет устремится за ним в погоню, Реншоу медленно двинулся к углу здания.

Осталось пять метров… Три… Ну вот, наконец дошел. Он остановился, прижавшись грудью к стене и раскинув руки по неровной поверхности. В нагрудном кармане торчал баллончик, пояс оттягивала ободряющая тяжесть «магнума».

Теперь нужно завернуть за этот проклятый угол.

Он осторожно продвинул вперед одну ногу и перенес на нее свой вес. Угол здания, острый, как бритвенное лезвие, врезался ему в грудь и живот. Воняло птичьим пометом, следы которого отчетливо виднелись на грубом камне. Боже мой, пришла в голову Реншоу безумная мысль, вот уж не знал, что они залетают так высоко.

Его левая нога внезапно соскользнула с уступа.

Одно роковое мгновение, показавшееся бесконечным, Реншоу покачивался на краю пропасти, правой рукой отчаянно молотя воздух, пока наконец не восстановил равновесие. Крепко, словно любимую женщину, он обнимал здание, прижавшись лицом к его твердому углу и судорожно дыша.

Мало-помалу он передвинул за угол и вторую ногу.

В десяти метрах виднелась терраса его собственной гостиной.

Реншоу добрался до нее, задыхаясь от страха. Дважды ему пришлось останавливаться, когда резкие порывы ветра угрожали сбросить его с карниза.

Еще усилие — и он, ухватившись за декоративные железные перила, бесшумно перемахнул через них. Уходя, он оставил занавески лишь наполовину задернутыми и теперь осторожно заглянул в помещение. Ему удалось подобраться к врагу сзади — как он и хотел.

Четыре солдата и один вертолет охраняли сундучок. Другие, должно быть, находились возле двери в ванную вместе с ракетной установкой.

Ладно. Необходимо неожиданно ворваться в гостиную, как делают бойцы спецназа, уничтожить тех, что возле сундучка, затем выскочить за дверь. Потом быстренько на такси — и в аэропорт. Оттуда в Майами, чтобы найти там «девушку с первоклассными идеями». Наверное, он сожжет ей физиономию огнеметом. Это будет вполне справедливо.

Сняв рубашку, Реншоу оторвал от рукава длинную полосу. Остальное он бросил себе под ноги, откусив пластмассовый носик от баллончика с горючей жидкостью. Реншоу просунул в баллончик один конец тряпки, затем вытащил его и засунул другой конец, оставив снаружи лишь пятнадцатисантиметровую полоску влажной ткани.

Вытащив зажигалку, он сделал глубокий вдох и чиркнул колесиком. Затем поднес зажигалку к ткани и, когда она загорелась, рывком отодвинул стеклянную перегородку и бросился внутрь.

Роняя на ковер капли горючей жидкости, Реншоу помчался вперед. Вертолет среагировал мгновенно, бросившись в самоубийственную атаку. Реншоу сбил его рукой, едва заметив жуткую боль, когда вращающиеся лопасти врезались в его незащищенную плоть.

Крошечные пехотинцы ринулись в сундучок.

Дальше все произошло очень быстро.

Реншоу швырнул баллончик с горючей жидкостью. Он ярко вспыхнул, быстро превращаясь в огненный шар.

В следующее мгновение Реншоу уже бежал к двери.

Он так и не узнал, что его убило.

Раздался сильный грохот, словно стальной сейф сбросили с приличной высоты. Только на сей раз удар сотряс все многоэтажное здание, заставив его стальной каркас вибрировать, словно камертон.

Дверь пентхауса сорвало с петель и вдребезги разбило о дальнюю стену.

Прогуливавшаяся внизу парочка вовремя посмотрела вверх, чтобы увидеть огромную белую вспышку — словно сотни фотографов одновременно нажали на спуск.

— Что-то взорвалось, — сказал мужчина. — Мне кажется…

— Что это? — спросила его спутница.

Что-то падало прямо на них, лениво кружась в воздухе; протянув руку, мужчина поймал странный предмет.

— Господи, да это же мужская рубашка! Вся в маленьких дырках. И в крови.

— Мне это не нравится, — встревоженно сказала женщина. — Вызовем такси, а, Ральф? Если наверху что-то случилось, нам придется беседовать с копами, а я не должна была сейчас с тобой встречаться.

— Ну да, конечно.

Оглядевшись по сторонам, он увидел такси и свистнул. Стоп-сигналы такси мигнули, и парочка помчалась к машине.

За ними, никем не замеченный, падал вниз маленький клочок бумаги. Слетев, он приземлился возле обрывков рубашки Джона Реншоу. Угловатым почерком с наклоном влево на нем было написано:

Эй, парни! Только в этом «Вьетнамском сундучке»!

Ограниченное предложение!

1 ракетная установка,

20 ракет «Ураган» класса «земля — воздух».

1 мини-модель термоядерной боеголовки.

Грузовики

Я чувствовал, что этот парень, Снодграсс, сейчас что-нибудь отчебучит. Глаза его все более округлялись, белки вылезали из орбит, как у пса, изготавливающегося к схватке. Юноша и девушка, чью старенькую «фьюри» занесло при въезде на стоянку, пытались его вразумить, но он, склонив голову, слушал совсем другие голоса. Кругленький животик Снодграсса обтягивал дорогой костюм, правда, залоснившийся на заднице. Коммивояжер, он ни на секунду не расставался с заветным чемоданчиком с образцами. Вот и теперь чемоданчик лежал у его ног, словно любимая собака, решившая вздремнуть.

— Попробуй еще раз включить радио, — подал голос сидевший у стойки водила.

Повар, он же раздатчик, пожал плечами, включил приемник. Прошелся по всему диапазону, поймав разве что помехи.

— Ты слишком торопился, — упрекнул его водила. — Мог что-то и пропустить.

— Черта с два, — вырвалось у повара-раздатчика, пожилого негра с золотой улыбкой. Смотрел он не на водилу, а через витрину закусочной, на автостоянку.

Там выстроились семь или восемь тяжелых грузовиков с лениво работающими на холостых оборотах двигателями. Мурлыкали они, словно большие коты. Пара «маков», «хемингуэй», четыре или пять «рео». Трейлеры, обитатели автострад, с номерными знаками разных штатов, со штырями радиоантенн, торчащими над кабинами.

«Фьюри» девушки и юноши лежала колесами вверх в конце длинной колеи, которую сама же и прорыла в гравии, прежде чем превратиться в груду металлолома. У выезда со стоянки замер раздавленный «кадиллак». Его владелец высовывался из разбитого окна, словно дохлая рыба. Очки в роговой оправе повисли на одном ухе.

А посреди стоянки лежало тело девушки в розовом платье. Она выпрыгнула из «кэдди», когда поняла, что им не уйти от погони. Побежала, но шансов на спасение у нее не было. И сейчас от одного взгляда на нее пробивала дрожь, хоть и лежала она лицом вниз. Над телом роились мухи. На другой стороне дороги «форд» впечатался в оградительный рельс. Произошло это час назад. Больше по шоссе не проехала ни одна легковушка. И телефон не работал.

— Ты слишком торопился, — повторил водила. — Тебе следовало…

Вот тут Снодграсс и сломался. Поднимаясь, опрокинул стол, три чашки разбились, просыпался сахар. Глаза коммивояжера раскрылись до предела, челюсть отвисла, он забормотал:

— Мы должны убраться отсюда должныубратьсяотсюда должбратьсюда.

Юноша закричал, его подружка завизжала.

Я сидел на ближайшем от двери стуле и успел схватить Снодграсса за рукав, но он вырвался. Совсем спятил. Прошиб бы сейфовую дверь.

Выскочил из закусочной и помчался к дренажной канаве, что тянулась по левому торцу стоянки. Два грузовика рванули за ним, выбросив к небу клубы сизого дыма. Из-под огромных задних колес фонтаном полетел гравий.

В пяти или шести шагах от края Снодграсс оглянулся с перекошенным от страха лицом. Ноги заплелись, он чуть не упал. Сумел-таки сохранить равновесие, но это ему не помогло.

Один из грузовиков отвалил в сторону, уступая место второму, и тот, яростно сверкая на солнце радиаторной решеткой, накатил на человека. Снодграсс закричал тонким, пронзительным голосом. И крик его едва прорвался сквозь рев дизельного мотора «рео».

Грузовик не утянул его под колеса. Лучше бы утянул. Но он подбросил тело вверх, словно жонглер — мяч. На мгновение оно застыло на фоне жаркого неба, похожее на искалеченное чучело, а потом исчезло в дренажной канаве.

Тормоза грузовика зашипели, словно шумно дохнул дракон, передние колеса взрыли гравий и замерли в нескольких дюймах от края. Нет, чтобы последовать за покойником.

Девушка в кабинке заверещала. Вцепилась обеими руками в щеки, оттягивая их вниз, превращая лицо в маску колдуньи.

Зазвенело бьющееся стекло. Я повернулся и увидел, как стакан водилы осколками высыпается из его руки. Сам водила, похоже, этого еще не заметил. В лужу молока на стойке закапала кровь.

Чернокожий повар остолбенел у радиоприемника с кухонным полотенцем в руках, с написанным на лице изумлением. Блестели золотые зубы. Какое-то время слышался лишь треск статических помех из «уэстклокса» да ворчание двигателя «рео», возвращающегося к своим собратьям. Затем девушка зарыдала в голос, и слава Богу. Как-то полегчало.

Через окно я видел и свой автомобиль. Вернее, то, что от него осталось. «Камаро» выпуска 1971 года, за который я еще не расплатился, хотя теперь едва ли стоило из-за этого волноваться.

Грузовиками никто не управлял. Солнечные лучи отражались от стекол пустых кабин, колеса поворачивались сами по себе. Думать об этом не хотелось. Такие мысли сводили с ума. Снодграсса вот свели.

Прошло еще два часа. Солнце покатилось к горизонту. Грузовики патрулировали стоянку, ездили кругами, выписывали восьмерки. Зажглись подфарники, габаритные огни.

Я дважды прошелся вдоль стойки, чтобы размять затекшие ноги. Затем сел в одну из кабинок у окна. Обычная закусочная для шоферов-дальнобойщиков. Рядом с автострадой. В комплексе с ремонтной мастерской, заправочными колонками с бензином и дизельным топливом. Водители заходили сюда, чтобы выпить кофе, съесть кусок пирога, сандвич, гамбургер.

— Мистер? — В голосе слышалась неуверенность.

Я обернулся. Молодняк из «фьюри». Парню лет девятнадцать. Длинные волосы, жиденькая бороденка. Девушка помоложе. На год-полтора.

— Да?

— Что с вами произошло?

Я пожал плечами.

— Ехал по автостраде в Пелсон. Грузовик пристроился сзади. Я его заметил издалека. Такое страшилище. Обгонял «жука» и просто скинул его с дороги, вильнув кузовом. Так пальцем сбрасывают со стола бумажный шарик. Я думал, что грузовик последует за «фольксвагеном». Ни один водила не удержал бы его на асфальте. Как бы не так. «Фольксваген» перевернулся раз шесть или семь и взорвался. Потом грузовик разделался еще с одной легковушкой. И уже подбирался ко мне, поэтому я воспользовался ближайшим съездом с автострады. — Я невесело рассмеялся. — И угодил аккурат на стоянку грузовиков. Из огня да в полымя.

Девушка шумно сглотнула.

— Мы видели «грейхаунд»[44], едущий по полосе встречного движения. Он буквально… подминал под себя… легковушки. Он взорвался и сгорел, но до того… убивал.

Автобус! Сюрприз, и не из приятных.

За окном разом вспыхнули фары грузовиков, залив стоянку безжалостным белым светом. В урчании двигателей они кружили перед закусочной. Фары напоминали глаза. Громадные темные прямоугольники кузовов, громоздившихся над кабинами, — плечи гигантского доисторического животного.

— Если включим свет, хуже не станет? — спросил повар-раздатчик.

— Попробуй, — ответил я. — Заодно и узнаем.

Он повернул выключатель, и под потолком зажглись флюоресцентные лампы. Ожила и неоновая вывеска над входной дверью: СТОЯНКА-ЗАКУСОЧНАЯ КОНАНТА. ПРИЯТНОГО АППЕТИТА. Ничего не изменилось. Грузовики продолжали нести вахту.

— Не могу этого понять. — Водила слез с высокого стула у стойки, заходил взад-вперед, с рукой, обмотанной красной банданой. — С моей крошкой я не знал никаких проблем. Хорошая, добрая девочка. Я свернул сюда в начале второго в надежде поесть спагетти. Тут все и началось. — Он взмахнул руками. — Мой грузовик здесь. Я вожу его шесть лет. Но стоит мне выйти за дверь…

— Это только начало. — Повар-раздатчик тяжело вздохнул, в глазах стояла печаль. — Плохо, что радио не работает. Это только начало.

Девушка побледнела как мел.

— Не каркай, — бросил я негру. — Рано еще об этом говорить.

— А в чем причина? — полюбопытствовал водила. — Электрическая буря? Ядерные испытания? Что?

— Может, они взбесились? — предположил я.


Примерно в семь вечера я подошел к повару.

— Как у нас с припасами? Я хочу сказать, сколько мы сможем продержаться?

Он насупился:

— С припасами порядок. Вчера только завезли. Две-три сотни замороженных гамбургеров, консервированные овощи и фрукты, овсяные хлопья. Молоко только то, что в холодильнике, зато вода из скважины, хоть залейся. Если придется, впятером мы просидим тут и месяц.

Водила присоединился к нам.

— Жутко хочется курить. А этот автомат с сигаретами…

— Автомат не мой, — перебил его повар-раздатчик. — Так что…

Водила нашел в подсобке железный ломик. Принялся за автомат.

Юноша шагнул к другому автомату, музыкальному. Бросил в щель четвертак.

Джон Фогарти запел о том, каково родиться в дельте реки.

Я сел, выглянул в окно. Увиденное мне не понравилось. Компанию грузовиков пополнил легкий «шеви»-пикап. Шетлендский пони среди першеронов. Я смотрел на стоянку, пока «шеви» не перекатился через тело девушки из «кадиллака». Потом отвернулся.

— Мы же от них ушли! — неожиданно воскликнула девушка. — Им до нас не добраться!

Ее дружок предложил ей затухнуть. Водила вскрыл автомат, вытащил шесть или семь пачек. Рассовал по карманам, одну распечатал. Сосредоточенно уставился на нее: похоже, решал, курить ему сигареты или есть.

Заиграла другая пластинка. Я взглянул на часы. Ровно восемь.

В половине девятого вырубилось электричество.

Когда погас свет, девушка закричала, но крик разом оборвался — юноша заткнул ей рот. С глубоким вздохом замолк музыкальный автомат.

— Господи! — вырвалось у водилы.

— Раздатчик, — позвал я. — Свечи у тебя есть?

— Думаю, да… Я сейчас… Ага, вот они.

Я поднялся, взял свечи. Мы их зажгли, расставили по столам, на стойке.

— Будьте осторожны, — предупредил я. — Если случится пожар, нам придется дорого за это заплатить.

— Оно и понятно, — хохотнул повар-раздатчик.

Молодые вновь уселись в кабинку, обнялись. Водила стоял у двери черного хода, наблюдал за шестью или семью грузовиками, которые кружили у топливных колонок.

— Это все меняет, не так ли? — спросил я у раздатчика.

— Более чем, если света больше не будет.

— Что нас ждет?

— Гамбургеры разморозятся через три дня. Другое мясо раньше. С консервами и овсяными хлопьями ничего не случится. Без насоса не накачать воды.

— Сколько продержимся?

— Без воды? Неделю.

— Заполни все пустые емкости. А как насчет туалетов? В бачках хорошая вода?

— Для работников туалет в этом здании. Чтобы попасть в общественный, мужской и женский, надо выходить.

— Можно пройти через ремонтную мастерскую? — спросил я.

— Нет, только через боковую дверь.

Он нашел два оцинкованных ведра. Подошел юноша.

— Чем занимаетесь?

— Нам нужна вода. Какую сможем достать.

— Дайте мне ведро.

Я протянул ему ведро.

— Джерри! — закричала девушка. — Ты…

Он зыркнул на нее, и больше она не произнесла ни слова, но схватила бумажную салфетку и начала разрывать ее на длинные полосы. Водила курил вторую сигарету и, опустив голову вниз, улыбался полу. Голоса он не подал.

Мы подошли к боковой двери, через которую днем я влетел в закусочную. Фары не знающих покоя грузовиков то и дело били нам в глаза.

— Пора? — спросил юноша, случайно задев меня плечом. Мышцы так и перекатывались. Если б кто прикончил его в тот момент, он бы прямиком отправился на небеса.

— Расслабься, — бросил я.

Он улыбнулся. Криво, но все лучше, чем никак.

— Двинулись.

Мы выскочили в холодный ночной воздух. В траве трещали цикады, в дренажной канаве лягушки давали концерт. Снаружи гудение двигателей усилилось, стало более угрожающим: хищники, вышедшие на охоту. В закусочной казалось, что все это — кино. За дверью выяснялось, что на кон поставлена твоя жизнь.

Мы крались вдоль забранной в пластик стены. В тени неширокого козырька. Мой «камаро» размазали по забору, и искореженный металл поблескивал отраженным светом фар. Так же, как и лужицы бензина и масла.

— Ты идешь в женский туалет, — прошептал я. — Наполни ведро из бачка и жди моего сигнала.

Гудение дизельных двигателей. Обманчивое. Думаешь, что они приближаются, но слышишь-то эхо, отражающееся от стен.

Юноша открыл дверь женского туалета и скрылся за ней. Я прошел дальше и юркнул в дверь мужского. Облегченно выдохнул. Поймал в зеркале свое отражение: напряженное лицо-маска, запавшие темные глаза.

Я снял фаянсовую крышку, зачерпнул полное ведро. Чуть отлил, чтобы не расплескать по полу, вернулся к двери.

— Эй?

— Я здесь, — ответил он.

— Готов?

— Да.

Мы вышли. Шесть шагов, и тут нам в глаза ударили фары. Грузовик подкрался к нам, огромные колеса неслышно катили по гравию. Затаился, чтобы теперь прыгнуть на нас, поймав в круг света. Громадная хромированная решетка радиатора разве что не зарычала.

Юноша застыл, лицо его перекосило от ужаса, глаза округлились, зрачки превратились в точки. Я двинул ему в спину, расплескав полведра.

— Шевелись.

Взвыл дизельный двигатель. Через плечо юноши я потянулся к двери, но ее распахнули изнутри. Юноша прыгнул в черный проем, я — за ним. Оглянулся, чтобы увидеть, как грузовик, «питербилт», поцеловался со стеной, вырывая из нее куски пластиковой обшивки. Раздался раздирающий уши скрежет, словно гигантские когти царапали по классной доске. Затем правый край переднего бампера и часть радиаторной решетки ударили в открытую дверь. Хрустальным дождем посыпались осколки стекла, дверь сдернуло с металлических петель, как бумажную. Унесло в ночь, словно на картине Дали, а грузовик, набирая скорость, покатил на автостоянку, обдав нас сизым дымом. В реве двигателя слышались злость и разочарование.

Юноша поставил ведро на пол и упал в объятия девушки, дрожа всем телом.

Сердце у меня билось, как молот. Ноги стали ватными. Что же касается воды, то на двоих мы принесли три четверти ведра. Не стоило и надрываться.

— Надо забаррикадировать эту дверь. — Я повернулся к повару-раздатчику. — Подскажи чем.

— Ну…

— К чему? — вмешался водила. — Любой большой грузовик втиснется сюда только колесом.

— Меня волнуют не грузовики.

— Мы можем взять лист пластика из кладовой, — предложил раздатчик. — Босс собирался строить пристройку для баллонов с бутаном.

— Поставим к двери пару листов и подопрем их перегородками от кабинок, — решил я.

— Сойдет, — кивнул водила.

Этим мы все и занялись, даже девушка. Баррикада получилась достаточно солидная. Конечно, лобового удара она бы не выдержала. Это все понимали.

У витрины, выходящей на стоянку, еще оставались три кабинки. Я сел в одну. Часы над стойкой остановились в восемь тридцать две. На сооружение баррикады ушло часа полтора. Снаружи рычал один грузовик. Некоторые уехали, спеша выполнять неведомые нам задания, другие прибыли. Я насчитал три пикапа, кружащих среди своих более крупных собратьев.

Меня потянуло в сон, но, вместо того чтобы считать овец, я начал считать грузовики. Сколько их в штате, сколько в Америке? Трейлеров, пикапов, для перевозки легковушек, малотоннажных… а если прибавить к ним десятки тысяч армейских и автобусы. Кошмарное зрелище возникло перед моим мысленным взором: автобус, двумя колесами на тротуаре, двумя — в сливной канаве, несется вдоль улицы, как кегли, сшибая вопящих пешеходов.

Я отогнал эти мысли прочь и забылся тревожным сном.


Кричать Снодграсс начал где-то под утро. Молодой месяц высвечивал землю в разрывах облаков. К мерному гудению двигателей добавился новый лязгающий звук. Я выглянул в окно и увидел пресс-подборщик сена, совсем рядом с потухшей вывеской. Лунный свет отражался от поворачивающейся штанги пакера.

Крик донесся вновь из дренажной канавы:

— Помогите… м-м-мне

— Что это? — спросила девушка. Тени под глазами стали шире, на лице нарисовался испуг.

— Ничего.

— Помогите… м-м-м-мне

— Он жив, — прошептала девушка. — О Боже. Он жив.

Я его не видел, но нужды в этом и не было. Я и так знал, что лежит Снодграсс, свесившись головой в дренажную канаву, с переломанными позвоночником и ногами, в костюме, заляпанном грязью, с белым, перекошенным от боли лицом…

— Я ничего не слышу. А ты?

Она посмотрела на меня.

— Разве так можно?

— Вот если ты его разбудишь, — я указал на спящего юношу, — он, возможно, что-то услышит. Даже решит, что надо помочь. Как ты на это посмотришь?

Ее щека дернулась.

— Я ничего не слышу, — прошептала она. — Ничего.

Прижалась к своему дружку, положила голову ему на грудь. Не просыпаясь, он обнял ее.

Больше никто не проснулся. Снодграсс еще долго кричал, стонал, плакал, но потом затих.


Рассвело.

Прибыл еще один грузовик с плоским кузовом-платформой для перевозки легковушек. К нему присоединился бульдозер. Вот тут я испугался.

Подошел водила, сжал мне плечо.

— Пойдем со мной, — возбужденно прошептал он. Остальные еще спали. — Есть на что посмотреть.

Я последовал за ним в кладовую. Перед окном кружило с десяток грузовиков. Поначалу я не заметил ничего необычного.

— Видишь? — указал он. — Вот там.

Я увидел. Один из пикапов застыл. Стоял, ничем никому не угрожая.

— Кончился бензин?

— Именно так, дружище. А вот сами они заправиться не могут! Мы их сделаем. Придет наш час. — Он улыбнулся и полез в карман за сигаретами.

Где-то в девять утра, когда я ел на завтрак кусок вчерашнего пирога, заревел гудок. Надрывно, протяжно, сводя с ума. Мы подошли к панорамному окну. Грузовики стояли, двигатели работали на холостых оборотах. Один трейлер, громадный «рео» с красной кабиной, выкатился передними колесами на узкую полоску травы между стеной закусочной и автостоянкой. С такого расстояния радиаторная решетка еще больше походила на звериную морду. Да еще колеса чуть ли не в рост человека.

Гудки вновь прорезали воздух. Отчаянные, требовательные. Короткие и длинные, чередующиеся в определенной последовательности.

— Да это же «морзе»! — неожиданно воскликнул Джерри.

Водила повернулся к нему:

— Откуда знаешь?

Юноша покраснел:

— Выучил в бойскаутах.

— Ты? Ты? Ну и ну. — Водила изумленно покачал головой.

— Хватит об этом, — оборвал я водилу. — Вспомнить сможешь?

— Конечно. Дайте послушать. Есть у кого-нибудь карандаш?

Повар-раздатчик протянул ему ручку, юноша начал выписывать на салфетке буквы. Потом перестал.

— «Внимание». Снова и снова. Подождем.

Мы ждали. Череда длинных и коротких гудков рвала и рвала воздух. Внезапно последовательность изменилась, юноша опять взялся за ручку. Мы нависли над его плечами, читая появляющиеся на салфетке слова: «Кто-то должен качать горючее. Кому-то не причинят вреда. Все горючее надо перекачать. Немедленно. Сейчас же кто-то должен начать перекачивать горючее».

Грузовик повторил послание. Не нравились мне печатные буквы, написанные на салфетке. Какие-то механические, безжалостные. Не признающие компромиссов. Или ты подчиняешься, или…

— Так что будем делать? — спросил юноша.

— Ничего, — ответил водила. Его глаза сверкали. — Нам надо выжидать. Горючего у них совсем ничего. Один из маленьких пикапов уже заглох. Будем ждать.

Гудки смолкли. Грузовик дал задний ход, присоединился к остальным. Они стояли полукругом, целя в нас фарами.

— Там бульдозер, — заметил я.

Джерри посмотрел на меня:

— Вы думаете, они снесут эту хибару?

— Да.

Он повернулся к повару-раздатчику:

— Они не смогут этого сделать, не так ли?

Повар пожал плечами.

— Мы должны голосовать, — объявил водила. — На шантаж не поддадимся, черт побери. Надо ждать, и ничего больше. — Последнюю фразу он повторил трижды, как заклинание.

— Хорошо, — согласился я. — Голосуем.

— Ждать, — тут же вырвалось у водилы.

— Думаю, мы должны их заправить, — возразил я. — И дождаться нашего шанса на спасение. Раздатчик?

— Остаемся здесь. Кому охота быть их рабами? А к этому мы придем. Не хочу до конца жизни заправлять эти… штуковины, как только они загудят. Это не по мне. — Он выглянул в окно. — Пусть поголодают.

Я посмотрел на юношу и девушку.

— Думаю, он прав, — ответил юноша. — Только так их можно остановить. Если кто-то и сумеет нас спасти, то лишь после того, как заглохнут их двигатели. Одному Господу известно, что творится в других местах. — И девушка, в глазах которой застыл Снодграсс, кивнула, шагнув к своему дружку.

— Пусть будет так, — не стал спорить я.

Подошел к сигаретному автомату, взял пачку, не взглянув на марку. Курить я бросил год назад, но почувствовал, что самое время начать снова. От табачного дыма запершило в горле.

Проползли двадцать минут. Грузовики на стоянке ждали. Другие выстроились у заправочных колонок.

— По-моему, все это блеф, — нарушил тишину водила. — Они не…

И тут громко взревел двигатель, стих, взревел вновь. Бульдозер.

Он сверкал на солнце, как шершень, «катерпиллер» с лязгающими стальными гусеницами. Черный дым валил из выхлопной трубы. Он развернулся к нам ножом.

— Собирается напасть! — На лице водилы отразилось безграничное изумление. — Он собирается напасть на нас!

— Назад! — распорядился я. — За стойку!

Двигатель бульдозера все ревел. Рукоятки переключения скоростей двигались сами по себе. Над срезом выхлопной трубы дрожал горячий воздух. Внезапно нож приподнялся, изогнутая стальная пластина, вся в грязи. Затем, натужно взвыв, бульдозер двинулся на нас.

— За стойку! — Я подтолкнул водилу, очнулись и остальные.

Невысокий бетонный выступ отделял гравий автостоянки от полосы травы. Бульдозер перевалил через него, еще чуть приподняв нож, потом врубился в фасад. Посыпались осколки стекла, деревянные рамы разлетелись в щепки. Одна из ламп упала на пол, осколков прибавилось. С полок смело посуду. Девушка закричала, но ее крик растворился в рокоте двигателя «катерпиллера».

Он отъехал, оставив за собой взрытую землю, вновь рванулся вперед. Оставшиеся кабинки покорежило, вышибло на середину зала. Противень с пирогом слетел со стойки, куски пирога заскользили по полу.

Повар-раздатчик сидел на корточках. Юноша обнимал девушку. Водилу трясло от страха.

— Это надо остановить, — забормотал он. — Скажи им, мы сделаем все, что они захотят.

— Поздновато говорить, не так ли?

«Катерпиллер» откатился, готовясь к очередной атаке. На ноже появились новые царапины, поблескивающие на солнце. С ревом он двинулся на нас. На этот раз удар пришелся по несущей опоре слева от окна, вернее, от того места, которое занимало окно. Часть крыши рухнула. Столбом поднялась пыль.

Бульдозер выехал из-под обломков. Позади него ждали грузовики.

Я схватил повара за плечо.

— Где бочки с печным топливом? — Плиты работали на бутане, но я заметил вентили отопительной системы.

— В кладовой, — ответил он.

Я повернулся к юноше:

— Пошли.

Мы поднялись, шмыгнули в кладовую. Бульдозер нанес новый удар, и все здание содрогнулось. Еще немного, и он смог бы подъехать к стойке за чашечкой кофе.

Мы нашли две бочки с печным топливом по пятьдесят галлонов каждая. У двери стоял ящик с пустыми бутылками из-под кетчупа.

— Возьми их, Джерри.

Когда он принес бутылки, я снял рубашку, разорвал ее на тряпки. Бульдозер долбил и долбил, после каждого удара что-то рушилось. Я наполнил печным топливом четыре бутылки, заткнул горлышки тряпками.

— Играл в футбол? — спросил я юношу.

— В школе.

— Отлично. Думай о том, что ты должен отдать точный пас.

Мы вернулись в закусочную. С фасадом бульдозер покончил. Осколки стекла сверкали, словно алмазные россыпи. Несущая балка одним торцом уперлась в пол, перегораживая доступ к стойке. Бульдозер пятился, выбирая позицию поудобнее, чтобы потом сдвинуть ее в сторону. Я решил, что, очистив путь, он одним ударом сметет и стулья, и стойку.

Мы присели на корточки, выставили перед собой бутылки.

— Зажигай, — приказал я водиле.

Тот достал спички, но руки у него так тряслись, что он выронил их на пол. Повар подобрал спички, чиркнул одной. Масляно блестели тряпки.

— Быстрее, — торопил я.

Мы побежали, юноша чуть впереди. Стекло хрустело под ногами. В воздухе пахло горячим маслом. Вокруг громыхало, сверкало.

Бульдозер ринулся в атаку.

Юноша поднырнул под балку. Широкий швеллер наискось перерезал его силуэт. Я обогнул балку справа. Первая бутылка юноши не долетела до цели. Вторая разбилась о нож, и пламя выплеснулось зря. Юноша попытался повернуться, отбежать, но бульдозер уже накатил на него, четыре тонны стали. Руки юноши взлетели вверх, и он исчез под ревущим чудовищем.

Я оказался сбоку. Одна бутылка полетела в открытую кабину, вторая — в двигатель. Взорвались они одновременно, в языках пламени.

Двигатель бульдозера взвыл, совсем как человек, в ярости и боли. Бульдозер завертело, он снес левый угол закусочной и, как пьяный, покатился к дренажной канаве.

Траки гусениц пятнала кровь. Там, где упал юноша, лежало что-то, напоминающее смятое бумажное полотенце.

У самой канавы бульдозер, с полыхающими двигателем и кабиной, взорвался, выбросив гейзер осколков.

Я подался назад и едва не упал, споткнувшись о груду битого кирпича. Запахло паленым. Но горело не печное топливо — волосы. Мои волосы.

Я сдернул со стола скатерть, накинул на голову, обежал стойку, сунул голову в раковину с такой силой, что едва не прошиб ее. Девушка билась в истерике, снова и снова выкрикивая имя своего дружка.

Я оглянулся и увидел громадный грузовик для перевозки легковушек, подтягивающийся к беззащитному фасаду.

Водила с нечленораздельным воплем метнулся к боковой двери.

— Нет! — попытался остановить его повар-раздатчик. — Нельзя…

Но водила уже несся к дренажной канаве и начинающемуся за ней полю.

Маленький грузовичок с надписью «ПРАЧЕЧНАЯ ВОНГА. НЕМЕДЛЕННАЯ ДОСТАВКА» на борту, должно быть, стоял в засаде, невидимый от боковой двери. Он накатил на водилу, прежде чем тот успел моргнуть. Потом грузовичок уехал, а водила остался на гравии. От удара сапоги слетели с ног.

Грузовик-перевозчик тем временем миновал бетонный уступ, травку, останки юноши, остановился, всунувшись гигантским рылом-решеткой в закусочную.

Прогудел раз, другой, третий…

— Хватит! — заверещала девушка. — Хватит, пожалуйста, хватит!

Но гудки не прекратились. Мы быстро все поняли. Послание не изменилось. Грузовик хотел, чтобы мы накормили и его, и остальных.

— Я пойду. — Я вышел из-за стойки. — Насосы не заблокированы?

— Нет, — ответил повар. Он постарел лет на пятьдесят.

— Нет! — Девушка бросилась мне на грудь. — Вы должны их остановить. Уничтожить, сжечь… — От горя у нее перехватывало дыхание.

Повар-раздатчик обнял ее. Я обогнул стойку, вышел через кладовую. Сердце стучало, как паровой молот, когда я ступил на гравий автостоянки. Солнечные лучи жгли кожу. Хотелось курить, но я не решился чиркнуть спичкой у заправочных колонок.

Грузовики все выстраивались в затылок друг другу. А маленький, из прачечной, держался неподалеку, рыча, как сторожевой пес. Его колеса поскрипывали по гравию. Одно неверное движение с моей стороны, и он бы размазал меня в лепешку. Солнце блеснуло на ветровом стекле, и по моему телу пробежала дрожь. Я словно взглянул в лицо идиота.

Я включил насос и вытащил шланг из гнезда. Отвернул крышку с первого бака и начал заливать горючее.

Мне потребовалось полчаса, чтобы осушить первый резервуар, и я перешел ко второму блоку колонок. Грузовики сменяли друг друга. Каким-то требовался бензин, другим — дизельное топливо. Я начал осознавать, что происходит. Мне открылась истина. Люди проделывали то же самое по всей стране, если только не лежали трупами, как водила на гравии, со слетевшими с ног сапогами, с четким рисунком протектора, впечатавшимся в спину.

Второй резервуар опустел, я принялся за третий. Солнце жгло немилосердно. От паров бензина разболелась голова. На нежной коже между большим и указательным пальцами вздулись волдыри. Но грузовики про это ничего не знали. Они понимали, что такое текущие трубопроводы, заклинившие подшипники, выбитые шаровые опоры, но представить себе не могли, что есть водяные пузыри, солнечный удар и нестерпимое желание завопить во весь голос. О своих бывших хозяевах им требовалась малая толика знаний, и они ее уже усвоили: из нас текла кровь.

Покончив с последним резервуаром, я бросил шланг на землю. Грузовики все стояли. Я разогнулся, повернул голову. Очередь вытянулась вдоль стоянки, перетекая на автостраду, расширяясь до двух-трех полос, уходя к горизонту.

Такое случалось только в Лос-Анджелесе да еще в час пик. Воздух мерцал от горячих выхлопных газов, пахло сгоревшим дизельным топливом.

— Все, — выдохнул я. — Горючего нет. Резервуары сухие.

И тут басовито заревел мощный двигатель. Громадный серебристый грузовик свернул на автостоянку: бензовоз. С надписью вдоль цистерны: «Заправляйтесь филлипс-66 — реактивным горючим».

Тяжелый шланг выпал с заднего торца.

Я наклонился, поднял его, вставил в сливную магистраль первого резервуара. Заработал перекачивающий насос. Запах бензина ударил мне в нос. Тот самый запах, который, должно быть, вдыхали умирающие динозавры, проваливаясь в нефтяные болота. Я заполнил еще два резервуара и приступил к заправке.

Сознание мутилось, я потерял счет времени и грузовикам. Отворачивал крышку, вставлял шланг, качал, пока горячая жидкость не била через край, ставил крышку на место. Водяные пузыри лопнули, сукровица текла по запястьям. Голову дергало, как гнилой зуб, запах гидрокарбонатов вызывал тошноту.

Я знал, что вот-вот рухну без чувств. Потеряю сознание, и на этом все кончится. Но заправлять буду, пока не свалюсь.

Потом на мои плечи легли руки. Темные руки повара-раздатчика.

— Иди в закусочную. Отдохни. Я поработаю до темноты. Постарайся уснуть.

Я протянул ему шланг.

Но спать я не могу.

Девушка спит. Распростершись на стойке, подложив под голову скатерть. Но ее лицо не расслабилось и во сне. Лицо, не знающее ни возраста, ни времени. Лицо жертвы войны. Вскорости я собираюсь ее будить. Сгустились сумерки, и вахта повара-раздатчика длится уже пять часов.

А грузовики все подъезжают. Я выглянул из развалин закусочной. Подсвеченная подфарниками, их очередь растянулась на милю, а то и больше. В надвигающейся темноте сами подфарники поблескивают, как желтые сапфиры.

Девушке при